загрузка...
Перескочить к меню

В царстве тьмы (fb2)

- В царстве тьмы 1.8 Мб, 488с. (скачать fb2) - Вера Ивановна Крыжановская

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Вера Ивановна Крыжановская В царстве тьмы Оккультный роман

В. И. Крыжановская "В царстве тьмы", 1914

Симферополь: Бизнес-информ, 1995 г.

ISBN: 5-7707-3504-X

Тип обложки: твердая

Страниц: 400

Аннотация

Все произведения В. И. Крыжановской утверждают победу сил добра над злом. Ничто в природе не пропадает бесследно — ни дурное, ни хорошее — и все исполняет свое назначение. Жизнь мимолетна. При жизни нужно заботиться о душе, не погружать ее в сумерки беспутства, порока, неверия. Об этом роман-трилогия "В царстве тьмы".

Книга первая Грозный призрак

ГЛАВА I.

— Садись, Нита, и подожди немножко. Через пять минут я закончу письмо и буду в твоем распоряжении, — сказал Михаил Михайлович Суровцев, указывая жене кресло около стола и снова принимаясь за писание.

Анна Петровна села, взяла со стола газету и стала рассеянно пробегать ее глазами.

Это была красивая женщина лет тридцати восьми, с темными большими бархатистыми глазами и густыми волосами. Тонкое изящество костюма и роскошь обстановки кабинета свидетельствовали о богатстве семьи. Михаил Михайлович раньше был помещиком, но затем, продав имения, он пустился в различные предприятия и теперь занимал видное положение в финансовом мире.

Запечатав письмо и надписав адрес, он закурил сигару, откинулся в кресло и сказал, улыбаясь:

— Теперь говори, Нита, на полчаса я вполне принадлежу тебе.

— Слава Богу! Обыкновенно потеряешь терпение, карауля минуту, чтобы говорить с тобою о делах семьи, — ответила Анна Петровна с не совсем довольным видом. — Я хочу посоветоваться насчет Мэри. Как тебе известно, ввиду моей поездки с кузиной Ольгой в Виши, мы решили отправить Мэри и Наташу с м-ль Эмили и няней к твоей сестре, в деревню. Но ведь поместье маленькое, в захолустье, соседи ничего не представляют собой, да и живут довольно далеко, значит — ясно, что Мэри будет там не особенно весело. Совершенно неожиданно я получила сегодня утром во многих отношениях приятное приглашение для нее, но не хочу ничего решать без твоего совета. Была у меня баронесса Козен, мы говорили с нею о планах относительно лета, и Анастасия Андреевна сказала, что уезжает в свой замок поблизости Ревеля. Узнав же, что мы отправляем Мэри в деревню, она просит отпустить к ней девочку на два месяца, уверяя, что та не соскучится, потому что у них множество соседей. Что ты думаешь об этом, Миша? Как я уже говорила, дело это имеет свою выгоду. Баронесса много принимает, а кроме того поблизости от нее будут жить двое молодых людей, которые, по-видимому, интересуются Мэри. Моряк Поль Норденскиольд гостит у бабушки, близкой соседки Козен. Это красивый юноша, со средствами и на хорошей дороге. Затем и Эрик Раутенфельд проводит лето в своем имении около Ревеля. Это тоже хорошая партия: он дипломат, богат и с хорошими связями. Мэри восемнадцать лет и пора пристроить девочку, а у баронессы оба эти претендента встретят ее. Может быть, что-нибудь и выйдет?

Суровцев задумчиво покачал головой.

— Ты права, Нита! Соображения твои очень заманчивы, и я не имел бы решительно ничего против них, если бы не Вадим Викторович… Двусмысленная или, вернее, не двусмысленная роль его в доме баронессы коробит меня, и я не знаю, право, удобно ли сближать Мэри с таким семейством.

Анна Петровна на минуту задумалась.

— Конечно, с одной стороны, ты совершенно прав, Миша. Роль Вадима Викторовича относительно баронессы — «секрет полишинеля», но наружно приличия вполне соблюдены, а я считаю Мэри слишком чистой натурой, чтобы подозревать истину. Вспомни только, что Вадим Викторович — друг барона, притом, он врач, а благодаря этому вдвойне охраняет вверенную ему семью. Доктор временно состоит опекуном детей, и этим вполне объясняются его слишком частые и продолжительные посещения.

— Все это прекрасно с внешней стороны, но, между нами говоря, глупо было со стороны барона отправиться путешествовать по Индии. Уже более двух лет он отсутствует, обрекая жену на вдовство, а баронесса еще во цвете лет: ей с небольшим тридцать пять и близость такого красивого и умного человека, как доктор Заторский, представляет большую опасность.

— Полно! После пятнадцатилетнего супружества, имея дочь тринадцати лет и сына одиннадцати лет, можно вполне успокоиться и, не ставя мужу рогов, позволить ему осуществить мечту всей его жизни: посетить Индию, эту страну чудес, — насмешливо возразила Анна Петровна. — Впрочем, барон предлагал жене сопутствовать ему, но та отказалась, предпочитая, вероятно, общество Вадима Викторовича. О, прелестный доктор очень мил, так добросовестно исполняя возложенную на него другом обязанность! Ха! Ха! Ха!

— Помимо этого для меня загадка: каким образом Заторский, во всяком случае умный и замечательно умный человек, мог заинтересоваться таким ничтожеством, как баронесса. Он мог найти что-нибудь получше.

— Несомненно, но мы отдалились от предмета: как ты решишь насчет Мэри? Я обещала баронессе дать ответ сегодня вечером, посоветовавшись с тобой. Можно ли, не обижая твоей сестры, изменить наши намерения?

Суровцев подумал с минуту.

— Отпусти Мэри. Надеюсь, что в присутствии молодой девушки у Анастасии Андреевны хватит ума не выставлять напоказ свои отношения к доктору. Ты права, говоря, что надо пользоваться случаем пристроить девочку, а у Вали она действительно скучала бы смертельно. Однако мне пора, меня ждут в совете бельгийского общества, я едва успею доехать.

Спешно поцеловав жену и взяв портфель, он вышел. Анна Петровна тоже ушла из кабинета и по коридору направилась в помещение дочери, состоявшее из двух комнат: розового будуара, наполненного редкими цветами и драгоценными безделушками, и спальни. Тут стены были обтянуты белым, мебель крыта белым шелком, а постель и туалет отделаны кружевами. Перед большим зеркалом стояла сама хозяйка и оглядывала себя, пока горничная заканчивала ее туалет.

Мэри Суровцева отличалась редкой красотой. Это была стройная, грациозная, как мотылек, девушка с цветом лица матовой белизны, которую еще ярче оттеняли сине-черные волосы. Она унаследовала от матери бархатистые глаза, но у нее они были еще больше и с иным выражением. Взгляд Анны Петровны был ясный, веселый и спокойный, а в темных глазах Мэри светились гордость, энергия и пылкая душа, в глубине которой должны были таиться страсти, если жизненным испытаниям суждено будет пробудить их. Пока, впрочем, это был наивный ребенок, поглощенный в эту минуту единственно своим нарядом и с удовольствием любовавшийся своим пленительным образом. На мгновение мать с любовью и гордостью взглянула на нее, а потом спросила:

— Еще не уехала, дитя мое? А ты разве не опоздаешь на шоколад к своей подруге?

— Нет, мама, у меня еще минут двадцать времени, да и м-ль Эмили еще не готова. Петя придет сказать, когда автомобиль будет подан. Но ты хочешь что-нибудь передать мне? Я вижу по твоим глазам, мамочка. В таком случае садись на диван, а я тебя слушаю.

Она придвинула табурет и села, бережно расправляя складки платья так, чтобы видеть себя в зеркале. Мэри сознавала свою красоту и была непрочь всегда полюбоваться собою. Слабая и слишком снисходительная мать с улыбкой следила за ее уловками.

— Я хочу сообщить свежую новость, которая, надеюсь, доставит тебе удовольствие. Баронесса Козен предлагает тебе провести два месяца в ее замке около Ревеля, а так как у милой тети Вали порядочно скучно, то папа разрешил мне за тебя принять это приглашение.

Глаза у молодой девушки радостно вспыхнули.

— О! Как вы добры оба, папа и ты! Благодарю, благодарю! Я очень люблю тетю Валю, но, конечно, мне будет гораздо веселее у доброй, очаровательной баронессы.

— Несомненно, замок ее, как говорят, один из самых любопытных, даже как исторический памятник, и, кроме того, она много принимает. Ты даже встретишь там знакомых: Эрика Раутенфельда и молодого Норденскиольда, родственника барона. Оба они ухаживают за тобою, и это совсем не испортит дела: мне казалось даже, что Павел Федорович тебе нравится.

Заметив, что Мэри покраснела, она радушно прибавила:

— Ты знаешь, дорогая, что мы с папой представляем тебе полную свободу выбора, а оба жениха люди вполне порядочные и представляют прекрасную партию. Но повторяю — ты сама должна решить свою судьбу.

— Милая мамочка, Эрик Оскарович не нравится мне: он напыщенный, сухой и холодный, а взгляд у него пронизывающий. Нет, нет, он не герой моего романа, я предпочитаю скорее Норденскиольда. Хотя мне кажется, что к тому, за кого выходить, должна питать иное чувство. Как знать, дорогая мама? Может быть человек, которому суждено покорить мое сердце, не выступал на моем жизненном пути, — заключила она, смеясь. Шумное появление мальчика лет тринадцати-четырнадцати, в форме кадета, прервало разговор. Это был брат Мэри, ехавший с ней на рождение их общей подруги детства. Петя объявил, что автомобиль у подъезда, а м-ль Эмили готова и ожидает их в прихожей.

— До свидания, дорогие мои. Веселитесь хорошенько, — сказала Анна Петровна, когда молодежь поспешно уходила, унося подарки: футляр с кольцом и коробку конфет.

В большом собственном доме на Сергиевской баронесса Козен занимала целый этаж, и вечером того же дня хозяйка сидела в будуаре, небрежно проглядывая французский роман.

Комната была большая и обтянута изумрудно-зеленым шелком с атласной того же цвета мебелью. В углублении, образовывавшем фонарь и выходившем на улицу, стояли на возвышении два кресла и стол, а на нем красовались в хрустальной вазе фиалки и нарциссы, наполняя комнату чудным ароматом. Стены украшали дорогие картины, а редкие растения в больших японских вазах оживляли роскошную комнату, ярко освещенную электрическими лампами.

Хозяйка этого прелестного уголка была женщиной средних лет, высокая и худая, но ширококостная, что придавало ее фигуре нечто увесистое и массивное. Лицо у нее было приветливое, свежее и очень белое, а большие темные глаза можно было счесть даже красивыми, не страдай они отсутствием выразительности, как и все лицо, в котором не проглядывало ни ума, ни доброты, а оживлялось оно только в минуты гнева. Тем не менее, в общем, это была хорошенькая женщина, а пышные, ярко рыжие волосы, составлявшие редкий контраст с темными глазами, придавали ей что-то своеобразное, пикантное. Она была нарядно одета и на руках, державших книгу, сверкали бриллианты, но короткие, толстые пальцы были грубы, как и большая, выглядывавшая из-под платья, плоская нога, которая, несмотря на шелковый чулок и изящную туфлю из золотистой кожи, лишена была и тени чего-либо породистого.

Впрочем, Анастасия Андреевна была действительно довольно темного происхождения. Отец ее, мелкий чиновник какого-то министерства, обремененный многочисленной семьей и с очень ограниченными средствами, прозябал чуть ли не в нищете. Таким образом, из детей старшая, Настя, выросла почти в бедности, приучена была к строжайшей бережливости и поставлена в необходимость помогать матери как в хозяйстве, так и в уходе за остальными детьми. По достижении восемнадцати лет она научилась писать на машинке и уже своим трудом содержала себя. Лет в двадцать, благодаря счастливой случайности, она нашла работу у барона Козена, археолога-любителя, очень богатого человека, бывшего тогда лет тридцати шести. Как случилось, что Насте удалось возбудить страсть в бароне, перестукивая на машинке его ученые писания, осталось тайной. Но, в результате, Козен женился на ней, а она, даже через пятнадцать лет замужества, еще не утратила влияния на него. Поистине было изумительно, как мог умный, даже ученый человек увлечься ограниченной, пошлой женщиной. Хотя немало примеров, что для возбуждения чувственности мужчины особенного ума от женщины вовсе не требуется…

Добившись, наконец, независимости и богатства, которого жаждала, Настя быстро преобразилась: забыв нищету детства и юности, забыв время, когда не на что было купить шляпу и приходилось закладывать в ломбарде тряпье, она стала швырять деньгами и накупала без разбора все, что попадалось на глаза. Особенно не жалела она ничего на туалеты, а так как в своем узком умишке она воображала, что все дорогое должно быть непременно хорошо, то и наряды ее, несмотря на их изумительные цены, зачастую оставляли желать многого со стороны вкуса и изящества. В одном, впрочем, осталась у нее скаредность прошлой бедности: в мелочной придирке в расходах по хозяйству, которую она из тщеславия старалась скрыть перед знакомыми, желая блистать, особенно перед людьми, менее обласканными судьбой.

Когда первый угар страсти миновал, барон вернулся к своим научным занятиям, а пресытившаяся и свыкшаяся уже с богатством Анастасия Андреевна начала скучать, находя своего «ученого мужа» довольно скучным. Наружно, однако, она высказывала серьезную любовь и неустанно рассказывала направо и налево, что муж без ума от нее, а единственной соперницей является страсть барона к археологии и путешествиям.

Анастасия Андреевна не обладала никакими талантами: она не пела, не рисовала и не знала никаких художественных работ, которыми занимаются женщины света. Бесчисленные часы досуга она посвящала лишь заботам о тряпках и чтению бульварных романов, разжигавших ее воображение. Она стала мечтать о пикантных приключениях и пожелала завести возлюбленного — обычное утешение праздной женщины без нравственных устоев. Однако пока еще ее удерживал некоторый страх, и она не рисковала осуществить свою прихоть. Первый случай к исполнению ее затеи представился ей благодаря одному путешествию.

Спустя около года после рождения второго ребенка барон отправился в Египет и взял с собой жену. Вначале для Анастасии Андреевны это была настоящая пытка: невежественная и ограниченная, она нисколько не интересовалась чудесными памятниками и древними сокровищами земли фараонов и думала, что умрет от скуки. На выручку ей явилось ухаживание немецкого туриста: она затеяла с ним флирт, интересный уже по самой представлявшейся им опасности и удавшийся как нельзя лучше. Барон был уверен в добродетели жены и занят мумиями, а потому не видел, что проделывали живые, и ничего не подозревал. Баронессе же пришлись по вкусу тайные авантюры и она не преминула завязать новые интрижки. Одна из них, впрочем, чуть не закончилась бедой и заставила ее быть впредь осторожнее. Для сына, которому тогда было шесть лет, она пригласила учителя-англичанина, а для девочки — молоденькую бонну-француженку. Англичанин был молод и красив, а у Анастасии Андреевны вдруг явилось непреодолимое желание учиться английскому языку. Уроки шли превосходно, пока бонна-француженка не положила им конец. Она пользовалась уже расположением англичанина и раньше, нежели тот понял, что нравится хозяйке дома, сделала баронессе такую сцену ревности, что той пришлось отказать обоим. К счастью для нее, когда разразился скандал, барон уехал на несколько дней. Анастасии Андреевне пришлось быть осторожнее и она придумала менее опасную игру. Она была не умна, но хитра, особенно когда дело шло об ее интересах. У нее были поклонники, настойчиво ухаживавшие за нею и безумно влюбленные в нее: она же только потешалась над ними. Более прежнего выставляла она напоказ любовь к мужу с детьми, и тем заставляла молчать злоязычников. Барон же был так наивен, что не вдумывался в похождения жены и ему не приходило в голову поближе присмотреться к обожателям, сопровождавшим баронессу на гулянья и в театр. Так проходила жизнь, и у прекрасной Анастасии Андреевны всегда находились сострадательные люди, готовые утешить очаровательную молодую женщину, «одинокую и заброшенную мужем», который был всегда поглощен своими учеными работами.

Года за три перед тем произошел некий эпизод, положивший конец всем мимолетным флиртам и воспламенивший сердце баронессы сильной и упорной страстью.

Барон опасно заболел и к нему пригласили молодого врача, уже пользовавшегося некоторой известностью. Он имел репутацию строгого и добросовестного человека, врага женщин и всяких удовольствий, всецело преданного науке и больным. С первого взгляда на доктора баронесса была точно поражена: ей показалось, что она еще никогда не видела такого красивого и интересного человека, а его холодная сдержанность и скользнувший по ней равнодушный взгляд еще больше взвинтили ее.

«Он должен быть моим. Никто не нравился мне так, как он», — в душе решила она.

С этого дня началась упорная и умелая атака, постепенно приближавшая ее к намеченной цели. В полумраке комнаты больного разыгрывались сцены утонченного кокетства: в пеньюарах, превосходивших ценою бальные туалеты, с наитрогательнейшим самоотвержением проводила баронесса ночи у постели больного мужа, едва уделяя время необходимому отдыху. Когда болезнь, казалось, усиливалась, она упрашивала доктора оставаться иногда даже на ночь, и доктор уступал, когда прекрасные темные глаза, полные слез, устремлялись на него с мольбой, а эти совместные бдения и ужины с глазу на глаз их сближали и устанавливали связь, которая должна была подчинить молодого доктора.

Барон был спасен, и это почти чудесное исцеление сразу создало доктору известность. Никого не удивляло, хотя больной и поправлялся уже, что врач был ежедневным гостем, и свидания с глазу на глаз в будуаре за чайным столиком продолжались по-прежнему. Поддавшийся баронессе доктор Заторский уже засматривался на нее, а та была пуще прежнего соблазнительна в откровенно домашних платьях и почти не скрывала кипевших в ней чувств. Наконец, разыгралась решительная сцена.

Однажды вечером вставший уже с постели барон приводил в порядок, с помощью секретаря, накопившуюся за время болезни корреспонденцию, а доктор, не бывший целую неделю, появился в будуаре. Баронесса уже несколько дней терзаемая сомнением и ревностью, вскочила с места и бросилась ему навстречу: пылавшие щеки, дрожавшие губы, выражение глаз, все явно выдало ее чувства.

— Почему вы не были целую неделю? — пробормотала она, сдавленным от волнения голосом.

Вадим Викторович провел рукой по лицу и ответил вполголоса:

— К чему лгать? Я хочу сказать вам, что буду являться как можно реже, потому что… мне предписывает долг честного человека.

Анастасия Андреевна глухо вскрикнула от радости и схватила руку доктора.

— Да говорите же… Скажите, правда ли то, что, казалось, я прочитала в ваших глазах? Неужели мне выпало высшее блаженство быть любимой вами?

— Да, — прошептал Заторский, задыхаясь.

В ту же минуту две руки обвились вокруг его шеи и к губам прильнули пылавшие уста. Ослепленный на мгновение страстью, он прижал к груди эту трепетавшую от любви женщину, но затем он порывисто оттолкнул ее от себя и спросил нерешительно:

— Вы любите меня? Ведь вы же любите вашего мужа!…

— Я любила его… пока не увидела вас, и продолжаю питать к барону смешанное чувство уважения, дружбы и благодарности, потому что он вырвал меня из нужды. Но сердце мое встрепенулось только, когда я увидела вас и поняла, что такое любовь: это божественное чувство, заставляющее все забывать.

Какой мужчина, если он не особенно даже ослеплен собственными достоинствами, не будет польщен, выслушав подобное признание? Это не просто «успех» — ПЕРВОМУ возбудить истинную страсть в душе женщины, бесспорно молодой и красивой, но уже бывшей двенадцать лет замужем, которая не нашла своего идеала до встречи с ним, несмотря на жизненный опыт. Это не то, что легкая победа над наивным сердцем молодой девушки, еще открытым и готовым воспринять всякие впечатления. Заторский был побежден. Труженик, ученый, до той поры он испытывал лишь легкие любовные похождения, а эта страсть к чужой женщине ослепила его, заставила забыть свои принципы и совесть.

Под влиянием чувственной и развратной женщины он на время сделался таким же циником, как и его современники. Однако лежавшая в его основе честность внушила ему мысль заставить любовницу развестись с мужем и жениться на ней. Но Анастасия Андреевна была слишком осторожна и практична, чтобы променять свою роскошную жизнь «большой барыни» на гораздо более скромное существование. Поэтому она отвергла предложение возлюбленного под тем будто бы предлогом, что чувства признательности и преданности не допустят ее нарушить спокойствие мужа таким громким разрывом, и дело на том остановилось. Доктор остался только «другом дома».

Барон, бесконечно признательный спасшему ему жизнь человеку, искренне привязался к нему и всюду восхвалял его, доставив ему богатых и многочисленных клиент в, а на молодого врача смотрел как на члена семьи. В свою очередь Вадим Викторович широко воспользовался столь выгодным положением: он стал другом и поверенным обоих детей, засыпал их подарками и конфетами и, постоянно заменяя занятого своими работами барона, всюду сопровождал Анастасию Андреевну. В конце концов, он забросил почти всех своих знакомых, отдавая свое время лишь больным и семье барона. Такое положение тянулось уже год, как вдруг случилось неожиданное событие.

Барон отправился в Лондон для участия в археологическом конгрессе. Там, исследуя незадолго перед тем доставленный транспорт древностей, Козен познакомился с молодым индусом и его приятелем, русским князем Алексеем Елецким, родных которого барон хорошо знал.

Оба они намеревались вернуться в Индию для изучения оккультизма и производства раскопок, и предложили барону сопутствовать им. Предложение было, однако, слишком заманчиво, чтобы страстный археолог мог устоять, и он согласился, но по возвращении домой ему лишь с трудом удалось победить противодействие жены.

Хотя в душе Анастасия Андреевна была рада его отъезду, но притворялась огорченной и обиженной разлукой. Роль свою она так прекрасно провела, что барон уехал убежденный в серьезной любви жены и поклялся, ради ее спокойствия, давать знать о себе как можно чаще. Так как путешествие предполагалось продолжительным и представляло множество опасностей, то барон перед отъездом сделал завещание. Жене он оставлял солидный капитал, а Вадима Викторовича назначил временным опекуном детей, прося того охранять его семью в качестве врача и друга.

Влюбленные чувствовали себя превосходно: муж сам простер покровительственную руку на их тайную связь и освятил, до некоторой степени, частые посещения доктора.

Вначале все шло хорошо и приличия сохранялись, но баронесса, будучи неуравновешенной, ревнивой и страстной натурой, несмотря на личину лицемерия, позволила себе выходки, которые скомпрометировали ее. Весьма скоро не одна только прислуга, но и знакомые стали недвусмысленно переглядываться и усмехаться по этому поводу, а в обществе доктора называли человеком потерянным и считали, что ему никогда не удастся вырваться из цепких ручек своей зрелой возлюбленной.

Таково было положение дел в начале рассказа, и мысли, обуревавшие баронессу, пока она нетерпеливо перелистывала книгу, были, по-видимому, не из приятных.

Несмотря на то, что связь с доктором тянулась уже более трех лет, страсть ее не остывала. Между тем, она замечала, что он изменился и, очевидно, пресытился ею. Ее мучила злоба. Наружно все оставалось по-прежнему. Вадим Викторович посещал исключительно ее дом, терпеливо подчинялся ее тиранической, почти грубой власти, а она, тем не менее, чувствовала, что он ускользал от нее. Вдруг она вздрогнула, услышав в соседней комнате твердые и легкие шаги, и через минуту на пороге будуара появилась высокая фигура мужчины.

Несколько бледное лицо его с правильными чертами было строго и спокойно, густые черные волосы были коротко острижены, а в больших, стального цвета серых глазах под густыми ресницами светились ум и сила.

Баронесса бросила книгу, кинулась навстречу вошедшему и хотела обнять его, но тот резким досадливым движением отбросил протянутые руки и подвел ее к стулу.

— Боже мой, как вы неосторожны! Сколько раз я просил вас беречь излияние нежностей для закрытых дверей, когда мы бываем одни. Какой бы был скандал, войди кто-нибудь из детей или слуг! — заметил он вполголоса.

Баронесса густо покраснела, и губы ее дрожали от злости, когда она отвечала:

— Прежде ты не был так осторожен. Дети могут войти только когда я их позову, что касается слуг, так не достает только того, чтобы я стеснялась их.

— Да я-то стесняюсь! О нас и так слишком много говорят в обществе, и мне уже начинают действовать на нервы двусмысленные взгляды и насмешки! — возразил Вадим Викторович, опускаясь в кресло и закуривая. Его лицо чуть вспыхнуло от неудовольствия. — Ах, право, я желал бы, чтобы барон вернулся… А теперь, прошу вас или позвать детей, или пойдемте к ним. Лиза очень бледна, — прибавил он, нарушая тягостное молчание.

— Да у нее ничего нет, незначительная простуда, вот и все, — сердито заметила баронесса, стремительно поднимаясь и направляясь в детскую.

Краснощекий мальчуган-крепыш, и худенькая, хрупкая, бледная девочка бросились к доктору и стали ласкаться к нему.

— Наконец ты приехал, дядя Вадим. Целую неделю тебя не было видно, и когда я спрашивал по телефону, твой Яков всегда отвечал, что тебя нет дома.

— Это правда. У меня было несколько серьезных больных, и вообще, я был занят, — ответил Вадим Викторович, усаживаясь на диван между мальчиком и девочкой.

Дети, очевидно, любили его: они без умолку болтали, усердно угощая доктора миндалем в сахаре и фруктами, а поездка в Ревель была главной темой разговора.

— Когда ты приедешь к нам, дядя Вадим? — спросила девочка.

— Я буду приезжать каждую пятницу вечером и оставаться до утра понедельника, а в июле приеду недель на шесть. Я очень утомлен и хочу отдохнуть.

Говоря, Вадим Викторович исподлобья наблюдал за баронессой. Мрачно насупившись, она кусала губы и не вмешивалась в разговор: злость за полученный отпор еще не улеглась в ней.

— А вы, баронесса, одобряете наши планы и согласны оказать мне столь продолжительное гостеприимство? — спросил Вадим Викторович, наклоняясь и целуя лежавшую на столе руку Анастасии Андреевны.

Баронесса слегка просветлела.

— Конечно, конечно, мы будем рады вам. Только, милый доктор, захватите с собой лучшее расположение духа. Нервы ваши растрепались и, случается, я не узнаю вас.

— Вы правы, я стал нервен и несносен. В деревенской тишине и на свежем воздухе я поправлюсь.

— Это будет вам очень легко: сад — огромный, море — в двух шагах и есть лодки для катания. Кроме того, будут гости: хорошенькая Мэри Суровцева и тетка мужа, Елена Орестовна — очень остроумная женщина. Надеюсь, такое общество будет вам приятно.

— Для партии в карты — несомненно, — засмеялся доктор.

Слуга с докладом о приезде каких-то дам прервал разговор.

ГЛАВА II.

Был вечер в начале июня, за несколько дней до отъезда баронессы в имение около Ревеля, где она рассчитывала пробыть до окончания сентября.

Анастасия Андреевна сидела в будуаре в обществе доктора Заторского, они только что окончили чай, который пили вдвоем, так как дети с гувернанткой были в Павловске у знакомых и возвращались в одиннадцать часов. Под предлогом проверки денежных счетов баронесса увела возлюбленного к себе, а так как теперь двери были заперты, то она без церемонии уселась к нему на колени, обвила ему шею руками и запечатлела на его губах горячий поцелуй. Вадим Викторович ответил ей тем же, но теперь поцелуй его не был вовсе похож на прежние, огненные, и баронесса почувствовала это. Злой огонек вспыхнул на миг в ее глазах, хотя наружно лицо оставалось веселым. Нагнувшись к доктору, она шаловливо заглянула в его задумчивые и озабоченные глаза.

— Послушай, вечный ворчун, я должна сказать тебе нечто, давно озабочивающее меня, и пора, наконец, осуществить это: ты должен жениться!

Вадим Викторович привскочил от удивления.

— Какая глупая шутка, — с негодованием произнес он. — И на ком могу я жениться? Меня считают связанным…

— Тем более оснований заткнуть рот злоязычникам. Как только барон вернется, ты должен жениться, чтобы положить конец всем пересудам.

— И ты согласилась бы уступить меня другой? — спросил Вадим Викторович, недоверчиво, с оттенком насмешки.

— Да, если это надо для счастья твоего и барона, который имеет, по крайней мере, право на то, чтобы я щадила его честное имя. — Она как-то вдруг осунулась, закрыла лицо руками и прошептала, слезливо:

— Бедный мой Макс! Он вполне уверен, что я люблю его одного, а он всегда был так добр ко мне.

Баронесса была искусная комедиантка и ее маневр удался, как нельзя лучше. Взволнованный и растроганный Вадим Викторович прижал ее к себе, целовал и поклялся любить ее вечно что бы ни случилось. Однако мысль о женитьбе, пущенная ею в качестве пробного шара, запала в душу доктора глубже, нежели баронесса предполагала. Несмотря на клятвы верности, эта связь тяготила его страсть давно улеглась, а скандал принимал все большие размеры, отражался на его репутации и ставил его в обществе в ложное положение. Одним словом, чем дальше он думал, тем женитьба рисовалась ему все яснее в виде надежной пристани спасения. Сам он, правда, не любил никого, но знал, что нравится многим, и мог выбирать. Он так был озабочен, что это заметила жившая с ним тетка, старшая сестра покойной матери доктора, вдова генерала, женщина богатая и независимая.

Заторская умерла родами, и генеральша, взяв на себя заботу о новорожденном, воспитала его, как собственного ребенка. Отец его, тоже доктор, был слишком занят, чтобы заниматься сыном, и охотно доверил его своей бездетной свояченице.

Вадим Викторович любил и уважал Софью Федоровну, как настоящую мать, и знал, что его связь с баронессой очень огорчала тетку. Религиозная и глубоко честная Софья Федоровна считала низким и безнравственным обманывать человека, который оказал ее племяннику полное доверие, и этот щекотливый вопрос не раз бывал предметом пререканий, которые на несколько дней приводили молодого врача в нервное состояние.

Вечером следующего дня, после вышеприведенного разговора с баронессой, доктор был дома. Он вел прием. Отпустив около половины одиннадцатого последнего больного, он прошел в столовую, где за пасьянсом его ожидала за чаем тетка. Раскладывая карты, Софья Федоровна озабоченно наблюдала за племянником, который, видимо, был поглощен своими думами и молча пил чай.

— Чем ты так озабочен? Нет ли у тебя какой неприятности с больными или с… той дрянью? — спросила она, понижая голос.

— Нет, тетя, никакой неприятности у меня нет и совсем другое тревожит меня. Да если бы у меня и была какая-нибудь невзгода, почему ее причиной должна быть непременно ненавистная тебе бедная баронесса?

— Потому что эта негодная баба составляет несчастье твоей жизни, и я постоянно боюсь какого-нибудь скандала. Вы ведь в руках людей: неужели ты думаешь, что прислуга Козенов слепа? К тому же ты так неосторожен, и по карманам у тебя валяются письма этой особы. Начать с твоего лакея: из мести за какой-нибудь выговор он может передать барону одно из таких писем. Что тогда будет? Какими глазами будешь ты смотреть на человека, оказавшего тебе полное доверие, и честь которого ты опорочил? Да еще неизвестно, чем может кончиться подобная история. Случалось, что самые мирные люди при таких обстоятельствах становились бешеннее тигра и заставляли платить кровью за позор. — Взволнованная Софья Федоровна смешала карты и отбросила их в сторону.

— Ну, тетя! Не сочиняй ты разных романтических ужасов в наше прозаическое время, — проговорил доктор, пожимая плечами.

— Ах, не смейся, милый Вадим. Ты не знаешь, что с некоторых пор меня мучает предчувствие чего-то дурного, какая-то болезненная тоска и смутный страх, что тебе грозит несчастье…

Голос Софьи Федоровны дрожал, глаза наполнились слезами. Заторский наклонился к ней, поцеловал ее морщинистую щеку и нежно сказал:

— Успокойся же, дорогая. Я скажу тебе, что озабочивает меня, и это, надеюсь, положит конец твоим опасениям. Я понимаю, что пора положить конец слишком нашумевшей уже связи. Поэтому, чтобы покончить с этими сплетнями и пресечь все толки, я решил жениться…

Радостный возглас прервал его.

— Ах! Благослови тебя Бог на такое решение, дитя мое. А, скажи мне, ты уже сделал выбор, любишь кого-нибудь? Не могу думать, что ты хочешь сделать из жены ширму для продолжения низкой игры. Впрочем, ни одна женщина не потерпит этого.

— Боже мой, как ты волнуешься, тетя! В данную минуту я знаю только, что намерен жениться, а так как у меня есть на примете несколько особ, которые, я полагаю, не откажутся от меня, то посмотрю пока, а к осени остановлюсь в выборе.

— Это будет нетрудно. Я уверена, что всякая женщина с радостью примет твое предложение. — Видя, что доктор от души рассмеялся, тетка прибавила, убежденно: — Я говорю серьезно, ты представляешь серьезную партию.

— Будем надеяться, что прекрасный пол окажется столь же хорошего мнения обо мне, как и ты. Повторяю, что к осени я выберу, но мне необходимо несколько месяцев на то, чтобы найти подходящую особу. Еще скажу, что отнюдь не собираюсь брать девчонку. Я уже не юноша, мне тридцать шесть лет, и я хочу иметь представительную хозяйку дома, а, главное, мать: я обожаю детей и желаю иметь их, чтобы была цель в жизни. Руководствуясь такой точкой зрения, я выберу девушку лет двадцати семи — двадцати восьми, здоровую, положительную и хорошую хозяйку, а не глупенькую, какую-нибудь семнадцатилетнюю наивную, романтическую жеманницу.

— Ах, все это неважно, друг мой: понятно, ты выберешь по своему вкусу и подходящую тебе девушку. Главное — создать собственный очаг и порвать связь с баронессой. По совести говоря, для меня всегда оставалось загадкой: чем она очаровала тебя, она так ничтожна и не способна возвыситься над уровнем пошлости.

Вадим Викторович ничего не ответил и только провел рукой по лбу как бы отгоняя докучные мысли, потом, выпив чай и ссылаясь на работу, он простился с теткой и ушел к себе.

Дня три спустя Мэри была занята в своей комнате укладкой вещей: вечером баронесса должна была заехать за ней, а на следующее утро они будут в Ревеле. Молодая хозяйка была еще в утреннем наряде и указывала старухе-няне, здоровой, добродушной женщине, как укладывать в большую плетеную корзину платья и белье. Сама она завертывала в кожаный сак золотые вещи и туалетные принадлежности.

Накануне уехали Анна Петровна и гувернантка с младшей девочкой. Петя отправился в Петербургский лагерь, а на другой день Суровцев собирался на неделю к приятелю в Финляндию. Дом принял тоскливый, опустелый вид: ковры, портьеры и безделушки были убраны, люстры и картины затянуты кисеей, мебель покрыта холщовыми чехлами, спущенные шторы погрузили все в сероватый сумрак.

Но это не мешало Мэри быть в наилучшем расположении духа: утром отец подарил ей на мелкие расходы двести рублей, а предстоявшие ей два месяца полной свободы приводили ее в восторг. Она могла делать, что хотела, одеваться по своему желанию, болтать, флиртовать и кокетничать с тем, кто ей понравится, не будучи под надзором матери, у которой всегда находились замечания по поводу ее манер или туалета. Мэри брала с собой горничную, так как баронесса сказала: «При хорошем обиходе лишний человек ничего не значит, а потому, возьмите свою камеристку, милая Мэри. Она будет причесывать вас, и вам удобнее с прислугой, к которой вы привыкли». В настоящую минуту горничную отпустили проститься с родными и в укладке помогала старая няня, ходившая за барыней со дня ее рождения.

Запиравшая сак Мэри вдруг поймала недовольный взгляд старой няни и обратила внимание на ее молчаливость, так странно отличавшуюся от ее обычной болтливости.

— Няня, что с тобой сегодня? Ты точно сердишься и не разговариваешь со мной. Не больна ли ты?

— Нет, но мне не нравится, что ты одна едешь к этой баронессе. Это что за новые выдумки! Девушка не должна уезжать от матери, да и ты всегда ездила с Анной Петровной, а теперь, на поди, вдруг отпускают тебя одну, без надзора! Где это видано! — сердито проворчала старушка.

— Но я ведь буду не одна, няня, а под надзором самой баронессы.

— Хорош надзор, что и говорить! «Барыня!» Разве ее дом такой, как должен быть? Муж в отлучке, а у нее с утра до вечера болтается какой-то дохтур, а что он за человек, не разберешь, одно слово! Молва о нем дурная, вот что! Тьфу! — и няня со злостью плюнула в сторону. — И не нашли, знать, другого места, куда тебя отправить? Ведь ты — ребенок, этакая молоденькая, неопытная. Бог весть, что может случиться!

Мэри громко расхохоталась.

— Ну, няня, я уже взрослая, мне восемнадцать лет, и, слава Богу, я умею держать себя. Да и что мне за дело до этого доктора! Я не больна, и он мне ни на что не нужен. Зато у баронессы я повеселюсь: она такая веселая и дети у нее прелестные.

— Бесстыжая она морда, вот что! Хоть детей-то постыдилась бы, — проворчала Аксинья, с шумом захлопывая корзину, но увидав, что Мэри продолжает смеяться, она сердито прибавила: — Не смейся, голубушка. Ох, чует мое сердце, ничего-то хорошенького не выйдет из этой поездки, да и дурной сон видела я этой ночью, тоже не к добру, знать.

— Няня, милая, расскажи, что ты видела! Я так люблю слушать сны! — вскричала Мэри, обхватив шею старушки и усаживая ее рядом с собой на маленьком диванчике.

Сначала Аксинья поломалась, а потом начала, с тревогой в голосе:

— Видишь, спервоначало, это, была я в доме будто одна: все уехали, не знаю куда. Бог весть с чего, а лютая тоска меня грызла, и пошла я посмотреть в окно, не ворочается ли кто из вас. А вместо нашей конюшенной-то перед домом расстилается море, такое море, что и конца ему не видно, а к окну на всех парусах подходит большущий корабль. И вот на палубе вижу я высокую женщину, эфиопка она должно была, страшная такая, а глазища злые и вся усыпанная бриллиантами. Спустилась она, и я подумала, что в воду, поди, упала, а тут примечаю, что море исчезло, и мы очутились в комнате, какой я никогда не видывала. Черная женщина посередке на табуретке сидела, а вокруг хоровод плясали: ты, баронесса и еще несколько незнакомых. Женщина эта вставала, иногда, хватала одного из плясавших и давила его, в ту же минуту тот исчезал и на месте его оставалась большая лужа крови. И так я боялась, чтобы она тебя не удавила, что ровно подсумная стала, а не знаю, что случилось с тобою. А уж кровь-то о ту пору словно волна пенилась, ударяла в дом, а дом-то трещал и начал рушиться. Со страху я так закричала, что проснулась вся в поту. Ой, ой! Плохое сулит этот сон.

Мэри слушала с тревогой в душе, но минуту спустя энергично тряхнула головой.

— Нет, няня, все это пустяки. Наш доктор говорит, что сны бывают от желудка, и чем он полнее — тем страшнее сон. Наверно, ты слишком много поела вчера галушек. И не мучь себя дурными предчувствиями: я взрослая девушка и не позволю ни обидеть себя, ни задушить. А теперь помоги мне одеться, — прибавила она, целуя старушку.

Когда она была готова, Аксинья перекрестила ее, поцеловала и шепнула на ухо:

— Держись как можно дальше от дохтура. Ты хорошо знаешь его?

— Нет. Когда я бывала у баронессы, то никогда не заставала его и видела мельком раз или два, да и не обратила никакого внимания. А ты, няня, видела его, что так ненавидишь?

— Баронессина кухарка моя землячка. Один раз была я, это, у нее, она порассказала мне всякой всячины про свою барыню, а потом они с горничной свели меня в уборную и показали, как те двое пили чай. Такие мерзкие хари!

Мэри засмеялась, но пообещала быть настороже и сторониться доктора, как разбойника, затем она поспешно направилась в зал, где были уже отец и только что приехавшая баронесса.

Прощание было веселое и дружеское. Михаил Михайлович извинился, что важные дела не позволяли проводить их, поднес им цветы и конфеты, а через полчаса автомобиль Анастасии Андреевны мчал их на Балтийскую железную дорогу. При входе дам в зал 1-го класса, где их уже ожидали дети баронессы с гувернанткой, Анастасия Андреевна весело воскликнула:

— А, Вадим Викторович, вы приехали проводить нас? Это очень мило! Дорогая Мэри позвольте представить вам доктора Заторского, старого друга нашего дома и опекуна моих детей в отсутствие мужа.

В первый раз с любопытством оглядела Мэри господина, так охаянного няней, и результат смотра оказался благоприятен для доктора.

Она нашла бледное и правильное лицо его красивым, спокойное, уверенное и строгое выражение его больших, стального отлива глаз, внушало почтение, а обворожительная улыбка, освещавшая лицо доктора во время их краткого разговора, положительно очаровала ее. Она сразу решила, что старая няня глупа и суеверна, а если этот красивый, интересный молодой человек действительно любит баронессу, то можно только завидовать ее счастью.

Анастасия Андреевна была в наилучшем настроении: она забрала громадную бонбоньерку, привезенную доктором детям, пригласила Вадима Викторовича поскорее приехать к ним, и вообще, смеялась и шутила, пока они не сели в вагон. Когда поезд тронулся, усталая баронесса растянулась на диване и вскоре уснула, а сидевшая напротив Мэри внимательно рассматривала ее. Прежде всего она заметила, что баронесса уже чуточку мазалась, а вокруг глаз были морщинки, и вообще, наружность незначительная. Возможно ли, чтобы доктор, человек бесспорно умный и с характером, мог влюбиться в эту жалкую особу, способную только на грубую чувственность?

От Ревеля до замка было немного более часа пути, и эта поездка в открытой коляске доставила Мэри большое удовольствие, а при виде самого замка у нее вырвался восторженный крик изумления. Здание было старинное, но расширено и украшено новейшими дополнениями, а весь массив, с высокой, зубчатой башней сбоку, покоился на громадном утесе, о подножие которого разбивались морские волны. Высеченная в скале лестница с перилами вела к небольшой бухте, где стояли на причале лодки различной величины. С моря замок сохранил мрачный феодальный вид, а с противоположной стороны раскинулся обширный сад и зеленой пеной опоясывал новейшие постройки. Несколько лет назад барон Козен наследовал замок Зельденбург по смерти последнего представителя старейшей ветви, но вследствие того, что по одному пункту завещания старой родственнице предоставлено было право проживать в замке пожизненно, Анастасия Андреевна никогда не хотела там жить. Она ненавидела старую деву — сухую, строгую, чопорную, ледяной взгляд которой словно пронизывал ее насквозь, а на губах появлялась презрительная усмешка при малейшей ее выходке или непринужденном слове. И только с намерением сделать назло методичной девице, баронесса придумывала ряд нововведений, которые нарушали привычки обитательницы замка. Наконец, минувшей зимой Элеонора фон Козен умерла, и тогда баронесса решила провести лето в Зельденбурге.

Помещение Мэри состояло из спальни и маленькой гостиной, голубого и розового кретона. Вид на море и сад были великолепны и Мэри была положительно очарована.

Все послеобеденное время посвящено было осмотру прекрасного содержимого сада с множеством цветов, а с высокой беседки открывался вид на морскую даль и направлявшиеся в ревельский порт суда.

Веселая и довольная легла Мэри в постель и вдруг взглянула на висевший на стене портрет, который невольно рассмешил ее. Портрет изображал покойную фрейлен Элеонору, а рассказами о ней баронесса потешала общество в продолжение целого вечера, осмеивая ее маленькие слабости и устарелые воззрения.

Мэри тоже много смеялась вместе со всеми, и теперь вид портрета вызвал у нее новый взрыв хохота, но постепенно строгие и вдумчивые глаза, глядевшие со злобою и насмешкой, вызывали у нее неприятное впечатление. Она отвернулась к стене, чтобы не видеть их, и скоро крепко уснула, но сон ее был неспокоен. Мэри тревожно ворочалась на постели, мучили причудливые видения или кошмары.

Ей снилось, что она находится в замковом саду, как вдруг на горизонте появилось огромное черное облако и быстро заволокло небо, заслонив собою дневной свет. Было бы темно, как ночью, но из темных туч поминутно сверкали красные, как кровь, струи света, озарявшие предметы каким-то зловещим оттенком.

Затем темные облака растаяли и открылся грот, среди которого на троне восседал сам Сатана и протягивал к ней свои волосатые, когтистые руки, стараясь схватить ее. Пораженная ужасом она хотела бежать, укрывшись бывшим на ней черным широким плащом, как вдруг из каждой складки плаща стали появляться бесчисленные тучи отвратительных маленьких существ и, словно рой пчел, наполняли воздух. Крошечные чудовища кусали и щипали ее, она же, как безумная, бросалась во все стороны, спасаясь от своих преследователей. Затем внезапно послышались стоны и выстрелы, и Мэри поскользнулась на чем-то мокром и липком, увидев, что то была лужа крови. В нескольких шагах от нее стояла тощая Элеонора, указывала на нее пальцем и смеялась звонким смехом, потрясавшим каждый ее фибр. Мэри вскрикнула и проснулась вся в поту, дрожа, как в лихорадке.

— Фи, какой страшный кошмар! — прошептала она и встала, чтобы достать из саквояжа успокоительные капли. Выпив их, она легла и вскоре заснула здоровым, молодым сном.

За завтраком баронесса спросила, смеясь:

— Хорошо ли вы спали, Мэри, и что видели во сне? А у меня был отвратительный кошмар. За мной гнался тигр, а я с криком спасалась от него и все падала. В эту минуту раздалось несколько выстрелов, и я почувствовала, как тигр укусил меня. Затем я проснулась.

— Боже мой, да у меня также был кошмар и я слышала выстрелы! Моя старая няня сказала бы, что это плохая примета, — воскликнула Мэри.

— О! Кто же верит приметам в наш просвещенный век! — заявила м-ль Доберо, француженка-гувернантка, блиставшая «здравомыслием». — Объяснение легко найти: какой-нибудь охотник, вероятно, стрелял поблизости воробьев, отсюда и сходство снов м-ль и мадам, которые обе слышали выстрелы.

Все засмеялись и не думали больше об этом случае.

ГЛАВА III.

В пятницу приехал доктор Заторский, и его появление оживило замок. Играли в крокет и лаун-теннис, катались по окрестностям и возвратились только к вечернему чаю.

Украдкою, но с живейшим интересом, наблюдала Мэри за доктором. Раньше она даже не смотрела на него, но толки о том, что он — возлюбленный баронессы, возбудили ее любопытство.

В настоящее время не щадят слух молодых девушек и многое, что им не следовало бы знать, громко обсуждается в их присутствии, не говоря уже о газетах, столбцы которых, полны описаний драматических страстей и срамных романов, которыми молодежь потихоньку зачитывается.

Восемнадцатилетняя Мэри считалась уже взрослой девушкой и знала многое, а потому в ней пробудилось то болезненное любопытство, которое зарождает в молодом, нетронутом воображении преждевременное познание грубой житейской действительности. У Мэри было много поклонников, особенно среди «зеленой» молодежи, едва сошедшей со школьной скамьи: студенты, пажи и юные офицеры, с едва пробивавшимися усиками, но ко всем этим юнцам она относилась несколько пренебрежительно: она знала их школьниками и в ее глазах они были несерьезными кавалерами. Даже молодой моряк и дипломат, о которых говорила ее мать, не сумели затронуть ее сердце, хотя они и открыто ухаживали за ней. Теперь представлялся случай увидеть «роман» настоящий, тайный роман. Но, как Мэри ни присматривалась, она не замечала ничего, кроме некоторой фамильярности, которая казалась обычной у баронессы и объяснялась, может быть, давнишним знакомством.

По возвращении с прогулки баронесса пошла к себе переменить платье, а Мэри отправилась в маленькую гостиную рядом со столовой и села на подоконник. Комната находилась в старой части замка и глубокая амбразура скрывалась тяжелой плюшевой занавеской. Из окна было видно залитое яркой луной море, и Мэри залюбовалась чудной картиной.

Она сидела там несколько минут, но вот в зале послышались шаги: она повернула голову и сквозь щель портьеры увидела доктора, который сел у стола, взял книгу и рассеянно перелистывал ее.

Впервые Мэри могла свободно, вволю рассмотреть его: лампа освещала лицо, и он не подозревал, что черные глазки с любопытством рассматривали его. В первый раз ощутила Мэри несколько больший интерес к почти незнакомому ей человеку. Но это был человек с известным общественным положением, медицинская знаменитость, о которой говорили с восторгом, притом он еще был бесспорно красив. Тонкие, правильные черты, строгое и энергичное очертание рта и большие, стального отлива глаза — все нравилось в нем Мэри. И этот интересный, вполне молодой еще человек, любит баронессу, которая уже прикрашивается, а фигура, несмотря на худобу, казалась грузной и утратила ту грацию и гибкость, которые придают обаяние молодости. Мэри обдумывала этот вопрос, когда вошла баронесса, видимо взволнованная, с телеграммой в руке.

— Вообразите, Вадим, вот депеша от матери, которая пишет, что отец серьезно заболел и желает меня видеть. Она просит меня немедленно приехать в Стрельну.

— Ну? Что же вы намерены делать?

— Я не могу отказать и выеду ночным поездом. Утром я буду в Петербурге и тотчас отправлюсь в Стрельну, а послезавтра утром вернусь сюда.

С минуту она помолчала, а потом закинула руки на плечи доктора и, близко нагнувшись к нему, так, что коснулась его щекой, сказала:

— Поедемте со мной!…

Заторский спокойно взял ее руки и снял с себя.

— Сколько раз надо мне просить вас, Анастасия Андреевна, воздерживаться от такой фамильярности, которую могут подметить. Теперь более, чем когда-либо, это неудобно. Поезжайте, и я, конечно, проведу вас на станцию, но мне лично не хочется возвращаться в Петербург. Я приехал сюда отдыхать и дышать чистым воздухом, а не тащиться целую ночь в вагоне, да еще в город. У вашего отца есть свой доктор, значит, я ему не нужен. Уложитесь поскорее, и мы еще успеем поужинать до отъезда.

Баронесса покраснела, закусила губы и злой огонек сверкнул в ее глазах. Не говоря ни слова она повернулась и вышла, а доктор тоже встал и пошел в столовую.

Как тень, выскользнула Мэри из своей засады и хотела, сделав крюк, войти в столовую с противоположной стороны, но, войдя в будуар баронессы, она увидела ту стоящей перед открытым шифоньером. В это время горничная ставила на стол раскрытый дорожный мешок.

— Оставьте мешок, Матреша, и идите скорей уложить маленькую корзинку и одеться, я возьму вас с собою, — произнесла Анастасия Андреевна, отпуская горничную, а потом, увидев стоявшую в недоумении Мэри, весело попросила ее: — Помогите мне, милочка, наполнить эти флаконы одеколоном, духами и т. д. и уложить все в этот сак, а я достану платки и другие мелочи. Только здесь слишком темно, — она повернула выключатель.

Розовый свет озарил будуар и белую стройную фигуру девушки, принявшейся усердно наполнять флаконы. Анастасия Андреевна с минуту смотрела на нее с загадочным выражением, а потом небрежно заметила, нагнувшись над ящиком:

— Какая незадача Вадиму Викторовичу: он так радовался возможности провести со мною эти два дня, а мне надо ехать. Он, конечно, хотел сопровождать меня, но я положительно отказалась. Бедняга безумно влюблен в меня и слоняется за мною, как болонка, но так как ему настоятельно необходим отдых, я воспротивилась такой глупости и беру с собой горничную, для его успокоения, что я не одна.

К счастью, баронесса продолжала рыться в ящике, иначе она подметила бы взгляд Мэри, смущенной столь наглой ее ложью. Ведь она же слышала собственными ушами как Вадим Викторович отказался ехать с нею, и видела нетерпеливый жест того, когда он старался избежать ее объятий. Но к чему Анастасия Андреевна лжет? Почему хвастается и выставляет напоказ внушенное ею чувство, когда в ее же интересах следовало бы скрывать это ото всех? Мэри не находила ответа на все эти вопросы и, чтобы скрыть свое смущение, усердно принялась за укладку флаконов и носовых платков.

Сынишка баронессы, прибежавший сказать, что ужин подан, дал другое направление разговору, и все пошли в столовую.

Крайне заинтересованная, Мэри украдкой наблюдала за предполагаемыми возлюбленными, но не могла уловить ни одного нежного взгляда со стороны доктора. Баронесса же трещала, словно сорока, и не обращала внимания на своего обожателя. Когда доложили, что экипаж подан, Анастасия Андреевна объявила, что Вадиму Викторовичу незачем провожать ее.

— Путь довольно далекий, а вам необходим отдых, да и лошади с кучером устанут, а потому им гораздо лучше отдохнуть до завтра в Ревеле, — прибавила она, нежно прощаясь с детьми и Мэри. — Вам же, Вадим Викторович, я поручаю развлекать без меня мою юную приятельницу. Конечно, вы не так молоды, чтобы забавить Мэри, но постарайтесь, встряхните свои старые кости: это вам тоже будет полезно.

В глазах баронессы светилось выражение лукавства, а в голосе слышалось словно какое-то глубокое значение. Но доктор будто ничего не заметил и не обиделся на причисление к разряду стариков: с любезной улыбкой поцеловал он руку баронессы, пожелал ей доброго пути, а затем все проводили ее до экипажа.

Когда все вышли на террасу, откуда виднелось море, Заторский неожиданно спросил:

— Мария Михайловна, не желаете ли прокатиться в лодке? Ночь роскошная и еще не поздно. Если вы боитесь довериться мне, то могу вас уверить, что гребу хорошо, да и море, как зеркало.

— О! Я нисколько не боюсь и очень рада прокатиться, — ответила Мэри, с заблестевшими от удовольствия глазами.

— В таком случае переоденьтесь поскорее, ночью на воде все-таки свежо, и вы можете простудиться.

— Да мне вовсе не холодно, уверяю вас, я накину оренбургский платок.

— Нет, нет, надо надеть шерстяное платье, а пока вы будете одеваться, я угощу конфетами Лизу и Бориса.

Мать не позволяет им кататься по морю, и потому я не могу взять их с собой.

Совет одеться теплее был высказан таким властным тоном, что Мэри без дальнейшего спора побежала в свою комнату, а доктор задумчивым взором проводил стройную фигуру молодой девушки и потом кликнул Лизу с братом.

В своей комнате Мэри быстро сообразила, что надеть, чтобы было тепло и к лицу. Позвонив горничной, она приказа подать ей белое суконное платье с таким же кимоно, на белой атласной подкладке. Бусы из горного хрусталя, которые на ней были днем, она сохранила и, наконец, внимательно оглядела себя в зеркале. Она не отдавала себе отчета почему, но ей хотелось быть сегодня интересной и нравиться, а глянувшим из зеркала образом она осталась довольна.

Счастливая, спустилась она опять вниз, где встретила ожидавшего ее у лестницы Вадима Викторовича.

— Ну вот, теперь я не боюсь, что вы простудитесь, — улыбнулся он.

Они сошли к берегу и сели в лодку. Море тихо дремало, и дремотное волшебное сияние белой ночи заливало все кругом точно дневным светом. Они были еще недалеко от берега, когда Мэри заметила:

— Ах! Жаль, что со мною нет мандолины, а то я бы спела итальянскую песенку, которой выучилась у гондольера, когда в прошлом году была с мамой в Венеции. Там ночи были чудные, и мы каждый вечер катались по каналу Гранде.

— А разве вы не можете петь без мандолины?

— Нет, без аккомпанемента я не пела.

— В таком случае, я могу сходить за инструментом, пока мы еще ушли недалеко.

Не дождавшись ответа, он несколькими ударами весел вернул лодку в бухту, привязал ее и проворно взбежал по лестнице. Мэри внимательно следила за ним глазами, а потом подумала, пожав плечами:

«Да он вовсе не кажется старым! Хотела бы я знать, почему Анастасия Андреевна так настойчиво твердит всегда, что он стар?…»

Через несколько минут Вадим Викторович вернулся с полученной от горничной мандолиной, и Мэри после небольшой прелюдии запела итальянскую баркаролу.

Голос ее был не особенно велик, но восхитительно мягкого бархатного отлива и обработан в хорошей школе, а пела она с чувством и огоньком.

Со странным волнением слушал ее Заторский и не отрываясь смотрел на очаровательное личико молодой девушки. И вдруг, неожиданно для него самого, возникло в уме сравнение баронессы, уже увядшей женщины, с этим весенним, едва распустившимся цветком.

Звуки ее чудного, ласкающего голоса пленяли его, а цепи, связывавшие с баронессой, показались ему тяжелыми, словно железными.

Когда Мэри кончила, он попросил ее спеть еще, что та охотно исполнила, а доктор слушал все с большим восторгом. В эти минуты он совершенно забыл все благоразумные проекты, которые излагал тетке относительно своего будущего, и ему казалось, что обладание этим юным и чистым существом должно было быть упоительным счастьем.

Мэри также была радостно взволнована: катание вдвоем приводило ее в восторг, и веселые глазки ласково глядели на спутника. Вадим Викторович представлялся ей теперь совсем другим, нежели бывал в присутствии баронессы: холодное равнодушие исчезло, пленительная улыбка скрашивала и молодила черты лица, и глаза оживились, точно с них спала завеса и открыла под личиной бесстрастного и непроницаемого ученого подлинного человека, душе которого сродни все свойственные смертному слабости и страсти.

Говорили сперва они мало, и оба находились под обаянием охватившего их настроения. Доктор первый нарушил молчание:

— Пора покинуть заколдованный мир ундин и вернуться к прозаической действительности, — сказал он, улыбаясь и направляя лодку к берегу.

Когда Мэри выскочила на пристань, из волос ее выпала украшавшая голову красная роза. Вадим Викторович поднял цветок и спросил, прицепляя его к бутоньерке:

— Могу я сохранить ее?

Мэри утвердительно кивнула головой, но сопровождавший вопрос взгляд был так загадочен, что она вспыхнула, и, чтобы выйти из замешательства, поспешила сказать:

— Благодарю вас, Вадим Викторович, за огромное доставленное мне удовольствие.

— Оно было взаимно, — ответил он, задержав на секунду протянутую ему ручку.

Вернувшись в свою комнату он открыл окно, прислонился к нему и задумчиво стал нюхать розу. И точно с ароматом цветка в голове его зашевелились бурные мысли. В его воображении встал образ Мэри, такой, какой он ее сейчас видел: очаровательной, как воплощенное искушение. Невольно сравнивал он ослепительно свежий цвет ее лица с подмалеванной физиономией баронессы, большие, ясные и веселые глазки Мэри с лукавым взглядом той и ее Несносной, грубой страстью. В эту минуту его возлюбленная была ему положительно противна. Эта ведьма преграждает ему путь к счастью и не выпустит его из когтей, а согласие ее на его женитьбу — притворно: чтобы закрыть ему доступ к сердцу прелестного ребенка, она будет глумиться над ним в присутствии Мэри.

Он встал и в волнении зашагал по комнате, но уравновешенная и благоразумная натура вскоре взяла верх: он бросился в кресло и думал, отирая лоб:

«Я в самом деле, кажется, схожу с ума! Можно ли поддаваться таким нелепым бредням? Ведь я действительно стар для такой девочки! Да и никогда я не отделаюсь от баронессы: полип этот крепко вцепился в меня и является Немезидой за мой подлый поступок… И зачем только ввязался я в эту гнусную связь?!.»

Мрачный и раздраженный он встал и пошел спать.

Под впечатлением ночной прогулки Мэри долго не могла уснуть и думала о Вадиме Викторовиче: она сравнивала с доктором двух своих поклонников — Поля Норденскиольда и Эрика Раутенфельда — и, странное дело, преимущество оказывалось на стороне Заторского: он красивее и привлекательнее обоих. Сердце ее билось сильнее при воспоминании о загадочном выражении его глаз и тех вспыхнувших искрах, которые открывали скрытый мир и никогда не загорались в присутствии баронессы…

На другой день, за завтраком, Вадим Викторович принял свой обычный тон, хотя казался веселее обыкновенного. Он играл с детьми в крокет и лаун-теннис, бегал на гигантских шагах, а развеселившаяся Мэри совсем подружилась с ним, забыв даже о превосходстве своей юности.

После, игры в мяч Борис остановился, чтобы перевести дух, и отирая потный лоб, неожиданно спросил:

— Слушай-ка, дядя Вадим, почему это мама все говорит, что ты старик? А ты и бегаешь скоро, и ноги у тебя не хуже, чем у нас.

Мэри громко расхохоталась, а доктор повернулся и пристально посмотрел на нее.

— Мария Михайловна, а вы также находите, что я очень стар?

— Совсем нет. Наоборот, я нахожу, что вы молоды, — ответила она, сильно краснея.

— Благодарю. А теперь, чтобы оправдать вашу хорошую аттестацию, предлагаю еще партию лаун-тенниса, — засмеялся он.

День прошел весело. Только что кончился чай, как, к общему удивлению, явилась баронесса, которую ожидали только на другой день. Она пояснила, что болезнь отца оказалась ложной тревогой, а так как старик чувствовал себя хорошо, то она и поспешила вернуться.

Присутствие баронессы подействовало на Вадима Викторовича: он перестал смеяться и болтать, отказавшись затем играть в мяч, когда дети пришли звать его.

— Почему вы не хотите, доктор? Идите, идите. В ваши годы полезно иногда движение, — заметила баронесса.

Слова казались веселыми и шутливыми, но в тоне и взгляде слышалась злая насмешка. Ввиду резкого отрицательного жеста доктора, Мэри с детьми ушла с террасы. Вадим Викторович поставил бывшую в его руках тарелку с земляникой и, весь красный, повернулся к баронессе, насупив брови.

— Серьезно прошу вас, Анастасия Андреевна, воздержаться впредь от шуток дурного тона, к которым вы пристрастились. Я не считаю себя такой развалиной и настолько дряхлым, чтобы приходилось удивляться, если я сделаю какое-либо движение.

Баронесса разразилась взрывом грубого смеха и дружески похлопала его по плечу.

— Успокойтесь, мой милый! Конечно, вы не старик, но если вздумали бы прыгать и бегать с такими ребятами, как Лиза, Мэри и Борис, которые могли бы быть вашими детьми, то это было бы смешно. Мэри, правда, восемнадцать лет, и она так прелестна, что я думала одно время предложить ее вам в невесты, но затем я убедилась, к сожалению, что она слишком наивна и юна, а потому положительно не годится в жены такому серьезному человеку. Возможно даже, что в виду разницы в летах и родители ее не согласились бы, тем более, что по некоторым намекам Анны Петровны можно догадываться, на ком они остановили свой выбор. Но поговорим о другом: я забыла сказать, что завтра у нас будут гости. Я встретила Поля Норденскиольда и пригласила его с двоюродными братьями, тоже моряками, на несколько дней в Зельденбург. Надо же как-нибудь развлечь молодежь, а мы с вами немного стары для этого.

Доктор молча выслушал эту веселую и как будто произнесенную невинным тоном тираду, но он чувствовал выпущенные когти, которые невзначай поцарапали его, выставляя на вид разницу лет, отделявшую его от всего юного и прекрасного, могущего ему нравиться. В эту минуту он ощутил почти ненависть к надоевшей ему и стареющей женщине, язвительный язык которой ставил преграды и вырывал пропасти между ним и очаровательным существом, соблазнительным видением носившимся в его воображении минувшей ночью. Ему казалось, что невидимая тяжесть давит на него, что темнело и задергивалось пеленой все: и солнце, и веселость, которая со вчерашнего дня охватила его существо и наполняла сердце. Грубая правда, беспощадно бросаемая ему в лицо, гласила: «Ты стар и преступно было бы связать с собою этот весенний цветок». А ему так хотелось быть молодым: для нее одной и ни для кого другого…

Наступило продолжительное молчание. Доктор взял газету и, казалось, был поглощен чтением, а баронесса ела землянику, перелистывая привезенный из города модный журнал.

Прошло может быть с полчаса, как донесся шум голосов, а минуту спустя Мэри с Борисом ураганом вбежали по ступенькам террасы и запыхавшись остановились перед доктором.

— Вадим Викторович, пойдемте играть с нами. Пришли две дочки управляющего и его сын, студент, у нас ничего не выходит. Пойдемте, пойдемте! Вы так хорошо умеете устраивать игры! — умоляла Мэри, а Борис в это время повис на шее доктора.

Видя, что он молчит в нерешительности, Мэри обратилась к баронессе:

— Анастасия Андреевна, скажите Вадиму Викторовичу, чтобы он шел играть! Пожалуйста!

— Но дитя мое, я не имею такой власти над ним и не держу его: пусть идет играть с молодежью, если ему это нравится и приятно, — ответила баронесса, принужденно смеясь.

Доктор не слушал ее и видел только чудные, с мольбой и лаской обращенные на него глаза Мэри. Поддавшись их обаянию, он встал, и шалуны увели его.

Анастасия Андреевна продолжала сидеть, сумрачная и, видимо, обозленная: ее не пригласили участвовать в играх. Почему? Разве считали слишком старой? В эту минуту она почувствовала внезапную тяжесть в ногах. Конечно, это просто нервная слабость после дороги, а, впрочем, и лучше, может быть, не принимать участия в игре. Что, если бы она оказалась слишком тяжелой на бегу? Было бы ужасно смешно… Но она свое возьмет!

Когда крики и веселые голоса игравших возвестили, что оживление достигло высшей степени, она встала и оперлась о перила. Играли на усыпанной песком площадке недалеко от террасы, и ее взгляд впился в Вадима Викторовича. Как он проворен и ловок, ни на минуту не отставая от своих юных товарищей. И завистливое, злобное выражение исказило лицо баронессы. Он действительно еще молод и может претендовать на восемнадцатилетнюю жену, не рискуя казаться смешным: но только она никогда этого не допустит.

Вечер прошел весело и было уже довольно поздно, когда усталая и разгоряченная Мэри ушла в свою комнату, но ей не хотелось спать, и она собралась написать несколько писем. Она разделась, накинула пеньюар, отпустила горничную и уселась в своей гостиной.

Комната выходила в сад и из окна была видна стеклянная галерея, соединявшая со старым замком новое крыло. Там помещался доктор, и он тоже, вероятно, у себя, так как окна были освещены, а на спущенной шторе вырисовывалась тень двигавшегося взад-вперед человека.

Окончив три длинных письма — отцу, матери и тете, Мэри решила лечь, так как было уже около двух часов. Лампу она погасила, но желая еще насладиться воздухом открыла окно и полной грудью вдыхала чистый и свежий аромат ночи. Окна Вадима Викторовича все еще были освещены, значит, он еще работал. «Какой он любезный и обаятельный, когда захочет», подумала Мэри, вспоминая весело проведенный вечер. Вдруг она вздрогнула и откинулась: в стеклянной галерее появилась женская фигура, очевидно направлявшаяся к комнате доктора. Общий образ был хорошо знаком Мэри, а несколько минут спустя на опущенной шторе отразились две тени.

Мэри стояла неподвижно, не сводя глаз со шторы, не отражавшей более ничего, и неведомое ранее, но жгучее, горько-мучительное чувство охватило ее сердце. Значит, правда, что все рассказывают, и эта бесстыдница ночью идет к постороннему мужчине! А если он допускает это, значит любит ее?…

Жгучие слезы брызнули из глаз Мэри, а сердце забилось чувством, близким к ненависти. Какое отвращение! Эта отжившая, намазанная женщина, мать двоих детей, ведет грязную интригу, а он, презренный и бесчестный, нагло обманывает доверие отсутствующего друга!…

Мэри не сознавала, что волновавшее ее новое и болезненное чувство было ревностью: она наивно думала, что в ней кипит одно благородное негодование.

Она отвернулась и легла в постель. О! Как презирает она эту подлую парочку и сумеет показать доктору, что он не существует для нее.

Хорошо, что завтра будут гости…

ГЛАВА IV.

Утром она проснулась поздно и приказала подать кофе в свою комнату. Настя, ее горничная, доложила, что к обеду ждут много гостей: баронесса получила несколько телеграмм о приезде знакомых, и на станцию уже отправлены экипажи.

Обед был назначен в два часа, а к часу ожидали моряков и остальных гостей. Раздражение Мэри против Вадима Викторовича не улеглось. Она собиралась кокетничать, хотела нравиться Норденскиольду и флиртовать с ним: она знала, что тот влюблен в нее, и ей легко довести его до белого каления. Туалет она считала главным средством для одержания победы, а потому надела белое фуляровое платье, богато вышитое, отделанное кружевами и опоясанное белым же шелковым кушаком, и одела белые кожаные туфли. После зрелого размышления она решила оживить белоснежный туалет, прибавив колье из розового коралла, а к поясу и волосам приколола пучки белых роз. В последний раз оглядывала она в зеркале свой пленительный образ, когда прибежала ее горничная с известием о приезде части гостей.

Выйдя на террасу Мэри заметила среди собравшихся генерала Сомова, приятеля и двоюродного брата ее отца. Она и обрадовалась и удивилась ему, так как считала его в отпуске в имении на юге России.

— Дядя Петя, вот сюрприз! — воскликнула она, целуя старого генерала, который очень любил и баловал ее.

— Я приехал по делам службы, но узнав, что баронесса здесь, заехал повидаться и с большим удовольствием узнал, что ты тут, — ответил генерал.

С гадливым, но тщательно скрытым чувством поцеловала Мэри баронессу, поздоровалась с гостями, а потом, чуть покраснев, протянула руку доктору. Как всегда строгий и бесстрастный он стоял у балюстрады и курил. Вскоре приехали трое моряков с остальными приглашенными, И все перешли в столовую.

Рядом с Мэри баронесса посадила Поля Норденскиольда, который принялся усердно ухаживать за соседкой, нисколько не скрывая своего восхищения, а Мэри смеялась, кокетничала, болтала и, видимо, благосклонно принимала знаки внимания соседа. По другую сторону стола, почти напротив Мэри сидел Вадим Викторович, около дамы неопределенных лет и бессовестно накрашенной, но он оказывал ей внимание насколько того требовала вежливость, не замечал ее кокетливых взглядов и казался задумчиво сосредоточенным. Иногда его мрачный взгляд скользил по Мэри и при этом каждый раз ее веселость туманилась рассеянностью: она смущалась и невпопад отвечала на любезность соседа.

После обеда Анастасия Андреевна предложила потанцевать. Хозяйка была в прекрасном расположении духа и довольно интересна в черном газовом платье, с изумрудного цвета бантами в рыжих волосах: искусная гримировка, конечно, тоже немало содействовала миловидности.

В первом этаже замка была большая зала, которую баронесса превратила в концертную: там стоял рояль, и м-ль Доберси, гувернантка предложила поиграть. Итак, танцевали под рояль, и даже баронесса дала себя уговорить принять участие. После нескольких удачных туров вальса она, смеясь, пригласила Вадима Викторовича, но тот холодно отказался и отошел к входной двери, где прислонился к косяку, скрестив руки. Он издали следил за Мэри, легко и грациозно переходившей от одного кавалера к другому, постоянно окруженной роем ухаживателей. Очутившись поблизости от доктора Мэри уловила его взгляд, в котором отражались грусть и уныние. Он был бледнее обыкновенного и в выражении лица его было столько тоскливой покорности судьбе, что у Мэри мгновенно исчезли всякая злоба и враждебность против него. Отчего ему, еще молодому и красивому, суждено только со стороны смотреть на минувшие его радости? И в сердце Мэри вдруг вспыхнуло такое теплое участие и сожаление, что даже слезы подступили к горлу, а одновременно с этим всколыхнулась злоба против баронессы. Сама она танцевала и разыгрывала молоденькую, а его старалась высмеять и называла стариком. Впечатлительная Мэри быстро решилась, не обдумывая первое побуждение. Как только кавалер довел ее до места, она встала и подбежала к доктору: щеки ее пылали и вместе с тем неловкость и решимость чередовались в выражении ее глаз.

— Хоть и не принято, чтобы дама приглашала кавалера сама, но я думаю, что мой поступок можно извинить относительно ученого, строгого и серьезного профессора, — проговорила она смущенным и вместе с тем лукавым тоном.

Доктор рассмеялся и выпрямился перед ней.

— Благодарю вас, Мария Михайловна, но я больше не танцую. Во-первых, это было бы смешно в мои лета, а во-вторых, я даже разучился танцевать.

— Ах, Вадим Викторович, не извольте кокетничать сединой, которой у вас еще и нет, — засмеялась Мэри. — Идемте же и докажите всем, что вы умеете танцевать так же хорошо, как назначать лекарства больным.

Прелестное ее личико было так красноречиво, что доктор более не колебался, а обхватил ее талию, и они смешались с другими танцующими. Танцевал он хорошо и красивая пара скоро привлекла внимание общества. Баронесса тотчас увидела их и побледнела, что было заметно даже под штукатуркой, но, быстро овладев собою, она первая стала восхищаться — хлопала в ладони и кричала так, что слышала вся зала:

— Браво, браво! Смотрите на нашего строгого профессора: он помолодел на двадцать лет и легок, как корнет!

Дамы аплодировали и окружили Заторского, так что ему пришлось танцевать со всеми. Наконец, он остановился, вытер мокрый лоб и объявил, смеясь:

— Баста, на сегодня довольно!

В девять часов ужинали, и доктор ухитрился сесть возле Мэри. Он был весел, разговорчив и воодушевлен, как никогда, а баронесса, хотя и притворялась веселой, на самом деле была нервна и раздражительна. В десять часов гости разъехались и Заторский с ними, так как хотел попасть на ночной поезд, отходивший в Петербург. Прощаясь, он весело предупредил, что на следующей неделе приедет уже в отпуск:

— В течение шести недель не хочу видеть ни одного больного, — прибавил он, рассмешив всех присутствующих.

Когда через неделю доктор приехал в замок, гувернантка с обвязанной головой объявила хриплым голосом, что баронессы два дня нет дома, а приедет она с последним поездом.

— Что с вами? Почему у вас завязана голова? — спросил доктор.

— О, у меня ужасно болят зубы и стреляет в левое ухо, — жалобным голосом ответила гувернантка. — Это еще пустяки, а вот Лиза и Борис ужасно кашляют, да и мадемуазель Мария нездорова: у нее лихорадка и болит голова. Я поила ее лимонадом с ромом, но это не помогло.

— Да это целый госпиталь! Где же это вы все простудились?

— Накануне отъезда мадам. Она повела всех гулять на берег моря, а было холодно и нас застал сильный дождь. Вернулись мы промокшие до костей и промерзли, потому что ветер с моря был ледяной. В первый день ничего не было, а вечером мы все заболели.

— А что, Мария Михайловна уже легла? — спросил доктор, качая головой.

— Нет еще, но она в своей комнате. Ей хотелось немного уснуть из-за страшной головной боли.

— Пошлите, пожалуйста, предупредить ее, что я зайду посмотреть, что с нею, а пока пройду к Лизе и Борису.

Известие о приходе Вадима Викторовича очень смутило Мэри, хотя ей действительно было нехорошо: голова горела, как в огне, а по всему телу пробегала ледяная дрожь. Поэтому она уже переоделась, накинув пеньюар из розовой фланели на шелковой подкладке и с большим кружевным воротником.

При появлении доктора она встала и, краснея, протянула ему свою горевшую руку.

Вадим Викторович покачал головой, пощупал пульс, а потом попросил разрешения выслушать ее. Щечки Мэри ярко зарделись, и она робко пыталась отказаться, однако с привычной доктору, относительно больных, мягкой, но строгой настойчивостью, он заметил, шутливо:

— Не стесняйтесь, Мария Михайловна, ведь я — старый доктор.

Мэри покорно расстегнула капот, но когда Заторский прикоснулся ухом к ее груди, сердце ее усиленно забилось.

— Часто у вас бывает такое сердцебиение? — спросил он, поднимая голову и испытывающе глядя в смущенные глазки больной.

Мэри ничего не ответила, так как горло ее сжимало чувство стыда, страха и смущения. Ей было крайне неловко: а вдруг он догадался, что волнение ее вызвано его присутствием? Под его глубоким, испытующим взглядом, который, казалось, читал ее сокровенные мысли, она вдруг перестала владеть собою и расплакалась. С загадочным выражением всматривался Вадим Викторович в ее прелестное, залитое слезами личико, а потом взял лежащий на стуле оренбургский платок, укрыл им Мэри и встал.

— Надо сходить за градусником и смерить температуру, а потом я дам вам успокоительных капель из своей дорожной аптечки. А пока вы успокойтесь.

Но едва он вышел из комнаты, как Мэри бросилась на диван, спрятала лицо в подушки и начала рыдать.

— Боже мой, Боже мой! Он заподозрит, что его присутствие так взволновало меня: он слышал, как билось мое сердце. Что подумает он обо мне, когда любит баронессу? О!… Зачем я приехала сюда!…

А слезы все лились и лились.

Через четверть часа вернулся Вадим Викторович с градусником, каплями, облатками и не заметил, по-видимому, красных глаз Мэри, но когда градусник показал почти сорок градусов, он приказал немедленно лечь и прибавил:

— У вас серьезная инфлуэнца и вам придется пролежать несколько дней в постели.

— Ах! Я не думала, что так простудилась лишь оттого, что слегка промокла, — грустно проговорила Мэри.

— Будем надеяться, что все скоро пройдет. Постарайтесь уснуть, а в двенадцать часов я зайду опять. До свидания.

Доктор еще был занят Лизой и Борисом, у которых была лихорадка с кашлем, когда приехала баронесса, в весьма жалком виде: она хромала и одна щека так распухла, что все лицо перекосило. Увидя ее, Заторский громко расхохотался.

— Как, баронесса, и вы тоже расплачиваетесь за свою чудную прогулку? Во всяком случае вижу, что мне хватит работы на время моего отпуска.

Сконфуженная и сердитая Анастасия Андреевна принуждена была лечь. Оказалось, что нога ее и колено распухли, одной рукой она не могла шевельнуть и, сверх того, заполучила страшный насморк. Пришлось посылать верхового в Ревельскую аптеку с рецептами доктора.

Около полуночи Заторский отправился к Мэри: она спала тревожным сном и горела, как уголь. Лихорадка разрумянила ее лицо, она была очаровательна во сне: длинные и густые черные косы отчетливо выделялись на одеяле, а от пушистых ресниц на щеки ложились тени. Доктор наклонился над ней, и его сердце сильно забилось. Жалея тревожить ее, он сел у постели и залюбовался, а в голове роились мятежные мысли. Если этот очаровательный ребенок действительно любит его, то не пожертвовать ли ради счастья их обоих ложным предрассудком, будто он стар для нее?… Но раньше, чем протянуть руку за этим невинным и чистым созданием ему нужно сбросить с себя позорное ярмо, уничтожить странную, но злополучную власть баронессы над ним. Конечно, борьба будет тяжелая, но ее надо преодолеть, так как он хочет свободы, чтобы сказать Мэри: «Прости и забудь прошлое. В ту пору я еще не знал тебя». Зато, когда он перешагнет через это препятствие, перед ним откроется безоблачное счастье…

Мэри продолжала спать, и он потихоньку вышел.

Через неделю весь домашний лазарет был на ногах, и когда в первый раз все сошлись за обеденным столом, то выпили за здоровье доктора; благодарила его и баронесса, которая произнесла даже небольшую трогательную речь, выражавшую общую признательность.

Вслед за тем в замке почувствовалась тяжелая, точно грозовая атмосфера, наружно прикрываемая беззаботной, как будто, веселостью. Баронесса была встревожена и мучилась ревностью; она чувствовала, что от нее ускользает человек, которого она страстно, упорно любит. Уже за много месяцев перед тем она догадывалась, что Вадим Викторович тяготится их отношениями, а теперь он увлекся обаятельной девушкой, которую она сама так некстати поставила на своем пути.

Да и на самом деле Мэри нравилась Заторскому, как ни одна женщина, а что она его любила было ясно для него, врача, привыкшего вчитываться в душу человеческую: загоравшиеся в его присутствии глаза невинным образом выдавали чувства Мэри. Ее болезнь сблизила их: она с нетерпением ожидала утром и вечером тех часов, когда Вадим Викторович приходил ее проведать. Когда он садился у ее изголовья и дружески с нею беседовал, а она чувствовала себя счастливой, успокоенной и желала только, чтобы он никогда не уходил.

Незаметным образом чувство доктора к Мэри обратилось в страсть, хотя он все-таки владел собою и тщательно скрывал свою любовь, потому что никак не мог победить страх и сомнение, упорно поддерживаемые злыми и лукавыми словами баронессы. При всяком удобном и неудобном случае не упускала она твердить, что нет ничего опаснее и губительнее неравного по летам брака, а слишком зрелый муж всегда рискует надоесть и опротиветь молоденькой жене, которая, став женщиной, почувствует, конечно, что ее сердце расцветает, и будет инстинктивно искать любви человека своего возраста. Такие ядовитые речи, как змеиные укусы, поражали сердце Заторского, поселяли разлад в его душе и убивали энергию, а баронесса в душе торжествовала, зорко и ревностно следя за ним.

Таково было положение в замке, когда приехала тетка барона, Елена Орестовна Бармина, богатая и независимая вдова, женщина развитая, остроумная и, несмотря на лета, живая и ловкая.

Елена Орестовна ненавидела и презирала баронессу, потому что не сомневалась относительно роли, которую Вадим Викторович играл в доме племянника. Она жалела барона за его слепоту и уверенность в добродетели жены, а тот еще поручил волку стеречь свою овчарню. Впрочем, она была достаточна тактична, чтобы не вмешиваться в такие щекотливые дела, и не обнаружила своих чувств. Детей барона она очень любила, особенно Бориса, ее крестника: для них, собственно, недели на две они и приехали в Зельденбург. С Суровцевыми генеральша была знакома давно, потому что они были соседи по имению, а Мэри она знала с детства и очень изумилась, встретив ее у баронессы.

Все сидели еще за утренним чаем, когда принесли почту; доктор и баронесса просматривали письма, как вдруг генеральша глухо вскрикнула и газета выпала у нее из рук.

— Боже мой, что случилось? Что вы прочли? — послышалось со всех сторон.

— Ника Селиванов убил свою жену и поручика Балуева, — ответила генеральша в сильном волнении, и прибавила, протягивая газету доктору: — Прошу вас, Вадим Викторович, прочтите подробности. Я так волнуюсь, что у меня словно завеса перед глазами. Бедный Ника! Какой ужасный конец!

Зоторский взял газету и по мере того, как читал, густая краска заливала его лицо. А между тем, это была одна из тысячи обычных «семейных драм» с трагической развязкой. «Молодой инженер Николай Петрович Селиванов, женатый уже пять лет, заметил по возвращении из командировки слишком частые посещения поручика Балуева. Ревность разгорелась, а некоторые признаки утвердили его подозрения по поводу тайной связи жены. Наконец, для очищения совести, он придумал поездку и возвратясь невзначай застал виновных на месте преступления. Под влиянием бешеного отчаяния он выхватил револьвер и уложил на месте жену, а ее возлюбленного смертельно ранил. После этого он сам отдался в руки полиции и теперь находится в доме предварительного заключения. Двое детей, трех лет и одного года, остались сиротами, а мать Балуева, потерявшая единственного сына, сошла с ума». Несмотря на тяжелое впечатление доктор читал твердым голосом, а затем положил газету на стол и глубоко задумался. Он встречал в обществе всех трех героев драмы, и знал, что Селиванов приходился сродни генеральше.

Баронесса первая прервала тягостное молчание.

— Селиванов болван и мерзавец, убивая двух людей из-за своей глупой ревности: притом он разбил и свою жизнь, потому что, наверное, пойдет на каторгу, — с презрением проговорила она.

Генеральша вытерла влажные глаза и порывисто встала.

— Я полагаю, моя милая, что обманутый муж вовсе не мерзавец, а вот парочка, которая, по совести говоря, только получила заслуженное наказание, подлая действительно. Рано или поздно, а подобное болото всегда засасывает виновных, которые наивно воображают, что никто не видит их грязную интригу. Поэтому с ее стороны преступно было заводить интригу, имея двух детей и прекрасного мужа — я его хорошо знаю. Жаль и несчастную Балуеву, а он — негодяй, опозоривший чужое честное имя, — наказан совершенно справедливо. Господи! Сколько в распоряжении мужчины свободных женщин и молодых девушек, есть, кажется, из кого выбрать любовницу или жену, не посягая на чужой очаг и не забывая Божественную заповедь, древнюю, как мир: «Не пожелай жены ближнего твоего!»

Мэри слушала, смущенная и бледная от страха. Неужели и любовь доктора и Анастасии Андреевны кончится так же трагически?

— Боже мой, дитя мое, как вы расстроились! Воспользуйтесь этим уроком на будущее и не затевайте такой опасной игры. Развращенность современного общества слишком часто вызывает подобного рода драмы. Давно уже опасалась я этой дурной развязки, потому что как-то раз Селиванов сказал мне, с затаенным раздражением: «Этот Балуев мне положительно противен. Я делаю усилие над собою, чтобы терпеть его за столом, подавать ему руку и видеть самодовольство, с каким он ухаживает за моей женой. Боюсь, что выброшу его когда-нибудь за окно или сверну ему шею».

— Конечно, имея дело с таким бешеным дураком, тому надо было порвать с мадам Селивановой. Балуев был такой красивый мальчик, что мог легко найти другую, — заметила хмурая и обозленная баронесса.

— Порвать? О! Это еще вопрос — выпустили бы его? Человек, очутившись в подобном положении, нелегко освобождается и очень часто погибает, как муха, попавшая в паутину. Я знавала некоего господина, который жил с замужней сперва, а потом овдовевшей дамой. Лет через пятнадцать он пресытился связью и решил жениться. Все было готово, как вдруг, за несколько дней до свадьбы, здоровый совершенно человек внезапно умирает от разрыва сердца. О!… Любовные западни бывают иногда страшнее всякой войны.

Тон генеральши был саркастический и взгляд выражал скрытое презрение. А баронесса едва сдерживалась.

— Вы очень скоры и крайне… строги в своих приговорах, Елена Орестовна, — хрипло проговорила она. — А знаете ли вы супружескую жизнь этой женщины? Может быть, она была невыносима и, возможно, что бедняжка чувствовала себя несчастной, а когда судьба послала ей человека, который ее понимал и утешал, то она, естественно, привязалась к нему. Тот, конечно, всегда нашел бы женщину, которая полюбила его, а она, привязанная к мужу раба, осуждена была влачить жалкое существование и, естественно, не захотела упустить любимого человека, свою опору, свой якорь спасения.

— И подобно боа-констриктору предпочла задушить своего утешителя, чем вернуть ему свободу? — сурово заметила генеральша. — Нет, моя милая, ваша защита ничего не стоит. Кто мешал этой «несчастной» развестись и выйти за «утешителя», который один, будто бы, понимал ее и, услаждая часы ее одиночества, те самые часы, пока муж работал в поте лица, чтобы добывать средства на ее наряды и удовлетворение прихотей «несчастной жертвы», представляя ей все прелести праздной жизни. Жалеть приходится мужа, принужденного в своем же дому каждую минуту сталкиваться с господином, которому не подыщешь и названия за исполняемую им роль относительно жены, с человеком, пожимающим без зазрения совести руку мужа и зовущимся его другом. Глубоко презираю я людей, подобных Балуеву, которые не желают завести собственную семью и предпочитают паразитом втираться в чужое гнездо, позорить его, а иногда и совершенно разорить.

Вадим Викторович был бледен и чайная ложка дрожала в его руке, а баронесса бесилась, ее лицо покрылось красными пятнами. Надрывающимся голосом она выкрикнула: — А я все-таки беру под свою защиту обоих несчастных: они умерли и их могилу можно бы не забрасывать грязью… А если между ними была только платоническая, честная дружба? Если он приходил просто, чтобы поболтать и развлечь ее? К несчастью, в свете немало устаревших кокеток, которые не могут уже завести любовника, а потому завидуют каждой молоденькой женщине. Эти ведьмы клевещут, устраивают семейные скандалы, рассылают анонимные письма и науськивают против невинных мужа, а тот, если не дурак, плюнет на такие злостные наветы и спокойно наслаждается своим счастьем и любовью жены, которая обеспечивает ее верность.

Генеральша залилась едким, презрительным смехом.

— Вы, милая моя, рассуждаете совершенно, как институтка. Когда чужой человек прилипнет, как пластырь, к замужней женщине и проводит с нею все время, только очень наивные души могут предполагать платоническую дружбу. А если простоватый муж удовлетворяется преподносимой ему притворной любовью и не сознает своего смешного положения, тем лучше для него и да здравствует глупость! Но оставим эти подробности, мы забыли, что юной Мэри не идет слушать подобные споры. К тому же я кончила завтрак и иду гулять.

Она встала, любезно поклонилась присутствующим, взяла зонтик и вышла со своим кинг-чарльзом.

Мэри слушала разговор бледная и смущенная, каждый нерв ее дрожал, а наивный взор был прикован к генеральше, осмелившейся говорить этой нежной паре, в глаза, такие истины. Когда Бармина вышла, Мэри также поспешила встать и нетвердым голосом сказала, что желает писать матери; ей страстно хотелось остаться одной, и она заперлась в своей комнате. Выходя из столовой Мэри еще слышала визгливый голос баронессы, кричавшей:

— Старая змея, чтоб отсох твой проклятый язык! Но как вам нравятся такие намеки, Вадим Викторович?

— Скажу, что нельзя выколоть людям глаза и заткнуть рот, — отрывисто и глухо ответил доктор, а потом с шумом отодвинул стул и вышел.

Словно лев в клетке шагал он по своей комнате, и все в нем кипело. Возмездие впервые поразило его: он назван подлецом и похитителем чужой чести публично, да еще в присутствии Мэри. Что подумала бы она о нем, если бы узнала, в какую грязь окунулся он по шею? Любовь превратилась бы в презрение. А он опутан животной страстью надоевшей ему до отвращения женщины, которая не выпускает его. У него явилось страстное желание все бросить и бежать, чтобы не переступать больше порога этого дома: баронесса способна ведь на такую выходку, которая вызовет еще больший скандал. С тяжелым, как стон, вздохом он бросился в кресло и закрыл лицо руками.

За обедом разговор шел вяло. Баронесса едва сдерживала кипевшее в ней бешенство, а доктор старался выйти из неловкого положения, болтал с детьми и предложил после обеда прогулку с ними и Мэри в развалины старого монастыря. Молчавшая до этого с надутым видом баронесса вдруг заговорила о важном денежном деле, по которому ей необходимо вечером же ехать в Петербург, и просила Заторского сопутствовать ей, с тем, что завтра вечером они вернутся. Вадим Викторович ответил, что обещал ехать в Бригитовку и в Петербург не поедет.

— Но дети могут прокатиться без вас, а мне нужны деньги и я должна ехать.

— У меня с собой две тысячи и я могу одолжить вам сколько потребуется, а в город можно поехать на будущей неделе.

— Нет, я хочу ехать именно сегодня, и вы отправитесь со мною, — вызывающим тоном настойчиво заявила баронесса.

— А я попрошу оставить меня здесь, — возразил доктор, хмурясь.

— Нет, я хочу, чтобы вы ехали со мною! Я хочу и вы поедете! — кричала уже баронесса, краснея, как мак.

Доктор ничего не ответил, но после этой выходки обед кончился при общем молчании.

По выходе из-за стола баронесса с доктором исчезли, а спустя час перед крыльцом остановился экипаж, куда, наскоро простившись, села баронесса, а через минуту вышел и Вадим Викторович и поместился рядом с нею.

Мэри из окна видела эту сцену и в ее сердце вспыхнула такая злобная горечь, что она кусала платок, чтобы не разрыдаться. Какими же тайными чарами обладала эта распутная женщина? Какою властью располагала она, чтобы держать человека, по-видимому, сильного и гордого, а между тем следовавшего за нею, как побитая собака? Прибежавший звать ее играть Борис прервал ее мысли и принудил овладеть собою; но под предлогом головной боли она наотрез отказалась от прогулки, и дети пошли с гувернанткой, а Мэри осталась на маленьком диванчике в амбразуре окна. Она чувствовала себя разбитой и несчастной, и, оставшись одна, горько расплакалась.

Утром за обедом Елена Орестовна внимательно следила за Мэри и без труда, разумеется, читала в наивной душе волновавшие ее чувства. Ей было сердечно жаль это юное существо, а между тем, тяжелое мучение готовило девушке ее необдуманное увлечение. Она решила поговорить с Мэри и, если возможно, отрешить ее от неудачной любви. Она нашла Мэри в маленькой гостиной, на диванчике, в позе глубокого отчаяния. Бармина села рядом, ласково привлекла ее к себе и поцеловала.

— Бедная Мэри, родители ваши сделали большую оплошность, отпустив вас сюда. Я вижу, что вам нравится доктор, но, милое дитя, с вашей стороны безумно отдавать ему ваше сердце. Баронесса никогда не отпустит его. Вы слышали, что я говорила утром этой гадкой твари? Другая умерла бы со стыда, а она ответила наглостью. Вы думаете, мне приятно жить здесь? Вовсе нет, и я приношу эту жертву только ради детей, а, главное, чтобы своим присутствием несколько смягчить семейный скандал, над которым смеется все наше общество. Максимилиан — славный малый, честный и ученый человек, но для меня всегда было загадкой, как мог полюбить он эту пошлую, глупую, развращенную женщину, которую вытащил из нищеты, прикрыв своим честным именем ее сомнительное прошлое. Начинаешь верить в колдовство, до того невероятно, чтобы умный человек, с сердцем, принимал за чистую монету разглагольствования баронессы о любви, долге, радостях семейной жизни и других прекрасных вещах, которые она повторяет как попугай.

— Между тем, Вадим Викторович тоже любит ее и делает все, что она захочет, — задыхаясь, прошептала Мэри и в ее голосе послышались слезы.

Бармина покачала головой и сказала после некоторого раздумья:

— Вадим Викторович превосходный врач, даже ученый, и мастер своего дела, но… если он влюблен в эту глупую и некрасивую корову, да еще позволяет ей третировать себя, как лакея, то это дает лишь довольно жалкое представление о нем, как о человеке. То, что я хочу сказать, Мэри, вам еще не следовало бы знать, по правде говоря, но вам восемнадцать лет и вы, очевидно, скоро выйдете замуж, а главное дело в том, что вы очень неудачно влюбились в человека, которому не должны доверять, так как его нравственный облик во многом разнится от созданного вашим воображением образа. Замужество готовит вам, Мэри, много неожиданностей, но пока вы еще не в состоянии понять, какими уловками некрасивая, глупая и пошлая баба забирает в руки мужа или возлюбленного, а что еще важнее — те остаются годами верны ей и из-за нее остаются слепы ко всякой другой молодой, красивой и умной женщине. Бесспорный факт — что весьма зрелые и лишенные всякого обаяния женщины одерживают победы и подолгу сохраняют обожателей.

— Но разве неизвестно, каким секретом пользуются для этого подобные женщины? — в смущении спросила Мэри.

— Секрет в том, что есть мужчины, которые остаются холодны перед честной и чистой любовью молодой девушки, а ценят только пошлую, чувственную любовь опытных женщин, которые удовлетворяют их развращенные вкусы. Манера обращения баронессы с доктором заставляет меня предполагать в нем развратного, по существу, человека, который ищет в женщине только удовлетворяющую его вкусы наложницу. Значит, еще большой вопрос: оценит ли Заторский вашу любовь и не готовит ли вам в будущем это увлечение одни неприятности и унижение. Послушайте моего совета, милое дитя, вырвите из сердца любовь, которая еще не могла пустить глубоких корней, и не поддавайтесь обману мнимого благородства, которое опровергается фактами.

Мэри, конечно, не все усвоила из слов Барминой, но одно ей стало ясно, что Вадим Викторович человек развращенный, а она, несмотря на молодость и красоту, не может соперничать с баронессой. И слезы потоком полились из ее глаз.

— Никогда я не выйду замуж: одного его я люблю, а если он такой дурной и я не могу покорить его сердце, то останусь свободной. Папа и мама не будут принуждать меня выходить за кого-либо, кто мне не нравится.

— Какие пустяки вы болтаете, Мэри, — невольно рассмеялась Елена Орестовна. — Хоронить свое блестящее будущее, целую жизнь свою из-за грязненького господина, который равнодушно проходит мимо розы, отдавая предпочтение чертополоху?

— Боже мой! А по-моему он так красив, так интересен! — шептала Мэри.

— Снимите розовые очки и увидите его в настоящем свете, погрязшего в помойной яме, где он неизбежно и потонет. Только воздух здешний для вас совсем не годится, и я напишу вашему отцу…

— Нет, нет, милая Елена Орестовна, не пишите ничего: я сама напишу папе, потому что понимаю, что вы правы. Позвольте мне поблагодарить вас за ваши добрые и разумные советы. Сознав, что я не могу соперничать с Анастасией Андреевной, я покоряюсь и сделаю все возможное, чтобы осилить это недостойное чувство. А теперь, разрешите мне уйти в мою комнату: от всех этих волнений у меня разболелась голова.

Генеральша поцеловала ее и ласково сказала:

— Идите, дорогая, отдохните, и не отступайте от своего благого и разумного решения. Молитесь Богу и да поможет он вам.

Мэри вернулась к себе сильно взволнованная. Она забилась в угол дивана и старалась привести в порядок свои мысли. А пока она обдумывала слова Барминой ей пришел на память один скабрезный роман, тайком прочитанный года два назад. Заметив, что гувернантка читала по ночам и тщательно потом прятала какую-то книгу, любопытная и хитрая девочка похитила ее и живо проглотила так, что м-ль Эмили и никто другой не заметили ее проделки. В романе, интересном только по своему грязному содержанию, описывались приключения дамы средних лет, замужней и очень некрасивой, но великолепно сложенной. Особа эта, героиня романа встречает на маскараде молодого богатого аристократа, уже женатого на красивой молодой женщине, которая, однако, не внушала мужу ничего, кроме равнодушия, потому что тот был пресыщен и разочарован жизнью. Тем не менее он поддался обольщению пикантной «Коломбины», которая увлекла его в кабинет ресторана, а там, после хорошего ужина, дама разделась и танцевала в костюме Евы. Маркиз совершенно забыл ее некрасивое лицо и безумно влюбился, упоенный чудными формами ее прекрасного тела. То, чего не могла достичь красавица жена, т. е. встряхнуть его и вывести из состояния пресыщенного равнодушия, сделала некрасивая женщина. И в конце концов она так забрала его в руки, что он бросил жену и стал жить с любовницей, обратившись в ее верного раба.

Когда Мэри прочла этот роман, он показался ей глупым, грязным и нелепым до неправдоподобия, но в настоящую минуту она иначе взглянула на него: очевидно, роман взят из действительности и, может быть, этот холодный, чванный, пресытившийся маркиз служил прототипом доктора Заторского столь же развратного и распущенного, как и тот, и под одинаковой личиной строгой сдержанности.

Тут вспомнилось ей также ночное посещение баронессой комнаты доктора. Мэри сторожила тогда ее возвращение и Анастасия Андреевна лишь на заре появилась в галерее. Что делала она там в продолжение стольких часов? Может быть, тоже плясала нагая, и это было основой ее господства над доктором? Мэри содрогнулась от брезгливого чувства. Да, она решила выкинуть его из своего сердца и забыть: пусть он остается сколько угодно при этой бесстыдной негоднице! Эта решимость и вспыхнувшее презрительное негодование вернули ей спокойствие и самообладание, а когда позднее приехали Норденскиольд и еще несколько гостей, она сошла в гостиную веселая и любезная.

Вечер прошел так приятно, что Мэри почти забыла свое горе и очень веселилась. Когда все разошлись, Елена Орестовна поцеловала ее и шепнула на ухо:

— Браво, вот такой я люблю тебя!

ГЛАВА V.

Только через день вернулась баронесса, нагруженная множеством пакетов: конфетами, фруктами и всякими гастрономическими тонкостями.

Мэри осталась в своей комнате и вышла только к обеду. Ей было противно видеть эту подлую пару, а вообще она была слишком молода и неопытна, чтобы таить свои чувства. Поэтому холодная сдержанность за столом, едва скрытое отвращение, с которым она отказалась от предложенных Заторским конфет и пирожков, короткие и сухие ответы доктору, все это бросалось в глаза и обнаруживало перемену в ее взглядах.

После обеда, сославшись на усталость, Мэри ушла к себе. Бармина также удалилась, а дети побежали в сад. Баронесса с доктором остались вдвоем и перешли в гостиную.

— Что сегодня с Марией Михайловной? Она показалась мне странной: не хотела есть конфеты и свои любимые пирожки, избегала разговора… — мрачно проговорил Вадим Викторович.

Баронесса громко и зло расхохоталась.

— Вы наивны, мой милый. Разве вы не понимаете, что эта крокодилица, именуемая Еленой Орестовной, прибывшая сюда лишь для того, чтобы выслеживать и клеветать на нас, воспользовалась нашим отсутствием для того, чтобы раскрыть глаза этой дурочке? Ну, нечего притворяться школьником, мой милый Вадим, вы отлично знаете, что девочка втюрилась в вас, но это не опасно: в ее годы нравится каждый интересный мужчина. Так вот, достойная Елена Орестовна, знающая разумеется то, что все знают, рассказала ей что-нибудь пикантное или нарисовала отталкивающую картину наших интимных отношений, «двух негодяев»… Ха, ха, ха!…

Вадим Викторович порывисто встал, с шумом оттолкнул стул: он был бледен и его губы нервно вздрагивали.

— Оставьте, пожалуйста, свои глупые и злые шутки. Мэри не любит меня. Она так молода и красива, что перед нею свободный выбор среди блестящих и подходящих ей по летам поклонников. Что я такое, в самом деле? Врач, каких тысячи, да и в свете я ничего не представляю собой. Затем, позвольте сказать, что вследствие вашего вторжения в мою жизнь, я вынужден поставить крест на своем будущем и отказаться от всякой надежды на семейное счастье. Я сделался посмешищем общества, и любой порядочный человек вправе назвать меня подлецом, марающим чужое честное имя! Я потерял всякое право протянуть руку невинной порядочной девушке. Какие родители не задумаются отдать свою дочь, не рискуя навлечь на нее ненависть отвергнутой любовницы? Итак, оставьте, наконец, ваши поддразнивания, я вовсе не расположен переносить их.

Позеленев от изумления и бешенства, слушала его баронесса, а его последние слова и сопровождавший их злобно-презрительный взгляд ударили по ней, точно хлыстом.

— Вы, кажется, сошли с ума, мой милый, — произнесла она с резким смехом. — Разве я вас держу? Пожалуйста, ищите счастья в другом месте! Мне надоели ваши капризы, неблагодарность и грубость. Если вам наскучила холостая жизнь и вы влюблены, как мартовский кот, то я добуду вам согласие этой девчонки. — Она встала, нагнулась к нему и прошептала медоточивым голосом, нежно глядя на него: — Неблагодарный! Так-то вы платите за мою любовь? А между тем, я всегда готова отказаться от собственного счастья ради любимого человека. Вы хотите жениться, Вадим? Боже мой! Да я первая помогу вашему счастью. Я останусь, конечно, вашим другом, но дружба наша будет платоническая. Так развеселитесь же, злючка, и не обижайте вашу бедную Настю.

Она обвила его шею и поцеловала, а Заторский не противился. Несмотря на ученый диплом он был достаточно доверчив, чтобы лукавая нежность баронессы обманула его. Он молча поцеловал ее руку и вышел. Но едва за ним закрылась дверь, как лицо баронессы исказилось злобой.

— Постой, — прошептала она, сжимая кулаки. — Я устрою тебе счастье, которого ты не забудешь!

Едва все сели ужинать, как во дворе послышался шум подъехавшего автомобиля.

— Кто это может быть так поздно? Борис, взгляни кто приехал, — сказала удивленная баронесса.

Мальчик выбежал, а вслед затем раздались его громкие возгласы:

— Папа… папа приехал!…

Баронесса удивленно вытаращила глаза и сидела неподвижно, точно пришибленная по голове; ее лицо покрылось красными пятнами, она дрожала как в лихорадке.

Заторский сперва побледнел, но поймав тоскливый взгляд Мэри понял, что она знает все, и покраснел. В эту минуту в соседней комнате раздались шаги и на пороге появился барон.

С глухим криком бросилась баронесса к мужу и обняла его. Нервно рыдая и смеясь, прижалась она головою к его груди, а счастливый и растроганный проявлением радости по случаю его приезда барон поцеловал жену и пробовал успокоить ее, но та не могла оторваться от него. Она обхватила его голову руками и целовала, разглядывая его, осыпая вперемешку с рыданиями нежными именами.

Она успела оправиться и ловко играла двойную игру. С присущим ей апломбом она выражала нежную любовь к мужу и этим пробовала возбудить ревность возлюбленного: подобный прием ей не раз удавался. Наконец, барон вырвался из объятий жены, поцеловал тетку и потом протянул обе руки Заторскому.

— Благодарю, верный друг, за дружбу и заботу о моей семье.

Он не видел презрительной усмешки Елены Орестовны, но Мэри заметила ее и жала генеральше руку, умоляюще смотря на нее и как бы говоря: «Молчите о том, что мы знаем». В это время барон опять обратился к жене:

— Милая Настя, от радости снова увидеть все, дорогое мне, я сделал непростительную оплошность: забыл представить тебе моего друга и путевого товарища, князя Алексея Андриановича Елецкого.

Все обернулись к высокому молодому остановившемуся в дверях столовой человеку, на которого в волнении никто не обратил внимания.

— Князь принял мое приглашение пожить у нас несколько месяцев. Он мой сотрудник и нам придется еще поработать вместе, а так как, на мое счастье, он холост, т. е. никто не ждет его с нетерпением, то я и забрал его. У тебя найдется помещение для моего друга? — весело продолжал барон, пока князь раскланивался с хозяйкой.

Князю Елецкому было лет тридцать. Он был высок ростом и худощав. Правильное лицо его подернулось бронзовым загаром, большие темно-синие непроницаемые глаза глядели строго, а на красиво очерченном рте из-под темных усов проглядывала складка могучей воли.

— Конечно найдется. Подле библиотеки две комнаты и кабинет, который можно обратить в уборную. Надеюсь, Алексею Андриановичу понравится там, — ответила баронесса, любезно улыбаясь. — Но вы, должно быть, голодны, господа? Садитесь за стол, я прикажу подать вам что-нибудь посытнее.

Теперь князь перезнакомился со всеми присутствующими и взгляд его скользнул по лицу доктора, а потом серьезно и испытующе остановился на бледном, взволнованном личике Мэри. Какое-то загадочное выражение скользнуло по его лицу, когда он здоровался с молодой девушкой и садился за стол. Вошла Анастасия Андреевна и разговор сделался общим. Барон был весел, без умолку рассказывал о своем путешествии и привезенных сокровищах, князь же, наоборот, молчал и лишь лаконично отвечал на обращенные к нему вопросы.

Только все встали из-за стола, как лакей доложил, что из Ревеля прибыл фургон с багажом путешественников. Барон приказал внести только два сундука с необходимыми вещами в комнаты его и князя, а прочие ящики осторожно поставить в комнату первого этажа, подле прихожей. Затем все разошлись, так как приезжие были утомлены, а прислуга занялась перенесением и установкой множества всевозможных размеров ящиков.

Пробило полночь, люди собирались достать из фургона последний ящик, как вдруг со двора ворвался бурный порыв ветра, с треском распахнул несколько окон и в воздухе закружились валявшиеся на полу клочки бумаги и соломы. Прислуга изумленно переглянулась, так как снаружи все было совершенно спокойно, а ясное небо усеяно звездами. Откуда же мог взяться внезапный порыв? Но в следующую минуту ветер возобновился; со свистом и воем, точно в бурю, пронесся поток холодного воздуха по прихожей, а с лестницы послышался странный шум, будто из мешка высыпали камни и те катились по ступенькам, устланным, между прочим, ковром. Вслед за тем с лестницы скатилась кубарем смертельно бледная и перепуганная горничная.

— Господи, Боже мой! С нами Крестная Сила! — пробормотала она, крестясь. — Что это творится такое? Была я в галерее, окна закрывала, как вдруг ветром вырвало из моих рук обе половинки и меня чуть не опрокинуло. В это время я услыхала грохот, ровно камнями бросали в дверь князя, а ветер стонал и ревел на разные голоса, ну точно вот режут ребенка. И так стало страшно, что я убежала.

— Мы слышали то же самое… И вправду подумаешь, что сам Сатана приехал с ящиками этими, — прибавил один из лакеев.

Проворно внесли они последний ящик, заперли дверь и ушли в людскую.

Пока это происходило, если бы кто-то мог заглянуть в комнату князя, был бы очень удивлен. Около стола стоял бледный и озабоченный Алексей Андрианович. Из открытого чемодана он вынул крест на металлической ножке, в центре которого была вделана маленькая лампада из голубого хрусталя. Князь зажег ее, как и вставленные в три конца восковые свечи: свеча наверху была белая, а по бокам одна голубая, а другая красная.

У подножья креста была металлическая чашечка и в ней курилось смолистое вещество, разливавшее сильный запах ладана, роз и сандала. Когда раздался шум бросаемых в его дверь мнимых камней, он взял кропило и крестообразно окропил все четыре комнаты сильной ароматической эссенцией. Затем, надев на шею голубую ленту с золотой звездой, посередине которой была глава Спасителя, князь помолился и лег в постель. А в коридоре еще продолжался необыкновенный шум, слышалось глухое ворчание, царапание и мяукание, но постепенно звуки стали затихать в отдалении и, наконец, совершенно смолкли.

Доктор ушел к себе мрачно озабоченным: душу его волновали многие противоречивые чувства. С одной стороны, стыд, угрызения совести и страх за будущее, а с другой — жгучая ревность к этому князю, который часто и внимательно посматривал на Мэри. Молодой человек был красив, богат и титулован: значит — соперник опасный. Как знать? Может он уже произвел выгодное впечатление на молодую девушку, разочаровавшуюся в нем благодаря разоблачениям генеральши. После ужина он несколько раз пытался подойти к ней, но та, видимо, избегала его. О, зачем завязал он эту позорную и преступную связь?…

Странный шум в коридоре он тоже слышал, но из-за плохого настроения не обратил на него внимания и лег.

Заторский чувствовал себя разбитым, голова его болела и сон не приходил. Но вот, мало-помалу его охватило оцепенение, тело налилось точно свинцом, и он не мог пошевелить пальцем. Взамен того все его чувства точно обострились, а вокруг, казалось, все вибрировало, потом вибрация эта перешла в удивительно звонкую мелодию, и звуки эти вызывали острую боль во всем его существе.

Вдруг тьма в комнате озарилась бледным розоватым светом, а подле окна он увидел клубившееся облако. Сероватый туман запестрел красными и золотистыми искрами и радужными переливами, точно на павлиньем хвосте или гигантской бабочке, потом дымка расширилась, удлинилась и посреди комнаты вдруг появилась высокая женщина.

Это было очень юное создание, с обаятельным прекрасным бронзово-смуглым лицом. На ней была газовая, вышитая золотом и блестками туника, столь легкая и прозрачная, что едва-едва скрывала чудной красоты тело. Тяжелые браслеты украшали руки и ноги, блестящие узоры из драгоценных камней покрывали шею и поддерживали пышную массу сизо-черных волос, спускавшихся ниже колен. Большие и черные, изумительно блестевшие глаза жадно глядели на доктора, а сладострастная, но вместе с тем и жесткая усмешка приоткрывала пурпурный ротик. Затем она пустилась плясать. Беззвучно скользили голые ножки, гибкое и тонкое тело извивалось по-змеиному, а руки, словно шарфом, играли длинной веревкой из красного шелка. Продолжая танцевать, она приблизилась к постели и склонилась над доктором, а тот не мог шевельнуться. Ему казалось, что он чувствует горячее дыхание плясуньи, но затем с ужасом он увидел, что она сделала из веревки петлю и накинула ему на шею, говоря на незнакомом языке, который он однако отлично понял:

— Счастливец, ты будешь добычей Богини, а твое дыхание послужит ей живительной силой!

Таково было значение загадочных слов. В то же время незнакомка стала затягивать узел, а Заторский задыхался и отбивался, но его усилия были тщетны. Словно железным кольцом стягивала веревка его шею, мозг, казалось, разлетался и мысль «я умираю» молнией мелькнула в потухавшем сознании. Наконец, ему показалось, что голова его закружилась, и он витает над мрачной бездной, а затем он лишился чувств.

Брезжил рассвет, когда Заторский открыл, наконец, глаза. Он лежал на полу, неподалеку от постели и окоченел от холода, а голова ныла. Он встал, хотел напиться, но с удивлением увидел, что графин и стакан валялись разбитые на полу. И в эту минуту он вспомнил свой «сон». Да, это был сон или глупый кошмар, как следствие вечерних волнений, а «видениям» ученый-скептик не верил, разумеется. Он вытер лицо одеколоном, принял успокоительные капли и опять лег, забывшись вскоре тяжелым сном.

За завтраком баронесса сказала, смеясь:

— Радость приезда и рассказы Максимилиана должно быть подействовали на мои нервы. Он описывал мне разные эпизоды из своего путешествия, и вот я видела себя во сне в джунглях, за мною будто гнался огромный тигр и хотел укусить. Я так закричала, что разбудила своего бедного Макса.

— Да, я действительно имел неосторожность рассказать ей подробности одной охоты на тигра в бенгальских джунглях, — ответил барон, тоже смеясь.

Ни он, ни остальные не заметили странной насмешливой улыбки, мелькнувшей на губах князя, а барон уже повернулся к доктору.

— У вас не было ли тоже кошмаров, Вадим Викторович? Вы очень бледны, — сказал он, шутя.

Доктор ответил, что плохо спал вследствие мучавшей его нервной головной боли, но теперь чувствует себя хорошо.

После завтрака барон объявил, что намерен распаковать ящики, в которых очень много интересного, и пригласил всех сопровождать его. Проходя через маленькую залу возле столовой, барон увидел нишу в стене, где стояла большая ваза с цветами.

— Как хорошо. Вазу эту надо убрать, а на ее место поставить статую, которую я привез. Это крайне любопытная древность, — прибавил он, довольный.

Затем все сошли в залу первого этажа, где стояли ящики, и барон, прежде всего, достал действительно великолепные, привезенные им подарки. Хотя он и не имел ввиду Мэри, а все же преподнес и ей великолепный восточный газовый шарф, словно руками фей вышитый золотом и шелком. Затем вынули древности, оказавшиеся настоящим музеем, и скоро остались нераспакованными только два ящика: один средней величины, а другой — огромный, помеченный красными знаками.

— Случай сберег нам под конец самое драгоценное из моей коллекции, — сказал барон, вынимая из малого ящика завернутый в шерстяные шали продолговатый предмет и бронзовый литой пьедестал.

Под шерстяной обмоткой оказалась сидячая статуя женщины величиной с пятилетнего ребенка. С ее шеи спускался на массивной золотой цепочке медальон в форме сердца, из камня, похожего на рубин.

— Это статуя Богини Кали, весьма почитаемой индусами. Она принадлежала раньше Алексею Андриановичу, но, зная мою страсть к подобным редкостям, он великодушно пожертвовал ее мне. Должен прибавить, что со статуей этой связана трогательная драма на таинственной подкладке, но историю эту слишком долго было бы рассказывать. Кроме того, — пояснил барон, — признаюсь вам, что из атеиста и полного скептика я сделался верующим, даже мистиком, убежденный доказательствами в правдивости изречения Гамлета, что «на свете существует многое, что и не снилось нашим ученым».

Баронесса громко расхохоталась:

— Как, ты, Макс, сделался мистиком? Может быть, даже святошей? Ха, ха! Вот так сюрприз! Только я боюсь, что твое обращение поверхностно, и мне еще нужно время, чтобы убедиться в нем. А пока покажи скорее, что у тебя там, в этом исполинском ящике. Очень любопытно посмотреть.

— Боюсь, что ты разочаруешься, хотя содержимое ящика чрезвычайно интересно, — добродушно ответил барон, приказывая снять крышку.

С помощью слуги он вынул из ящика чучело огромного королевского тигра. Дамы от ужаса вскрикнули, а баронесса заметила с содроганием:

— Фи, какая гадость! Даже от его мертвого вида волосы становятся дыбом!

— Я не отрицаю, что животное страшное, но оно совсем не гадко. Бесспорно, это-один из лучших образцов своей породы. Посмотрите, какое мощное тело, какая богатая окраска его пестрой шкуры, — заметил Максимилиан Эдуардович, придавая с помощью лакея сидячее положение страшному зверю, лапы коего казались мягкими и гибкими, как у живого. — Помимо всего, — прибавил он, у этого тигра существует своя история, связанная, однако, со статуей. Он принадлежал молодой жрице, служившей в Храмё-Кали, и она приручила его. Полагают, что животное погибло таинственной смертью, убитое взглядом одного йога, затем в него впрыснули вещество, секрет коего известен жрицам, а оно превращает тело в мумию, сохраняя ему гибкость и подобие жизни. Вместе со статуей князю подарили и тигра, а он пожертвовал мне их обоих.

— Вместо того, чтобы бросить их в море, как я настоятельно просил вас, — проговорил князь, до того молчавший и почти не вмешивавшийся в разговор.

— Ах, милый мой, у вас расстроены нервы, иначе вам никогда не пришли бы в голову такие нелепости. Бросать в море столь драгоценные и редкие предметы? Извините, это было бы безумием. А теперь, дамы и девицы, подойдите ближе: грозный царь джунглей вас не укусит.

Дамы все-таки обнаруживали опасение, сколь не безобиден был страшный зверь. Ни одна не решилась дотронуться до него, зато доктор рассматривал и ощупывал животное с видимым интересом.

— Препарировано в самом деле необыкновенно хорошо. Тигр совершенно сохранил жизненный вид, даже свирепое выражение глаз, которые кажутся стеклянными, а между тем, фосфоресцируют.

— Совершенно верно. Это потому, что тигр не сдох, несмотря на всю видимость, — с улыбкой заметил князь.

Заторский встрепенулся и пристально, испытующе посмотрел на князя, а потом улыбнулся.

— Вам надо полечиться, князь, говорю вам это, как врач. Подумайте только о том, что вы сказали! Как может просуществовать животное в продолжение недель, а может быть, и месяцев, да еще заключенное в ящике? У вас, вероятно, было какое-нибудь сильное нервное потрясение, и ваши нервы нуждаются в серьезном лечении.

— Однако, дорогой доктор, всем известно, что факиры могут месяцами спать под землей. Я знал такого, который пролежал в земле семь лет, а между тем был совершенно здоров, — возразил князь.

— Положим, но то был факир, особыми приемами приведенный в состояние летаргии, и до которого никто не дотрагивался во время его сна. Здесь же мы имеем дело с попросту околевшим животным.

— Извините, Вадим Викторович, это животное умерло неестественной смертью. А в той стране, где все тайна, никто не в состоянии постичь размеры сил, которыми располагает этот удивительный народ. Мы все невежды, начиная с просто светских людей и до величайших ученых, которые ужаснулись бы знанию тех страшных очарователей. Уверяю вас, что перед ними чувствуешь себя беспомощным, вроде грудного младенца. О! Беда тому, кто неосторожно затрагивает их и вызывает их мщение! — прибавил, глубоко вздохнув, Елецкий.

Доктор замолчал. Ему не хотелось спорить с человеком, которого он считал больным, а не вмешивающийся в их разговор барон дал ему другое направление, показывая древнюю бронзовую вазу и поясняя, каким путем он приобрел ее.

Неделя прошла совершенно тихо. Барон, при участии князя и доктора, устанавливал, нумеровал и записывал в каталог привезенные вещи. Но баронесса решительно воспротивилась, чтобы статуя Кали и тигр были помещены в комнате около столовой, через которую постоянно проходили, и потому Максимилиану Эдуардовичу пришлось временно устроить музей в зале, неподалеку от своего кабинета. В конце второй недели барон объявил, что вынужден поехать на несколько дней в Петербург, устроить кое-какие денежные дела и выбрать помещение для индусского музея, которое хотел приспособить к их возвращению из деревни. Заторский намеревался сопровождать его Для сдачи отчета по опеке, но барон возразил, что это дело не спешное, и просил доктора не прерывать необходимого деревенского отдыха. С бароном уехала Елена Орестовна, тоже ради устройства дел, но обещала вернуться через два дня.

Вечером, после отъезд барона, разговор за чаем шел вяло: каждый был озабочен своими мыслями. Мэри была грустна и украдкой следила за сумрачным и молчаливым доктором, баронесса болтала с князем, но бросала угрюмые взгляды на Вадима Викторовича. При выходе из-за стола все разошлись. Мэри ушла в свою комнату в подавленном, тоскливом настроении. Спать ей не хотелось, и она пробовала развлечься — писала письма, читала, но ничто не помогло: мучившая ее тревога не ослабевала, а, наоборот, усиливалась. С досадой бросила она книгу, показавшуюся ей ужасно скучной, и решила пойти за другой, так как барон разрешил ей свободно пользоваться библиотекой. Она встала, чтобы взять свечу в маленькой гостиной, и взглянув на окна доктора увидела, что свет в них внезапно погас, а через несколько минут по галерее прошла высокая фигура Вадима Викторовича. Сердце Мэри усиленно забилось: значит он шел к ней!…

Тут ее охватило неодолимое желание подслушать их разговор и узнать, наконец, о чем говорят эти «подлые предатели», которые летели на свидание, едва барон очутился за дверью.

Не задумываясь даже о предосудительности своего поступка, Мэри стала соображать, каким образом привести в исполнение план, но прежде надо было знать, где находятся изменники.

Как тень, шмыгнула она к спальне баронессы, но там было тихо и темно, а из будуара виднелся свет и судьба благоприятствовала ей. Вдоль малой гостиной и будуара снаружи шел балкон, на который можно было выйти через дверь из комнаты, смежной с музеем. В будуаре же было высокое и узкое готическое окно, пробитое в старинной стене толщиной около двух метров, и имевшее с обоих сторон углубления. В эту нишу и скользнула Мэри. Окно было открыто, но шелковая штора опущена, и молодая девушка осторожно заглянула внутрь, приподняв уголок. Большие, цветные горшки на подоконнике совершенно скрывали любопытную, давая ей возможность все видеть и слышать.

Трепеща от ревности и нервного возбуждения, осмотрела Мэри комнату, ярко освещенную лампой.

Да, оба были тут, и в эту минуту она ненавидела их всеми силами души. О! Она вырвет из сердца этого подлого, грязного человека, цинично обманывающего друга, который слепо доверяет ему. Он бессердечный развратник, если предпочитает ей, молодой, красивой и невинной девушке, бесстыдную, увядшую и сравнительно некрасивую женщину.

Сердце ее сжалось от чувства унижения и отчаяния. Она прижала руки к груди и на минуту закрыла глаза. Но эта слабость длилась не более минуты. В душе Мэри пробуждались таившиеся там гордость, энергия и страстная смелость. Ей хотелось узнать, наконец, какими они обменивались излияниями, какими тайными чарами эта бесстыдница возбуждала любовь и поддерживала свою власть над мужчиной. Она решительно встряхнулась, выпрямилась и внимательно оглядела будуар.

На столе, где обыкновенно лежали альбомы, теперь была лампа и стоял серебряный поднос, с бутылкой вина и двумя стаканами, хрустальная тарелка с печеньем и коробка конфет.

Доктор сидел в кресле, откинув голову на спинку, и был бледен, а на его лице застыло выражение горечи. У стола, перед ним, стояла Анастасия Андреевна и перебирала конфеты в коробке. На ней был лиловый, шелковый капот, а рыжие волосы были распущены. Она тоже была бледна, а во впалых глазах светилась едва сдерживаемая злость, губы дрожали. Все это вместе делало ее некрасивой и старило лет на десять. Вдруг она расхохоталась сухим, присущим ей глумливым смехом, и оттолкнула коробку.

— Итак, милый Вадим, на старости лет вы влюбились, как гимназист! Ха, ха, ха! Это не удивительно, конечно, но смешно. Буквально смешно, что у вас появилось желание еще в этой жизни расплатиться с кармою за ветвистые рога, которые вы наставили милому барону. Кто будет вашей кармой — трудно сказать, но несомненно, что кто-нибудь возьмет на себя эту трудную роль. Так бывает всегда, когда старый болван влюбляется в наивную пансионерку… Что девочка втюрилась в вас — неудивительно: она только что выскочила из института и не видела света, а ухаживающие за нею юнцы не производят впечатления. Другое дело — столь зрелый и к тому же знаменитый профессор!

Заторский выпрямился, протестуя, что было несвойственно ему относительно женщины, которая годами держала его в оковах, парализуя его волю невидимой гипнотической силой, делая смешным и унижая в обществе. В его голосе слышалось возмущение и презрение, а глаза сверкали ненавистью, когда он ответил:

— Прошу вас оставить свои грубые шутки, Анастасия Андреевна, и вообще изменить тон: прием ваш представить меня стариком устарел. Сколь я ни стар, а все же моложе вас года на четыре, вы уже более пятнадцати лет замужем и пусть кто угодно, только не я, верит сказке, будто вы вышли замуж за барона восемнадцати лет. Не вынуждайте меня документально доказывать ваши лета. Добавлю еще, что замужней сорокалетней женщине, матери двоих детей, не подобает цепляться за случайного любовника. Связь наша длится года четыре и-шутка слишком затянулась для простого флирта, а я не хочу более быть посмешищем общества и ставить рога доброму и доверчивому барону. Женюсь я или нет — дело не в этом, но вас-то я больше не хочу. Понимаете? Мне до отвращения надоели ваши пошлые шутки и грубая фамильярность, которой вы удостаиваете меня, чтобы выставить, словно напоказ наши грязные и преступные отношения. Мне стыдно перед невинной девушкой, которая светлым видением появилась на моем пути. Вы говорите, что Мэри любит меня первой, чистой любовью своего юного сердца? Ну, так вот, да будет вам известно, что я сознаю свою полную несостоятельность перед таким счастьем и не смею высказать более теплое чувство, пока вы роковой тенью преследуете меня и являетесь в моей жизни оковами каторжника. А что касается вашей угрозы скандала, я ее не боюсь. Ваш муж вернулся, и я перестаю быть вашим кавалером или, вернее, холуем. Довольно, я слагаю с себя эту роль. А женюсь я или нет, но вас, повторяю, я больше не хочу!

Онемев от бешенства и злости слушала баронесса эту горячую отповедь, и лицо ее постепенно краснело. Вдруг с проворством кошки сняла она вышитую золотом, но изрядно потрепанную туфлю и проворно, не нарушая молчания, отвесила доктору две звонкие пощечины. Прибегала ли она безнаказанно и раньше к такому способу усмирения бунтовщика — неизвестно, но на этот раз он, видимо, не был расположен выносить это. Глухо вскрикнув, Заторский вскочил и бросился на нее.

Мэри не видела окончания сцены. Дрожа от гадливости, выскочила она из засады и помчалась по балкону в примыкавшую к музею залу. Но едва только она вошла туда, как остолбенела, а ужас буквально приковал ее к месту.

На противоположном конце комнаты сидел тигр, окруженный кроваво-красным ореолом. Страшный зверь с глухим рычанием пополз к ней навстречу. Его зеленоватые глаза фосфорически блестели и ей даже казалось, что она слышит, как тот лязгает зубами. Мэри невольно отскочила назад, но голова закружилась, и она без чувств упала на пол.

В это время Вадим Викторович вырвался из будуара, с шумом захлопнув дверь. На быстром ходу он споткнулся о лежавшую на полу в обмороке Мэри и едва не упал.

Выругавшись, он нагнулся, посмотреть обо что задел и, узнав девушку, вздрогнул, не понимая, как она могла очутиться тут. Убедившись, что она в обмороке, доктор осторожно поднял ее и отнес в библиотеку, а там положил на диван и зажег стоявшие на письменном столе свечи. Живо сбегал Заторский в столовую, где постоянно находилось вино, налил полстакана «мадеры» и вернулся в библиотеку: Мэри все еще лежала без чувств. Как хороша она была в своей неподвижности. Сердце его забилось сильнее, и он не устоял, чтобы не поцеловать ее холодную руку. Но врач взял верх, и Заторский усердно принялся помогать ей: растирал руки и виски, дал нюхать соль, которую всегда имел при себе, и через несколько минут Мэри открыла глаза.

Вся дрожа, привстала она, затем села, с безумным страхом оглядываясь кругом и глухо шепча:

— Тигр!… Тигр!…

— Про какого тигра вы говорите? — с удивлением спросил Вадим Викторович.

— Тигр из музея. Он полз ко мне, озаренный красным кровавым ореолом, скрежетал зубами и глухо рычал, — и от ужаса она закрыла лицо руками.

— Мария Михайловна, опомнитесь: вы больны и у вас просто галлюцинация. Поймите же, что сдохшее уже несколько месяцев животное не может ни ползать, ни скрежетать зубами. Но что вы делали здесь так поздно?

— Я не могла спать и пошла за книгой в библиотеку, — ответила Мэри, смущенно глядя на него.

Ведь не могла же она признаться, где была, а в то же время искала на лице доктора следы только что полученного им оскорбления. Да, на мертвенно-бледном лице Заторского горели два красных пятна. Как она ненавидела эту подлую тварь. Если бы она, Мэри, вышла за него замуж, то никогда не стала бы его бить.

— Я принесу вам успокоительных капель, а затем ложитесь и усните, — в эту минуту сказал доктор.

— А если тигр опять придет? — боязливо спросила Мэри.

— Нет, нет, не придет, будьте покойны. Я сию минуту вернусь и провожу вас до вашей комнаты.

Действительно, Заторский скоро пришел со стаканом, который Мэри покорно осушила. У двери ее комнаты доктор простился с ней и вернулся к себе.

Но Мэри была слишком взволнована, чтобы уснуть, и в ее памяти попеременно вставали: то видение тигра, то отвратительная сцена, которой она была свидетельницей. Нет, ни за что на свете не останется она здесь, и завтра же напишет отцу, прося взять ее. Он тоже, наверное, уедет после сегодняшней сцены. Затем она сумеет заставить его прийти к ним, если бы даже понадобилось для этого заболеть: в городе он будет свободнее, вне надзора этой ведьмы. Затем ей вдруг становилось страшно: что скажут родители, когда узнают кого она полюбила? С папой еще ничего: он такой снисходительный и покладистый. А мама? Что скажет мама?… Ей уже виделось недоверчивое и почти испуганное лицо матери и слышался вопрос: «Как, Мэри, ты полюбила любовника этой женщины? Не стыдно ли тебе?»

За всеми этими опасениями и размышлениями усталость сломила ее, и она уснула.

ГЛАВА VI.

Но к доктору сон не шел. Отвратительная сцена с баронессой взбудоражила его, а сильнее всего выросла бешеная злоба против этой негодной бабы. Уже начало светать, когда он, наконец, уснул. Еще не было и семи часов, когда его разбудил бледный и испуганный лакей.

— Господин Доктор, беда случилась. Карл, ночной сторож, найден полумертвым, а на шее у него рана. Не знаем, что делать, — бормотал он.

Заторский наскоро оделся. Приказав слуге нести походную аптечку и ящик с хирургическим инструментом, он пошел к раненому.

В людской, где столпилась прислуга, в постели лежал Карл, а в его ногах, закрыв лицо передником, рыдала женщина.

Доктор нагнулся над раненым и внимательно осмотрел его.

Карл был двадцатитрехлетний парень. Еще накануне он был олицетворением цветущего здоровья. Доктор знал его и теперь поразился восковой бледности его лица: точно вся кровь вытекла из его раны, которая между тем не была велика.

— Кто нашел раненого и где? Кто эта плачущая женщина?

— Это Фредерика, прачка: она тетка Карла. Я — Дитрих, садовник, и мой помощник Готлиб нашли парня на садовой аллее, когда пришли утром поливать цветы, — ответил вышедший вперед человек.

— Хорошо. Вы оба и тетка останьтесь помочь мне, а все остальные пусть выйдут, — распорядился Вадим Викторович.

Затем, пока раздевали и укладывали раненого, бывшего без памяти, доктор спросил: много ли крови потерял Карл? Его приводило в изумление обескровление всего тела.

— Вовсе нет. На плитах террасы не было ни капли крови, да и рубашка с блузой, извольте взглянуть, совсем чистые, — ответил Дитрих, указывая на обе вещи.

По неподвижности больного доктор счел было его умершим, но при осмотре он убедился, что сердце еще билось, хотя и слабо, и ощущалось легкое дыхание. Затем он перешел к более тщательному обследованию и с изумлением увидел по краям раны следы широких зубов.

— Разве у вас здесь водятся волки? — спросил Вадим Викторович. — Кажется, его укусил волк.

— Волки? — слуги удивленно переглянулись. — Уж сколько лет не видели мы их здесь, особенно летом.

Смущенный и озабоченный доктор перевязал рану и приказал давать для подкрепления через четверть часа капли в молоке с коньяком. Потом он сел у постели, держа руку Карла и тщетно стараясь подыскать объяснение этому случаю. Ему не давало покоя желание узнать от самого раненого подробности приключения. Приказав принести хорошего коньку, он влил его в ложку с укрепляющими каплями и насильно принудил выпить.

Минуту спустя дрожь пробежала по телу Карла: он открыл глаза и слабо пошевелил губами, а доктор нагнулся над ним:

— Что с тобою случилось, Карл?

— Тигр загрыз, — едва услышал доктор и почти отшатнулся в ужасе.

Раненый повторил то, что Мэри сказала за несколько часов до того, а его разум между тем отказывался понять эту необъяснимую загадку.

Сделав необходимые указания, Вадим Викторович вышел. Он был убежден, что Карл не доживет до вечера, но ему хотелось настолько укрепить его, чтобы получить более точные показания. Взволнованный и озабоченный он пошел прямо в залу-музей, где находился таинственный тигр, и ощутил необыкновенно жуткое чувство, когда приблизился к неподвижно лежащему зверю: ему показалось, будто глаза тигра фосфорически светятся. Поборов тягостное чувство, он принялся осматривать животное: тело было гибко и, казалось, издавало какой слабый, но острый аромат.

«Вероятно, начинается разложение», с удовлетворением подумал доктор, принимаясь рассматривать пасть животного.

Но тут же он вздрогнул и по коже его пробежал мороз. Между зубами он заметил что-то красноватое, точно капли запекшейся крови, и в то же мгновение ему показалось, что в застывших глазах тигра мелькнул ужасный по своей кровожадности взгляд.

Вадим Викторович побледнел и, отступив, прислонился к стене, не сводя взгляда с обвиняемого в убийстве человека чучела, которое, по его понятиям, ползло к Мэри. Рассудок оказывался бессильным постичь это, столь невозможное, неправдоподобное происшествие, что ему было бы совестно говорить о нем, не то его приняли бы за бежавшего из дома умалишенных. А между тем совершались бесспорные, хотя и непонятные, факты. Неужели слова князя Елецкого не вздорные бредни психопата? Неужели существует действительно «чертовщина» и неведомые для патентованных ученых тайны? Нет, он не может и не хочет верить подобным глупостям… Надо найти разумное объяснение этим загадочным на первый взгляд фактам.

Немного успокоившись таким решением от отправился в столовую, где был уже подан завтрак. Баронесса еще не показывалась, а князь только вошел, и они сели за стол в ожидании хозяйки.

— Знаете ли вы, Алексей Андрианович, какой удивительный случай произошел ночью? Молодой парень, ночной сторож, был укушен в шею волком. Положение бедняги очень опасно, но я никак не предполагал, чтобы волки посмели среди лета подходить так близко к жилью.

— О! А верно ли, что это был волк? — заметил князь, чуть насмешливо.

— А кто же, в таком случае? — сердито проговорил доктор.

— Если бедный Карл выживет, он расскажет подробно об этом приключении. Но он не выживет. Укушенные таким волком не выживают: если он дотянет до заката солнца — это будет чудо. А если хотите, Вадим Викторович, я дам вам индийское средство, которое вернет раненому силу говорить с четверть часа и даже более: этого достаточно, чтобы рассказать случившееся. Правда, это ускорит его кончину, но так как смерть неизбежна, то это не имеет значения.

Доктор провел руками по волосам.

— Карл говорил со мною: но то, что он сказал — невозможно.

— Он сказал, вероятно, что его укусил тигр?

— Да, но ведь вы понимаете, что это недопустимо. Если же считаете подобный факт возможным, тогда объясните мне его, потому что рассудок мой этого не допускает.

— Я мог бы сообщить вам много такого, что вполне истинно, но вы примете мой рассказ за бред сумасшедшего. Однако, если желаете, придите потом ко мне и я расскажу вам некое приключение, которое вы, конечно, назовете «сказкой». Теперь молчите: я слышу приближение баронессы.

Анастасия Андреевна сильно изменилась в лице. Она поздоровалась с гостями, избегая глядеть на доктора, и тотчас завела разговор о ночном происшествии.

— Я сейчас была у Карла. Бедный мальчик умер в то время, когда я пробовала дать ему молоко с коньяком. Какая страшная и удивительная история. Я никогда не слышала, чтобы волки подходили так близко к замку. Между прочим, любопытно, что волк, точно вампир, высосал у него всю кровь. Что вы думаете об этом случае, доктор?

— Думаю, что в лесу водятся волки и что раненый потерял очень много крови, — холодно ответил доктор. — Однако, я должен освидетельствовать труп, — прибавил он, поспешно допивая кофе.

Заторский встал, обменялся многозначительными взглядами с князем и вышел.

Анастасия Андреевна ушла к себе расстроенная и взбешенная. По холодному и враждебному взгляду Вадима Викторовича она поняла, что ночная сцена не забыта, и в ней закипела бессильная злоба. В пылу гнева и ревности она забыла, казалось, таинственное приключение минувшей ночи и что-то глубоко затаила, а затем приказала заложить лошадей. Сказав, что едет в Ревель по делам и вернется к обеду, она уехала.

В городе баронесса отослала экипаж в гостиницу, где тот должен был ожидать ее, пока она сделает несколько визитов и различные покупки. Но как только коляска скрылась за углом, Анастасия Андреевна вышла из магазина, где перед тем высадилась, и отправилась в Катариненталь. Разными обходами она дошла до узенькой улицы, вдоль которой по обе стороны тянулись сады, огороды и дачи, а в ее конце, почти в открытом поле, стоял одинокий дом, окруженный садом и высоким дощатым забором. Баронесса позвонила у калитки, которая минуту спустя отворилась и пожилая женщина угодливо встретила посетительницу, видимо, ей уже хорошо известную.

— Пожалуйте, сударыня, дедушка дома, — сказала она, вводя баронессу в просто меблированную комнату и приглашая присесть в ожидании.

Через несколько минут опираясь на палку вошел высокого роста сгорбленный старик. По морщинистому и высохшему, точно пергамент, лицу ему можно было дать чуть не сто лет, но глаза были ясные и живые, как у молодого человека, и сверкали, словно два угля. Эрик Кесконен слыл опасным колдуном. Он приветливо поклонился баронессе, а та подала ему пакет с табаком и другой, с платьем и гостинцами для его внучки. Поговорив немного, старик провел посетительницу по длинному коридору в запертую на ключ и освещенную керосиновой лампой комнату без окон. Воздух в ней был пропитан острым и едким запахом, по убранству было видно, что это лаборатория колдуна. В углу валялась куча можжевельника, на полках по стенам стояли бутыли, склянки разной величины и лежали пучки сушеных трав. Посередине комнаты был стол, крытый красным сукном, а на нем стояли два шандала, по семь свечей каждый — один с красными, другой с черными, три небольших железных жаровни и круглый таз с водой. Тут же лежала старинная книга в кожаном переплете. В глубине виднелась большая русская печь, а на стене занавеска, что-то прикрывавшая. Около стола стояли два старых кресла, и на одно из них Кесконен пригласил сесть баронессу.

Анастасия Андреевна выложила из кармана на стол десять золотых, которые старик с жадностью спрятал в карман. После этого колдун сел в другое кресло и попросил гостью изложить, что та желает от него.

С негодованием рассказала Анастасия Андреевна, что любимый ею человек ускользает от нее, влюбившись в ничтожную девчонку, которую она имела неосторожность пригласить к себе. Хотела же она сохранить любовника, избавиться от мужа и, если возможно, и от соперницы.

— Сейчас поглядим, возможно ли все это и благосклонны и благоприятны ли нам силы, — внимательно выслушав ее ответил колдун.

Он встал и отодвинул занавеску на стене: там скрывалось большое зеркало без рамы, а стекло казалось черным и тусклым. Старик сделал несколько кабалистических знаков, невнятно произнося заклинания, и поверхность зеркала стала покрываться словно облаками, которые клубились и испещрены были искрами. После этого Кесконен нагреб в печи углей, посыпал на них зерна и можжевельник и желтоватый порошок, полил каким-то маслом и все это поджег. По комнате разлился запах серы, и угли с треском загорелись, а колдун нагнулся и не сводил с них глаз: губы его шептали что-то, точно он с кем-то разговаривал, ставя вопросы и получая на них ответы. По мере того, как шла эта странная беседа, лицо старика становилось землисто-бледным. Потом угли сразу потухли, а старик обернулся и как-то странно поглядел на баронессу.

— Возьмите назад ваши деньги, сударыня, — сказал он, выкладывая золотые на стол. — Ничего не могу сделать для вас: силы не повинуются, потому что препятствуют другие, много значительнее.

— Но почему? Ведь вы же раньше помогали, Кесконен! Постарайтесь, пожалуйста, я заплачу вдвое! — крикнула ошеломленная и взбешенная баронесса.

— Хоть бы и в сто раз! Поглядите сами в зеркало. Вы помните, что видели раньше, вот и сравните, — резко ответил старик.

— Вы просто стареете, милый мой, и скрываете свое бессилие будто бы враждебными силами, — возразила баронесса с присущей ей злостью и подошла к зеркалу.

Она не видела насмешливого и презрительного взгляда, каким окинул ее старый колдун. Горя нетерпением и злобой, приблизилась Анастасия Андреевна к зеркалу и стала всматриваться в его поверхность, которая прежде отражала сцены любви и торжества. Теперь, как и тогда, облака раздвинулись и перед ее глазами открылась странная картина, окутанная сероватой мглой. Она не могла определить, стены ли то были или густой лес обрамлял небольшую прогалину, на которой стояли она сама и Вадим Викторович. Но между ними, разделяя их, бурлил по каменистому дну ручей и пурпурные волны его, разбиваясь о камни, обдавали обоих кровавой пеной. Вдруг из тумана выступила юная и прекрасная женщина в индусском наряде, с длинным шнуром из красного шелка в руке: большие, черные глаза ее смотрели на баронессу неумолимо жестоким взглядом. Потом она начала плясать вокруг любовников, которых все теснее опутывала своим пурпурным шнуром, становившимся все толще. Далее баронесса и Вадим Викторович, связанные между собой, но разъединенные, однако, густой дымкой, свалились в поток, а красные волны повлекли их в разные стороны…

Немая от ужаса и не будучи в состоянии шевельнуться, смотрела баронесса на проносившуюся перед ней страшную картину, а затем зашаталась и, глухо вскрикнув, упала. Кесконен вынес гостью в коридор и там внучка помогла привести ее в чувство. Пока они оба хлопотали около нее, внучка спросила деда, что случилось.

— Я отказался помогать ей, потому что воспротивились враждебные силы.

— Ты, дед, не можешь ей помочь?… Да ведь ты уже дважды ей помогал! И кто же в силах помешать тебе? — с растерянным видом спросила внучка.

— Да, да. В первый раз я помог заполучить ей мужа, а во второй — любовника, и связь, мною скованная, держалась прочно. Теперь же навезли ей в дом кучу демонов, ужасных по своей силе, а наши много слабее и не могут бороться: вот эти новые-то уже уничтожили все то, что сделал я. А барыня теперь — держись! Не хотел бы я быть на ее месте. Надо полагать, хорошо то, что она увидела в зеркале, если без чувств свалилась. Экая ведьма! Ну, а я воздержусь путаться в ее дела, чтобы не навлечь на себя всю эту дрянь, которая на нее и обрушится.

Он смолк, потому что баронесса пошевелилась и вскоре открыла глаза. Бледная и расстроенная, даже забыв взять возвращенные колдуном деньги, вышла она из дома.

Узнав об отъезде баронессы в Ревель, Мэри не вышла к завтраку и осталась в своей комнате, чтобы свободно подумать и потихоньку подготовиться к отъезду, так как ни за что не хотела оставаться в замке. Она боялась, так как была уверена, что тигр действительно полз к ней, и эта уверенность еще больше усилилась после рассказа горничной о подробностях смерти Карла. Не волк, а тигр укусил его: вспугнутый, вероятно, появлением доктора, он скрылся из комнаты и загрыз сторожа.

Мэри написала отцу, настоятельно прося приехать за ней или позволить ей вернуться. Затем она позвала Пашу, сообщила ей тайну, что хочет уехать, и приказала принести две ее корзины, чтобы уложить вещи.

— Ах, барыня, дай вам Бог здоровья за такое решение.

Кабы только поскорее нам уехать! — воскликнула видимо обрадованная Паша. — Я так боюсь здесь: с приездом барона ровно нечистая сила поселилась тут.

— Почему? Ты видела что-нибудь? — спросила Мэри, стараясь казаться равнодушной.

— Сама-то я ничего не приметила, а другие видели и слышали, — ответила Паша.

И она рассказала о непонятном шуме в тот вечер, когда переносили ящики, и про разные другие случаи. Феня, горничная баронессы, два дня назад видела, как заморский идол высовывал голову из-за двери музея и неоднократно слышала хохот, а так как она уже боялась подметать в будуаре пол, и брала с собою лакея Прокофия, то они оба слышали этот смех. Но самое страшное видел Митя, конюх. Он жил около сарая в маленькой комнате, которая выходит в сад, а из окна видно террасу, где нашли бедного Карла. Окно у него было открыто на ночь, так как было душно, но его мучила зубная боль, и он не мог уснуть.

— Показалось ему, что в окно дует, и он подошел закрыть его: но вообразите ужас бедняги, когда он увидел, что на террасе стоит чучело тигра, зевает, бьет себя хвостом, сходит по ступенькам, а потом поднимается и опять возвращается в дом. Брр! Вот так страх!

— Может быть, Митя лишнее выпил и увидел тигра во сне? — заметила Мэри, принужденно смеясь.

Она верила видению конюха, и со вчерашнего дня сама стала суеверна, но не хотела выказывать этого перед прислугой. Поэтому она притворялась, будто не верит, и смеялась над уверениями Паши, что все сказанное вполне справедливо. Окончив укладку, она отпустила ее.

Несмотря на нетерпение скорее повидать князя и услышать обещанный рассказ о таинственных историях, Заторский был задержан на несколько часов разными формальностями по поводу загадочной смерти Карла. Приезжие власти составили протокол, а труп перенесли до погребения в сарай. Утомленный доктор, освободившись, наконец, от всех этих скучных и неинтересных для него дел, отправился в помещение князя и застал того в маленькой гостиной: князь был так погружен в свои мысли, что будто не слышал, как отворилась дверь.

С минуту внимательно всматривался в него Вадим Викторович, и никогда еще его не поражала такая редкая красота Елецкого. Линии профиля были классически правильны и выражали спокойную энергию, коротко остриженные черные волосы отливали синевой и вились от природы, а большие темно-сапфирового цвета глаза с пушистыми ресницами были глубоко задумчивы.

«Какой красавец и какие бурные страсти должен он внушать!» — подумал Заторский.

— Не всегда приносят счастье страсти, которые мы возбуждаем в женских сердцах, — заметил князь, оборачиваясь к нему.

Доктор вздрогнул. Неужели он подумал вслух, коли тот ответил на его мысль?

— Послушайте, Алексей Андрианович, уж не колдун ли вы, если угадываете чужие мысли? — спросил он, смеясь.

— Почему вы предполагаете во мне такую способность? Неужели вы подозреваете во мне колдуна на основании моего совершенно философского замечания, явившегося результатом моих мыслей в минуту вашего появления? — улыбнулся князь.

— Ваше замечание так странно ответило на мою мысль, что в моей душе засело крошечное подозрение против вас, и я вдвойне жажду услышать обещанные вами необыкновенные рассказы. Я рвался к вам, но меня задержали разные формальности относительно смерти сторожа Карла.

— Ах, его смерть внушает мне опасения. Этот Карл может наделать еще много бед, — озабоченно заметил князь.

— Бед?… Карл? Да ведь он умер, и тело бедняги перенесли в сарай, а тетка с невестой плачут над ним и молятся. Я с окружным врачом вполне убедились, что он умер, а не находится в летаргии.

— Да, да. Я не сомневаюсь в вашей компетентности, господа, а между тем, могу вас уверить, что человек этот опасен. А больше всего меня беспокоит, что я еще не получил ответа от учителя, и потому не знаю, что делать в предупреждения какого-либо несчастья.

— Вы говорите загадками, Алексей Андрианович. Прошу вас, скажите яснее!…

— Я говорю, что люди, убитые так называемыми «вампирами» низшего разряда, как в данном случае тигром, также становятся в свою очередь вампирами. Такой человек, еще совершенно безобидный вчера, сегодня, хотя и мертвый, представляет большую опасность для живых. Я нисколько не удивлюсь, если на этих же днях кто-нибудь из слуг или других обитателей замка, а то и в его окрестностях, сделаются жертвою первого или второго вампира.

— Но, князь, ведь вампиров не существует, все это бабьи или, если хотите, волшебные сказки.

— Дай Бог, чтобы вам не пришлось в скором времени убедиться в действительности этих сказок! — вздохнул князь.

Заторский нагнулся к собеседнику и испытующе, пристально посмотрел в его глаза.

— Алексей Андрианович, вы — посвященный, исследователь таинственного знания, адепты коего живут, как говорите, в недоступных убежищах Гималаев? — спросил он.

— Нет, я не посвященный и не прошел никакой герметической школы: я — невежда. Но у меня был приятель, молодой индус, с которым я познакомился в Лондоне в доме одного друга. Этот загадочный человек заинтересовался мною и почтил своим покровительством, даже дружбой. Я называю его молодым по внешности, потому что в его непроницаемых и глубоких, как бездна, глазах таятся знание и опытность древнего старца. Кто определит возраст кого-нибудь из этих странных существ, которые подчинены, кажется, другим законам природы, нежели мы, простые смертные. С большой готовностью и добродушием поучал он меня многому, открывал мне новые горизонты, объяснял неподозреваемые ранее тайны и показал необычные явления. Видя мое горячее желание учиться, он похвалил мое усердие и однажды сказал: «Справедливы слова Христа, что — дух бодр, а плоть немощна. Пылкая душа желала бы взлететь на вершины, но обременяющее вас жалкое тело тяжело, как скала, и парализует ваши стремления. Поэтому, друг мой, первая работа, которая ожидает человека, желающего изучить истинную науку, состоит в том, чтобы разрядить густую массу плоти и тем приспособить ее к огненному току, составляющему нашу душу».

— И вы пробовали применить на практике эту удивительно заманчивую и новую, с этой именно точки зрения, задачу? — спросил, видимо пораженный, Вадим Викторович.

— Да, ведь задача разрешалась уже многими неведомыми публике учеными или вдохновенными свыше людьми, которых мы называем святыми. С помощью советов этого выдающегося человека, которого я называю своим учителем, я также работал нар разрешением этой задачи, боролся и борюсь, как с диким зверем, с грубыми инстинктами своего тела, и, благодаря Богу, мне удалось добиться кое-какого успеха на тяжелом, тернистом пути самообуздания. Вы только что были свидетелем загадочного происшествия, и боюсь, что увидите еще не одно подобное этому, а потому, думаю, что вас, как врача и ученого, должны интересовать такие факты.

— Без сомнения, князь. Тем более потому, что мой скептический до сих пор разум требует особого просвещения, чтобы понять явления, которые совершенно опрокидывают все мои прежние убеждения.

Слуга, пришедший объявить, что обед подан, прервал их разговор.

— Зайдите ко мне после обеда, Вадим Викторович. Под предлогом занятий мы проведем вечер вместе, и я расскажу вам странные приключения, в которых мне пришлось принимать участие.

Мэри и дети ожидали в столовой, но баронессы не было.

— Разве мама не вернулась? — спросил доктор.

— Вернулась, и даже много раньше, нежели мы ее ожидали. Но у нее такая мигрень, что она легла в постель и сказала, чтобы мы обедали одни, — сказала Лиза.

— Она была такая расстроенная и бледная, какой я ее никогда не видел! — прибавил Борис.

Обед прошел в молчании. И гости были расстроены, да и слуги имели убитый, встревоженный вид: смерть Карла и присутствие в доме покойника тяготили всех.

Придя позже в комнату князя, доктор увидел на столе бутылку шампанского в вазе со льдом и поднос с двумя стаканами и тарелкой с фруктами.

— Вот какая подруга будет с нами на время ваших странных рассказов, — улыбнулся Вадим Викторович, указывая на бутылку.

— На случай, если вы чуточку содрогнетесь, слушая мой рассказ, тогда оцените пользу стакана хорошего вина, которое согревает тело и поддерживает бодрость духа, — серьезным тоном возразил князь.

Когда оба уселись и закурили сигары, Елецкий сказал, после минутного молчания:

— Прежде, чем начать рассказывать, я должен предупредить, что лишь под безусловной тайной поверяю вам мои странные приключения. Может быть, было бы даже благоразумнее совсем молчать про такие грозные события в моей жизни, но, как и всякий неофит, я одержим страстью проповедничества, а ведь обратить к истине неверующего ученого особенно соблазнительно. — Оба посмеялись, а потом князь продолжил: — Видите, это желание делиться с другими своим сокровенным — новое добытое душевное свойство, первое пробуждение альтруизма. Обыкновенно эгоизм и зависть мешают нам располагать приобретенными благами, и в каждом ближнем своем люди подозревают и боятся соперника: будто те богатство, знания и общественное положение они хотят хранить все в своем исключительном пользовании. Поэтому горячее желание поделиться завоеванным знанием является, может быть, первым пробуждением духа, его первым шагом к высшей цели.

— Я счастлив, что могу воспользоваться вашим великодушным желанием, князь, и вполне ценю оказанное мне доверие. Клянусь честью, что никогда ни одним словом не выдам кому бы то ни было то, что вы мне расскажете, — сказал доктор, протягивая князю руку, которую тот молча пожал и с минуту собирался с мыслями.

— Я должен начать свою исповедь несколько издалека, с одного происшествия, которое, собственно, меня лично не касается, но оно было тем непонятным оккультным явлением, на которое я впервые натолкнулся. В то время я был таким же, как и вы, неверующим, мне не случалось беседовать с настоящим оккультистом, т. е. с человеком, который живет, если можно так выразиться, вне материальной жизни и знает, что происходит там, где наши грубые восприятия не дают ничего.

Я был тогда в Лондоне, намереваясь провести там несколько месяцев, чтобы развлечься и попутно заняться археологией, к которой всегда питал большую склонность. Устроившись, я отправился повидать своего приятеля, Лионеля Ворстед: он служил в Петербурге при посольстве, и я с ним очень подружился. Это был богатый светский молодой человек, и вел он весьма рассеянный образ жизни, но это не мешало ему быть прекрасным, симпатичным малым. Увидев его, я поразился происшедшей с ним страшной перемене: он был так бледен, худ, грустен и мрачен, ну точно встал после тяжелой болезни. Он вел уединенную жизнь, а все его общественные и религиозные убеждения так радикально изменились, что я не узнавал его, хотя до меня уже доходили слухи об одном загадочном приключении, где он являлся главным действующим лицом, и вследствие которого с ним произошла замеченная мною перемена. Я передам вам это таинственное происшествие в том виде, как слышал от самого Лионеля, пробелы же дополнила потом его старшая сестра, леди Эвелина, принимавшая деятельное участие в этой истории.

ГЛАВА VII.

— Случилось это вскоре по возвращении его из Петербурга. Лионель отправился на несколько недель охотиться в замок сестры, леди Эвелины, а там влюбился в дочь фермера, Фенимора Вильсона, и молодая девушка тоже полюбила его. По виденному мною портрету, должен признаться, что молодая особа была восхитительна: настоящая головка херувима с белокурыми густыми кудрями, большими голубыми глазами и ослепительным цветом лица. Лионель был без ума от нее. Молодые люди виделись потихоньку и мечтали сочетаться, как вдруг их тайна открылась и вызвала бурю в семье Лионеля. Отец намеревался женить его на дочери богатого соседа, своего старого друга, и Лионель был с ней с детства помолвлен, так сказать, а леди Эвелина сочла даже обидой намерение брата жениться на дочери ее арендатора. Кроме того, Вильсон считался человеком грубым, злым, наглым, а его жена за год до того утопилась с горя: не было также тайной, что фермер решил выдать дочь за соседа, тоже фермера. Значит, Лионелю пришлось выдержать натиск с двух сторон, а так как характера он был доброго, сговорчивого, даже слишком слабого, то и уступил, дав слово отказаться от своей любви и «безрассудного намерения»: он позволил торжественно обручить себя с мисс Эллинор Кроун. Через несколько дней после этого торжества стало известно, что на ферме Вильсона тоже отпраздновали обручение Фенимор с фермером Джонсом и что вскоре состоится свадьба. Все это глубоко потрясло душевно и даже физически Лионеля. Отцу он объявил, что ему необходимо несколько месяцев полного уединения и отдыха, а потому он намерен отправиться в замок на берегу моря, перешедший к нему из рода его покойной матери. Домашние не противились его желанию, и Лионель, будто бы по предписанию врача, уехал подышать свежим воздухом. Дальнейшее я знаю от него самого.

Однажды около полуночи сидел он в кабинете и читал, как вдруг на него пахнул порыв холодного ветра. Он подумал, что открылось окно и оттуда ворвался свежий, морской ветер, но в ту же минуту послышались удивительные звуки: на струнах словно стеклянного инструмента играли такую невыразимо грустную мелодию, что Лионель содрогнулся, не понимая к тому же, откуда шла эта душераздирающая музыка. В эту минуту приподнялась портьера и на пороге спальни появилась Фенимор, в широком белом кисейном платье и черном плаще с капюшоном. Онемев от изумления смотрел он на нее, а потом в порыве радости бросился к ней и сжал в объятиях.

— Ты изменил мне, Лионель, — произнесла она с грустной улыбкой, сбрасывая плащ на кресло.

— Фенимор, не осуждай меня, пока не выслушала! Но откуда ты пришла? Ты совсем мокрая! — воскликнул мой приятель.

— Погода скверная и идет дождь, а я здесь поблизости гощу у дяди, преподобного Вильсона. У нас тут, около церковного дома, семейный склеп, — ответила она.

В ту минуту мой приятель не обратил внимания на эти ее слова и подумал, что она приехала по случаю какого-нибудь поминального дня. Вполне счастливый он угостил ее вином с пирожками, и они болтали. Во время разговора она сказала ему:

— Никогда не буду я женой того, с кем меня обручили. Я люблю тебя и тебе хочу принадлежать.

Человек слаб, а молодому влюбленному еще труднее устоять против таких слов. Лионель признавался мне, что с того дня Фенимор каждую ночь приходила к нему и была страстной… Ее приход неизменно сопровождался холодным ветром и странным звоном, а уходила она всегда до зари: но Лионель был словно околдован и не обращал внимания на эти странности. Несмотря на письма домашних и их убеждения вернуться, он не уезжал из замка. Тем не менее, однако, он заметил, что каждый раз по уходе Фенимор он ощущал слабость, точно уходила вся его жизненная сила, а вслед за этим он впадал в тяжелый и глубокий, словно летаргический сон. Но даже и такому тревожному обстоятельству он не придавал никакого значения… Беспричинное его затворничество стало, наконец, беспокоить леди Эвелину, которая очень любила брата, а потому приехала взглянуть, на него. Она была поражена его мертвенной бледностью и чрезвычайной слабостью. На ее вопросы Лионель отвечал, что здоров и чувствует себя так хорошо в своем уединении, что нескоро расстанется с ним. Весьма смущенная и озабоченная леди Эвелина допросила прислугу, и жена смотрителя призналась, наконец, что к молодому лорду каждую ночь приходит женщина, с которой он беседует и смеется. Никто не знал, что это за особа и откуда она: прислуга не видела даже, когда она входила и выходила. Один только Боб, грум, заметил однажды, что перед восходом солнца с террасы, примыкавшей к кабинету Лионеля, спустилась женщина в черном плаще и так скоро побежала по дороге, что он не смог проследить. Самым странным являлось то обстоятельство, что на плитах террасы всегда оставалась полоска воды, в спальне и кабинете ковер тоже был совершенно мокрый, но сэр Лионель не говорил об этом обстоятельстве, как будто не замечал его. Старая Сара, жена смотрителя, призналась еще, что раз пришла из любопытства в гардеробную посмотреть в замочную скважину и увидела на коленях у лорда красивую, с длинными белокурыми волосами женщину, страстно целовавшую его, а его лицо было бледно, как мел, а глаза горели, как уголья.

Встревоженная леди Эвелина спросила Сару, не слыхала ли та случайно имени посетительницы.

— Да, слышала, — ответила старушка, — сэр Лионель несколько раз назвал ее Фенимор.

При этом ответе леди Эвелина едва не упала в обморок, и повторяла только:

— Невозможно!… Невозможно!…

Заметив изумление преданной женщины леди Эвелина затворила дверь и объяснила ей причину своего необыкновенного волнения. Она рассказала Саре про любовь Лионеля к Фенимор Вильсон, несогласие домашних на такой неравный брак и разрыв между молодыми людьми. К этому она добавила, что о старом Вильсоне — дурная слава, человек он безнравственный, завел незаконную семью и так тиранил детей с женой, что несчастная утопилась, лишь бы избавиться от страдальческой жизни. Через несколько дней по отъезде Лионеля и обручения Фенимор с тамошним фермером, богатым, но уже пожилым человеком, тело молодой девушки нашли на берегу моря. Она утопилась подобно матери, но обстоятельства, связанные с ее смертью, были так неправдоподобны, что леди Эвелина отказалась верить им. Подробности происшествия леди Эвелина знала от своей ключницы, женщины, заслуживавшей доверия и служившей ей более двадцати лет, а та слышала историю от родной сестры Вильсона, своей приятельницы.

В самый день несчастья Вильсон устроил большой пир в честь обрученных: веселились очень долго и гости разошлись поздно. Тетка Фенимор, две служанки, да еще мальчик-конюх мыли и убирали в кухне горы посуды. Погода была ужасная: лил проливной дождь, а с моря дул бурный ветер, выл в трубах и потрясал вековые деревья в саду. Глухой рокот волн, разбивавшихся о прибрежные утесы, еще более усиливал мрачное впечатление. В кухне работали молча, с искренним и глубоким сожалением поглядывая на бедную Фенимор, по щекам которой катились тихие слезы. Едва пробила полночь, как ясно донесся заунывный звон церковных колоколов, и почти в ту же минуту раздались три сильных удара в дверь. Фенимор пошла отворять, а так как тетка опасалась, чтобы не забрался в дом какой-нибудь бродяга, то и сама пошла со свечой вслед за молодой девушкой, позвав с собою служанок и мальчика. Каков был их ужас, когда Фенимор отворила дверь и на пороге все увидели утонувшую фермершу, в том платье, как ее похоронили, и даже с крестом, который вложили тогда в руку покойной. По платью и волосам призрака струилась вода. Все бывшие тут замерли, понятно, от страха и одна Фенимор бросилась вперед с криком:

— Мама, дорогая! Если бы ты знала, как я несчастна!

— Знаю, дитя мое милое. Ведь люди так злы, а смерть гораздо милосерднее. Пойдем вместе, ко мне, бедная Фенимор, — ответил слабый, но отчетливый голос. Выронив из рук крест, призрак обнял девушку и увлек ее за собою, и мгновение спустя обе исчезли во мраке ночи. В первое время свидетели этой сцены оцепенели от ужаса, затем тетка, мальчик и одна из служанок бросились в погоню за Фенимор, но девушка и призрак исчезли. А на дворе бушевала такая буря, что валила с ног людей, и им пришлось спасаться в дом. Между тем крики и шум разбудили старого Вильсона. Он был взбешен поднятой тревогой и, услыхав о происшедшем, стал ругаться, но когда ему показали оставленный видением крест, он помертвел и, шатаясь, опустился на стул. Крест был несомненно тот, который он вложил в руки покойной жены. Лишь на заре стих страшный ураган и тогда немедленно приступили к поискам Фенимор, но все было тщетно, и уже позднее рыбаки принесли ее тело, найдя его плававшим между рифами. Кроме того, рыбаки утверждали, что буря вовсе не была так ужасна, как утверждали на ферме Вильсона.

Как я уже говорил, леди Эвелина не поверила этому рассказу, но то, что она услышала теперь от Сары, сильно поколебало ее убеждения. С другой стороны, у нее явилось подозрение, что вся эта история могла быть выдумкой или интригой, с целью добиться любви ее брата, наперекор всему, и что молодая девушка была не схоронена, а спрятана. Естественно, что она хотела расследовать эту историю во что бы то ни стало, и приказала позвать грума, которому обещала хорошую награду, если он проследит уход таинственной незнакомки и сумеет узнать, откуда она является и где вообще живет. Боб был малый лет двадцати, смелый, энергичный и ничего на свете не боялся, а обещанная хорошая награда подбодрила его. Он решил непременно проследить даму, как бы она ни была хитра. Впоследствии Боб рассказывал, что намеревался также уловить и самый приход дамы, но когда он занял сторожевой пост в коридоре, неподалеку от террасы, то в первый раз в жизни на него напал страх, которого он не мог себе объяснить, и, несмотря на это, он уснул, а когда проснулся, незнакомка была уже в комнате сэра Лионеля, в чем он убедился, подслушав у двери спальной. Рассерженный, но и озадаченный своим промахом, Боб решил теперь караулить внизу террасы. Кроме того, из предусмотрительности, он оседлал лошадь, чтобы преследовать даму, если та оставила где-нибудь автомобиль или экипаж. На этот раз Боб преодолел валившую его с ног сонливость и, когда запели петухи, он увидел появившуюся на террасе женщину в черном плаще с опущенным капюшоном. Точно порыв холодного ветра пронеслась она мимо Боба и бежала быстро, точно олень, преследуемый сворой собак. Боясь выпустить ее из вида в темноте, Боб вскочил на лошадь и гнался почти открыто, думая, что дама бежит к своему экипажу. А погоня становилась все труднее, потому что незнакомка бежала не по дороге, а полем, а потом направилась прямо к болоту, которое было совершенно непроходимо. Следовать за нею по этому пути было тем более невозможно, что лошадь словно взбесилась: ощетинилась, становилась на дыбы и не хотела идти. Но грум был настойчив: хлыстом и шпорами он заставил коня слушаться и во весь опор мчался по дорожке, огибавшей болото, по которому незнакомка летела, будто не касаясь земли. Ее окружал легкий фосфорический свет, и это навело Боба на мысль, что у нее был потайной фонарь.

Продолжая свою бешеную погоню, грум видел, как незнакомка выбежала из болота и полями направилась к маленькому городку, колокольня которого издали обрисовывалась в предрассветном сумраке. Вдруг дама исчезла, а когда Боб, обливаясь потом, достиг того же места, то очутился перед невысокой стеной. Долго не раздумывая, он закинул поводья на шею лошади, перелез через стену и спрыгнул на землю.

Он оказался на кладбище, со всех сторон виднелись кресты, а в конце длинной аллеи погребальная часовня. По этой аллее бежала таинственная дама, но уже не так быстро, как раньше, и внезапно скрылась. Бобу показалось, что она вошла в часовню.

Он осмотрел небольшой, окруженный изящной бронзовой решеткой, памятник и прочел надпись, что тут находится фамильный склеп семьи Вильсон. Грум предположил, что ловкая незнакомка, видя за собой погоню, спряталась где-нибудь, рассудив, вероятно, что на кладбище, тем более в фамильном склепе ее не будут искать. Однако, чем больше он думал, тем загадочнее казалась ему вся эта история. Каким образом могла эта особа перейти болото и не утонуть в нем, а потом проникнуть в погребальную часовню семьи, к которой она, может быть не принадлежала?

Решив выяснить, насколько возможно, это дело, Боб как только начало светать, пошел в церковный дом и переговорил со служанкой, которая охотно рассказала ему, что Вильсон человек старый и бессемейный, живет уединенно, никого не принимая. Ключ от склепа он хранит у себя и нельзя допустить, чтобы кто-нибудь мог проникнуть туда…

Рассказ грума совершенно расстроил леди Эвелину.

Лионелю она ничего не сказала, потому что он был лихорадочно возбужден и имел очень болезненный вид, жалуясь на нестерпимую головную боль и колики во всем теле.

Но леди Эвелина была умна и поняла, что тут происходит какая-то таинственная драма, объяснение которой она не могла найти по своему незнанию, а потому и помочь не в состоянии. Однако инстинктивно, по чувству любви, она угадывала, что дело идет о жизни брата, попавшего во власть страшных и неведомых сил. Она не знала, что делать и пришла в отчаяние, сознавая, что обращение к «официальной» науке делу не поможет, а кого-нибудь сведущего в темной науке неведомого мира она не знала. На помощь ей пришла жена смотрителя.

Она сообщила, что неподалеку живет один старый господин по имени Брандль, который слывет в окрестностях ученым, занимающимся чернокнижием. О нем рассказывали странные вещи, будто бы он беседует с покойниками, фабрикует волшебные снадобья и совершил несколько чудесных исцелений. Может быть, он прольет свет на эту таинственную историю, а так как он умеет разговаривать с мертвыми, то через них может узнать правду о Фенимор и ее отношениях к сэру Лионелю.

Леди Эвелина ухватилась за эту надежду и не говоря никому ничего отправилась к колдуну.

Мистер Брандль внимательно выслушал рассказ леди Эвелины и никакого объяснения по делу не дал, но зато обещал вечером же приехать в замок и просил ничего не говорить об этом Лионелю. Кроме того, он сделал еще некоторые распоряжения.

Ворстеры были католики и в замке имелась небольшая капелла, где иногда по большим праздникам проводилась служба. Мистер Брандль указал взять престольное Распятие и поставить его в изголовье постели, но скрыв драпировкой, чтобы Лионель его не видел. Затем надо было окропить всю комнату святой водой, а в ящик стола, на который ставился поднос с вином и пирожками, спрятать ковчежец с мощами и освященной остией [1].

К вечеру Лионелю стало, по-видимому, лучше: он был весел, смеялся и болтал с сестрой, но рано ушел к себе. Около десяти часов приехал мистер Брандль. Он попросил принести два канделябра с престола, зажег их и поставил в комнате, рядом со спальней Лионеля, где и спрятался сам. В полночь к нему должны были прийти леди Эвелина, Сара, смотритель и грум Боб.

Когда они явились, мистер Брандль держал в одной руке ковш, который издавал сильный запах, а в другой маленький кусок зажженной восковой свечи.

Только что пробило полночь, как в спальне раздался шум или, скорее, шипение, точно лили воду на раскаленное железо.

— Она! — прошептал мистер Брандль.

— Боже мой! Что с тобой, Фенимор? С чего… — послышались тревожно-изумленные расспросы Лионеля, но последние его слова заглушил дикий крик, а затем хрипение.

Мистер Брандль кинулся в спальню, за ним вбежали остальные. Лионель полулежал на постели, а женщина в белом, окруженная словно мантией, длинными распущенными волосами, держала его за горло и душила, судя по тому, что лицо Лионеля посинело и глаза были навыкате.

Брандль вмиг очутился возле постели. Женщину отбросило от кровати словно порывом бурного ветра, и теперь она витала в воздухе, а тело ее съеживалось, испуская клубы черного и до того вонючего дыма, что миледи, смотритель, жена его задохнулись и упали, лишившись сознания. Тело Фенимор представляло какой-то пустой, кожаный мешок. В эту минуту окно с шумом открылось, пронесся вихрь ледяного ветра и все исчезло…

Мистер Брандль поспешил достать из кармана флакон и вылил его содержимое на пол: по комнате распространился сильный запах, очистивший воздух.

Все, кроме. Боба, лежали замертво, один он, хотя и дрожал, но держался на ногах, помогая Брандлю перенести Лионеля с прочими в смежную комнату.

Оккультист приказал груму немедленно затопить камин, а тем временем раздел Лионеля и натирал его ароматной эссенцией, использованные же при этом кусочки ваты он бросал в камин. Затем он разжал ему зубы и влил в рот какую-то красную жидкость. Немного спустя Лионель открыл глаза, но был так слаб, что не мог даже говорить. Только после этого Брандль занялся другими, которые вскоре очнулись. Когда все оправились и были на ногах, Брандль посоветовал леди Эвелине немедленно увезти брата к себе, выдержать его несколько дней в постели, давать лекарство, которым снабдил ее, прибавив, чтобы его немедленно известили, если произойдет какое-нибудь тревожное явление. Леди Эвелина только и думала, как бы поскорее покинуть замок, внушавший ей суеверный ужас, и два часа спустя уехала с Лионелем, который спал мертвым сном, так что его должны были вынести в автомобиль.

Мистер Брандль сказал смотрителю, что до восхода солнца надо еще дезинфицировать спальню, но старик наотрез отказался переступать порог дьявольского места, и снова неустрашимый грум предложил оккультисту сопровождать его.

В спальне был неописуемый беспорядок. Поднос, бутылка вина и пирожки лежали на полу, а постель — простыни, подушки, одеяла были буквально растерзаны, и даже шелковые старинные драпри висели в лохмотьях, за исключением, впрочем, занавеси у изголовья, где находился крест, которая осталась нетронутой. Посреди комнаты стояла лужа черной крови, с окровавленными кусками чего-то, похожего на печенку, и в этой гадкой массе плавало точно желтоватое вонючее тесто. На всю эту массу насыпали негашеной извести, а затем оккультист окурил комнату, окропил и сжег в камине все белье и растерзанные занавеси постели. Боб помогал всем этим манипуляциям с мужеством, которое росло по мере работы, так что мистер Брандль похвалил его храбрость и предложил, что если он не боится и поклянется не болтать о том, что увидит, взять его с собою, чтобы помочь в последнем акте драмы. Грум ответил, что после случившегося ничто на свете уже не может испугать его и что он жаждет видеть, чем закончится история «кладбищенской леди», что же касается болтовни, то он воздержится рассказывать трусам и дуракам о таких необыкновенных событиях, которые те не способны даже понять.

На другой день, утром, мистер Брандль с грумом отправились в городок, где оккультист сообщил пастору Вильсону о происшедшем, прося дать ему ключ от склепа и разрешить открыть гроб Фенимор для предупреждения могущих произойти несчастий. Смущенный пастор с некоторым недоверием выслушал этот рассказ.

— Что вы думаете найти в гробе несчастной девушки? — спросил он.

— Следы, которые уничтожили лярву [2], — ответил Брандль.

По некотором размышлении Вильсон согласился, но с условием, чтобы также взяли и его. Затем все трое спустились в склеп.

Тело Фенимор покоилось в металлическом гробу, еще украшенном венками высохших цветов.

Когда сняли крышку, глазам присутствующих предстала поистине ужасная картина.

На почерневшей голове покойной не осталось ни одного волоса от прежней роскошной золотистой гривы, искаженное судорогами лицо было лицом восьмидесятилетней старухи, полуобнаженное тело, едва прикрытое лохмотьями, представляло скорченные члены и раскрытый живот, запекшийся кровью и клейкой, вонючей, прилипшей к внутренностям массой.

Пастор в ужасе упал на колени и бормотал молитвы, а мистер Брандль поспешил возложить на грудь покойной мистический символ из красной эмали, осыпал внутренность гроба ароматической травой и смолистыми ветвями, потом покрыл тело простыней с кабалистическими знаками и опустил крышку. Затем, окурив и окропив склеп, все вышли.

В тот же вечер верховой прискакал к мистеру Брандлю с просьбой немедленно приехать к леди Эвелине, так как Лионель впал в летаргическое состояние, из которого его не могли ничем вывести. Брандль тотчас же отправился и нашел больного в состоянии, похожем на смерть, а приглашенные врачи оказались бессильными и считали его погибшим.

Тщательно осмотрев больного оккультист объявил заливавшейся слезами леди Эвелине, что если не оказать быстрой помощи ее брату, летаргия действительно окончится смертью, и прибавил:

— Сэр Лионель — жертва могущественной злой силы, и должен сказать вам, что тут угасает только его тело, а дух унесен в сферу лярв и элементалей. Но для того, чтобы помочь в данном случае, нужен ученый посильнее меня, я же только скромный ученик геометрической науки…

Леди Эвелина была в отчаянии. Она обожала брата, которого вырастила после смерти матери, так как была лет на пятнадцать старше. Она горько плакала и умоляла Брандля спасти Лионеля.

— Попробую последнее средство и постараюсь оказать вашему брату нужную ему помощь. Как только приготовлю здесь все необходимое, я на время уеду.

Он поставил у постели жаровню с угольями и травами, которые посыпал белым порошком и полил густой, как мед, смолистой жидкостью, а когда он зажег этот костер, то повалил густой дым с сильным, но довольно приятным запахом. В запасе Брандль оставил корзину с различными травами, предписав круглые сутки поддерживать курения и следить, чтобы огонь не потух. Одинаково нельзя было отходить от больного, обтирая каждый час его лицо и руки святой водой с примесью небольшого количества ладана. Леди Эвелина говорила мне, что два проведенных без мистера Брандля дня были для нее и ее компаньонки самыми ужасными в ее жизни. Компаньонка, мисс Консуэла Смит, добрая и набожная старая дева, помогала леди Эвелине в уходе за Лионелем, вокруг которого происходили необыкновенные и зловещие явления.

Должен сказать, что обе они видели и слышали одно и то же, а прежде всего непонятный шум: то птицы хлопали крыльями, то волочили тяжелые мешки, то по комнате проносились порывы холодного ветра и по углам слышалось мяуканье невидимой никем кошки. Но более всего пугали появившиеся невесть откуда черные тени, которые толпились около постели.

У бедных леди Эвелины и мисс Смит шевелились на голове волосы: но все-таки они мужественно держались на своем посту и горячо молились.

Наконец, на второй день, вечером, прибыл Брандль и с ним высокого роста человек, с ног до головы закутанный в черный, опущенный на лицо плащ. Брандль осторожно нес большую, черного дерева шкатулку, с серебряными наугольниками… Оба они прошли в комнату больного и затворили дверь. Брандль поставил шкатулку на стол и помог снять плащ спутнику, который оказался худощавым человеком высокого роста, бронзовое красивое лицо чисто индусского типа обрамляла шапка черных волос и такая же борода. На нем была длинная белая одежда и кисейная чалма. С немым изумлением узнала в нем леди Эвелина молодого раджу по имени Веджага-Синг, которого встречала в лондонских салонах большого света и также при дворе, где тот появлялся неоднократно.

Едва индус вошел, как со всех сторон поднялся грохот: в окна хлестал точно дождь песку, бурные порывы холодного воздуха носились по комнате, в камине завывал и стонал ветер и ясно слышался топот большой толпы, которая толклась и теснилась, точно входя в слишком узкий для нее проход. Леди Эвелина дрожала от страха, а на лице индуса скользнула веселая усмешка, но он почтительно раскланялся с хозяйкой и попросил ее успокоиться.

Когда леди Эвелина стала умолять его спасти брата, то тот просто ответил, что явился сюда для этого, а ее попросил выйти из комнаты и молиться.

О том, что произошло дальше, я знаю от самого Лионеля, на которого эта сцена произвела неизгладимое впечатление.

Острая боль во всем теле вывела его из бессознательного состояния. Он словно витал над постелью, где лежало его распростертое тело, связанное с ним огненной нитью, которая то натягивалась, то сокращалась. Но то, второе его Я, лежащее на кровати, было так мерзко, что ему стало страшно. Черные отвратительные существа — полулюди, полуживотные — как пиявки присосались к его телу, окутывая его каким-то густым и липким паром. По другую сторону постели стоял человек, похожий на огненный столб: из его головы, спины, груди и рук исходили широкие лучи или снопы огня, которые колебались и принимали разноцветные оттенки радуги. Но вот светлые лучи пали на бездушное тело, и по мере того, как одна из светлых полос касалась кого-нибудь из мерзких существ, оно загоралось, как факел, отделялось от тела в виде черной спирали и таяло в воздухе. Тогда он увидел, что все его тело покрыто черными кровоточащими укусами и испытал ощущение, будто его пронизывает ток огня, а сам он, кружась, падает в нечто густое и тяжёлое. Затем он потерял сознание. Очнувшись он прежде всего почувствовал пробегавшую по его холодным, окоченелый конечностям теплоту, свинцовая тяжесть быстро таяла и на него сыпалось словно что-то теплое, мягкое, как хлопья пуха, вызывая ощущение невыразимого блаженства. Потом огненная струя пронзила его мозг и горло, и он с радостным болезненным криком открыл глаза. Он увидел склонившегося над ним человека, которого в первую минуту не разглядел, но тот приветливо пожал ему руку и сказал:

— Вот вы и ожили, мой друг. А теперь — Молчите, пейте это лекарство, которое подкрепит вас, а потом усните. С помощью Божией вы скоро поправитесь.

Действительно, он был спасен.

Князь умолк, задумчиво глядя в пространство, будто видел там отдаленную картину.

ГЛАВА VIII.

Вадим Викторович также молчал. Услышанный рассказ очень взволновал его, но скептицизм, в котором он вырос, стал для него аксиомой, а потому протестовал и возмущался.

— Алексей Андрианович, уверены ли вы в том, что переданные вами невероятные явления в то же время не галлюцинации слишком возбужденного воображения? — спросил он вполголоса.

— Вы считаете эти явления «невероятными» только потому, что не знаете законов, которым они подчиняются, как не знаете и окружающего вас невидимого мира.

— Без сомнения, я ничего в этой области не знаю и никогда ею не интересовался. Тем не менее, я готов допустить существование потустороннего мира, как и то, что душа переживает тело. Но мой разум отказывается понять, как дух может появляться в настолько осязательном и материальном теле, чтобы поддерживать любовные отношения или убить человека.

— С вашей точки зрения это понятно, однако вы не можете принять во внимание опытов Крукса. Если этот дух дал возможность профессору считать его пульс и слушать сердце, кто же мог бы помешать ему ударить кинжалом кого-нибудь из присутствующих или флиртовать с ним. Но это я говорю вообще, а в частности скажу, что вампиры, вроде Фенимор, духи злые, астральное тело которых перегружено грубым, материальным флюидом.

Впрочем, этот вопрос очень сложен и было бы слишком долго объяснять вам законы, так как вы совершенно несведущи в этих делах. Впрочем, происшедший сегодня случай представляет настолько убедительное и страшное явление, что мог бы, кажется, поколебать самого закоренелого скептика.

— Вы правы, князь, я потрясен случившимся и хотел бы понять его. Но каким путем вы достигли этого понимания? Был у вас учитель? Брандль ли, о котором вы упоминали, таинственный ли индус или бывший лично с вами случай, который вы мне обещали рассказать, просветили вас? Ради Бога, скажите! Повторяю вам торжественную клятву хранить в тайне все, что вы мне скажите.

С глубокой грустью взглянул князь на взволнованного Вадима Викторовича, а тот вздохнул и провел рукой по лбу, точно отгоняя тяжелые мысли.

— Я ни на минуту не сомневался в вашей скромности, Вадим Викторович, а так как в моем рассказе найдется ответ не на один ваш вопрос, то я продолжаю его.

Опять я буду говорить о Лионеле Ворстеде, так как у него и через него я имел счастье познакомиться с учителями, которые просветили меня и руководят на пути к совершенствованию. — Он выпил стакан вина, также налив и доктору, и продолжил:

— Я уже сказал вам, что меня сильно удивила перемена в характере и привычках Лионеля, но так как мне сказали, что он был болен, то я приписал его пуританскую скромность капризу выздоравливающего и ханжеству сестры. Так из кабинета исчезли портреты хорошеньких женщин в слишком откровенных платьях, их заменили ландшафты, в библиотеке вместо порнографических книг и пикантных романов появились описания путешествий, философские сочинения и старинные книги по оккультизму и тайным наукам. Жил он уединенно, выходил мало и я часто встречал у него мистера Брандля и раджу Веджага-Синга. Последнего я немного знал, встречал в свете, но мне неизвестна была его роль в жизни Лионеля. Я же вел веселую жизнь, разнообразя ее только археологическими работами. Так, по утрам я занимался в Британском музее, в его египетском или азиатском отделах, а по возвращении оттуда дурачился. Несколько раз я звал Лионеля на мои увеселительные прогулки — в Петербурге мы были неразлучны, но он постоянно отказывался. Однажды готовилось особенно веселое сборище в обществе артисток, и я опять пришел уговаривать приятеля принять участие, но он снова отказался. Тогда я решил выяснить дело и прямо поставил вопрос:

— Послушай, Лионель, объясни, что с тобой и почему ты ведешь отшельническую жизнь? Здоровье твое восстановилось, ты молод, богат и свободен, так как тебя еще не женили. (Забыл сказать, что вследствие серьезной болезни невесты свадьбу отложили на год.) Прошу тебя, друг, ответь мне откровенно: надеюсь, что имею право на такое доверие. Гложет ли тебя какая внутренняя болезнь, полюбил ли другую и разлюбил невесту, избранную твоей семьей, или дал обет монашества? Я не узнаю тебя и не понимаю необъяснимую, происшедшую с тобой перемену!

Лионель ответил не сразу, я заметил, что он колеблется, но потом он вдруг решился, схватил мою руку и крепко пожал ее.

— Я знаю, Алексей, что ты истинный друг, и скажу тебе всю правду. Да, я дал самому себе обет сделаться другим человеком. Я знал, что недостойно прожигать жизнь — драгоценный дар Отца Небесного — и только оскотиниваться. Вместо восхождения к свету, из которого созданы, мы проводим время в еде, питье и разгуле: другими словами — мы лишь возбуждаем все низменные, плотские инстинкты. Мы думаем только о теле, об удовлетворении сидящего в нас животного, а его главу — дух, сковываем. А, между тем, сколько таится божественных сил и неведомого могущества в этом верховном бессмертном владыке. Я был слеп и не подозревал, какое во мне гнездится неиссякаемое сокровище: я перестал быть рабом моих животных инстинктов. Ах, Алексей, друг мой, если бы ты мог видеть окружающие нас опасности, изучать науку души, понять, какой сложный запас неведомых сил представляет собою наше существо, углубиться в удивительные и страшные тайны потустороннего мира, ты снова сделался бы тогда моим верным спутником в этой новой жизни.

Оживившийся Лионель словно преобразился, и глаза его блестели верой и энергией, а я в смущении смотрел на него и не понимал ничего. Я ответил ему, что высказанное им весьма интересует меня, но я хотел бы знать, какое именно стечение обстоятельств вызвало коренной переворот во всем его существе. Тогда он и рассказал мне свое загадочное приключение с Фенимор, ужасные видения во время летаргии и прочее. Затем он прибавил, что такое страшное моральное и физическое потрясение дало совершенно другое направление его мышлению: оно возбудило страстное желание постичь механизм зловредных сил, жертвою которых он сделался, а также узнать, каким таинственным и могучим двигателем Веджага-Синг спас его. Поэтому он стал неотступно молить Брандля и индуса просветить его, но те согласились лишь после того, как он разными поставленными ему испытаниями удостоверил искренность своего намерения. После этого строгого, в течение нескольких месяцев искуса Веджага-Синг ввел его в тайное братство, находящееся в окрестностях Лондона, куда принимались лишь горячие и серьезные искатели истины. Братство, само существование коего совершенно неизвестно, является, однако, центром, откуда выходят миссионеры, достойные распространять свет среди братьев, ослепленных их невежеством и страстями.

Все услышанное мною заставило меня забыть ту попойку, на которую я приехал звать своего друга. Передо мной открылись новые горизонты и я вдруг почувствовал наличность окружающего нас неведомого мира, откуда мы появляемся и снова уходим после кратковременного земного существования. А если он прав? Ведь в самом деле безрассудно и преступно обращать в вакханалию нашу призрачную, постоянно летящую под угрозой смерти жизнь!… Тогда пренебрегаемое, увы, воспитание души является необходимостью, нашим долгом.

Я провел вечер с Лионелем, и мы много говорили, а когда, наконец, расстались, уже брезжил рассвет, но во мне выросло желание изучить науку души.

Лионель дал мне книги, которые я пожирал, как голодный, и чем больше я читал, тем глубже уходил в особый мир, о существовании которого раньше и не подозревал. Теперь только понял я глубокий смысл Христа: «Не одним хлебом жив бывает человек».

Понемногу я стал избегать общества, тогда как раньше искал его: гульбища стали мне отвратительны, точно полная грязи яма, потому что теперь я узнал, какие отравленные миазмы представляют собой испарения какой-нибудь оргии. Я отказался также от тяжелой и вредной мясной пищи, и очень скоро получил омерзение к разлагающимся трупам, которыми мы питаемся, воздержание же от них принесло мне истинное, глубокое благосостояние. Я ближе сошелся с Брандлем и Веджага-Сингом, оба они поддерживали меня, а их поучительные, глубокоинтересные разговоры укрепляли во мне решимость сделаться другим человеком. Мало-помалу я набрался смелости и попросил Брандля допустить меня в таинственное общество, так как туда принимали людей благонамеренных. Он ответил, что это зависит от Веджага-Синга, а таинственный индус словно подслушал мои мысли и слова и придя спустя полчаса сказал мне, улыбаясь:

— Вы желаете войти в нашу маленькую общину, между прочим, никому не известную? Знаете ли вы путь туда?

— Нет, — ответил я. — Я знаю, что существует Небо, но кто может без руководителя найти путь в Рай?

— Тот, кто способен проникнуть, найдет туда и дорогу, — ответил он, смеясь.

После этого он наложил на меня шестинедельный искус. За это время я должен был изучить некоторые, касающиеся посвящения книги, приучиться сосредоточиваться, известное время привыкать к мраку и молчанию, а сверх того подвергнуться медицинскому лечению. Выдержав это подготовительное испытание и заслужив одобрение учителя, я удостоился его обещания привести меня на ближайшее собрание. Время, предшествовавшее этому событию, я провел у Лионеля: он заставил меня принимать два раза в день ванну, в которую вливал странную фосфоресцирующую жидкость, а питался я исключительно хлебом и молоком. Наконец, наступил день, ожидаемый мною с лихорадочным нетерпением.

Под вечер я отправился с Лионелем в его автомобиле, но, странное дело, я тотчас уснул, а когда очнулся, то увидел себя одного в комнате с темными обоями и слабосветящей лампой под темным абажуром. Я лежал на шелковом диване и протирал глаза, не понимая, каким образом очутился в этом незнакомом месте, но вдруг вспомнил, что поехал с Лионелем на собрание братства. Недоумевая я сел на диван, но мои размышления прервал мистер Брандль.

— Идемте, я представлю вас учителям, — сказал он, взяв меня под руку.

Через галерею без окон мы вышли в круглую залу, в конце которой была ниша, глубокая и широкая, затянутая красным. Там, на высоте одной ступени, полукругом стояли семь бархатных стульев, а на них сидели люди в длинных, белоснежных одеяниях и кисейных тюрбанах. Их бронзовые, характерные лица были восточного типа. После я узнал, что между этими адептами высшего разряда, в большинстве индусами, были: один араб, египтянин и тибетец. Их имена и прошлое мне неизвестны, за исключением раджи Веджага-Синга, если только и это имя не вымышленное: называют же их просто учителями.

Я не мог отвести глаз от этих величавых людей, от которых веяло торжеством покоя и бесконечной добротой, глаза же, неизмеримые, как бездна, дышали могучей волей, и она заставляла невольно преклоняться перед ними. Без преувеличения могу сказать, что у этих загадочных людей их внутренняя, светлая красота и все великолепие их существа сверкают даже сквозь тело. Никогда я не чувствовал себя таким ничтожным, невежественным, жалким и грузным, как камень. Я с трудом дышал и мне казалось, что сквозь тюрбаны просвечивало золотисто-голубоватое сияние. Меня охватило сознание собственного ничтожества: неловкость, которую должен испытывать нищий, допущенный в богатый зал. Я упал на колени, задыхаясь от судорожных рыданий.

В ту же минуту я почувствовал на голове теплую твердую руку, а затем меня кто-то поднял. Это был один из учителей. Он поцеловал меня в лоб, благословил и ласково сказал:

— Даю тебе свой братский поцелуй. Будь тверда, душа человеческая, пробуждающаяся для лицезрения красоты небесной. Взгляни на других твоих руководителей и братьев, твоих учителей и друзей.

Затем каждый из них по очереди лобзал меня и благословлял, а потом говоривший первым сказал:

— Слушай, сын мой, и запечатлей слова мои в сердце своем, ибо я одновременно передаю тебе мысли других твоих учителей. В этот великий час около тебя образуется магический круг: мы становимся твоими ближними, и ты примешь духовное крещение, которое флюидически соединит тебя с нами. Каждый из нас будет поучать тебя сообразно своей специальности в науке. Однако не надейся, что это единение с нами избавит тебя от борьбы и испытаний, весьма вероятно даже, что ты споткнешься не раз, сделаешься жертвой собственных слабостей, так как падение — удел каждого человека, стоящего у подножия лестницы. Плоть — страшное чудовище, преграждающее путь к восхождению. Но твое мужество не должно ослабевать от этого. После всякого падения, каждого увлечения, будь их хоть сотня, ищущий света должен подняться и снова вступить в борьбу с демонами плоти, чтобы смело идти вперед до полной победы, прекраснейшей и величайшей победы над самим собой. А теперь, сын мой, мы совершим мистическое крещение, которое присоединит тебя к «Братству восходящего солнца». Иди и приготовься к торжеству.

Мистер Брандль и Лионель тотчас взяли меня за руки и повели в смежную комнату, где я разделся. После этого они надели на меня тунику без рукавов, так что открытыми оставались шея, руки и босые ноги. Затем меня повели в другую залу, также круглую, а в ней я увидел бассейн с водой, вокруг которого стояли семь учителей. В зале находились также члены братства, все в белых одеяниях. В руках они держали зажженные разноцветные восковые свечи семи цветов радуги, а на их груди были звезды на золотых и серебряных цепочках: различие в цепях и цвете свеч означало степень полученного посвящения.

Брандль и Лионель подвели меня прямо к учителям и два из них немедленно подняли меня, как ребенка, и трижды окунули с головой в холодную воду бассейна, так что у меня захватило на миг дыхание. Однако мне не говорили выйти и я продолжал стоять по шею в холодной воде. Затем учителя образовали вокруг бассейна цепь и запели, а странная, могучая мелодия гимна потрясала каждый мой нерв. По окончании пения один из учителей спросил:

— Боишься ли ты воды?

— Нет, — ответил я.

— Боишься ли огня?

И я не успел ответить, как вода стала вытекать куда-то, и бассейн быстро опустел.

— Гори, гори грубая оболочка плоти, и сменись одеянием огненным, — торжественно произнес учитель.

В тот же миг бывшая на мне белая туника вспыхнула, окружив меня облаком пламени: между тем я не чувствовал никакой боли, а только сильную теплоту. В ответ я почти крикнул:

— Нет, я не боюсь огня!…

В эту минуту я почувствовал легкие уколы и точно поток огня разлился под кожей. Тогда учителя велели мне выйти из бассейна, одели в вышитый золотом полотняный хитон, опоясали серебряным кушаком, а на шею повесили звезду на серебряной цепи. После этого меня провели в капеллу, где я дал клятву почитать по мере своих сил великие законы, управляющие Вселенной, творить любовь, великодушие, прощение и сделаться «ловцом душ», распространяя приобретенный свет знания между ослепленными эгоизмом и невежеством моими братьями по человечеству. Когда я закончил мое клятвенное обещание, учитель взял с престола увенчанную крестом чашу и напоил меня чем-то красным и теплым, после чего меня охватило чувство величайшего блаженства.

Собрание закончилось вегетарианской трапезой, во время которой братья пели хором, а учителя беседовали со мной и другими искателями истины.

— Князь, — сказал Вадим Викторович, пользуясь минутным перерывом рассказа, — а вы не боитесь вызвать неудовольствие своих руководителей, разоблачая перед профаном тайны, к которым вас допустили?

— Нет, — ответил Елецкий, тряхнув головой, — мне разрешили говорить, если я буду иметь в виду спасение души. Не скрою, что именно вас, доктор, хотел бы я спасти. Вы ученый, вполне просвещенный человек, но под властью плотских страстей попали в болото, которое грозит поглотить вас. Над вами висит серьезная опасность, и я очень хотел бы просветить вашу душу.

— Благодарю вас за участие ко мне, невзирая даже на ту нравственную грязь, которую вы на мне видите, — ответил доктор, густо покраснев.

— Вам нечего краснеть передо мной, потому что я сам падал жертвой своих плотских слабостей и коварной измены. Если бы не учитель, я был бы теперь в царстве тьмы. Мое падение было еще непростительнее, так как глаза мои приоткрылись и я уже провидел свет. Но продолжаю рассказ, и прежде всего передам суть первого полученного мной урока.

— Первая работа жаждущего истины и света должна состоять в преобразовании крови, — сказал мне учитель. — Знай, сын мой, что существуют разные сорта крови. Вот, например, грубая кровь материального человека, одержимого животными страстями: она очень мало отличается от крови животного, потому что полна разлагающихся веществ, как у всякого вещества, питающегося трупами. Из гордости человек презирает гиену и шакала, осуждая их за то, что те питаются падалью. А сам он что делает? Или воображает, что ростбиф, бифштекс с кровью, околевшая и уже несколько дней хранившаяся птица не падаль? Между тем, он с наслаждением лакомится трупами солеными, копчеными, маринованными или в ином виде. Притуплённое обоняние озверелого обжоры не чувствует зловония, распространяемого этими телами, разложение которых отравляет ядовитыми микроорганизмами его кровь и становится источником многочисленных болезней. Ну как же извлечь чистый огонь из такой химически отравленной массы? Наоборот, кровь людей нравственно высших, аскетов и святых, очищенная в существе от грубой амальгамы, насыщена электричеством и восприимчива: она доступна веянию токов пространства, делается чувствительной ко всяким впечатлениям, возносит духовное тело этих высших существ в чистый эфир, сквозь грязь первой сферы, в область света и блаженства, где душа освежается и приобретает новые силы. Но пройти сквозь хаос первого, окружающего землю пояса — самое тяжелое испытание для духа человека: это путь мученичества сквозь строй полчищ мерзких демонических существ.

В тот же день учитель дал мне вот этот перстень, который я никогда не снимаю, и крест на металлической цепочке, носимый на груди под сорочкой. Этот крест удивительный и таинственный. Он сделан из неизвестного вещества, вроде золота, а между тем отливает всеми цветами радуги, как перламутр. Я чувствую его присутствие во время молитвы, при серьезном чтении или размышлении. Если я делаю какое-нибудь доброе дело, он становится теплым, приятно согревает кожу и все мое тело, если же я поступаю дурно или поддаюсь какой-нибудь слабости, он становится холодным, как лед и тяжелым, как камень. Этот безгласый руководитель указывает мне прямой путь, и учитель объяснил мне, что такие перемены вызываются свойством излучения моих действий и мыслей. Следующие месяцы были самыми счастливыми в моей жизни. Раз в неделю я участвовал в собрании «Братства восходящего солнца», получал наставления от одного из учителей и указания для занятий на следующую неделю. Занятия эти были чрезмерно интересны и по мере того, как шло мое просвещение, я чувствовал, как в меня вливались энергия и сила, а впереди открывались новые, действительно изумительные горизонты. Параллельно с оккультными занятиями я продолжал работы по археологии, и наставники поощряли меня, а Веджага-Синг своими рассказами и объяснениями проливал совершенно новый свет на тайны прошлого, будто он сам жиг в те далекие времена.

В то время в Лондоне открылся археологический конгресс, и я познакомился с бароном Козен, старым Другом моего отца. То, что я рассказал ему относительно некоторых древностей, до такой степени возбудило его интерес, что он привязался ко мне. Однажды, когда мы вместе работали, он познакомился с Веджага-Сингом, а своим усердием и интересом к прошлому Индии снискал расположение учителя, который по свойственной ему доброте стал поучать и его.

Забыл сказать, что учителя, после нескольких лет пребывания в Лондоне, покинули братство и возвратились на родину, а их место заняли новые члены — наставники.

Однажды Веджага-Синг сказал мне, что и он уезжает. Меня очень огорчило это известие, но, заметив это, учитель, улыбаясь, предложил мне сопутствовать ему, обещая указать наиболее интересные места, и приглашал по окончании обзора посетить его гималайский дворец. Это предложение привело меня в положительный восторг и я, не теряя времени, готовился к отъезду, барон же высказал по этому поводу такое отчаяние, что Веджага-Синг, от души посмеявшись, пригласил и его. Решено было прежде всего посетить остров Цейлон, откуда был родом мой учитель.

— Это ни с чем не сравнимое по красоте и археологическому значению место. Вы встретите там такие любопытные нравы, что, наверное, не пожалеете о своей остановке, — прибавил учитель.

— Итак, мы выехали и высадились на Адамову гору, Канди и т. д. Не буду описывать путешествие по волшебному острову, несмотря на его захватывающий интерес: например, развалины Анурадхапура, древнейшей столицы раджей первой расы, или путешествие по провинции Катрагам, которая кишит древними пагодами. Они оставили во мне неизгладимые воспоминания. Но в данную минуту главный интерес представляет рассказ о приключении, связанном с тигром: его я вкратце передам.

Мы странствовали по округу Тамблегам, где еще сохранились в окрестностях озера Кандели непроходимые девственные леса, громадные, окруженные джунглями болота и убежища гигантских змей — боа, стада диких слонов, тигров и других диких животных.

Совершив несколько последних экскурсий по этим местам, мы должны были расстаться: барон ехал в Европу, а я на несколько месяцев к Веджага-Сингу, в его гималайский дворец. Мы охотились в джунглях, изучали нравы, как вдруг ко мне пришла злополучная мысль прогуляться по девственному лесу. Диких зверей и змей мы не боялись, потому что учитель подарил нам несколько факелов с таким удивительно сильным запахом, который отгонял пресмыкающихся и те убегали от нас. Понятно, что мы только в крайнем случае пользовались этими странными факелами, которые будучи зажжены не давали пламени, а только дым, но потушить их можно было лишь прикрыв полотном, смоченным какой-то эссенцией, и ее также дал мне учитель. Итак, однажды утром мы отправились: я говорю «утром», т. е. до восхода солнца. Наш небольшой караван состоял из двух слонов, десяти служителей-индусов и проводника, местного уроженца. Он уверял, что безопасно проведет нас лесом, так как старые раджи проложили множество дорог и настроили на известном расстоянии восьмиугольные кирпичные башни, служившие убежищем от диких животных для путешественников, которым приходилось ночевать в этих опасных местах.

Одна из таких дорог, уже веками забытая и заброшенная, заросла, по его словам, девственным лесом: о его существовании, не знали, и «белые» не решались проникать в эту непроходимую чащу, но храбрый Рамассами клялся, что наискось проведет нас знакомой ему дорогой. Это предложение явилось прежде всего благодарностью за услугу, которую мы оказали Рамассами, а затем, обещанная награда обеспечила бы бедного индуса на всю жизнь. Однако, несмотря на свою заманчивость, экспедиция, несомненно, была опасной и рискованной: в виду этого мы, может быть, и не решились бы на нее, не обольсти нас Рамассами описанием одного заброшенного дворца, которого не видел ни один европеец, и скрытого подобно замку спящей красавицы в чаще девственного леса. В начале мы шли джунглями: трава, тростник и хворост были по брюхо нашим слонам, а громадные бамбуки, достигавшие местами до пятидесяти футов высоты, были так густы, что дальше пятнадцати-двадцати метров ничего не было видно. Мало-помалу дорога пошла в гору, а бамбук и болотная поросль сменилась растительностью другого рода: деревьями, покрытыми цветами различных оттенков с одуряющим запахом. Наконец, мы вступили под сень вековых деревьев громадного леса, покрывавшего всю возвышенность, и первый день все шло благополучно. Полагаясь на силу наших двух великолепных, прекрасно обученных слонов, мы не боялись ни тигров, ни пантер, ни буйволов, а от пресмыкающихся нас ограждали чудесные факелы. Рамассами действительно нашел дорогу, которая хотя и заросла терновником и прочей густой растительностью, все-таки была приметна тому, кто знал о ее существовании.

Ночь мы провели в одной из восьмиугольных башен, о которых я говорил выше, но хотя она и пострадала от времени, все-таки служила надежным убежищем. Тем не менее, эта ночь оставила во мне ужасное воспоминание. Рычание диких зверей и рев слонов, обнаруживающих смутную тревогу, не дали нам спать. Мы уже сожалели о своем смелом предприятии, не зная еще, что ожидает нас впереди.

Следующий день начался бедой. Наш бедный проводник, желая осмотреть местность удалился от нас, и вдруг отчаянный крик возвестил о том, что с ним что-то произошло: его ужалила змея, и он умер в несколько минут. Пропускаю подробности, но вы можете представить наше положение. Наше желание было вернуться, но через несколько часов оказалось, что мы заблудились. Не подлежало сомнению, что рано или поздно мы погибнем, если не сумеем выйти из леса: но как ориентироваться в этой непроходимой чаще? Мы не знали даже, где искать приютившую нас башню, а без нее мы окончательно погибли бы.

В мрачном отчаянии и ужасном расположении духа мы брели куда глаза глядят, возмущаясь равнодушием индусов, и, наконец, приказали пустить слонов наудачу, в надежде, что инстинкт умных животных, может быть, приведет их к какому-нибудь выходу из леса. Солнце стояло высоко, судя по огненным лучам, пробивавшимся иногда сквозь чащу зелени, как вдруг произошла встреча, которая в то время показалась нам спасением.

Это были два факира: один — укротитель змей, так как весь был опутан кобрами и разными ядовитыми пресмыкающимися, а другой — однорукий, худой и полунагой — вел на веревке тигра. Должен сказать, что за полтора года нашего путешествия я изучил индустанское наречие и говорил на нем свободно, что облегчало нам сношения с туземцами, барон же, как ни старался изучить язык, говорил дурно и каждый, по первой его фразе, узнал бы в нем иностранца. На этом основании к факирам обратился я, объяснил им наше положение и попросил проводить к выходу из леса.

С минуту они шепотом совещались, а потом один сказал мне, что мы находимся очень далеко от выхода и можем добраться до него только поздней ночью, рискуя попасть в какой-нибудь торфяник, если не пожелаем поискать приюта где-нибудь поближе. Поэтому они предложили провести нас в ближайшую поблизости пагоду, куда направлялись сами, с тем, чтобы переночевать там, а утром они нас проводят. Ничего не оставалось, как согласиться, и, обещав факирам щедрую награду, мы тронулись в путь. Пагода, куда нас привели, очевидно была очень древней: около нее были разбросаны разного рода строения и все окружала пышная растительность. Под портиком с колоннами, воздвигнутом в чаще леса, виднелась исполинская статуя сидящей женщины с львиной головой: я узнал в ней богиню Кали, злобную супругу бога Шивы, пожирательницу людей и демонов. Изображение страшной богини произвело на меня неприятное впечатление, которое, однако, сгладилось, когда старый брамин, переговорив с факирами, вежливо пригласил нас войти и отдохнуть.

Нас привели в одно из прилегающих к пагоде зданий и предложили прохладительные напитки. Обращались с нами вежливо, но с большой осторожностью: в нашей просьбе осмотреть внутренность пагоды наотрез отказали, и нам пришлось ограничиться наружным осмотром древнего сооружения. На паперти сидели факиры-нищие, а на лужайке, у статуи Кали, виднелась кучка молодых и большей частью красивых женщин, вероятно, баядерки при храме. Вечером один из браминов предложил нам взглянуть на пляску священных танцовщиц и мы, конечно, согласились, зная, что такое зрелище стоит дорого и составляет доход браминов. Мы поужинали и курили, лежа на циновках, вдруг закрывавший дверь занавес поднялся и появились четыре женщины: две сели на полу с музыкальными инструментами, нечто вроде тамбурина и деревянного обруча с натянутыми на нем струнами, что должно было изображать гитару. Танцовщицам было от тринадцати до пятнадцати лет, т. е. они были в самом расцвете красоты, но на одну я тотчас перестал обращать внимание и любовался другой, которая танцевала, казалось, исключительно для меня.

В молодости индусская женщина вообще красавица, особенно по формам, потому что тело ее развивается на свободе, но юное создание, стоящее передо мной в восхитительной позе пластической грации, казалось, действительно оживленной статуей. На шее, руках и ногах сверкали каменья, а одеянием ей служили лишь газовая вуаль с золотой бахромой да бесподобные по красоте волосы, падавшие ниже колен. Я встречал в жизни много красивых женщин, но ни одна не могла сравниться с этой баядеркой. Ни разу еще не видел я такой величины глаз, к тому же полных особенного огня. Словом, это было олицетворение искушения… Не буду останавливаться на подробностях, но достаточно сказать, что Вайрами, так звали баядерку, околдовала меня, а когда на другой день мы не без удивления узнали, что наши слоны нездоровы и надо повременить с отъездом два-три дня, я вовсе не рассердился на это… Сумма, уплаченная за танцы, вероятно, удовлетворила браминов, а мое обещание пожертвовать втрое на храм, в знак благодарности за гостеприимство, было принято без возражений.

Мне беспрепятственно позволили наслаждаться обществом Вайрами, но каждый раз, когда она подавала мне чашу вина, меня охватывало страстное исступление, да и Вайрами воспылала ко мне страстью, ни глубины ни упорства которой я не подозревал: обыкновенно эти жрицы храма и любви хоть и очень сладострастны, но не влюбляются. Однако, когда страсть утихала и рассудок вступал в свои права, я чувствовал себя прескверно. Такая любовь запрещалась ученику «Братства восходящего солнца», и я не знал, что сказал бы учитель, узнав о моих похождениях. А больше всего меня беспокоило то обстоятельство, что в первый же раз, когда баядерка танцевала передо мной, крест на груди сделался холоден, как лед, а однажды утром он исчез вместе с кольцом. Кроме того, несмотря на необыкновенную красоту Вайрами, в ней было что-то отталкивающее, а порой ее глубокие, как бездна глаза загорались зеленоватым фосфорическим светом, и их выражение становилось хищнически жестоким, приводившим в трепет. В такие минуты она страшным образом походила, по взгляду, на своего неразлучного спутника, королевского тигра, присутствие коего внушало мне, признаюсь, страх и отвращение.

Огромное животное играло подле Вайрами роль комнатной собачки. Тигр слушался ее голоса и взгляда, точно понимал ее слова, валялся с нею, как котенок, по циновкам, а на меня всегда смотрел с лютой ненавистью и скрежетал зубами при моем приближении.

Когда я высказал Вайрами отвращение к ее спутнику, она ответила, смеясь:

— Я взяла Пратисуриа сосунком и воспитала его, но он кроток, как ягненок. Если я прикажу — он будет лизать твои ноги, но также и разорвет тебя, если я этого захочу. Поэтому, сааб, люби меня и не покинь бедную Вайрами, она умрет от этого.

В эту минуту ее глаза положительно походили, на глаза тигра, и я вздрогнул, когда после нескольких слов Вайрами грозный зверь с рычанием пополз ко мне и стал лизать мою руку.

Мы находились в пагоде уже дней десять, а наш отъезд все откладывался под самыми разнообразными предлогами. Несмотря на мой любовный угар, я стал чувствовать себя пленником и приписывал отсрочки влиянию Вайрами, за обладание которой меня собирались заставить раскошелиться. Я передал свои подозрения барону, но он только посмеялся надо мной, а сам был в восторге. Ему показали развалины вблизи пагоды, он делал раскопки и чувствовал себя так хорошо, что не имел желания уезжать.

ГЛАВА IX.

Однажды ночью Вайрами не пришла под предлогом служения при храме, а оставленного ею вина я не пил, заметив, что оно возбуждает меня и погружает в мертвый сон. Не могу сказать почему, но меня преследовал и сжимал внутренний страх неведомой опасности. Вдруг среди полной ночной тишины, я ясно расслышал сначала шаги, а потом гул голосов. Я вскочил с постели и пробрался к выходу, а там, спрятавшись в тени, я увидел небольшой караван: нескольких индусов, двух всадников европейцев и фургон с багажом. То были два молодых англичанина, которые громко болтали по-своему и с трудом объяснялись с браминами. Но более всего меня удивил яркий, красный отблеск со стороны леса, где находилась статуя Кали. К великому моему недоумению именно в эту сторону вели обоих англичан, а около каждого из них шли по два индуса, оживленно разговаривая с ними.

Под влиянием внезапного подозрения я вышел и прячась в тени деревьев следовал за группой, подходившей к статуе Кали. Лужайка освещалась плошками, в каменных вазах горел деготь, а фигура отвратительной богини казалась залитой кровавым светом. Перед идолом танцевала Вайрами, некоторые баядерки украшали подножие статуи, а другие пели и играли.

Вайрами была очень нарядно одета и сверкала каменьями, но на этот раз я был холоден к ее красоте, а ужас при виде того, что потом произошло, парализовал меня. Продолжая танцевать, баядерка уже дважды покружилась вокруг англичан, и те громко выражали свое восхищение, когда же она оказалась подле них в третий раз и была за спиной одного из них, то быстро выхватила из-за пояса длинный, красный, шелковый шнур с мертвой петлей и накинула ему на шею. Один из индусов, стоящий около англичанина, схватил конец шнура, другой — ноги жертвы, и я видел, как несчастный, опрокинутый навзничь, хрипел, отбиваясь от врагов. Та же участь постигла и товарища, который также пал. И страшная правда раскрылась передо мной: мы попали к тугам, ужасным индийским душителям, и они принесли в жертву своему божеству несчастных путешественников.

Я повернулся и пустился бежать, но в эту минуту страшный рев потряс воздух и раскатился эхом, а в нескольких шагах от жилища меня настиг тигр; ударом лапы он повалил меня на землю и, продолжая рычать, стал передними лапами мне на грудь. Последней моей мыслью был Веджага-Синг: после отчаянного призыва к моему учителю я потерял сознание. Очнувшись я увидел, что нахожусь в полутемном подземелье. Маленькая лампа на стене еле освещала часть комнаты, конец же огромного подземелья, с толстыми колоннами, которые поддерживали потолок, терялся во мраке. Неподалеку от меня, закрыв лицо руками лежал человек, и я с грустью узнал в нем барона. Когда я тронул его за руку, он выпрямился и сказал загробным голосом:

— Мы погибли, потому что находимся в руках тугов, а если еще живы до сих пор, то только благодаря доброй Вайрами: как она вас любит!

Барон рассказал, что разбуженный ревом тигра и дикими криками, он кинулся к выходу и увидел меня, лежавшего на земле, вокруг стояло несколько браминов и других индусов, которые в бешенстве потрясали ножами, по всей видимости намереваясь убить меня. Но подле, прикрывая своим телом, стояла Вайрами, а впереди нее тигр, видимо, готовый броситься на кого она укажет.

Звонкий металлический голос баядерки господствовал над общим гвалтом; хотя барон и не понял, что они говорили, но только бешенство браминов как будто утихало.

— Что они решили относительно нас — не знаю, но, конечно, ничего хорошего ждать нельзя. Знаю только, что двое из темнорожих чертей подняли вас и понесли сюда, меня также схватили и потащили вслед.

Тигр следовал за нами, как телохранитель, а теперь лежит здесь наверху у лестницы и, очевидно, стережет нас. Господи Боже мой, в какую западню мы попали, — с отчаянием заключил бедный Козен.

Как и он я тоже понимал, что наше положение отчаянное. Быть одним в этом страшном подземелье с диким зверем уже само по себе представляло смертельную опасность: глухое рычание указывало нам, что наш грозный страж бодрствует.

Вдруг я вспомнил последний якорь спасения: когда мы расставались с Веджага-Сингом, он дал мне сафьяновый футляр и сказал:

— Здесь находится нечто вроде охотничьего рожка. В случае смертельной опасности дунь в него три раза, произнося мое имя, и к вам явится помощь.

Лишь только у меня мелькнуло первое подозрение о возможной опасности, после того, как исчез мой крест, я всегда носил этот футляр в кармане или на шее. Я проворно схватился за карман и облегченно вздохнул, обнаружив, что не потерял его и никто не похитил бесценную для нас вещь. Настала минута воспользоваться ею, ибо худшей опасности мы, конечно, не могли ожидать.

Итак, я вынул рожок и рассмотрел его: он оказался золотым и был мягок, как кожа, а конец точно сделан из большого изумруда.

Не теряя времени, я поднес рожок и три раза дунул в него, произнося имя учителя, и вздрогнул от изумления.

Рожок стал раздуваться, точно под напором ветра, а изнутри его неслись странные звуки, повторявшие на разные тона имя учителя со все возрастающей силой.

По мере того, как усиливалась эта удивительная музыка, воздух стал дрожать, как эолова арфа. И вдруг я ясно услышал звучный голос учителя:

— Смелее! Ваше положение мне известно и помощь близка!

Рожок выпал из моей руки, и я беспомощно прислонился к стене. Уж не сошел ли я с ума? Каким образом мог быть слышен голос учителя в подземелье затерянной в лесу пагоды? Разум мой отказывался постичь эту тайну, а между тем с моей груди свалилась словно каменная скала: я ни минуты не сомневался в нашем спасении и сообщил добрую весть барону.

Мы еще говорили вполголоса, перебирая предположения, каким путем учитель мог спасти нас, как вдруг в конце подземелья сверкнул дымный, красный свет, и я увидел бежавшую к нам Вайрами с факелом в руке. С присущей ей дикой страстью бросилась она мне на шею, целовала меня и заявила, что с некоторыми условиями спасет мне жизнь. Но я оставался холоден, и мне вспомнилась холодная, жестокая усмешка, с которой она набрасывала петлю на шею несчастного англичанина. У меня было чувство, что красавица играет со мной, как кошка с мышкой, и что в глубине влажных от страсти глаз таится лютая жестокость, а если я в качестве ее прихоти ей надоем, то ее классические, обнимавшие мою шею ручки без сожаления затянут на моей шее красный шелковый шнур. Однако было бы неосторожно дразнить тигрицу, поэтому, притворясь, что меня тронула ее доброта и поблагодарив за покровительство, я спросил, на каких условиях мне даруют жизнь.

— Ты подглядел жертвоприношение богине, которое тебе не следовало видеть, потому что можешь выдать наших братьев и подвергнуть их мщению глупых законов «белых». Живя здесь ты не можешь нам навредить, и моя любовь озарит твою жизнь, а будущее в руках богини, которая милостива к своей жрице и принимает только такие жертвы, кровь которых достойна быть принята ею.

От ужаса волосы зашевелились у меня на голове при мысли, что я осужден на жизнь в подвале, чтобы служить забавой сладострастной ведьме… Но я не успел ответить, потому что Пратисуриа испустил такой рев, от которого задрожали стены.

Наверху лестницы сверкнула полоса голубоватого света, который озарил тигра, стоящего ощетинясь и хлеща хвостом по бокам. В эту минуту Вайрами тоже вскочила, лицо, искаженное бешенством, страстью и ужасом, было поистине страшно.

— Пратисуриа, — крикнула она, поднимая руку и прибавляя еще что-то, но что, я не успел разобрать.

Вероятно, это было приказание животному, потому что тигр с глухим рычанием бросился ко мне и опрокинул: я же чувствовал его горячее дыхание и боль от когтей, вонзившихся в мое тело. Вдруг, не знаю откуда взявшаяся молния пала на голову зверя: зеленоватые, страшные глаза его сразу потухли, и он навалился на меня, почти раздавив тяжестью, но через мгновение приподнятый какой-то неведомой силой тигр был далеко отброшен и упал замертво, вытянув лапы. Тут я увидел стоящего на ступенях Веджага-Синга, голову которого окутывало широкое голубоватое сияние, за ним стояло двое в белом, но более я не видел ничего, потому что потерял сознание…

Очнувшись, я увидел себя на подушках в хауда — род беседки — на спине слона: одно плечо было перевязано и я чувствовал чрезвычайную слабость. Рядом со мною сидел барон; бледный, расстроенный, но здоровый.

Он рассказал мне, что упал в обморок, когда тигр бросился на меня, а очнулся уже на лужайке перед пагодой. Раджи он не видел, но люди, ухаживающие за ним и перевязывавшие мое пострадавшее от тигра плечо, назвались его слугами и получили приказание проводить нас в один из его дворцов. Ни Вайрами, никого из браминов он тоже не видел, слоны же наши с поклажею шли в сопровождении слуг раджи. После двух дней пути мы прибыли в обширный дворец с садом, где нас устроили со всевозможной роскошью и удобствами. Во дворце мы узнали, что и Веджага-Синг здесь. Я чувствовал себя гораздо лучше, рана в плече закрывалась с чрезвычайной быстротой.

Вечером учитель позвал меня в свою библиотеку и встретил с обычной добротой, вручив обратно мой крест и перстень. Когда же я стал со слезами благодарить за наше спасение, он ответил с ласковой улыбкой, что только исполнил свой долг, спасая ученика и члена братства. Затем он рассказал, что факиры привели нас в пагоду для того, чтобы принести в жертву богине, но рассказ наших людей про факелы, отгоняющие пресмыкающихся, смутил их, в виду того, что подобные вещи бывают в распоряжении одних посвященных высших ступеней, которых они боятся, потому что те осуждают и запрещают убийства, совершаемые этими фанатиками. Затем они приступили к расследованию о нас, которые еще не окончились к тому моменту, когда разыгрался последний акт драмы.

— Теперь, сын мой, я должен сообщить тебе весть, которая, увы, огорчит тебя, — прибавил он. — Я не могу, как обещал раньше, взять тебя в гималайский дом: атмосфера этого тихого приюта не подходит к тем отравленным флюидам, которыми переполнена твоя аура, да и ты сам не смог бы жить там.

Заметив стыд и отчаяние, которые заставляли меня молчать, он дружески пожал мне руку и сказал, улыбаясь:

— Не унывай, сын мой, возможность посетить меня не потеряна, а только отсрочена, так как ты должен очистить себя, а за сим мужественно вынести предстоящую тебе борьбу. Своими любовными отношениями с Вайрами ты открыл доступ в свою ауру низшим и кровожадным духам, которыми окружена баядерка: они присосались к тебе и нужно время, чтобы стряхнуть их. Впрочем, я дам тебе указания, необходимые для их обуздания. Я не осуждаю тебя: ты молод и слаб еще в преодолении инстинктов плоти, а та женщина была красива, да еще, кроме того, прибегала к таким средствам, которые извиняют и делают понятным твое падение. Ты ошибаешься, если думаешь, что путь жаждущего света легок: злые силы преграждают ему дорогу и изыскивают всякие способы препятствовать его восхождению. Подобно большинству людей твоего положения ты вел беспечную жизнь, посвященную удовлетворению всех материальных наслаждений и изысканных пороков, служащих достоянием так называемого света. Но, сын мой, эти утонченные грехи ведут с собой целую армию нечистых духов, а в мутной и зараженной ауре кишат лярвы и разная другая мерзость, подобно тому как на грязном теле заводятся паразиты. Понятно, что этот «почетный караул» не хочет покинуть своего кормильца, и как только тот начинает дезинфекцию, привлекая на себя чистые флюиды, вся стая ополчается на него. На его пути появляются препятствия, соблазны, дурные мысли, словом, в ход пускается все, чтобы снова завладеть жертвой. Никогда не забывай, что без борьбы ведь нет и победы; а борьба — это трение противоположных начал, вызывающих огонь. Если это будет чистый огонь пространства, который изгоняет и сжигает вражескую армию, это знаменует победу, если же явится нечистое пламя бездны, которое отягчает и сковывает стремление души, то это — поражение. Отчасти ты уже вооружен: не будучи еще посвященным, ты уже развил в себе некоторые способности, а я снабжу тебя некоторыми указаниями. Итак, работай, а когда будешь очищен — я призову тебя…

— Не будет ли нескромностью с моей стороны, если я спрошу: какие это способности? — спросил доктор, когда князь замолчал.

— Нисколько. Я могу, до известной степени, дисциплинировать мою волю и мои инстинкты. Иногда я могу и слышать невидимое и читать чужие мысли, наконец, могу чувствовать и различать хорошие и дурные веяния. Для вас, ученого-скептика, все это, конечно, басни, но могу уверить, что все сказанное мною — истина.

— Вы ошибаетесь, князь, я уже перестал быть тем скептиком, каким был неделю назад. Случившееся сегодня и некоторые другие обстоятельства поколебали мое неверие: я уже не отрицаю огульно, я хотел бы только понять. Не будете ли вы добры окончить ваш рассказ? Он стал для меня особенно интересен, благодаря одному странному сну, который я после передам.

— Мне немного осталось добавить. Простившись с учителем, мы с бароном решили вернуться в Европу и в Коломбо сели на судно, которое должно было выйти на следующий день.

Вечером мне сказали, что какой-то человек привез для меня два ящика и просит разрешения видеть меня. Я удивился и велел ввести его. Это был известный мне индус, который объявил, что его послал старый Казиаппа, один из браминов пагоды, где мы едва не погибли.

— Я привез тебе, сааб, прощальный привет и подарки от Вайрами. Она слишком любила, чтобы жить без тебя. Желая оградить возлюбленного от гнева богини и мести братьев, она добровольно принесла себя в жертву и удавилась перед древней, принадлежащей ей статуэткой Кали, которую и посылает тебе. Согласно последней воле покойной ее сердце вынули способом, известным жрецам, превратили в камень и повесили на шею статуи, чтобы хотя бы сердце ее, по крайней мере, всегда было около тебя, охраняя и ограждая от всякой опасности. В большом ящике ты найдешь тело Пратисуриа, ее любимого тигра, убитого взглядом и словом йога, а животное, убитое таким образом членом тайного братства, приносит счастье.

Я был весьма потрясен. Добровольная смерть Вайрами, как бы там ни было, возбудила во мне глубокое сожаление. С другой стороны, я не доверял дарам из такого нечистого источника. Я тотчас решил отказаться взять ящики.

— Как, сааб, ты отвергаешь прощальный дар умершей? Не делай этого! Иначе мстительная тень жрицы будет преследовать судно и навлечет несчастья, — с важностью заметил индус. И не успел я ответить, как он низко поклонился и исчез.

Я хотел вернуть его, но он уже покинул судно. Барон присутствовал при нашем разговоре, а когда я объявил, что хочу бросить в море эти подарки, он вышел из себя, обозвал меня неблагодарным, бессердечным и безумцем, который не только не ценит любовь юного существа, но еще хочет уничтожить, как настоящий варвар, столь драгоценные и редкие предметы. Он сделал мне сцену и умолял, что уж если я не хочу взять ящики, то отдать их ему. По слабости характера я уступил, и он привез сюда эти роковые дары, которые наводят на меня ужас и, вероятно, не принесут счастья Максимилиану Эдуардовичу.

К сожалению, я слишком поздно узнал, насколько зловредна статуя и опасен тигр, но барон так дорожит ими, что глух ко всяким убеждениям, — со вздохом добавил князь.

— Благодарю за интересный рассказ, Алексей Андрианович. Сон мой, о котором я раньше упоминал, имеет к нему странное отношение, чего я не мог подозревать, совершенно не зная случившегося, а между тем уверен, что видел Вайрами в ночь, следовавшую за прибытием ящиков. Сон ли это был или видение — не знаю.

И он передал странный сон, о котором говорилось выше.

— Без всякого сомнения, по вашему описанию, вы видели именно Вайрами. Мое мнение, это было видение и притом зловредное. Оно подтверждает только наличие смертельной опасности, которая угрожает вам. От нее-то мне так хотелось бы спасти вас, — заметил взволнованно князь.

— Искренне благодарен вам за такое великодушное желание, но думаю, что не во власти людей изменять определения судьбы: в этом отношении я фаталист, — ответил доктор с легкой усмешкой и, проведя рукой по бледному лбу, прибавил: — Скажите лучше, что за воплощение дьявола представляет собою этот тигр: по-видимому, мертвое животное, которое, однако, двое живых и здравомыслящих людей видели разгуливавшим, а потом оно загрызло человека, вопреки всяким законам разума. Я не имел времени заняться оккультными предметами, а, между тем, я потрясен, хотел бы понять и… признаюсь, сам увидеть, как этот тигр двигается.

— О, такое удовольствие, полагаю, вам можно доставить. Теперь уже за полночь и Пратисуриа, вероятно, разгуливает, так как кровь Карла возбудила его аппетит. Но не испугаетесь ли вы?

— Нет, тем более, что я сомневаюсь, чтобы почтенный Пратисуриа пожелал показаться мне: но для большей безопасности я возьму с собой браунинг.

— О, он вам не поможет, — насмешливо возразил князь. — Я также не боюсь, так как ученик оккультных наук должен уметь побороть чувство робости в себе, прежде всего он должен быть отважен и спокоен, так как страх отдал бы его во власть темных сил.

Пробило половину первого, в замке все спит, значит, мы можем совершенно спокойно отправиться на разведку. Только я возьму крест, он мое оружие, потому что животное гораздо опаснее теперь, чем при встрече в джунглях.

Елецкий достал из шкафа резную шкатулку, а из нее вынул довольно большой крест, в середине которого была вделана чаша, сиявшая фосфорическим светом. Затем мы спустились в сад и вышли на террасу, пока пустую, так как Карл еще не был замещен.

Князь отворил дверь в залу, предложил доктору сесть на каменную скамью, а сам встал за украшавшими террасу кустами. Около десяти минут прошло в совершенном безмолвии. Вдруг в воздухе пронесся порыв ветра, качнув ветви кустарника, затем послышалось глухое ворчание, на полу блеснул красный свет и показался тигр, остановившийся в нескольких шагах от доктора. На лбу Заторского выступил холодный пот. Он слышал шумное дыхание дикого зверя, а на освещенных луной плитах видел его тень.

Вдруг тигр как будто увидел доктора и уставился на него своими зеленоватыми, фосфоресцирующими глазами. Хлеща могучим хвостом по бокам, он присел, собираясь прыгнуть, и приоткрыл пасть, как бы уже смакуя человеческое мясо, которым намеревался полакомиться. Доктор сознавал себя как бы скованным и предчувствовал на своем горле страшные клыки зверя, но тут сзади него появился князь с крестом в высоко поднятой руке.

Страшный призрак встрепенулся, попятился, а потом стал задом ползти к двери в залу, князь же, наоборот, наступал, угрожая крестом и твердым голосом читая формулы на неведомом языке, потом оба исчезли внутри дома.

Заторский был ошеломлен и не мог пошевелиться, когда же прошло это оцепенение, он бросился вслед за князем, но настиг его уже в зале, где стояли привезенные древности. И тут он снова остановился, точно пригвожденный к полу. Неужели все то, что он перед тем видел, было сном? У ног идола неподвижно, как всегда, лежал тигр, а перед ним стоял князь, на этот раз с зажженной восковой свечой в руке.

— Смотрите, — сказал он, оборачиваясь к доктору, — он вернулся в свою квартиру.

Смертельно бледный, обливаясь потом, неверующий ученый материалист, смеявшийся над всякими предрассудками, едва держался на ногах и шатаясь, прислонился к притолоке двери. — Князь, значит, действительно существует невидимый мир? — надорванным голосом вырвалось у доктора.

— Да, дорогой профессор, невидимый мир существует, и горе тому, кто подходит к нему безоружным.

— Умоляю вас, просветите меня! Я не могу оставаться слепым и невеждою после всего случившегося! — умоляюще воскликнул доктор.

— С удовольствием. А пока пойдемте выпить стакан шампанского, чтобы успокоить нервы.

Внезапный крик и шум голосов прервали их разговор. С удивлением стали они прислушиваться и ясно услышали звонкий голос баронессы, отчаянно кричавшей, потом Заторскому послышался также и голос Мэри. Он бросился из музея, князь за ним. Шум, очевидно, доносился из комнаты, примыкающей к стеклянной галерее. Войдя туда, они застали босых и в одних ночных сорочках горничных, полуодетого лакея и Мэри в ночном капоте, буквально парализованную ужасом.

Баронесса же была около настежь открытой двери в галерею, а перед нею, загораживая ей дорогу, стояла высокая фигура Ливонского рыцаря в полном вооружении. Забрало было поднято и открывало череп, в глазницах которого горел зеленый огонь, а в остальном привидение имело совершенно жизненный вид. Свет стоявшей на столе лампы искрился на металлических доспехах и белом шерстяном плаще.

Бледная и растрепанная, баронесса продолжала вопить. Очевидно она возвращалась из комнаты доктора, не зная, что он у князя, и наткнулась на эту не совсем обычную преграду, но всякий раз, когда она делала шаг вперед или назад, рука призрака угрожающе поднималась и приковывала ее к месту.

Вадим Викторович припомнил, что барон как-то говорил ему о призраке рыцаря, которого живым замуровал один из Козенов, и что тот всегда является перед какой-нибудь семейной бедой. Но в то время он счел, конечно, этот рассказ легендой, а теперь, не веря глазам, смотрел на ужасного посла из могилы, возвещавшего несчастье. Князь тоже стоял с минуту неподвижно, но затем, достав с груди золотой крест и высоко подняв его, направился к призраку, произнося формулы. Откинутый, словно бурным ветром, призрак побледнел и исчез.

Баронесса бросилась вперед, но, сделав несколько шагов, упала в обморок. Все присутствующие видели призрак и после первых отчаянных криков смолкли, онемев от страха, с исчезновением же пугала крики и причитания возобновились, но доктор водворил порядок. Он приказал увести Мэри в ее комнату, а потом осмотрел все еще бывшую без чувств баронессу.

— Это простой обморок, — сказал он, задержав сконфуженных своим полураздетым видом и убегавших горничных. — Скорее оденьтесь и унесите барыню. Уложите ее в постель, да натрите ей руки и виски одеколоном, а когда она очнется, дайте капель, которые я пришлю.

Не обращая более внимания на баронессу, он вышел. Все его мысли были заняты Мэри. Как она прелестна в воздушном капоте, мертвенно бледная, с широко раскрытыми испуганными глазами и дрожащая от волнения.

Как врач он имел право пойти взглянуть, не отразился ли вредным образом страх на ее хрупком организме, и он постучал в комнату молодой девушки.

— Мария Михайловна, могу ли я войти? Я беспокоюсь, не повредили ли вам пережитые сегодня волнения и последний испуг.

Минуту спустя горничная Мэри отворила дверь.

— Это вы, господин доктор! Пожалуйста, войдите. Барышня в гостиной и так плачет, что я не знаю, что делать. Она в лихорадке, совсем похолодела, дрожит и зубы стучат.

— Принесите барышне стакан горячего чаю и влейте ложку рому или коньяку. Чтобы было поскорее, вскипятите воду на спиртовой машинке, — распорядился Вадим Викторович, и пока горничная стремительно летела в кухню он вошел в будуар.

Мэри сидела у окна, опустив голову на сложенные руки и судорожно рыдала: она не слышала приближения доктора.

— Успокойтесь, Мария Михайловна, не плачьте так, это вредно, — ласково сказал Заторский, беря ее за руку.

Она выпрямилась и растерянно взглянула на него.

— Как тут не плакать, когда видишь такие ужасные сцены. Страждущие души мечутся в течение веков, не находя покоя.

— По мнению оккультистов — таков закон Кармы: он не дает покоя в могиле за скверный поступок одного из баронов Козен, — заметил доктор.

— И вы также должны будете блуждать после смерти? Елена Орестовна рассказывала…

Она остановилась, увидев, что доктор отшатнулся и густо покраснел.

— Ах, не слушайте то, что я болтаю! Я обезумела от страха и не понимаю, что со мною происходит! — проговорила она, задыхаясь от рыданий.

Но это неприятное волнение Заторского уже сменилось радостью и, нагнувшиь к ней, он взял ее руку.

— Что с вами делается? О! Ваши невинные глазки, ваше чистое сердце выдали вас! Вы любите недостойного человека, не заслуживающего любви такого нетронутого и юного существа, как вы, Мэри. Голова моя кружится и я, знайте, не смею поверить в такое счастье. Ах! Скажите, что я не ошибся и вы любите меня, несмотря на приставшую ко мне грязь, несмотря на мое низкое, подлое поведение, несмотря на тину, в которой я барахтаюсь, но из которой меня может спасти один только добрый гений. Вы не знаете, Мэри, как я вас люблю! Всей душой я привязался к вам.

Упав перед ней на колени он, продолжал:

— Смейтесь, Мэри, над профессором, человеком уже под сорок, который осмеливается протягивать руку к едва распустившемуся цветку. На коленях молю: смейтесь, осуждайте, но простите!

Мэри выпрямилась, лицо ее раскраснелось, глаза радостно вспыхнули, а слезы высохли, словно по волшебству.

— Конечно, я все прощаю вам, вы не любите более эту гадкую, грубую женщину, а любите меня! Так могу ли я осуждать вас? Никогда, потому что я тоже вас люблю, а когда любят — прощают все.

С блаженной улыбкой нагнулась она к нему.

— А что скажут ваши родители? — прошептал он, привлекая ее к себе и целуя в розовые губки.

— О! Они будут очень рады. Все так любят вас и уважают. Я собственными ушами слышала, как папа говорил: «Жаль, что такой ученый, врач и умный человек подпал под влияние этой ведьмы!» Но, так как вы ее не любите, значит, все будет хорошо.

Не будь это сказано страстно любимой девушкой, то ее слова звучали бы жестокой насмешкой: настолько общеизвестна была его позорная связь, если о нем говорили Так открыто и с состраданием. Но в данную минуту Заторский был слишком счастлив, и даже не почувствовал укол самолюбия.

— Я постараюсь загладить прошлое и сделаться достойным незаслуженного счастья, выпавшего мне. Только, Мэри, я очень хочу, чтобы вы уехали отсюда.

— Я сама решила уехать и даже написала об этом папе. Я рассчитывала отправиться послезавтра, хотя мама еще заграницей.

— Отлично. Под предлогом дел в городе я провожу вас. Только не говорите о нашем объяснении и даже скрывайте ваш отъезд до последней минуты.

— Ничего не скажу этой злой бабе. А ехать с вами я рада. Господи, как весело! — прибавила она, хлопая в ладоши. — Да будет же благословен бродячий рыцарь! Не появись он, вы не пришли бы сюда, и мы не были бы счастливы. Как только приедем в город, я закажу обедню за упокой его души. Слава Богу, что вы решили исправить прошлое и вам не придется странствовать, подобно ему, — добавила она с таким наивным удовольствием, что Заторский от души рассмеялся.

В эту минуту Паша отворила дверь, а доктор встал и поцеловал руку Мэри.

— Теперь выпейте чаю, дорогая моя, примите успокоительных капель, лягте и думайте обо мне, — нежно сказал он.

Оставшись, наконец, одна, Мэри встала на колени перед иконой Божьей Матери и горячо помолилась, благодаря небесную Покровительницу за ниспосланное счастье…

ГЛАВА X.

Утром барон прислал телеграмму с извещением о своем приезде на следующее утро.

Баронесса сказалась больною и. около десяти часов послала за доктором, который тотчас же пришел, но был холоден и сдержан.

Осмотрев ее, как подобает врачу, он прописал лекарство и посоветовал лежать, что было лучшим средством доставить себе случай поговорить несколько минут с Мэри, о чем он только и думал.

Баронесса была раздражена его холодностью и подозрительно оглядела его. Было ясно, что в нем произошла радикальная перемена, но никогда ее возлюбленный не казался столь подозрителен. Неужели он до такой степени обиделся на ее пощечину? Да ведь она же не в первый раз применяла к нему подобные исправительные меры.

Чтобы скрыть досаду, она принялась хныкать, будто бы из-за страшного видения, и сокрушаться о беде, которая, вероятно, грозит ее бедному Максимилиану.

Аннушка готовила своей барыне стакан лимонада, когда вошел Заторский, но как только доктор взял руку больной, чтобы пощупать пульс, горничная исчезла, как тень. Видя, что жалобы не производят никакого действия, баронесса схватила руку доктора и спросила, нежно глядя на него:

— Вадим, что значит ваше недовольство? Неужели вы все еще дуетесь на меня? Ну, поцелуйте же меня, приказываю вам, и конец всему.

Заторский вырвал руку и быстро отшатнулся. Отвращение, ясно отразившееся в его взгляде, которым он окинул лохматую голову, полинявшую, смятую шелковую кофту и весь беспорядочный ночной туалет, вызвало краску на лице баронессы.

— Вы забываете, Анастасия Андреевна, оскорбление, которое осмелились мне нанести, — хмуря брови произнес он. — Чувство собственного достоинства не позволяет мне переносить дольше такое обращение. Впрочем, вы напрасно раздуваете пепел — единственный остаток нашего безрассудства. По крайней мере с моей стороны не осталось ни одной искры. Кроме того, возвратился ваш муж, а вы так любите его, судя по вашим постоянным уверениям, что мне остается только безропотно уступить ему свое место.

Баронесса вскочила с таким проворством, какого нельзя было ожидать от нее пять минут назад, видя ее умирающий вид и слыша слабый, разбитый голос.

— Подлый изменник, укравший мой покой, теперь хочет скинуть меня, как ненужную тряпку, — вскрикнула она задыхающимся от бешенства голосом. — Распутник, бесстыдник и неблагодарный! Я пожертвовала тебе своей честью, счастьем и добрым именем, а теперь ты отталкиваешь меня. — Голос ее оборвался и она разрыдалась. — Но я не потерплю этого, — продолжала она захлебываясь. — Я люблю тебя, и ты останешься моим.

Она опять схватила его руку и прижала к губам, но он вторично вырвался и отступил, уже взбешенный.

— Никогда! Я не могу больше! Вы мне гадки и противны! Ничем вы мне не пожертвовали и никогда не любили меня. Когда я хотел бежать из вашего дома, вы — бесстыдная и развратная — систематически соблазняли меня: вы бросились мне на шею, увлекая меня в грязь своего животного сладострастия. Что касается вашей чести, то вы пожертвовали ею гораздо раньше, а я, как муха, попал в паутину. Впрочем, оставим этот вопрос: вы больны сегодня, а после, в свое время, мы возобновим разговор.

Он почти выбежал из комнаты, а баронесса повалилась на подушки в припадке истерики, судорожно рыдая. Но утихла она скорее, чем можно было ожидать, и с закрытыми глазами погрузилась в тяжелые думы, а единственным предметом ее размышления было вернуть и более уже не выпускать строптивого любовника, пожелавшего избавиться от нее. Наконец, в черством сердце и коварном воображении этой вакханки созрел план, который, однако, был до того подл, что перед ним отступила бы менее испорченная женщина. Окончательно остановившись на своем дьявольском умысле, Анастасия Андреевна приняла успокоительных капель и уснула.

В это время доктор и остальные обитатели замка завтракали, а главным предметом разговора было вчерашнее видение. Рыцарь-привидение и его история занимали всех, даже гувернантка-француженка, несмотря на заядлый скептицизм, не решалась отрицать существование призрака, который видели восемь здравомыслящих людей. Легенда рассказывала только, что некий ливонский рыцарь, заподозренный ревнивым мужем, был убит и замурован в старой капелле замка.

— Подождите, господа, мне кажется, что я могу удовлетворить ваше любопытство. Роясь в библиотеке я нашел старинную книгу в кожаном переплете со странным заглавием: «Поучительная и страшная история барона Вильфрида, жены его Греты и преступного, но несчастного, рыцаря Раймонда». — Хроника благородной семьи фон Козен, — сказал князь. — Посмотрим, об этом ли призраке-мстителе говорится в летописи.

Вскоре он вернулся со старинной книгой, напечатанной на пожелтевшем пергаменте, и с четырьмя гравюрами на дереве, изображавшими: чуть-чуть горбатого господина, очень нарядную даму, ливонского рыцаря и толстощекого упитанного патера, автора хроники. На последней странице совершенно точно было воспроизведено явившееся видение.

— Боже мой! Какие они некрасивые! И как разобрать этот шрифт? Это «сизифова работа», — воскликнула Мэри, когда книга обходила весь стол.

— Я умею читать старинное письмо. Что же касается безобразия героев, то нельзя принимать это буквально. Картины, наверное, мало похожи на оригиналы. Хроника каноника Корнелиуса Роде гласила следующее:

«В конце XV века проживал в Зельденбурге барон Лютц фон Козен, имевший двух сыновей. Старший, Вильфрид, от первого брака, был дурен лицом, уродлив и никто не любил его за угрюмый, злой и сварливый характер; второй, Раймонд, моложе брата на десять лет, был красивый, добрый, любезный и веселый юноша, пользовавшийся всеобщей любовью. Вильфрид был богат не только со стороны отца, но и благодаря наследству от матери — единственной дочери соседнего помещика. По смерти старого барона братья жили вместе в замке Зельденбург и предполагалось, что Раймонд получит баронство от брата, который еще не был женат, несмотря на свои тридцать шесть лет, и по своему угрюмому характеру избегал женщин. К несчастью, на одной знатной свадьбе братья познакомились с молоденькой красивой девушкой по имени Грета, и оба влюбились в нее. Отец Греты, младший сын благородной семьи, но игрок и мот, совершенно расстроил свое состояние, жена умерла с горя, а дочь, то жила одна в старом разрушенном замке — единственной оставшейся недвижимости, то гостила у родственников. Неудивительно, что Грета полюбила Раймонда, но Вильфрид был не таков, чтобы отказаться от того, что захотел. Кроме того, наслаждение отнять любимую женщину у брата, ненавидимого за его красоту, возбуждавшего в нем зависть и ревность, почти так же разжигало его, как и сама страсть к молодой девушке. Барон отправился к отцу Греты и обещал, заплатив его долги, восстановить благосостояние, если тот выдаст за него дочь. Промотавшемуся дворянину это предложение явилось неожиданным счастьем, и он без малейшего колебания дал согласие. Невзирая на слезы и мольбы дочери, жестокий и алчный отец принудил бедную Грету выйти за человека, внушавшего ей отвращение. С отчаяния Раймонд вступил в орден, сделался ливонским рыцарем и покинул Ревель. Так прошло десять лет.

Раймонд фон Козен воевал везде понемногу, отличился и, наконец, призван был гроссмейстером ордена на командорство в Ревеле. Он думал, что победил свое чувство и забыл жену брата, но когда увидел некогда любимую женщину, прежняя страсть разгорелась с еще большей силой.

Грете минуло двадцать семь лет, красота ее достигла полного расцвета, но брак ее не был счастлив и враждебная холодность царила между нею и ненавистным ей Вильфридом.

Отвращение к мужу распространялось даже на единственного сына, барона Конрада, некрасивого и неприятного, подобно отцу.

Любовь к Раймонду не угасла в ней, а при виде рыцаря вспыхнула с новой силой: наконец, долго сдерживаемая страсть обоих достигла высших пределов.

Подробностей любовной интриги в хронике не было и только говорилось, что существовал подземный путь из Зельденбурга в командорство ливонских рыцарей, а тайный вход в подземную галерею находился в капелле замка. Этой-то дорогой Раймонд и приходил к Грете, и свидания происходили, видимо, в самой капелле.

Тайна подземелья была известна лишь гласе дома Козенов и командору ордена.

Внезапная ли смерть или какая другая причина помешала барону Лютцу открыть секрет старшему сыну — неизвестно, но только он ничего не знал о ней, а когда завязалась интрига, он отсутствовал.

Предателем, известившим барона о происходящем в доме, был, кажется, оруженосец Руперт Крафт; он, вероятно, открыл истину и явился затем пособником в деле мести со стороны мужа.

Однажды ночью Вильфрид неожиданно вернулся домой и застал любовников в часовне. Увидя его, Грета упала в обморок, а барон с помощью Руперта повалил и связал рыцаря. Изверги задумали страшное преступление — замуровать несчастного Раймонда живым, и пока Руперт готовил нишу, Вильфрид старался вырвать тайну входа в подземелье: дверь так искусно была замаскирована, что невозможно было найти ее. Но тщетно старался Вильфрид — Раймонд молчал. Когда же его втиснули в нишу и стали замуровывать, он произнес страшное проклятие Вильфриду и его роду.

Все эти подробности Вильфрид поведал на смертном одре канонику Корнелиусу, разрешив ему описать историю в назидание потомкам.

Грета очнулась в горячке, и ее жизни грозила опасность, но выздоровев, она постриглась в монастырь по настоянию мужа, а через несколько недель повесилась в своей келье.

Вход в капеллу заложили под тем предлогом, что она была осквернена любовными свиданиями, место же, где замуровали рыцаря Раймонда, отметили на стене красным крестом. Тайный ход так и не был открыт, но говорят, что многие видели монахиню, бегавшую по коридору, смежному со старой капеллой, и исчезавшую через замурованную дверь.

Князь закрыл книгу и прибавил, когда его благодарили:

— Вчера мы имели доказательство того, что легенда о появлении рыцаря перед каким-нибудь несчастьем не лишена оснований. Будем надеяться, что на этот раз он только хотел напомнить о себе живым и просить молитв, которые сняли бы с него тягость проклятия, произнесенного им и приковавшего его к этому месту. А известно ли, где находилась капелла, и существует ли еще эта часть замка?

— На это я могу вам ответить, — отозвался Заторский. — Барон рассказывал мне, что последний представитель старшей линии Козенов, владевший Зельденбургом до барона Максимилиана, приказал размуровать вход в капеллу, которая находится в северной башне, старейшей части замка. Я был там с бароном, когда он приезжал принимать наследство, и действительно — на стене есть красный крест. Но кто может сказать наверняка: указывает ли он на страшную могилу несчастного? А легенде ни я, ни барон не придали тогда никакого значения. Максимилиан Эдуардович и его предшественник хотели во что бы то ни стало найти подземный ход, но все оказалось напрасно. Вероятно, это просто басня.

— Ах, надо бы осмотреть капеллу, только пойдемте все, иначе будет страшно! — воскликнула Мэри.

Вся компания отправилась в северную башню. Капелла была маленькая и мрачная, так как освещалась одним узким, как бойница, окном. Старый престол, стоявший на высоте двух ступеней, был обнажен и пуст, украшавшие в прежнее время стены фрески почти совершенно стерлись, а справа от входа, на куске стены, отличавшейся своим цветом от соседних частей, был нарисован большой красный крест. С любопытством и суеверным страхом смотрели все на этот крест, напоминавший, может быть, о братоубийстве. Одна Лиза встала на колени, перекрестилась и прочла молитву. Заметив произведенное на всех тяжелое впечатление, доктор увел своих спутников в сад, так как стояла чудная погода, а князь ушел к себе под предлогом работы.

Доктор, Мэри, гувернантка и Лиза долго гуляли. Тяжелое впечатление после вчерашнего случая и чтения затем легенды рассеялось, и беседа шла весело. Лиза — или Лили, как ее предпочитали называть в семье — забавляла всех, восхищаясь красотою князя, на которого она «без устали готова была смотреть», по ее наивному признанию.

— Ой, Лили, ты слишком быстро зреешь, — смеялся Вадим Викторович. — Тебе еще нет и четырнадцати лет, а ты, кажется, влюбилась, прости Господи, в Алексея Андриановича.

— О! Что ты говоришь, дядя Вадим! — возразила, покраснев, сконфуженная девочка. — Я просто нахожу его таким красивым, что на него приятно смотреть. Влюбиться в него я не посмела бы: я такая некрасивая и тощая, что он никогда не полюбил бы меня, — закончила она унылым тоном.

— Вовсе нет, Лили, ты очень хорошенькая. Смотри, какие у тебя прелестные волосы, густые и чудного белокуро-пепельного цвета, а темные глазки напоминают газель. Правда, ты худенькая, потому что слишком быстро растешь, но это пройдет, а лет семнадцати ты будешь даже хорошенькая. Не правда ли, Вадим Викторович? — сказала Мэри.

— Конечно, если к тому же будет без капризов принимать рыбий жир, — добродушно добавил доктор.

Счастливая и польщенная Лили с жаром целовала Мэри, а Борис слушал с завистью и, надувшись, проговорил:

— А мне никто не говорит, буду ли я хорош собою… Как ты думаешь, дядя Вадим, буду я красив, как Лиза?

— Будешь недурен, если перестанешь толстеть, ну, а если будешь лениться и неохотно делать гимнастику, то расползешься во все стороны и станешь похож на мешок с мукой. Это, конечно, будет некрасиво.

Все посмеялись, но потом гувернантка объявила, что пора домой, брать уроки фортепиано. Дети, хотя и неохотно, отправились за ней, а Мэри и Заторский медленно шли по дороге к замку.

— Надо пойти к баронессе, сказать о моем отъезде и проститься, — сказала Мэри. — Следует поблагодарить и за любезное гостеприимство, которому я обязана своим счастьем, — прибавила она, краснея.

— Вы поедете в экипаже, который высылается за бароном, и я придерусь к этому случаю, но только уеду не прощаясь. С собой я возьму только дорожный мешок, а за остальными вещами пришлю потом человека. Ввиду того, что барон возвращается завтра, я могу исчезнуть таким образом, не рискуя сценами.

Оба посмеялись и вернулись в самом лучшем расположении духа.

После обеда Мэри послала спросить, можно ли видеть баронессу, и горничная тотчас принесла ответ, что барыня с удовольствием ожидает ее. Приняла она молодую девушку по-дружески, но Мэри поразила происшедшая с ней перемена.

Баронесса была бледна, глаза ввалились, а на устах застыло злое, жестокое выражение, кроме того, расстегнутая ночная кофта, обнаженная грудь и растрепанные волосы, все это делало ее некрасивой и старило лет на десять.

Мэри обрадовалась, что хозяйка не поцеловала ее, а только протянула руку с усталым, расслабленным видом и указала на кресло в ногах постели.

— Очень мило с вашей стороны, дорогая Мэри, прийти побеседовать с больной. Страшное вчерашнее видение положительно разбило меня, а опасение, что дорогому мужу грозит несчастье, ужасно мучает меня и не дает покоя, а я в нем так нуждаюсь.

— К сожалению, я пришла проститься с вами, милая Анастасия Андреевна. Я получила письмо от папы, который вызывает меня немедленно, и я надеюсь, что вы будете добры разрешить мне воспользоваться экипажем, который едет за бароном.

— О! Конечно! Но как это грустно, что вы покидаете нас, дорогая моя. Надеюсь, в письме вашего папы нет дурных вестей?

— Нет, милая Анастасия Андреевна. Папа пишет только, что сестра и мадемаузель Эмили уже вернулись, а мама приедет недели через две, но он уезжает по делам и хочет, чтобы я заменила маму до ее возвращения. Мне тем более жаль уезжать, что вы нездоровы. Но я не решилась беспокоить вас завтра так рано, а потому с вечера пришла проститься с вами и от всего сердца поблагодарить за вашу любезность ко мне.

— Я рада, если вы не особенно поскучали, а теперь сядьте, моя милая, и поговорим немножко. Это рассеет мои грустные мысли.

Несмотря на свое отношение к баронессе Мэри ничего не оставалось, как сесть.

Анастасия Андреевна заговорила о зиме, о вечерах, которые намеревались устроить, о любви молодого Норденскиольда к Мэри, и пожелала увидеть ее на своем первом балу, по крайней мере уже невестою.

— Желаю вам этого, милая Мэри, потому что замужество является обыкновенно мечтой молодых девушек, которые воображают, что их ждет безоблачное счастье. Грустное заблуждение! Зачастую именно молодую женщину ожидают наиболее тяжелые испытаний, величайшие опасности. Будьте осторожны, Мэри, остерегайтесь мужчин, которые будут окружать вас, и не доверяйте их любовным клятвам: все это бесстыдная ложь, придумываемая повесами для женщины, которую хотят соблазнить. На коленях вымаливают они нашу любовь, а если мы увлекаемся и падаем, спешат бросить нас, как ненужную тряпку, к тому же, это делается грубо, без стеснения, с возмутительным бесстыдством.

Не удивляйтесь, Мэри, то, что я вам говорю — истина, добытая тяжелым личным опытом. Вы уже не ребенок и мой печальный пример может послужить вам указанием на будущее. Кто, по-вашему, заслуживает большего уважения, как не Вадим Викторович? Ученый, профессор, достаточно зрелый человек, а на самом деле под этой обманчивой оболочкой скрывается такой же негодяй, бессовестный развратник, как и прочие. Больше того — это подлец, который причинил мне непоправимое зло. Я знаю, что в обществе меня осуждают, а все — по его вине, и никому не известно, как все случилось.

Едва только уехал мой муж, он пристал ко мне со своей грубой любовью. Макс все доверил ему: меня, детей, денежные дела, что давало ему свободный доступ в дом. Я же была одинока и неопытна в жизни, так как вышла замуж совсем молоденькой, когда мне не было еще шестнадцати. Увы! Я не сумела устоять против его грязной страсти… Он втянул меня, наконец, в тину, а я, несмотря на угрызения совести, привязалась к нему. Его любовь, собачья преданность, терпение, которое он выказывал, когда я дурно обращалась с ним, все это трогало меня… Теперь он хочет отделаться от меня, и слава Богу! Его надутая физиономия давно раздражает мои нервы, а кроме того я узнала, что он с ума сходит по какой-то кафешантанной певичке и мечтает совсем сойтись с ней. Не я, конечно, перейду ей дорогу. Эта… «артистка», вероятно, какая-нибудь горничная или посудомойка, но именно такая-то женщина ему к лицу, так как, должна вам сказать, милая, что я ведь несколько обтесала этого неблагодарного олуха. Как ученый, может быть, он и представляет нечто, но как кавалер — это мужлан, которому я привила порядочные манеры. Для меня истинное облегчение расстаться с ним, а остаток жизни я посвящу тому, чтобы загладить мои прегрешения относительно Максимилиана, доброго, несравненного мужа, рыцаря без страха и упрека. Итак, моя крошка, будьте осторожны и никогда не поддавайтесь на хитрости мужчин. Вы видите, как обманчива внешность и как легко попасть в сети бессердечного и бесчестного негодяя…

Мэри дрожала от негодования; она отлично понимала, что баронесса зла, теряя любовника и подозревая, что тот интересуется ею, Мэри. Она силилась унизить, очернить и представить в смешном виде бедного Вадима Викторовича. Чтобы положить конец этому потоку оскорблений против любимого человека, Мэри встала.

— Благодарю вас, дорогая Анастасия Андреевна, за добрые советы, которым придаю подобающую им цену, но, извините, я прощусь с вами: мне надо еще уложить вещи и встать завтра очень рано.

Еще раз поблагодарила она за оказанное гостеприимство и, с внутренним отвращением приняв прощальные объятия баронессы, Мэри убежала в свою комнату, счастливая, что избавилась, наконец, от противной бабы, которая под видом добродушия и дружбы поливала грязью любимого будто бы человека.

Оставшись одна баронесса задумалась, а потом позвала Феню, свою старшую горничную и поверенную, которая обычно доносила все, что делалось и говорилось в доме. Расспросив ее, она узнала, что Мэри с доктором долго гуляли вдвоем и вернулись очень веселые, точно влюбленные. Глумливая и злая усмешка скривила лицо баронессы при этом докладе. Приказав подать шкатулку с золотыми вещами, она достала хорошенькие часики с цепочкой и подарила их горничной. Затем, получив от барыни приказание, Феня вышла и скоро вернулась, неся в фартуке золотую цепь, украшавшую статую Кали, с висевшим на этой цепи медальоном в виде сердца.

Баронесса внимательно осмотрела эту своеобразную вещь. Цепь была массивная и в каждое кольцо, на месте соединения, был вделан маленький рубин, сверкавший на свету, точно капля крови. Медальон был также весьма оригинален, точно это было настоящее человеческое сердце, только в половину обычной величины. Прозрачное, как чистой воды рубин, оно висело на застежке, изображавшей золотую лапу тигра или льва, с изумрудными когтями.

Баронесса положила индийское ожерелье в футляр, из которого вынула нитку жемчуга с медальоном, написала записку и все вместе передала горничной, приказав отнести Марии Михайловне.

— Возьми и увози его с собой. Пусть он принесет тебе то заслуженное счастье, которого я от души тебе желаю, — проворчала она, когда Феня вышла, и ее лицо исказило выражение дьявольской злобы.

Для того, чтобы объяснить подобное пожелание, необходимо привести разговор, бывший за несколько дней до этого между баронессой и князем Елецким. Произошло это утром; князь работал в музее над описанием предметов древности, когда вошла Анастасия Андреевна. Подойдя к статуе Кали, она внимательно рассматривала ожерелье и особенно рубиновое сердце, а потом заметила:

— Вот оригинальная вещь. Воображаю, сколько зависти возбудит она, когда я надену ее зимой на бал. Неправда ли, что гораздо умнее украсить себя таким роскошным ожерельем, нежели оставить его на шее противного истукана?

— Берегитесь, баронесса, прикасаться к ожерелью. Горе тому, кто будет владеть им и носить эту страшную вещь, — сказал князь, взглянув на баронессу так строго и неодобрительно, что она, в ту минуту по крайней мере, отказалась от своего намерения.

Зато теперь баронесса сочла полезным подарить драгоценную вещь ненавистной сопернице, ничего не знавшей о гибельном значении ожерелья.

Мэри укладывала в своей комнате последние вещи, когда Феня принесла ей футляр и записку баронессы, где та в самых любезных выражениях просила принять от нее подарок на память о Зельденбурге.

Мэри была неприятно удивлена, но, чтобы не обидеть баронессу, она не могла отказаться и потому написала благодарное письмо, которое Феня и унесла. Только после этого Мэри открыла футляр, но ожерелья Кали не узнала, так как ни разу не рассматривала его подробно, да кроме того ей не могло прийти в голову, чтобы можно было снять украшение со статуи, которой так дорожил барон, и подарить ожерелье ей, наконец, со времени видения подползавшего к ней тигра она не переступала порога музея. Однако в данную минуту, несмотря на свою бесспорную ценность, вещь эта внушала ей смутное отвращение, и не рассматривая ее дольше, она захлопнула футляр и бросила его в корзину.

Пока все эти события происходили в замке Зельденбург, барон спокойно занимался в Петербурге приведением в порядок своих дел. С помощью своего секретаря он составил каталог и размещал в библиотеке новые привезенные книги, а затем занялся устройством комнат, назначенных для будущего музея.

Однажды утром его благодушное спокойствие нарушило письмо баронессы, извещавшей о неожиданной смерти Карла и странных случаях, вызванных этой таинственной смертью.

Это известие произвело неприятное впечатление на барона, и он вспомнил князя, который настойчиво убеждал его бросить в море тигра и статую. Но его размышления прервал лакей, сказав, что его прежний камердинер, Осип, настойчиво просит принять его по важному делу.

Осип был безупречный слуга, семь или восемь лет служивший барону, и если тот не взял его с собой в последнее путешествие, то лишь для того, чтобы оставить жене честного и надежного человека. К своему большому неудовольствию, барон не нашел по возвращении из путешествия у себя в доме Осипа. На его вопрос баронесса ответила, что тот уехал в деревню по случаю смерти отца, привести в порядок дело о наследстве, а когда вернется — неизвестно. Услыхав, что Осип желает его видеть, барон предположил, что тот надеется, может быть, снова поступить к нему, или хочет просить рекомендации, и приказал впустить его.

— Наконец ты вернулся из своей деревни. Ну, если ты закончил раздел с братьями отцовского наследства и хочешь поступить ко мне, я буду рад принять тебя обратно, — благосклонно сказал барон.

Лицо лакея изобразило глубокое изумление.

— Да я, ваше превосходительство, вовсе не был в деревне, мне и делать там нечего, потому что отец, слава Богу, жив и здоров.

Настала очередь барона удивляться.

— Но почему же ты ушел от меня? — уже смущенно спросил он.

— Потому что баронесса отказала.

— За что? — порывисто спросил барон, отбрасывая бумаги, которые читал. Видя нерешительность Осипа, очевидно боявшегося говорить, он нетерпеливо сказал: — Говори смело. Я хочу знать, почему жена отказала тебе.

— Потому что я знал слишком много про ихние дела. По совести говоря, я и пришел для того, чтобы открыть вам правду, и надеюсь, добрый барин, что вы простите мне мою дерзость, но я считаю своим долгом предупредить вас о том, что творится в доме и о чем громко говорят уже все ваши знакомые.

Барон побледнел и выпрямился, нахмурив брови.

— Говори без утайки, Осип. Как бы тяжело мне ни было, но я хочу знать всю правду и буду благодарен тебе за предупреждение.

Лакей достал из кармана старый бумажник, набитый письмами и розовыми раздушенными конвертами, и выложил все на стол перед бароном.

— Должен сказать, что еще до отъезда вашего превосходительства между баронессой и доктором Заторским дело было неладно, а с вашим отъездом становилось с каждым днем все хуже и виднее. Нельзя было войти в будуар барыни не натолкнувшись на какое-нибудь безобразие. Письма так и летели с обеих сторон, а когда доктор уезжал на три недели в Москву, так писали каждый день. Все, что я мог перехватить из этой переписки, вот здесь. Но еще хуже стало за последний год. Феня призналась мне, что барыня беременна, а потом она уезжала, не знаю куда, а только известно, что есть ребенок и воспитывается в Стрельне, у колониста, которому барыня посылает деньги. Аннушка же и носит их на почту, да мне удалось украсть две квитанции — вот они. Барыня иногда тоже ездит в Стрельну, будто бы к отцу. Вот, вскоре после рождения ребенка, вошел я как-то нечаянно в будуар и застал барыню на коленях у доктора. После этого баронесса очень прогневалась и рассчитала меня, наказав, чтобы и ноги моей не было в доме.

Яркая краска залила загорелое лицо барона во время рассказа камердинера, который прибавил в заключение:

— А что я говорю, про то знают все люди и могут подтвердить: да все молчат, потому что боятся потерять место. А я не хочу, чтобы дурачили и поднимали на смех барина, который всегда был добр ко мне.

— Спасибо, Осип, за сообщение. Оставь свой адрес, ты, может быть, понадобишься мне.

Дрожащей рукой достал барон из бумажника сторублевую бумажку, протянув ее слуге и жестом отпустил его.

Лишь только закрылась за Осипом дверь, барон вскочил, сорвал с шеи галстук и зашагал по комнате: вся кровь прилила к голове, и он думал, что задохнется.

Так вот, каков «друг», которому он, считая его олицетворением честности, доверил свой дом и семью! Какого же подлеца почтил он своим доверием и дружбой! Он и не подозревал, что эта наглая рожа, с которой он постоянно сталкивался еще до отъезда и нашел устроившейся у его очага, пользовалась его добродушием, чтобы опозорить его честное имя. А та, низкая, негодная тварь!… С каким лицемерием разыгрывала она страстную супругу и нежную мать, для которой весь смысл жизни заключается в семье: муже и детях. Какова же, однако, наглость, чтобы приютить под боком любовника и нежно встречать мужа, делая его посмешищем общества. И невинные дети были свидетелями такого позора! Как знать? Может быть они уже поняли гнусность положения, может, даже видели какую-нибудь сцену, вроде той, из-за которой пришлось рассчитать лакея!…

«И болван же я был, что вытащил из грязи эту нищую, уже тогда бывшую весьма подозрительной репутации, и одел ее. Едва попала она в богатство, как не знала удержу в расходах, не знала меры роскоши и, глазом не моргнув, представляла тысячные счета, он же покорно оплачивал их, извиняя все безумства этой бесстыдницы. И вот, в благодарность, она производит на свет незаконного ребенка и тайно воспитывает его. О! Этот позор переходит все пределы…»

Понемногу, однако, барон несколько успокоился, но чувствовал себя точно разбитым: присев к письменному столу, он вынул из бумажника пачку писем и принялся читать. Уже из первых посланий, дышащих кипучей страстью, были ясны отношения жены и доктора, и он с горечью сравнивал их с полными любви и тоски письмами баронессы к нему во время путешествия. Как она, казалось, любила его и ждала его возвращения, а в письмах к любовнику лились выражения животной страсти, ревнивые упреки и указания на неслыханные жертвы, принесенные Заторскому, вопреки ее супружеским обязанностям и искренней преданности мужу. На все лады воспевала она свои нравственные муки, твердя о проливаемых кровавых слезах и о том, как ее сердце разрывается, вспоминая своего доброго Максимилиана, который так слепо верит ей и так страстно любит.

— Какая бездна лжи и наглого обмана таится в сердце и уме этой подлой женщины. Вот пустословие, выраженное во всей его наготе! — прошептал барон с отвращением, комкая, не читая, остальные письма и бросая их в камин, где и поджог их.

Когда последний клочок бумаги обратился в пепел, он опять сел и задумался. Конечно, он не единственный обманутый муж в Петербурге, а семейств с «друзьями дома», процветающих под благодушным покровительством супруга, можно насчитать дюжины, но над ним-то уж слишком нагло смеялись.

Нет, нет, нет! Он не желает принадлежать к Панургову стаду, а за нанесенную его чести и сердцу рану отплатит обоим предателям: он покажет этой распутнице, что значит считать его болваном… Он не остановится ни перед каким скандалом… И в его возбуждением воображении рождались жесточайшие способы мести и острое желание утопить женщину в той нищете, из которой он ее вырвал. Но прежде всего он хотел накрыть их и разоблачить…

По зрелом размышлении барон позвал секретаря и сделал ему необходимые указания, а потом написал телеграмму о своем приезде. Только вместо утра он решил приехать вечером и в такое время, когда его не ожидают.

ГЛАВА XI.

В Зельденбурге отпили вечерний чай и затем все разошлись: баронесса не выходила, гувернантка увела детей, а Мэри стеснялась оставаться одна с молодыми людьми и сказала, что ей нужно еще уложить вещи.

Князь заперся в своей комнате и задумался, потом достал хранившийся в золотом футляре пергамент, прочел его и приступил к довольно странным приготовлениям.

Прежде всего он опустил тяжелые портьеры и занавеси на окнах, позаботившись, чтобы в комнату не проник луч света. Открыв сундук, он достал красный бархатный ковер с вышитыми кабалистическими знаками и металлический таз, который наполнил травами, политыми различными жидкостями, и поставил его на стол перед крестом с упоминавшимися ранее свечами. После этого он облекся в длинную льняную белоснежную тунику, потушил лампу и босой преклонил колени на ковре. Несколько минут князь молился с закрытыми глазами и вытянув руки: молился он с видимым усердием и сосредоточенно. Потом он достал из-за пазухи что-то вроде гудка на золотой цепочке и дунул в него, громко произнося слова на неизвестном языке и ряд формул.

В комнате было совершенно темно, и князь, тихо и размеренно, запел какую-то странную мелодию, а вся атмосфера вокруг него вибрировала и трещала. Мало-помалу комната наполнилась разноцветными искрами, вскоре появились огоньки — зеленые, красные и золотистые, которые кружились над тазом, а наполнявшие таз травы загорелись, разливая мягкий, голубоватый свет и запах живых цветов. Теперь вибрация перешла в некоторую мелодию, которой вторили точно звонкие, серебряные колокольчики, потом медленно образовалось беловатое облако, принявшее человеческую форму, а минуту спустя появилась высокая и стройная фигура Веджага-Синга и стала на ковер в шаге от князя. Таинственный посетитель был облачен в длинную белую тунику, голову украшала кисейная чалма. Приветливо посмотрев на ученика, он положил на его голову руку, которую тот схватил и поцеловал.

— Как ты добр, учитель, что пришел на мой призыв. Здесь происходит нечто такое, для чего необходимы твои советы. Я еще большой невежда и боюсь, как бы вместо желаемого добра не вызвать своими действиями дурные предосудительные последствия, а, между тем, мне хотелось бы предупредить возможность зла.

— Всякое благое намерение, каждое вызванное добрым побуждением сердца действие не может считаться виною даже в том случае, если желанная польза встретит препону со стороны злых сил. Однако нам не дано, сын мой, предотвращать все дурные последствия людских деяний. Нет победы без борьбы, да и что было бы с земным испытанием, если человек не будет обязан черпать в самом себе силы для противления злу. Мир наш еще низок и добра у нас немного, а для того, чтобы достичь света, надо пройти сквозь тьму. Всякий благомыслящий человек может защититься от зла: для этого у него есть вера в Бога, крест, который рассекает мрак, и неподкупный советник — совесть. В этом доме, как тебе известно, поселились весьма дурные духи, и этих демонов впустила сюда людская глупость. Кроме того, здесь царит страшная Карма, — серьезно сказал индус.

— Знаю, учитель, что человеку нельзя избежать созидаемой им Кармы, а между тем, мне так хотелось бы спасти молодого врача, с которым я здесь познакомился. Я считаю его, в сущности, честным и добрым человеком, погубленным несчастными обстоятельствами. Он упал в грязь и тщетно выбивается из нее, а подлая женщина, захватившая его, употребила против него силы зла, и это умаляет его вину. К тому же, он просвещенный человек, и даже ученый. Но я, может быть, неправ, а твоя воля для меня — закон.

— Избави меня Бог не одобрить доброго и благородного чувства, внушающего тебе желание помочь ближнему. Любовь к ближнему — великий закон, объединяющий силы добра, и я охотно исполню твою просьбу спасти душу человека, которым ты интересуешься. Но для того, чтобы я мог действовать, необходимо одно условие. В великую минуту своей жизни, а минута эта близка, он должен дать доказательство истинного великодушия, чувства чистого и возвышенного, чуждого гнева и вражды. Если душа его способна подняться до этой высоты, то она создаст флюид, который очистит его, и свет, который разметет его ауру, а мне даст возможность направить его дух. Тогда ты услышишь приятную музыку, т. е. вибрацию добра, и только на этот случай я дам тебе наставления.

Последовал довольно продолжительный и оживленный разговор, а потом адепт опять возложил руку на голову князя, который почувствовал головокружение и почти мгновенно потерял сознание… Когда он открыл глаза, на столе горела лампа, сам он сидел в кресле, держа в одной руке хрустальный флакон с золоченой резной пробкой, наполненный веществом, похожим на ртуть, а в другой два листа пергамента, исписанных почерком учителя: на меньшем князь прочел: «Не ложись и держи флакон под рукой». Затем следовали различные указания. Индус исчез.

Князь встал и спрятал большой пергамент, а другой сунул в жилетный карман, равно как флакон, издававший сильную теплоту. Затем он убрал все употреблявшиеся вещи, взял книгу и принялся за чтение: он был убежден, что ночью непременно произойдет что-нибудь особенное.

Феня, старшая камеристка баронессы, была хорошенькая, свежая брюнетка лет двадцати, но лукавая и большая кокетка. За зиму она влюбила в себя выездного, Акима, очень хорошего малого и к тому же, по-своему, весьма состоятельного; Феня знала это отлично, так как они были из одной деревни. Они почти уже считались женихом и невестой перед отъездом в Зельденбург, но тут положение изменилось.

Смотритель замка, бывший унтер-офицер, Петр Шульц, заинтересовался молоденькой горничной и, в свою очередь, понравился ей. Хитрая Феня смекнула, что у того уютная квартирка в три комнаты, хорошее жалование и живет он вблизи от большого города, что несомненно приятнее, нежели похоронить себя в глухой деревушке Олонецкой губернии, потому что Аким высказал однажды желание вернуться в деревню или, во всяком случае, отправить туда жену, ввиду того, что мать его стара и ей трудно вести большое хозяйство. Такие неосторожные слова окончательно склонили весы в пользу Шульца, которому Феня отдавала открытое предпочтение. Заметив пренебрежение к себе, Аким стал мрачным, раздражительным, даже имел с изменницей несколько бурных объяснений, которые не привели ни к чему, так как Феня и не думала отказываться от блестящей партии.

Отнеся в комнату Мэри записку и прощальный подарок баронессы, Феня решила сбегать на минутку повидаться со смотрителем. Барыня больна и, кроме того, около нее Аннушка, значит, никто не заметит ее отсутствия, даже если она и заболтается со своим обожателем. Итак, она со всех ног бросилась на огород, где должен был ожидать ее Шульц, и действительно, тотчас увидела его на скамье, под тенью большой липы, окруженной кустарниками дикой акации.

Феня не заметила, что за ней шел человек, укрываясь за тенистыми деревьями, но если бы она могла видеть искаженное лицо, налитые кровью глаза и сжатые кулаки следившего за нею Акима, то, конечно, испугалась бы. А она даже не думала о нем и с веселым смехом бросилась в раскрытые объятия Шульца, который усадил ее на скамью, обнял за талию, и началась нежна беседа. Феня клялась новому жениху в вечной любви, говорила, что никогда не любила Акима и не думала выходить за него, а только забавлялась страстью глупого мужика.

В пылу разговора они оба не видели и не чувствовали, что в двух шагах, спрятавшись за кустами акаций, стоял Аким и скрежетал зубами, слушая их нежное щебетание.

— Подлюга, змея! — прошипел он.

Выскочив из-за кустарника, он обеими руками схватил Феню за горло и стал душить, в объятиях ее же возлюбленного. На мгновение Шульц был ошеломлен, но услышав, что молодая женщина слабо хрипит, и видя, как она корчится в судорогах, он опомнился и в тот момент, когда Аким выпустил Феню и та повалилась на землю, а безумец хотел броситься на него, Шульц с такой силой ударил Акима по голове, что тот без чувств упал на землю. Испуганный Шульц поднял Феню и пробовал привести ее в чувство, но не успев в этом, отнес ее в стоявший поблизости дом садовника, а сам побежал за доктором.

Вадим Викторович занимался укладкой вещей и был грустен: его мучила какая-то смутная тревога. В это время прибежал Шульц и отрывисто передал происшествие, умоляя помочь несчастной девушке и Акиму, который не подавал признаков жизни. По испугу Шульца, едва державшегося на ногах, Заторский понял, что дело серьезно.

Он немедленно достал свою походную аптечку, взял разных снадобий и пошел за Шульцом в дом садовника. Чтобы не возбудить подозрений прислуги и преждевременных толков, они вышли через террасу.

Между тем, баронесса не могла заснуть и позвонила, вызывая Феню. Прождав довольно долго, она хотела звонить вторично, как вошла Аннушка и сказала, что Фени нет, и что она, вероятно, побежала в сад, так как что-то случилось у смотрителя или садовника: повар видел, как Шульц бежал к доктору, а потом Вадим Викторович вышел с ним через террасу и направился по аллее, ведущей к огородам.

— Ах! Вероятно, жене садовника стало хуже, она не может оправиться после родов, вот ее кум и пошел за доктором, — заметила баронесса со скукой в голосе. — Погаси лампу, Аннушка, я хочу спать, и пусть меня не беспокоят, пока я не позвоню.

Оставшись одна Анастасия Андреевна немедленно встала, накинула капот, надела на босу ногу туфли и бесшумно пробралась во тьме прямо в комнату доктора. На столе горела лампа и около нее стоял открытый ящик с дорожной аптечкой. Оглядев комнату, баронесса увидела открытый, наполовину уложенный чемодан, и на ее лице появилась злая, глумливая усмешка. Особое отделение аптечки было занято кожаным футляром с ядовитыми или опасными веществами: баронесса выхватила его из ящика и принялась читать этикетки на флаконах и коробках с порошками. На минуту опиум и морфий остановили ее внимание, но она решительно положила их обратно и вынула флакон с хлороформом.

«Вот это мне и надо. Смоченное в нем полотенце, положенное на лицо, сделает то, что нужно, не оставив при этом следов, а через открытое окно улетучатся всякие доказательства», подумала она, довольная.

Она закрыла футляр, положила его на место и намеревалась положить в карман флакон с хлороформом, как вдруг холодная рука стиснула ее сжатый кулак. В испуге она подняла голову и увидела бледного Вадима Викторовича, который с отвращением смотрел на нее.

— Вижу, что Бог привел меня вовремя, помешать убийству. Какой же яд выбрали вы, любящая и верная супруга, чтобы сделаться вдовой? Но это все равно, потому что, говорю вам это прямо, если барон умрет, первой я обвиню вас и докажу, что его убили вы. Помимо того, ошибочно было бы думать, что овдовев, вы принудите меня жениться на вас. Никогда! История эта кончена и бесповоротно. А теперь уходите! Мы уже достаточно скомпрометированы и недостает еще, чтобы сказали, как видели вас ночью у меня, да еще в таком виде. — Он вырвал у нее флакон и гневно сказал: — Уйдите!…

Ни он ни она не заметили, что в эту минуту на пороге появился бледный, как призрак, барон.

— Я не уйду, я люблю тебя и не выпущу! — кричала баронесса, вся багровая от бешенства. — Я потребую развод и тогда, неблагодарный негодяй, ты вынужден будешь жениться на мне, потому что у нас есть ребенок, который…

Она остановилась и мертвенно побледнела, испуганно глядя на подходившего к ним мужа: искаженное, багрово-синее его лицо было поистине страшно.

— Отлично, что я застал вас вместе, подлая пара, укравшая мою честь. Хорошо и то, что из твоих же уст, змея, слышу я признание в твоей измене, — крикнул он хрипло. — Но подождите: я тебя разведу и с тобой, мерзавец, расплачусь. Собакам — собачья и смерть!

В его руке сверкнул пистолет и почти одновременно раздались два выстрела.

Баронесса дико вскрикнула и грузно свалилась на пол. Заторский схватился за грудь, зашатался и упал, не испустив ни звука.

Князь, ожидавший чего-нибудь недоброго, первым услышал выстрелы и, швырнув книгу, бросился в комнату доктора, следом за ним вбежали лакеи и горничная. Они остановились в ужасе при виде распростертых тел и барона, сидевшего в кресле с бессмысленным видом.

— Иван, Аннушка, скорее, поднимите баронессу. Надо отнести ее в спальню и перевязать рану, а я пока займусь Вадимом Викторовичем, — распорядился князь, опускаясь на колени перед раненым.

Анастасия Андреевна не подавала признаков жизни, белый фланелевый капот был весь залит кровью, а на лице застыло выражение безумного страха. Со всех сторон сбегались люди, в комнате поднялись шум и крики, но князь тотчас же положил конец беспорядку. Женщинам он приказал идти за Аннушкой и ухаживать за баронессой, одного из слуг отправил в Ревель за доктором, а остальным велел перенести Вадима Викторовича к нему в спальню.

— Он еще дышит и, может быть, удастся спасти его, — сказал он лакею, помогавшему раздевать, укладывать раненого и наскоро перевязать рану, которая легко могла быть смертельной, так как пуля попала в грудь.

Пока князь обмывал рану и накладывал повязку слуга шепотом рассказывал о другой трагедии, разыгравшейся в эту злосчастную ночь и стоившей жизни третьей жертве: Феня умерла.

«Боже милостивый! Какие же демоны вторглись в этот дом!» — подумал князь, крестясь.

Тревожно нагнулся он над раненым, из полуоткрытых уст которого вырывалось хриплое, свистящее дыхание: но его глаза были закрыты и он был, очевидно в беспамятстве. Князь перечел наставление, оставленное учителем, натер веки и виски сильно пахнущей эссенцией и стал ждать: потом, вдруг, он вспомнил о бароне и выглянул в соседнюю комнату. Максимилиан Эдуардович по-прежнему лежал в кресле, но казался в забытьи, а слуга, нагнувшись над ним, давал ему нюхать соль.

— Оставь его, Иван, лучше если он позже узнает страшную действительность, — сказал князь вполголоса. — Мы займемся им потом, а теперь я не могу отойти от Вадима Викторовича.

Князь вернулся к раненому, который слегка пошевелился и открыл глаза. Слабая улыбка мелькнула на его бледном лице, когда он узнал князя.

— Скорее дайте мне бумагу, перо и глоток вина, мне нужны силы, — прошептал он.

Князь поспешно принес бювар, положил на него лист бумаги, открыл чернильницу и подал перо, затем в стакан вина он влил капель пять похожей на ртуть жидкости, которую ему оставил адепт. Осторожно поднял он раненого и поднес ему стакан, а тот с жадностью опорожнил его и легкая краска покрыла его лицо. Заторский с неожиданной бодростью взял перо и твердой рукой написал: «Прощу не винить никого в смерти моей и баронессы. Я сознательно покончил с нею и собой».

— А что, она умерла? — спросил он, крестясь.

— Полагаю, что да, — ответил князь. — А вы, может быть, будете спасены.

— Увы, нет: рана смертельна. Но мое заявление все же поможет спасти барона, чтобы дети не остались круглыми сиротами. Передайте ему, что я прошу простить меня, — прошептал Заторский едва внятным голосом.

В эту минуту послышались величавые и удивительные аккорды, а в лицо князя повеял словно легкий, дивный аромат. Доктора окутал голубоватый свет, который принимал форму большого яйца, состоящего точно из какого-то студенистого вещества, а внутри него спиралью клубился черный дым и в нем витали гадливые существа, пытавшиеся присосаться к телу. Но над головой раненого горел яркий свет, а его лучи поражали мерзких тварей и прогоняли их.

Князь опустился на колени при виде этого зрелища и дрожал от невыразимого волнения, вызванного величавой музыкой, все еще звучавшей в комнате. Так вот она, вибрация добра, та великая гармония, создаваемая возвышенными и чистыми чувствами человеческой души. В этот миг в его ушах раздался тихий, как дуновение ветра, голос учителя:

— Действуй. Свет над ним — это излучение его добрых порывов: раскаяние в содеянном преступлении, прощение своего убийцы и любовь к детям тех, кто погубил его.

Заторский казался опять без памяти, но не обращая на это внимания князь взял чашу с водой и влил туда пол-ложки из флакона. Вода порозовела и зашипела. Тогда он снял повязку, окунул в воду тряпку снова, наложил на рану, перевязал ее. Той же водой он обмыл лицо и руки раненого. Заторский открыл глаза и с видимым облегчением вздохнул.

— Благодарю, мне стало легче, но хочется пить, — прошептал он.

Князь приготовил питье с примесью данного адептом лекарства и напоил Вадима Викторовича, который закрыл после этого глаза и как будто уснул.

Окончив укладку вещей Мэри села у стола и пробовала читать: спать ей не хотелось и ее мучила слабая, но непреодолимая тоска. Она выпила успокоительных капель, но и это не помогло. Напрасно убеждала она себя, что если уже завоевала счастье, то глупо беспокоиться: ведь завтра она будет далеко от ненавистного замка, а он от поганой бабы. Но никакие соображения не помогали: тревога не проходила, а все усиливалась.

Наконец, она принялась обдумывать планы на будущее и среди этих розовых мечтаний заснула в кресле тяжелым, тревожным сном.

Она не слышала, как в комнату влетела растерянная, с блуждающими глазами Паша и очнулась только, когда та тряхнула ее за руку.

— Барышня, проснитесь. Страшная беда стряслась! Барон убил жену и доктора! — кричала она размахивая руками.

Мэри вскочила, широко раскрыв глаза и цепляясь за стол, чтобы не упасть.

— Доктор умер?! — пробормотала она, хватаясь за голову.

— Собственно говоря, они, может быть, и не померли, а только очень плохи: да с ними князь. А вот барыня, несмотря на все наши старания, не приходит в себя. Двое верховых уже поскакали в Ревель за докторами: от них все узнаем, — говорила Паша.

— Где Вадим Викторович? — спросила Мэри.

— В своей спальне. Ой, ой! Какой несчастный день. А вы еще не знаете, барышня, что Аким-то ведь задушил бедную Феню, — рыдала Паша.

Но Мэри, не слушая более, уже бежала в помещение доктора.

Стрелой пронеслась она по кабинету, не заметила даже все еще лежавшего в кресле барона и, не спросив можно ли войти, влетела в спальню. От лампы под зеленым абажуром в комнате был белесоватый полусвет и на подушках смутно вырисовывалась бледная голова раненого. Мэри упала на колени у его изголовья и прерывающимся голосом крикнула:

— Вадим Викторович!…

Заторский открыл глаза, и на его лице появилось выражение отчаяния и глубокого страдания.

— Мэри, бедная Мэри… Счастье казалось так близко, но ему не суждено было осуществиться. Я несу возмездие за свое злодеяние, — проговорил он, слабо пожимая ей руку.

— Если вы умрете, я тоже умру, но прежде убью подлую женщину, погубившую вас, — ответила дрожавшая, как лист, Мэри.

Она встала, нагнулась к нему и в черных глазах сверкнула такая отчаянная ненависть, что доктор вздрогнул.

— Мэри, прочь такие слова и чувства, они причиняют мне страдание. Кроме того, обещайте мне, никогда и никому не обнаруживать подозрение, будто я погиб от руки барона. Перед людьми и правосудием я убил баронессу и себя, а потому, никто не должен и сомневаться в этом.

— Нет, я обвиню его! Пусть он несет позор и последствия своего преступления. Было бы глупо щадить негодяя, разбившего мою жизнь! — вне себя крикнула Мэри.

— Мэри, это моя последняя воля. Неужели вы откажете мне?! Лиза и Борис не виноваты. Неужели вы хотите сделать их круглыми сиротами? Не отягчайте мне последние минуты и обещайте уважить мое последнее желание.

Страшная борьба была видна на расстроенном лице Мэри, потом, побежденная умоляющим, устремленным на нее взглядом, она прошептала:

— Обещаю, — и судорожно заплакала.

— Благодарю. Это обещание — лучшее доказательство любви, какое вы можете мне дать, и я невыразимо счастлив. Не плачьте, дорогая, время исцеляет всякое горе, а Бог еще пошлет вам счастье с более достойным человеком. Теперь поцелуйте меня: мне сладко будет умереть с вашим невинным поцелуем на устах.

Без колебания Мэри склонилась к нему и в долгом поцелуе их души будто слились и клялись в верности.

— Я не полюблю другого и не забуду этого мгновения, — тихо сказала Мэри.

Но волнение ее было слишком сильно, она зашаталась и упала бы, не поддержи ее князь.

— Дайте ей скорее сонных капель, — заволновался доктор, пристально глядя на Мэри, которая, казалось, была в нервном припадке.

Почти насильно заставил ее князь выпить капель, но увидев, что она окончательно ослабела, он взял ее на руки, как ребенка, отнес в ее комнату и позвал Пашу.

Возвращаясь обратно к Вадиму Викторовичу и идя кабинетом, князь заметил, что барон пришел в себя: он сидел, глядя тупым и растерянным взором на лужи крови на полу.

Князь подошел к нему.

— Бедный друг мой, опомнитесь и постарайтесь успокоиться, вам это необходимо. А сделанного не переделаешь.

— Оба умерли? — тихо спросил барон.

— Она да, а он еще жив, но рана смертельная. Несмотря на свою вину — он великодушен и добр. Очнувшись, он спросил у меня бумагу и перо: я думал, что он захочет составить завещание, но вместо того, доктор написал заявление, что будто бы умышленно убил баронессу и сам застрелился, а это избавляет вас от суда людского.

— Не могу принять его великодушия, — протестовал барон.

— Вы обязаны принять его ради ваших детей. Вы — отец, и не имеете права делать их круглыми сиротами, лишить честного имени и еще громче разгласить семейный скандал.

С глухим стоном барон закрыл лицо руками.

— Вам, следовало бы пойти к доктору и сказать, что прощаете его. Вы не знаете, как жестоко наказали его. Он полюбил Мэри и она любила его: несчастные объяснились и бедная девушка без ума с отчаяния, — отметил князь.

— Но в таком случае, зачем он принимал у себя любовницу? Ведь я потерял голову, когда застал их вместе. Остальное — пустяки: его великодушие обезоружило меня и с умирающим нельзя не считаться. Взгляните, Алексей Андрианович, в сознании ли он: я пойду примириться с ним, — с усилием проговорил барон.

Заторский был в полной памяти и на вопрос князя ответил, что не особенно страдает, хотя чувствует чрезвычайную слабость.

— Простите мне нескромный вопрос, Вадим Викторович: зачем приходила к вам баронесса? Ведь о любви между вами не могло быть и речи, — нерешительно сказал князь.

— Конечно, она знала, что между нами все кончено, — и он в нескольких словах передал, как будучи призван к Фене и возвратившись от нее застал в своей комнате баронессу, пришедшую украсть у него яд, чтобы избавиться от мужа, надеясь, что овдовев, принудит его жениться на себе.

— Ах, отчего не учат нас дисциплинировать нашу волю, чтобы уметь противиться влечениям плоти, как то предписывает нам честь наша! Как бы я хотел изучить эту науку души, отдать ей свою жизнь… Но Господь не желает этого! — с горечью прибавил доктор.

Князь поспешил вернуться к барону.

— Я прихожу облегчить ваши сомнения, Максимилиан Эдуардович. В отношении жены вы явились лишь справедливым судьей. Она была не только лжива и неблагодарна к человеку, осыпавшему ее благодеяниями и дарившему любовь, но собиралась отравить вас. — Он передал только что услышанное от доктора и прибавил: — Вадим Викторович отнял у нее яд и защитил вашу жизнь против ехидны, с которой уже прекратил всякие отношения. Несмотря на его поступок, вы теряете в нем друга. Хотя он глубоко честен в душе, но страдает недостатком воли и заражен развращенными нравами нашего общества. Он пал жертвой преступной проповеди: «непротивление злу». Вывод таков: он не смог стряхнуть с себя развратной, подчинившей его себе женщины. Ах, если бы вы спросили моего совета, Максимилиан Эдуардович!…

— Владей я своей душой, как вы говорите, то не допустил бы порыву злобы ослепить меня. А демон толкнул на двойное убийство, — ответил барон, бледный и расстроенный, вставая с места и направляясь в смежную комнату.

Дрожа от волнения нагнулся он над раненым, пристально смотревшим на него широко открытыми глазами.

— Я пришел благодарить вас, Вадим Викторович, за великодушие, которое искупило вашу вину, и просить прощения за мой дикий и преступный поступок. Я мог вызвать вас на дуэль, но не убивать. Гнев ослепил меня, — произнес он, волнуясь.

— От всей души прощаю вас. Более всех виноват я сам, и ваш гнев вполне справедлив. Не поминайте меня лихом… — усталым голосом проговорил раненый.

Подступившие к горлу слезы помешали барону ответить. Молча пожал он руку умирающего, отвернулся и, шатаясь, сделал несколько шагов: очевидно, голова его кружилась.

— Идите к себе, Максимилиан Эдуардович, лягте и постарайтесь уснуть или, по крайней мере, отдохнуть. Завтра вам понадобятся силы, когда прибудут власти, а тем более для необходимых распоряжений по погребению, — заметил князь, беря под руку барона и помогая ему дойти до кабинета.

Затем поспешно вернулся к Вадиму Викторовичу, который дремал, но как будто не страдал, так как не слышно было ни малейшего стона, а только тяжелое и неровное дыхание. Князь сел в ногах постели и углубился в молитву, как вдруг легкий шум прервал его настроение, и он подняв голову с удивлением увидел Лили. Она стояла на пороге, прижимая к груди образ Богородицы в богатом золотом окладе. На ней был длинный, белый, батистовый пеньюар, прекрасные белые волосы распустились в беспорядке, а бледное личико казалось прозрачным. Хрупкая тоненькая девочка походила на видение, и широко раскрытые испуганные глазки ее были красны от слез, которые еще дрожали на густых ресницах.

— Можно войти и положить ему на грудь образ скорбящей Божьей Матери? Это облегчит кончину, — тихонько сказала она.

— Конечно, войдите, положите иконку нашей общей Покровительницы и помолитесь, — ответил князь, приветливо глядя на нее.

Лили потихоньку подошла к постели и прошептала:

— Я была у мамы, но она, кажется, уже умерла. Я помолилась за нее и хотела положить ей на грудь образ, но на меня напал страх и, не знаю, право, но мне казалось, что что-то отталкивает меня. Я убежала к дяде Вадиму помолиться, чтобы милосердная Царица Небесная спасла его и очистила. Он всегда был очень добр ко мне, а в прошлом году, когда я была смертельно больна, он ночи напролет просиживал около меня.

Слезы не дали ей продолжать. Она нагнулась к раненому и боязливо спросила:

— Жив ли еще?

Князь утвердительно кивнул головой.

Тогда она осторожно положила икону на лежавшую без движения руку больного. Тот вздрогнул, открыл глаза и улыбнулся, узнав милое, склонившееся над ним личико.

— Это ты, Лили? Спасибо, что пришла.

— Я принесла тебе, дядя Вадим, чудотворную икону, которая облегчит тебя. А могу я помолиться, чтобы бог помог тебе? Не будет ли это тебе неприятно?

— Молись, Лили. Сам я мало молился в жизни и рад, что молитва твоей невинной души будет сопровождать меня в мир иной. Спасибо и прощай, дорогая крошка. Не забывай меня и будь счастлива; оставайся доброй и верующей…

Он умолк, видимо истощив все силы, а потом чуть слышно прошептал:

— Пить!…

Князь подал ему остаток таинственного питья и тот жадно выпил, а затем впал в забытье.

Лили встала на колени и горячо молилась.

Пристально смотревший на нее князь увидел, что над белокурой головкой ее засиял нежный голубоватый свет, а на груди сверкнул пурпурный луч, от которого повеяло живительным теплом.

«Ну кто мог подумать, что от такой негодной матери родится прелестный ребенок, судьба которого обещает, видимо, быть чистой и высокой, — подумал князь. — Из ее головки исходят непорочные мысли, а сердце изливает жар искренней и глубокой привязанности».

Чувство горячей симпатии загорелось в его сердце к славной девушке, так трагически осиротевшей, и он дал себе слово стараться по мере возможности просветить ее, расширить умственный кругозор и разъяснить законы, которые управляют мирами видимым и невидимым, чтобы ее вера не пошатнулась среди развратной толпы, где ей придется жить, а порок не запятнал ее душу. Под влиянием таких мыслей он опустился на колени около девочки и, взяв ее ручку, стал читать величайшую из молитв, в которую вложил все обязанности и нужды человека: «Отче наш, иже еси на небеси».

Через некоторое, однако неопределенное время Алексей Андрианович встал и поглядел на Заторского, лицо которого приобрело восковой оттенок, затем он поднял Лили и проговорил, целуя ей руку:

— Наш друг перестал страдать. Пойдите отдохнуть, Елизавета Максимилиановна, а потом помолитесь за ваших несчастных родителей, они очень нуждаются в этом.

Залившись слезами, Лили перекрестилась, поцеловала руку усопшего и вышла.

ГЛАВА XII.

На рассвете прибежал слуга и доложил князю о приезде, по делу Фени, врача, судебного следователя и прокурора.

Но минувшая страшная ночь принесла еще одну жертву: Аким повесился в комнате, где его заперли.

Врач удостоверил кончину баронессы, доктора Заторского, а также и Фени с Акимом.

Барон был в нервном состоянии и так слаб, что едва мог дать показания. Он объяснил, что вернулся домой ранее назначенного времени, потому что спешил увидеться со своими и приехал в наемной карете. Не желая никого будить, он отпер дверь своим ключом и направился в свою комнату, когда услышал выстрелы, на которые тотчас бросился, но нашел только два распростертых трупа. Он думал, что помешается от горя и беспомощно свалился в кресло, а о дальнейшем имеет самое смутное представление. Что же касается мотивов, вызвавших это убийство и самоубийство, барон просит его избавить от их объяснения.

Заявление, оставленное Заторским, будучи подлинным документом, делало его рассказ вполне правдоподобным, сообщение же князя следователю об интимных отношениях между умершими, подтвержденное и прислугой, дополняло все. Невыясненной осталась только предшествующая катастрофе ссора между возлюбленными.

Следственные власти были еще заняты составлением протоколов, как вдруг приехала Елена Орестовна, очень удивленная тем, что нашла на станции экипаж, который должен был прибыть за бароном. Узнав о происшедшем накануне в замке, она чуть не упала в обморок, но с обычной энергией тотчас принялась помогать Елецкому, которому пришлось одному заниматься всем, так как барон был совершенно не в состоянии делать необходимые распоряжения.

В доме стояла мрачная и тяжелая, как свинец, атмосфера.

В большом зале, где еще так недавно весело танцевали, покоилось тело баронессы, так неожиданно вырванной во цвете лет из жизненного пира.

Одетого уже для погребения Заторского оставили на постели, поместив ее в ожидании гроба посреди кабинета.

Мрачно настроенная и взволнованная прислуга перешептывалась в людской. Не только трагическая смерть Фени и Акима кошмаром давила на всех, но и кончина баронессы с доктором также порождала бесконечные пересуды.

В первую минуту все считали убийцей барона, а потому история самоубийства вызывала горячие пререкания. Однако правды никто не знал. Когда вбежали Иван и Аннушка, оба уже лежали на полу, а барон с видом безумного сидел в кресле.

Кроме того, Аннушка поведала теперь остальной прислуге, что Анастасия Андреевна и бивала Вадима Викторовича, а потому очень вероятно, что он, получив новые пощечины, взбесился и, наконец, убил ее, а для того, чтобы не идти на каторгу, покончил с собой. На этой версии все успокоились, тем более, что у каждого работы было по горло.

Князь хлопотал обо всем и послал даже телеграмму тетке Заторского, сообщая ей о печальном событии и спрашивая ее распоряжения: хоронить ли его в Ревеле или отправить тело в Петербург.

Когда Мэри очнулась от своего продолжительного сна и осознала случившееся, у нее сделался приступ такого безумного отчаяния, в котором впервые вылилась вся необузданность ее пылкой натуры. Она каталась в истерике, рвала на себе волосы и обвиняла Небо в жестокости и несправедливости.

Подле нее была Елена Орестовна, которой князь сообщил всю правду и то, что Мэри потеряла жениха, но та уже подозревала истину раньше. Кроме того, Елецкий посоветовал не оставлять молодую девушку и удалить прислугу, чтобы Мэри, несмотря на свое обещание, не выдала истины в припадке отчаяния.

Тетушка дала пройти первому пароксизму и когда, вслед за истощением сил, настало невольное успокоение, старалась подействовать на Мэри путем убеждения, стыдя за проклятия и бешеное отчаяние, которое каждую минуту могло опорочить, если не совершенно уничтожить, поступок любимого человека, искупившего свои заблуждения истинно христианской кончиной.

Стратегия и вразумительные, строгие слова Елены Орестовны не преминули оказать воздействие на пылкую Мэри, а когда вечером состоялась первая панихида, она присутствовала на ней, правда расстроенная и бледная, как призрак, но, тем не менее, не выдала ничего, что могло бы повредить барону. А тот тоже присутствовал, но к концу службы ему сделалось дурно и его увели. Лили опустошила все оранжереи и сад, и свежие цветы душистым покровом одели усопших: даже для Фени с Акимом она сплела венки и послала.

Настала ночь и в большой зале читальщик, средних лет человек, однозвучно тянул псалтырь. Большие свечи в серебряных подсвечниках, расставленные вокруг катафалка, тускло освещали покойную. Ее лицо было покрыто газом, потому что даже смерть не могла придать искаженным чертам баронессы выражение того ясного и величавого покоя, какое великая избавительница обычно налагает на бренные останки тех, кто постиг великую загадку бытия.

Едва пробило полночь, как вдруг читальщик ощутил холод и подумал сходить за пальто: ему показалось, что ветром открыло окно и студеный порыв его пронесся по зале, так, что пламя свечей заколебалось.

Жуткое, не испытанное до сей поры чувство охватило его: он намеревался уйти из залы, но вдруг ослабел и на минуту прикрыл лицо руками. С усилием поборов слабость, он выпрямился, услышав странный шум, точно это был треск вперемешку с глухим рычанием. В ту же минуту он вытаращил глаза и, онемев от ужаса, увидал небывалую картину.

В двух шагах от него, озаренный широким, кроваво-красным сиянием по ступенькам катафалка всходил огромный тигр. Потом он поднялся на задних лапах, оперся передними о грудь покойной и фосфорически горевшие глаза его смотрели на читальщика хищным взглядом. А позади тигра был виден витавший словно в воздухе образ женщины с кожей бронзового цвета, распущенными волосами и украшенной драгоценностями. В поднятой руке видение держало что-то красное.

Дикий вопль безумного ужаса вырвался у читальщика. Словно сквозь дымку ему казалось, будто страшный зверь отступил, тогда как голая женщина, окутанная, точно покрывалом, иссиня черными волосами, носилась в кровавом тумане. Затем он потерял сознание.

Его крик переполошил находившуюся вблизи прислугу.

Иван первым вбежал в залу и еще видел, как голова тигра высилась над мертвой, которую он словно расталкивал. А потом все исчезло.

Паника распространилась по дому. Никто из людей не хотел оставаться и с большим трудом удалось уговорить их побыть до отъезда семьи, назначенного немедленно после погребения баронессы. Часть прислуги согласилась, но многие положительно бежали, и ни один не захотел даже касаться покойной, тело которой нашли перевернутым вниз лицом с глубоким укусом на груди.

Понятно, как угнетающе действовали на барона все эти происшествия, а потому он лихорадочно спешил поскорее уехать из злополучного места, будившего в нем воспоминания о драме, несчастным героем которой он оказался.

В парке, вблизи от замка, находилась родовая капелла со скелетами последних фон Козенов старейшей линии. Здание было воздвигнуто в конце восемнадцатого столетия и там оказались свободные места: ввиду недружелюбного настроения людей и желая поскорее покончить с семейным скандалом, барон решил схоронить жену в этом склепе. Днем получили телеграмму из Петербурга от компаньонки тети доктора: она сообщала, что по получении известия о смерти племянника у Софии Федоровны сделался апоплексический удар и в настоящее время она не в состоянии сделать какое-либо распоряжение. Других близких родственников нет, а где находятся дальние она не знает и просит поместить гроб в какой-нибудь ревельской церкви до нового указания.

По совету князя барон решил временно поставить гроб Заторского в родовом склепе.

На следующее утро, наскоро и без всякой торжественности, состоялось погребение.

Гроб Вадима Викторовича поставили у входа в склеп и от тела шел уже трупный запах, свидетельствующий о быстром разложении.

Вслед за тем, после полудня, уехала Елена Орестовна, забрав с собой Мэри, казавшуюся совершенно больной, и обоих детей с гувернанткой, а за ними последовал и женский персонал прислуги.

Барон оставался еще два дня. Несмотря на желание поскорее покинуть опротивевший ему замок, его задержали некоторые необходимые дела, а князь объявил, что не оставит его и пробудет в Петербурге до тех пор, пока барон не решит вопроса о своем дальнейшем местопребывании, после чего Елецкий намеревался вернуться в Лондон.

Вечером этого горестного дня оба они сидели в комнате князя и пили чай: печальный и совершенно подавленный барон тяготился идти к себе.

Они говорили о загадочных событиях последнего времени, о смерти Карла и видении читальщика, а затем князь рассказал о появлении призрака ливонского рыцаря, бывшего действительно горевестником. Барон долго размышлял, а потом заметил, со вздохом:

— Будь все эти истории с тигром справедливы, это было бы ужасно. Но признаюсь вам, Алексей Андрианович, я не верю, что бедный Пратисуриа мог уже кому-нибудь вредить. Дело в том, что наша суеверная и глупая прислуга никогда не видела тигра, особенно столь живого с виду, а от страха у них явилась галлюцинация. Самое лучшее будет увезти статую в Петербург: пусть они стоят в музее. Я уже заказал стеклянную крышку на эту удивительную группу и…

— Ради Бога, откажитесь от вашего безумного намерения! Неужели вы хотите, чтобы и дети ваши стали жертвою вампира? — воскликнул с негодованием князь и таким убежденным тоном, что барон был несколько смущен.

Но он был из числа тех упорных и упрямых людей, которых сама очевидность не могла заставить изменить предвзятое мнение.

— Что же мне остается делать? Нельзя же, однако, уничтожить столь редкие и драгоценные предметы, так как вижу, что именно к этому вы и ведете речь, стараясь запугать меня, но до такой доверчивости и вандализма я не дойду.

— Самый глухой тот, кто не хочет слышать, а если вам недостаточно полученных уроков, обождите новых, — с негодованием возразил князь.

— Ну, ну, друг мой, не сердитесь, у меня и так довольно горя. Будьте снисходительны к моей археологической слабости. А для того, чтобы доказать вам, как высоко ценю ваше мнение, я оставлю здесь Пратисуриа и Кали, их накроют стеклом и, я убежден, что в таком виде они будут совершенно безвредны.

— Слава Богу! Пусть оба эти чудовища, послы истинно дьявольской мести, по крайней мере останутся здесь.

— Вы неблагодарный человек, князь. Бедная девушка любила до того, что пожертвовала жизнью, потеряв вас, и мысль ее отдать вам самое драгоценное — сердце и тигра — является мрачной, но глубоко трогательно-поэтичной. Если бы тигр был послом смерти, то он прежде всего обрушился бы на вас, а не на невинного сторожа, — заметил барон.

Князь пожал плечами.

— Я застрахован от его нападения могуществом того, кто нас спас, а вы, видевши все и будучи не вполне невеждой в оккультизме, не имеете права предвзято отрицать это.

— Не отрицаю «с предвзятой мыслью», например, появления рыцаря, засвидетельствованные целыми веками, считаю их совершенно достоверными: ведь предсказанное им несчастье поразило меня прямо в сердце. — Барон прикрыл глаза рукой. — О, если бы я мог найти средство вернуть ему спокойствие могилы, утолить его мстительность, несравненно более страшную, чем Пратисуриа! Алексей Андрианович, я думаю вы уже очень много познали в сокровенных науках? Не можете ли вы посоветовать, чем успокоить душу рыцаря? Или, может быть, радж-йог укажет нам что-нибудь по этому поводу? — спросил барон.

— Прежде, чем будет ответ Веджага-Синга, мы будем далеко от Зельденбурга, — уклончиво ответил князь. — Впрочем, мне пришлось говорить с одним очень уверенным оккультистом по однородному случаю, и вот что он сказал мне. Места преступлений вообще посещаются злыми духами, а зачастую и жертвы, кипящие ненавистью, пригвождены там своими дурными помыслами или дикой жаждой мести. Возвращаясь к интересующему нас теперь случаю, надо полагать, что рыцарь был небезупречен, потому что связь с женою брата вдвойне преступна, а выбор священного места для любовных похождений указывает на изрядную долю развращенности. Чтобы добросовестно выполнить свое земное испытание, человек должен совершить свой долг без всяких казуистических, смягчающих, так сказать, вину обстоятельств, и неумолимое правосудие Кармы не считается с этим. Несомненно, агония несчастного Раймонда была ужасна, но ненависть, бешенство и проклятия не облегчили ее. Наоборот, он создал в самой нише своей ауру, которая приковала его к этому месту, а проклятия, являющиеся всегда актом могучей воли, заставляют его теперь насильно появляться, если беда угрожает тому роду, с которым он связан, к тому же, никто ведь не молится за него. И вот что теперь я посоветую: прежде всего, открыть нишу, извлечь кости, если они действительно там найдутся, и схоронить их в освященной земле с подобающими церковными обрядами. Очищение капеллы и ниши я возьму на себя, а затем надо молиться об успокоении души рыцаря. Советую также восстановить священный престол и хоть раза три в год совершать там службу. Надеюсь, что таким путем вы положите конец зловещим явлениям, а затем успокоите и очистите страждущий дух.

— Завтра я прикажу открыть нишу и поступлю во всем согласно вашим указаниям, признавая их совершенно справедливыми, разумными и практичными, а сам буду каждый день молиться за упокой души несчастного Раймонда. Видите ли, друг мой, вы неправы, считая меня предвзято неверующим. Однако, как хотите, а я не могу поверить, что мертвый Пратисуриа мог кусать людей! Вы, Алексей Андрианович, мистик и чуточку фанатик, а с этой точки зрения немного преувеличиваете вещи.

Князь улыбнулся.

— Если вы не боитесь пойти сейчас со мной в музей, то увидите, как глаза тигра будут смотреть на вас с таким выражением, что у вас не останется сомнений в его жизненности. Вы ведь видели Пратисуриа живым, так можете судить о действительности его взгляда, который трудно забыть.

— Идемте сейчас же! Я ничего не боюсь и рад всему, что может отвлечь меня от тяжелых и мучительных дум.

Князь взял лампу и прошел с бароном в музей, где зажег канделябр, чтобы лучше осветить зверя.

Барон нагнулся и недоверчиво, даже несколько насмешливо, ощупал тигра, но вдруг вскрикнул и стремительно выпрямился: он заметил исчезновение ожерелья на статуе Кали.

— Взгляните: украли ожерелье! Это дерзость, переходящая всякие границы! Но я разыщу вора и берегись он, если не вернет мне бесценную вещь! — кричал он, дрожа от бешенства.

— Воздержитесь от поисков этой ужасной вещи и благодарите Бога, что нашелся болван, избавивший вас от нее и тем самым накликавший на себя все беды, которые она навлекает. А теперь забудьте на минуту ожерелье, отойдите и пристально посмотрите на Пратисуриа.

Достав с груди крест, о котором уже упоминалось ранее, князь поднял его над головой тигра. Мгновенно по телу зверя пробежала дрожь, в зеленоватых, фосфоресцирующих глазах зажглась искра жизни и они обратили на барона дикий, хищный взгляд, могучие кости сжались, а из полуоткрытой пасти вырвалось точно кровавое пламя.

Бледный и дрожащий барон прислонился к стене.

— Ну что, теперь вы верите? — спросил князь пряча крест.

— Трудно не верить. Но что же мы сделаем с этим проклятым исчадием ада?

— Я не обладаю достаточным знанием, чтобы уничтожить семейство вампира и статуи, но могу замкнуть обоих в магический круг, который временно парализует их. Я слишком слаб и было бы опасно вступать в борьбу с силами зла, но впоследствии надо будет попросить Веджага-Синга уничтожить дьявольское животное и усмирить злой дух Вайрами. Пока я сделаю, что могу, а вы выйдите и ждите меня.

Князь ушел в свою комнату и принес оттуда два металлических круга с кабалистическими знаками, сделанными красной эмалью. Один из них он надел на шею тигра вместе с различными другими вещами, затем он снял статую с подставки, поставил ее во второй металлический круг. После этого князь опустил шторы, положил на захваченную жаровню различные травы, посыпал их ладаном, миррой и белым порошком, и все это зажег. Высоко держа крест и произнося формулы, князь вышел, пятясь, запер дверь на два оборота и после этого направился к барону.

— На время приятели в плену и могут развлекать друг друга, а ключ от залы надо запереть в металлический шкаф, повесив там крест. Прислуге же запретите входить в эту комнату под каким-либо предлогом.

— О, этого нечего бояться: все в безумном страхе и ни один не приблизится, конечно, к этому дьявольскому месту, — ответил барон, бледный и с изменившимся лицом.

На следующий день они занялись осмотром той стены в капелле, где был красный крест, и за разобранной кирпичной кладкой открыли глубокую нишу, где пустой цоколь указывал, что в прежнее время там помещалась статуя святого. Теперь же на цоколе стояло что-то вроде отвратительной мумии: тонкая железная цепь должно быть крепко связывала заключенного, судя по тому, что и теперь еще она поддерживала тело, на котором висели лохмотья одежды. Судорожно сведенные конечности и чрезмерно раскрытый рот доказывали, как ужасна была агония несчастного.

В тот же вечер тело перенесли в соседнюю сельскую кирху для погребения по христианскому обряду. Нишу вымыли и окропили святой водой, повесив крест, до тех пор, пока не восстановят святое место. Все обитатели замка были в восторге, будучи убежденными, что спокойствие водворится, раз удален труп. Что касается запертой комнаты, то она внушала такой ужас и страх, что всякий обходил ее, только бы миновать дверь музея, где в настоящее время хранились все привезенные бароном древности.

На следующий день после заупокойной обедни и погребения рыцаря Раймонда барон поспешил покинуть замок, а князь должен был последовать за ним днем позднее, так как не успел еще закончить некоторые очистительные обряды в капелле.

Старый замок снова опустел и затих.

Но через неделю после отъезда князя очень тревожное письмо управляющего известило барона, что три ночи подряд в запертой комнате происходил адский грохот, переполошивший весь дом. Сначала раздался громовой рев, так что от него дрожали стены, потом послышались крики, дикое пение и комната казалась освещенной, хотя днем было видно, что шторы опущены. Однако после этих трех ночей все стало спокойно.

Несмотря на то, что великодушие покойного Заторского избавило барона от тяжелых мытарств громкого процесса, он все-таки не мог обрести душевного равновесия. Прежде всего, газеты говорили о «таинственной зельденбургской драме», а затем в обществе загадочное происшествие обсуждалось на все лады: преждевременная смерть молодого и всеми любимого и уважаемого доктора возбуждала сожаление, и это сочувствие не омрачала тень, брошенная на покойного непристойной связью. При всем том, хотя нанесение чести барона оскорбления и делало его гнев понятным и извинительным, а все-таки угрызения совести мучали Максимилиана Эдуардовича. Он укорял себя в двойном убийстве, и пребывание в Петербурге стало ему невыносимо. Он решил провести несколько лет за границей и выбор его пал на Италию, где климат способствовал бы укреплению здоровья Лили, которая была очень слабенькая и много болела в детстве. Барон уговорил князя Елецкого побыть с ними до их отъезда: он все сильнее привязывался к серьезному и спокойному молодому человеку, а его беседы и знания имели на барона благотворное влияние. Разыгравшиеся в Зельденбурге страшные явления произвели полный переворот в его душе, и интерес к оккультной науке почти заглушил в нем страсть к археологии. Но оба они не замечали, с какой жадностью Лили старалась ловить всякий случай, чтобы слышать что-нибудь из их разговора о мистических предметах.

Девочка была странная, серьезная и умная, не по летам. Хотя ей минуло уже пятнадцать лет, но по внешности она была совершенным ребенком, и только ее большие, темные мечтательные глаза указывали, что душа созрела ранее тела. Религиозной она была всегда, а со смертью матери проводила часы в молитве и постоянно ходила в церковь. Однажды вечером Лили была в библиотеке и рылась в одном из заставленных широких шкафов: в это время вошли отец с князем, продолжая разговор об испытаниях в жизни, законе Кармы, необходимости очищения ауры и вообще о судьбе человеческой души. Девочка слушала, как очарованная, затаив дыхание, чтобы не выдать свое присутствие, но едва барон вышел для переговоров с вызванным им управляющим, как Лили выскочила из засады и подбежала к князю. Тот просматривал книгу и заметил ее только, когда она тихонько тронула его за руку. Он поднял голову и удивленно посмотрел на раскрасневшееся личико Лили, ее видимое смущение и тоскливо-умоляющий взгляд лучистых глаз.

— Вы хотите что-то спросить у меня, мадмуазель Лили? В таком случае говорите откровенно и верьте, что я рад сделать вам приятное, — приветливо сказал он.

— Да, князь, я хочу просить вас преподать мне науку, про которую вы говорили с папой. Мне очень хочется узнать законы, правящие нашей судьбой, для того, чтобы жить сообразно с ними.

— Вы слишком молоды для таких серьезных занятий, — задумчиво сказал князь.

— Что ж из этого! Ведь вы тоже молоды, а между тем знаете очень многое, и потому так не похожи на других. Разве папа, мой бедный папа, совершил бы такой страшный грех, если бы знал закон Кармы? Ведь я же знаю, что хотя Вадим Викторович и взял вину на себя, а все-таки папа… — рыдания оборвали ее голос. — Я вижу, что он страдает. Не отказывайте мне, Алексей Андрианович. Я уж не такая невежда, как вы полагаете. Я постоянно читаю священное писание и жития святых, а там оккультных случаев множество, только без объяснения. Однако я много размышляла над этими вопросами, сопоставляя факты с вашими словами, и поняла, что существуют видимые жизнь и мир и невидимые жизнь и мир, сплетенные между собой таинственными законами, неизвестными толпе. Мне известно, что в Зельденбурге произошли загадочные явления… Что значит, например, этот тигр-чучело, который гуляет, укусил Карла и высосал его кровь? Или тот рыцарь, что через сотни лет после своей смерти бродит, все еще полный ненависти, и занимается предвещением разных бед? Объясните мне все это, будьте добры!

С искренним участием смотрел князь на раскрасневшееся личико собеседницы и ее блестевшие умом и силой воли глазки.

— У вас серьезные намерения, мадмуазель Лили, и мне доставляет истинное удовольствие видеть, что такое юное создание интересуется великими вопросами с упорным желанием изучить их. — Он придвинул стул, усадил на него Лили и продолжил: — Обещаю каждый день разговаривать с вами об интересующих вас предметах. Кроме того, я дам вам книги, которые вы будете читать в свободное от уроков время, а когда я буду в Лондоне, можете писать мне, излагать свои заключения, сомнения, запросы и даю слово отвечать вам.

— Благодарю, благодарю, какой вы добрый! — весело воскликнула Лили. — Вы увидите, как усердно я буду изучать ваши книги, а времени у меня достаточно. Папа сказал, что хочет купить виллу в окрестностях Сполето и несколько лет прожить в полном уединении. С уроками я справляюсь скоро, потому что учиться мне легко, а остальное время, среди тишины и спокойствия чудной природы, употреблю на чтение и изучение вопросов, которые считаю важнее и полезнее всех других знаний.

— Вы правы, наука о душе, вооружающая человека на жизненную борьбу, важнее других, да и место, где вы поселитесь, очень удачно выбрано для этого. Я знаю Сполето и его очень живописные окрестности; климат его мягкий, тишина и уединенность особенно благоприятны для умственного труда, когда тихая и чистая атмосфера не нарушается беспорядочным гулом больших городов и смрадом мыслей людей, охваченных ненасытной жаждой наслаждений, страстями и преступлениями. Не думайте, мадмуазель Лили, что мысли — безобидные излучения, словом, являются, будто, просто следствием мозговой работы. О, нет! Это нечто вроде тучи саранчи, которая кружится в воздухе и ищет возможности прилепиться к живым. Да притом еще, каждая среда имеет свое флюидическое «население». Так, в деревне или среди стоящих на низшей ступени развития дикарей, мысли не превышают уровня материальных нужд, но как только между ними появляется новый элемент, приходит перемена: ко благу, если новый элемент чист, влечет к прогрессу и умственному развитию; или ко злу, если виновник движения не чист и способен возбудить только страсти и низменные телесные инстинкты. Флюидическая саранча тотчас прилепляется к наиболее способным ассимилировать их существам, и зловредная пропаганда начинает действовать. Сказанное мною должно научить вас, насколько осторожен обязан быть человек при появлении своих мыслей: эти послы его разума могут сделать много доброго, но могут причинить столько же зла. Нашему духовному развитию соответствует также химический состав наших мыслей и сила их выделения. Мозговое излучение, произведенное энергично, т. е. с динамической силой, рождает молниеносные мысли, подлинные снаряды, почти столь же смертельные, как орудийные бомбы или ружейные пули, и действующие с одинаковой поразительной силой как во зло их, так и в добро. Людская мысль, под именем гипнотизма, способна убить, ошеломить или поработить, возбудить героизм, когда она обращена к толпе.

Общество не сознает, что находится на поле битвы, где по всем направлениям сыплются зловредные снаряды, выброшенные умами, зараженными нечистыми вожделениями и страстями. Люди не понимают, какой опасности подвергаются, будучи безоружными перед страшной и неумолимой силой этих ловких и упорных окружающих человека врагов. Недаром отшельники бегут из населенных мест, ища приюта в лесах или пустынях, чтобы избежать смертоносного нападения невидимых врагов, а если в убежище пустынника случайно попадет человек развращенный, то оставляет там целую армию этих порочных, созданных его мыслью озорников, которые нарушают покой мирного хозяина и вновь заставляют его бороться с теми чувствами, которые он уже давно победил. Поэтому, мой юный друг, волшебная мудрость добра предписывает нам молиться вечером и утром. Горячий и искренний порыв к Отцу Небесному создает нам на охрану защитников: светлые и могучие помыслы, которые отражают флюидических врагов, лярвические, одаренные жизненностью мысли, кишащие вокруг и заносимые нами с улицы или с многолюдных собраний или вводимые в наши квартиры посетителями. Подумайте обо всем этом милая Лили, и молитесь всегда усердно, сосредоточенно. Всякая мысль представляет химическое соединение атомов, которые могут создать флюидические болезни, будучи вызваны развращенными разумами, или, наоборот, содержать в себе субстанции, отгоняющие заразные начала.

Лили, слушавшая с напряженным вниманием, схватила и признательно пожала руку князя.

— Благодарю вас, Алексей Андрианович, за все, что вы сказали. Я поняла всю важность ваших наставлений и буду тщательно следить за своими мыслями.

Получив от князя две книги, которые он посоветовал ей внимательно прочесть. Лили ушла совсем счастливая, а он еще раз клялся в душе сделать все возможное, чтобы поддержать милую девочку на пути к свету, дав ей силы на борьбу с жизненными бурями.

Через несколько дней Лили с блестевшими глазами рассказывала князю, что никогда раньше так быстро не учила уроки: она очень старалась и в полчаса делала то, что раньше занимало два часа.

— Таким образом у меня остается время читать ваши интересные книги. Вчера я, между прочим, читала о психографии, но не понимаю хорошо, как может вещественный предмет, книга или какая-нибудь золотая вещь, открыть связанное с ним прошлое?

— Прошедшее отражают приставшие к данному предмету и, так сказать, мумифицированные мысли, — ответил князь, но видя, что собеседница не понимает, добавил: — Существуют же в природе крошечные, почти невидимые существа, насекомые, которые смешиваются с песком, землей, старым мхом в виде пыли и остаются по-видимому засохшими, обратившимися в мумии, но достаточно немного воды или тепла солнечного луча, чтобы все ожило и маленькое население снова принялось за работу, независимо от того, насколько продолжителен был промежуток их бездеятельности, которого для них как будто не существовало. Разным образом существуют механические, если можно так сказать, мысли, исходившие от работников, собственников предмета и т. д. Такие мысли полны отражением окружавшего, которое они воспринимали в мельчайших подробностях: время года, цвета, ароматы и личности. Все эти излучения пристают к предмету, словно пыль, неосязаемая и невидимая, конечно, для грубого человеческого глаза. Но если вы возьмете покрытый этим уснувшим населением предмет, сосредоточите на нем свою мысль и волю, направите на него струю теплого, могучего веяния, т. е. насытите эту жизнь жизненным током, то все очнется, а перед вашим духовным взором развернутся приведенные в движение силой вашей воли прошедшее и настоящей этой вещицы. Кроме того, существует астральный план, на котором фотографически отражается и запечатлевается все происходящее в плане материальном, что на этой «фотографии» пространства сохраняются не только образы, но и запах, цвет, словом, сама жизнь в неприкосновенном виде хранящаяся в архивах Вселенной… Почему, например, в церкви мы испытываем чувство покоя и особенное благосостояние? Потому, что атмосфера там насыщена частыми излияниями молитвы, так как к подножию престола Божия человек приносит лучшее, что только есть в его душе, а могучие токи этих стремлений к добру сметают тяжелые и дурные флюиды, создавая этим испытываемое нами благосостояние. Слово представляет воплощение мысли, и чем могучее выраженная в мысли сила воли, тем существеннее делается слово, которое тогда облекается во флюидическую материю и, если можно так выразиться, кристаллизуется, получая надлежащий аромат и цвет. Из сказанного мною вы поймете, что источнику соответствует и химический состав мысли. Из болота поднимаются ядовитые миазмы, а очаг света излучает освежающие и целительные токи.

— Боже мой, такие тайны проходят мимо нас, а мы и не подозреваем их существования! Какой открывается кругозор! Я буду читать только книги, касающиеся этих вопросов, вместо того, чтобы носиться по балам. Правду говорят, что книги — наши лучшие друзья! — восторженно воскликнула Лили, но князь улыбнулся в ответ.

— Несомненно, книги наши друзья, но они могут быть также и врагами, притом еще весьма опасными.

— Каким образом? Я не понимаю. Или вы говорите о дурных книгах? — в недоумении спросила Лили.

— Именно. Книга, мой юный друг, — «волшебный» предмет, а невежды не подозревают ее благотворной или губительной силы. Прежде всего, книга создает невидимую, но прочную связь между автором и читателем, так как всякое напряженное произведение мысли пропитано чувствами, убеждениями, страстями автора и его желанием передать свое миросозерцание другим. Значит, это гипнотизирующий предмет. Я уже объяснял вам, что мысль — материя, одаренная движением, ароматами и краской, соответствующими химическими составами создавшей и излагавшей ее души, а могущество этого флюида таково, что оно проявляется даже в печатном произведении. Невежественный читатель не подозревает о странной работе, происходящей в его мозгу, куда всасываются с чистых и на вид столь безобидных страниц неуловимые токи. Но если это течение холодно, вибрации раздражительны, запах тошнотворен, как излучение порока и беспорядочных страстей, то жертва такого чтения заражается душевно и телесно, впадая затем в хаотические волнения чувств и ума, и зачастую становится жертвой какой-либо катастрофы. Справедливость сказанного мною достаточно доказана эпидемией самоубийств, убийств и сумасшествий, которые с каждым днем учащаются, и причина их в развращенной, безнравственной и безбожной литературе, широко, увы, распространенной в настоящее время. Наоборот, книга, полная возвышенных мыслей и чистых стремлений, распространяет благодетельное тепло, нежный аромат и чистый астральный свет. Она возвышает истерзанную испытаниями душу, успокаивает и врачует усталые нервы: это своего рода невидимый врач.

— Я никогда не трону дурную книгу! — воскликнула Лили с таким восторженным и наивным увлечением, что князь от души рассмеялся.

Подобные разговоры положительно восторгали молодую девушку, заставляя ее забывать волнения по поводу смерти матери и Вадима Викторовича, хотя ее очень встревожило известие о тяжелой болезни Мэри и о том, что тетка Заторского находилась между жизнью и смертью. И барон заметно страдал от этих печальных обстоятельств: мысль, что его мстительность может стоить жизни двум невинным жертвам, кошмаром давила его, и он усиленно спешил с приготовлениями к отъезду. Зато как же он и Лили обрадовались, когда узнали, что Мэри вне опасности.

Через несколько дней после этого семья Козенов отправилась в Италию, а князь уехал в Лондон.

Нам приходится теперь вернуться к тому времени, когда Елена Орестовна увезла Мэри под родительский кров.

Михаил Михайлович пришел в ужас, увидев дочь, которую отпустил прекрасной и свежей, как распустившийся бутон, а получил обратно бледной, как тень, расстроенной и, видимо, больной.

Генеральша сообщила Суровцеву о происшествиях в Зельденбурге и неудачной любви Мэри, трагически оборванной смертью доктора и баронессы.

— Что-то сверхъестественное и непонятное, но ужасное творилось там, — прибавила Елена Орестовна, крестясь. — Сколько бы ни смеялись досужие умники, а невидимый мир существует, с его неведомыми нам законами. Мы же бродим как слепые, и бесспорные факты разбивают, однако, наше неверие, как удары молотка стекло.

Анна Петровна была еще в Каннах, отдыхая после лечения, но встревоженный Михаил Михайлович телеграфировал ей в тот же день и просил как можно скорее вернуться. Ухаживать за Мэри вызвалась Аксинья, ее бывшая няня: она давала назначенные доктором капли, а когда молодая девушка слегла в постель, пробовала утешать ее:

— Ангелочек ты мой, образумься, не плачь и не убивайся так: не стоит он твоих слез. Подумай только, на что польстилась: на чужого полюбовника! Тьфу! Кабы знала ты, что люди толкуют, как эта ведьма обижала его и даже била! Последний мужик, который ежели себя ценит, не стал бы сносить такое обращение, а он только ухмылялся да облизывался. Ты забудешь этого старого распутника, что не постыдился кружить голову ребенку, когда придет настоящий жених, молодой, красивый да богатый, какого ты стоишь.

Но Мэри на все молчала, спрятав лицо в подушки, а ее горе, как и слезы, не утихало. Аксинья была в отчаянии и не знала, что делать, а вечером, разговаривая со своей приятельницей, экономкой, дала волю своему негодованию.

— Не говорила ли я барыне, что ничего путного не выйдет из этой выдумки. Статочное ли дело, отпускать молоденькую девочку одну в такой грязный дом, да еще доверять паскудной бабе. Не послушали меня, небось, вот и вышло, как чуяло мое сердце.

Глубоко встревоженная вернулась в Петербург Анна Петровна, и застала Мэри совершенно больной, а на другой день после ее приезда у той открылась нервная горячка, и в продолжение трех недель жизнь девушки висела на волоске. Теперь Суровцева горько упрекала себя, что отпустила дочь гостить в подозрительную семью и этой неосторожностью дала Мэри возможность увлечься весьма замаранным человеком. Пережитые девушкой всякого рода волнения оказались слишком сильными для ее слабой натуры.

Едва Мэри начала понемногу поправляться, а вызванная ее болезнью тревога еще не совсем улеглась, как новое горе постигло Суровцевых.

Из всех обширных поместий Михаил Михайлович сохранил одно имение, их родовое гнездо, где находился великолепный обширный дом екатерининских времен: если семья не ехала за границу, то обычно проводила там лето.

И вот, в одну ночь, по невыясненной причине, вспыхнул пожар, пустой и запертый дом сгорел дотла, со всем хранившимся в нем имуществом, конюшнями, сараями, скотом и продовольствием, а управляющий в отчаянии повесился. Но это огромное бедствие явилось только началом еще более чувствительных потерь, словно с возвращением Мэри на семью посыпались всякие несчастья. Денежные, крупные и менее, потери шли одна за одной беспрерывно: Суровцев потерял голову и, надеясь вернуть не изменявшее ему раньше счастье, бросился в самые рискованные предприятия. Наконец, месяцев шесть спустя после возвращения Мэри от Козен, его постиг последний удар: банкирский дом, где хранились его последние капиталы, неожиданно лопнул. Заблуждаться более Михаил Михайлович не мог: он стал нищим, содержать семью было нечем, а накопившиеся долги унесут все до последнего стула. Что же будет с ними затем? Приобрести новое состояние нечего было и думать, а при мысли «служить» в каком-либо банке, где он играл роль большого финансиста, возмущалась его гордость, и он предпочитал смерть такому унижению. Сидя перед письменным столом, опустив голову на руки, Суровцев с негодованием думал о толпившихся еще не так давно в его салонах «Друзьях», зная уже по опыту, что ни один не протянет ему руку помощи.

Вся эта праздная толпа пронюхала уже о его разорении и ненасытная в удовольствиях пустилась наутек, как крысы бегут из опустевшего сарая искать другой, полный, где можно поживиться.

Суровцев был сыном века без прочных нравственных основ, материалистом в глубине души, несмотря на внешнюю, по привычке, религиозность, в которой истинная вера совершенно отсутствовала. В страшную минуту жизненного испытания ему недоставало нравственной поддержки, померкло сознание долга в отношении семьи, не хватало энергии, которая поддерживает верующего даже в случаях величайших бедствий. В его жизни бывала не одна «сделка с совестью», и в эту минуту ему казалось допустимым даже преступление, если бы только это злодеяние могло спасти его положение, обеспечить ему роскошную и легкую жизнь, к какой он привык.

А жить без роскоши и хорошей еды ему казалось невозможным. Какой пыткой представлялось ему покинуть великолепно обставленный кабинет и богатую квартиру, а затем перебраться в какую-нибудь конуру, перенося вместе с тем знакомые и насмешливые взгляды завистников, которых он не раз подавлял богатством и приемами.

Холодный пот выступил у него на лбу, а из груди вырвался хриплый вздох. Ему уже слышались глумливый смех и безжалостные приговоры: мы-де все предвидели его разорение, такие безумные спекуляции не могли всегда удаваться, а этот мот пожинает лишь то, что посеял.

Рядом же с этой нравственной пыткой быстро созрела решимость покончить с собой, чтобы смертью избавиться от грозивших позора и нищеты.

На мгновение у него мелькнула мысль молиться, просить помощи и поддержки у Отца Небесного, но он отогнал ее: в его душе были только желчь и возмущение.

Он не знал, что в такие мучительные минуты, когда все колеблется и в душе человека поднимается страшный хаос, силы зла, стерегущие всякую людскую слабость, овладевают своей жертвой. Решившись вдруг, он схватил бумагу с пером и принялся писать последние письма, чтобы до света покончить с жизнью. Окончив и запечатав последнее письмо, Суровцев откинулся на спинку кресла и закрыл глаза: он совершенно обессилел и началось головокружение. Почти машинально достал он из стола пистолет и положил перед собой. Все было готово, и он мог несколько сосредоточиться.

Странное состояние, нечто вроде каталепсии, овладело им. Он не мог шевельнуть и пальцем, но глаза, между тем, были широко открыты, и перед ним развертывалась удивительная «галлюцинация». Ему казалось, что из темного угла появился и почти ползком подбирался к нему некий банкир, его «приятель», покончивший с собой за год перед тем, тоже после разорения. Но как он изменился! Темное, искаженное страданием лицо было ужасно, а вокруг кишели и дразнили его омерзительные существа, наполнявшие комнату таким смрадом, что Михаилу Михайловичу стало тошно, и он боялся задохнуться.

Вдруг блеснула полоса красного света и в его пурпурном сиянии исчезли отвратительные призраки, наполнявшие комнату, озаренную точно кровавым заревом. Словно на огненном облаке к нему приближалась высокая и стройная женщина, окутанная широким газовым шарфом с золотой бахромой, который едва прикрывал роскошь ее сложения. Массивные драгоценные уборы украшали шею, руки и щиколотки, широкая диадема поддерживала пышную шелковистую массу распущенных черных волос, словно мантией одевавших ее. Бронзовое, как и тело, лицо было прекрасно, а большие, темные, полуоткрытые глаза смотрели на Суровцева жестоким и свирепым, как у хищника, взглядом. В поднятой руке незнакомка раскачивала золотое, усыпанное точно каплями крови ожерелье, на котором висело пламенное сердце, испускавшее клубы темного дыма, в другой руке она держала красный шнур с петлей. Скользя, как тень, и извивая легкое тело, подобно змее, она начинала безумную пляску вокруг Михаила Михайловича и стоящего посреди комнаты стола. Этому танцу вторила странная музыка, точно в ней слышались стоны, подавленное хрипение, предсмертные крики и слезы. Круги все сужались, танцовщица все приближалась и теперь в адском хороводе приняла участие ватага существ с дьявольскими лицами. Затем демоны как будто окружили Суровцева, развязали шелковые шнуры халата и потащили его, а из темного, дымного облака выделялась поддерживаемая существами с животными лицами статуя женщины с львиной головой, перед которой танцовщица распростерлась ниц…

На другой день, поутру, во всем доме поднялась тревога. Заметили, что Михаил Михайлович не ложился, а кабинет заперт на ключ: сколько ни звали, ни стучали — ответа не было. Тогда дверь взломали.

Первыми в комнату бросились Анна Петровна и Мэри, и глазам их представилась страшная картина. На большом стенном крюке, приготовленном для электрической лампы, висел окоченевший уже труп Михаила Михайловича, лицо которого было отвратительно искажено: повесился он на шелковых шнурах своего халата.

Упавшую без памяти Анну Петровну вынесли и увели обезумевшую от горя Мэри. В полной апатии присутствовали затем несчастные на похоронах, проходивших спешно и без всяких пышностей. А впереди их ожидало ужасное пробуждение.

По оставленным Суровцевым письмам и по осмотре его дел они узнали, что от их состояния ничего не осталось. Все пошло с молотка, и ни одна душа не пришла им на помощь. Между кредиторами нашелся, однако, один, который сжалился над несчастной семьей и уговорил других оставить им немного мебели и кое-какие, дорогие им по памяти, но не имевшие ценности вещи.

Мэри не знала, что из всех драгоценностей она увозила только злополучное ожерелье Кали. И вот каким образом.

Во время бедствия одна Аксинья не изменила несчастным господам. Разбирая корзину, по возвращении Мэри из замка Козен, няня нашла футляр с ожерельем и спрятала его. Вещь эта не была внесена в инвентарную опись, а Аксинья, полагая, что она стоит дорого, скрыла ее от продажи и укладывая оставленный Анне Петровне с детьми скарб спрятала ожерелье в коробку, которую положила на дно сундука. Она ничего не сказала об этом ни Мэри, ни ее матери, опасаясь, чтобы они по излишней порядочности не отдали эту вещь кредиторам.

— Когда нечего будет поесть — продадут ожерелье и проживут как-нибудь, — рассудила няня.

Через месяц после смерти Михаила Михайловича семья покинула дом, где столько лет жила счастливо и богато, и поселилась в маленькой квартирке на окраине города.


Конец первой книги.

Книга вторая В Шотландском замке

«И отвечал сатана Господу, и сказал: разве даром Иов боится Бога? Не Ты ли кругом оградил его, и дом его, и все, что у него? Дело рук его Ты благословил, и стада его распространились по земле. Но простри руку Твою и коснись всего, что у него: наверно он пред лицом Твоим отречется от Тебя».

Иов, 1, 10, 11 и 12.

ГЛАВА 1.

Шел рождественский сочельник и на думской колокольне пробило половину шестого, погода стояла весь день сырая и холодная, а к вечеру с моря задул ледяной северный ветер и крупные мокрые хлопья снега как иглами хлестали лица прохожих. Однако, несмотря на такое ненастье, в Гостином Дворе перед Рождеством была толкотня, и петербуржцы, богатые и бедные, суетились, делая праздничные покупки. В мерцавшем свете электрических фонарей, затянутых точно дымкой пеленой падавшего снега, сновали во всех направлениях кареты и сани, собственные и извозчичьи. В галереях, наоборот, лился потоками свет, озаряя, как днем, богатые зеркальные стены магазинов и нагруженных пакетами озабоченно сновавших людей. Под сводами кое-где разместились женщины и дети, скромно торговавшие дешевкой для елки: золотыми и серебряными нитями, стеклянными звездами, деревянными игрушками и т. д.

На углу Невского и Перинной улицы, против часовни Спасителя, прислонясь к столбу стояла молодая и бедно одетая девушка, внешностью своей привлекавшая уже, однако, внимание многих проходивших мужчин. Поношенная, вышедшая из моды бархатная кофточка обрисовывала стройную фигуру, а из-под потертой меховой шапочки выбивались на лбу и висках завитки черных, как смоль, волос. Матово-бледное и теперь посиневшее от холода лицо было очень своеобразно и дышало мрачной решимостью, а на бледных губах ротика застыло в настоящую минуту горькое, почти страдальческое выражение. На руке она держала салфетку с вышитыми разноцветным шелком в русском вкусе полотенцами, обрамленными прошивками с кружевами по краям. Бедная девушка, очевидно, изнемогала от усталости: окоченевшие синие руки ее дрожали, и она больше жестами, чем словами, предлагала свой товар, но суетливая и равнодушная толпа проходила мимо, едва взглянув на товар. Отчаяние сменилось в ней апатией и в этом состоянии полного безразличия она не замечала, что какой-то господин, стоя в нескольких шагах от нее, упорно ее разглядывает.

Это был моложавый человек в дорогой шубе, но мертвенная бледность лица и ввалившиеся глаза указывали на его болезненное состояние. Он медленно и уныло бродил под колоннадой, и вдруг молодая девушка привлекла его внимание. С первого же взгляда он понял, что перед ним не обычная бедность, а что какое-нибудь роковое обстоятельство привело сюда эту очаровательную, несомненно аристократическую девушку; притом она не была испорчена, судя по тому, что честно мерзла тут, продавая остатки былой роскоши, вместо того, чтобы кататься в коляске, продавая свою выдающуюся красоту. После минутного раздумья незнакомец подошел к ней.

— Вы продаете эти полотенца? — спросил он глубоким, звучным голосом.

Она вздрогнула и подняла на него молящий, измученный взгляд.

— Да. Ради Бога, купите хоть одно из полотенец и дайте, что хотите. Я, право, совершенно изнемогаю, — ответила она устало.

— Я вижу это с сожалением и удивляюсь, что вы не искали более прибыльного занятия. Вы, очевидно, принадлежите к интеллигентному классу, получили, вероятно, образование, которое и должно бы дать вам сколько-нибудь обеспеченное положение.

— Это правда и мы, к несчастью, разорены. Но я действительно получила хорошее воспитание, знаю французский, немецкий и английский языки и надеялась зарабатывать хлеб. Однако, несмотря на все старания, мне не удалось найти работу: везде все занято, все переполнено. Кто беден и не имеет протекции, тот всюду натыкается на грубый отказ, — с горечью закончила она.

Видя, что незнакомец молча обдумывает что-то, она прибавила умоляюще:

— Ради Бога, купите хоть что-нибудь!

— Конечно, я куплю. Дайте мне, пожалуйста, полотенце, а кроме того, позвольте предложить вам работу. Не желаете ли занять у меня место чтицы? Не опасайтесь ничего и не предполагайте что-нибудь нехорошее. Я очень болен, страдаю болезнью сердца, и просто ищу образованную особу, которая могла бы читать мне на иностранных языках. Вознаграждение: пятьдесят рублей в месяц. Обдумайте и может быть сойдемся. Вот мой адрес и деньги за покупку.

Достав бумажник он вынул визитную карточку и деньги, которые протянул продавщице. После этого он жестом подозвал следовавший за ним экипаж, сел в карету, и резвые кони умчали его.

Изумленная молодая девушка стояла с минуту неподвижно и следила глазами за удалявшимся экипажем, но порыв ледяного ветра вернул ее к действительности.

«Ах, если бы он дал мне хоть три рубля», — с дрожью подумала она и стала спешно завертывать свой товар. Затем она подошла к одной из витрин и чуть не вскрикнула, когда разглядела данные ей деньги: у нее в руке была сторублевая бумажка.

«Не ошибся ли он?» — с испугом спрашивала она себя, — «Да нет. Ведь он не спеша вынул из бумажника карточку и деньги. Нет, нет, это великодушный дар».

Счастливая, позабыв холод и все невзгоды тягостного дня, она вошла в магазин игрушек, купила куклу и ящик с красками, разменяла сотенный билет и стала делать дальнейшие покупки: косынку, теплые перчатки, маленькую елочку, бонбоньерки, золотые орехи и лакомства, а также запаслась чаем, кофе и какао. Видно было, что она привыкла хорошо жить и потому покупала не стесняясь. Истратив рублей двенадцать и не будучи в состоянии нести все пакеты, она позвала извозчика.

В одном из кварталов на окраине города извозчик остановился перед небольшим деревянным домиком. У калитки девочка лет двенадцати, в старом, дырявом клетчатом платке прыгала с ноги на ногу, чтобы согреться.

— Ах, барышня, вот и вы, наконец. Уж как мы беспокоились, барыня даже плакала, потому думала, не случилось ли с вами какой беды. Батюшки, сколько пакетов вы привезли, и даже елку! То-то у нас будет радость! — воскликнула девочка, вся сияя.

— Скорее, Катя, пока я расплачусь с извозчиком, ты снеси часть пакетов: тут и для тебя есть кое-что. Я иду следом за тобой.

Отдав деньги вознице и захватив остальные свертки, она вошла во двор, а там направилась к маленькому флигелю, в первом этаже которого виднелись три неосвещенных окна. На лестнице ее встретил мальчик лет тринадцати и поспешил освободить ее от свертков.

— Ты, значит, спустила все полотенца, если привезла столько всякой всячины. Но как долго ты не возвращалась, с десяти часов утра.

— Да, мне посчастливилось. А у нас еще темно?

— Да ведь керосина нет, и я голоден: мы весь день ничего не ели, — грустно ответил мальчик.

— Знаю, знаю, Петя, но зато теперь мы хорошо поужинаем. Вот пока пять рублей, сбегай, купи керосина, дров, хлеба и сосисок.

Мальчик полетел стрелой, а прибывшая вошла в комнату, где ее ожидали мать и сестренка лет восьми.

— Как я беспокоилась о тебе, Мэри. Ведь целый день тебя не было, — сказала пожилая дама, целуя дочь. — Но зачем ты так много израсходовала? — прибавила она, увидев разложенные на столе Катей пакеты.

— Не беспокойся об этих тратах, мама, я купила только полезные вещи. После я расскажу тебе все, а теперь думаю только как бы согреться: я замерзла. Вот выпью немного мадеры и вас всех угощу.

Через полчаса веселый огонь трещал в печи, на столе горела лампа и вся семья, сидя за самоваром, с наслаждением пила и ела. Напившись чаю, Мэри послала брата с девочкой-прислугой закупать на следующий день мясо и все остальное для обеда, а с ними отправилась и маленькая Нита.

Когда дети ушли, Мэри стала помогать матери украшать елку и рассказала свое приключение в Гостином Дворе.

— Благослови Господь этого доброго человека! Его предложение было бы для нас, конечно, счастьем, если он действовал без задней мысли: а я боюсь, не кроется ли тут что-нибудь грязное, — заметила Суровцева.

— Я не думаю этого, мама. Он казался человеком зрелых лет и, во всяком случае, очень больным, с впалыми глазами и бледным, точно восковым, лицом. Да ведь у меня есть его карточка: посмотрим, кто он.

Она сходила за своей сумочкой и достала из нее визитную карточку, которую осмотрела с матерью, а затем прочла:

«Оскар Ван-дер-Хольм.».

— Имя ничего не говорит, а вот тут что-то странное, — заметила Суровцева, указывая внизу карточки на черные пятиконечные звезды, повернутые вершиной вниз, с адресом в середине: «Каменный остров, собственный дом».

— Это, вероятно, какой-нибудь чудак и, возможно, ему действительно нужна чтица и секретарь. Несомненно у него доброе сердце, и я думаю, что на второй день праздника ты можешь письменно спросить, когда он примет тебя.

— Хорошо, мама. Ведь неразумно было бы не попытаться даже воспользоваться таким выгодным занятием.

Воодушевленные новой надеждой, мать с дочерью принялись усердно приводить в порядок квартиру, состоявшую из крошечной темной кухни и двух маленьких, почти пустых комнат. Когда же вернулись дети с провизией, то все уже приняло праздничный вид: елка весело горела, освещая разложенные под ней подарки и сласти, и давно уже бедная семья не ложилась спать сытой, счастливой и полной надежд на будущее.

Скажем несколько слов о предшествовавшей полосе в жизни несчастной Мэри Суровцевой, которую судьба так жестоко поразила, отняв у нее сразу любимого человека, состояние и общественное положение. Тотчас же по переезде в глухой переулок Выборгской стороны из роскошной квартиры, где много лет жилось привольно и счастливо, Анна Петровна серьезно заболела, а крошечные, оставшиеся после погрома средства ушли на доктора и аптеку.

Оправлялась она медленно, и началось полное лишений унизительное прозябание, постигающее многие разоряющиеся семейства, которые, будучи выброшены за борт своей среды, носятся еще некоторое время, если есть сила бороться, никому не нужные по мутным волнам жизни пока те окончательно не захлестнут их.

Для «света», в котором жили Суровцевы, они действительно исчезли и «пошли ко дну», но вместе с тем, в отношении таких людей, которые, потеряв прежнее общественное положение, представляли собой лишь докучную обузу и внушали опасение — не пришлось бы о них заботиться и помогать им, встали во всей своей наготе эгоизм, черствость и бесцеремонная подлость людская. Никто не пожелал даже узнать, как и где устроились несчастные, а те застыли, словно в немом оцепенении, которое нарушала порой лишь какая-нибудь новая беда.

Едва стала подниматься с постели Анна Петровна, как ей пришлось взять сына из кадетского корпуса.

Самолюбивый мальчик не мог сносить сострадальческого отношения товарищей, быть нищим там, где его знали богатым и куда он возвращался из отпуска в собственном экипаже. Кроме того, он воспитывался на свой счет, а платить значительную по их настоящему положению сумму было уже не из чего. Уступая настоятельным просьбам сына, Суровцева взяла мальчика домой, и это отозвалось на их скромном бюджете.

Мэри считала себя глубоко несчастной после смерти Заторского. Но когда она очутилась в убогом домишке Выборгской стороны и нужда стиснула ее своей железной лапой, лишь тогда поняла она, что существует горе еще страшнее. На нее напал точно столбняк: она не могла даже плакать и иногда днями просиживала у окна, сухими глазами глядя на грязный узкий двор, где шумно играли дети дворника и жильцов, преимущественно рабочих.

Но Мэри была натурой гордой и энергичной. Лишь только она заметила, что из немногого оставшегося у них одна вещь за другой исчезает в ломбарде, то пересилила себя, стряхнула мертвенную апатию и решила работать.

Легко было прийти к такому решению, но вовсе нелегко привести решение в исполнение. Чтобы трудиться, надо, разумеется, найти работу, что бывает весьма затруднительно в большом городе, где предложение труда обычно превышает спрос. Не будем подробно описывать изнурительное и напрасное хождение по разным местам, грубые отказы или грязные предложения, которые приходилось выслушивать молодой девушке. Словом, она дошла уже почти до полного отчаяния, когда случайно явилась помощь.

Однажды Мэри встретила свою бывшую преподавательницу французского языка. Это была девушка лет тридцати пяти, некрасивая и болезненная. Своим трудом она содержала мать и сестру-калеку. Хорошо зная нужду и тернии борьбы за существование, та горячо сочувствовала несчастной семье. Анна Петровна всегда была добра к ней и вместе с дочерью много дарила старой матери и больной сестре учительницы. Теперь она обрадовалась, увидев бывшую ученицу, и через несколько дней навестила их. Узнав, что Мэри ищет работу, она обещала достать через знакомых переводы и сдержала слово. Обрадованная удачей молодая девушка принялась за работу и переводила для редакции журнала современные романы или выдержки из иностранной прессы. Работы было много, а вознаграждения до смешного малы, но все-таки это было лучше, чем ничего. Вместе с тем Анна Петровна, при посредстве той же доброй души, нашла работу — вышивание для магазина, и они кое-как зажили. Хуже всего оказалось то, что будучи всегда богаты и привыкнув много проживать, ни мать, ни дочь не умели устраиваться и не знали, как жить на маленькие средства. Иногда в один день тратилось вдвое против того, на что семья имела право, зато на другой не хватало необходимого. Кроме того, немилосердно эксплуатировался труд бедных женщин, не имевших ни житейской опытности, ни смелости протестовать против самых бессовестных требований. Но, увы, относительное довольство их длилось немного более года, а затем снова посыпались беды. Первой была смерть Аксиньи, делившей все их невзгоды: она простудилась, схватила тиф и в несколько дней умерла в больнице. Закрылся журнальчик, и Мэри потеряла заработок. Потом их добрая учительница получила место в провинции и уехала со своими, и в заключение, у Анны Петровны сделалось воспаление глаз, и она не могла работать. Нужда, во всем ее отвратительном образе, водворилась в их бедной квартирке, и в озлобленной душе Мэри закипела буря. За минувшее время она вынесла немало булавочных уколов в виде встреч с бывшими «друзьями», проносившимися мимо нее в каретах и не кланявшихся ей, а если кто и узнавал, то всегда были так «заняты», так спешили, что едва здоровались и никогда не приглашали к себе. Но более всего возмутил ее следующий случай.

Года три или четыре перед тем знакомая дама, находясь временно в затруднительном положении, заняла у Суровцевой триста рублей, обещая вернуть через два месяца. Расплата не была произведена, и Анна Петровна забыла об этом долге. Вдруг случайно она нашла среди старых бумаг письмо этой дамы, благодарившей ее за исполнение просьбы с обещанием вернуть как можно скорее. Обрадовавшись, и в полной надежде, Анна Петровна написала об этом должнице, прося вернуть хотя половину.

Мать и дочь рассчитывали, что покроют этими деньгами необходимые расходы, но полученный ответ ошеломил их. В возмутительно грубых выражениях эта дама заявила, что в назначенный срок уже заплатила, но, не ожидая бесстыдного вымогательства по прошествии четырех лет, не обеспечила себя распиской. Если бы у нее попросили помощи, она охотно послала бы небольшую сумму, но теперь, боясь попасть опять в какую-нибудь ловушку с такими «бесцеремонными людьми», она просила не обращаться более к ней ни с какими посланиями.

Бешеное, горькое озлобление охватило сердце Мэри, а ее прежняя наивная вера сменилась глухим ропотом против Бога и судьбы. За что судьба била ее? Что сделала она, чтобы заслужить такое жестокое наказание Неба? В то время, как ее прежние подруги порхали с бала на бал, с одного веселья на другое, окруженные роскошью и поклонниками, она загнана в какой-то чулан, нуждалась в необходимом и работала, как каторжник, рискуя умереть с голода и холода… И ее душу наполнила ненависть к подленькому, узко себялюбивому обществу, которое забыло их, вычеркнув из своей среды, и ко всем тем блестящим кавалерам, будто бы любившим ее, любовь которых улетучилась вместе со ста тысячами, назначавшимися ей в приданое. Как баловень счастья, она не была готова к выпавшей на ее долю тяжелой борьбе, и настоящее считала адом, а будущее казалось ей безысходной пропастью.

Приближалось Рождество, но светлый, знаменующий сошествие на землю Божественного вестника любви и мира праздник, который должен был внести радость и свет, являлся для Суровцевых пыткой, а единственным исходом была смерть. Все источники существования были истощены: за квартиру не плачено два месяца, дрова кончились и наступал канун праздника, когда уже невозможно было найти какие-нибудь занятия. Домохозяин объявил, что если к первому января не заплатят хоть половину, то он их выгонит: значит, они очутятся на улице. С горькими слезами осматривала Мэри свое незатейливое имущество: не найдется ли чего продать или заложить.

Деревянный ящичек с различными памятными вещами, карточками, безделушками, пасхальными яйцами и т. д. она отодвинула не открывая, и вдруг, на дне корзины, под разными тряпками нашла полдюжины полотенец тонкого полотна, вышитых разноцветными шелками и отделанных кружевом. Мать вышивала их к ее дню рождения, когда ей исполнилось семнадцать лет, в приданое, и Мэри жалела сперва расстаться с ними, а потом среди всяких передряг забыла о них. Теперь она решила продать их, даже если ей дадут только третью часть стоимости, по два рубля за штуку, на двенадцать рублей они просуществуют праздники. Сейчас было уже поздно, но завтра, в сочельник, она пойдет в Гостиный Двор и постарается сначала продать полотенца в магазин, а если это не удастся, то попробует предложить встречным прохожим, которых в такой день будет множество. Мрачная, желчная и озлобленная, села она у окна и глубоко задумалась: предстоящее завтра путешествие словно железным кольцом сжимало ее гордое и мятежное сердце, а к нему приливали воспоминания и причиняли ей почти физическую боль.

В былое время Рождество являлось самым радостным праздником. Ей виделась большая зала, уставленная золоченой мебелью, обитой белым атласом с розовыми цветами, и она украшала елку. Потом вспоминала поездки в карете в Гостиный Двор за покупками: но при этом она бывала так озабочена, что равнодушно проходила мимо бедняков, стоявших у колонн и предлагавших прохожим свой убогий товар. У нее никогда не находилось лишних денег для покупки его у этих обиженных судьбой людей, днями стоявших на морозе в надежде заработать гроши на хлеб. А что, если завтра себялюбивые люди будут также равнодушно проходить мимо, не взглянув на ее полотенца? Придет ли кому-нибудь из них в голову, что во тьме грядущего таится неведомая Немезида, которая, может быть, также заведет их под эти своды, чтобы подвергнуть той же пытке, которая ожидает ее?… Тяжело вздохнув, Мэри закрыла лицо руками. В продолжение этих двух мучительных лет она о многом передумала, но только не о Боге: горячий порыв к Отцу небесному и святым, покровителям всех страждущих, ни разу не согрел ее изболевшее, измученное сердце. Наоборот, она укорила Небо в несправедливости и жестокости: в ней кипели ненависть, возмущение и невыразимая горечь. В таком душевном состоянии и отправилась она на следующий день в Гостиный Двор, где роковой случай должен был столкнуть ее с Ван-дер-Хольмом.

Ответ на письмо Мэри не заставил себя ждать. Ван-дер-Хольм извещал, что послезавтра ждет ее от часа до четырех. В назначенный день Мэри надела свое траурное платье, выкупленное утром, новые перчатки и отправилась с братом, чтобы ей не ехать одной: Петя должен был сопровождать сестру и ждать у входа.

Путь был дальний и место уединенное. Указанный дом стоял в конце переулка, обрамленного садами дач и деревянными заборами вдоль пустырей. Это было большое каменное здание, со всех сторон окруженное обширным садом. Извозчик остановился у массивной бронзовой решетки, откуда широкая аллея, тщательно выметенная и усыпанная песком, вела к крыльцу. На видневшихся через осыпанные снегом ветви окнах были опущены красные шелковые шторы, а некоторые были снабжены железной решеткой. На всем доме лежал отпечаток унылой грусти.

— Странная фантазия у богатого человека: спрятаться в такую трущобу, — прошептала Мэри, с беспокойством оглядываясь. — Ходи взад-вперед, чтобы не простудиться, Петя, а я постараюсь вернуться как можно скорее.

Калитка у ворот была отворена. Мэри быстро прошла довольно длинную аллею и позвонила у входной двери. Над электрической кнопкой была медная табличка с надписью: «Оскар Ван-дер-Хольм, доктор теософии».

Минуту спустя массивная дверь отворилась, и лакей в темной изящной ливрее впустил ее в вестибюль. Это был уже пожилой человек с тощим, скуластым лицом, седой бородой и темными проницательными глазами: Мэри даже вздрогнула под их острым, испытующим взглядом. Пока слуга снимал с нее пальто Мэри с жутким чувством осматривала окружавшую обстановку.

Прихожая была довольно большая, и стены были покрыты старыми, темными обоями. Вокруг на колоннах виднелись темные бронзовые бюсты сатиров, горбатых уродов и головы животных. Чувствовался удивительно едкий и пронизывающий запах. В глубине комнаты лестница с бронзовой решеткой и устланная черным ковром вела в верхний этаж, но слуга ввел гостью в боковую дверь первого этажа и прошел с нею небольшую, с красной обстановкой залу и библиотеку, судя по высоким резным шкафам и стенным полкам с книгами. Наконец, он отворил тяжелую дубовую дверь, приподнял массивную портьеру с бахромой и Мэри, пораженная, остановилась на пороге. Ей показалось, что она перенеслась в кабинет доктора Фауста, каким его изображают на сцене. Деревянная обшивка покрывала стены, мебель была готической, портьеры, подушки на мебели и скатерти на столах фиолетового плюша. В углу, на широком черном цоколе красовалась в натуральную величину статуя Сатаны, сидевшего на скале. Его глаза из зеленого стекла были удивительно жизненны, а лицо дышало истинно демоническим, глумливо-жестоким выражением. Через высокое готическое окно с цветными стеклами просвечивал луч земного солнца, блестя на разных частях странных предметов, нагроможденных на обширном письменном столе, перед которым в кресле с высокой спинкой сидел хозяин.

Он встал, чтобы приветствовать свою гостью, и протянул ей руку, но Мэри вздрогнула от его холодного пожатия, с любопытством всматриваясь в, него. Теперь он казался ей выше ростом и моложе, нежели в шубе. Это был человек не старше сорока лет, худой и хорошо сложенный, с красивым и правильным лицом, восковую бледность которого еще ярче оттеняли черные волосы. Выражение больших, опушенных густыми ресницами глаз было загадочным, зато на бесцветных губах играла приветливая улыбка.

— Милости прошу, — сказал он, указывая Мэри место. Когда же она пробормотала несколько благодарственных слов за его щедрый дар, он перебил ее: — Пожалуйста, не говорите о таких пустяках. Если я могу такой мелочью доставить вам какие-нибудь удовольствия, то бесконечно счастлив. Приступим к делу, — прибавил он дружески. — Вы ищите занятий, я предлагаю вам место чтицы, так как мои глаза скоро утомляются. Но я должен предупредить вас, что я оккультист и читаю исключительно сочинения по магии. Я чрезвычайно интересуюсь этими таинственными науками, трактующими о потустороннем мире и неведомых силах природы. Подобно Гамлету, я полагаю, что меж небом и землей существует многое, о чем даже и не подозревают присяжные «ученые». Но мне, однако, было бы неприятно присутствие при моих занятиях заведомо неверующего, какова в большинстве наша современная молодежь: они смеялись бы надо мною под сурдинку и считали сумасшедшим. Признаюсь даже, что по этим соображениям я искал именно женщину и желал иметь чтицу. Вы видите, что я совершенно откровенен. Итак, если высказанное мною предложение вас не коробит, мы можем быть добрыми друзьями.

— Отнюдь нет, и мне вовсе не будет неприятно читать книги по оккультизму: наоборот, я всегда интересовалась такими увлекательными вопросами. Могу еще прибавить, что года два тому назад я была свидетельницей чрезвычайно странных, даже можно сказать невероятных оккультных происшествий, и до сих пор еще не смогла найти им объяснение. Может быть вы как специалист в этих таинственных делах иногда разъясните мне то, что я буду читать по вашему указанию, а еще более я буду вам благодарна, если вы растолкуете мне те странные и страшные явления, которые я видела.

— Превосходно. Я даже думаю, что какой-то добрый гений направил меня навстречу вам, — в восхищении воскликнул Ван-дер-Хольм… — Конечно, я объясню вам все, что вы пожелаете, и радуюсь, что у меня будет с кем поговорить. Что же касается виденных вами явлений, вы подробно расскажете мне о них, и мы тщательно все обсудим. Признаюсь, для моих занятий самыми драгоценными являются факты, переданные достоверными свидетелями: такие факты легче осветить и объяснить, нежели печатные рассказы. Ввиду всего этого надеюсь, Мария Михайловна, что вы не откажетесь также быть моим секретарем. Я люблю диктовать выводы моих работ, но, поверьте, я не злоупотреблю вашими силами.

— И вы также будьте уверены, что я сделаю все возможное, чтобы угодить вам.

— Значит, дело решено и вы становитесь моей секретаршей и чтицей. Но раз вы берете на себя двойную обязанность, то совершенно справедливо удвоить и вознаграждение. Я даю вам сто рублей в месяц, в праздничные же дни вы свободны, конечно.

Мэри чувствовала себя на седьмом небе и благодарила со слезами на глазах. Тут же они порешили, что занятия начнутся со следующего понедельника, т. е. дня через три, и будут продолжаться с трех часов дня до девяти вечера. Узнав адрес Мэри, Ван-дер-Хольм заметил:

— Вы живете очень далеко, а мой дом в глухом месте, и было бы рискованно молодой девушке ходить вечером одной. Но вот что я предложу: мой экипаж почти всегда свободен, так как я очень редко выезжаю, и потому я буду присылать его за вами и отвозить домой. Таким образом, ваша матушка будет спокойна.

Когда, прощаясь, Мэри пожала холодную руку своего нового патрона, та же ледяная дрожь пронизала ее.

«Он, должно быть, очень болен и кто знает, долго ли я буду иметь такой хороший заработок?» — грустно подумала она.

ГЛАВА 2.

В назначенный день экипаж Ван-дер-Хольма остановился у домика Суровцевых, и Мэри села в него, сопровождаемая изумленными взглядами домашних и скромных обитателей дома.

Мэри была счастлива и спокойна, зная, что семья сыта, печь натоплена и домохозяин не придет оскорблять ее мать и грозить выгнать их на улицу.

Однако, когда она осталась одна на целый день с новым хозяином, сердце ее сжала тоска. Но Ван-дер-Хольм был так спокойно сдержан и вместе с тем так предупредительно вежлив и любезен, что она успокоилась, думая только, чтобы хорошо исполнить свою работу.

Продиктовав несколько писем и затем нечто вроде статьи о сомнамбулизме в состоянии глубокого гипноза, по заметкам из разных тетрадей, Оскар Оттонович сообщил ей о своем намерении издать общедоступный труд по оккультным наукам и неведомым силам природы.

— С этой целью, — добавил он, — я хочу прежде всего подобрать по главам готовый уже, но разбросанный в виде множества заметок, материал. Мы будем также делать выдержки из разных книг, которые я намерен прочесть, а для этого, Мария Михайловна, потрудитесь пройти со мной в библиотеку.

К удивлению Мэри, они направились не в библиотеку около кабинета, а в смежную комнату с противоположной стороны.

Короткий зимний день угасал, уже стемнело и Ван-дер-Хольм зажег электричество. С трусливым любопытством оглядела Мэри странное помещение.

Комната была просторная, а стены уставлены полками с книгами, новыми и старинными. В одном углу помещалась маленькая печь, с ретортами и кубами, наполовину задернутая черной занавесью, а посередине стоял большой круглый стол, заваленный книгами и журналами. Несомненно, что только невропат, подобный странному хозяину дома, мог приятно проводить время среди таких страшных украшений, какие увидела Мэри. У двери в соседнюю комнату стояли два скелета, и блестящая белизна костяков особенно ярко выделялась на черном фоне бархатных портьер. Один из скелетов держал в костлявых руках поднос с графином и стаканом, а второй — фонарь. В пустых глазницах горели красные электрические лампочки, и зловещим пурпуром освещали утопающую в тени часть комнаты.

Хозяин дома, казалось, не замечал панического ужаса, ясно отражавшегося на бледном лице молодой девушки. Он спокойно уселся и стал перелистывать книгу, а Мэри не посмела сделать замечание и молча села. К счастью она была спиной к скелетам, но в ту же минуту снова вздрогнула. Из-под стола появился огромный черный кот и, вскочив на ручку кресла хозяина, уставился на нее своими фосфорически блестевшими глазами.

— Боже мой, какой страшный, злобный взгляд у этого животного, и выражение почти человеческое, — заметила Мэри, невольно отворачиваясь.

На лице Оскара Оттоновича скользнула загадочная усмешка.

— Вы находите? — спросил он, поглаживая кота.

После этого кот вспрыгнул на спинку и там примостился, а Мэри принялась за книгу.

Интерес, возбужденный чтением и усиленный объяснениями Ван-дер-Хольма, так поглотил ее внимание, что она забыла все, возбуждавшее только страх.

В семь часов они перешли в нарядную столовую и сели за стол, накрытый для двоих, уставленный дорогим хрусталем и серебром. Все было превосходно приготовлено, однако, Мэри ела мало.

Неизвестно почему, ее вдруг охватила смутная тоска, лишавшая аппетита.

После обеда возобновилось чтение, а в девять часов лакей доложил, что экипаж подан. На прощание Ван-дер-Хольм передал ей конверт.

— Ваше жалованье. Я плачу всегда вперед, — вежливо пояснил он.

Так однообразно тянулись месяцы, и Мэри понемногу привыкла к странной атмосфере дома: скелеты и даже кот уже не пугали ее, к оккультным же занятиям она пристрастилась и все с большим жаром увлекалась удивительным, открывавшимся перед ней неведомым ранее миром. Мало-помалу она становилась храбрее, а благосклонность Ван-дер-Хольма, его радушие и видимое удовольствие, с которым он развеивал ее сомнения, придавали ей смелость задавать ему вопросы.

Как-то после обеда Ван-дер-Хольм дружески заметил:

— При нашем первом свидании, Мария Михайловна, вы сказали мне, что были свидетельницей интересных оккультных явлений и желали бы иметь им объяснение. Откровенно говоря, мне не хочется сегодня заниматься: Не желаете ли вы рассказать мне, что вы видели, а потом мы это обсудим.

— Очень благодарна вам, — ответила довольная Мэри, и описала происшествие в Вальденбурге: появление чучела тигра, который, полз к ней, рыча и лязгая зубами. А затем рассказала про таинственную смерть Карла и, наконец, появление рыцаря — вестника смерти и несчастья для семьи Козен.

Ван-дер-Хольм слушал весьма заинтересованно, задавая вопросы и, расспрашивал о мельчайших подробностях.

— И вы говорите, что тигр погиб таинственно, убитый словом или взглядом йога? — спросил он.

— Так, по крайней мере, говорил барон, упомянув вместе с тем, что подобное животное приносит счастье тому, кто им владеет.

Ван-дер-Хольм кисло улыбнулся.

— Так полагают, но я думаю, что бывают исключения, — сказал он. — Зельденбургский тигр принадлежит, очевидно, к вампирам низшего разряда.

И он добавил краткое разъяснение о свойствах вампиров, о материализации и т. д., а Мэри с трепетом слушала его. Все, что он рассказывал про общение живых с миром невидимым и о материализации, в связи с тем, что она прочла уже из той же области, будило в ней страстное желание испробовать на деле услышанное. Воспоминание о Заторском все еще тлело в глубине ее сердца, хотя свалившиеся на семью беды, изнурительный труд и разные заботы притупили отчасти это чувство, но все же оно продолжало жить. И вот теперь проснулось стремление: увидеть любимого человека или еще раз услышать его голос, хотя бы из могилы — это все же убедило бы ее, что она не забыта; или повидать горячо любимого отца. Это страстное желание так ясно читалось в ее выразительных глазах, что Ван-дер-Хольм спросил, улыбаясь:

— У вас удивительно красноречивый взгляд и в нем я прочел уже просьбу. Говорите же откровенно. Чем могу я быть вам полезен? Будьте уверены, что если это в пределах моих сил, я с удовольствием исполню ваше желание.

— Вы угадали, Оскар Оттонович, — ответила покрасневшая Мэри. Я хотела бы обратиться к вам с просьбой и боюсь быть нескромной, но ваша доброта поощряет меня. Скажите же мне вы — несомненно очень знающий в магии: можно ли вызвать умерших и материализовать их, как вы говорили и о чем говорится в переписываемых мною трактатах?

— Конечно. И я могу вызывать в случае необходимости.

— Ах! Если вы можете, Оскар Оттонович, то вызовите, пожалуйста, моего несчастного отца, а кроме того еще того, кто был мне дорог и считался моим женихом, но погиб, расплачиваясь за совершенную ошибку.

— В настоящее время я еще слаб, — ответил Ван-дер-Хольм, с минуту подумав, — но я постараюсь исполнить ваше желание и завтра попытаюсь вызвать.

— А кто же будет медиумом? Или у вас уже есть такой?

— Много путей ведут в Рим, мой юный друг, а вызывания при посредстве медиумов являются весьма несовершенным средством, к которому прибегают лишь невежды в магии. Для знающего формулы гораздо лучше сделают все необходимое, не прибегая к жизненной силе живого: тем более, что последнее средство дает лишь несовершенную материализацию. Только предупредите завтра вашу матушку, что вернетесь позже обыкновенного.

На следующий день они работали как всегда, но Мэри чувствовала тяжесть во всем теле, а после обеда у нее дважды было головокружение.

— Вам нездоровится, Мария Михайловна, и ожидание волнует вас, но так как мне не хотелось бы лишать вас обещанного вызывания, то советую слегка отдохнуть; — дружески сказал Ван-дер-Хольм. — Идите в гостиную подле столовой, лягте на диван и полежите спокойно: это успокаивает нервы и облегчает голову. В свое время я за вами пришлю.

Мэри поблагодарила и ушла в названную комнату, но пролежав минут десять на мягком, удобном диване она глубоко заснула, и разбудил ее пришедший за нею человек. Сконфуженная Мэри вытерла лицо одеколоном и пошла следом за лакеем, который провел ее прямо в лабораторию.

Ван-дер-Хольм ожидал ее там, но теперь на нем был средневековый костюм: черное шелковое трико и такого же цвета камзол, на стальной шейной цепочке висел красный треугольник острием вниз, а на груди камзола были вышиты красная звезда и адамова голова.

Когда лакей ушел, он отворил искусно скрытую в обоях дверь, попросил Мэри следовать с ним и ввел ее в небольшую круглую залу, которую лампа в потолке заливала фиолетовым бледным светом. Зала была почти пустая и лишь по обеим сторонам двери стояли шкафы черного дерева, а на противоположной стороне несколько ступенек вели в широкую и глубокую нишу, осененную балдахином. В глубине ниши виднелся покрытый белой скатертью стол, на который Ван-дер-Хольм выложил разные, вынутые им из захваченной с собой корзины, вещи. К удивлению Мэри тут были кусок сырой говядины, миска, налитая до половины густой черноватой жидкостью, и кусок коричневого теста, которое она было, приняла за пряник. Посередине залы, против самой ниши был устроен обитый красной материей престол, на котором лежала какая-то книга в черном кожаном истертом переплете с металлическими углами, и стояли два семирожковых шандала, один с красными, а другой с черными свечами. По обе стороны престола были расставлены четыре бронзовые жаровни, наполненные углями, на которые Ван-дер-Хольм положил сухие травы, вынутые из шкафа, полил их из взятой оттуда же склянки, осыпал белым порошком и зажег. Взвились густые клубы острого и удушливого дыма.

Ван-дер-Хольм поднялся в нишу, в ее глубине толкнул словно дверь и будто исчез в толще стены. Теперь Мэри с удивлением заметила, что за нишей зияло туманное, неопределенное пространство, озаренное зеленоватым светом, где клубились облака. Но Ван-дер-Хольм скоро вернулся, встал перед столом и начал громко читать кабалистические формулы, рисуя в воздухе разные знаки, которые вспыхивали на мгновение, а затем с треском гасли. Наконец, он трижды вызвал: «Михаил!»

Облачное пространство потемнело и точно закипело, затем на зеленовато-облачным фоне появился черный, испещренный красными зигзагами шар, а по зале пронесся порыв холодного ветра. Шар быстро вращался, постепенно раздаваясь, принял, наконец, человеческий облик и Мэри узнала отца, нагнувшегося над столом и пожиравшего приготовленную там провизию. Полунагое тело его представляло полуразложившийся труп, а потемневшее лицо с вытаращенными глазами было перекошено, как у повешенного. Кошмарное воспоминание об ужасной смерти отца нередко мучило Мэри. Но в мужественной, стойкой душе это оцепенение мгновенно прошло.

— Папа, папа!… Какой у тебя жалкий вид. Должно быть, ты очень страдаешь? Что бы мне сделать для тебя…

Она хотела сказать: «Я буду молиться за тебя Богу», но в этот миг судорога сжала ей горло, губы не могли шевельнуться, а голову пронизала жгучая боль.

— От него самого зависит сносная жизнь, если он примет на себя служение властителям тьмы, — произнес Ван-дер-Хольм. — Дух Михаила, хочешь ли ты сбросить с себя свое разлагающееся тело, не томиться голодом, словом, не испытывать больше мучений, присущих существам земным? Твоя астральная жизнь после самоубийства представляет истинную пытку. Земля и мир тебя забыли, а Небо считает недостойным поднять до себя. Значит, одни только владыки тьмы тебя поднимут, примут и облегчат твои страдания, но чтобы приобрести их покровительство, ты должен будешь отречься от света и работать во мраке, который принадлежит им.

Дух корчился и глухо стонал: по-видимому, в нем происходила тяжелая, отчаянная борьба. Вдруг он решительно выпрямился и мрачно сказал:

— Я устал страдать… Я согласился служить тьме.

Тогда Ван-дер-Хольм вынул из-под книги диск, начертил посередине чем-то красным повернутый вниз треугольник и приказал:

— Иди и становись на этот диск.

Тяжело сойдя со ступеней, страждущий дух встал на треугольник.

— Теперь повторяй за мной: «Клянусь в верности семи князьям адовым (следовали имена). Клянусь, что с этой минуты буду ненавидеть все, чему поклонялся, и поклоняться всему, что прежде осуждал».

В этот миг из круга пахнуло пламя и окутало тело, которое корчилось и трещало, словно горело, клубы черного, зловонного дыма наполнили комнату. Но в короткое время все прояснилось и улетучилось, а с диска сошел человек, которого уже ничто не отличало от живых. Это был Суровцев, одетый, по обыкновению, в черный изящный костюм, но его лицо было мертвенно-белым, а в глазах светилось мрачное и жестокое выражение. Он остановился в двух шагах от дочери, скрестил на груди руки и как-то странно посмотрел на нее.

— Спасибо, Мэри, что подумала обо мне. Только зачем тебе было вызывать меня при посредстве этого могучего колдуна? Но, что сделано, того не вернешь, и лучше быть демоном, чем мучиться, как я перед тем.

Немая от страха, Мэри не верила глазам во время происходившей сцены. Теперь она с тоской глядела на отца, стоявшего перед ней, как живой. Но она, однако, не кинулась ему на шею как ей страшно перед тем хотелось: отец внушал ей теперь непреодолимый ужас. Но долго размышлять не пришлось, потому что Ван-дер-Хольм властно крикнул:

— Исчезни и ступай в сатанинский город. Там ты найдешь, где отдохнуть, и работу.

Темное облако окутало призрак, а когда туман рассеялся, Суровцева уже не было. Сердце Мэри усиленно билось, дышалось ей с трудом, и она, шатаясь, прислонилась к стене, а Ван-дер-Хольм снова принялся за обряд вызывания и в эту минуту громко кричал:

— Вадим! Вадим!… Вадим!…

Но на этот раз ничего не случилось и стояло полное молчание. Видимо удивленный, вызыватель снова начал ритуал. Тогда появилось волосатое существо с лицом, похожим на обезьянье. Ван-дер-Хольм приказал ему немедленно привести вызываемого духа. Демоническое существо скрылось, а колдун снова принялся за свое дело. После того, как он в девятый уже раз громко прокричал имя «Вадим», широкая полоса голубоватого света прорезала воздух и перед Мэри всплыло фосфоресцирующее облако, среди которого обозначился бюст Заторского: он прижимал к груди сиявший крест и смотрел на нее полными любви глазами, не подернутыми тоской.

— Мэри, Мэри!… Беги из этого злополучного места. Ведь ты же теперь во власти демонов, — послышался знакомый ей дорогой голос.

В тот же миг она увидела, что Ван-дер-Хольм полетел с раздирающим душу криком, а голова Заторского исчезла. Затем она увидела, хотя неясно, как из ниши хлынули какие-то странные существа — полулюди, полузвери — и послышалась бурная разноголосица, но Мэри уже теряла сознание и, наконец, рухнула на пол…

Наутро она проснулась в своей постели. Она чувствовала себя усталой и мало-помалу стали просыпаться воспоминания о пережитом накануне, но о том, как попала домой, она не имела представления. Заметила, что мать ничего не говорит. Мэри спросила служанку, в котором часу она вернулась, а та — добродушная и глуповатая девка — не задумываясь пояснила:

— Должно, около половины двенадцатого. Вы сказали барыне, что устали и хотите кончить спешную работу, а опосля того легли.

«Как это странно, — раздумывала Мэри. — Я совершенно забыла, как вернулась домой, и едва помню только, что присутствовала на вызывании папы и Вадима. Что я видела голову Вадима Викторовича, — это несомненно, а что он сказал потом, не могу припомнить. Надо будет попросить разъяснения у Оскара Оттоновича».

В течение двух дней карета не приезжала за ней. Но как только она опять увидела Ван-дер-Хольма, то обратилась с просьбой сказать ей, что происходило во время вызывания и, в особенности, что говорил ее покойный жених, так как она, к своему прискорбию, почему-то помнит все очень слабо.

— Мой юный друг, — смеясь ответил он. — Вы просили вызвать вашего отца и жениха, что я вам и обещал, но в тот день вам нездоровилось и вы даже прилегли в гостиной на диван, припомните. Затем вы уснули и я, конечно, запретил нарушать ваш сон, а когда вы уже поздно проснулись, то немедленно уехали домой. Тем не менее, воображение было возбуждено, и вы во сне видели вызывание и появление дорогих вам людей. Поэтому, несмотря на всю мою готовность, я не могу объяснить вам то, что вы видели во сне. Настоящее вызывание мы попытаемся провести в другой раз, когда я буду здоровее, да и вы тоже. Надеюсь, что два дня отдыха вас вполне укрепили.

Мэри была смущена его ответом, так как отчетливо помнила, что ей нездоровилось, и она пошла в гостиную, где уснула. Однако с этой минуты намерение испробовать вызывание возбуждало в ней непреодолимое отвращение, а воспоминание о виденном будто бы сне тоже бледнело, и вскоре осталось лишь неясное впечатление о том, что она видела голову Заторского и слышала его голос.

Между тем жизнь шла обычным чередом, а Мэри читала, переводила или писала под диктовку Оскара Оттоновича продолжение его будущего сочинения. Как-то раз она была одна в кабинете, разыскивала на письменном столе какую-то заметку, и взгляд ее упал на стоявшую в углу статую сатаны. Ее всегда поражала необыкновенная жизненность лица этого каменного Люцифера, но никогда еще, как в эту минуту, она не чувствовала, что это живые глаза, смотревшие на нее с язвительной насмешкой. Чтобы вернуться в библиотеку, Мэри следовало пройти мимо статуи, и она на минуту остановилась, чтобы рассмотреть ее. К своему величайшему удивлению она заметила, что статуя сделана не из бронзы и не из мрамора, как всегда предполагала, а из какого-то неизвестного вещества, покрытого тонкой, бархатистой, но густой шерстью. Сверкавшие зеленые глаза смотрели на нее с угрюмо-лукавым выражением. Не доверяя себе, Мэри тронула рукой ногу статуи и ясно ощутила под пальцами мягкую шерсть животного, несомненно, существа, в жилах которого была кровь. В то же время по руке и пальцам пробежал град жгучих уколов. Она глухо вскрикнула, откинулась назад и упала бы, не поддержи ее сильная рука. Это был Ван-дер-Хольм, загадочно смотревший на нее.

— Эта статуя — электрический аппарат, и вы, вероятно, дотронулись до какой-нибудь пружины. Кроме этого, ваши нервы несколько возбуждены в этой оккультной атмосфере, — сказал он глухим голосом.

Мэри встрепенулась и покраснела.

— Извините меня за глупый испуг, но скажите, пожалуйста, Оскар Оттонович: сами вы верите ли всему, что мы читаем в этих страшных книгах? Правда ли, что существует демонический мир? Имели ли вы хоть раз доказательство его существования? Видите ли вы что-либо «сверхъестественное»?

— Да, мир сатанинский существует со всеми его странными формулами и вызываниями. Каждая из этих формул ничто иное, как электрическая кнопка, которая звонит в потусторонний Мир, а когда ее нажимает знающая рука, то она приводит в движение соответствующие невидимые силы.

Разговаривая, они вернулись в библиотеку.

— Мария Михайловна, — внезапно обратился он, прислонясь к столу, — хотели бы вы сделать шаг вперед, научиться управлять таинственными силами? Она заманчива, эта наука, предоставляющая в распоряжение человека страшные силы, могущие доставить ему богатство, власть, возможность мстить и силу повелевать, вместо того, чтобы повиноваться самому. Итак, хотите ли вы быть могущественной, навсегда покончить с борьбой и лишениями, иметь в своем распоряжении гениев, которые будут исполнять каждое ваше приказание и удовлетворять всякое желание? Словом, желаете ли вы вступить в тот странный, страшный, но чарующий мир, который охраняет дракон у порога?

Мэри слушала, терзаемая сомнением, желанием и страхом.

— Я хочу… но боюсь, — пробормотала она нетвердым голосом.

— О, страх можно побороть! — возразил Оскар Оттонович, загадочно улыбаясь.

Он подошел к резному с перламутровой инкрустацией столику, достал из него футляр красной кожи и открыл его. В нем была пентаграмма с красной и черной эмалью, висевшая на тонкой, золотой цепочке, и кольцо с ониксом, на котором был выгравирован кабалистический знак.

— Страх — просто нервное чувство, а эти два талисмана — бесспорное средство против нервной слабости. Хотите их иметь?

— Очень хотела бы, потому что всей душой жажду быть посвященной в оккультную науку, но я не могу принять драгоценные вещи, — нерешительно прошептала Мэри.

— Мне они не нужны и я давно победил страх, — ответил Ван-дер-Хольм.

Он надел цепочку на шею Мэри, и она почувствовала, что по ее коже пробежала ледяная дрожь, а когда он надел ей на палец кольцо, она ощутила как бы ожог раскаленным железом. У ее ног словно раскрылась мрачная бездна, голова закружилась, и она потеряла сознание. Открыв глаза она увидела себя в кресле, а Оскар Оттонович давал ей вдыхать из флакона. Но Мэри совершенно оправилась, приятная теплота разливалась по жилам, и она быстро поднялась.

— Я веду себя непозволительно, и вы не захотите иметь такую ученицу, — с беспокойством проговорила смущенная Мэри.

— Нисколько. Маленькая слабость очень естественна для впечатлительной натуры. И если этот случай не привел вас в уныние, то это доказывает, что у вас все данные для того, чтобы распоряжаться в оккультном мире. Сейчас мы проведем первый опыт. Хотите видеть движение неодушевленных предметов?

— Пожалуйста. Мне хочется испытать, буду ли я на этот раз смелее.

Ван-дер-Хольм взял в руки короткую узловатую палочку, которую всегда носил на шее, начертал в воздухе знак, произнес непонятную формулу, а потом крикнул:

— Гей, скелет, подойди, поклонись барышне, и подай ей чашу амброзии!

Минуту спустя послышался шум костей, сопровождавшийся отдаленным смехом, и один из скелетов направился к ним твердым шагом и поклонился. Потом он встал на колени перед Мэри, откупорил графин с золотой пробкой и налил в маленький стаканчик густую, как мед, жидкость с одуряющим ароматом.

Мэри глядела широко открытыми глазами, но без страха, который естественно было бы испытывать. Она даже смело разглядела, что в глазницах черепа были не электрические лампочки: в них горело странное, дымившееся пламя. Мэри не заметила, что Ван-дер-Хольм не сводил с нее глаз, и под действием его упорного взгляда она взяла машинально стакан и выпила из него. Вкус у жидкости был едкий, и Мэри показалось, что по ее жилам прошла огненная струя. Ее голова закружилась, и она смутно почувствовала, что Оскар Оттонович прижался своими ледяными губами к ее горевшим устам, но это впечатление было так мимолетно, что она не могла дать себе отчет, действительно ли он целовал ее. Когда же она подняла на него глаза, он стоял на прежнем месте, бледный и бесстрастный, как всегда, и только в темных глазах светилось выражение страсти с оттенком жестокости.

ГЛАВА 3.

С этого дня Мэри овладело странное и новое для нее состояние: лихорадочное любопытство и ненасытное желание учиться, чтобы все дальше проникать в таинственные области.

Ван-дер-Хольм также внушал ей новое чувство: он ей нравился и она желала его любви, но сердце ее оставалось холодным, одни лишь чувства были возбуждены, внушая ей мысли и желания, пугавшие ее. В это время она сделала странную находку.

Мы говорили, что в тот день, когда Мэри осматривала старую корзину и нашла полотенца, которые произвели переворот в ее жизни и направили ее на иной путь, она отставила в сторону, даже не открыв, ящичек с памятными вещами. Надо добавить, что теперь, благодаря жалованию Мэри и отдельным работам в виде переписки, переводов и т. д., которые Ван-дер-Хольм щедро оплачивал, нужда сменилась скромным достатком. Они сняли небольшую приличную квартиру, просто, но с некоторым комфортом, меблировали ее, взяли прислугу и с Наташей приходила заниматься немка, а с Петей — студент. Семья ожила, а Мэри любила украшать свое скромное гнездышко. И вот, устанавливая купленную недавно этажерку, она вспомнила о ящичке и безделушках, хранившихся в нем. Но каково было ее изумление, когда на дне, под пасхальными яйцами, рамками и другой мелочью, она нашла завернутое в шелковую бумагу ожерелье, подаренное ей на прощание баронессой Козен.

Мэри с любопытством и негодованием осмотрела драгоценность. Ведь в то время, когда они страдали от холода и голода, какую поддержку оказала бы им эта вещь, продай они ее в ту пору… После смерти отца, в самый разгар обрушившегося на них несчастья, Мэри даже забыла о существовании этого подарка ненавистной женщины, разбившей ее счастье, а потом она думала, что ожерелье продано с аукциона на покрытие долгов вместе с другими серебряными и золотыми вещами. Но каким образом попала эта вещь в старый ящик вместе с прочей мелочью — оставалось для нее непонятным.

По некотором размышлении она решила показать ожерелье Ван-дер-Хольму: он, знаток в произведениях искусства, оценит вещь и научит, как лучше продать ее, потому что ей сама мысль хранить воспоминание о баронессе Козен была отвратительна.

Оскар Оттонович с особенным вниманием и видимым интересом осмотрел ожерелье.

— Знаете, Мария Михайловна, что этот, по вашему мнению, «драгоценный камень» представляет человеческое сердце, настоящее сердце, приведенное в состояние окаменения каким-то неизвестным мне способом, но который я очень хотел бы узнать. Не менее любопытно узнать, зачем это странное сердце приделано к ожерелью, между прочим, очень древнему, и также, каким еще более удивительным образом эта вещь попала в собственность баронессы.

Бледная Мэри смущенно слушала его.

— А! Теперь я припоминаю, где видела ожерелье: это украшение Кали, а та ведьма ограбила статую богини, чтобы наградить меня ужасной вещью. Кто знает, какой фанатик посвятил свое сердце своей кровожадной богине! Я брошу ожерелье в Неву, — добавила она с отвращением.

— Что вы, что вы! Это было бы варварством с вашей стороны. Бросать в воду такую редкость и драгоценность? Ее стоит сохранить хотя бы ради того, чтобы найти химический секрет такого необыкновенного способа окаменения. А раз вы хотите его продать, то я покупаю его, Мария Михайловна.

Очень довольная, Мэри согласилась, а когда Ван-дер-Хольм вручил ей тысячу рублей, она не помнила себя от радости. Столковавшись с матерью, она решила положить эти деньги в сберкассу: пока у них было чем жить, а этот капитал будет запасным на случай смерти Оскара Оттоновича, если бы не удалось быстро найти другую работу.

Горячо и упорно продолжала она занятия под руководством Ван-дер-Хольма, а прежняя вежливая сдержанность сменилась полудружеской интимностью, никогда, однако, не переступавшей границ приличия. И вот, войдя однажды к нему, Мэри была поражена больным видом учителя: он тяжело дышал, по временам прижимая к груди или горлу руки, а порой невыразимое страдание искажало судорогой его бледное, мертвенное лицо.

— Может быть, вы не расположены сегодня работать? Мне кажется, вам следует отдохнуть. В таком случае, я приду завтра, — сказала Мэри.

Он сделал отрицательный жест и продолжал диктовать, но вдруг откинулся, мучимый конвульсиями. Он старался сорвать воротник, а из уст его вырывался странный свист и клокотание, точно вода вытекала из бочки. В эту минуту на него кинулся кот и вцепился лапами в горло. Оскар Оттонович отбивался, а во время борьбы упал с кресла и катался по полу, силясь оторвать душившее его животное.

— Оставь меня, исчадие ада! Дай мне выйти из этого блуждающего трупа! — рычал Ван-дер-Хольм, корчась, точно на горячих угольях.

Ошеломленная, смотрела Мэри на эту ужасную сцену, не зная, что делать и как помочь несчастному, но в эту минуту в библиотеку вбежал лакей, неся кусок черного сукна с вышитыми серебром кабалистическими знаками. Он схватил кота за шиворот и отшвырнул в другой конец комнаты, где мерзкая тварь упала замертво, вытянув окоченелые лапы. Затем лакей накрыл Ван-дер-Хольма сукном и, пожав плечами, обратился к Мэри:

— Успокойтесь, барышня, у барина сильный сердечный припадок. Обожающий его кот в таких случаях всегда бросается на него, а потом со страху лежит, как дохлый. Вот какое животное! Понимает ведь, что может лишиться своего хозяина. Я прикажу подать карету, а вы, барышня, потрудитесь пройти в залу, я должен помочь больному. Если же за вами завтра не приедут, значит барин еще слишком слаб для занятий.

Только на четвертый день после этого случая приехал за нею экипаж, но минувшие три дня были удивительно тяжелы для Мэри. Образ Ван-дер-Хольма, как кошмар, преследовал ее и, сверх того, мучила необъяснимая жалость и жгучее желание видеть его. Ночью ей слышался будто голос, звавший ее, и ее сердце тревожно билось. Эта внутренняя тревога была для нее еще и тем тяжела, что она должна была скрывать ее от окружающих. Она никогда не говорила матери, что очертя голову бросилась в изучение темной области магии, боясь волновать больную из-за страшного вынесенного ею удара и жизненных лишений, тяжело отразившихся на Суровцевой и маленькой Наташе, вообще слабой и малокровной.

С тяжелым сердцем, мучимая тоской, от которой трепетала каждый раз, вошла Мэри в таинственный дом.

Ван-дер-Хольм принял ее в библиотеке. Он сидел в кресле, бледный и осунувшийся, точно призрак, а лихорадочно блестевшие глаза его глубоко впали. Кот был на своем месте, на спинке кресла. Мэри выразила свое живейшее сочувствие.

— Разве нет средств, чтобы облегчить вашу страшную болезнь? — спросила она, дружески пожимая его влажную, ледяную руку.

Горькая усмешка искривила губы Оскара Оттоновича.

— Если даже такое средство и существует, то его трудно достать.

— Что же это за лекарство? — удивленно спросила Мэри.

— Смерть. Только она избавит меня от моих телесных страданий. Если бы я мог умереть… но я этого не могу!…

— Не можете умереть? Почему? Как можете вы быть лишены конечного освобождения, дарованного каждому Божьему творению! — возразила Мэри, смотря в красивое, мертвенное, искаженное страданиями лицо собеседника с любопытством, подернутым чувством страха и сожаления.

— Тсс! — произнес Оскар Оттонович, поднимая свою прозрачную, точно восковую руку. — Не произносите здесь никогда этого имени. Разве вы не понимаете, что здесь вы находитесь в области врага Неба? — Он стремительно встал и легкий румянец покрыл его бледные щеки.

— Мэри, освободите меня! Я завещаю вам все: мое имя, богатство, знание: все, все! Вы навсегда избавитесь от бедности, а я облеку вас в страшную мощь за бесценное благодеяние — дать мне умереть, выйти из этого обреченного разрушению тела и избавиться от переживаемых мною страданий. Увы! Ведь я же не всегда был проклятым и только нужда да голод толкнули меня в ад.

При этих словах кот вскочил, изогнул спину и зарычал со свистом, а зеленоватые глаза его сверкнули адской злобой и точно метнули искры.

Ван-дер-Хольм пришел в страшное раздражение.

— Молчать, чудовище! — крикнул он, поднимая сжатый кулак и делая знак, фосфорически блеснувший в воздухе.

Кот пронзительно взвизгнул, а хвост и вся шерсть его встали дыбом, потом он пластом упал на ковер, вытянулся и замер.

— Что это за подозрительное животное? Точно в него вселился дьявол, — вздрогнув, заметила Мэри.

Не отвечая на ее вопрос, Ван-дер-Хольм упал перед ней на колени, схватил ее руки и привлек к себе. Все его существо дрожало, губы тряслись, а глаза горели.

— Сжальтесь, Мэри! Вы любите меня, я знаю: так освободите же меня и будьте моей наследницей!

Мэри сначала молчала, парализованная точно пронизывающим ее огненным взором. Затем она почувствовала, будто жизнь уходит из нее, а взамен охватывает неведомая сила, убившая волю и наполнившая не испытанным чувством любви и жалости к человеку, в отчаянии валявшемуся у ее ног. Под влиянием этого, непонятного ей чувства, она прошептала:

— Хорошо, я согласна!

С диким криком радости и торжества он вскочил на ноги и до боли сжал руку Мэри.

— Вы не отступитесь?

— Нет, — прошептала она, бледнея и волнуясь.

— Благодарю! А теперь, дабы вы не думали, будто я хочу обмануть вас ложными обещаниями, уверяя, что оставлю вам огромное богатство, я покажу вам часть моих сокровищ.

Он подошел к высокому резному шкафу и нажал пружину. Шкаф тихо повернулся на невидимых петлях, открывая дубовую дверь, тоже с секретным запором. Оскар Оттонович отворил ее, зажег свечу, и они по винтовой лестнице спустились в узкий, сводчатый коридор, в конце которого находилась дверь с железными засовами, украшенная посередине большой черно-красной эмалевой пентаграммой и кабалистической надписью.

Когда он отпер дверь, зажглась лампа, осветив небольшой подвал, наполненный самыми разнообразными предметами. В глубине помещался высокий и объемистый несгораемый шкаф, а в нем рядами хранились мешки с золотыми монетами всех стран и портфели с бумагами, предоставлявшими собою документ на собственные дома во многих европейских столицах, а также чеки разных иностранных банков на сумму, по крайней мере, около двух миллионов рублей, и разные меньшие обязательства. По стенам размещались сундуки и столы со шкатулками и ящиками различной величины, а в них хранились сокровища другого вида: золотые вещи, большей частью старинные, драгоценное оружие и шитые золотом и серебром шелковые материи, каких более не делают, изумительно прозрачные ткани — не то шелк, не то кисея — тонкие, как паутина, и с редкими вышивками, будто работа фей, наконец — баснословной цены уборы.

И посильнее, чем у Мэри, голова была бы поражена и очарована виденным. Дрожащими руками, с блестевшим взором, перебирала и рассматривала она диадемы, ожерелья и подвески, рубины, изумруды, бриллианты, сапфиры, жемчужные нити и т. д. Все, что таилось в душе ее — гордость, жажда наслаждения, властолюбие и даже месть, — все всплыло и охватило ее. Словно в волшебном фонаре с быстротой мысли проносились в ее памяти все унизительные сцены, следовавшие за их разорением, презрение, грубая беззастенчивость прежних «друзей», словом, все булавочные уколы, от которых страдаешь, как от удара ножа. Вооруженная этим богатством и собранными здесь сокровищами, да еще той оккультной, неуловимой, но страшной силой, могущество которой Мэри уже сознавала, как сумеет от отомстить, кровавыми слезами отплатить за презрение и двусмысленные улыбки. Целый поток злобы и гордости ударил ей в голову, возбуждая ее сильную и страстную натуру.

Прислонившись к стене, скрестив на груди руки, внимательно следил Ван-дер-Хольм за игрой ее впечатлительного лица, и загадочная улыбка скользила по его губам.

Закрыв последний ящик, Мэри обернулась к нему. Глаза ее блестели и мрачная, но могучая сила слышалась в голосе, когда она сказала, протягивая ему руку:

— Свободно и добровольно принимаю я наше соглашение. Я делаюсь вашей наследницей и дам вам желанную свободу.

— Благодарю. Можете ли вы сегодня же повторить это обещание перед невидимым главою сил, которые будут служить вам?

— Да, — решительно ответила она.

Уже наступил вечер, когда они вернулись из подвала. Осмотр сокровищ занял много времени, но они не стали обедать, так как Оскар Оттонович объявил, что следует поститься до вызывания, которое наступит между одиннадцатью и двенадцатью часами.

Сначала Мэри смущала мысль обеспокоить мать столь поздним возвращением, но она решила придумать какой-нибудь предлог.

Когда часы пробили полдвенадцатого, Ван-дер-Хольм взял Мэри за руку и повел ее к двери, по сторонам которой стояли скелеты.

За дверью открылся коридор, слабо озаренный красным светом, а затем, они спустились по лестнице и тайным уже ходом дошли до круглой залы, освещенной фонарем, тоже красным.

Ван-дер-Хольм зажег два факела, которые укрепил в стене, и тут Мэри увидела, что стены подземелья обиты черным сукном, расшитым красными кабалистическими знаками и буквами, но дверь, через которую они вошли, уже нельзя было различить. У одной из стен стояло что-то вроде накрытого черным сукном престола, а на нем виднелся семирожковый шандал с черными восковыми свечами. Посередине залы были расставлены, в виде треугольника, жаровни с сушеными травами.

Ван-дер-Хольм зажег свечи, потушил принесенные факелы и встал с Мэри в середине треугольника, образованного жаровнями.

— Где мы и что вы будете делать? — с дрожью спросила Мэри.

— Молчите. Мы в храме сатаны, а теперь становитесь на колени, чтобы воздать дань уважения царю преисподней, — ответил Оскар Оттонович, до боли сжимая ее руку.

Мэри безропотно покорилась, а Ван-дер-Хольм достал с груди жезл и принялся вращать его над головой, затянув мерную, своеобразную песню.

Через несколько секунд красное дымное пламя вспыхнуло на конце жезла, и он очертил их обоих кругом, который сверкнул в воздухе. Тем же таинственным огнем он зажег жаровни, загоревшиеся желтыми, зелеными, фиолетовыми огнями, распространяя острый, удушливый запах. В это время Ван-дер-Хольм проворно принялся снимать с себя платье, которое выкидывал за круг, и вдруг перед испуганной Мэри оказался в виде служителя тьмы.

Его высокую, стройную фигуру облегало черное, волосатое трико, из-за плеч торчали небольшие зубчатые крылья, а над головой из волос поднимались красные, точно раскаленные, рога. При этом, казалось, он даже помолодел: его глаза сверкали и весь он сиял мрачной красотой.

— Азрафиль! — три раза во все горло крикнул он, чертя в воздухе фосфорически горевшие призывные знаки.

Минуту спустя издали донесся шум, а затем глухой удар грома, и в зале засвистел точно ураган. Носились бурные порывы ледяного ветра и потрясали стены, огнистая молния сверкала в как-то сразу потемневшем воздухе, над треножниками заклубилось черное облако и стало быстро сгущаться. Наконец молниеносный зигзаг ударил в землю уже около вызывателя и тотчас по ту сторону фосфорического круга появилась человеческая фигура.

Появившееся из неведомого пространства существо было мужчиной высокого роста, худым, стройным и юношески ловким. У него была черная, покрытая шерстью кожа и правильное, надменное и зловеще-прекрасное лицо. Большие, сапфирового цвета глаза пристально смотрели на Мэри жгучим, дышавшим глумлением и жестокостью взглядом.

Ван-дер-Хольм упал на колени.

— Могущественный владыка, я нашел заместительницу, которая будет служить и повиноваться тебе так же, как и я, беспрекословно. Она принимает мое наследство, будет заведовать моими демонами и даст работу твоим слугам.

Таинственный посетитель протянул волосатую руку, а Ван-дер-Хольм схватил руку Мэри и соединил их со слезами:

— Клянись в верности, преданности и послушании Азрафилу, князю легионов адовых!

Голова Мэри закружилась, и она лишилась сознания.

Очнувшись, она оказалась в библиотеке, и голова ее была тяжела, а тело точно разбито. Она отчетливо помнила сцену в подземелье, но не могла уяснить себе: снилось ли все это ей или она действительно видела сказочного «князя тьмы».

Ван-дер-Хольм дал ей выпить стакан вина, что успокоило ее и подкрепило. Не теряя времени она вернулась домой. К ее великому удивлению входная дверь была приотворена, и все домашние спали так крепко, что никто из них не заметил ее прихода, а когда на утро Мэри проснулась довольно поздно, то ни мать, ни сестра не расспрашивали ее. Она решила в душе, что тут действовала оккультная сила.

Лишь день спустя за Мэри приехал экипаж, и когда она вошла в библиотеку, Ван-дер-Хольм сказал ей дружески:

— Теперь, милый друг, до вашего высшего посвящения и моей смерти нам надо привести в порядок все светские дела. Для того, чтобы вы могли беспрепятственно наследовать мое имя и состояние, вы должны считаться моей женой.

Мэри покраснела.

— Но как же мы обвенчаемся, если вы говорите, что не можете войти в церковь?

Слабая усмешка скользнула по лицу Оскара Оттоновича.

— Мы обойдемся без этой процедуры. Принесите мне вашу метрику, а я в скором времени принесу вам вполне законно составленное брачное свидетельство. Равным образом я передам и завещание, помеченное следующим за нашей свадьбой днем, которое утвердит за вами все права на наследование моим состоянием. Пока я буду устраивать эти два дела, вам следует также заняться вашими семейными делами. При вашем посвящении и в ближайшее за ним время вас не должны стеснять ни ваша матушка, которая, по вашим словам, очень набожна, ни брат и сестра. По моему мнению, следует всю эту публику куда-нибудь пристроить, а чтобы денежный вопрос не затруднял вас, вот на первое время пятнадцать тысяч рублей.

Он подал ей бумажник, но Мэри побледнела при его словах. Мысль расстаться со всеми, кого она любила, болезненно сжала ее сердце, но ее решительная и сильная натура быстро поборола это чувство. Отступать она не могла, потому надо было подчиниться тому, что от нее требовали.

— А после я могу с ними видеться? — после минутного раздумья спросила она.

— Разумеется, и не только видеться, а даже жить с ними, если пожелаете.

— В таком случае, в виду сильной болезни мамы и малокровия сестры, я временно поселю их где-нибудь на юге, а Петю помещу в учебное заведение, в какой-нибудь пансион.

— Превосходно, а так как посвящение произойдет за границей, то вы можете поселить родных в Италии. Подробности вы обсудите после, а теперь поговорим о себе и поближе познакомимся друг с другом. Опишите мне свою жизнь до момента нашей встречи, а потом я скажу вам какое стечение обстоятельств сделало меня тем, чем я стал…

— Я охотно передам «обыкновенную историю» нашего разорения, — ответила Мэри и сжато, но не опуская ничего, поведала известную уже читателю полосу ее молодой, но насыщенной тяжкими испытаниями жизни.

— В тот день, когда вы встретили меня, мы дошли до крайности и полного истощения сил. Я намеревалась, если ниоткуда помощи не придет и выхода не будет, покончить со всеми нами посредством угара. Мама не сделала бы этого, и я решила без ее согласия. Все-таки это было бы лучше голодной смерти. Ваш дар принес нам спасение и теперь, освобождая вас, я только плачу долг благодарности. Но эти люди… бывшие «друзья»… О, как я научилась их всех ненавидеть! — Она сжала кулаки. — Как я отомщу им! Однако, должна сознаться, что очень тяжела необходимость отказаться от веры и поддерживавшей меня во время испытаний молитвы, — она глубоко вздохнула.

Ван-дер-Хольм облокотился, с грустью глядя на нее, и что-то похожее на угрызение совести как будто шевелилось в нем.

— Вы будете иметь возможность мстить, да еще так жестоко, как только пожелаете: ибо все ухищрения и средства, словом, все могущество зла окажется в вашем распоряжении, — сказал он минуту спустя. — Только для вашего собственного блага, чтобы избавить себя от страданий, надо отказаться от молитвы, от церкви, от всего, что соприкасается с миром света. Я не хочу судить, кто прав и кто избрал благую часть — избранник Неба или отверженный им, но раз наши души осуждены, надо с этим считаться и довольствоваться земными благами, которые доставляют богатство, удовлетворение честолюбия и злобы.

— Я это знаю и мой выбор сделан. Небо не пожелало меня, зато ад оказался милостивее, и ему я буду служить впредь! Надо же жить, если жизнь дана, хотя бы и помимо нашей воли!…

Он глухо засмеялся и мрачный огонь блеснул в его темных глазах.

— Да, нужда — плохая советчица, и я знаю это! — злобно и горько заметил Ван-дер-Хольм. — А теперь я расскажу вам свою историю, во многом сходную с вашей. Мой отец, врач, был человеком добрым, честным, трудолюбивым, но слишком доверчивым, как и большинство таких людей, которые будучи сами добры и честны, не допускают низости в других.

У отца был двоюродный брат, с которым он воспитывался и любил его, как родного. Этот негодяй, игрок и развратник, растративший все состояние, пустился в рискованные и грязные предприятия, а для этого, понятно, ему понадобились деньги. На наше несчастье в это время отец получил значительное наследство, а двоюродный брат, подлец, уговорил поместить деньги в его предприятие, В результате к концу года кузен исчез с капиталом всех акционеров, и отец мой остался нищим: все его сбережения ушли в это дело. Он не вынес удара и умер от апоплексии…

В то время я был студентом, но потерял возможность закончить курс. Не стоит рассказывать подробности нашего бедствия, которое привело нас почти к голодной смерти: вы сами прошли через это. Мать моя была при смерти, и вы также знаете, что переживает человек, когда не из чего сварить чашку бульона любимому больному. Я таскал в заклад последние жалкие остатки нашего скарба. В это время судьба столкнула меня с университетским товарищем и, видимо, я возбудил в нем сострадание.

— Послушай-ка, — сказал он, — не хочешь ли место секретаря у некой старой дуры, которая еще верит в дьявола и привидения? Мне надоели ее диктовки и чтения, а кроме того предстоит уехать в провинцию. Но так как она платит щедро, то я передам тебе свое место, а когда оперишься, ты можешь, коли захочешь, бросить ее, вот и все.

Вы можете себе представить: согласился ли я? В тот же вечер я был у этой дамы, и она не внушила мне особой симпатии. Но это впечатление скоро изгладила ее необыкновенная доброта.

Она расспросила меня о моем прошлом, приняла живое участие в моих несчастьях, подарила костюм своего мужа и пятьдесят рублей на лечение матери. Кроме того, она пригласила меня быть ее секретарем, пояснив, что мой предшественник, человек тупоголовый и совершенно ей не подходит. Я себя не помнил от радости, целовал ей руки со слезами благодарности и совершенно обожал ее. Увы! Я не думал, что очутился в когтях дьявола. Потом началась необременительная служба, но мало-помалу я прошел тот же курс магии, как и вы, среди разнообразных диктовок и завлекательного чтения под влиянием атмосферы, которой дышишь в этом доме. Словом, когда я увидел, что попал в западню, ту самую, что подлым образом подставил вам и за которую вы проклянете меня когда-нибудь — отступать было поздно.

Я получил состояние, передаваемое теперь вам, и ее одно, более ужасное наследие. Про все это я не говорил ничего своей матери: она была очень набожна и притом умирала. Но после ее смерти я бросился очертя голову в материальные наслаждения и жаждал мести. Я был молод и пылок. Прежде всего мне доставила неимоверное удовлетворение гибель погубившего нас подлеца… Но затем ведь все, даже наслаждения, теряют свои прелести, с течением времени страдание сменяет радость. Я еще не говорил вам, что жизнь сатанистов чрезвычайно длительна — мне девяносто пять лет, но я дошел до последнего предела, и мое тело не может более выносить переживаемых мучений. Я хочу умереть, и хотя знаю, что предстоящая мне смерть ужасна, я все-таки предпочитаю ее теперешней пытке! Что будет со мною после? Добровольно или насильственно моя душа останется во власти ада? Вот — вопрос!…

В эту минуту раздалось злобное мяуканье и черный кот вскочил Ван-дер-Хольму на плечо: его шерсть стояла дыбом, а зеленые глаза сверкали адской злобой.

Мэри попятилась.

— Это он погубил вас! — глухо вскрикнула она.

Резкий, точно змеиный свист вырвался у кота: одним прыжком он бросился на молодую девушку и с ожесточением вцепился ей в грудь, так что она едва не упала. Но Ван-дер-Хольм быстро схватил мерзкую тварь за шиворот и швырнул в угол, где она и застыла, словно мертвая.

— Какая странная эта гадина, — прошептала Мэри тяжело дыша.

— О, вам еще предстоит узнать много очень странного и страшные тайны, друг мой. Не жалкое какое-нибудь деревенское «колдовство», т. е. клочья темной науки, а высшая черная магия вооружит вас ужасающим могуществом. Вы проникнете в совершенно особый мир, который населен существами, наделенными двойной жизнью — материальной и вместе с тем духовной — своего рода амфибиями, блуждающими между жизнью и смертью. Вы еще не знаете, что такое лярвы, легионы демонов, оживленные скорлупы и прочее. В невидимом для вас пространстве адская область живет действительной жизнью, поддерживаемой материализованным человеческим дыханием, кровью боен или убийств, бедствий и катастроф, словом, всеми этими людскими выделениями, которые питают ад. Там — убежище демонов и великих жрецов сатаны; там царит настоящая, посвященная злодеянию жизнь. Вы проникаете, Мэри, в эту особую атмосферу, недоступную грубому глазу невежды и кажущуюся чистой и пустой. Разум человеческий отказывается постичь эту загадочную, населенную невидимыми существами сферу, управляемую законами, которых не подозревают великие ученые. Они воображают будто постигли тайны мироздания, а между тем проходят слепыми мимо сложного механизма зла.

— Да, я уже поняла, что меня ожидает множество необыкновенных сюрпризов, но я не из тех, кто отступает, раз что-либо решив, — возразила Мэри с мрачной решимостью. — А, кстати, скажите: почему мое посвящение должно произойти за границей, а не здесь? — спросила она минуту спустя.

— Потому что сосредоточение нашего общества сатанистов находится там, где все веками уже приспособлено для этой цели. Место это в Тироле, где люцифериане были очень распространены и чрезвычайно могущественны в средние века. Остальное я расскажу вам позже и покажу много любопытного. Но всему свое время. Пока мы расстанемся на неделю. Мне необходимо это время для изготовления документов и приведения в порядок разных дел, а вы займитесь устройством брата и подготовьте путешествие вашей матушки. Объясните ей, как найдете более удобным, чтобы она не особенно удивилась, что вы выходите за меня, а через неделю мы обсудим все остальное. Еще одно чуть не забыл, — он подошел к шкафу и открыл его. — Взгляните на эти три старые — в черном, желтом и красном переплетах — книги, которые послужат вам руководством: в них вы найдете все, что вам понадобится по части ритуалов и магических формул. А это, — он достал из шкафа большой граненый хрустальный флакон, заткнутый эмалированной пробкой в форме пентаграммы, — ликер, который вы должны пить каждый день вот таким стаканчиком, — он подал ей золотой шкалик.

— Это специально приготовляемое вещество будет подкреплять вас и избавит от страха, смертельно опасного в нашем мастерстве. Вы будете властвовать над злыми, лукавыми существами и не должны страшиться наших слуг: иначе они уничтожат вас или вы сделаетесь жертвой мужских лярвов. Потому что при страхе заклинания теряют силу над ними. — Побеседовав еще о разных светских и оккультных вопросах, они расстались как добрые друзья и союзники.

На другой день Мэри сообщила матери, какое ей выпало неожиданное счастье: их благодетель, многие годы больной, чувствует приближение смерти и, не имея никого из близких, решил передать ей, Мэри, свое огромное состояние путем брака. Но будучи слаб и притом большой мизантроп, он не хочет оглашать их свадьбу, и все должно произойти в тайне. Однако, узнав, что ее мать и Наташа больны, он великодушно вручил ей пятнадцать тысяч, и она не теряя времени отвезет их на юг. Петю же надо было немедленно поместить в училище. У слабой и больной Суровцевой не зародилось ни малейшего подозрения, и она благодарила Бога за чудесное облегчение будущего детей.

Благодаря деньгам все устроилось быстро, и когда спустя неделю Мэри вошла в таинственный дом, Петя был уже в учебном заведении и оставалось только взять дорожные билеты. Ван-дер-Хольм был очень доволен и чтобы доставить Мэри удовольствие, разрешил привезти мать к нему обедать. Когда приехала Суровцева, он был болезненно бледен и расстроен, и та ни минуты не усомнилась, что видит умирающего. Хозяин же был любезен и объяснил, что будучи совершенно одинок, он счастлив возможностью оставить состояние почтенной семье и вполне достойной, мужественной, заслужившей его уважение и любовь девушке. В конце визита он покорил сердце Суровцевой, вручив ей на прощание процентные бумаги для Пети и Наташи, каждому по двадцать тысяч.

Отъезд семьи был назначен через три дня. Ежедневно Мэри посещала своего жениха, но накануне отъезда вернулась очень поздно и, видимо, взволнованная. Матери она рассказала, что когда приехала, то Оскар жаловался на тяжелые приступы болезни, а потому нашел более надежным заключить брак до их отъезда и все приготовил: два часа спустя они обвенчались в ближайшей церкви в присутствии двух свидетелей, друзей Ван-дер-Хольма, и нотариуса, составившего завещание, которое будет подписано на следующий день. На ее пальце было обручальное кольцо, и у Суровцевой не появилось и тени сомнения. Она предложила отложить отъезд, но Мэри ответила, что муж просит их ехать непременно завтра, как было условлено, но только желает, чтобы она вернулась как можно скорее.

На другой день экспресс умчал Мэри с родными на юг Франции.

ГЛАВА 4.

Поместив мать в хорошенькой вилле в окрестностях Канн, Мэри выехала обратно, но вместо Петербурга она направилась в город южного Тироля, где Оскар назначил ей свидание. Он встретил ее на вокзале, и они провели ночь в прекрасном помещении лучшего отеля, где прописались супругами Ван-дер-Хольм.

Тотчас по приезду, вечером, он передал ей все документы, брачное свидетельство, завещание и т. д., утверждавшие ее общественное положение и права на наследство, а также крупную сумму денег на то время, пока она не вступит во владение.

На следующий день они переехали в автомобиле в другой городок, а затем предприняли экскурсию в горы.

— Оттуда, Мэри, вы возвратитесь вдовой, — заметил Оскар, слабо улыбаясь.

На этот раз он казался особенно мрачным, болезненным и нервным. Часть дороги они еще проехали в автомобиле, а потом продолжили путь уже пешком, боковыми дорогами, свернув с шоссе в горы.

Тироль усеян развалинами старых замков, их насчитывают сотнями. К одному из таких феодальных гнезд, прилепившемуся к остроконечной, почти отвесной скале, направились путники. Сужающаяся и крутая тропинка привела их в дикое уединенное ущелье, и Ван-дер-Хольм указал рукой на вершину, где виднелись часть полуразрушенных стен, круглая башня и груды камней: остатки древнего соколиного гнезда.

— Вот цель нашего путешествия, Мэри, — сказал он. — Неправда ли, нельзя не изумляться искусству строителей, ухитрявшихся воздвигать замки на таких головокружительных высотах, куда, кажется, трудно попасть даже серне.

— Действительно, совершенно непонятно, как они доставляли наверх материалы для постройки. Не видно никакой тропинки, скала голая, и я задумываюсь: как мы туда попадем? Нас еще, пожалуй, придавит: вероятно, эта старая башня едва держится, — заметила Мэри.

Ван-дер-Хольм улыбнулся.

— Нет никакой опасности, она прочна и простоит еще не один век. А попасть нам туда надо, Так как это место нашего посвящения. Впрочем, успокойтесь, есть и дорожка.

Действительно, когда они обогнули скалу Мэри увидела, что с этой стороны скала была не так отвесна, а под кустарником вилась узкая тропа с высеченными кое-где в камнях ступенями. Многочисленными извилинами эта опасная дорожка привела на вершину, и они вступили в развалины.

Карабкаясь по кучам камней и мусора они добрались до башни, которая вблизи казалась, в самом деле, достаточно прочной, чтобы простоять века. В ее громадной толщины стенах не заметно было ни одной трещины, а обвалились только зубцы сверху. В круглой зале, занимавшей всю внутренность башни, еще виднелись остатки лестницы, которая некогда вела в верхние этажи. Через две глубокие бойницы, служившие окнами, проникал слабый дневной свет, а в глубине помещения возвышался огромный, увенчанный пострадавшим от времени гербом. К этому камину направился Ван-дер-Хольм и нажал пружину, скрытую настолько искусно, что невозможно было заподозрить ее существование. Тотчас громадная каменная глыба, прилегавшая к камину, повернулась на невидимых петлях, обнажив узкое отверстие, за которым показались ступени пробитой в стене лестницы.

Как только Мэри со спутником вошли, отверстие закрылось, но Ван-дер-Хольм достал из кармана электрофонарь, и они долго спускались по крутой, почти отвесной лестнице.

Воздух был тяжелый, и Мэри облегченно вздохнула, когда они вошли в сводчатый тупиковый коридор. Однако в нем оказалась искусно скрытая дверь в довольно большую комнату, судя по стоявшей кровати старинной формы с парчовыми драпировками. Там были также: стол, стулья и резной сундук времен не позднее XIV века.

Здесь путешественников встретила маленькая, точно карлица, старая и некрасивая женщина. Молча сняла она с них верхнее платье, а потом дала сытный и хорошо приготовленный обед.

Мэри с удивлением заметила, что Ван-дер-Хольм ел с необычной для него жадностью, сама же она, несмотря на усталость, не была голодна и только выпила вина. Когда остатки обеда были убраны, они разговорились, и Мэри выразила удивление, что такое помещение могло сохраниться под таким старым знаком.

— О! Здесь громадные подземелья и существуют ходы на громадные пространства, но они доступны одним посвященным. Это новый подземный мир с удивительными тайнами, — сказал Ван-дер-Хольм, и после минутного раздумья прибавил: — Пойдемте, я покажу вам место, где вы примете великое посвящение, и еще кое-что, весьма любопытное.

Мэри тотчас встала, а Ван-дер-Хольм отворил скрытую занавесью дверь. Они спустились на несколько ступеней и вошли в сводчатый коридор, освещенный висевшей на потолке лампой. По стенам стояли в ряд, точно солдаты, по крайней мере пятьдесят скелетов, с факелами в руках, а в конце коридора была вторая дверь, прикрытая занавесью черного, вышитого кабалистическими знаками бархата. Они очутились в круглой зале, слабо освещенной красным светом. Изумленная Мэри остановилась и со страхом рассматривала мрачное, но удивительное помещение.

Стены были покрыты точно черной эмалью, на которой фосфоресцировали кроваво-красные странные знаки и непонятные надписи. В стенной нише, на высоте нескольких ступеней, стоял под балдахином трон из черного базальта, а по обе стороны размещались черные каменные колонны с привешанными к ним металлическими, окрашенными в черное колокольчиками. У каждой колонны на кожаном сидении были посажены фигуры демонов вроде тех, что она видела в кабинете Ван-дер-Хольма в Петербурге. Дальше по стенам стояли высокие треножники с угольями и пучками сушеных трав, а в нишах стояли два скелета, державшие арфы. Против трона был воздвигнут жертвенник, а на нем стояли семирожковый шандал с черными свечами, чаша и лежала книга заклинаний.

— Это храм божеств преисподней, и тут завтра вы будете посвящены, а я передам вам свою власть, — объяснил Ван-дер-Хольм.

Увидев, что Мэри содрогнулась, он прибавил, желая дать другой оборот разговору:

— Пойдемте, я вам покажу еще нечто, чрезвычайно интересное.

Он зашел за жертвенник и поднял тяжелую завесу из стальных чешуек. Позади нее была маленькая полукруглая зала и в ее конце, в углублении, помещалась во всю вышину комнаты удивительная, рельефная картина из какого-то неизвестного вещества: трудно было определить камень это, мрамор, воск или оксидированный металл.

Картина изображала несколько ступеней, ведущих к вратам пирамиды, сама дверь, высокая и узкая, была наполовину черная, наполовину красная, с кабалистическими эмблемами, а над фронтоном было высечено изображение Тифона, адского божества у египтян. При входе в нишу стояли, точно на страже, две базальтовые статуи: одна с головой козла и длинными изогнутыми рогами, а другая с головой быка. В орбитах их глаз горел красный свет. Первая из них держала в руке красный ключ, а вторая — опрокинутый факел. Между статуями виднелся гигантский змей, стоявший на хвосте, а покрывавшая его тело чешуя отливала цветами радуги, изумрудные глаза чудовища жизненно глядели на подходивших к нему. Позади него тянулся фосфоресцировавший просвет и слышался не то треск, не то шипение, подобное падению воды на горячее железо.

Внизу ступеней, словно охраняя порог пирамид, приподнявшись на передних лапах стоял дракон, страшный на вид и точно сделанный из раскаленного добела железа. В белесоватом свете залы все это вместе представляло нечто невыразимо зловещее.

— Что означает эта, по-видимому, символическая картина? — спросила Мэри.

— Дракон, — ответил Оскар, — это страж входа, иначе говоря — ужасы, побежденные черной магией и ее арканами. Это первое препятствие, которое должны преодолеть адепты: ибо кто испытывает страх, тот не может переступить порога тайны. А теперь посмотрим статуи: козел — это владыка, а держит он ключ и книгу, потому что учит владеть силами зла; бык олицетворяет силу и энергию, которые необходимо приобрести, чтобы управлять адскими фалангами и внушать им страх. Что касается змея, это змий Бытия, который ползет к Скинии добра, чтобы обвить ее и замкнуть круг, укусив свой хвост, а потом задавить своим гибким телом. Но архангелы бодрствуют вокруг Скинии, чтобы тот не приблизился слишком, и своими огненными мечами иногда рассекают тело змия, который неустанно работает и все старается схватить свой хвост. Колдуны высшего разряда могут проникнуть в селения адовы…

Его прервало громкое мяуканье. Черный петербургский кот выскочил из темного угла с ощетинившейся шерстью и торчащим хвостом. Изогнув спину, противная тварь подползла к лестнице, встала на задние лапы и тронула когтями фосфоресцирующий луч позади змея. С громовым грохотом отворилась дверь пирамиды, обнаружив темное пространство, напоминавшее туманную долину.

Кот бросился в эту бездну, и дверь снова захлопнулась.

— Вы также перешагнете за этот порог и там найдете неведомые вам до сей поры наслаждения. Но Вы достаточно видели на сегодня, а потому вернемся и поужинаем.

Они пришли в описанную раньше комнату и прислуживавшая им женщина подала ужин.

Снова Мэри была поражена удивительной прожорливостью спутника, который понукал и ее.

— Подкрепитесь же. Пейте, кушайте, а потом усните. Завтра вам потребуется много сил, — прибавил он.

Поговорив еще немного, он встал и протянул ей руку.

— Прощайте, Мэри. Увидимся мы уже только в час моей смерти. Не поминайте же меня лихом впоследствии.

Он направился к двери, но на пороге оглянулся и, сделав прощальный жест, исчез.

Невыразимо тягостное чувство сжало душу Мэри. Она легла, но не могла спать: точно гора давила ей грудь, словно острые когти разрывали ее сердце и в голову приходили причудливые мысли. То ей хотелось бежать, то убить себя; но лишь только она собиралась привести в исполнение то или другое из своих намерений, как вся жизненная сила точно покидала ее, и она падала на подушки разбитая и бессильная. Наконец, она уснула полумертвая от усталости.

Было уже поздно, когда она проснулась, и маленькие часы около ее постели показывали два часа пополудни, но в этом подземелье была вечная ночь.

Мэри встала, оделась, поела и попробовала читать книгу, найденную на столе, но ничего не помогало. Часы тянулись невыразимо медленно, и ее терзала отчаянная тоска.

Наконец, ей вспомнился ликер, который Ван-дер-Хольм советовал пить для возбуждения бодрости; она налила полный стаканчик и действительно несколько успокоилась.

Было около одиннадцати часов, когда неожиданно отворилась дверь комнаты и показался незнакомец, на минуту остановившийся на пороге.

Он был высокого роста, с худым угловатым лицом и небольшими, черными проницательными глазами. На нем был современный изящный костюм.

Строгим испытующим взглядом посмотрел он на Мэри, а потом на его губах появилась наглая, презрительная усмешка.

— Здравствуйте, сестра Ральда, — произнес он, пожимая ей руку. — Я пришел поддержать вас во время посвящения, чтобы вы не были одна.

Заметив удивление молодой девушки, он добавил:

— Вас удивило имя, которым я назвал вас? А разве вы не знали, что каждый из нас получает новое имя, вступая в братство? Мое имя Уриель, а ваше с этого дня будет среди нас — Ральда. Не могу не высказать, что нахожу вас немного бледной и слишком взволнованной для предстоящей церемонии. Мужайтесь, будьте смелее, милая сестра, и не поддавайтесь слабости. Отступить вы уже не можете, а потому — вперед! И главное — не бояться! А теперь я пришлю к вам сестру Флагу: вам пора одеться для церемонии. Следуйте всем ее указаниям и когда будете готовы, я приду за вами.

Через несколько минут пришла женщина и повела Мэри в уборную с мраморной ванной.

— Скорее выкупайтесь, нам некогда терять время, — сказала Флага, помогая Мэри раздеться.

Но едва только очутилась она в воде, как вскрикнула и хотела выскочить: ей показалось, что она обожглась в жидком огне. Но сестра удержала ее за плечи и насильно окунула. Однако, жгучая боль, поразившая ее в первую минуту, быстро прошла и глубоко изумленная Мэри увидела, что вода исчезла: испарилась ли она или незаметно вытекла, но только ванна была пуста, а ее тело совершенно сухо.

Флага помогла ей надеть черное трико — тонкое, мягкое и эластичное, которое облекло ее, точно второй кожей, обула ей золоченые с черными помпонами туфли, а бедра обмотала в виде широкого передника, красной, вышитой золотом материей. После этого сестра прикрепила за плечами Мэри маленькие крылья летучей мыши, обнаженные руки и шею украсила широкими стальными браслетами и ожерельем, а под конец распустила густые, ниже колен, черные волосы Мэри, покрывшие ее словно волнистой шелковой мантией. В заключение туалета Флага надела ей на голову красный плат с двумя черными рожками.

Мэри чувствовала себя превосходно, но ею овладело странное возбуждение: каждый нерв дрожал в ней и дикие, неведомые раньше желания приводили ее в трепет. Когда она взглянула на себя с большое стенное зеркало, то ей показался новый человек: никогда не видела она себя такой прекрасной, но ее красота дышала истинно дьявольским обаянием.

В эту минуту Уриель приподнял портьеру и подошел к ней. Он также переоделся соответственно занимаемой, вероятно, должности: черное трико обрисовывало высокую стройную фигуру, шапочка с рогами покрывала голову, а с плеч ниспадал красный плащ.

Он взял Мэри за руку и повел в сатанинское капище по коридору, где стояли скелеты.

Зала была теперь ярко освещена, на двух треножниках курились уголья и травы, издавая едкий, удушливый запах. На столе горели шандалы с черными свечами, книга заклинаний лежала открытой, а на троне сидело адское существо, уже виденное Мэри, по имени Азрафиль. Теперь в середине залы была древняя каменная купель, а около нее еще треножник с ослепительно ярким огнем. Подле купели стоял совершенно нагой Ван-дер-Хольм, отвратительный и страшный: его лицо было искажено страданиями, а тело приняло землистый цвет.

Уриель подвел Мэри к купели, а сам встал у треножника, вынул из-за пояса длинный стилет с кабалистическими знаками на лезвии, и стал раскалять его, переворачивая в огне. Тогда Азрафиль встал и произнес крикливым голосом:

— Бифру, я снимаю с твоего пальца кольцо кристаллизованной крови и передаю его Ральде!

Хольм снял кольцо с черным бриллиантом и надел его на палец Мэри, у которой мелькнуло ощущение, будто бы ее обожгло раскаленным железом.

— А теперь, — продолжал Азрафиль, — передай Ральде сокровенные формулы, которыми ты обладал.

Он снова сел, а Хольм схватил руки Мэри и держа их над водой купели стал диким голосом бормотать формулы вызывания, сопровождая их время от времени размеренной песней. По мере того, как он говорил, в зале происходило нечто страшное. Разразился точно ураган, свистел ветер и огнистые молнии сверкали в воздухе. Вдруг в залу ворвались скелеты из коридора и зловеще щелкая костями начали пляску мертвецов вокруг купели. Отовсюду появились страшные, чудовищные существа — полулюди, полузвери — и плотной массой окружили купель. Ван-дер-Хольм словно обезумел: глаза его налились кровью и тело покрылось струившимся потом. Он все продолжал свои заклинания и дрожащий, но звонкий голос его пересиливал шум и раскаты грома. Вдруг черные колокола зазвонили протяжно и мрачно, точно на погребении, и этот заунывный звон сливался с беспорядочным шумом в зале.

В это время Уриель вытащил из огня раскаленный добела стилет и вонзил его по рукоять в спину Ван-дер-Хольма. Тот заревел нечеловеческим голосом, выпустил руки Мэри и упал замертво. Молодая девушка еле удержалась на ногах, но ухватилась за край купели и вытаращив глаза смотрела на происходившую перед ней поистине сатанинскую сцену.

Как голодная стая кинулись отвратительные, наполнявшие залу существа на труп, разрывая его с криками, воем и рычанием диких зверей.

Мэри видела летавшие в воздухе куски окровавленного мяса и, содрогнувшись, закрыла глаза. Когда же она снова открыла их, то все исчезло, а на земле валялся лишь скелет.

Уриель поднял кости, надел цепочку с дощечкой и надписью красными буквами «Хольм» и после этого вынес скелет в коридор.

Долгим, задумчивым взглядом проводила Мэри останки того, кто час тому назад был жив. Как мог он добровольно избрать столь ужасную смерть?

Она вздохнула и отвернулась, но в ту же минуту встретила взгляд таинственного, сидевшего на троне существа: большие, зеленоватые глаза смотрели на нее с загадочным выражением, а на губах блуждала наглая и жестокая усмешка.

Заметив, что молодая девушка вздрогнула и побледнела, Азрафил сошел с места и протянул ей руку.

— Ральда, — обратился он к ней своим звонким голосом, — теперь ты наша, потому что приняла обязанности относительно подчиненных, а также и старших духов. Ты обязана повиноваться нам и усердно изучать силы, которые глупцы называют злом. Ты должна хранить безусловное молчание относительно тайн, связывающих тебя с миром, над которым живые, презирая его, смеются. Эти живые считают умалишенными или идиотами тех, кто хочет познать тайну нашего существования, верит в колдовство и невидимую, но могучую силу зла. Пусть себе глумятся! Чем дольше они будут смеяться, тем больше дадут нам последователей и больше пищи. А теперь я представлю тебя и приведу к присяге на верность твоих слуг.

Он начертал в воздухе фосфоресцирующий круг и произнес формулу. Почти мгновенно в воздухе появилось и собралось темное облако, которое затем раздалось, из него выступил целый легион маленьких черных и волосатых существ, одни были похожи на обезьян, у других были туманные неопределенные очертания, но!все с хитрыми, умными и злыми мордочками и большими красноватыми, фосфорическими глазами. Большинство было не больше воробья, но во главе этой копошившейся толпы стояли семь дьяволят, ростом гораздо больше прочих, с проницательными глазами и глумливыми рожицами.

Азрафил поднял руку.

— Слуги Бифру, с этого часа вы обязаны повиноваться Ральде, его наследнице. Смотрите, исполняйте каждое ее приказание, но не забывайте и лежащей на вас обязанности о ней самой.

Послышались разноголосые дикие крики, с минуту еще копошилась туманная толпа, затем обвилась спиралью вокруг Мэри, а потом все расплылось в воздухе.

— Вот воинство, которое будет служить тебе, а ты давай им работу, если не хочешь, чтобы они стали мучить тебя, потому что эти маленькие служители колдуна очень деятельны. Они способны изменять, когда нужно, свой облик и выполнять твои поручения в виде воронов, лягушек, крыс, пауков или летучих мышей. Ты можешь употреблять их для какого хочешь зла, удовлетворения всяческой злобы и мести, но берегись пользоваться ими для доброго дела! Это не их специальность. Ты их хозяйка, но и они будут сторожить тебя: им поручено отстранять тебя от церкви и всякого другого места, где поклоняются Тому, или парализовать твою руку, если ты захочешь сделать антисатанинский знак. Они всегда будут преграждать тебе путь к свету, но зато облегчат и укажут дорогу к тьме. Поэтому остерегайся служить двум господам: иначе ты погибнешь ужасным образом. Чтобы помочь, на первое время тебе в руководители будет дан Уриель как советчик. Одно еще осталось сказать мне: ты не заплатила дань аду, т. е. еще не вступила в связь со мной, твоим владыкой. Завтра, в полночь я жду тебя к себе.

Он жестом простился с ней, повернулся и исчез за завесой из стальных лезвий.

Силы Мэри были истощены до крайности, и у нее закружилась голова: ей казалось, что она витает над мрачной бездной, а потом она лишилась сознания.

Проснувшись, Мэри подумала, что видела скверный сон. Она была разбита, страшная тяжесть давила грудь и дышалось с трудом. Ей так нездоровилось, что она даже не пыталась встать, но через несколько минут вошла, прислуживавшая ей накануне женщина и принесла поднос с сытным завтраком.

— Я так слаба, сестра Флага, что не знаю, буду ли в состоянии встать. Но может быть господин, которого я вчера видела, желает говорить со мной? Он еще здесь?

— Господин Уриель тут и занимается в библиотеке. Он поручил передать, что вы должны подкрепиться, выспаться и хорошенько отдохнуть. Когда надо будет, я вас разбужу.

Флага поставила поднос на одеяло и прежде всего подала Мэри стакан очень ароматного вина.

Выпив его, Мэри почувствовала приятную, пробежавшую по телу теплоту, недомогание прошло. Она с аппетитом выпила чашку бульона, съела кусочек дичи и ломтик пирога, а после этого заснула крепким, здоровым сном.

Когда Флага разбудила ее, Мэри чувствовала себя сильной и спокойной, и последовала за ней в ванную комнату. Вода имела розоватый цвет с сильным, но недурным ароматом. Когда Мэри погрузилась в жидкость, то ощутила странное колотье по всему телу, а потом такой жар, словно по жилам разливался огонь: температура в комнате была по крайней мере градусов сорок. После ванны Флага сказала, то натрет ее мазью: красноватой, ароматической, как вода в ванне, и фосфоресцировавшей. Без возражений растянулась Мэри на кушетке и пережила ряд удивительных ощущений по мере того, как мазь из золотой баночки пропитывала ее тело. Сначала ей показалось, что ее обожгло, но это болевое ощущение длилось не более минуты и сменилось неиспытанным раньше чувством бодрой силы, ее мускулы стали словно стальными и вместе с тем настолько гибкими, что в ее представлении казалось, будто она способна лазить, как кошка, прыгать, как тигр, или извиваться наподобие змеи, точно у нее не было костей. Встав на ноги она с наслаждением потянулась всем телом, и ее охватила страстная жажда движения.

— Теперь, сударыня, я должна нарядить вас для пира, — сказала Флага.

Став на колени, она надела Мэри черные, шелковые чулки и золотые туфли, вроде сандалий. Затем она распустила ее длинные черные косы и умастила из ароматами, а на кудрявую головку возложила широкий венец, с большим желтым камнем посередине, горевшим красно-оранжевым огнем. На шею Мэри надела доходившее до груди ожерелье из жемчуга и черных бриллиантов, а у бедер опоясала себя в виде передника затканной золотыми нитями тканью, с узеньким, усыпанным драгоценными камнями кушаком. Застежкой служила черная звезда. Украсив руки и ноги широкими браслетами, Флага подвела ее к большому зеркалу. Увидев свое лицо Мэри вскрикнула от изумления. Неужели это ее отражало стекло? Неужели эта женщина с беломраморным телом, окутанная, как мантией, фосфорически блестевшими и осыпанными огнистыми блестками волосами, она — Мэри?

От ее стройного образа, больших жгучих глаз и пурпурных уст веяло таким обаянием, что она действительно могла искусить даже сладострастного демона…

— Но ведь не могу же я идти нагой на пир и в таком виде показываться мужчинам? — волнуясь воскликнула Мэри.

— Только нагое тело и нравится владыке. К тому же, там было бы слишком жарко в платье. Впрочем, вот, красный газовый плащ, вы можете его накинуть.

Не успела Мэри взять кусок прозрачной, вышитой золотом ткани из рук Флаги, как портьера поднялась и на пороге показался Уриель. При виде Мэри глаза его вспыхнули восхищением: так она была восхитительна в ее странном демоническом убранстве, но тотчас овладев собою, он низко поклонился.

— Потрудитесь идти за мной, прелестная невеста нашего повелителя, — почтительно произнес он.

Мэри проворно закуталась в газовый плащ и последовала за ним. Они прошли коридор и залу, где разыгралась ужасная трагедия смерти Ван-дер-Хольма, и остановились у ступеней, которые вели к таинственному входу в пирамиду.

Уриель поднял руки и произнес какие-то магические формулы: тотчас дракон сложил крылья и попятился, а змий свернул мощное тело и тоже отодвинулся. Тогда Уриель взял руку Мэри, помог ей подняться на ступени входа, а затем схватил бронзовый молоток и три раза ударил в дверь, сопровождая этот стук пением какой-то дикой мелодии.

Дверь бесшумно отворилась, и Мэри было перешагнула порог, но остановилась в изумлении.

Она рассчитывала войти в какую-нибудь залу или лабораторию, а между тем перед ней открылась обширная гладь неподвижной, как зеркало, воды.

Разлитый в воздухе фиолетово-серый сумрак не давал возможности ясно видеть даль. Тем не менее, хотя и смутно, но можно было разглядеть мрачные зубчатые скалы, обрамлявшие берега этого таинственного озера, синяя вода которого была освещена точно снизу. У ступеней стояла окрашенная в черное лодка, а два торчавших на носу факела светили красным, дымным светом. Как только Мэри и Уриель вошли в лодку, она двинулась и понеслась, никем не управляемая, по неподвижной воде.

Озеро казалось громадным, и они плыли мимо голых и пустынных островов, на которых горели костры, точно в Иванову ночь, кровавым светом своим озаряя черные сооружения удивительной, невиданной архитектуры.

Лодка направилась прямо к противоположному, покрытому громадными островерхими скалами берегу, а потом юркнула в грот, оказавшийся входом в подземный канал, накрытый высоким сводом.

Огромные пещеры открывались то с одной, то с другой стороны. Стены были то изрыты глубокими, как пропасть, отверстиями, то покрыты причудливой формы скалами. В общем, картина напоминала иллюстрации к Дантову аду и производила мрачное впечатление, которое усугублял зеленоватый свет, озарявший этот подземный мир, населенный не менее страшными существами. Лежали на земле или шныряли между скал дикие животные — гиены, пантеры — но с человеческими лицами. В иных местах из расщелин показывались, люди с головами животных и провожали сверкавшими адской злобой глазами. Попадались другие существа странного вида — полулюди, полузвери, извивавшиеся, как змеи, взбиравшиеся и прыгавшие с акробатической ловкостью со скалы на скалу или лежавшие в сонном покое.

Но всего изумительнее была стоявшая мертвая тишина: даже удары крыльев летучих мышей, сновавших во все стороны, не производили никакого шума.

— Что за странные существа! — заметила Мэри.

— Таковы обитатели сатанинских областей. Глупое земное человечество воображает, будто невидимый мир нематериален, и представить себе не может, что недоступные его грубому зрению существа обладают плотью. Ха, ха, ха! Каков был бы сюрприз, подними чья-нибудь смелая рука перед ними завесу, скрывавшую от них потусторонний мир! К счастью, все трактаты черной магии и заклинательные книжки написаны так, что остаются совершенно непонятны невеждам, — со звонким смехом ответил Уриель.

В этот момент лодка вышла из тоннеля и по широкой реке направилась к лестнице, нижние ступени которой купались в воде. На берегу росли деревья с черной, неподвижной листвой, а дальше виднелись разнообразные постройки, видимо, города, но зеленоватый свет и туманный, все окутывавший сумрак придавали этой странной картине невыразимо зловещее впечатление.

Выйдя из лодки, Уриель и Мэри пошли по длинной улице с черными строениями.

Многочисленное население — мужчины, женщины и дети — сновали во все стороны, но блуждали, казалось, без всякой цели: все они были голы и тощи, а лица безобразны и искажены страданием, с мутными, глубоко ввалившимися глазами. Черная дымка, испещренная желтыми полосами, окружала их точно ореолом и издавала тошнотворную вонь.

Мучивший Мэри страх вдруг совершенно прошел. Она почувствовала себя смелой и, главное, любопытство ее было крайне возбуждено.

В эту минуту в отдалении показался красный свет.

— Что это такое, брат во сатане? — спросила Мэри, наученная, как ей следовало говорить с новыми товарищами.

— Этот дворец Азрафила.

— Послушайте, брат, — снова сказала Мэри после минутного раздумья. — Каким образом мы, живые — потому что вы ведь тоже не призрак, так как не подвергались смерти телесной — в состоянии вращаться здесь, так сказать, в сфере смерти?

Тонкая усмешка появилась на лице демона.

— А между тем, секрет прост, сестра: надо лишь уметь пользоваться существующими законами и найти ключ, отпирающий двери невидимого мира. Ведь находят же привидения возможность появляться в мире живых людей и вращаться среди них, чему есть бесчисленные доказательства. Почему же трудно обратное? Если бы адские сферы не давали бы столько изумительных наслаждений, не было бы столько желающих попасть сюда. Но вот мы приближаемся к цели.

Они подошли как бы ко рву, наполненному зеленоватой фосфорической массой, а на другой стороне стояло громадное здание, сложенное словно из раскаленного металла. Широкая лестница вела в прихожую с колоннами, а в ее конце открывалась галерея.

Всюду теснились толпы странных обитателей преисподнего мира: видимо, вся мрачная иерархия зла имела здесь своих представителей. Безобразные, омерзительные, с животными выражениями на лицах существа попадались наряду со стройными и изящными, но покрытыми легким пушком, блестящим и мягким, как бархат. Кокетливые, блестящие рожки украшали нередко красивые лица, и только дьявольски злое, похотливое выражение глаз выдавало их. Были тут и молодые красивые женщины, нагло выставлявшие напоказ прекрасные обнаженные тела. Были и старые, неимоверно безобразные ведьмы с ужасавшим взглядом. Посреди этой толпы прыгали и порхали стаи дьяволят, с хорошенькими, но злыми и угрюмыми рожицами, и над головой каждого сверкала разноцветная звездочка: у кого сапфирово-синяя или изумрудно-зеленая, желто-оранжевая, а не то кроваво-красная.

Пробираясь среди этого скопища, расступавшегося перед Мэри и ее спутником, они быстро миновали галерею и оказались в обширной зале, где был накрыт стол. Роскошью сервировки это дьявольское пиршество превосходило земное, а красный, наполнявший комнату свет отражался на драгоценной посуде, фантастическим образом заливая собою гостей и Азрафила, занимавшего за столом главное место на высоком двухместном троне.

При появлении Мэри и Уриеля раздались оглушительные крики:

— Да здравствует Ральда, нареченная невеста! — рычали несвязные голоса.

Когда Мэри подошла, Азрафил встал, ввел ее на свой трон, посадил около себя и протянул ей свою чашу, но когда Мэри увидела, что в ней вместо вина налита парная кровь, то с омерзением отшатнулась. Азрафил расхохотался, неожиданно запрокинул ей голову и влил в рот, несмотря на сопротивление, густую и жгучую жидкость. Этот эпизод был встречен взрывом рукоплесканий, а затем оргия пошла своим чередом и, видимо, достигла апогея. Трудно было бы описать все там происходившее: грянула донельзя разноголосая и хаотическая музыка, если можно назвать музыкой доносившийся звуковой ураган, в котором слышались будто и рев бури, и стоны пытаемых, и вопли ужаса умиравших жертв, и отчаянное рычание избиваемых животных.

Вдруг произошло нечто совершенно неожиданное. Красный свет побледнел, словно погас, и сменился белесоватой мглой, а в это время из-под свода сверкнул широкий серебристый луч. Наступила секунда мертвой тишины, но потом все присутствующие повскакали с мест, дико вопя, как перепуганное стадо шарахнулись в конец залы и скучились там с искаженными от бешенства и страха лицами. Азрафил первый широким скачком очутился в конце комнаты, увлекая за собой Мэри: из поясницы у него взвился огромный хвост, который, точно веревкой, обвил молодую девушку и привязал к могучему демону. Стол пиршества исчез.

А в полосе света обрисовалось удивительное шествие, нисходившее точно с облачной выси, и во главе его был величавый старец в длинном ослепительно белом одеянии и мантии, словно затканной алмазами. На серебристой голове его покоился венец из шести лучей столь ослепительного света, что на него трудно было смотреть, а в руке он держал крест, излучающий снопы света, отливавшие всеми цветами радуги. Около старца стоял высокого роста молодой человек, также в белом, а из черных волос его блестело золотистое пламя, черная бородка обрамляла нижнюю часть его лица. В одной руке он держал лучезарный крест, а в другой — меч, с лезвием, горевшим как огонь.

Позади этих двух представителей высших и чистых сил двигалась масса людей в рыцарском одеянии и коротких серебристых туниках. На груди каждого была вышита увенчанная крестом чаша и каждый также был вооружен крестом и мечом. Вокруг группировались белые, прозрачные фигуры в блестящем облачении, а далее виднелись туманные массы неясно очерченных существ — стихийных духов, подчиненных магам. Нежное, стройное пение, звучавшее невыразимо могучей силой, потрясало стены сатанинского дворца.

Между тем, адский притон представлял страшную картину. Попадав на землю, служители зла катались в судорогах, а из их разинутых ртов текла зеленоватая студенистая слюна. Вдруг Азрафил с видимым усилием выпрямился, завыл, как дикий зверь, и стал пускать в чистого духа огненные стрелы, а его пример ободрил остальных. Стоя на коленях, с искаженными злобой и яростью лицами они подражали своему владыке. Скоро град раскаленных снарядов засвистел в воздухе и обрушился на послов света, которые, тем не менее, двигались, презирая страдания, причиняемые прикосновением заряженных излученный зла. Люди напрасно воображают будто победа над царством зла дается легко даже высшим существам. Нет. Борьба с адом тяжка и трудна, но высокие духи жертвуют собою, чтобы вырвать у демонов души, еще способные к раскаянию, и не отступают перед трудностями боя.

Медленно, но безостановочно, приближалось воинство добра, пение становилось все могучее, и по мере того, как снопы исходившего от них света достигли группы демонов, между сатанистами началось смятение. Несколько мужчин и женщин, голых и отвратительных, отделились от толпы, стараясь ползком добраться до границы полосы света. То были несчастные, в сердце которых еще тлело все-таки сознание их духовной нищеты, и потому их неудержимо влекла к себе гармония добра. Крест в руке старца бросал во все стороны снопы золотистых искр, а благозвучный голос призывал их и ободрял, суля помощь и прощение. В то же время серебристые огоньки посыпались сверху, точно хлопья снега, а как только огонек падал на демона, тот начинал корчиться, воя от боли, и руки его бессильно опускались [3].

Но вид дезертиров вызвал однако между остальными сатанистами взрыв бешенства. Какие-то черные снаряды градом посыпались в несчастных и те корчились, крича от боли, некоторые даже ослабели, и лежали неподвижно, другие же выдерживали и упорно продолжали ползти, а расстояние между ними и светлым лучом все уменьшалось. Вдруг старец склонился к ним и прикрыл их своей алмазной мантией. Широко раскрытыми глазами глядела Мэри и страшный просвет наступал в ее душе: она понимала, что погибла, и ею овладело страстное желание приблизиться к свету и бежать из страшного места. Она отбивалась, как безумная, но дьявольская связь, спутавшая ее с демоном, не отпускала, а врезывалась, как огненная полоса. Когда она увидела, что воины добра поднимаются в воздух и исчезают, ее охватило такое отчаяние, что она опять стала отбиваться и кричать, но теперь ничто более не задерживало ее и никто как будто не обращал на нее внимание. В нескольких шагах от нее стоял Азрафил, расстроенный и точно потускневший, и около него Уриель и несколько мужчин, которые оживленно разговаривали. Многие из пировавших были неподвижно распростерты на земле.

Кругом был золотистый полусвет и витавшие в воздухе белоснежные хлопья, наподобие паутины, указывали на посещение дьявольского притона силами света.

Мэри не поняла, что говорил Азрафил: по-видимому, он что-то приказал, так как Уриель с другими вышли из залы. Вскоре Мэри услышала крики, рычание и шум борьбы, а затем увидела возвращавшегося Уриеля со спутниками. Они тащили грязную, тощую женщину с животным выражением и искаженным страхом лицом. Она с геркулесовой силой отбивалась от державших ее, а те не выпускали ее, и туча чертенят впилась, как пьявки, в мощное тело ведьмы. Но несмотря на неистовые вопли женщину повалили на землю, к ногам Азрафила. В руке Уриеля сверкнул нож с раскаленным лезвием, который он и вонзил по рукоятку в тело жертвы. Кровь фонтаном брызнула из раны и расплылась в воздухе в виде темной дымки. Азрафил первым бросился вперед и напился горячей крови, которая как будто подкрепила его, а за ним и другие поползли к трупу, чтобы также утолить свою жажду.

Однако, очевидно, сатанинская свадьба была совершенно расстроена, судя по тому, как Азрафил обратился к Уриелю, видимо, мрачный и взбешенный.

— Уведи Ральду. Я позову ее, когда очищусь от заразы этого… небесного визита.

Уриель склонился до земли, а затем увел Мэри в смежную комнату.

— Нам надо одеться. Стало ужасно холодно после этого приключения.

Только теперь Мэри ощутила ледяную стужу и вздрогнула.

— Вот, возьмите это, — сказал Уриель, доставая из висевшего на поясе мешка два трико из тонкой, мягкой и блестящей, как шелк, ткани. Пока они с Мэри одевались, он прибавил: — Ну можно ли не ненавидеть их, этих чудовищ сверху. Они постоянно суются, чтобы мешать нам, и портят наши пиршества, а все под предлогом спасения каких-нибудь «кающихся душ», призывающих будто бы их. Мы, конечно, защищаем своих из принципа, но в сущности это глупо: следовало бы прогнать отсюда эту нетвердую во зле и вечно воющую дрянь.

Надев трико, Мэри ощутила приятную теплоту и молча проследовала за Уриелем на реку, где в это время сновало много лодок.

Когда они затем очутились в подземном канале, Мэри с новым интересом стала рассматривать причудливые, мрачные образы адского населения.

Временами кое-где мелькала фигура демона, в раздумье прислонившегося к стене, а красный, окружавший его ореол, ярко обрисовывал голову со зловещим выражением и зубчатые крылья.

— О чем они могут думать? — прошептала Мэри.

— О злодеяниях, которые можно было бы изобрести, чтобы подняться в сатанинской иерархии, — также тихо ответил Уриель.

«А между тем, все они тоже дыхание Божие…» — не успела подумать Мэри, как в тот же миг чуть не вскрикнула. Ей показалось, будто ее обожгло раскаленным железом.

— Не думайте о том, с чем у вас уже нет ничего общего, — злорадно ухмыляясь, заметил Уриель.

Мэри молча опустила голову. В это время лодка вышла в озеро.

— Ужасен этот неведомый мир! Скажите, однако, брат Уриель, придется ли мне еще возвращаться сюда? Мне бы очень этого не хотелось…

— Это только так кажется, Ральда. Не раз еще вернетесь вы сюда, хотя бы только для того, чтобы отдохнуть. Видите эти острова, поросшие кипарисами и смоковницей? Все это — места отдохновения, куда мы можем удаляться, если жизнь в миру становится слишком тяжелой.

— А я вольна приходить сюда или должна повиноваться призыву?

— Несомненно, вы должны посещать шабаш, адскую охоту и другие торжества. Как только раздастся колокол или звук адского рога, супруги демонов обязаны являться. Но не тревожьтесь понапрасну, потому что скоро полюбите наши празднества. Вы еще не знакомы с этой жизнью, полной жгучих волнений, не изведали демонического сладострастия, не знаете ночных пиров на кладбищах, оргий лярвов и вампиров, словом, вы непременно полюбите эту долгую жизнь и вечную молодость, которая поддерживается жизненными соками жертвы. И какими жалкими покажутся вам после этого все «светские» удовольствия!

— А кто вы сами, брат Уриель? Человек или демон?

— Я тоже, что и вы, сестра Ральда: амфибия между землей и адом.

— А что стало с Хольмом после его ужасной смерти?

— Он демон. Но если вы сохраняли к нему расположение, можете облегчить его положение: это, пожалуй, ваша обязанность. Я научу вас, как это сделать, а он будет вам покровителем и даже полезным советчиком.

— Ах, как я счастлива, что могу войти в сношение с ним, — обрадовалась Мэри. — Все-таки не буду одинокой среди этих страшных неведомых загадок.

В это время лодка причалила, и они вошли в подземелье через ту же дверь в пирамиде, через которую выходили.

Мэри была совершенно изнурена и дрожала от холода. Но ожидавшая ее Флага тотчас приготовила ванну, а потом одела, после чего Мэри вошла в столовую, где был накрыт великолепный ужин, а за столом сидел Уриель, также переменивший костюм. Оба ели о присущей сатанистам жадностью, обильно запивая крепкими винами, подаваемыми в избытке. За кофе Мэри спросила:

— А что же мне делать теперь?

— Некоторое время можете вести светскую жизнь, но помните, что первая любовь принадлежит нашему владыке Аэрафилу. Ну, а потом, вы вольны выйти даже замуж, если придет охота. Помимо этого, вы должны давать часть времени науке: у вас есть книги, которые просветят вас — изучайте их серьезно. А если пожелаете отомстить кому-нибудь, то ваши слуги всегда готовы…

Треск, сопровождаемый легким взрывом, прервал его.

— Что это? — удивленно спросила Мэри.

Улыбаясь, Уриель поднял руку и в нескольких шагах перед нею показались ее же подданные, бесенята, которых она уже видела прежде. Их предводитель поклонился и попросил работы, а смущенная Мэри обратилась к своему сотоварищу.

— Будьте добры, брат Уриель, укажите, какого рода работу, в демоническом смысле, надлежит задать им? Я еще не освоилась с новым для меня положением.

Уриель достал из кармана свиток черной бумаги, набросал фосфоресцировавшими буквами несколько слов и подал Мэри. «Самоубийств, убийств и детоубийств всего по трое; штуки две ножевых расправы во время попоек, да одна железнодорожная катастрофа», прочла она и затем протянула бумагу дьяволенку, который тотчас же исчез со своей ватагой.

— Моего заказа хватит на некоторое время, — заметил Уриель, — а лотом я продиктую вам программу, Ральда. Но надо всегда так составлять задаваемый урок, чтобы всегда были убийства и лилась кровь, потому что ею питается адский мир. А теперь, сестра, спокойной ночи: надо уснуть, чтобы восстановить силы. Да хранит вас Сатана. Спите хорошенько, но особенно остерегайтесь, — он многозначительно поднял палец, — прежних скверных привычек: благочестивых мыслей или противодьявольских знаков, и прочих глупостей, которые испортят вам сон.

Они простились, и Мэри с тяжелой головой и угнетенным сердцем вернулась в свою комнату, где вскоре крепко уснула.

ГЛАВА 5.

Проснулась она такой слабой и разбитой, что не в состоянии была подняться, и, подкрепившись пищей, снова уснула. Такое душевное и физическое бессилие длилось несколько дней: Флага раза три-четыре в сутки будила ее, чтобы заставить поесть и выпить вина, после чего та опять впадала в глубокий сон. Наконец, выдался день, когда Мэри, проснувшись, почувствовала себя крепче и после сытного обеда встала.

Флага сказала ей, что Уриель хочет видеть ее. Мэри поспешно оделась, а вскоре появился Уриель и приветливо поздоровался, поставив на стол хрустальный флакон и крошечную серебряную чашу. Он сказал, пожимая ей руку:

— Я принес вам подкрепляющее средство, дорогая сестра. Пейте три раза в день по стаканчику этого ликера, и вы скоро оправитесь. Вам необходимо набраться сил, дорогая сестра, потому что нам предстоит покинуть это, не правда ли, не особенно уютное место. Кроме того, меня вызывают дела, требующие моего личного участия, а вам надо начать занятия по изучению высшей магии. Завещанная вам Ван-дер-Хольмом библиотека заключает в себе очень древние книги, произведения громадной ценности, и в них вы найдете все нужное вам, а я укажу формулы, которые вам надо выучить наизусть, и соответствующий им ритуал. Вам надо быть вооруженной, потому что между духами встречаются весьма надоедливые. Кроме этого, вы должны есть много мяса и пить вина, чтобы запастись силами, а они вам скоро понадобятся. Дня через два мы тронемся в путь.

— Значит, мне предстоит вернуться в Петербург? А мне хотелось съездить повидаться с мамой, — грустно сказала Мэри.

— Нет, милая сестра, вы еще недостаточно крепко стоите на вашем новом пути, чтобы жить в неблагоприятной для вас атмосфере, окружающей вашу мать, которая, говорят, очень набожна. Через несколько месяцев вы свободно можете поехать за ней, а пока напишите, что дела по наследству вашего мужа мешают вам навестить ее. Наше братство позаботится переслать ваши письма, не возбуждая никакого подозрения. В настоящее время я повезу вас в Шотландию, на Комнор-Кэстль — замок одного из ваших сочленов. Он любезно отдает его в распоряжение братьев и сестер, проводящих время искуса и занимающихся специальными отраслями знания. Здание, перестроенное еще во времена королевы Елизаветы, обширно, роскошно обставлено и окружено садом. Словом, вы будете помещены великолепно и жизнь вам не будет ничего стоить: там вы найдете все необходимое, даже прислугу из низшей братии. Окрестности живописны: есть горы и скалы с глубокими, весьма интересными ущельями, — прибавил Уриель с лукавой, загадочной усмешкой.

Благодаря данному лекарству дня через два Мэри настолько оправилась, что могла уехать из замка. Прежде всего она отправилась с Уриелем в городок, где провела ночь перед тем, как попала в подземелье, и там разыгралась неизбежная комедия. Мэри объявила, что ее муж во время их экскурсии упал с кручи и пока она бегала за помощью счастливый случай свел ее со старым другом, оказавшим ей большое участие. В указанном Уриелем ущелье действительно нашли тело человека в платье Ван-дер-Хольма, и прислуга отеля признала его, несмотря на то, что лицо убитого при падении было сильно обезображено. Но так как все документы и ценности были в наличии, то со стороны властей не было препятствия к выдаче свидетельства о его смерти.

После погребения мнимого мужа на местном кладбище, Мэри со своим спутником отправилась в Париж, где пробыла несколько дней, так как у Уриеля там были дела.

Оттуда они отправились в Англию, а затем, после двухдневного пребывания в Лондоне, переехали в Шотландию. Выйдя из вагона они пересели в автомобиль и направились в Комнор-Кэстль. Дорога, содержащаяся в отличном состоянии была, однако, весьма затруднительна и шла в гору, но самый замок был построен в долине, окруженной крутыми скалами.

Это было огромное сооружение в стиле Стюартов, с обширным парком. По дороге Уриель рассказал Мэри, что замок принадлежал некогда герцогам де Мервин, но их род угас в восемнадцатом веке, после чего имение перешло в боковую линию.

— Семья никогда не живет здесь, и Комнор-Кэстль не любят вследствие глупых россказней, будто в доме живут привидения. По счастью, для нас это не является помехой! — засмеялся Уриель.

Мэри ничего не ответила и с задумчивой грустью смотрела на старинный замок, внушительная громада которого постепенно возникала из густой зелени сада.

Очевидно, их ожидали, потому что у подъезда встретил человек в черном, по виду дворецкий, и лукаво-неприятное лицо его произвело на Мэри отталкивающее впечатление.

«Тоже, вероятно, какой-нибудь тюремщик», — подумала она и вздрогнула, когда Уриель насмешливо заметил:

— К чему громкие слова, милая сестра? Это преданный служитель братства, Джемс Кеннеди, — затем он прибавил, обращаясь к низко кланявшемуся слуге: — Джемс, леди Ван-дер-Хольм проведет здесь несколько месяцев, позаботьтесь, чтобы все было к ее услугам. Надеюсь, Мэрджит все приготовила? Да? В таком случае проводите миледи в ее помещение.

При входе в отведенные ей комнаты Мэри встретила горничная с таким же хмурым и противным лицом, как и у Джемса. Она сняла с нее дорожное платье, причесала, подала домашний костюм и вышла, сказав, что придет, когда будет подан обед.

«Во всяком случае это опытная горничная», — подумала Мэри, оставшись одна и осматривая окружавшую обстановку.

Она находилась в спальне, судя по тому, что в алькове, на высоте двух ступеней, стояла широкая кровать под балдахином, как делали в древние времена: колонки были отделаны богатой резьбой и инкрустацией из слоновой кости и перламутра, сам же балдахин с занавесями из плотной зеленой парчи с золотом был украшен гербом с герцогской короной. Одинакового стиля роскошная мебель была обита такой же материей, как и портьера, открывавшая вход в смежное помещение, которое оказалось не менее роскошным. Стены в нем были обтянуты старинными шпалерами, золоченая мебель обита красным бархатом, а в большом, увенчанном герцогским гербом камине пылал яркий огонь, так как несмотря на теплую погоду в древних толстых стенах было свежо и сыро. Подле камина стояли два кресла с гербами на спинках и подушками для ног из красного бархата с золотой бахромой.

Мэри села и задумалась, глядя на окружающую обстановку любопытным, но подернутым грустью взором. На стене против нее висело несколько портретов в старинных резных рамах. Господин средних лет в черном, а рядом девочка шести-семи лет редкой красоты. По тогдашней моде на ней было, словно на взрослой, длинное черное бархатное платье, а из-под маленькой, тоже черной шапочки выбивались пышные, рыжевато-белокурые волосы, волнистыми прядями спускавшиеся до колен. Ее личико освещала пара огромных темных глаз, глядевших мрачно, но гордо и решительно, маленький, с надменно-пренебрежительным выражением ротик подтверждал то, что обещали глаза, а именно: что малютка станет со временем страстной и своевольной женщиной. Этот портрет возбудил особенное внимание Мэри, и она долго рассматривала его, а потом перешла к двум другим, висевшим по бокам. Один изображал тринадцати-четырнадцатилетнего удивительно красивого мальчика с темными глазами и волосами, но он не понравился Мэри. На втором был нарисован белокурый, мечтательный юноша в белом атласном наряде с голубыми лентами и большим кружевным воротником. Неизвестно почему, но Мэри почувствовала себя дурно и воздух показался ей тяжелым. Вероятно, комната была давно необитаема и следовало ее освежить. Заметив дверь на небольшой балкон, она отворила ее и, облокотясь на перила, принялась разглядывать расстилавшийся перед нею сад.

Стало темнеть, но воздух был тепел и ароматен.

Вдруг Мэри увидела высокую фигуру мужчины, приближавшегося по аллее из глубины сада. Когда тот был уже вблизи балкона, Мэри удивленно заметила, что незнакомец носил черный бархатный костюм времен Карла I, с черными лентами, широким полотняным воротником, отороченным кружевами. На голове его была широкополая фетровая шляпа с белым пером. Подойдя к балкону, он на минуту остановился, снял шляпу и поклонился.

Это был высокий и стройный молодой человек, удивительно красивый, но с бледным, точно восковым лицом, обрамленным густыми кудрями и остроконечной иссиня-черной бородкой. Опушенные черными густыми ресницами широко открытые глаза его глядели на Мэри мрачным, горящим взглядом, а на алых устах с черными усами змеилась злая и глумливая усмешка.

Ледяная дрожь пробежала по телу Мэри, пока она тревожным взглядом провожала высокую фигуру незнакомца, скрывшегося за поворотом аллеи. Она вернулась в комнату, затворила балконную дверь и бросилась в кресло. Вид незнакомца весьма смутил ее. Но где видела она это бледное лицо, которое, несмотря на бесспорную красоту, внушало ей отвращение, почти ненависть?

Приглашавшая ее обедать Мэрджит прервала ее размышления. За столом Мэри рассказала Уриелю про удивительного незнакомца, вырядившегося точно для маскарада.

— Кто это может быть? — спросила она.

— Это владелец замка Комнор-Кэстль, — усмехаясь, ответил Уриель.

— Как? Ведь вы же говорили, что я буду жить одна и что хозяин никогда не приезжает в замок, вполне предоставив его в распоряжение братства. А теперь оказывается, что здесь живет и этот, видимо слегка тронутый, господин.

— Вы слишком много расспрашиваете, сестра Ральда, — строго сказал Уриель. — Почему и отчего вычеркнуты из нашего лексикона, а вам надлежит только исполнять то, что прикажут учителя. Вы уже не свободны, как были прежде. Вы страшными узами скованы с сатанинской общиной, членом которой состоите. Никогда не забывайте этого! А здесь вы теперь для того, чтобы учиться, и я буду вашим наставником в сатанинских науках, пока вы не вооружитесь настолько, что будете в состоянии сами защищаться против возможных опасностей. До этого времени я стану охранять вас. Но предупреждаю, что я — учитель строгий и требовательный. Поэтому работайте усердно, будьте благоразумны и послушны, и мы останемся добрыми друзьями. А теперь пойдемте, я покажу вам библиотеку, где мы будем заниматься.

Он провел ее в большую комнату, где стены были заняты резными дубовыми шкафами, набитыми книгами. Между прочим, Мэри была крайне изумлена, найдя в одном из шкафов три старые, завещанные ей Ван-дер-Хольмом книги. Побеседовав около часа Уриель объявил ей, что занятия они начнут на другой день, а пока посоветовал лечь и не забыть уже преподанные ей воззвания к Сатане.

Тяжело было на душе у Мэри, когда она прошла в спальню, где ее ожидала камеристка. Но спать ей не хотелось и она, приказав подать капот, отпустила Мэрджит. Служанка вышла, а Мэри стала искать что-нибудь для чтения в нижнем шкафчике, в замке которого торчал ключ. Но когда она взялась открыть его, то заметила в ногах постели скрытую в стенной обивке дверь. С любопытством подошла она ближе и в голове мелькнуло смутное сознание, что там должна находиться молельня с изображением Христа и Святой Девы. Она порывисто толкнула дверь, но вдруг дыхание сдавило и ее пронизала острая боль, будто с нее сдирали кожу: это случилось в ту минуту, когда явилось живое воспоминание о Спасителе и Богородице.

Как она могла забыть, что находится уже вне сферы всего чистого и священного?

Отогнав от себя всякое воспоминание о Небе она оглядела небольшую комнату, освещавшуюся днем через высокое и узкое готическое окно. Несомненно, здесь в прежнее время была молельня, но то, что теперь находилось там, вызвало у нее дрожь. С потолка свешивались семь ламп красного стекла и кровавым светом озаряли глыбу черного базальта, а на ней статую, уже виденную у Ван-дер-Хольма. Демон был изображен в сидячем положении, заложив ногу на ногу, облокотясь и подперев подбородок рукой, а зеленоватые его глаза глядели на Мэри удивительно жизненно, с выражением жестокого глумления. У подножия статуи лежала черная подушка, а на цоколе блестела надпись: «Приходящий сюда должен, падя ниц, преклониться предо мною».

Тут же лежала книга в виде молитвенника, в кожаном переплете с серебряными угольниками. Движимая словно непобедимой силой Мэри подошла, взяла книгу и открыла ее. «Молитвослов» прочла она. А эти, так называемые, «молитвы» Люциферу оказывались неслыханными кощунствами, каких Мэри не могла себе даже представить, несмотря на все уже виденное, слышанное и испытанное. С внутренним содроганием отвернулась она и хотела уйти из некогда священного, а теперь поруганного места, но в тот же миг застыла от изумления.

Стая бесенят, которых она уже видела во время своего посвящения, преградила ей дорогу и бросившись затем на нее принудила отступить. Мэри пришлось выдержать атаку со стороны маленьких чудовищ и это навело ее на мысль, что ее не отпустят, пока она не выполнит сатанинского обряда.

Грустная и усталая вернулась, наконец, Мэри в свою комнату, и скоро уснула тяжелым и крепким сном.

Следовавшие затем недели прошли в тяжелой, утомительной работе. Мэри приходилось заучивать множество формул, по большей части на незнакомом языке, но помимо отчетливого знания, надо было уметь скандировать в различных тонах. Вместе с тем она изучала обряды, костюмы, ароматы и т. д., употреблявшиеся при вызываниях. Но Мэри была умна и понимала, что попав под власть ада ей необходимо господствовать над злыми, окружающими ее духами, дабы не пасть жертвой. Поэтому она работала усердно, а Уриель был очень доволен своей ученицей, предсказывал ей, что она непременно достигнет высоких ступеней сатанинской иерархии, если только окончательно отречется от сожалений, воспоминаний, уныния и прочих «глупостей», нападающих на нее иногда.

— Вы на хорошей дороге к успеху, сестра Ральда, и уже достаточно вооружены для того, чтобы я мог на некоторое время покинуть вас, — объявил он однажды. — Я оставлю вам небольшую программу занятий, так как в мое отсутствие вам не надо слишком усидчиво работать. Ваш организм перенес сильные потрясения, и вы нуждаетесь в отдыхе. Надеюсь, настоящее место пребывания вам нравится и вы хорошо чувствуете себя здесь.

— Замок очень красив, хотя я еще не могла осмотреть его подробно, но только он производит мрачное впечатление. А сад я не успела обойти, так как была занята учением.

— Еще несколько советов как вести себя, милая сестра, если явятся легионы ваших служителей. Вы должны быть любезны с ними, угощать их сырым мясом или сладостями, потому что они не только должны повиноваться, но и привязаться к вам: в этой привязанности ваша величайшая сила!

Вы видите, закон притяжения, или любви — по терминологии вашего прежнего общества — одинаково действует у нас, как и у наших противников, — со злым смехом закончил Уриель. — Кстати, если вы встретите хозяина замка, то должны быть любезны с ним: он имеет на это право.

После обеда Уриель простился и уехал, не сказав когда вернется, но запретил Мэри покидать Комнор-Кэстль без особого разрешения.

Так как была великолепная погода, то Мэри решила прогуляться по саду, который тянулся до высот, окружавших долину. Она медленно шла, вдыхая благоуханный воздух, как вдруг на повороте одной из аллей увидела человека, сидевшего на каменной скамье в тени густой зелени, но при ее приближении тот встал и пошел ей навстречу, со шляпой в руке. Это был виденный уже раньше странный субъект в костюме семнадцатого века.

— Прошу вас, не беспокойтесь. Я еще не знаю хорошо местности, иначе не нарушила бы ваше уединение, — проговорила она, любезно отвечая на низкий поклон незнакомца.

— О! Наоборот, я отлично знаю замок и его окрестности, и если миледи дозволит, могу служить проводником, — сказал незнакомец звучным, но точно издалека доносившимся голосом.

Мэри окинула его любопытным взглядом. Теперь вблизи она рассмотрела его мертвенно-бледное красивое лицо и большие темные, зловеще горевшие глаза. От него веяло холодом, но это впечатление не удивило ее: она уже знала по опыту, что от Уриеля, Ван-дер-Хольма и других люцифериан тоже веял особого рода холод, а потому сочла незнакомца членом сатанинской общины, живущим, вероятно, в замке подобно ей для изучения наук.

— Благодарю за любезное предложение. Вы, вероятно, так же как и я проводите здесь первое время вслед за посвящением и заняты научными работами. Давно вы в Комнор-Кэстль?

— Очень давно, — ответил тот с усмешкой.

— А я всего только несколько недель. К сожалению, несмотря на все мое усердие, я часто путаюсь в этой сложной науке. Первые сведения я получила от Оскара Ван-дер-Хольма: это был очень искусный наставник, великий ученый, и у него было легко учиться, хотя, по правде говоря, то была лишь азбука настоящего знания.

— Если я могу быть полезным миледи, то с удовольствием передам вам все, что знаю сам, — учтиво предложил незнакомец. Во время разговора они прошли сад и поднимались по весьма крутой дорожке, причудливо извивавшейся и уходившей в скалы.

— Куда же мы идем, однако? — спросила Мэри с некоторой тревогой.

Они пришли к месту, которое произвело на нее столь непонятное страшное впечатление, что по телу пробежала ледяная дрожь. Тропинка суживалась и с одной стороны ее окаймляли остроконечные скалы, а с другой — глубокая лощина, усеянная глубокими расщелинами.

— Я хотел было вести вас дальше и показать старые развалины замка Мервинов, который они покинули и затем поселились в Комнор-Кэстле. Но я вижу, что становится темно и приходится отложить прогулку до другого раза. А на сегодня, обогнем угол: там место действия страшной легенды, которая, может быть, заинтересует вас.

Безотчетно следовала за ним Мэри. Каменистая тропинка действительно делала изгиб, после чего спускалась, а далее снова шла вверх. В этом месте, представлявшем собой котловину, тянувшиеся с одной стороны скалы казались менее высокими и были одеты частым кустарником. С другой стороны был глубокий, будто пропасть, обрыв. К великому изумлению Мэри далеко внизу, на одной из стен пропасти, виднелся опрокинутый огненно-красный треугольник.

— Что это значит? — спросила Мэри, охваченная смутной тревогой.

Но взглянув затем на своего спутника, она вздрогнула при виде исказившей его лицо ярости и дьявольской злобы.

— Это знак, обозначающий, что именно тут было совершено упоминаемое в легенде злодеяние, а красен он, как кровь, пролитая здесь преступной женщиной. В самом деле, какое счастье для грешных дам, что воплощаясь снова, они забывают свои былые подвиги: хотя, с другой стороны, весьма жаль, конечно, что Немезида поражает их тогда, когда те уже забыли свои преступления. Местность, как видите, точно приноровлена для ловушки. Но происшедшая здесь история стара, и притом так обычна, что никого не удивляет: лишь для действовавших в ней лиц она всегда является неожиданностью. Вот вкратце эта легенда.

Один из Мервинов возвращался к себе домой темной бурной ночью. За кустарниками же засели убийцы, которые и всадили ему в грудь нож, а вдохновительницею преступления была молодая красавица. О, женщины, женщины, коварные сирены! Как они умеют совмещать с красотою лицемерие и нежность. Они проливают слезы над собачонкой или попугаем, они дрожат, если роза шипом уколет их атласный пальчик и прольет каплю крови, но зато как они сильны, если надо отделаться от неудобного мужа. Без содроганий готовы они держать фонарь над жертвой, лишь бы убедиться, что несносный им человек мертв… Говорят, что убитого бросили в этот обрыв, а душа его бродит здесь, не находя покоя… Однако убийцы недолго пользовались плодами своего злодеяния. Жена-предательница и ее любовник погибли насильственной смертью, а он, жертва, остался хозяином замка. Его мстительный, страшный для простых смертных призрак бродит по здешним местам и делает Комнор-Кэстль необитаемым для всех, кроме нас, потому что мы живем в добром согласии с адом.

Голос рассказчика гремел и как-то странно дрожал, а от резкого хохота, которым он закончил свой рассказ, Мэри бросило в дрожь.

— Боже мой, какая страшная драма разыгралась здесь! — прошептала она, и в ту же минуту глухо вскрикнула от нестерпимой боли, словно ее обжег удар хлыста.

— У вас еще остались от прошлого глупые привычки, дорогая леди Ральда, и вам следует поскорее от них отвыкнуть. Нельзя примешивать в наши дела изъятые уже представления, — ехидно заметил ее спутник.

— Вы правы, брат во Люцифере. Впрочем, согрешила я больше словом, чем помышлением.

Они пошли обратно и на спуске по каменистой тропинке минуту спустя она сказала:

— Я понимаю, что невежды пугаются призраков и бегут от них. В прежнее время я поступила бы так же, а вид несчастного, страждущего духа буквально сковывал бы меня. Но теперь я не боюсь привидений, потому что достаточно всего насмотрелась, чтобы потерять всякий страх, и, признаюсь, очень хотела бы увидеть призрак Комнор-Кэстля. Если бы ему вздумалось посетить меня, я с удовольствием приму его. Может быть можно сделать ему что-нибудь приятное, облегчить его.

Незнакомец залился мефистофельским смехом, который несколько раз повторило эхо.

Наступило молчание. Спутник Мэри мрачно задумался, а она украдкой разглядывала его и ей очень хотелось знать, кто он, но спросить его она не решалась, раз тот при всей деликатности не назвал себя. Она уже достаточно усвоила этикет братства и знала, что всякий нескромный вопрос был строго воспрещен. Но как он бледен и истощен! Болен он или ему предписан строгий пост? Почему у него этот маскарадный костюм? В эту минуту незнакомец презрительно усмехнулся и, обернувшись к ней, заговорил о ее занятиях, а Мэри охотно отвечала ему. Разговаривая таким образом они дошли до замка и Мэри ввела своего спутника в библиотеку, где показала завещанные ей Ван-дер-Хольмом книги.

— Они весьма трудно усваиваются, а формулы очень сложные. Конечно, это увлекательная наука, которая открывает неожиданный кругозор и вооружает удивительным могуществом, но все-таки приятнее на первое время иметь руководителя. Ван-дер-Хольм был менее строгим наставником, чем брат Уриель. А вы знавали его? — добродушно спросила она.

— Еще бы. Это был славный малый, — ответил незнакомец, облокотясь на стол.

— Как вы бледны. Нельзя ли предложить вам что-нибудь прохладительное, стакан вина, может быть? — спросила Мэри.

— Благодарю вас, если позволите, я позову Джемса, а тот знает мои привычки, — тяжело вздохнув, ответил незнакомец и нажал кнопку электрического звонка.

— Разве вы также живете в замке? — спросила Мэри.

Странный собеседник ничего не ответил, только его лицо приняло неопределенно-горькое и насмешливое выражение, а взгляд, брошенный на Мэри, подавляюще подействовал на нее. В эту минуту вошел Джемс и, побледнев, попятился.

— Подайте мне чашу и хлеба, — приказал незнакомец и, опустясь в кресло, закрыл глаза.

Мэри продолжала стоять, будучи встревожена и не зная, что делать. Через несколько минут тягостного молчания снова появился Джемс с подносом, на котором стояла большая золоченая чаша в вазе с горячей водой, а на хрустальной тарелке лежали насколько черноватых хлебцов. Руки лакея заметно дрожали, а лицо было смертельно бледно, пока он ставил поднос перед незнакомцем.

А тот выпрямился, охватил чашу и с жадностью выпил ее, потом с такой же алчностью он принялся за хлебцы, оставив лишь небольшой кусочек. Словно по волшебству его лицо прояснилось. Он поднялся с места и взял положенную на стол шляпу с пером.

— Честь имею пожелать вам спокойной ночи, миледи, и поблагодарить за любезный прием.

В тоне и прощальном поклоне заметна была чуть скрытая насмешка. Затем он направился к двери и так быстро исчез, точно растаял в портьере, но Мэри не обратила на это никакого внимания. Она смотрела на серебряный поднос и ее мучило любопытство, что такое мог съесть незнакомец, которое так быстро подкрепило его, вернув ему силы и свежесть.

После минутного колебания она подошла, взяла чашу и осмотрела ее: на дне осталось несколько капель крови, а по остатку хлеба она убедилась, что он был замешан на крови.

Значит, ее новый знакомый — сатанист. Доказательство на лицо: все члены братства пьют кровь и ей также приписано это. Уриель несколько раз уже принуждал ее выпивать по чашке, хотя она избегала по возможности этого внушавшего ей отвращение пойла.

Отужинав одна, Мэри позвонила камеристке, разделась и легла, но долго не могла уснуть. Ее мучила смутная тоска и грудь давила словно каменная глыба. Жизнь показалась ей вдруг пустой и несчастной, а будущее представлялось в виде бездны. Вместе с тем настойчиво и болезненно вспомнилась ей во всех подробностях ужасающая сцена смерти Ван-дер-Хольма. Затем явилось ощущение внутреннего разлада, словно в ней боролись две враждебные силы, причиняя ей даже боль во всем теле. Наконец, она забылась тревожным, странным сном.

Ей представилась комната на той вилле, где проживала Суровцева. Ее мать стояла на коленях и молилась перед образом Богоматери, но Мэри не могла рассмотреть самой иконы, ее застилало густое черное облако, а за этой прозрачной завесой она видела себя лежащей в постели и спавшей. От скрытого дымкой образа исходили широкие лучи света, которые наталкивались на черную пелену, тем не менее светлые лучи пронизывали ее и достигали постели Мэри. Вдруг она увидела, что вокруг нее кишит стая бесенят, ее служителей. Адское полчище, по-видимому, чувствовало себя прескверно, а на их рожах отражались уныние и ярость. Каждый раз, как пробивавшийся сквозь завесу луч света касался крошечных демонов, одни падали навзничь, другие словно сгорали в этом золотистом свете, а иные изрыгали зеленоватую пену и с бешенством накидывались на Мэри, словно саранча, кусали и щипали ее, но не покидали своего поста, как бы не смея отойти от своей владычицы. Мэри невыразимо страдала и задыхалась, а все тело казалось сплошной раной. Между тем хаос вокруг нее все усиливался: беспорядочный и гулкий вой бесенят покрывал теперь отдаленное церковное пение и звон колоколов.

Мэри понимала, что за нее молились, но сама не могла ни шевельнуться, ни сосредоточиться на какой-либо определенный мысли, и, наконец, лишилась сознания…

Проснулась она поздно, но чувствовала себя настолько разбитой, слабой и апатичной, что не могла встать: голова ее была пуста и даже думать ей было больно. Однако воспоминание о мучившем ее кошмаре сохранилось.

Мэрджит, пришедшая одеть ее, подозрительно оглядела Мэри, а потом заставила выкупаться в ванне и принесла полную чашу парной крови, которую настойчиво принудила выпить, а та не посмела ослушаться.

Весь день Мэри ничего не делала, но обошла незнакомую еще ей часть замка. Комнаты казались необитаемыми, но в них было много любопытного и ряд портретов, некоторые из которых принадлежали кисти великих мастеров. После обеда она гуляла по саду, но вчерашний незнакомец не показывался. Взамен того, к великому ее удивлению, она встретила несколько католических патеров, бродивших уткнувшись в молитвенники. Все они были тощи, мертвенно-бледны и проходили мимо не кланяясь, а Мэри очень хотела знать: что могли делать здесь эти «служители церкви» и как вообще могли они жить в этом сатанинском притоне.

На следующие сутки она чувствовала себя уже хорошо и усердно принялась за работу. Изучение темной науки начинало увлекать Мэри, а власть, которую та давала в ее руки, пленяла ее гордую и страстную душу. Хладнокровно взвесив и всесторонне обсудив свое положение, она с присущим ей мужеством решила, что глупо было бы бороться с неизбежным и следовало, по крайней мере, извлечь из настоящего всю выгоду, которую оно могло дать. Вследствие этих рассуждений она решила, что как только ей разрешат вернуться в свет, она создаст себе там положение, будет пользоваться роскошью и богатством, добытыми столь дорогой ценой, но попутно и отомстит всем, кто оскорблял и унижал ее во время бедности.

Мысль о мщении особенно сильно возбудило в ней письмо матери, с которой она постоянно переписывалась.

Суровцева считала, что Мэри в Лондоне, где та, по ее мнению, будто бы должна была получать из разных банков огромные, завещанные ей мужем капиталы, и перевести их в Россию. При посредстве одного из люцифериан письма Суровцевой доставлялись в Комнор-Кэстль через Лондон и шли обратно тем же путем.

В последнем письме Анна Петровна рассказала дочери, что случайно встретила в Канне Бахвалову, ту самую даму, которая отказалась вернуть долг в триста рублей, сопровождая свой отказ наглым обвинением в шантаже и бессовестности за вторичное, будто бы, истребование погашенного долга. Суровцева сделала вид, что не заметила сию противную особу, но ту обуяло любопытство, узнать, каким образом Анна Петровна очутилась заграницей, да еще окруженная, по-видимому, комфортом. Со свойственной невоспитанным людям развязностью подлетела Бахвалова, словно между ними ничего не было, и принялась допытываться, какая перемена произошла в их положении и что с Мэри, отсутствие которой очень удивляло ее. Узнав, что Мэри вышла замуж за очень богатого человека и уже овдовела, а в настоящее время приводит в порядок дела по оставшемуся наследству в Англии, Бахвалова ехидно захохотала, а у Анны Петровны кровь бросилась в голову и она ушла, не простившись с назойливой собеседницей, но дав себе слово никогда впредь не разговаривать с этой злой, дерзкой и бесчестной бабой.

— Погоди, негодная тварь, придет время, когда я поговорю с тобой, и эта наша беседа дорого тебе обойдется, — прошептала Мэри, и злой огонек вспыхнул в ее черных глазах.

ГЛАВА 6.

Прошло около трех недель. Мэри продолжала работать в одиночестве.

Уриель еще не возвращался, да и таинственный незнакомец больше не показывался.

Как-то вечером Мэри только кончила работу, но оставалась еще в библиотеке и мечтала, полулежа в большом кресле около стола, где лежали исправно доставлявшиеся в Комнор-Кэстль газеты и иллюстрированные журналы, которые она иногда просматривала.

Сегодня Мэри было грустно. Утром она получила письмо от матери, вызвавшее страстное желание увидеть своих и тоску по прежней жизни, когда еще был жив ее отец. Она пробовала отогнать назойливые думы и сосредоточить мысли на том, что изучала в течение дня: на удивительных ритуалах и формулах, служивших языком того страшного, неведомого царства тьмы, над которым обычно глумится невежественная толпа, уподобляясь шалунам, которые забавляются порохом или динамитом, не имея представления ни о их силе, ни об опасности. В эту минуту ей припомнился разговор с Ван-дер-Хольмом в самом начале ее вступления в лабиринт темной науки. Она тогда с трудом произносила непонятные ей слова и не то смеясь, не то досадуя спросила у него, какой смысл в этих нелепых, по-видимому, формулах и странных заклинаниях. Ван-дер-Хольм покачал головой и серьезно ответил:

— Отправляясь в чужие края нужно знать язык, чтобы сноситься с местными жителями. Так вот, магические формулы и служат тем языком, который понимают и на который отвечают обитатели потустороннего мира…

Мэри тяжело вздохнула и закрыла лицо руками: теперь она знала, что эти обитатели потустороннего мира оказались грозными служителями зла. Ах! Зачем все так сложилось, а роковая случайность и людская злоба толкнули ее в этот мир! Если бы нужда не принудила ее тогда идти продавать полотенца, она не встретила бы Ван-дер-Хольма, а роковое сплетение обстоятельств не кинуло бы ее в эту жизнь, которая, тем не менее, внушала ей смутную тревогу с тех пор, как она стала сознавать опасность и темную, зиявшую под ее ногами бездну.

— К чему предаваться мрачным думам, дорогая ученица и наследница? Оплакивать невозвратное — непростительная слабость для такой, как ваша, энергичной души, — проговорил в эту минуту чей-то глубокий голос.

Мэри вздрогнула, выпрямилась и вскрикнула.

На кресле около нее сидел Ван-дер-Хольм, осененный слабым пурпурным ореолом. Помолодевшее и похорошевшее лицо осталось тем же, и вместе с тем оно значительно изменилось: кожа была черная, как у негра, и покрыта блестевшей шерстью, губы кроваво-красные, длинные и тонкие ногти на руках походили на изогнутые когти, а из пышных волос высовывалась пара красных, фосфоресцирующих рогов, некогда черные глаза теперь приняли темно-зеленый, изумрудный отлив, и в них глядела жестокая насмешка.

— Но, милая сестра Ральда, не пугайтесь. Мне передали ваше желание видеть меня, и я явился!

— На что вы похожи, Ван-дер-Хольм! Разве вы обратились в демона или, выражаясь вульгарным языком, в рогатого черта с копытами и хвостом? — спросила ошеломленная Мэри.

— Вот именно, милый друг. У нас, как и у вас, свои отличия, и я могу, если пожелаю, украсить себя этими атрибутами обыкновенного черта.

Он встал и расправил свой высокий, гибкий стан, до того гибкий, что он, будто вовсе не имел костей. Его ноги приняли форму копыт, а из спины мгновенно появился пушистый хвост.

Увидев, что Мэри побледнела и отшатнулась, он дико захохотал.

— Клянусь бородой козла вы, кажется, испугались старого приятеля, Ральда! А между тем вы должны знать, что бояться весьма опасно в вашем положении, и ваш испуг отдает вас, беззащитную, в мою власть. Но я не желаю причинять вам зла. Никогда не забывайте, что вы — живая женщина, прекрасная, как мечта, как олицетворенное искушение. Всегда помните, что находитесь среди диких зверей, и что если укротительница утратит свою силу господства — она погибла. Ваш единственный щит — бесстрашие.

Он вдруг подошел к ней, крепко обнял ее и прижал к себе. Но объятия демона произвели на Мэри впечатление, точно ее коснулись раскаленным железом: из всего его существа лились словно потоки огня, в изумрудных глазах горело сладострастие, а усмешка и оскаленные зубы, блестевшие между кроваво-красных губ, были по истине ужасающи. Но близость опасности мгновенно вернула Мэри ее хладнокровие и мужество. Оттолкнув демоническое существо, она произнесла заклинание и сделала знак, который вырисовался в воздухе фосфоресцирующим треугольником.

— Прочь, демон! Я не боюсь тебя и запрещаю прикасаться ко мне! — повелительно произнесла она и, сняв с груди эмалированную пентаграмму на цепочке, подняла ее перед собой.

— Браво, Ральда! — воскликнул Ван-дер-Хольм отступая. — Вы начинаете владеть своим ремеслом.

Мэри презрительно засмеялась. К ней вернулось ее бесстрашное спокойствие, а охватившие в первую минуту ужас и нервная дрожь исчезли.

— Это просто незначительные, нападающие иногда на меня приступы прежней слабости духа, но, я надеюсь, скоро они совершенно исчезнут. Все-таки требуется некоторое время, чтобы окончательно сбросить с себя «простую смертную», которая подчас пугается любезных кавалеров из потустороннего мира. Надеюсь также, брат Бифру, что мы по-прежнему останемся добрыми друзьями, и вы поможете мне разобраться в вашем наследстве, весьма запутанном. Согласны?

— Помогать вам будет для меня истинным удовольствием. Я только что преподал вам первый урок осторожности, а теперь прибавлю к нему один совет. Вы пренебрегаете бывшими моими, а теперь вашими, служителями, и не даете им работы. В настоящее время я начальствую над несколько более развитой умственной ватагой, но сохранил добрые отношения и со своими прежними подданными.

В эту минуту Мэри увидела, что на рукоятке кресла, где сидел Ван-дер-Хольм, сидел крошечный демон, ростом с уистити [4]. Его тельце было черное и покрыто шерстью, за спиной грациозно извивался хвостик, а хитрую, умную мордочку освещала пара больших, круглых глаз. Он казался огорченным, с обожанием смотрел на Ван-дер-Хольма и что-то шептал ему на ухо, а его бывший хозяин с отеческой нежностью гладил его спинку. Мэри узнала маленького демона, распоряжавшегося ее демонами.

— Дорогая сестра, Кокото жалуется, что его подчиненные ропщут: им нечего делать и, кроме того, они голодны. Ведь программа, указанная Уриелем, давным-давно исчерпана.

Заметив, что Мэри задумалась и казалась озабоченной, он прибавил:

— Необходимо давать работу вашему маленькому воинству. Неужели у вас нет в свете врагов, людей, причинивших вам зло и которым вы желали бы отомстить?

Лицо Мэри вспыхнуло: она вспомнила Бахвалову и ее подлое письмо, послужившее тем решительным ударом, который принудил ее — голодную и обнищавшую — идти продавать полотенца в тот злополучный день, когда она попала во власть Ван-дер-Хольма. Как это раньше не пришло ей в голову отомстить негоднице и заставить ее кровавыми слезами расплатиться за бесчестность и двусмысленные улыбки? Следивший за ней Ван-дер-Хольм, очевидно читавший ее мысли, скорчил гримасу.

— Кажется, милая Ральда, вы считаете большим для себя несчастьем знакомство со мной? Но, видите ли, в нем есть хоть то хорошее, что вы можете отомстить за себя. Кокото здесь, произнесите заклинание, отдайте приказ, и ваши подданные в точности исполнят все. Только раньше надо успокоить их: смотрите, как они возбуждены.

Сзади Кокото появилась стая крошечных существ, уже знакомых Мэри: они был не больше мыши, со злыми мордочками и, по-видимому, только присутствие бывшего хозяина мешало им броситься на Мэри.

— Смотрите, бедняжки голодны, и надо накормить их прежде, чем отправить на работу!…

— Но что же я могу дать им сейчас? Я не знаю, найдется ли сухая кровь…

— Да, да, в этом резном шкафчике. Уриель виноват, что не указал вам это, а вы, сестра, не справились о необходимом.

Мэри проворно открыла шкафчик и достала оттуда большую, указанную Ван-дер-Хольмом, круглую коробку с красновато-бурым порошком. Взяв полную горсть порошка она бросила его в воздух, и он разлетелся облаком пыли.

В одно мгновение все, до последней пылинки, исчезло, и мордочки ее слуг просияли.

Затем Мэри встала посреди комнаты, подняла висевшую на шее под платьем узловатую палочку и произнесла несколько заклинаний, сопровождая из кабалистическими знаками, а маленькое воинство тотчас выстроилось в круг, во главе с Кокото, стоявшим в почтительном ожидании.

— Кокото, повелеваю тебе напасть со всеми твоими на семью Бахваловых и терзать их без устали и пощады. Поселитесь в их доме и чините им всевозможное зло. Путь у них водворятся смерть, самоубийство, раздор и взаимная вражда, а разорение да низложит их во прах, как была я. Пусть испытают они все то унижение, какое перенесли мои близкие и я. Ступайте, дела вам хватит надолго, а противодействия вам бояться нечего. Они либералы, пропитанные современными идеями, неверующие, а потому, никакая враждебная сила не преградит вам путь. О каждом успехе, Кокото, ты будешь сообщать мне.

Пока она говорила, лицо ее приняло выражение неумолимой жестокости, а глаза горели враждой и жаждой мести.

Кокото низко поклонился Ван-дер-Хольму, менее почтительно Мэри, которую, очевидно, не так уважал, как своего прежнего хозяина, и минуту спустя исчез со своей ватагой.

— Дело идет на лад, вы делаете успехи, дорогая сестра: думаю даже, что вы сделаете честь нашему братству. Позаботьтесь только окончательно изгнать всякое воспоминание о прежних предрассудках, притом это в ваших же интересах: пока вы еще уязвимы, и вас будут мучить зловредные флюиды противного лагеря, хотя бы, например, письма вашей матери. Когда же вы окрепнете, все это будет скользить мимо, а ваша внутренняя броня защитит вас, исключая, разумеется, случаи прямых нападений, которые весьма мучительны.

— Спасибо, Бифру, за добрые советы. Я понимаю их справедливость и постараюсь согласовываться с ними. Кстати, — прибавила она, улыбаясь, — раз уж мы разговорились, то мне хотелось бы задать один вопрос, который пока не помогла мне выяснить наша темная наука. Где вы пребываете? Где обитают все эти лярвы, вампиры и демоны? Уриель уже водил меня в сатанинский город, да и Сведенборг обозревал в своих видениях области потустороннего мира, но все это очень туманно…

— А вы желали бы видеть мое местожительство? Постараюсь показать вам его. Правда, там лучше чувствуешь себя без тела, но ведь при случае устроиться можно всегда. Однако, вам предварительно надо побывать на некоторых наших торжествах. Дело в том, что такие празднества придают телу особые способности, а также необыкновенную гибкость астралу. Не могу пока точно указать вам, когда именно, но вскоре здесь состоится собрание, на котором вы увидите много для себя интересного. Это будет, так называемая, бешеная охота, и когда вы услышите звук охотничьего рога, то должны быть наготове. Как видите, у нас тоже есть свои развлечения. Но что это вас удивляет?

— Я читала рассказы про чертову охоту, черного охотника в лесу Фонтенебло и другие приключения в том же роде, пугавшие обитателей этих одержимых местностей, только я не думала, что это правда!

— Нет дыма без огня, Ральда! — засмеялся Ван-дер-Хольм.

— А в общем, Бифру, вы знаете, что я повинуюсь приказаниям начальства. Если меня вовремя предупредят, я буду готова как только раздастся сигнал охотничьего рога.

— Отлично! Однако скажите, как вам нравится хозяин замка?

— Недурен. Он даже красив и очень любезен, но не симпатичен. Странно, что когда я говорила с ним, мне казалось, что я его уже видела где-то.

— Возможно, что и видели, да забыли, — ехидно рассмеялся Ван-дер-Хольм. — Однако мне пора уходить. Но если я вам понадоблюсь, постучите металлическим молотком, находящимся здесь, в библиотеке, по металлическому кругу, висящему на стене. Надо выстукать буквы моего имени, и я появлюсь не пугая вас.

Минуту спустя фигура призрака потускнела, расплылась в сероватый пар и исчезла.

Несколько дней спустя Мэри проснулась поздно и услышала, как в стекла хлестал дождь. Очевидно, погода была ненастная, и при том она чувствовала такую усталость и слабость, что, позвонив Мэрджит, приказала подать себе кофе в постель.

— Лучше не вставайте, миледи: погода ужасная, идет дождь с градом, и вам следует хорошенько отдохнуть. Сегодня в полночь назначена охота, и вы должны быть вовремя готовы, потому что обергермейстер не любит ждать. Я подам теплой крови и чего-нибудь посытнее.

Спустя четверть часа камеристка принесла поднос с чашкой парной крови и несколькими хлебцами, тоже замешанными на крови.

Мэри начала свыкаться с этой пищей, а потому, осушила чашку и съела хлебцы. Затем Мэрджит налила в маленький стаканчик густой, как мед, очень пряной жидкости, которую Мэри выпила, после чего мгновенно заснула тяжелым, крепким сном.

Прикосновение к лицу чего-то холодного и мокрого сразу пробудило Мэри. Над ней стояла Мэрджит, в одной руке держа мокрое полотенце, а в другой — стакан.

— Выпейте лимонаду, он освежит вас, а потом надо приниматься за туалет. Времени терять нельзя.

Горьковатое, ароматическое питье действительно освежило ее и придало силы.

Прежде всего я должна натереть вас особой мазью и промассировать. Только не бойтесь — я полью вас розовым маслом.

— Скажите, Мэрджит, а вы присутствовали на таких ночных празднествах? — полюбопытствовала Мэри, пока камеристка открывала большую фарфоровую банку с мазью и доставала флакон с маслом.

— Да, миледи, уже несколько раз, — поспешила ответить та. — Только не на первом месте, конечно. Вы сядете на коня, а мы — как попало: на баранов, козлов, свиней и т.д. — потому что не на всякое животное сядешь верхом.

Пока она массировала и натирала тело Мэри мазью, той казалось, что ее терли огнем: у нее даже при этом кружилась голова, и она точно витала в воздухе. Но болезненные ощущения исчезли, когда дело дошло до розового масла, а затем ощущалось лишь легкое покалывание. Когда же Мэри встала, ей показалось, что она вдруг стала легка, словно пушинка, тело сделалось гибким, как каучук, и будто утратило свой вес, так что минутами пол будто уходил из-под ног. Вместе с тем она чувствовала себя отлично и по жилам разливалась приятная теплота. Мерджит одела ей серое пушистое трико, до того тонкое, что оно облепило все тело, как вторая кожа, а голову украсила шапочкой в виде летучей мыши с двумя зелеными лампочками на месте фосфоресцировавших глаз. На шею она накинула медальон на стальной цепи в виде кошачьей головы с бриллиантовыми глазами. Наконец, Мэрджит опоясала ее серебряным кушаком с висевшим на цепочке охотничьим рогом, подала серый плащ и такие же перчатки.

— Какая ужасная погода, — заметила Мэри, прислушиваясь к свисту вихря, треску вековых деревьев и отдаленным раскатам грома.

Град бил в стекла, а в старом камине и трубах ветер выл и стонал словно человеческим голосом.

— Это всегда так бывает, миледи, и стихии бушуют, когда оберегермейстер выходит на охоту. Но не бойтесь, с вами ничего не случится. А я буду одеваться. Через четверть часа вы услышите сигнал.

Оставшись одна Мэри подошла к окну и, прислонясь лицом к стеклу, выглянула наружу. Бушевала буря, гремел гром и временами молнии озаряли все зловещим, диким светом, а в воздухе кружились смутные тени, которые летели и бежали, собираясь у замка.

«Начинается шабаш», — подумала Мэри и невольно содрогнулась.

В эту минуту она почувствовала, что в плечо ей впились когти, а со стороны двора к стеклу прилипла отвратительная голова: не то человека, не то животного. Вдруг послышался голос Ван-дер-Хольма, крикнувшего:

— Не бояться!

Мэри мужественно выпрямилась и подняла руку с заклинанием: к ней вернулись обычные смелость и бесстрашие. Противная рожа снаружи исчезла.

Вслед за этим поднялся хаос криков и беспорядочных голосов, рычавших: «Хар! Хар! Шабаш!» Одновременно раздался и звонкий протяжный звук охотничьего рога.

— Скорее, скорее, миледи! — кричала Мэрджит, влетая в комнату и, схватив Мэри за руку, понеслась с нею к большой лестнице.

Двор замка был залит точно красным заревом пожара, а внизу, у крыльца, какой-то человек держал под уздцы вороную лошадь, которая взвивалась на дыбы, а из ноздрей ее вырывался красный пар. Конь был великолепен, с длинной гривой, развевавшимся по ветру хвостом и искрившимися глазами. Человек подхватил Мэри, посадил верхом и вложил ей в руку поводья, а скакун, почувствовав свободу, понесся вперед и догнал голову кавалькады.

Там, на таком же вороном, как и у Мэри, коне гарцевал Азрафил и не переставая отчаянно трубил в охотничий рог. Словно во сне мелькнули мимо Мэри на конях Ван-дер-Хольм и таинственный владелец замка, потом она почувствовала, что земля словно уплыла из-под копыт ее лошади и началась бешеная скачка. Адские охотники точно летали среди беспорядочных звуков пения и охотничьего рога, вперемешку с дикими криками: «Хар! Хар! Шабаш!»

Мэри не могла бы сказать, сколько времени длилась эта головокружительная скачка. Словно туча зла неслись они над долинами и лесами, направляясь к горам.

Наконец, они очутились в узкой, окруженной остроконечными скалами лощине, около полуразрушенных стен, по-видимому, монастыря, судя по развалинам церкви, стоявшей без крыши, но еще с остроконечными окнами и осыпавшимся каменным престолом. Подле раскинулось, надо полагать, прежнее монастырское кладбище, потому что вокруг белели кресты, плиты и другие надгробные памятники. Внутренность церкви была освещена, словно там-то и готовились справлять шабаш.

Между тем буря стихла, тучи расплылись по небу и бледный лунный свет озарил мрачную картину.

Незнакомец из Комнор-Кэстля подошел к Мэри и помог ей сойти с седла, а потом повел ее за Азрафилом, который встал посреди кладбища на высоком памятнике. Возможно, что это были развалины надгробной часовни, но Мэри не могла разобрать, а заметила только, что у оберегермейстера, или Азрафила, из-под черного плаща виднелось волосатое трико, если, впрочем, это не была его собственная кожа.

Прижав к устам серебряный рог, тот принялся снова трубить, и по мере того, как резкие, несогласные звуки резали воздух, со всех сторон стали появляться блуждающие огоньки, витавшие вокруг него: надгробные памятники и плиты качались и точно заволоклись черной дымкой, а затем появились какие-то странные образы, одни в сутанах, другие в старинных одеяниях минувших веков. Лица их были бледны, худы, отвратительны и точно искажены страданием, а при каждом их движении слышался зловещий лязг костей. Совершенно непонятно почему, но Мэри не ощущала страха и с живейшим интересом следила за дальнейшим развитием страшной сцены. Вдруг незнакомец из замка, очевидно, считавший себя кавалером Мэри, взял ее за руку и повел.

— Не стоит смотреть всю эту могильную тлю: они будут и на празднике, — презрительно проворчал он.

Когда они вошли в бывшую церковь, Мэри увидела, что там горели костры, а вокруг них толпились мужчины и женщины, на лицах которых запечатлелись всевозможные нечистые страсти. В два ряда по стенам были расставлены длинные низкие столы, уставленные разными яствами, винами и серебряной посудой. Очевидно, готовился пир.

Азрафил вскочил на жертвенник, и Мэри онемела от изумления, увидев, что вместо него появился огромный и страшный длиннорогий черный козел. Это чудовище — получеловек, полузверь — с красными, как горящие угли глазами, держало в руке пылавший факел и скаля зубы глумливо смотрело на голую, рычавшую толпу, которая начинала вокруг разнузданную и невероятно бесстыдную пляску. А оргия все росла и столы быстро опустошались: кубки с парной кровью или вином обходили присутствовавших, из которых одни вопили дикие песни, а другие забавлялись тем, что рвали на части живых жаб, ворон и других животных.

Таинственный незнакомец неотступно ухаживал за Мэри, усердно угощая ее кровью и вином.

Дикая оргия дошла до неописуемого неистовства, как вдруг кавалер Мэри схватил ее за руку, потащил к трону козлища и звонко крикнул, так, что его голос покрыл общий гам:

— Азрафил, князь адских полчищ, владей Ральдой, своей красавицей-невестой, а потом подари ее мне. Ты ведь знаешь мои права на нее.

Смертельная тоска сжала сердце Мэри и ей казалось, что от ужаса волосы поднялись на голове. Несмотря на вино, приправленное возбудительными снадобьями, несмотря на почти утраченную способность свободно думать и кипевший в жилах огонь страсти, мысль принадлежать этому чудовищу наполняла ее душу отвращением и безумным ужасом. Но острые когти уже вонзились в ее тело, разрывая в клочья одежду, а затем чьи-то руки подхватили ее и опрокинули навзничь у ног козла.

Словно сквозь туман видела она, как над нею склонялась голова чудовища, огненные глаза его насмешливо смотрели на нее, а бородатая пасть складывалась в гримасу, служившую улыбкой. Но тут голова у нее закружилась и ей показалось, что она падает в пропасть.

Вдруг дрожащий звон привел ее в себя.

Все яснее и громче разливались в воздухе звуки церковных колоколов, затем донесся отдаленный хор, певший: «Да воскреснет Бог!», и стройное пение становилось все сильнее и могучее. Вверху заблестел широкий, голубоватый луч и в самой глубине его, словно отдаленное видение, как будто открылось широкое окно, а там, подняв в руках лучезарный крест, стоял коленопреклоненный человек в белом. Ярко освещенное лицо его походило на лицо доктора Заторского, а около него, с протянутыми вперед руками и осененной лучами головой, был виден человек высокого роста, тоже в белом, но осыпанном точно алмазами, одеянии.

Один лишь миг любовалась Мэри этим светлым видением, затем она почувствовала, что жертвенник рушится и огненные языки окружают опрокинутого козла. Смутно видела она, как омерзительная, нагая, опьяненная кровью и похотью толпа каталась в судорогах среди опрокинутых столов. После этого послышались раскаты грома вперемежку с кощунствами и стонами, а сверкавшие молнии освещали эту адскую сцену. Наконец, земля заколебалась, стены затрещали, и Мэри потеряла сознание.

Придя в себя, она увидела, что лежит на своей постели, слабая и разбитая, точно ей переломали кости. Все ее тело болело, но о ночном пире у нее оставалось весьма смутное воспоминание.

С трудом, так как малейшее движение доставляло ей боль, она позвонила. После довольно долгого ожидания, наконец, пришла Мэрджит: одна рука ее была на перевязи, голова забинтована, правый глаз подбит.

Ее сопровождал горбатый человек в черном, со злым, угрюмым лицом и гнусавым голосом. Он предписал Мэри лежать в постели, потому что бывшие по всему ее телу ожоги еще не зажили. Он сменил ей пластыри и мази, напоил каким-то лекарством, и она почти мгновенно уснула.

Когда Мэри стало лучше, она спросила у Мэрджит, что произошло? Собственные ее воспоминания были смутны и ясно было только сознание, что она избежала какой-то неминуемой опасности.

— Ах, миледи, как ужасно закончился наш чудный поначалу, но злополучный праздник! — со слезами в голосе рассказывала камеристка. — Все наши братья ранены и больны, и сам оберегермейстер был обожжен, точно молнией.

Медленно поправлялась Мэри, и только усилием воли, отгоняла она докучные мысли, осаждавшие ее при воспоминании о величавом звоне колоколов и дивном далеком пении.

Наконец, выдался день, когда она получила злостное удовлетворение своей мести, примирившее ее с судьбой и на время совершенно рассеявшее мрачные мысли. Она читала вечером в библиотеке, как вдруг услышала слабый треск и невольно подняла голову от чьего-то прикосновения.

На спинке кресла сидел Кокото. Его хитрая рожица выражала удовольствие, хвостик весело болтался, а глаза смотрели лукаво.

— Я пришел с отчетом о нашей работе, хозяйка, так как ты сама не призывала меня, а ведь мы уже порядком поработали.

— Я была больна, Кокото. Благодарю, что пришел. Ну, рассказывай скорее, что вы сделали из заданной программы.

— Как ты и сказала, никто не помешал нам вторгнуться в дом, и вообще, там всех очень легко направлять по-своему. Сама барыня отсутствовала. Сын — игрок, и с тех пор, как мы принялись за него и везде сопутствовали ему, он постоянно проигрывал. Нуждаясь в деньгах, он взломал стол отца, но в тот же вечер проиграл украденную весьма крупную сумму. Теперь он застрелился, и мать нашла его уже мертвым по возвращении домой, а сама с испугу забыла на столе ридикюль с драгоценными вещами, который в суматохе украли. Хи, хи, хи! — оскалился Кокото.

Мэри погладила его пушистую спинку.

— Я довольна тобою и твоими. Продолжайте старательно работать. Тебя я сейчас угощу.

Она подала ему хлебец, замешанный на крови, и маленькое чудовище с наслаждением съело его, после чего исчезло.

Ван-дер-Хольм частенько навещал ее и помогал в занятиях. Когда она рассказала ему об отчете Кокото, он презрительно рассмеялся и сказал:

— Я понимаю ваше удовлетворение, сестра. Одно из величайших наших преимуществ — это возможность мстить. Я лично испытал это, и мой двоюродный брат, негодяй, погубивший меня, расплатился за это кровавыми слезами.

Это злобное удовольствие и настойчивое желание уничтожить или унизить свою обидчицу было еще живо в душе Мэри, когда она получила письмо от матери, писавшей:

«Каждый день молюсь я Богу за тебя, дорогая моя, и призываю на тебя благословение Христа. Пресвятой Божьей Матери и Николая Чудотворца…»

Но едва прочла она эти строки, как у нее закружилась голова, письмо вспыхнуло в руках, и она упала без чувств, пораженная, словно ударом по голове.

Через несколько минут появился призрак Ван-дер-Хольма и оцепенел, потому что над лежавшим на коленях Мэри пеплом витал небольшой голубоватый крест, и подойти к ней он смог только тогда, когда прорвавшийся в открытое окно ветер развеял в воздухе пепел.

Однажды вечером, несколько дней спустя после этого случая, неожиданно явился таинственный незнакомец. Мэри давно не видела его. Он был мертвенно бледен, казался мрачнее обыкновенного и молча облокотился, скрестив руки, на высокую спинку кресла, пристально глядя на Мэри. Незнакомец почему-то интересовал Мэри и возбуждал в ней смутные чувства, в которых она не могла разобраться.

— Какой у вас расстроенный вид! Я тотчас прикажу подать вам что-нибудь подкрепиться, — сказала Мэри нажимая звонок.

Вскоре появился Джемс с обычным, угощением: чашей крови и хлебцами, которые незнакомец с жадностью уничтожил. Затем он сел в кресло и, подавшись вперед, спросил, ядовито ухмыляясь:

— Разрешите, миледи, побеседовать с вами?

Теперь он уже был не так мертвенно бледен и вполне походил на обычного человека.

«Это должно быть старый сатанист, окончательно истрепавший себя, вроде Ван-дер-Хольма», — подумала Мэри, чувствуя неприятное стеснение в груди, но, тем не менее, вежливо ответила, что рада ему.

Поглощенная охватившим ее недомоганием, она не заметила лукавой усмешки гостя, который, казалось, не только слышал, но и следил за ее мыслями.

— К сожалению, вижу, миледи, что несмотря на вашу принадлежность к сатанинскому братству вы еще очень несведущи в законах потустороннего мира и вообще мало с ними знакомы. Например, имеете ли вы понятие о пагубной силе проклятия? Ах, если бы только люди знали, что проклятие, произнесенное в возбужденном состоянии, под влиянием страсти или бессильного, но бешеного гнева, это излучение души, сжигающее подобно раскаленной лаве ауру и создающее живое чудовище, обрекая человека на возмездие, а оно приковывает его к месту казни, порождает в нем ненасытную вражду и на многие века связывает с ненавистными ему существами. Но, увы, человек не знает, что вокруг него бушует космический ураган в ту минуту, когда произносит проклятие, одновременно осуждая и себя самого на роль палача, исполнителя собственного мнения… И вот, когда наступает годовщина этой злополучной минуты, старая рана будто вскрывается, оживают все душевные и физические муки, коршун проклятия требует пищи, а накопившаяся злоба стремится обрушиться на виновных.

Он умолк, а Мэри вздрогнула под неумолимо злым взглядом загадочного человека, как будто смертельно ненавидевшего ее. В эту минуту у нее слегка закружилась голова и ей показалось, что она уже слышала этот голос и видела это лицо. Но она не могла дать себе отчет: не было ли то во сне во время какого-нибудь тяжелого кошмара.

— Вы произнесли подобное проклятие, и оно мучает вас и не дает покоя? Но против кого же? — пробормотала она в смущении, и сердце ее заныло.

Незнакомец пронзительно захохотал.

— Счастливы живые, забывая прошлое, а также и мрачные законы ада, которые обрекают жертву злодейства на всю тяжесть злополучной минуты, когда бедняга в предсмертных муках взывает к бездне, а не к… — он оборвал речь и гнусное богохульство вырвалось из его перекошенного рта.

Мэри дрожала, слушая его, и не была в состоянии произнести ни слова. Но минуту спустя к странному гостю, видимо, вернулось хладнокровие.

— Недавно я водил вас на место преступления, совершенного несколько веков тому назад. Жена-изменница вместе с любовником убила герцога Мервина, а тот своим проклятием приковал себя здесь. От стал стражем и пугалом этих мест, отмеченных печатью мрачного прошлого. Он живет в замке, будучи, как и встарь, его хозяином, завлекает сюда последовательно всех участников преступления и мстит этим слепым невеждам… А те — ха, ха, ха! — в своих новых шкурах не догадываются, за что злой рок ополчился на них.

Он шагнул по направлению к Мэри, глядя на нее с такой ненавистью, что она вздрогнула и отодвинулась.

— Признали ли вы меня наконец, леди Антония! Знаете ли вы теперь кто я и кто вы?

— Нет… Но почему вы называете меня Антонией? — пролепетала испуганная Мэри.

— У вас притупился разум, дорогая Антония. Так вот, Чтобы освежить вашу память, почитайте-ка старый роман, который некогда разыгрался здесь.

Взяв Мэри за руку, он потащил ее к большому резному баулу с инкрустацией, где та хранила разную мелочь, и открыл его, а затем нажал пружину. В глубине обнаружилось тайное отделение, откуда он достал шкатулку и пачку пожелтевших писем, но других лежащих там вещей не тронул. Поставив на стол шкатулку и положив письма, он сказал насмешливо:

— Прочтите, а чтобы вам легче было припомнить это любопытное прошлое, я отрекомендуюсь вам: Эдмонд, герцог де Мервин.

Образ его словно побледнел, затем отступил к двери и, наконец, точно растаял в складках портьеры.

ГЛАВА 7.

С трепетавшим сердцем опустилась Мэри в кресло и закрыла глаза, чувствуя себя совершенно уничтоженной, неспособной привести в порядок свои мысли. Но эта слабость быстро прошла: врожденная энергия, пройдя хорошую школу, научила ее владеть собой. Она выпрямилась и провела рукой по лицу, отгоняя докучные мысли.

Она верила, что человек не раз живет на земле, и была убеждена в перевоплощении. Следовательно, то, что ей предстояло прочесть, было, вероятно, страничкой этого прошлого, забытого и задернутого покровом забвения ее Нового существования. А что это прошлое преступно, в том она не сомневалась: имя Эдмонда казалось ей теперь удивительно знакомым. Но к чему раздумывать и гадать, когда ключ к тайне у нее в руках?

Она решительно придвинула к себе шкатулку и осмотрела ее. То был большой ларец сандалового дерева с чудной резьбой, золочеными ножками и наугольниками, а на крышке был вырезан герб, осыпанный драгоценными камнями, под герцогской короной. В замке торчал золотой ключик. Внутри шкатулка была обита красным бархатом и там хранились: толстая тетрадь в переплете из золотистой кожи, сложенный кусок пергамента, несколько золотых — вещей и между прочими кольцо с вырезанным внутри именем Эдмонда и числом. Были еще два медальона с портретами, но Мэри едва взглянула на них: все ее внимание привлекла тетрадь, которую она с любопытством открыла. Она была исписана тонким, сжатым почерком и представляла из себя дневник или автобиографию.

Мэри придвинула лампу и начала читать:

«На этих днях мне пришла мысль описать для себя самой историю моей жизни или, по крайней мере, ее главные эпизоды. Я много думала о прошлом во время моей болезни. Мне хочется пережить обстоятельства, которые довели меня до совершения поступков, несомненно осуждаемых моей совестью, хотя церковь отпустила все мои прегрешения, а ведь она, конечно, непогрешима, несмотря на то, что ее служители нередко бывают недостойными. Почему же, в таком случае, так пугает меня смерть? Да, я страшно боюсь того неведомого мира, куда предстоит мне уйти: молодой, красивой и одаренной всеми благами, украшающими жизнь! Может быть, это уже наказание?… Нет, нет, индульгенция здесь, в этой самой шкатулке, где я буду хранить эту тетрадь, а она обеспечивает мне прощение неба и райский покой.

Конечно, никто никогда не прочтет эти строки, но все равно: чтобы начать сначала, надо говорить о моем детстве, потому что в нем-то и кроются зародыши последующих событий.

Мать скончалась, когда мне было всего два года, и до семи лет я жила в Ирландии, в старом замке на берегу моря. Меня воспитывала старая няня, а учил отец, и оба наперерыв баловали, потому что отец обожал меня и не был в состоянии в чем-либо отказать мне.

Итак, я росла не по летам развитой, смелой и сметливой. Я знала, что отец чрезвычайно богат и была его единственной наследницей, а это делало меня еще своевольней и горделивее, нежели я была по природе.

Мы были католики, а строго благочестивый отец с раннего детства внушил мне уважение к церкви к ее служителям. Наш старый капеллан был из тех достойных и добрых священников, которые заслуживают общей любви и уважения, почему я и воображала, что и все остальные такие же, как он.

Однажды к нам приехал иностранный священник, знакомый отцу по Лондону и Риму. Это был человек средних лет с холодным и бесстрастным, смуглым, красивым, лицом. Говорил он по-английски с сильным иностранным акцентом. Его имя было Жуан Гомец де Сильва и впоследствии я узнала, что он был иезуит испанского происхождения.

В тот раз, как, впрочем, обыкновенно, я играла в глубокой амбразуре кабинета отца, и никто не обращал на меня внимания, а, может быть, просто забыли или считали слишком маленькой, чтобы понять серьезный разговор. Между тем, я слушала внимательно и не пропускала ни единого слова. Они говорили об одном нашем родственнике из Шотландии, герцоге Роберте Мервине, о котором я уже слышала и раньше. Отец строго осуждал его, называя забулдыгой, мотом и бесчестным человеком: тот неоднократно и помногу занимал у отца, никогда, однако, не возвращая долга.

— Да, это, конечно, человек без принципов. Да и откуда ему взять их, когда он — еретик и у него нет ни правой веры, ни духовного наставника, которые держали бы его на пути истинном, — заметил священник, а потом добавил: — Зато супруга его, леди Арабелла, достойна полного уважения: она истинная христианка и союз ее с сером Робертом составляет ее несчастье!

— Жаль леди Арабеллу, которую муж оставит под конец нищей, так как он непозволительно проматывает свое состояние. Не так давно он предлагал мне выдать Антонию за его сына Эдмонда, но я поблагодарил за честь оплачивать огромные долги герцога и отдать единственную дочь за этого негодяя Эдмонда, который не только еретик, но еще, как говорят, прескверного характера.

Не помню конца разговора, но эти слова запечатлелись в моей памяти.

Через несколько месяцев после этого отец как-то объявил, что непредвиденное дело вызывает его в Лондон, а вообще пробудет он в отсутствии месяца три, так как вместе с тем желает побывать и в своих шотландских поместьях. Меня очень огорчала предстоящая разлука, но я еще не подозревала, увы, что она будет вечной. Отец посулил мне столько подарков, что я успокоилась и с нетерпением стала ждать его возвращения.

Сначала от отца приходили письма, а потом прекратились всякие известия. В то же время меня постигло большое горе: моя добрая няня, старая Гризельдис, заболела и умерла. Эта потеря так меня огорчила, что я почти забыла про отсутствие вестей от отца и про то, что он не возвращался, хотя три месяца уже прошли.

Мало-помалу тоска одиночества дала себя знать. В замок никто не приезжал, и я часами сидела на окне, глядя на дорогу в надежде увидеть возвращавшегося отца. Наконец, однажды я заметила карету, окруженную довольно многочисленным конвоем и направлявшуюся к замку, а когда экипаж остановился у подъезда, я с удивлением увидела, что из него вышли незнакомый господин с сухим неприятным лицом и с ним отец де Сильва. Присутствие последнего успокоило меня: он всегда был добр и нежен со мной, а отец отзывался о нем, как о человеке высоко добродетельном, высокого ума и настолько дружественном, что я могла обращаться к нему при всяких затруднениях с полным доверием, как ко второму отцу.

Итак, я бросилась к ним навстречу, но каков же был мой ужас, когда незнакомый господин объявил мне, что мой отец скончался и по завещанию назначил его — герцога Роберта Мервина — моим опекуном, и при этом выразил пожелание, чтобы я со временем вышла замуж за его сына Эдмонда. Он прибавил, что приехал за мною, дабы его питомица и будущая невестка воспитывалась в его семье, под руководством его жены. Это как громом поразило меня: в первую минуту я не могла даже плакать, а потом бросилась к отцу де Сильва и цепляясь за него кричала:

— Отчего умер отец?… Это неправда, что кузен герцог мой опекун! Отец говорил, что он злой, нечестный, а сын его — негодяй, и что он хочет только заплатить свои долги моими деньгами. Я не пойду с ним!…

Слезы прервали меня, но я все же заметила, как противное лицо герцога побледнело и исказилось такой злобой, что мне стало страшно. Тогда преподобный отец сделал знак герцогу оставить нас вдвоем. Он посадил меня на колени, нежно погладил мои кудри и дал мне выплакаться. Затем он рассказал, что во время пребывания отца в Шотландии, когда он переезжал из одного имения в другое с весьма небольшой охраной, в лесу на него напали разбойники. По-видимому, его ограбили и убили, потому что трупы двух его телохранителей затем нашли израненными и полунагими в чаще. Что же касается тела отца и его верного Рутланда, то их не нашли. Лесники, собаки которых и отрыли трупы, все тщательно обшарили, но нашли только плащ отца с пятнами крови, его перчатку да сломанную шпагу, но никаких следов разбойников. Убитых тел не было, а потому явилось предположение, что злодеи бросили их в находившееся неподалеку болото…

На другой день, когда первый приступ отчаяния слегка утих, преподобный отец опять беседовал со мною и утешая, уговаривая подчиниться воле Божией, как подобает христианке. Потом, в подходящих к моему возрасту выражениях, он объявил мне, что я не имела никакого права оскорблять своего опекуна столь обидными словами.

— Да ведь отец называл его нечестным! — прервала я его.

— Часто в минуту раздражения говорят необдуманные слова, а лучшим доказательством, что эти речи не были серьезны, служит то, что покойный отец назначил его вашим опекуном. Я видел самый документ, — прибавил он, и уговаривал повиноваться воле усопшего, отдававшего меня под покровительство сэра Роберта, желая обеспечить мою будущность замужеством с Эдмондом. Вместе с тем он выражал уверенность, что я буду счастлива в семье герцога, где подрастали еще два мальчика.

Нетрудно было уговорить семилетнего ребенка, а он сумел к тому соблазнить меня перспективой иметь двух сотоварищей. Более я не противилась отъезду и даже согласилась звать герцога «дядя Роберт». Через неделю мы уехали.

Путешествие показалось мне бесконечным, а прибытие в Комнор-Кэстль и первое свидание с двумя личностями, которым суждено было сыграть роковую роль в моей жизни, до того врезались в мою память, что мне хочется рассказать все подробно.

Приехали мы утром чудного августовского дня и, на первый взгляд, замок понравился мне больше нашего родового. Зато тетка, леди Арабелла, вовсе не понравилась. Это была высокая худощавая женщина, с неприятным, надменным видом. Она встретила меня приветливо и поцеловала, но я нисколько не оценила этого. Я столько наслышалась про мое огромное состояние и про запутанные дела дяди, что возымела очень высокое мнение о собственной особе, и в глубине души всех их презирала.

После обмена приветствиями преподобный отец спросил об Эдмонде.

— Он играет в саду с Вальтером. Пойдемте к ним, — сказала тетка.

Итак, мне предстояло сейчас увидеть обоих будущих друзей детства, обещанных мне отцом де Сильва. Я уже слышала раз об этом Вальтере от отца, который упомянул, что с ним дурно обращаются и что он — сирота и его ненавидят в Комнор-Кастле, но почему — я не поняла. Леди Арабелла хотела вести меня, но я вырвалась и взяла руку отца де Сильва. Мы спустились в сад и вдруг услышали крики, а когда вышли на площадку, я была поражена представившейся мне картиной.

Белокурый мальчик лет одиннадцати был привязан веревкой за ногу к толстому дереву, а другой, лет тринадцати, бил его хлыстом. Никогда в жизни не видела я ничего подобного: дома у нас не били даже охотничьих собак, когда те утягивали что-нибудь со стола. Я почувствовала глубокую жалость к обиженному и бросилась между ними, гневно крикнув:

— Сейчас же перестань, разбойник! Недаром отец говорил, что ты негодяй!

Мальчик с хлыстом, оказавшийся Эдмондом, оглянулся, взглянул с удивлением и злобой, а потом, смерив меня враждебным взглядом, сказал:

— А!… Это «папистка», моя будущая жена! Какая же ты противная, с совиными глазами и рыжей гривой: ну, точно львица. Ты мне вовсе не нравишься, а если посмеешь еще раз вмешаться не в свое дело, то я и тебя побью.

Я была ошеломлена и с минуту стояла молча. До сих пор мне приходилось слышать только, что я прехорошенькая, и отец очень любил мои золотистые кудри, а здесь меня сочли дурнушкой, да еще пообещали побить.

Моя гордость женщины и, в придачу, богатой наследницы была до крайности возмущена, и я смело, почти вплотную подступила к нему.

— Только посмей тронуть и тогда увидишь. Ты разве забыл, что тебе нужно мое приданое для уплаты ваших долгов? — кричала я, взбешенная.

Вероятно, он кое-что знал о семейных делах, потому что покраснел.

— Твой злой язык тоже, конечно, идет в счет приданого? Но я слишком благороден, чтобы бить такую знатную даму. А твои совиные глазенки недурны, особенно когда ты злишься. Итак, львица, ради твоих прекрасных глаз я не стану тебя бить, а лучше за каждую твою грубость будет расплачиваться твой любимец. Вот я сейчас же и приступаю.

И он несколько раз хлестнул Вальтера.

Тетка и священник молча наблюдали эту первую встречу жениха и невесты, но я уже не владела собой от негодования и бросилась на Эдмонда, не ожидавшего моей выходки. Я вырвала хлыст из его руки и изо всех сил резанула его по лицу, крикнув:

— Вот тебе, разбойничья рожа! Попробуй, приятно ли, когда бьют!

Эдмонд зарычал от боли и с бешенством кинулся на меня. Не знаю, что было бы дальше, если бы де Сильва не отнял меня, подняв на воздух. Не будучи в состоянии излить свою злобу на меня, Эдмонд набросился на Вальтера, я же схватила ручонками шею моего спасителя и спрятала лицо в его плечо. Меня ошеломили страх и неистовые крики дравшихся мальчиков: голова моя закружилась, шум уже неясно долетел до меня, а затем я лишилась сознания.

Очнувшись, я увидела, что лежу в постели, а надо мной склоняется доброе и симпатичное лицо какой-то женщины.

Это была Кэт Лестер, кормилица Эдмонда. Она целовала меня и старалась успокоить, но я принялась кричать, утверждая, что Вальтера убили. Чтобы разуверить меня, Кэт привела его в мою комнату, мы расцеловались, и он благодарил меня за заступничество.

— Пока потерпи, Вальтер, и успокойся, — говорила я ему — а когда я вырасту, то выйду за тебя замуж, а не за Эдмонда, которого глубоко ненавижу.

На другой день у меня с преподобным отцом был продолжительный разговор, который клонился к тому, чтобы добиться извинения перед Эдмондом. Сначала я наотрез отказалась, но де Сильва умел говорить. Он представил великий, совершенный мною грех, когда я в гневе ударила будущего мужа, а затем убеждал, что Бог непременно рассердится на меня за гордость и упрямство, если я не попрошу прощения. Последний его довод смягчил меня, и я согласилась.

Тогда он повел меня к дяде, а тот в комнату, где Эдмонд и Вальтер играли с двумя мальчиками.

Как только Эдмонд увидел меня, он ткнул ногой Вальтера и сказал:

— Папистка идет просить у меня прощения, и я должен простить, потому что она женщина, а женщины, по словам отца, не понимают, что делают.

— А я не хочу просить прощения у еретика, который говорит грубости, и ухожу, — сердито крикнула я и повернулась, но дядя удержал меня, взглядом заставив Эдмонда замолчать и подойти ко мне.

— Здравствуй, львица, ну, что, ты сегодня миролюбивее вчерашнего? Я готов простить тебя и помириться, но не хочу, чтобы ты кусала меня в щеку.

Я с достоинством ответила, что не укушу его, если он будет спокоен, и мы расцеловались. После этого он показал мне свои игрушки и болонку, которая мне очень понравилась, и мы принялись болтать.

— Видишь, твой любимец прекрасно себя чувствует, а побои ему нужны, как лошади сено.

Я упрекнула Эдмонда за то, что он дурно относится к сироте.

— Видишь ли, и я пожалел бы его, не будь он таким подлым трусом, — ответил Эдмонд. — Мальчик одиннадцати лет уже не должен висеть на юбках баб и реветь при всяком удобном и неудобном случае.

Он ни за что не хочет играть в дуэль, боится ездить верхом и прячется по углам или ревет, когда приводят пони. Будь у меня другой товарищ, я оставил бы его в покое, но мне хотелось бы его перевоспитать. Чтобы его пристыдить я велел подавать ему вместо лошади осла, пусть будут два осла, но все ни к чему. Он любит играть только в кухню, стряпать пирожки или устраивать сады. Ну ударь меня этот болван, я простил бы ему: ведь с двоюродным братом Чарли мы нередко деремся до синяков, а между тем остаемся искренними друзьями. При том, Вальтер подленький и лицемер, а если и ударит, так только воровски, исподтишка, а еще он и доносчик! Фи! Препротивный мальчишка!

Вчера у меня были гости: Альджернон Кемпбелл, наш сосед, и Джо Смит, сын кастеляна. Я назначил большую дуэль с Вальтером, чтобы те были свидетелями моей победы, а этот негодяй кинул наши шпаги в пруд. Тогда я, в совершенно справедливом негодовании, объявил, что дворянин, не желающий драться, не заслуживает ничего другого, кроме хлыста, а ты вошла вместе с моей матерью и преподобным отцом именно в этот трагический момент.

Сначала этот рассказ меня смутил, так как я сама была храбра, но увидев на щеках Вальтера крупные слезы, я опять пожалела его и сказала:

— Успокойся! Я сама помогу тебе сделать Вальтера отважным, потому что, когда вырасту большая, выйду за него, а не за тебя.

— Ого! Значит, он нагишом пойдет к алтарю, — возразил Эдмонд.

— Почему нагишом? Я настолько богата, что могу его одеть, и это будет гораздо приятнее, чем платить ваши долги, — ответила я.

Ссора наша опять обострилась бы, конечно, но меня увели, и таким-то образом завершилось мое вступление в Комнор-Кэстль.

О последующем я не буду говорить. Это было бы слишком длинно и, мне кажется, не интересно: хотя именно в те годы и укоренились те чувства, которые впоследствии совратили меня с пути истинного. А потом, как знать, может быть, листки эти попадут в чужие руки, если я не успею уничтожить тетрадь; а умру я внезапно, потому что болезнь моя очень странная. Итак, если кто-либо прочтет посмертную исповедь неизвестной, пусть узнает, как все произошло, и не осудит меня.

Например, Кэт Лестер нередко рассказывала нам по вечерам такие истории о привидениях и разбойниках, что волосы становились дыбом, и мы втроем очень любили ее слушать. Но если в рассказе появлялась какая-нибудь ведьма или старая колдунья, то Эдмонд непременно замечал:

— Это была ты, львица, с рыжими космами и совиными глазами, а около тебя летал вовсе не ворон, Кэт ошибется, а бежал желтый пинчер, которого ты вела на голубой ленте.

Такие слова, конечно, бесили меня. Затем леди Арабелла, женщина весьма набожная, внушала мне тоже почтение к церкви и ее служителям. Одним из величайших ее огорчений было ее замужество за человеком англиканского вероисповедания. Между тем ее сын ненавидел священников, издевался над ними и при удобном случае грубил ее и моему духовнику, отцу Розе. По этому поводу у меня с Эдмондом были бесконечные ссоры. Между тем, дружба моя с Вальтером крепла со дня на день. Тот, как и я, был католиком, горячо набожным и преисполненным почтения к отцу Розе, который любил его и открыто ему покровительствовал. Нередко преподобный отец говорил со вздохом:

— О! Как жаль, что не Вальтер будет герцогом Мервином!

Должна прибавить, что Вальтер был родственником герцога и представителем младшей ветви, совершенно обедневшей. От знатного наследства его отделяли Эдмонд и его кузен Чарли, и шансы Вальтера были совершенно призрачными. В отношении же меня Вальтер был мягок, как перчатка. Он был моим поверенным, моим рыцарем, и так заботился о моих интересах, что даже подслушивал у дверей, если я хотела знать то, что, по-моему, от меня скрывали.

Здесь я должна упомянуть еще об одном, положительно ненавистном мне лице, также сыгравшем роль в моей жизненной драме. Это был мальчик по имени Томас Стентон, бывший года на два старше Эдмонда, но столь необычайно похожий на него, что их нельзя было бы отличить, будь они одинаково одеты. Эдмонд же удивительно походил на отца, который в молодости был очень красив, пока не обрюзг вследствие беспутной жизни. Томас оказался незаконным сыном герцога от умершей при его рождении служанки леди Арабеллы. Тетка из милости оставила ублюдка дома, но, конечно, ненавидела. Дядя же и Эдмонд очень любили его, и тот был слепо им предан.

Несколько лет мальчики провели в училище и вернулись уже молодыми людьми, а я стала шестнадцатилетней девушкой. За несколько месяцев до того скончалась леди Арабелла, и в Комнор-Кэстле поселилась старая родственница, чтобы вести хозяйство и вывозить меня.

Эдмонд мало изменился. Он был по-прежнему надменен, вспыльчив, смел и пристрастен к воинским упражнениям. Вальтер же, наоборот, за эти годы отсутствия очень изменился к лучшему: он похорошел, научился ездить верхом и владеть шпагой. Мне чрезвычайно нравилось его грустное, кроткое лицо и задумчивый взор голубых глаз. К тому же, он выказывал мне искреннее обожание, называл своей покровительницей, ангелом-хранителем, и мы были неразлучными друзьями.

Эдмонд косо смотрел на нашу дружбу и держал себя как жених, но я твердо решила не выходить за него замуж, а так как вопрос шел о путешествии в Лондон, то Вальтер посоветовал мне обратиться прямо к королю и молить его защитить от ненавистного мне брака.

Мы уже объяснились с ним в любви и дали друг другу слово. Тем временем шли приготовления к отъезду, как вдруг произошло неожиданное несчастье.

Дядя был тяжело ранен в голову: говорили, что он оступился и слетел, спускаясь ночью по винтовой лестнице с архивной башни. Единственный свидетель, светивший ему, Том Стентон, именно так рассказал это происшествие. Он позвал слуг, которые затем перенесли раненого в его комнату, а через два дня дядя скончался, не приходя в сознание.

Спустя два месяца мы отправились в Лондон. За это время я мало видела Эдмонда, занятого делами. Вальтер также отправился вместо Эдмонда в отдаленное поместье. Он должен был ехать с нами, но не прибыл в назначенное время, и мы отправились без него. На мой вопрос по поводу его отсутствия герцог пренебрежительно ответил:

— Этот пасхальный агнец, вероятно, беспутничает где-нибудь, Но будь покойна — он не пропадет.

Название «пасхальный агнец» он дал Вальтеру потому, что тот любил одеваться в нежные цвета, преимущественно в белое, украшенное голубыми или розовыми лентами одеяние.

В Лондоне я очутилась словно в ином мире. После уединенной, спокойной жизни в Комнор-Кэстле я чувствовала себя совсем не на своем месте в этой сутолоке, среди новых знакомых.

Эдмонд был любезен и предупредителен, но не заговаривал о женитьбе, а я по своей наивности воображала, что он отказался от этого плана и имеет в виду что-нибудь другое.

Однажды он сказал мне, что день моего представления ко двору назначен, так как Их Величества пожелали меня видеть. При этом он посоветовал мне быть интересной, в виду того, что при дворе будет много красавиц и меня станут судить известные знатоки женской красоты. По этому случаю он подарил мне унаследованные от матери великолепные кружева и нитки чудесного жемчуга. Во мне проснулось кокетство и желание нравиться, которые до сей поры дремали, потому что к Эдмонду я была равнодушна, а Вальтеру все равно нравилась, как бы ни была одета. Однако мысль о туалете для представления ко двору всецело поглотила меня, и я даже забыла про Вальтера, который все не возвращался.

Когда в день представления я оглядела себя в зеркало, то осталась довольна. Мне минуло семнадцать лет, и я была очень хорошенькая: белое, атласное, вышитое серебром и жемчугом платье, воротник из драгоценного кружева и жемчужный головной убор чудесно шли к моему ослепительному цвету лица.

Я раскраснелась от волнения, но все-таки поехала довольно спокойно с Эдмондом и старой герцогиней, которая должна была представить меня.

Когда я очутилась среди многочисленного, блестящего общества и почувствовала, что сотни любопытных глаз устремлены на меня, сердце мое усиленно забилось: я не смела поднять глаза и словно во сне проходила громадную залу. Лишь приседая перед троном я решилась взглянуть на королевскую чету. Оба показались мне очень симпатичными: королева ободряюще кинула мне головой, а король смотрел на меня с благосклонной улыбкой.

Но каково было мое изумление и ужас, когда из обращенных ко мне высочайших слов я узнала, что была представлена им, как невеста Эдмонда, и что король с королевой окажут мне высокую честь присутствовать на моей свадьбе, которая должна состояться через месяц в капелле королевского дворца.

Был момент, когда я думала, что земля разверзается под моими ногами, но я была еще слишком молода и не имела смелости крикнуть: «Это предательство!… Он лжет!…» Уж не знаю, что я пробормотала в ответ, но вероятно, мои слова приняли за выражение благодарности, потому что королева протянула мне руку, которую я поцеловала, и поздравила, как и король. Та же высокая милость была оказана и Эдмонду, а затем весь дворец принес нам поздравления.

Я сознавала, что все кончено, и думала, что задохнусь от негодования. Моя строптивая и властная душа возмущалась произведенным надо мной насилием, и вернувшись домой я сделала Эдмонду бурную сцену, обозвав его подлым предателем, недостойным имени благородного человека. Я воображала, что он взбесится, и очень удивилась, когда он просто расхохотался мне в лицо.

— Милая Антония, я ненавижу сцены и бесцельную болтовню. Строго обдуманное и важное семейное соглашение — каким является наш союз — не может быть расторгнуто из-за каприза девочки. Поэтому я разрубил этот вопрос во избежание лишних между нами пререканий. Теперь возврата не может быть, и тебе остается лишь примириться с несчастьем иметь мужем меня, а не «пасхального агнца». Со своей стороны я очень доволен: король и придворные кавалеры наговорили мне много лестного по поводу моей прекрасной невесты, — добродушно закончил он.

Я была так возмущена, что не могла говорить, и убежала в свою комнату, где горько плакала, но вместе с тем поклялась отомстить Эдмонду и заставить его дорого заплатить за коварство.

Затем последовало столько празднеств в нашу честь, что я жила, как в чаду, не имея времени ни о чем думать.

Наконец, настал день моей свадьбы. Я была грустна, чувствовала себя усталой, несчастной, убитой и много — что давно уже не случалось — думала о Вальтере, который все еще не появлялся. Я сидела в своей комнате в глубоком раздумье, как вдруг прибежавшая камеристка доложила, что прибыл отец де Сильва и желает говорить со мной. Я не видела его со времени переезда в Комнор-Кэстль, но постоянно с ним переписывалась, считая надежным и искренним другом. Появление его в эту минуту меня искреннё обрадовало. Я приказала тотчас провести его ко мне и счастливая бросилась ему навстречу.

Когда преподобный отец вошел и увидел меня, то остановился, видимо, пораженный, и поглядел на меня каким-то удивительно жгучим и испытующим взглядом, так что я смешалась и стояла перед ним озадаченная. Но это мелькнуло, как молния, и миг спустя его взгляд принял спокойное выражение. С обычной отеческой приветливостью подошел он ко мне, благословил и, сев рядом со мной, стал расспрашивать о моей прошлой жизни. Он мало изменился за последние годы: по-прежнему высокий, худой, со смуглым цветом лица испанца и красивыми, правильными чертами. Как всегда спокойный и бесстрастный, де Сильва все еще казался человеком лет сорока.

С полным доверием рассказала я ему все: мои планы выйти за Вальтера и предательский прием Эдмонда, которым он разрешил вопрос в свою пользу. Де Сильва усмехнулся:

— Герцог оказался более дипломатом, чем я предполагал, и вполне соответственно, что он не желает отказаться то такой выгодной женитьбы. Равным образом понимаю я и ваше желание, дочь моя, иметь мужем человека одной с вами святой веры, но не такова, должно быть, воля Божия, и мы должны подчиняться посылаемым нам испытаниям.

Говоря дальше о Вальтере я высказывала предположение, что Эдмонд держит его где-нибудь пленником, пока наш брак не будет заключен, и он обещал мне выяснить это дело.

Недели две спустя после моей свадьбы, я собиралась выехать, чтобы сделать кое-какие визиты, как вдруг неожиданно явился Вальтер; он был грустен и в глубине его души кипела злоба, я это хорошо видела.

Эта новая проделка герцога глубоко возмутила меня, и я, не стесняясь, высказала ему свое негодование.

Отец де Сильва провел тогда в Англии несколько месяцев, часто бывал у нас и любил беседовать со мной.

Как-то вечером мы дружески беседовали у камина.

— Мне приходится огорчить вас, леди Антония, — неожиданно сказал преподобный отец. — Я отнимаю у вас старого друга, отца Розе.

— Но почему же это? Боже мой!… — спросила я огорченно, так как привыкла к своему маститому исповеднику.

— Для блага целой общины: его делают приором одного монастыря в Риме. Однако, успокойтесь: Я сам выбрал для вас духовника, и отец Мендоза вполне заслуживает вашего доверия. Его просвещенное благочестие и серьезный ум будут прочной поддержкой во всех затруднительных случаях вашей жизни. Завтра я приведу к вам этого достойного пастыря.

Отец Мендоза, как и преподобный отец де Сильва, был по происхождению испанец, но молчаливый и сдержанный, не такой веселый и добродушный, как отец Розе. Скромный и горячо набожный, он всегда казался погруженным в глубокие размышления. Тем не менее, Эдмонд возненавидел его с первого же дня, как тот поселился у нас, называл лицемером, волком в овечьей шкуре, говорил, что он подслушивает у всех дверей, потому что Мендоза ходил неслышно, и уверял, что его слащавая рожа и косые глаза действуют ему на нервы. Я не раз ссорилась по этому поводу с герцогом, потому что он иногда бывал очень груб с бедным отцом Мендозой, который, однако, никогда не позволял себе возражать ему.

Каждую субботу я исповедовалась, и отец давал мне добрые советы. В исповедальне он был очень строг и неумолим к малейшему проступку. Кроме того, он внушал мне такое смирение перед обидами, которое возмущало мою гордую душу, и никогда я не бывала столь злой, раздражительной и капризной с Эдмондом, как после этих проповедей смирения. Но так как мой духовник не очень строго укорял меня за ослушание, удовлетворяясь новыми увещеваниями, то я покорно принимала его наставления, обещала исправиться, а поступала все-таки как вздумается.

Моя супружеская жизнь не была счастлива. Озлобление против Эдмонда все еще таилось в глубине моей души и понуждало меня мучить его, что было очень нетрудно. Теперь я была женщиной и понимала, что он страстно любит меня, хотя и скрывает это чувство. Я знала также, что он меня ревнует, особенно к Вальтеру, а потому, как только бывала не в духе, забавлялась тем, что всячески дразнила его, и прежде всего близостью с другом детства, которую герцог стеснялся воспретить мне совсем, из опасения выдать свою ревность. Я играла с огнем, потому что одновременно возбуждала в Вальтере скрытую и упорную страсть, а в Эдмонде лютую ненависть, впрочем, обоюдную, как я узнала впоследствии.

На втором году замужества у меня родился сын. Король был его восприемником, и в честь крестного отца ребенка назвали Карлом. Эдмонд был в восторге иметь наследника, да и сама я очень привязалась к ребенку, прелестному, как херувим.

Именно в это время в Лондон снова приехал отец де Сильва. Он поздравил меня с радостным событием, но глубоко сожалел, что ребенок будет воспитан в протестантской ереси.

Моему Чарли было семь месяцев, когда был убит на дуэли двоюродный брат мужа. Эдмонд наследовал от него два больших поместья в Северной Англии, и ему предстояло ехать туда для устройства дел. Вскоре после его отъезда я опасно заболела: Бог знает чем, так как предполагаемая простуда оказалась заблуждением, мне негде было простудиться. Но пока я лежала в беспамятстве между жизнью и смертью, на нас обрушилось новое, и на этот раз страшное несчастье, няня моего сына схватила оспу и заразила ребенка. Оба умерли в несколько дней, и когда я очнулась, херувим мой уже лежал в земле. Я была в таком отчаянии, что у меня чуть не сделался возврат болезни. Вызванный нарочным Эдмонд спешно вернулся домой и обезумел от горя: он непременно хотел вскрыть гроб, но его разубедили в виду опасности заразы, а кроме того сказали, что страшная болезнь совершенно изуродовала ребенка и сделала его неузнаваемым.

ГЛАВА 8.

Смерть сына послужила основой к перелому моей жизни. Когда я уже оправилась, то заметила разительную перемену в настроении и поведении Эдмонда: он стал мрачен, подозрителен и раздражителен, даже не скрывал ненависти и отвращения к Вальтеру, который в качестве друга детства по-прежнему проживал у нас во дворце, занимая в первом этаже отдельное помещение. С этого времени герцог стал придираться к нему, из чего было видно, что он намерен выжить его. Однажды, застав нас вдвоем за дружеской беседой, Эдмонд вызвал ссору, оба схватились за шпаги и закололи бы друг друга в моей комнате, если бы я не бросилась между ними. Мое вмешательство предотвратило дуэль, но не обмен обидными излияниями, и в конце концов Эдмонд выгнал Вальтера, потребовав, чтобы он в тот же день выехал из дворца, запретив ему когда бы ни было переступать порог его дома. Вальтер промолчал в ответ, но смерил герцога загадочным взглядом, значение которого я поняла много позднее.

Я была вне себя. Грубость герцога относительно близкого родственника, может быть даже его наследника, но в настоящую минуту совершенно бедного человека, возмутила меня до такой степени, что Эдмонд стал мне положительно ненавистен, и я решила всеми силами поддержать Вальтера. Я только что получила крупную сумму и тотчас отправила ее ему письмом.

В тот же вечер Вальтер покинул наш дом, но между нами завязалась тайная переписка при посредстве моей камеристки, Бетти Фанлей, которую я считала вполне мне преданной, потому что отец Мендоза рекомендовал ее как надежную, благочестивую и честную девушку. С Эдмондом у меня произошла по поводу этого скандала ужасная сцена, после которой мы стали встречаться только официально. Между тем я узнала, что он ведет разгульный образ жизни, завел куртизанку и пустился в адскую игру, чего за ним раньше не было. Однако я открыто выказывала герцогу свое презрение и стала тайно видеться с Вальтером, который признался в своей любви и сказал, что не может жить без меня. При наших свиданиях он проявлял такую бурную страсть, какой я до той поры в нем и не подозревала. Кончилось тем, что я отдалась ему и некоторое время была вполне счастлива. Но… это счастье омрачил отец Мендоза, которому я на исповеди открыла истину. Он был глубоко возмущен, сурово отнесся к моему прелюбодеянию и наложил на меня столь суровое искупление, что я была совершенно подавлена. Я собиралась порвать с Вальтером, но лишь только я заговорила об этом, как он вышел из себя и пригрозил скандалом. Я совершенно не знала, что делать, и чувствовала себя очень несчастной, но вместе с тем вызывающе относилась к герцогу, а на его мрачные и подозрительные взгляды отвечала холодным и надменным равнодушием.

Однажды утром Эдмонд решительно объявил мне, что мы возвращаемся в Комнор-Кэстль, и через неделю я должна быть готова к отъезду. Открыто сопротивляться я не посмела, но затаенная злоба против герцога усилилась: сезон веселья был в полном разгаре, а мне предстояло зарыться в старом совином гнезде и даже не видеть любимого человека.

У меня появилось подозрение, что за мною следили. Тем не менее, с помощью Бетти, я все-таки нашла возможность увидеться на прощание с Вальтером. Увы! Теперь я говорю себе, что для меня было бы счастьем, если бы это свидание не состоялось.

Вальтера я нашла необыкновенно возбужденным. Он начал с упреков за мое согласие на отъезд, а потом горячо крикнул:

— Я не могу долее влачить подобную жизнь. Нужно положить конец всему этому, устранив негодяя, который преграждает мне путь к счастью и принадлежащему мне по праву независимому положению. Не смотри на меня удивленно! Что мы такое? Ты — преступная жена, я — нищий, а сэр Эдмонд — Юпитер Громовержец, который может обоих нас уничтожить и обесчестить. Если же он умрет, я — герцог Мервин, ты останешься герцогиней Мервин, в качестве моей законной жены, и перед нами развернется спокойная, безоблачно счастливая жизнь.

— Это правда, — ответила я. — Но Эдмонд молод, здоров и умирать не собирается. Ведь не можешь же ты сделаться убийцей, ради достижения своего счастья.

При этих словах он разразился смехом и чуть не сломал мне руку, сжимая ее.

— Убийцей? Нет, не убийцей, а праведным судьей! Этот человек мучил меня и ужасно обращался со мной с раннего детства. Я не знал ничего, кроме слез и унижений с того проклятого часа, когда меня привезли в Комнор-Кэстль, чтобы превратить в посмешище, игрушку жестокого, дикого мерзавца, которому выпала более счастливая доля. Ведь я был сиротой, робким, потому что не имел ни в ком поддержки и знал, что никто не защитит меня, хотя бы даже от обид подлеца Тома Стентона, которому посчастливилось, однако, родиться герцогским ублюдком.

Он сжал кулаки, а я даже вздрогнула, увидев, какая страшная злоба и дикая ненависть сверкнули в его глазах.

— Единственное, но зато громадное, счастье улыбнулось мне, когда ты отдала мне свое сердце, но его похитил Эдмонд, — с дрожью в голосе продолжал Вальтер. — Предательски отправил он меня в Кельтон-Холл и задержал в плену до заключения вашего брака.

— Это очень дурно, конечно, но семейное соглашение между моим отцом и дядей Робертом было настолько выгодно, что он, понятно, не мог отказаться от него! — заметила я, стараясь успокоить его, так как ни за что на свете не желала нового кровавого столкновения между ними.

Вальтер как-то злобно рассмеялся и, встав напротив меня, сказал с ядовитой насмешкой:

— Пора, наконец, сорвать повязку, скрывающую от тебя истину. Из любви к тебе, чтобы не смущать твой покой, я не говорил о страшном преступлении, но дольше молчать не буду. Знай же: никогда и никакого соглашения между твоим отцом и Робертом Мервином не было, а тело твоего отца не нашли лишь потому, что в ту пору он был жив, но содержался в заточении в Комнор-Кэстле, где его убили незадолго до твоего замужества.

Я вскрикнула и схватилась руками за голову. Не помню, сколько времени пробыла я в состоянии оцепенения, ничего не видя и не слыша. Пришла же я в себя только от прикосновения мокрого полотенца, которым Вальтер вытирал мое лицо.

— Но ведь это невозможно! А если ты знал о такой подлости, как же смел молчать! — крикнула я вне себя от злобы.

— Я объяснил тебе причину моего молчания. Притом, я знаю только часть истины.

— Я хочу знать все, что известно тебе! Раз ты заговорил, то уж дальше скрывать не имеет смысла. Говори все!

— Хорошо! Вот как было дело. Ты знаешь, я занимал в Южной башне комнату, выходившую во внутренний дворик. Однажды ночью я не мог уснуть: Эдмонд и Том Стентон принудили меня играть в войну и так избили, что у меня болело все тело. Наплакавшись вволю, я встал с постели и стал подле окна, приоткрыв его, потому что голова страшно болела. Вдруг