загрузка...
Перескочить к меню

Оружие победы (иллюстрации оригинала) (fb2)

файл не оценён - Оружие победы (иллюстрации оригинала) (и.с. Воспоминания) 2332K, 643с. (скачать fb2) - Василий Гаврилович Грабин

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



ГРАБИН ВАСИЛИЙ ГАВРИЛОВИЧ ОРУЖИЕ ПОБЕДЫ

В.ЛЕВАШОВ О КНИГЕ «ОРУЖИЕ ПОБЕДЫ» И ЕЕ АВТОРЕ

Автор этой книги, известный советский конструктор артиллерийских систем Василий Гаврилович Грабин — генерал-полковник технических войск, доктор технических наук, профессор, Герой Социалистического Труда, четырежды лауреат Государственной премии СССР (он был удостоен ее в 1941, 1943, 1946 и 1950 годах), кавалер четырех орденов Ленина и других высоких правительственных наград.

«Известный» — неточное слово. Если говорить о широкой популярности, правильнее сказать — неизвестный. Как были неизвестны С. П. Королев и создатель легендарного танка Т-34 А. А. Морозов. Как были до поры неизвестны имена многих инженеров и ученых, работавших на Победу. В обстановке строжайшей секретности проходили и их рабочие будни, и их праздники.

Из 140 тысяч полевых орудий, которыми воевали наши солдаты во время Великой Отечественной войны, более 90 тысяч были сделаны на заводе, которым в качестве Главного конструктора руководил В. Г. Грабин (в книге этот завод назван Приволжским), а еще 30 тысяч были изготовлены по проектам Грабина на других заводах страны. Имя В. Г. Грабина мало кто знал, но все знали знаменитую дивизионную пушку ЗИС-3, вобравшую в себя все достоинства прославленной русской «трехдюймовки» и многократно умножившую их, оцененную высшими мировыми авторитетами как шедевр конструкторской мысли. Пушки эти до сего дня стоят на мемориальных постаментах на полях крупнейших сражений — как памятник русскому оружию. Так оценил их народ. Грабинскими пушками были вооружены «тридцатьчетверки» и тяжелые танки «КВ», грабинские 100-миллиметровые «зверобои» встали неодолимой преградой на пути фашистских «тигров» и «пантер», грабинские «САУ» помогали атакующей нашей пехоте подавлять огонь вражеских дотов.

Обычно в мемуарах читатель ищет подробности жизни знаменитых людей, живые детали, позволяющие полно и живо воссоздать образ времени. Эта книга иная. В. Г. Грабин описывает не историю своей жизни, он пишет то, что можно бы назвать биографией его дела. Насколько полно прослежены этапы рождения почти каждой из пушек, настолько же скуп автор в отношении даже крутых поворотов своей жизни. Для В. Г. Грабина событием было принятие его пушки на вооружение, а не награждение его самого высшей премией. Поэтому и пришлось начать эти страницы энциклопедической справкой, официальным перечислением его титулов и званий.

Как и для большинства читателей, далеких от специальных проблем вооружения и детально не вникавших в историю Великой Отечественной войны, фамилия «Грабин» ничего мне не говорила до одного из холодных ранневесенних вечеров 1972 года, когда на моем пороге возник залепленный мокрым снегом молодой майор с черными петлицами и поставил на пол два тяжелённых пакета со словами: «Приказано передать». Такой тяжелой могла быть только бумага. Так и оказалось: в свертках было два десятка папок с плотным машинописным текстом. Я внутренне ужаснулся: это же не меньше недели читать! Но отступать было некуда. Накануне в телефонном разговоре с моим старшим коллегой по писательскому цеху М. Д. Михалевым (он тогда заведовал отделом очерка в журнале «Октябрь») я дал согласие взглянуть на материалы с тем, чтобы — если это меня заинтересует принять участие в их литературной обработке. Сам М. Д. Михалев занимался этой работой уже с год и чувствовал, что в одиночку не справится. Майор, козырнув, исчез в темноте. Я перетащил пакеты поближе к столу и раскрыл первую папку. На титульном листе стояло: В. Г. Грабин.

Читал я ровно неделю. Не отрываясь — как увлекательнейший детектив. Отложив все дела и отключив телефон. Собственно, никакие это были не мемуары. Правильнее сказать: технический отчет. Со всеми внешними признаками этого канцелярского жанра. Но отчет — о всей своей жизни. А поскольку для В. Г. Грабина, как и для многих его сверстников, юность которых была осияна молодой идеологией Октября, дело было главным, а порой и просто единственным содержанием жизни, отчет Грабина о своей жизни стал отчетом о своем деле.

Среди талантов Василия Гавриловича не было литературного дара, но он обладал даром иным, редчайшим, который роднит его с Львом Толстым. Я бы назвал это — точечная память. Память его была феноменальной, он помнил в мельчайших подробностях все — в ходе работы наши с М. Д. Михалевым архивные изыскания неизменно подтверждали его правоту. Но мало того, что он помнил все, что происходило. Самое поразительное, что он помнил все, что тогда чувствовал, последующие впечатления не стирали и не искажали того, что он переживал в каждый конкретный момент своей почти сорокалетней деятельности. Когда-то где-то какой-то мелкий военный чиновник помешал (чаще пытался помешать) работе над очередной пушкой. И хотя чуть раньше или чуть позже этот чиновник был переубежден или просто отступил, отстранился, был смят, убран с пути ходом самого дела, Грабин словно бы возвращается в тот день, и вся ненависть к чинуше, все отчаяние ложатся на бумагу, он снова спорит со своим давно побежденным оппонентом так, как спорил тогда, и приводит доказательства своей, а не его правоты, не упуская ни малейшей мелочи: «Во-первых… в-третьих… в-пятых… И наконец, в-сто тридцать вторых…»

В. Г. Грабин писал отчет о своей жизни. И возможность не просто узнать итог, а проследить процесс сообщает книге В. Г. Грабина особую динамичность, а также дополнительную и довольно редкую для мемуарной литературы ценность.

Еще через несколько дней я приехал в подмосковную Валентиновку и долго ходил по раскисшим от весеннего половодья улочкам, отыскивая дом, где жил В. Г. Грабин. Возле калитки с нужным мне номером стояли два потрепанных мужичка и безуспешно давили кнопку звонка. У ног их стояла молочная фляга с какой-то то ли олифой, то ли краской, которую они жаждали как можно скорей продать за любую цену, кратную стоимости бутылки. Наконец, не на звонок, а на стук калитка открылась, выглянул какой-то человек, одетый так, как одеваются все жители подмосковных поселков для работы на улице, в самый что ни на есть затрапез: какой-то ватник, опорки, — вопросительно глянул на посетителей: что надо?

— Слышь, батя, позови-ка генерала, дело есть! — оживился один из них.

Человек мельком глянул на флягу и недружелюбно буркнул:

— Нет генерала дома.

И когда они, чертыхаясь, потащили свою флягу к другой калитке, перевел взгляд на меня. Я назвался и объяснил цель своего приезда. Человек посторонился, пропуская меня:

— Проходите. Я Грабин.

В глубине просторного, но совсем не генеральских размеров участка стоял небольшой двухэтажный дом, опоясанный верандой, тоже ничем не напоминающий генеральские хоромы. Позже, во время работы над книгой, я часто бывал в этом доме, и всякий раз он поражал меня какой-то своей странностью. В нем было довольно много комнат, шесть или семь, но все они были маленькие и проходные, а по центру дома шла лестница, дымоход и то, что называется инженерными коммуникациями. Однажды я спросил у Анны Павловны, жены Василия Гавриловича, кто строил этот дом.

— Сам Василий Гаврилович, — ответила она. — Сам проектировал и следил за постройкой, он очень его любил.

И все стало понятно, дом был похож на пушку: в центре ствол, а все остальное вокруг…

Через два года работа над рукописью была закончена, весной 1974 года из типографии пришла верстка, на титуле которой стояло: Политиздат, 1974. Еще через год набор был рассыпан и книга перестала существовать.

Как бы перестала существовать.

Но все же существовала. Все же «рукописи не горят».

По традиции предисловия к мемуарам крупных государственных деятелей пишут другие крупные государственные деятели, своим авторитетом как бы свидетельствуя о подлинности заслуг автора, значительности его вклада в науку, культуру или экономику страны. В. Г. Грабин был несомненно крупным государственным деятелем и в этом своем качестве заслуживает, бесспорно, предисловия, написанного (или хотя бы подписанного) человеком, титулованным куда как солиднее, чем скромное «член Союза писателей», и к тому же выступающим в совсем уж скромнейшей роли литобработчика или литзаписчика. Думаю, что «Оружие победы» привлечет внимание авторитетных авторов, которые отметят не только вклад В. Г. Грабина в общую победу нашего народа над фашизмом, но и его роль как крупнейшего организатора промышленного производства, который (вновь обращаюсь к Большой Советской Энциклопедии) «разработал и применил методы скоростного проектирования арт. систем с одновременным проектированием технологич. процесса, что позволило организовать в короткие сроки массовое произ-во новых образцов орудий для обеспечения Сов. Армии в Великой Отечеств. войне». Попросту говоря: КБ Грабина создавало танковую пушку за 77 дней после получения заказа, причем создавало не опытный образец, а серийный, валовый. Не останется, надеюсь, без внимания и не столь материальная, но не менее важная сторона деятельности В. Г. Грабина, утверждавшая не на словах, а в насущнейшем деле такое подзабытое понятие, как честь советского инженера.

Но ни один, самый авторитетный и высокотитулованный, автор не сможет объяснить в предисловии то, без чего книга сегодня не может выйти к читателю: ее пятнадцатилетнего несуществования, ее насильственной выключенности из духовной жизни страны. Сделать попытку объяснить это может человек, который непосредственно участвовал в этом процессе «неиздания». Даже Василий Гаврилович не смог бы этого сделать, даже если бы дожил до сегодняшнего дня: незадолго до окончания работы над книгой он перенес тяжелый инсульт, и мы старались не посвящать его в мелкие и порой тяжело унизительные перипетии борьбы, продолжавшейся больше года и закончившейся поражением. Это мог бы сделать Михаил Дмитриевич Михалев, но и он не дожил до выхода книги.

Остался один я.

Так почему же это случилось? Почему книга, в которой каждая страница убеждает в огромных возможностях советских инженеров и рабочих, почему эта книга не вышла тогда, когда она могла произвести пусть не решающую, но хоть небольшую подвижку в душевном настрое общества?

Очень сильно сокращенный журнальный вариант книги, а правильнее сказать отрывки, был опубликован в журнале «Октябрь», и это немедленно вызвало первую волну недовольства. Она была вполне персонифицированной: нашлись обиженные. И хотя речь в журнальной публикации шла в основном о тридцатых годах, протесты пошли «с верхов» Люди, которые оказывали сопротивление В. Г. Грабину в те годы, к началу 70-х занимали уже весьма значительные посты, вплоть до главных маршалов родов войск, и, как говорится, по-человечески их можно понять: кому же приятно, когда ему напоминают о его заблуждениях, тем более что это были не личные заблуждения, а заблуждения господствующей военной (артиллерийской в данном случае) доктрины, которую они, по долгу службы, не могли не разделять. Даже песня была: «Броня крепка, и танки наши быстры». Как же можно было не одернуть никому не известного, в малых чинах, молодого конструктора, дерзающего утверждать, что «танк — это лишь повозка для пушки»!

Начались доработки. Нужно сказать, на них Василий Гаврилович шел легко: у него и в мыслях не было сводить с кем-то счеты, тем более что все счеты свела война. Казалось, все претензии были удовлетворены, а рукопись встречала все более и более упорное противодействие. Кому-то книга мешала. В поддержку книги вступили крупные силы, были написаны и подписаны предисловия, одно имя авторов которых могло бы, казалось, разрешить все проблемы. Не разрешало. Уже тогда можно было понять, что книге «Оружие победы» противостоит не кто-то, а что-то. Но это стало ясно только теперь, когда, оглядываясь назад, мы видим общие тенденции времени. Тогда же, ощущая эти тенденции на себе, на своем деле, каждый считал это личным как бы невезением и относил за счет конкретных людей.

Главным же было то, что Грабин не врал. Ни в единой запятой. Он мог ошибаться в своих оценках, не боялся сказать о своих ошибках, но подлаживаться под чужую волю он не мог. И когда из всех туманностей и недоговоренностей стало ясно, что от него требуют не частных уточнений и смягчений излишне резких формулировок, а требуют лжи, он сказал: «Нет». И объяснил: «Я писал мои воспоминания не для денег и славы. Я писал, чтобы сохранить наш общий опыт для будущего. Моя работа сделана, она будет храниться в Центральном архиве Министерства обороны и ждать своего часа». И на все повторные предложения о доработке повторял: «Нет». А в одном из разговоров в те тяжелые для всех нас времена произнес еще одну фразу, поразив и меня, молодого тогда литератора, и М. Д. Михалева, литератора немолодого и с куда большим, чем у меня, опытом, пронзительнейшим пониманием самой сути происходящего: «Поверьте мне, будет так: они заставят нас дорабатывать рукопись еще три года и все равно не издадут книгу. А если издадут, то в таком виде, что нам будет стыдно».

Так, скорее всего, и было бы.

Сегодня книга воспоминаний Василия Гавриловича Грабина приходит к читателю в первом варианте, на котором он поставил свою подпись.

Рукописи не горят.

А честь в конечном итоге оказывается сильней бесчестья. В какие бы высокие слова и титулы оно ни рядилось.

Это — последний урок В. Г. Грабина.

И еще об одном необходимо предуведомить читателя.

В. Г. Грабин, как я уже упоминал, был человеком, высоко одержимым своим делом. И единственно с точки зрения своего дела оценивал людей. Бесспорно, он много знал, но долгом своим счел писать лишь то, что относится к избранной теме. Поэтому его оценки людей, намеренно лишенные эмоциональности, есть оценки профессиональные. И только. В. Г. Грабин высоко ценил талант Тухачевского, но всегда осуждал его за то, что по его приказу были временно свернуты конструкторские работы по ствольной артиллерии в пользу захватившей Тухачевского идеи динамореактивной артиллерии. Острые столкновения у Грабина были с начальником Автобронетанкового управления РККА Д. Г. Павловым, также расстрелянным, но и они носили сугубо профессиональный характер.

Речь в книге идет в основном о 30-х годах и начале войны — времени, как известно, трагически сложном, омраченном массовыми репрессиями, которые не обошли стороной и ту среду военных инженеров-конструкторов, к которой принадлежал В. Г. Грабин. Обвинения во вредительстве могли обрушиться на человека за чисто профессиональную неудачу, даже за упорство в отстаивании своего взгляда по любой из проблем совершенствования вооружений. Василий Гаврилович рассказывал, что по меньшей мере четыре раза он был близок к тому, чтобы разделить судьбу видных деятелей оборонной промышленности, навсегда или — что было гораздо реже — временно (как Б. Л. Ванников) исчезнувших в сталинских лагерях.

В. Г. Грабин не рассказывает в своей книге о судьбе людей, которые подвергались незаконным репрессиям (поэтому в ряде случаев в текст введены пояснения от редактора), об обстоятельствах их арестов и дальнейшей участи. Тому две причины. Первую я уже упоминал: он писал биографию своего дела и намеренно оставлял за рамками книги все, что не относилось непосредственно к теме. Второе соображение более общее. К своей работе над книгой В. Г. Грабин приступил в начале 60-х годов, когда в расцвете творческих сил (ему только-только исполнилось 60 лет) был отстранен от руководства научно-исследовательским институтом из-за несогласия со взглядами руководства на перспективы развития артиллерии и присущего Грабину непоколебимого упорства в отстаивании своих взглядов. В то время появлялось довольно много мемуарной литературы, где тема репрессий времен культа личности освещалась достаточно подробно, и это давало В. Г. Грабину основания сосредоточиться на своем деле Сегодня, когда насильственно прерванный процесс освещения истории советского общества получил новый мощный импульс, позиция В. Г. Грабина вновь обрела реальную политическую и нравственную обоснованность.

В свете нынешнего обостренного интереса к кровавым временам культа Сталина требует оговорки и эта тема. Практически все пушки Грабина проходили, а вернее — проламывались в жизнь, как правило, вопреки воле тогдашнего артиллерийского руководства, а многие — после личного вмешательства Сталина. Но Сталин весьма слабо разбирался в современном артиллерийском вооружении, и это вызывало порой резкие столкновения между ним и Грабиным. Эти эпизоды описаны в книге, «и они должны быть восприняты в контексте всех наших знаний о тех временах: это не попытки возвеличения Сталина, как и не попытки его низвержения, это крупицы исторической мозаики, которыми в сознании читателя восполнится картина нашего прошлого. Да, В. Г. Грабин — человек своего времени. Этим и вызваны оценки, которые он дает в книге некоторым государственным деятелям, роль которых в нашей истории и общественном сознании сегодня определена четко и недвусмысленно.

А теперь я оставляю читателя наедине с этой книгой, которая не сулит легкого чтения, но дает обильную пищу пытливому и взыскательному уму.

В. Левашов,

член Союза писателей СССР


ОТ АВТОРА

Ветеранам Приволжского завода посвящаю


Грабин Василий Гаврилович

В канун Великой Отечественной войны Указами Президиума Верховного Совета СССР от 2 января и 28 октября 1940 года работникам промышленности вооружения В. А. Дегтяреву, Ф. В. Токареву, Б. Г. Шпитальному, И. И. Иванову, М. Я. Крупчатникову и автору этих строк было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Публикация этих Указов о награждении конструкторов и изобретателей «за выдающиеся заслуги в области создания новых типов вооружения, поднявших оборонную мощь Советского Союза», как бы приоткрывала завесу строгой секретности, в которой в течение целого ряда предвоенных лет велась напряженная работа по повышению обороноспособности страны, по созданию новых образцов всех видов оружия и по организации мощной материально-технической базы, призванной обеспечить все нужды Красной Армии в современном вооружении.

В ходе этой работы были преодолены огромные трудности. За сравнительно короткий срок коренным образом реконструированы старые заводы, создана целая сеть новых предприятий, способных решать любые задачи по созданию и массовому производству всех видов оружия и боеприпасов. Артиллерийская академия имени Дзержинского, Ленинградский военно-механический институт, Ленинградский институт повышения квалификации инженерно-технических работников и другие учебные заведения страны обеспечили оборонную промышленность квалифицированными кадрами и руководящими работниками, большая работа по подготовке кадров велась и на предприятиях, в конструкторских бюро. Мощь советского оружия в полной мере испытали фашистские полчища в годы Великой Отечественной войны. Но лишь сегодня, спустя годы и годы, мы можем в полной мере оценить сложность задач, решенных в предвоенные десятилетия, и подвиг советских рабочих, инженеров и техников, всех работников молодой оборонной промышленности, сумевших к началу Великой Отечественной войны дать Красной Армии новое оружие взамен утративших свое значение артиллерии и других видов вооружения времен первой мировой войны, уже в ходе Великой Отечественной войны выполнивших все заказы фронта.

Давно отгремела Великая Отечественная война. Новое поколение советских людей пришло на смену ветеранам боевых и трудовых побед. Это молодое поколение продолжает дело отцов. Непрерывно крепнет обороноспособность нашей Родины, возглавляющей рожденное в огне Великой Отечественной войны содружество стран социализма. Огромные усилия прилагают советский народ, Коммунистическая партия, ее Центральный Комитет в борьбе за мир, за созидательный труд, за счастье и благополучие наших детей.

Но, идя вперед, иногда полезно оглянуться назад. Главная цель, которую ставил перед собой автор, принимаясь за эту книгу, — показать, как в сложной борьбе технических идей, в столкновении различных взглядов на перспективы развития советской артиллерии, в атмосфере напряженного поиска решались в предвоенные годы и в начале войны принципиальные вопросы артиллерийского вооружения, проектирования и производства пушек, как росли кадры конструкторов, технологов и производственников, как наш народ под руководством партии готовился к защите своей Родины, ковал оружие победы — артиллерию, прозванную у нас «богом войны».

Над созданием артиллерийских орудий, минометов, танков, стрелкового вооружения, боеприпасов трудились тысячи конструкторов, коллективы десятков и сотен оборонных заводов. Рассказывая в этой книге лишь о некоторых конструкторских бюро и о Приволжском заводе, где мне пришлось многие годы работать, я отнюдь не намерен умалять роль других КБ и заводов, ни тем более переоценивать вклад нашего конструкторского и заводского коллектива в общее дело победы над фашистскими захватчиками. Каждый на своем месте делал все, что было в его силах, отдавая работе все свое время, все свои силы и энергию. Примеры подлинного творческого горения, трудового энтузиазма моих товарищей по работе — конструкторов, технологов и производственников, о которых я рассказываю на страницах этой книги, могут и должны быть дополнены воспоминаниями других работников оборонной промышленности, причастных к созданию новых артиллерийских систем конструкторскими коллективами под руководством В. М. Беринга, Н. Г. Горлицкого, Н. А. Доровлева, Г. Д. Дорохина, А. Г. Драпкина, В. Н. Дроздова, И. И. Иванова, Н. Г. Кастрюлина, Н. Г. Комарова, М. Я. Крупчатникова, М. Н. Логинова, И. А. Маханова, П. В. Михневича, Ф. Ф. Петрова, В. Н. Сидоренко и многих других. Только так, сообща, возможно дать современному читателю полное представление о том, как создавалась артиллерия Красной Армии. Мои воспоминания — лишь посильный вклад в такую работу

Материалом для книги послужила сама жизнь, но автор не брал на себя смелость давать исчерпывающие характеристики всем тем партийным, военным и хозяйственным руководителям, имена которых читатель встретит на этих страницах. Люди разных масштабов и разных судеб, они показаны здесь лишь в той мере, в какой мне пришлось соприкасаться с ними по службе или по конкретным поводам, опять-таки связанным с делом. При этом я не подправлял задним числом ни фактов, ни поступков людей. Старался показать их такими, какими видел и воспринимал в то время, чтобы не погрешить против истории и по возможности полно донести до читателя ту атмосферу, что царила в нашем КБ и на заводе в Приволжье, на испытаниях и совещаниях на всех уровнях, где происходила основная часть описываемых событий.

Много лет прошло после разгрома германского фашизма. Но продолжает существовать империализм с его агрессивной военной машиной и военными блоками. Поэтому, как и прежде, бесконечно велика ответственность перед народом, перед историей советских конструкторов, ученых и исследователей, военных инженеров и командиров, совершенствующих и развивающих ракетно-артиллерийское вооружение нашей армии. К ним в первую очередь обращена эта книга.

Хочется думать, что и другим читателям, непосредственно не связанным с артиллерией, книга даст еще одну возможность общения с историческим прошлым нашей Родины.

В. Г. Грабин с молодыми инженерами-конструкторами

При написании книги я обращался к своим старым товарищам по конструкторской работе, они дополняли ее такими штрихами и деталями, которые одному человеку и не упомнить. Большую поддержку и помощь в уточнении фактов оказали мне и бывшие представители Главного артиллерийского управления на Приволжском заводе — генерал армии Иван Михайлов (Буров) и генерал-майор-инженер в отставке В. Ф. Елисеев. Хочется еще раз сказать о моей самой сердечной признательности и военным инженерам И. М. Горбачеву, С. М. Колесникову, Д. П. Крутову, П. Ф. Муравьеву, Ф. Ф. Калеганову, П. В. Михневичу, В. И. Саксельцеву, А. Е. Хворостину, А. П. Худякову, А. П. Шишкину, Ю. С. Школьникову, а также всем, кто помогал мне в работе над этой книгой.

Через десятилетие  после победы. Слева направо:Б. В. Тюрин,  П. Ф. Красовский, В. Д. Мещанинов, В. И. Норкин, В. Г. Грабин, К. А. Синягин,  Ф. Ф. Калеганов, П. В. Михневич.

МЫ — АРТИЛЛЕРИЙСКИЕ КОНСТРУКТОРЫ

Неожиданное задание. «Артиллерия» — от слова «артель». Немного истории. Вместо КБ — на завод. «Красный путиловец»: вторая академия конструктора. Козырная карта Фохта. ГКБ-38 — первые шаги… и последние? Ракеты и пушки: из крайности в крайность. Мы уезжаем в Приволжье.

1

Наш выпуск закончил Артиллерийскую академию весной 1930 года. Неву еще покрывала истончившаяся, побуревшая корка льда, но у берегов, возле опор Литейного моста, возле каменных быков Троицкого — теперь это Кировский мост уже чернели разводья. Недалеко было время, когда река вскроется, посветлеет, а две или три недели спустя по ней пойдет чистый-чистый, с голубизной ладожский лед, и в Ленинграде на несколько дней похолодает.

Молодые артиллерийские инженеры, мы прощались с городом, давшим неизмеримо много каждому из нас. Прощались друг с другом, с величаво-суровым зданием, у фасада которого и посейчас стоят темные старинные пушки, а возле них сложены пирамидками чугунные ядра. Уже позади были государственные экзамены, позади защита диплома и распределение. Меня назначили в конструкторское бюро номер два. Где находилось это КБ-2, чем конкретно оно занималось, я себе не представлял.

И вдруг командование академии собирает нас, выпускников, всех восемьдесят или девяносто человек. Комиссар академии объявляет: выезжать надо срочно, завтра же, но не по месту распределения, а в различные военные округа.

— Командировочные предписания получите в канцелярии. Будете работать в специальных правительственных комиссиях. Я оглянулся на стоявших рядом товарищей. Их лица выражали недоумение: таких случаев, мы хорошо знали, в академии еще не бывало. Первый за всю историю!

Началось спешное оформление документов, торопливые сборы Чувство было такое, будто нас подняли по тревоге. О задачах правительственных комиссий, к которым нас прикомандировали, о наших обязанностях мы узнали, только прибыв на место. Оказалось, принято решение тщательно проинспектировать все артиллерийские части: проверить состояние орудий, боеприпасы, всевозможные приборы — и то, что есть в наличии, на вооружении полков, и мобилизационные запасы. Каждая комиссия должна была дать заключение, насколько боеспособна проверенная ею группа войск. Инспектирование было повсеместным, выпускников разослали во все военные округа.

Мы не связывали впрямую полученное задание с тем, что творилось в мире, но эта связь угадывалась — пусть не умом, так сердцем.

Лишь впоследствии я задумался над тем, как необыкновенно сложен был мирный 1930 год. Все было в напряжении: выполняя первую пятилетку, план индустриализации, наша страна строила Магнитку, сотни больших и малых заводов. Вырастали новые города и рабочие поселки. На рельсы коллективизации переходила деревня. И в то же время газеты приносили из Германии вести одна другой хуже: о запрете всех собраний под открытым небом, шествий и демонстраций, об осадном положении в Берлине, о лишении депутатской неприкосновенности коммунистических депутатов «с тем, чтобы предварительное следствие и слушание дел, возбужденных против них, было проведено в ускоренном порядке».

«В Гамбурге идут бои безработных с полицией, — писала в феврале «Правда». На одной из улиц этого пролетарского города рабочие начали строить баррикады На требования безработных гамбургские социал-фашистские власти отвечают градом свинца. Есть убитые и много раненых…»

В марте вышло в отставку правительство социал-демократа Мюллера. Его сменило профашистское правительство лидера католической партии «Центра» Брюнинга. А Брюнинг расчищал дорогу фашизму.

Да, впоследствии стало понятно, почему весной 1930 года было решено проинспектировать все воинские части.

Мне и еще одному выпускнику выпало ехать на Смоленщину. Председателем нашей комиссии был начарткор (начальник артиллерии корпуса) Рябинин, человек с богатой воинской биографией. В петлицах он носил ромб, что соответствовало нынешнему генеральскому званию. От Рябинина мы узнали, что комиссия не подчинена местному командованию и все инспектируемые части обязаны безоговорочно выполнять наши указания.

Огромное доверие, огромная ответственность.

Мы ездили по частям, изучали, исследовали, проверяли, осматривали всевозможные типы артиллерийских систем, начиная от полковых и зенитных пушек и кончая АРГК — артиллерией резерва Главного командования. Дошла очередь до парка 76-миллиметровых скорострельных пушек образца 1902 года Путиловского завода, иначе говоря, трехдюймовок. Выстроенные в одну линию на ровно утрамбованной площадке с дорожками, посыпанными гравием и песком, охраняемые часовыми под традиционными армейскими «грибками», каждая со своим передком, с зеленым зарядным ящиком, стояли приземистые, ладно сложенные пушки, отвоевавшие, может быть, три войны.

Не одна страница нашей военной истории связана с ними. По своим тактико-техническим характеристикам они превосходили современные им 77-миллиметровые немецкие и 75-миллиметровые французские полевые пушки.

Генеральный штаб царской армии считал трехдюймовку и ее снаряд-шрапнель универсальным типом артиллерийского вооружения. Идею универсализма русские генштабисты заимствовали у французов. Французы в свое время полагали, что предстоящая, то есть первая мировая, война будет кратковременной, маневренной и что «все боевые задачи в маневренной войне может прекрасно решить скорострельная пушка сравнительно небольшого калибра, легко передвигаемая и стреляющая по наступающему противнику снарядами большой убойной силы». Перспектива единства калибра и снаряда пришлась по вкусу русскому военному министерству, потому что таким образом, во-первых, удешевлялось производство материальной части артиллерии, а во-вторых, упрощалось обучение стрельбе и использование артиллерии в бою

Начало первой мировой войны, как известно, носило действительно маневренный характер. В ту пору трехдюймовка оправдала себя с лихвой. За считанные минуты она почти начисто уничтожала атакующую пехоту врага, а уцелевших прижимала к земле. Трехдюймовку прозвали тогда «косой смерти».

Русские артиллеристы тех времен были беднее техникой, чем австро-германцы, но зато лучше владели искусством стрельбы. Они хорошо знали теорию и умело пользовались ею, превосходно стреляли с закрытых позиций. А австро-германцы занимали преимущественно полуоткрытые или вовсе открытые позиции. Не раз и не два выскакивали они со своими батареями на вершину какого-нибудь холма или пригорка и столько же раз бывали жестоко биты огнем русской артиллерии. Они вынуждены были переучиваться во время войны, заимствовать русские приемы закрытого расположения батарей и отчасти русские правила стрельбы.

Скажу без всяких преувеличений: артиллеристы были наиболее образованной и передовой частью русской армии. Офицеры имели обширные знания не только в своем деле, но и в различных областях науки, особенно в математике и химии. Рядовые набирались из наиболее грамотных и толковых людей. Общая работа по овладению сложной техникой артиллерии, где каждое орудие представляет собой своеобразный производственный агрегат, вырабатывала у солдат дух коллективизма, товарищеской спайки и взаимной поддержки. Недаром же среди многих из них было распространено мнение, будто слово «артиллерия» (его произносили «артелерия») происходит от того, что артиллеристы работают у своего орудия «артелью».

Первая мировая война на русском фронте началась встречными сражениями на границах России с Германией и Австрией. Широкие приграничные пространства позволяли развернуть самые смелые маневры. В то время наши артиллеристы имели дело преимущественно с открытой живой силой противника или с легкими полевыми укреплениями. Боевых припасов пока хватало, и огонь русской артиллерии был ужасающим.

Как известно, в начале войны русские войска вторглись в Германию и захватили часть Восточной Пруссии. 20 августа 1914 года сильные части 17-го германского корпуса генерала Макензена атаковали две русские дивизии. Разыгралось так называемое Гумбинненское сражение. У Макензена было значительно больше пехоты и вдвое больше артиллерии, причем он имел и тяжелые орудия, каких у русских на этом участке фронта не было вовсе.

Сперва германские батареи открыли ураганный огонь. Они выпустили множество снарядов разных калибров. После артподготовки германская пехота клином врезалась между русскими дивизиями. Этим немедленно воспользовались наши артиллеристы; они открыли огонь двумя батареями с севера и двумя — с юга. Шрапнель 76-миллиметровых пушек осыпала наступающие немецкие цепи, нанося им огромные потери. Через три часа остатки этих цепей бросились в беспорядке назад.

Затем немцы попытались обойти с фланга одну из наших дивизий. Их пехота шла, соблюдая равнение, как на параде. Офицеры ехали верхом. Русские артиллеристы подпустили этот «парад» на довольно близкую дистанцию и обрушили на него ураганный шрапнельный огонь. Немецкие цепи вновь стали быстро редеть, разбились на отдельные группы и, наконец, залегли, продолжая нести огромные потери.

Тщетно неприятельская артиллерия пыталась подавить огонь русских трехдюймовок: батареи стояли на хорошо укрепленных позициях и были неуязвимы.

В этом сражении неприятель получил один из наиболее жестоких уроков за приверженность к стрельбе с открытых позиций. Две немецкие батареи, желая выручить свою пехоту, выехали на открытое место примерно в версте от окопавшейся русской пехоты. Но они успели сделать только один залп. За несколько минут остались без прислуги, уничтоженной огнем русских орудий.

Первая мировая война вскоре приняла такой размах, какого не ожидал никто. Расход боеприпасов и потребность в орудиях ни в какое сравнение не шли с подготовленными в мирное время мобилизационными запасами. Генеральный штаб царской России руководствовался опытом русско-японских сражений и рассчитывал, что и эта война продлится всего шесть месяцев. Вся военная промышленность царской России выпускала в год в среднем 710 орудий. К началу войны их у России насчитывалось всего 7088, в том числе гаубиц, тяжелых и дальнобойных орудий — 240. Снарядов для трехдюймовок было по тысяче штук на каждую, для гаубиц, дальнобойных и тяжелых орудий — значительно меньше.

Западные страны, экономически сильные, с развитой промышленностью, стали лихорадочно увеличивать производство вооружения. Экономика царской России, слабая и плохо организованная, оказалась на это неспособна. На фронте ввели жесткий лимит: на орудие разрешалось расходовать не больше пяти — десяти снарядов в день. Царская армия начала терпеть поражение за поражением. За всю войну русские израсходовали не более 50 миллионов снарядов, тогда как англичане-170 миллионов, французы — 200 миллионов, немцы — 272 миллиона.

Громадные людские потери обеих сторон, вызванные огнем артиллерии, заставили пехоту прижаться к земле, пехота закопалась в землю, и война из маневренной перешла в позиционную.

Шрапнель трехдюймовки не могла поразить противника, укрывшегося в окопе. Она не могла разрушить даже самую примитивную защитную преграду — земляной бруствер окопа, не говоря уж о железобетонных сооружениях и глубоких полосах обороны, появившихся у противника с переходом к позиционной войне. Потребовались дальнобойные пушки, а с развитием авиации, которую вооружили пулеметами и снабдили бомбами, зенитные. Потребовались орудия навесного огня гаубицы, а также минометы и бомбометы, способные достать противника, что называется, на самом дне траншеи. Русскому генеральному штабу пришлось отказаться от идеи универсализма, стоившей армии большой крови. Царское правительство обратилось за помощью к союзникам. Через Архангельский порт пошли в Россию снаряды, крупнокалиберные дальнобойные пушки, гаубицы. Но и с их появлением трехдюймовки не остались без дела. Огнем и колесами они сопровождали наступающую пехоту.

Огромную роль сыграли трехдюймовки и в гражданской войне — с ними Красная Армия била Юденича, Колчака, Деникина, Врангеля.

К 1930 году трехдюймовки, как и вся артиллерия первой мировой войны, морально устарели и не отвечали современным требованиям, но пока оставались на вооружении Красной Армии.

И вот они стоят, эти прославленные русские пушки, расчехленные по случаю приезда нашей комиссии. Впервые я увидел их десять лет назад, в такой же мартовский весенний день.

Пусть кому-нибудь это покажется сентиментальным, но я подошел к той, что была поближе, и положил руку на ствол. Десять лет!.. Теперь я не только знал, что и как должен делать каждый номер орудийного расчета, но и сам исполнял все, когда был курсантом артиллерийского училища, — и в парке на занятиях, и на полигоне при учебных стрельбах.

Сколько простоял так в задумчивости, держа руку на стволе, не помню, но, придя в себя, увидел, что товарищи смотрят на меня с недоумением: почему, мол, отвлекаешься от работы?

Я извинился. Вечером, в гостинице, председатель комиссии спросил меня:

— Что случилось с вами в парке? Вы стояли у трехдюймовки как зачарованный.

Я признался:

— Верно, товарищ начарткор.

И рассказал ему, как в марте 1920 года в Екатеринодаре (ныне Краснодар) я, совсем еще молодой, возвращаясь с работы, увидел на Соборной площади толпу зевак, а у стен собора — четыре небольшие пушки, которые вели огонь по отступившим за реку Кубань белогвардейцам. Это и были трехдюймовки 76-миллиметровые пушки образца 1902 года.

Артиллерийскую стрельбу так близко я видел впервые. Мой отец служил в свое время в артиллерии старшим фейерверкером и в детстве много рассказывал мне о пушках, подробно описывал их. Но эти орудия были совсем иные. С огромным интересом наблюдал я за работой орудийного расчета, который посылал снаряды куда-то через весь город. Отец рассказывал, что бомбардир-наводчик ведет огонь лишь по той цели, которую видит, а если не видит, то и не стреляет. А эти ничего не видели, а стреляли! После каждой команды наводчик вращал маховики, иногда выбрасывал руку назад и деловито ею помахивал то в одну, то в другую сторону. Красноармеец, стоявший у рычага, сзади пушки, брался за него и поворачивал пушку туда, куда показывал наводчик. Другой, красноармеец подносил снаряды, по команде быстро бросал их в тыльную часть ствола, а третий, сидящий с правой стороны, закрывал замок. Наводчик поднимал руку и кричал: «Первое готово!» Тут же слышалось: «Второе готово», «Третье готово», «Четвертое готово». Только после этого командир подавал команду:

«Огонь… Первое!» Наводчик дергал за шнур-грохотал выстрел. За ним второй, третий, четвертый… Наблюдая за всем этим, я очень интересовался, куда смотрит и что видит наводчик.

— Скажите, пожалуйста, — улучив момент, обратился я к одному из военных, — как может бомбардир-наводчик… — Он меня поправил: «Наводчик»… Хорошо, наводчик. Как может он стрелять, если перед ним дома, которые все закрывают, мешают видеть цель?

— Цели он не видит. Ему сейчас и не нужно ее видеть.

— А как же тогда он наводит орудие?

— Очень просто. На колокольне находится командир батареи, который видит цель. Колокольня соединена с батареей телефоном, рядом с командиром батареи телефонист. У командира, находящегося возле пушек, — военный указал рукой, тоже есть телефонист. Все команды командира батареи передаются сюда. Орудийная прислуга приводит их в исполнение. Наводчик с помощь панорамы, прицела и механизмов наведения наводит орудие по трубе, — военный указал на трубу. Только после этого орудие пошлет снаряд туда, куда направляет его командир батареи.

Из того, что рассказал мне военный, большую часть я, конечно, не понял. Прежде мне не приходилось даже слышать слова «панорама», не говоря уже о многом другом, но расспрашивать дальше я не осмелился, только попросил разрешения еще остаться посмотреть. Военный разрешил и ушел, а я остался.

Меня поражало и то, что два красноармейца во время выстрела продолжали сидеть на сиденьях, закрепленных на станке пушки. Я подумал: «Вот какие храбрецы!» Вспомнился рассказ отца о том, как в царской армии офицеры «приучали» солдата, который боялся пушки: сажали его на сиденье, закрепленное на станке, привязывали веревками и давали выстрел… Но эти двое не были привязаны. Действительно, храбрецы!

Только сам став артиллеристом, я узнал, почему наводчик и замковый трехдюймовки должны были при выстреле находиться; на сиденьях: это способствовало более точному ведению огня.

Долго стоял я возле пушек. В ушах звенело от грохота выстрелов. То и дело поглядывал на колокольню, где находился командир батареи. Очень хотелось забраться туда, посмотреть, куда стреляют и как поражают цель, но просить об этом я не решился.

Случай этот, как и рассказы отца, сыграл немалую роль в том, что я решил связать свою жизнь с артиллерией — поступил в артиллерийское училище, окончил его, прослужил несколько лет строевым офицером.

Затем — академия.

1921-й год. Будущие красные командиры — курсанты Петроградского артиллерийского училища. Слева — Василий Грабин.

2

Русская артиллерия… Глубоко в прошлое нашей Родины уходят ее корни. Создателем русской артиллерии историки считают великого князя Дмитрия Донского.

Наши первые огнестрельные орудия были очень примитивны. Они представляли собой железные трубы, жестко укрепленные на деревянных станках-лафетах. В качестве метательных снарядов использовали камни и куски железа.

Открытие и освоение в XV веке литья позволило изготавливать стволы пушек вместе с цапфами (осями, на которых ствол может подниматься или опускаться) из меди и бронзы. Пушки стали легче. Упростилось их изготовление. Появились чугунные и свинцовые ядра. Увеличилась дальность и точность стрельбы.

Образцы русских литых пушек, искусно отделанных, украшенных затейливым орнаментом, можно и сейчас увидеть в Московском Кремле. Царь-пушка, отлитая известным русским пушкарем Андреем Чеховым, представляет собой самое большое литое орудие в мире. И хотя из нее не было сделано ни одного выстрела, она свидетельство высокого мастерства русских оружейников.

Техническая мысль русских пушкарей намного опережала не только достижения зарубежных артиллеристов, но и свою историческую эпоху. Так, еще в начале XVII века в России было изготовлено первое в мире нарезное орудие — трехдюймовая бронзовая пищаль с нарезным стволом и заряжанием с казенной (тыльной) части ствола.

В царствование Ивана Грозного артиллерия уже широко применялась при осаде крепостей. В то время впервые появились полковые пушки.

Дальнейшее техническое и организационное развитие русская артиллерия получила в эпоху Петра I. Потерпев поражение под Нарвой, Петр I прежде всего решил воссоздать артиллерию, но уже в новом качестве. Для этого он не пожалел даже церковных колоколов.

Для улучшения тактико-технических характеристик орудий Петр I всю организацию вооружения и подготовки артиллеристов поставил на научную основу. Он сократил число образцов орудий, упорядочил калибры, обращал большое внимание на точную отливку снарядов и их калибровку. Для повышения роли артиллерии на поле боя им были впервые введены конные упряжки.

Усилия Петра I дали ощутимые результаты. Артиллеристы стали самой передовой частью русской армии. При взятии прибалтийских крепостей и в знаменитом Полтавском сражений 1709 года именно артиллерия обеспечила нашим войскам решающую победу.

В послепетровскую эпоху продолжалось дальнейшее развитие и совершенствование гладкоствольной артиллерии. Блестяще проявила она себя в Отечественной войне 1812 года. В Бородинском сражении, как и во всех остальных боях этой войны, русские пушки одерживали верх над французскими. Но в это время гладкоствольная артиллерия подошла уже к пределу своих возможностей. Дальнобойность ее не превышала полутора-двух километров, заряжание происходило медленно, точность стрельбы (кучность боя) была невысокой.

Подлинным переворотом в артиллерии было широкое внедрение орудий с нарезным каналом ствола. Дальность стрельбы сразу возросла до 3,5–4 километров, значительно повысилась кучность боя, заряжание орудия с казенной части обеспечило повышение скорострельности. Стрельба удлиненным цилиндрическим снарядом резко усилила эффективность артиллерийского огня. Успехи металлургии и технологии обработки стали позволили перейти к изготовлению орудий из этого более дешевого и прочного материала. Орудия стали надежнее, мощнее и легче бронзовых.

Развитие и совершенствование русской артиллерии было бы невозможно без соответствующей научно-технической базы. Такой базой стала русская артиллерийская наука. Каждый инженер-артиллерист знает выдающиеся работы русских баллистиков Н. В. Майевского и Н. А. Забудского, основоположника теории расчета на прочность многослойных скрепленных орудийных стволов профессора Артиллерийской академии А. В. Годолина и многих других.

Артиллерийская академия за время своего существования подготовила много широкообразованных офицеров и военных инженеров. Ее воспитанники работали в военной промышленности не только в качестве так называемых военпредов, то есть по приемке продукции, но были и директорами заводов, главными инженерами, главными конструкторами, начальниками цехов, занимали ответственные посты в наркоматах. Много артиллерийских инженеров вело научно-педагогическую деятельность в высших и средних учебных заведениях.

Давно уже нет на свете моих учителей — профессоров и преподавателей академии, но я до сих пор храню в памяти их живые своеобразные черты, благодарный за все то доброе, что каждый из них вложил в меня.

Красиво, можно сказать артистически, читал нам лекции по сопротивлению материалов профессор Стажаров. Его предмет мы всегда знали хорошо. Он излагал материал так доходчиво, что ни у кого не возникало никаких вопросов. Однажды был случай, когда один из слушателей, большой любитель задавать вопросы, посредине лекции поднял руку. Профессор прервался и удивленно спросил:

— Как это у вас мог возникнуть вопрос, если я еще продолжаю лекцию? Нет, этого не может быть. Подождите, я закончу и тогда спросите. После лекции он обратился к нетерпеливому слушателю:

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Мне уже все ясно, — ответил тот.

— Ну вот видите! — заметил Стажаров и добавил: — Преподаватель должен так читать, чтобы у слушателей не возникали вопросы. Если же они возникнут, значит, преподаватель не подготовился.

Другой профессор, Сергей Георгиевич Петрович, человек пожилой, степенный, высокоэрудированный, являлся на занятия очень пунктуально и со звонком сразу же начинал лекцию: брал мел, подходил к доске, а их было три, поднимал руку с мелом к левому верхнему углу доски и, объявив тему, тотчас же записывал ее на доске. Почерк у него был каллиграфический, писал он крупно. Если что не расслышишь — можешь переписать с доски, но мы редко к этому прибегали, так как Сергей Георгиевич читал громко, дикция у него была отличная, а если требовалось изобразить схему, изображал ее аккуратно, красиво, точно.

В течение академического часа профессор Петрович целиком исписывал доску с верхнего левого угла и до нижнего правого. В тот момент, когда он ставил точку, обычно раздавался звонок на перерыв. В течение второго часа Петрович исписывал вторую доску. И так за три часа — три доски, не сбиваясь с ритма.

Человек серьезный, он не позволял себе никаких вольностей. Ни одного лишнего слова. На экзамене Сергей Георгиевич — олицетворение внимательности и чуткости. Если слушатель не мог сразу ответить на вопрос, Сергей Георгиевич предлагал подумать, не торопиться.

— Ведь вы же знаете. Подумайте, потом отвечайте… И еще он любил внушать нам:

— Если слушатель пришел на экзамен, следовательно, он подготовился. Слушатель не может прийти, не будучи подготовлен. Он может растеряться, но не знать не может, так как он учится для себя.

Это был очень своеобразный педагог. Между собой мы его называли отцом.

Совершенно иной тип преподавателя — Петр Августович Гельвих. Подвижный, любивший остро пошутить (это у него всегда получалось удачно), он в обращении с людьми был так же вежлив и корректен, как С. Г. Петрович, но вспыльчив.

В аудиторию приходил аккуратно, всегда весело приветствовал слушателей, начинал и кончал точно со звонком, но его лекции были многословные и по большей своей части непонятные. Мы сказали ему об этом после первых же двух-трех занятий. Сказали осторожно, чтобы не обидеть. Вопреки нашим опасениям Петр Августович весело рассмеялся.

— Не вы первые мне это говорите Ваши предшественники говорили то же самое. Я был бы поражен, если бы вы сказали, что понимаете мои лекции.

Готовиться к его экзамену по конспектам мы не могли Готовились по его книгам. В них материал был изложен довольно легко, будто не он писал, а кто-то другой. Да и сам Петр Августович рекомендовал заниматься не по записям его лекций, а по книгам. Кстати сказать, его труд «Теория стрельбы» был капитальным и единственным в то время.

Петр Августович всегда сам руководил практическими занятиями на полигонах, на морских фортах, при стрельбе по самолетам. На этих занятиях он показал себя превосходно знающим свое дело. Благодаря Петру Августовичу мы хорошо поняли теорию стрельбы и научились применять ее на практике.

Хочется отметить еще один маленький штришок. Однажды нам предстояло выехать для практических занятий на зенитный полигон. Всем были выданы проездные документы, слушателям — в жесткий вагон, П. А. Гельвиху — в мягкий. Но он категорически отказался от положенной ему привилегии и попросил билет в один вагон со слушателями. Не стану говорить, как нам это было приятно. К тому же он всю дорогу рассказывал всякие интересные истории. Купе, в котором находился Петр Августович, постоянно было набито людьми.

Многие из наших учителей были не просто преподавателями, а крупными учеными, создавшими свои школы и ценные капитальные труды. К числу таких ученых относился В. И. Рдултовский — талантливый конструктор взрывателей и дистанционных трубок. Пожалуй, ни один взрыватель не был изготовлен, отработан и принят на вооружение Красной Армии без его участия и его коллектива.

Самое сложное и опасное — проверка взрывателя, не сработавшего при выстреле. Если снаряд при встрече с преградой не взорвется, а уйдет в землю, его со всеми предосторожностями откапывают, вывертывают взрыватель и передают на проверку. А чтобы проверить взрыватель, надо его разобрать.

Как правило, разбирал сам Рдултовский. В особом помещении, один. Рассказывали, что, попросив всех удалиться, он прежде всего истово осенял себя крестным знамением и только после этого приступал к делу Действовал неторопливо и с чрезвычайной осторожностью, а когда благополучно заканчивал свою рискованнейшую операцию, с облегчением изрекал: «Ну вот, слава богу, мы и разобрались». Он не просто разбирал взрыватель, а тщательно изучал его и устанавливал причину отказа. После устранения недостатков и доработки взрывателя испытания повторялись.

Владимир Иосифович не признавал торопливости ни в чем. В академии был широко известен такой случай. Командование прикрепило для обслуживания Рдултовского легковую машину. При первой же поездке, когда машина шла с большой скоростью, Рдултовский, похлопав по плечу шофера, сказал:

— Голубчик, остановите, пожалуйста, автомобиль.

Шофер остановил.

— Вы, голубчик, видимо, торопитесь, поэтому поезжайте один, а я пойду пешком, так как не тороплюсь.

И с этими словами он вышел и пошагал своей дорогой, а шофер поехал один.

Была известна и такая его странность. Обладавший большой смелостью и мужеством, он тем не менее чрезвычайно боялся начальства, в кабинет входил буквально на цыпочках, с бесконечными извинениями. Как-то на полигоне, после благополучной разборки снарядного взрывателя, один из нас спросил:

— Владимир Иосифович, почему вы не боитесь взрывателя, ежесекундно угрожающего вашей жизни, а перед начальством робеете?

— Когда я разбираю взрыватель, который не сработал при выстреле, — ответил он, — то знаю, что он может со мною сделать, и знаю, как с ним обращаться, чтобы не случилось беды. Я сам всем управляю, и погубить меня может только моя оплошность; сам буду виноват, если ошибусь. А начальство… оно мной управляет, и что оно хочет сделать со мной, я не знаю.

О суеверности этого человека большого ума и знаний ходили легенды. Однажды его вызвали в Москву. Чтобы прибыть вовремя, он должен был выехать тринадцатого числа. Уже одно это произвело на него удручающее впечатление. Да к тому же и билет для него взяли в вагон номер тринадцать, и место оказалось тринадцатое. Такое совпадение привело его в ужасное состояние. Он лишился покоя, стал забывчив, невнимателен и в результате, идя в академию, забыл дома что-то очень нужное. Это окончательно его потрясло. Ведь для суеверного человека возвращаться — значит навлечь на себя еще какую-то неприятность. Но возвратиться было нужно. Тогда он пошел к дому, не поворачиваясь, спиной вперед. Поднялся по лестнице до своей квартиры, постучал ногой. На стук вышли, он попросил принести ему забытую вещь. Принесли. Все так же, не оборачиваясь, он взял ее, положил в портфель и пошел в академию. Увы, читать лекцию он в этот день уже не смог — настолько был расстроен. Все перед этой поездкой предвещало ему неприятности. Несмотря на такое сочетание дурных примет, поездка прошла благополучно, но это не излечило его от суеверий.

Причуды и странности профессора Рдултовского не мешали нам глубоко уважать его как ученого, неутомимого новатора.

Еще один талантливый артиллерийский конструктор и педагог — Франц Францевич Лендер. Он читал курс теории лафетов. С его именем связано создание 76-миллиметровой полуавтоматической зенитной пушки, которую приняли на вооружение русской армии в 1914–1915 годах.

Когда в начале XX века стало совершенно реальным применение в будущей войне аэропланов и дирижаблей, перед артиллеристами возникла проблема борьбы с воздушными подвижными целями. Не буду описывать всю историю вопроса — это тема специальная. Скажу лишь, что в 1902 году начальник Обуховского завода представил морскому министру Бринку проект первой 57-миллиметровой зенитной пушки. Этим проектом было положено начало новому типу артиллерии. Автор проекта, молодой военный инженер Михаил Федорович Розенберг, проявил подлинно научное предвидение будущего военного использования авиации и средств борьбы с ней.

Без интереса выслушав начальника завода, министр пристыдил его и присутствовавшего при докладе автора проекта за «фантазии», не имеющие никаких перспектив. «Ведь это фарс!» — сказал он в заключение.

Несмотря на косность чиновников военного и военно-морского ведомств, творческая мысль продолжала работать. К 1907 году сложились два ответа на вопрос, какое орудие нужно для борьбы с авиацией: ответ прогрессивный русских военных специалистов и консервативный — германских. Русские утверждали, что успешно бороться с воздушным противником можно только с помощью специальных орудий, а германские полагались на обычную полевую артиллерию. Это было результатом недооценки особенностей новой цели (главным образом ее движения), неумения предвидеть дальнейшее совершенствование авиации. В итоге — отрицание необходимости специальных зенитных орудий. Первые пять-шесть лет существования проблемы борьбы с воздушными целями Россия была единственной страной, где не только правильно ответили на вопрос о типе орудия, но и своевременно разработали ряд других важнейших аспектов этой проблемы.

Официальные документы русского Артиллерийского комитета Главного артиллерийского управления, в которых были изложены эти идеи, подтолкнули немецкие фирмы на активную работу в этой области, которую они и начали в 1907 году. Подчеркиваю: идеи русского Арткома, а не научно-технического артиллерийского органа какой-либо другой страны, в том числе Германии.

У нас же лишь в июле 1913 года конструктор артиллерийского отдела Путиловского завода Лендер приступил к проектированию специальной зенитной пушки. Законченный проект был рассмотрен и одобрен Арткомом в начале 1914 года. Прежде чем приступить к проектированию, Лендер провел серьезные теоретические исследования. Ряд удачных конструктивных решений, счастливых находок выгодно отличали русскую зенитную пушку от заграничных. Первая зенитная батарея была отправлена в действующую армию в марте 1915 года. К сожалению, промышленность царской России была настолько слаба, что до конца войны сумела дать лишь семьдесят — восемьдесят 76-миллиметровых зенитных пушек. Ничтожно мало! Но созданная русским конструктором Францем Францевичем Лендером зенитная пушка образца 1914/15 годов являлась лучшей в мире.

До появления в России зенитной артиллерии борьба с вражеской авиацией велась преимущественно с помощью трехдюймовых полевых пушек образца 1902 года, снабженных полукустарными приспособлениями для кругового обстрела. Но трехдюймовки не могли справиться с новой задачей, и германские самолеты, вооруженные бомбами и пулеметами, практически были неуязвимы. Они причиняли большой урон нашим войскам. С появлением пушки Лендера борьба с авиацией пошла гораздо успешнее. Германские самолеты вынуждены были подниматься выше зоны досягаемости зенитного огня, благодаря этому эффективность ударов вражеской авиации резко снижалась.

Вообще русские конструкторы-артиллеристы не раз опережали иностранных. Многие, вероятно, слышали о тяжелой гаубице под названием «Толстая Берта», которая появилась у немцев во время первой мировой войны и долго служила предметом их гордости. Калибр гаубицы был 420 миллиметров, снаряд весил 800 килограммов. Это было орудие сильного разрушительного действия, перед которым не могли устоять самые прочные полевые и крепостные сооружения. Но немногие знают о таком факте. В 1912 году на острове Березань в Черном море происходили испытания новой 280-миллиметровой гаубицы Шнейдера. Стрельбы показали, что гаубица не может разрушать укреплений из железобетона. Русские артиллеристы пришли к выводу: необходимо орудие более крупного калибра. В начале 1913 года такую гаубицу спроектировал Р. А. Дурляхов вместе с группой конструкторов Металлического завода в Петербурге. Это было мощное 420-миллиметровое орудие. Все расчеты подтверждали, что перед ним не устоят даже самые капитальные железобетонные сооружения. Однако в царской России не нашлось завода, который смог бы изготовить такую гаубицу. Военное министерство не очень-то спешило. Оно передало заказ на изготовление опытного образца все тому же французскому заводу Шнейдера. Здесь тоже не слишком торопились. Опытный образец 420-миллиметровой гаубицы изготовили только во время войны, но русская армия так его и не получила.

Между тем в Германии стало известно об опытах на Березани и о проектировании русскими артиллеристами мощной гаубицы. И есть все основания полагать, что немцы сделали из этого соответствующие выводы. Словом, не может быть и речи об оригинальности изобретения германской «Толстой Берты». Только слабость дореволюционной русской промышленности и подозрительная неторопливость военного министерства, которое возглавлял тогда небезызвестный друг Распутина Сухомлинов, помешали русским артиллеристам выставить на поле сражения осадную 420-миллиметровую гаубицу.

Р. А. Дурляхов также был одним из профессоров нашей Артиллерийской академии. Нам повезло — в числе наших учителей оказались два крупнейших ученых того времени: Дурляхов и Лендер…

3

Зенитная пушка Лендера в первую мировую войну показала высокие боевые качества, но от нее нельзя было ждать такого же эффекта в будущей войне, учитывая стремительное развитие авиации. Пойти на создание новой зенитной пушки, как и многих других орудий, Советское государство сразу не могло. После империалистической войны, а затем гражданской военная промышленность пришла в полный упадок. Вся артиллерия первой мировой войны была непригодна на будущее; Красная Армия нуждалась в срочном перевооружении.

Дело это требовало огромных материальных затрат. Но ни одно государство не может допустить, чтобы в его армии была устаревшая артиллерия. Тем более молодая Советская республика. Рассчитывать на длительность мирной передышки, наступившей после отражения интервенции, не приходилось. Перевооружение Красной Армии руководители партии и правительства наметили провести в два этапа: первый — модернизация, второй — создание новых артиллерийских систем, отвечающих современным тактико-техническим требованиям. Модернизация — это конструктивно-технологическое совершенствование существующих орудий, призванное увеличить их мощность, дальность стрельбы, навесность огня, скорость передвижения на марше и маневренность и т. д. Модернизация приспосабливает отжившее свой век орудие для более эффективного его использования. Конечно, такое орудие не может заменить собой пушку, созданную по новым тактико-техническим требованиям. Модернизация не решает проблемы перевооружения, но все же она — единственный способ в короткий срок при относительно небольших затратах повысить обороноспособность страны и выиграть время. К тому же, что очень важно, модернизацию можно было осуществить силами восстанавливаемой промышленности, она не требовала ни новых заводов, ни новых специальных станков.

Все двадцатые годы ушли преимущественно на модернизацию. Ей подверглись два орудия Путиловского завода, в том числе трехдюймовка, три орудия системы Шнейдера и некоторые другие.

С наступлением тридцатых годов было положено начало созданию новых артиллерийских систем. Первая из них — 76-миллиметровая полковая пушка образца 1927 года, затем появились 203-миллиметровая гаубица Б-4, 122-миллиметровая корпусная пушка А-19, 152-миллиметровая корпусная пушка на лафете А-19 образца 1910/34 годов.

203-миллиметровая гаубица Б-4 образца 1930 года (спроектирована КБ под руководством Магдасеева)

122-миллиметровая корпусная пушка А-19 образца 1931 года.

С началом эпохи индустриализации страна приступила к строительству новых мощных оборонных заводов и реконструкции восстановленных, оснащая их первоклассным оборудованием. Промышленность царской России почти не имела станкостроения, а специального оборудования для артиллерийского производства совершенно не изготовляла. Поэтому новые советские артиллерийские заводы комплектовались специальным оборудованием, поступавшим по контрактам с иностранными фирмами, в частности с германскими. В то же время форсированно создавались свои конструкторские и технологические бюро, в специально организованных институтах и техникумах велась широкая подготовка конструкторско-технологических и производственных кадров. Для работы на военных заводах и в конструкторских бюро направлялись многие молодые специалисты, окончившие гражданские машиностроительные институты и техникумы.

Но вернемся к зенитной пушке Лендера. Ее тоже модернизировали; она стала лучше, современнее. Некоторыми вопросами, связанными с ее модернизацией и требовавшими самостоятельной теоретической разработки, занимался профессор Дурляхов.

Мне довелось проводить испытания модернизированной зенитной пушки Лендера на научно-испытательном артиллерийском полигоне. Это было в июле 1930 года, вскоре после окончания командировки на Смоленщину. Глубина инженерной мысли, смелость, с которой Дурляхов подходил к решению многих задач, произвели на меня неизгладимое впечатление. Испытания взрывателей, в которых я участвовал на том же полигоне, дали мне возможность некоторое время очень близко, уже не как слушателю, а как помощнику, сотрудничать с профессором Рдултовским. Рядом с этими двумя выдающимися конструкторами я чувствовал себя птенцом перед двумя орлами, понимал, что с окончанием академии мое обучение не кончилось и что теперь, если хочешь расти, должен учиться сам. Но как?

В августе 1930 года меня неожиданно откомандировали с полигона в конструкторское бюро завода «Красный путиловец», хотя при распределении в академии я был назначен в неизвестное мне КБ-2. Почему-то попасть туда не пришлось, я даже не знал, где находится и что представляет собой это КБ-2. И вдруг «Красный путиловец» — знаменитый завод, широко известный своими революционными традициями. В те годы, наряду с всевозможными машинами, он изготавливал и пушки. И лестно, и немного боязно. Правительственная комиссия, затем полигон — все это не конструкторская работа. Мой конструкторский опыт ограничивался в то время разработкой дипломного проекта. Теперь же начерченное мною на бумаге должно будет воплощаться в металле. Совсем другое дело, совсем другая мера ответственности…

На «Красном путиловце» меня встретили хорошо. Это очень ободрило. Среди конструкторов были люди самые разные. И убеленные сединой, умудренные громадным опытом «энциклопедисты»; у них можно было получить исчерпывающие справки о конструкциях, которые здесь разрабатывались 30 и 40 лет назад, причем справки не только о том, что именно проектировалось, но и как, какие были получены результаты, в каких материалах они отражены и где все материалы можно найти. Эти люди создавали знаменитую трехдюймовку образца 1902 года, трехдюймовую конную пушку, полуавтоматическую зенитную пушку Лендера и ряд других артиллерийских систем

Были и такие, что проработали в этом КБ пока лишь по 10–15 лет, по сравнению со старожилами-конструкторами — «молодняк». Они составляли большинство. Еще одна группа конструкторов совсем недавно закончила Артиллерийскую академию. Среди них выделялся Иван Абрамович Маханов, приятный в обхождении человек. Приветливая улыбка не сходила с его лица. После смерти Ф. Ф. Лендера он возглавлял конструкторское бюро.

Численно небольшой состав КБ был очень квалифицированный, творческий. Мне с несколькими конструкторами и чертежниками было поручено составить рабочие чертежи 76-миллиметровой пушки, которая в конце двадцатых годов была куплена у шведской фирмы «Бофорс» без какой бы то ни было технической документации: торопились поскорее перевооружить Красную Армию новой, наиболее современной дивизионной пушкой, а на свои конструкторские силы не надеялись.

Таким образом, мы составляли рабочие чертежи по готовому изделию, то есть как бы проектировали наоборот, обмеряли каждую деталь и наносили на бумагу эскизы После соответствующих уточнений должны получиться рабочие чертежи, пригодные для изготовления опытного образца

Своей внешней отделкой пушка производила эффектное впечатление. Она скорее была похожа на очень красивую игрушку, чем на боевое орудие, предназначенное для стрельбы и маршей по грязным дорогам. Детали блестели зеркальными плоскостями. Многие были настолько сложны, что обмерить их оказалось невозможно. Некоторые узлы совсем не разбирались. Пришлось прибегнуть к помощи разметчиков. Литые детали отличались чрезвычайной тонкостенностью, но не благодаря мастерству литейщиков, а за счет механической обработки.

В конце концов рабочие чертежи изготовили. Руководствуясь ими, в цехах начали изготовление деталей. Трудились со скрупулезной тщательностью, и все же разница в чистоте обработки сразу бросалась в глаза. Долго не могли понять, в чем дело, и только после тщательного анализа стало ясно: фирма «Бофорс» получала детали пушки не из-под резца, а шлифовала и полировала их.

Кроме того, многие узлы почти не имели запаса прочности, особенно станины. Пушку подвергли испытанию стрельбой. При первых же выстрелах одна станина погнулась, и пушку сняли с испытаний.

В общем, русская пословица «Не обманешь — не продашь» попадала здесь в самую точку. Пришлось отказаться от этой пушки.

На «Красном путиловце» я сделал важное для себя открытие: конструктор должен учиться не только у старших, более опытных конструкторов, но и у рабочих. Среди станочников механосборочного цеха, который как раз и занимался изготовлением артиллерийских систем, были уникальные специалисты, исключительно преданные своему делу. Можно было часами стоять, наблюдая за работой кого-нибудь из них, ни на минуту не теряя интереса.

Однажды такое удовольствие я испытал у станка, на котором нарезали канал ствола. С тех пор прошло много лет, с годами я позабыл фамилию станочника, но не могу забыть его работу.

Нарезка-очень ответственная операция, от нее зависит живучесть ствола: чем чище будет он нарезан, тем больше выстрелов сможет выдержать. Эта операция на всех заводах — предмет жарких споров между представителями заказчика и цеховыми работниками; многие стволы бракуются именно из-за нарезки. Но у этого рабочего за всю его жизнь не было забраковано ни одного ствола. Он не знал, что такое брак и как его можно допустить. Снятая им со стальной трубы тонкая стружка была похожа на комок шелка. Я брал ее в руку, сжимал, не чувствуя, что она стальная. Сожмешь, отпустишь — и она вновь распрямится, примет прежнюю форму.

Осматривал я дно нареза и грани. Ну, прямо-таки отполированные! Никаких следов резца — ни надиров, ни царапин. Такой идеально точной нарезки я за всю свою практику, за несколько десятков лет, прошедших после того, ни разу не видел.

Сборщики были тоже очень высокого класса, уже не молодые, высокосознательные. Они все могли сделать и все очень хорошо, слова «плохо» у них и в обиходе не было. «Мы — путиловцы», — величали они себя. Один раз произошел такой случай. Поехал я с группой сборщиков на артиллерийский полигон, чтобы испытать пушку. Приехали, установили пушку на позицию, я пошел в штаб полигона — нужно было кое-что выяснить, а рабочих попросил подготовить пушку к стрельбе. Когда вернулся, мне доложили, что пушка готова к испытаниям. Я решил проверить и, к своему удивлению и огорчению, обнаружил, что сделано не все.

— А еще называетесь путиловцами! — бросил я в досаде. Рабочие молчали. Потом старший из них спросил у меня:

— Нет ли у тебя еще вопросов, которые нужно решить в штабе?

Я кивнул:

— Хорошо, пойду в штаб.

Когда я снова вернулся, тот же рабочий сказал:

— Можно не проверять пушку… А за тот раз ты нас прости.

Испытания прошли удовлетворительно. Я поблагодарил людей за работу, мы уехали. И с тех пор на всех испытаниях я никогда пушек на позиции не проверял. Всегда все готовилось очень тщательно.

В механосборочном цехе были не только высококвалифицированные станочники и сборщики, но и замечательные мастера, которые почти все вышли из рабочих этого же цеха. Они были не только специалистами, достигшими высокого искусства в своем деле, но и продолжателями путиловских традиций, которые в юности восприняли в этом же цехе. Они умели организовать дело на своем участке и управлять им, умели и хорошо работать с конструкторами, особенно с молодыми, которые слабовато знали или почти не знали производства.

Начав работать в КБ, я решил прежде всего основательнее познакомиться с механосборочным цехом, воплощавшим в металле то, что мы строили на бумаге. Универсальное станочное оборудование я знал, но не одинаково хорошо, а некоторые типы станков — плохо. Кроме того, хотелось познакомиться с изготовлением особенно трудоемких и сложных деталей. И вот я — начал ходить от станка к станку. Если видел, что операция простая, не задерживался. Но если встречалась сложная, простаивал у станка подолгу, стараясь постичь процесс формообразования. Теперь я понимал, что без этого настоящим конструктором не стать. Это было для меня как бы кончиком нити, который я нашел и за который ухватился.

Иногда было трудно разобраться без технической документации. Тогда просил у мастера или у рабочего разрешения посмотреть чертежи. Не стеснялся обращаться к мастеру или рабочему с просьбой пояснить мне непонятное. И никогда не встречал отказа.

Год проработал я в КБ «Красного путиловца», когда директор завода неожиданно (в моей жизни многое свершалось неожиданно) получил телеграмму: «Срочно командировать Грабина в Артиллерийское управление».

В тот же день я выехал в Москву. В Артиллерийском управлении мне вручили предписание: «Командируется на постоянную работу в конструкторское бюро № 2 Всесоюзного орудийно-арсенального объединения Наркомтяжпрома». Это была как раз та самая организация, куда я был распределен после окончания академии.

4

КБ-2 располагалось на пятом этаже большого московского дома. Входная дверь вывески не имела и ничем не отличалась от двери в обычную квартиру. На звонок открывал вахтер Спиридоныч, высокий сухощавый старик с отвислыми усами, любивший напускать на себя строгость.

Вдоль всего конструкторского бюро пролегал широкий, ярко освещенный коридор, по обе стороны его тянулся ряд дверей, за каждой из них — комната с высоким потолком и большими окнами. Дневной свет отражался в натертом до блеска паркете.

В комнатах всегда тихо. Но это не мертвая, безлюдная тишина. То прошуршит по бумаге карандаш, то послышится разговор вполголоса, сдержанное покашливание.

Все комнаты уставлены чертежными досками — кульманами. Из-за досок не сразу заметишь людей в коричневых и белых халатах. Это конструкторы. Коричневые халаты носят советские, белые — немцы. Они законтрактованы нашим правительством для проектирования новых систем советской артиллерии.

Иногда два человека обходят все комнаты конструкторского бюро: начальник КБ Шнитман и начальник немецкой группы инженер Фохт.

По знакам различия Шнитман — высокое должностное лицо, но постоянная угодливая улыбка на его холеной физиономии совсем не соответствует его воинскому званию. Шнитман бесшумно скользит по паркету и всем своим видом старается показать, что для Фохта он готов на все. Молодые советские конструкторы прозвали его «дипломатом». Он действительно раньше бывал за границей с какими-то поручениями Внешторга, в артиллерии же ничего не понимал, что, впрочем, его не беспокоило.

Фохт марширует, звонко печатая шаг, голова его откинута, плечи приподняты, на худощавом, синеватом после бритья лице выражение холодное и жесткое. Один глаз у него стеклянный, но это трудно заметить, потому что у живого глаза такое же выражение, как и у искусственного.

Фохт разговаривает лишь с теми, на ком белый халат, то есть со своими соотечественниками. В его обращении с ними нет ничего похожего на вежливость он в лучшем случае молчаливым кивком показывает свое удовлетворение, а неудовольствие выражает окриком. При малейшей попытке возражения его покидает всякая выдержка. Впрочем, возражения исключительно редки — немцы смотрят на Фохта как на бога и к тому же сильно его побаиваются.

Указания Фохта всегда категоричны, как приказ. Но так или иначе немцами он руководил неплохо. Как ни неприятна мне была его личность, надо отдать ему должное: конструктор он был опытный, знающий.

На советских инженеров Фохт не обращал внимания, для него эти люди в коричневых халатах почти не существовали. Да и о чем ему было с ними разговаривать? Заняты они были копировкой, изредка — отработкой самых второстепенных деталей, что называется «осмысленной деталировкой», — очевидно в отличие от «неосмысленной», которая с успехом могла быть проделана обыкновенным чертежником, но к которой из месяца в месяц были прикованы русские конструкторы. Считалось, что будущий конструктор должен вычертить от 3 до 5 тысяч деталей, прежде чем его можно допустить к проектированию мелких узлов. Если принимать эту программу всерьез, то для ее осуществления потребовалось бы от шести до десяти лет. Следовательно, непосредственно проектированием русские инженеры стали бы заниматься не ранее 1937 или даже 1941 года. Эти правила были установлены только для русских конструкторов. На юнцов, приехавших из Германии вместе с опытными конструкторами, эта система не распространялась. И что поразительнее всего: люди, на которых была возложена задача представлять в конструкторском бюро интересы Советского государства, безропотно подчинялись этим порядкам.

Молодые советские инженеры, конечно, не могли спокойно терпеть такого рода метод подготовки и воспитания. Они подавали заявления об увольнении. Чаще всего это были выпускники гражданских вузов, они даже представления не имели о назначении деталей, которые им приходилось бессмысленно вычерчивать. Они настаивали, чтобы их отпустили из конструкторского бюро для работы по своей гражданской специальности. Но их не отпускали. Этот протест имел лишь один положительный результат: молодых инженеров, окончивших гражданские вузы, начали обучать некоторым азам артиллерийского дела и возить на полигон для участия в стрельбах из различных артиллерийских систем.

Обо всем этом мне рассказали сами молодые инженеры, как только я прибыл в КБ-2. Я интересовался их работой, условиями, в которых они жили, и, что меня удивило, молодежь при этом смотрела на меня с таким изумлением, как будто бы мое поведение не было естественным для каждого мало-мальски воспитанного человека. Оказалось, это шло вразрез с традицией обособленности военных инженеров от гражданских — неумной и возмутительной традицией, укоренившейся в КБ-2.

С самого начала я был поставлен в КБ-2 в особое положение: меня перевели сюда по воле И. П. Уборевича, занимавшего тогда пост начальника Вооружения, и в отличие от других советских инженеров поручили самостоятельное проектирование артиллерийской системы. Немалую роль в этом сыграл и мой дипломный проект, сделанный в Артиллерийской академии.

Тема дипломного проекта сначала была сформулирована как «Влияние вращения земли на полет снаряда». Я подобрал нужные материалы, постепенно их изучил и уже был готов приступить к работе, но после окончания теоретического курса руководство факультета вдруг предложило нечто совершенно иное: «Стрельба тяжелых железнодорожных батарей».

Материалов на эту тему почти не оказалось. С великими трудностями я разрабатывал и теоретические и практические вопросы. Дело подвигалось медленно, и я обрадовался, когда через месяц начальник факультета собрал всех слушателей-дипломников и объявил, что ранее утвержденные темы отменяются. При этом присутствовали все руководители дипломного проектирования: главный руководитель Николай Федорович Дроздов, руководитель по внутренней баллистике Иван Платонович Граве, по внешней баллистике — Валериан Валерианович Мечников, по теории лафетов — Константин Константинович Чернявский, по противооткатным устройствам — Константин Ипполитович Туроверов.

— Перед академией, — сказал начальник факультета, — поставлена новая большая задача, и поэтому вам будут поручены не учебные проекты, а проекты артиллерийских орудий, необходимых для вооружения армии в ближайшее же время.

После этого каждому из нас выдали тактико-технические требования на проектирование орудия. Мне досталась 152-миллиметровая мортира.

Решение задачи внешней баллистики для мортиры оказалось делом несложным, с ней я справился быстро. Зато, взявшись за внутрибаллистическую задачу, столкнулся с серьезными трудностями. Главная заключалась в том, что заряд для мортиры должен состоять из смеси порохов различных сортов, то есть различной толщины. При решении баллистической задачи обычно применялся табличный метод Дроздова. Анализ показал, что этот метод для мортиры непригоден. Я от него отказался и применил новый, рассчитанный именно на смешанный заряд из различных сортов пороха.

Николай Федорович Дроздов контролировал работу дипломников, обходя по очереди всех руководителей проектов, и, кроме того, устраивал совещания, на которых слушатели докладывали, как идут у них дела. На одном из таких совещаний он предложил мне сообщить о решении внутрибаллистической задачи. Тут мне пришлось сказать — я постарался выбрать наиболее деликатную форму, — что задачу внутренней баллистики для мортиры решить с помощью таблиц профессора Дроздова нельзя и объяснил почему. Меня поддержал профессор Граве:

— Товарищ Грабин, я много раз говорил об этом Николаю Федоровичу, но он со мной не соглашается. Вот теперь и вы к такому же выводу пришли. Ваше решение по внутренней баллистике совершенно правильное.

Профессор Дроздов буквально вскочил с места и нервно заходил по комнате, доказывая ошибочность моих выводов. Одним из его аргументов был такой:

— С помощью своих таблиц я просчитал внутреннюю баллистику для всех орудий, находящихся на научно-испытательном полигоне, и убедился, что мои таблицы гарантируют правильное решение как для пушек, так и для гаубиц и мортир!

— Товарищ профессор, — ответил я, — в том, что вы с помощью ваших таблиц получили правильное решение внутренней баллистики этих орудий, и сомнения быть не может. Вы взяли смешанные порохи, заранее подобранные и проверенные стрельбой. А у нас другая задача, нам нужно найти необходимую среднюю толщину, применяя различные комбинации порохов. Для этого таблицы не пригодны. Мы разошлись во мнениях с профессором Дроздовым. При очередном своем посещении Николай Федорович принес целую пачку исписанных листков — решения задач по внутренней баллистике разных орудий, сделанные с помощью его таблиц. Он пытался доказать, что я ошибся. Но не доказал.

Справившись с баллистикой, я сформулировал идею будущей мортиры и приступил к конструктивно-технологической компоновке и разработке агрегатов. Расчеты показали, что сила отдачи при выстреле будет очень велика и потому я не могу уложиться в заданный вес мортиры в боевом положении, он получается у меня гораздо больше, чем предусмотрено тактико-техническими требованиями.

А время, отведенное на дипломный проект, было уже на исходе. Передо мной вопрос встал так: или диплом будет оценен как неудовлетворительный, или надо найти и разработать новую идею проекта. Новая схема должна обеспечить значительное уменьшение силы отдачи при выстреле. Для этого надо было центр тяжести откатывающихся частей орудия разместить на оси канала ствола. В результате поиска была найдена новая оригинальная схема орудия: тормоз отката размещался под стволом, а накатник — над стволом. Такой схемы не было ни в арсенале отечественной артиллерии, ни на Западе. Теперь нужно было получить разрешение на разработку нового проекта.

Мне ответили, что разработанный мной первый вариант проекта одобрен и поэтому нет нужды разрабатывать второй вариант, хотя схема нова и заманчива.

Я настаивал на своем. Главный руководитель дипломного проектирования отказал, мотивируя тем, что времени осталось мало. Я продолжал настаивать, уверял, что успею. Профессор Чернявский сказал, обращаясь к коллегам:

— Я ставлю не один вопросительный знак, а пять. Не успеет Грабин.

После долгих многих просьб руководители решили: «Дипломный проект по первой схеме мы оценили положительно. Раз у него есть такое желание, пусть Грабин еще потрудится, проверит свои силы и способности. Это для него, а не для нас».

Работал я, не считаясь со временем.

Часто ко мне заходил и помогал советами профессор Чернявский — тот самый, который поставил «пять вопросительных знаков». Вскоре отчетливо вырисовалась схема новой мортиры. Приближался день защиты, я заканчивал последний лист и расчеты. Когда закончил, у моей чертежной доски собрались все руководители дипломного проектирования и поздравили с успешной разработкой второго варианта.

К слову сказать, эту оригинальную схему я применил в своей конструкторской работе на Приволжском заводе, — о нем речь впереди. По этой схеме было создано много орудий: 76-миллиметровая дивизионная пушка Ф-22 УСВ образца 1939 года, 57-миллиметровая противотанковая пушка ЗИС-2, 76-миллиметровая дивизионная пушка ЗИС-3, 122-миллиметровая гаубица Ф-25 и другие.

122-миллиметровая гаубица Ф-25

Но вернемся в КБ-2.

В комнате, где я работал, кроме советских инженеров находился один довольно толковый конструктор-немец по фамилии Энгельс — видный мужчина лет тридцати семи, высокого роста, с военной выправкой. С его гладко выбритого лица не сходило выражение какой-то беспричинной веселости. Он не скрывал, что участвовал в боях первой мировой войны в качестве офицера, и видно было, что он этим гордится. Однажды Энгельс оговорился, сказав: «Когда я был на русском фронте…», но тут же быстро поправился: «На французском». С советскими специалистами он держался этаким добрым малым. Со мной же старался поддерживать особо приятельские отношения, намекая на некую кастовую общность — мы-де оба с тобой офицеры, хотя и разных армий. Он даже сообщил мне, что состоит в партии национал-социалистов, и я, по-видимому, должен был оценить подобную откровенность.

Общаясь с другими немцами меньше, чем с Энгельсом, я, естественно, знал их хуже. Но видел, что их словно бы специально подбирали один к одному. Правда, некоторые держались лояльно, если не было поблизости начальника, но большинство во всем подражало Фохту.

Достаточно было один раз услышать, с каким выражением они произносили слова «руссишер инженер», чтобы почувствовать, как из них так и прет самодовольство и арийское высокомерие, пренебрежение ко всему русскому, советскому.

Я знал цену нашим людям и был убежден, что из молодых инженеров, собранных в бюро, можно вырастить замечательных конструкторов. Но для этого следовало радикально изменить метод обучения. Советских инженеров надо было с самого начала поставить на проектирование основных узлов артиллерийских систем и одновременно требовать их деталирования. Так мы смогли бы вырастить необходимые кадры конструкторов не за шесть — десять лет, а за два-три года. Придя к такому заключению, я выступил на совещании, которое созвал начальник нашего бюро, и предложил программу перестройки. В этом видел я свой долг советского военного инженера и коммуниста. Меня вежливо выслушали и снисходительно разъяснили, что никаких иных порядков в бюро быть не может, что все обстоит нормально.

Выходило, надо было действовать по-иному. Случай скоро представился. Организационная схема КБ-2 была такова, что каждый отдел представлял собой структурно законченную организацию, — в каждом делались все виды работ, включая и копировку. И бывало так, что в некоторых отделах копировщицы сидели сложа руки, а в других они были перегружены, и поэтому работа затягивалась. Как устранить ненормальность? Начальник КБ не брал на себя ответственности за изменение структуры. Пришлось этот организационные вопрос поставить на рассмотрение партбюро, в состав которого входил и я.

Партбюро после довольно жарких дебатов приняло решение создать комиссию под моим председательством, чтобы изучить положение и представить рекомендации. Комиссия быстро подготовила предложения: всех копировщиков изъять из отделов и организовать единую копировальную группу для обслуживания конструкторского бюро. Попутно мы собрали материалы о работе, проделанной русскими инженерами за два года. Неутешительным был итог: за это время ни один наш инженер, включая военных, ничего самостоятельно не сконструировал.

Рекомендация насчет объединения копировщиц большинством голосов была одобрена. Но когда я заговорил о том, что принятый в КБ метод подготовки кадров конструкторов рассчитан на непомерно длительный срок, граничащий со срывом дела, что капиталисты много времени на подготовку обороны страны нам не дадут, партбюро не стало обсуждать этот вопрос. После этого я написал статью в стенную газету (она выходила на русском и на немецком языках), где обобщил материалы, собранные при обследовании, и изложил свои предложения о подготовке молодых специалистов.

Как тихо было прежде в конструкторском бюро, и как бурно стали развиваться события с этого дня! У стенгазеты постоянно толпился народ, шли горячие споры. Немцы, естественно, были против. Что касается русских, то почти все поддерживали мои предложения, лишь немногие стали оспаривать их. Ведь при распорядке, установленном немцами, от советского конструктора фактически ничего не требовалось. Если он не хотел, он мог вообще ничего не делать. Путь же, который предлагал я, требовал от нашей молодежи напряженной работы и полной отдачи сил. Некоторым это не понравилось.

В день выхода стенгазеты в мою рабочую комнату зашел Н. А. Торбин. Знающий инженер и очень хороший конструктор, но, к сожалению, человек крайне безвольный, бесхарактерный, он исполнял в то время обязанности начальника нашего КБ (Шнитман уже был освобожден от работы из-за несоответствия занимаемой должности). Зашел Торбин ко мне, чтобы пригласить на совещание, которое у себя в кабинете собирал Фохт по вопросам, поднятым моей статьей. Я ответил, что не признаю за Фохтом права созывать подобного рода совещания. Торбин уговаривал меня прийти, так как совещание все равно уже созвано, и если я не приду, то поставлю его в неловкое положение перед Фохтом. Он был напуган и явно искал компромисса там, где компромиссов быть не могло. В конце концов я согласился, так как на совещание были приглашены многие советские инженеры, и мне хотелось послушать их и еще раз изложить свои взгляды перед нужной мне аудиторией.

Фохт созвал нас, уверенный, что достаточно ему, сославшись на многочисленные патенты своих изобретений и солидный опыт работы, еще раз подтвердить незыблемость установленного им порядка, как взбунтовавшиеся русские сразу притихнут и поймут, где их место. Всех нас он ставил невысоко и был поражен тем, что подавляющее большинство советских инженеров смело заявило о согласии со мной. Мне оставалось в конце совещания лишь подвести итог всем выступлениям. Фохт был обозлен и резко предложил покинуть его кабинет. Все, кроме Торбина, вышли.

На следующий день произошло событие, придавшее конфликту еще большую остроту: Фохт собрал свои чемоданы и уехал в Германию. Он ничем не мотивировал своего отъезда и ничего о нем не сообщил заранее, но это было истолковано некоторыми как следствие моей «грубой» и «неделикатной» манеры обращения с иностранными специалистами. Меня уже обвиняли «в уклоне» и пытались наклеивать на меня всевозможные ярлыки.

Публикуя статью в стенгазете, я, конечно, знал, что она далеко не всем придется по вкусу, но не ожидал, что среди наших товарищей найдутся люди, которым безразлично будущее советской конструкторской мысли, люди, рабски подчиняющиеся иностранцам не только на работе. От общежития до места работы сотрудников Фохта возил специальный автобус — это было оговорено в условиях контракта. Наши инженеры, командированные в Москву из других городов, в их числе и я, жили в этом же доме. Нам, конечно, было удобно пользоваться «немецким» автобусом, и нам это разрешалось, но при условии, что мы не будем занимать сидячих мест, предназначенных для немцев, а будем стоять в проходе. Я проехался таким образом один раз, это показалось унизительным. Я предложил своим товарищам ездить на работу городским транспортом. Большинство согласилось со мной, но нашлись и такие, кто продолжал ездить в автобусе, давая «хозяевам автобуса» пищу для всевозможных шуточек и попросту оскорбительных замечаний.

Среди моих противников были и люди честные, но слабохарактерные, — на них демарш Фохта произвел паническое впечатление.

Я доказывал, что Фохт, уезжая, как раз и рассчитывал на такой эффект. Он, что называется, «пошел с козыря», но козырь этот последний. Нужно только выдержать характер, и Фохт обязательно вернется. Он не может не вернуться, так как прислан к нам фирмой, которая заключила с нами контракт, и, уехав, он вовлекает ее в неустойку. Его обязательно вернут, да еще и дадут взбучку. К тому же договор с нами для него самого достаточно выгоден. Фохт не только вернется, но вернется с приятной улыбкой.

Однако меня не хотели слушать, и на следующий день стенную газету с моей статьей сняли.

Я много думал о происшедшем. Бывает так: в ясный летний день идешь по степи, и вдруг путь пересекает ложбина, поросшая неестественно зеленой травой. Она точно выкрашена свежей краской. Над головой яркое солнце, ветер тихо шевелит траву, в ней пестреют цветы. Какое приятное, спокойное место! Но возьми камень потяжелее и брось — раздастся глухой чавкающий звук, камень исчезнет. Перед тобой трясина. Встревоженная камнем, она всколыхнется.

При всем своем внешнем благообразии конструкторское бюро № 2 казалось мне в то время именно такой трясиной.

В день отъезда Фохта меня вызвали в канцелярию КБ и вручили предписание: явиться в Артиллерийское управление за назначением на другую работу. Такое же предписание было вручено и военному инженеру И. А. Горшкову, который работал со мной в одной комнате. Было ясно, что меня пытаются без шума убрать и маскируют грубый зажим критики тем, что за компанию убирают и Горшкова, который никакого отношения к моей статье не имел.

На протяжении долгих лет службы в Красной Армии у меня выработалась привычка к безусловному выполнению приказов. Но я чувствовал, что, выполнив этот приказ, нанесу вред делу.

До этого жизнь моя проходила в учебе и работе, дававшей большое душевное удовлетворение. Теперь спокойное течение жизни прервалось, и причины, которые делали невозможной прежнюю спокойную жизнь, были во мне самом, в моих представлениях о долге и чести. Когда Энгельс недоумевающе спросил: «Зачем вы подписали статью своей фамилией? Лучше было бы подписать псевдонимом», я ответил: «Потому, что я хочу нести ответственность за свои слова». Он недоуменно пожал плечами — зачем мне, конструктору, перед которым открыта прямая дорога к карьере, понадобилась вся эта история? Такой вопрос, видимо, занимал его. Но было бы смешно объяснять ему, что, затевая эту лично мне «ненужную историю», я думал совсем не о себе. Все равно он ничего бы не понял. Да что там Энгельс, меня не хотели понимать даже те, кто должен был понять, вот что было обидно!

Получив предписание, мы с Горшковым обратились к секретарю парторганизации КБ-2: не удивительно ли, что наше откомандирование совпало с опубликованием моей статьи? Секретарь заявил, что ничего не знает. Мы не успокоились и попросили установить по инстанции причину нашего откомандирования. Он категорически отказался. Зашли к начальнику КБ и обратились к нему с той же просьбой. Торбин сказал, что причины ему неведомы, инициатива исходит не от КБ-2 и сделать он ничего не может. После этих встреч нам стало совершенно ясно, что они заодно — и сам Торбин, и секретарь парторганизации. Более того, именно они и были инициаторами нашего перевода. Им был нужен покой.

Не хотелось уходить из КБ-2, не решив главного вопроса — подготовки конструкторских кадров. Поэтому мы с Горшковым решили обратиться к секретарю парторганизации Всесоюзного орудийно-арсенального объединения (ВОАО) Наркомтяжпрома Коростелеву. Он внимательно выслушал сообщение о подготовке кадров в КБ-2, о статье в стенгазете, о реакции, которую она вызвала, и заявил, что согласен со статьей и считает наше откомандирование неправильным. Коростелев соединился по телефону с заместителем начальника объединения и попросил принять нас. Пошли мы втроем. Но, несмотря на то что секретарь парторганизации поддерживал меня, заместитель начальника сухо заявил, что полученное распоряжение нужно выполнять, «а что касается методов подготовки кадров, то мы сможем поправить их без вас».

Начальник Артиллерийского управления вообще отказал нам в приеме и через адъютанта приказал в тот же день выехать в Ленинград.

В армии приказ начальника — закон, но мы все же решились пойти выше, обратились к заместителю начальника Вооружения комкору Ефимову. Не без труда удалось пробиться к нему с помощью того же товарища Коростелева. И тут наконец правда восторжествовала.

Комкор, выслушав нас, сказал, что совершена серьезная ошибка: не следили за работой КБ-2, за подготовкой конструкторских кадров и что теперь надо исправлять создавшееся положение. Он взял выданное нам предписание и наложил свою резолюцию: «Вопрос об откомандировании не согласован с начальником Вооружения, а потому Грабин и Горшков возвращаются для работы в КБ-2. Прошу создать для них нормальные условия».

— Идите в КБ-2 и спокойно работайте, — подбодрил он нас, — мы вас будем поддерживать.

В этот же день мы явились к Торбину. Прочитав резолюцию заместителя начальника Вооружения, он сказал:

— Я доволен таким исходом дела, приступайте к работе.

Но как приступать? Хотя мы отсутствовали всего два дня, здесь так оперативно развернулись, что наши рабочие места были заняты. Любители тишины и спокойствия уже праздновали свою победу. Ведь убрав смутьяна Грабина, они создали для Фохта полный покой. Велико было удивление и разочарование конструктора Энгельса, когда он снова увидел нас с Горшковым.

По КБ-2 распространился слух о нашем возвращении. В конце рабочего дня я увидел, что в коридоре толпится почти весь состав КБ. Товарищи приветствовали нас, пожимали руки.

А вскоре после этого партком ВОАО обсудил мою статью. Ее признали правильной, секретаря парторганизации КБ-2 сняли и объявили ему партвзыскание На следующий день секретарем партбюро КБ-2 избрали меня. Партбюро решило изменить методы подготовки конструкторских кадров Партийное собрание одобрило это решение. Торбин (он был беспартийный); ознакомившись с решением партсобрания, дал согласие проводить в жизнь новые методы незамедлительно. Методы эти, как я уже говорил, сводились к тому, чтобы смело поручать молодым инженерам творческую проектно-конструкторскую работу. Я попросил Торбина, чтобы задания по компоновке и конструированию одного и того же механизма или агрегата выдавались одновременно немецкому конструктору и нашему молодому инженеру. Причем, если механизм сложный, то хорошо бы поручать его не одному нашему инженеру, а нескольким.

Буквально в два-три дня все молодые инженеры получили проектно-конструкторскую работу, дублируя немецких специалистов. Молодежь ликовала. Никогда прежде в нашем КБ не было такого воодушевления. Поистине творческая обстановка! То тут, то там слышались деловые споры, каждый молодой конструктор хотел исполнить порученное ему дело как можно лучше и быстрее, но отсутствие опыта, увы, мешало. Наши недоброжелатели раньше других замечали промахи молодых инженеров и с улыбочкой сообщали о них мне. Им это доставляло удовольствие. После каждого такого сообщения я благодарил их: сами того не желая, они помогали мне ничего не упускать из виду и, значит, лучше работать с молодежью. А молодежь, обретя право на творчество, вкусив прелесть его, трудилась упорно. Теперь уже никакой Фохт не посмеет, да и не сможет переключить их снова на механическую чертежную работу. Это процесс необратимый. Преобразился и Торбин, отношение коллектива к нему сразу улучшилось Он все больше и больше становился руководителем технической деятельности КБ. Но всесторонне руководить конструкторским бюро в таких сложных условиях ему было все-таки тяжело, и по его просьбе он был освобожден от руководящей должности.

Улучшение творческой обстановки в КБ позволило нашей молодежи полнее использовать богатый инженерный опыт немецких специалистов и создать такие неплохие системы, как 203-миллиметровая мортира и 122-миллиметровая гаубица «Лубок», которая впоследствии была использована как прототип для более прогрессивных отечественных орудий.

Вскоре Всесоюзное орудийно-арсенальное объединение решило слить наше КБ-2 с КБ-1, организованным еще в середине двадцатых годов и создавшим несколько артиллерийских систем, среди них-широко известную корпусную пушку А-19, принимавшую участие в войне с белофиннами и в Великой Отечественной войне. В результате появилась на свет мощная организация КБ ВОАО. Начальником стал военный инженер-конструктор из КБ-1 В. Н. Дроздов, его заместителем назначили меня, оставив и секретарем парторганизации.

Приблизительно в это же время на нашем небосклоне вновь появился Фохт. Отсутствовал он сравнительно недолго и вернулся, как я и предполагал, присмиревшим, с вежливой улыбкой, хотя мы знали, что перемены, происшедшие в КБ в его отсутствие, приводили его в бешенство.

Немецкая группа конструкторов с возвращением их шефа оживилась, и взаимоотношения с русскими внешне стали даже как будто улучшаться. Фохт при обходах останавливался у чертежных досок советских инженеров, давая советы. Постепенно жизнь КБ приходила в норму. Разрабатывая одновременно несколько новых систем, наша молодежь ездила на заводы, полигоны и в воинские части, приобретала все больше знаний и опыта. Бывали случаи, когда к дальнейшей конструктивной разработке принимались проекты советских конструкторов, так как их решения оказывались лучше немецких. Это еще больше окрыляло молодежь. Шла жестокая борьба за свои отечественные кадры, и было видно даже слепому, что мы стоим на правильном пути.

Однажды меня вызвал начальник Всесоюзного орудийно-арсенального объединения Будняк. У него в кабинете я увидел Коростелева. Без всяких предисловий Будняк спросил меня:

— Можем ли мы откомандировать всех немецких специалистов в Германию? Сумеем ли без них конструировать пушки и выполним ли план работ?

Я ответил, что все работы дублированы советскими молодыми инженерами. Справляются они с ними довольно хорошо. Единственная просьба — отправлять немцев в порядке той очередности, которая будет установлена нами.

Будняк остался доволен таким ответом. Он объяснил, что насчет отправки всех немецких специалистов в Германию есть указание Центрального Комитета партии. Будняк предложил в тот же день представить ему график отправки.

Последним наше КБ покинул Фохт.

У читателя может возникнуть вопрос: был ли прок от привлечения немецких специалистов-конструкторов? Да, несомненно был. Культура проектирования и разработка рабочих чертежей у немецких конструкторов в то время стояла гораздо выше, чем у нас. В частности, их проекты учитывали требования производства, чем выгодно отличались от проектов советских конструкторов. Это и было самым ценным. И хотя немецкие конструкторы не делились своим опытом, несмотря на специальный договор между фирмой «Рейнметалл» и нашим ВОАО, молодые советские специалисты восприняли от них немало. В результате совместной работы с немецкими конструкторами ни одно другое КБ артиллерийских систем не имело столь высокой культуры проектирования, как наше.

За сравнительно короткий период своего существования КБ ВОАО создало ряд систем.

В начале 1933 года КБ ВОАО перебазировалось на новое место. Здесь на его основе создали Главное конструкторское бюро 38 (сокращенно ГКБ-38), детище Наркомата тяжелой промышленности — Орджоникидзе, Павлуновского, Будняка. Этим был сделан большой шаг вперед на пути развития отечественной артиллерийской мысли.

Я упоминал, что КБ ВОАО сформировали из КБ-1 и КБ-2 Наркомтяжпрома. КБ-1 имело по тому времени очень квалифицированные кадры. Оно специализировалось главным образом на проектных разработках артиллерийских систем. Свои проекты оно передавало на заводы валового производства, на этих заводах местные конструкторы делали рабочие чертежи. Под наблюдением своего КБ завод изготовлял опытный образец орудия, испытывал и сдавал заказчику, то есть Артиллерийскому управлению Наркомата обороны. Испытания орудия на полигоне АУ проходили под наблюдением конструкторов КБ-1, но доработкой рабочих чертежей для валового производства занималось опять же заводское КБ. Таким образом, конструкторы КБ-1 были далеки от производства; это являлось серьезным недостатком.

Стиль работы КБ-2, использовавшего германский опыт, был иным. Бюро делало всю конструктивно-техническую разработку, изготовляло рабочие чертежи, технические условия, и завод, которому поручалось массовое производство орудий, получал от КБ-2 полную техническую документацию для изготовления опытного образца, причем культура рабочих чертежей была высокая. Чертежей такого качества артиллерийская промышленность еще не знала. Конструкторы КБ-2 имели более широкую и глубокую подготовку, однако и у этого КБ была своя ахиллесова пята: ему недоставало собственной производственной базы, а значит, отсутствовала взаимосвязь конструктора, технолога и производственника.

ГКБ-38 вобрало в себя кадры и опыт двух КБ. Придавая особое значение созданию первоклассной артиллерии, Наркомтяжпром построил для ГКБ-38 специальное здание, а при нем — завод для изготовления опытных образцов и опытных серий. Решение о создании ГКБ с заводом было совершенно правильное и прогрессивное. Подобного проектно-исследовательского и производственного комплекса в нашей стране еще не было. Появление его обеспечивало все условия для создания высококачественных и перспективных артиллерийских систем по отечественным схемам. Проектирование и изготовление опытных образцов в одном месте обеспечивало и резкое сокращение сроков создания орудий.

ГКБ-38 превосходило другие КБ, проектирующие полевую артиллерию, как по квалификации, так и по количеству конструкторов; в ГКБ-38 конструкторов было больше, чем во всех других, вместе взятых. Словом, был создан думающий и работающий центр, на который возлагалась научно-исследовательская работа, а также изучение проектов, сделанных другими КБ. Для этого при ГКБ-38 был создан совет, в который входили и работники других КБ: начальники, их заместители, ведущие конструкторы. Если совет давал проекту отрицательную оценку, то этот проект мог быть представлен на рассмотрение Артиллерийского управления только после переработки.

Оборудованием опытный завод оснастили первоклассным. Когда мы начали размещаться в инженерно-конструкторском корпусе, строители еще не все в нем закончили, но то, что сдали, сделали хорошо. Комнаты для конструкторов просторные, светлые и не шумные. Механосборочный цех, лабораторный корпус, все остальные цехи и службы стояли среди хвойного леса, настолько густого, что из окон КБ мы их даже не видели. На заводской площадке была масса грибов, ягод.

На новом месте конструкторы сразу, без раскачки взялись за дело. Настроение у всех бодрое, все были довольны прекрасными условиями, созданными для творческого труда.

Начало свою жизнь ГКБ-38 в 1933 году с доработки опытного образца 122-миллиметровой корпусной пушки А-19, спроектированной в 1931 году в КБ-1, и с изготовления рабочих чертежей для валового производства этой пушки. Кроме того, была создана 152-миллиметровая мощная пушка образца 1910/34 годов. Рабочие чертежи передали на заводы валового производства.

В конце 1933 года ГКБ-38 готовилось к большому объему работ, но…

Здесь необходим небольшой экскурс в историю. Как я уже говорил, к 1930 году в стране была почти закончена работа по модернизации существующих артиллерийских орудий. Им придали большую мощность и повышенную дальность стрельбы. Одновременно конструкторы усиленно искали пути решения научно-технических проблем, связанных с созданием орудий по новым тактико-техническим требованиям. Едва ли не самой сложной была проблема создания новой дивизионной пушки взамен прежней, знаменитой некогда трехдюймовки.

Французская идея универсализма, смутившая умы генштабистов царской России перед первой мировой войной и принесшая много вреда русской армии, воскресла в конце двадцатых — начале тридцатых годов в США. Правда, она претерпела заметное видоизменение. Уже никто не утверждал, что для будущей войны не нужны другие пушки, кроме скорострельной небольшого калибра, которая одна сможет решить все боевые задачи. Теперь модной стала идея об универсальности именно дивизионной, самой массовой армейской пушки. В одном американском журнале были опубликованы основные характеристики этой новинки и ее фотоснимок. То была универсальная пушка Т-1, якобы одинаково годная для борьбы и с воздушными и с наземными целями — с самолетами, с идущей в атаку пехотой, с танками и т. д. Пушка подверглась довольно строгой критике и со стороны американцев, и со стороны артиллерийских конструкторов других стран, но никто не отрицал главного — идеи универсализма.

Прошло некоторое время, и в США появилась новая универсальная пушка Т-2, в конструкции которой были учтены замечания, высказанные по первой пушке. Но и Т-2 тоже попала под огонь критики по многим элементам, кроме главного универсализма. Трудно сказать, всерьез ли американцы считали тогда, что дивизионная пушка будущей войны должна быть универсальной, или это было своего рода военной хитростью, но спустя сколько-то месяцев у них появилась публикация о третьей универсальной дивизионной пушке Т-3, которую конструкторы разных стран вновь подвергли критике по ряду позиций.

После этого в журналах перестали публиковать новые решения.

Итак, США выступили в печати за создание универсальной дивизионной пушки, но какую они приняли на вооружение, было пока неизвестно. Приблизительно по такому же пути пошла Англия. Она выступила со схемой новой дивизионной пушки полууниверсального типа. Англичане тоже изготавливали опытные образцы и испытывали их.

А как решался вопрос о новой дивизионной пушке у нас в СССР? Западные веяния нашли поклонников. В конце 1932 года Артиллерийское управление Народного комиссариата обороны выдало конструкторскому бюро одного из оборонных заводов заказ на проектирование 76-миллиметровой полууниверсальной пушки с поддоном, конструкторскому бюро «Красного путиловца» — на проектирование 76-миллиметровой универсальной пушки, а нашему ГКБ-38 — на ту и другую и вдобавок на передки и зарядные ящики ко всем пушкам.

Проектирование универсальной дивизионной пушки — ей присвоили индекс А-52 — поручили отделу ГКБ-38, которым руководил С. Е. Рыковсков. Конструктивная схема А-52 была принята по типу зенитной полуавтоматической пушки образца 1931 года, состоявшей в то время на вооружении Красной Армии. Однако универсальная пушка уступала зенитной по баллистике: начальная скорость снаряда у нее была меньше, а значит, меньше была и мощность. По весу, степени конструктивной и производственной сложности они были почти равноценны, прямо сказать — очень сложные. Обе в случае необходимости могли вести борьбу с танками, а для выполнения других задач дивизионные пушки были малопригодны ввиду своего большого веса и больших габаритов. Короче говоря, новая дивизионная универсальная пушка по своим зенитным качествам обещала быть хуже специальной зенитной, а как дивизионная — значительно хуже и дороже специальной дивизионной.

Проектирование полууниверсальной дивизионной пушки-индекс А-51 было поручено отделу, руководимому мной. Эта пушка предназначалась для ограниченной борьбы с зенитными целями (заградительный огонь), для борьбы с танками и решения всех остальных задач специальной дивизионной пушки.

В то время на вооружении Красной Армии находилась 76-миллиметровая дивизионная пушка образца 1902/30 годов — модернизированная трехдюймовка Путиловского завода. Ожидалось, что полууниверсальная пушка будет мощнее ее, но зато и тяжелее на целых 650 килограммов. Последнее имело огромное значение для орудийного расчета, которому пришлось бы ее перекатывать. А если в бою часть расчета выйдет из строя, катить две тонны по неровной местности может оказаться и вовсе непосильным для оставшихся.

Кроме того, военные товарищи в лице нашего заказчика настаивали на том, чтобы полууниверсальная пушка имела поддон — специальный агрегат, при выстреле связывающий пушку с грунтом. Во время перевозки пушки он должен был находиться под станиной. При переходе из походного положения в боевое его нужно быстро снять, опустить на грунт, накатить на поддон орудие, и только после этого можно вести стрельбу. Поддон сулил стать большой обузой для орудийного расчета. Не было гарантии, что при перевозке, когда коням, как это бывает, приходится преодолевать и бугры и канавы, пушка не придет на позицию без поддона, то есть фактически неспособной стрелять.

Стоимость полууниверсальной пушки обещала быть значительно дороже специальной. Те преимущества, которые ей предписывались тактико-техническими требованиями, никак не искупали ее явных недостатков.

Не один я, многие конструкторы видели всю нелепость, больше того, вредность затей сторонников универсальности и полууниверсальности. Мы хорошо понимали, что нужна специальная, легкая, простая, дешевая и надежная 76-миллиметровая дивизионная пушка. Но ГКБ-38 было обязано выполнять заказы Артиллерийского управления. Пришлось нам разрабатывать проекты и всю техническую документацию для изготовления опытных образцов универсальной и полууниверсальной пушек.

В конце 1933 года, когда мы уже заканчивали работу над тем и другим, директор завода X. В. Давыдов (ему подчинялось и наше КБ) пригласил к себе весь руководящий состав и объявил приказ начальника ВОАО, в котором говорилось, что ГКБ-38 ликвидируется и что все здания и сооружения следует передать конструкторскому бюро, которое занимается созданием пушек, основанных на динамореактивном принципе (ДРП).

Не сразу опомнились мы от столь сильного и внезапно нанесенного удара. Не верилось, что одним махом поставлен крест на всем сделанном для подготовки своих, советских конструкторских кадров. Время-то было какое!

30 января президент Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером, в Германии установилась открытая фашистская диктатура. Фашисты провокационно подожгли рейхстаг, началось жестокое подавление рабочего класса, уничтожение его организаций. Едва ли надо говорить, с каким чувством читали мы в «Правде» заявление Гитлера корреспонденту английской газеты «Дейли экспресс», сделанное на месте пожара: «Это богом данный сигнал. Ничто не помешает теперь нам раздавить коммунистов железными кулаками. Вы являетесь свидетелем начала великой эпохи в германской истории. Этот пожар является ее началом».

Вслед за тем последовали арест Эрнста Тельмана, чрезвычайный декрет о введении смертной казни, приказ об аресте всех членов ЦК компартии. Массовые обыски и аресты шли в Германии повсеместно. В середине марта — запрещение компартии. В начале мая — запрещение профсоюзов. В сентябре в Лейпциге начался состряпанный гитлеровцами процесс над Георгием Димитровым, которого обвинили в поджоге рейхстага. В октябре Германия вышла из Лиги Наций… Разжигая звериный, национализм, гитлеровцы прививали немцам расистские человеконенавистнические бредни, растлевали сознание нации, призывали к порабощению славянских народов, к установлению господства Германии над миром.

И в такой обстановке, когда надо было всемерно укреплять оборону страны, разом уничтожается думающий и работающий научно-конструкторский центр по классической артиллерии! Конструкторам, инженерам, техникам предоставлялось право заняться «самоопределением», то есть устраиваться на работу в любой отрасли промышленности. Этим подчеркивалось пренебрежение к ствольной артиллерии, безоговорочное предпочтение ей артиллерии динамореактивной, поклонники которой считали, что динамореактивная не только имеет право на то, чтобы занять видное место в системе вооружения — такая позиция была бы вполне правильной, — но что она должна вытеснить собой классическую артиллерию.

Между тем динамореактивный принцип, имеющий ряд преимуществ для орудий одного типа, вовсе не годился для других, например для танковых, казематных, противотанковых, дивизионных пушек, для полуавтоматических и автоматических зенитных и т. д. Нельзя ударяться в крайности. Необдуманно бросившись в одну сторону, можно потерять очень многое. Чтобы развивать динамореактивную артиллерию, совсем не требовалось закрывать ГКБ-38. Его помещения и сооружения для КБ динамореактивных пушек были непомерно велики. Работавшее при одном из заводов, это КБ находилось в очень хороших условиях, внимание оказывалось ему большое. Но авторы приказа спешили. Срок на ликвидацию ГКБ-38 дали очень короткий. Почему?

Прочитав приказ, Давыдов сказал, что нужно послать представителя в Орудийно-арсенальное объединение — изложить наши соображения и просить, чтобы решение пересмотрели.

После прошедшего оцепенения вдруг заговорили все разом:

— Если этот приказ не отменят, тогда…

— Сейчас трудно даже представить себе, какие могут быть последствия!..

Страсти кипели.

В тот же день мы с директором поехали в Орудийно-арсенальное объединение НКТП. Нас принял Будняк.

— Много я сил положил, отстаивая ГКБ-38, но их у меня не хватило, — сказал он. — Придется передавать, но об этом еще пожалеют.

Тут же все вместе мы составили письмо на имя М. Н. Тухачевского, занимавшего в то время пост начальника Вооружения Красной Армии: «Свершается ошибка… Просим помочь исправить ее».

С этим письмом я поехал к начальнику Вооружения, но его не застал. Долго ждал в приемной, так и не дождался, оставил пакет дежурному адъютанту.

На другой день приехал снова. Узнал, что письмо Тухачевский читал, но никакой резолюции не наложил…

Мне вспомнилась первая встреча с Тухачевским в 1928 году в Артиллерийской академии.

Когда мы, слушатели, узнали, что лекции по стратегии нам будет читать прославленный полководец, герой гражданской войны, мы восприняли это как сенсацию. Пошла волна разговоров. Каждый рассказывал о нем все, что знал. Некоторые знали как будто бы больше других, во всяком случае, они говорили больше и интереснее. Возле них собирались группы слушателей.

Наконец наступил долгожданный день. Он был для нас как праздник. Едва прозвенел звонок, слушатели заполнили аудиторию и замерли в ожидании.

Ждать пришлось недолго. В открытую дверь быстро вошел стройный молодой военный. Роста высокого, бравый, красивый. Все встали, вытянулись в струнку. Тухачевский поздоровался, разрешил сесть, сам же продолжал стоять, а затем медленно зашагал по аудитории.

Мы были очарованы; он с одного взгляда покорил всех. Правда, я не таким ожидал увидеть его. Внешность Тухачевского не соответствовала моим представлениям о большом пролетарском полководце. Уж очень красив и молод! Но чем пристальнее всматривался в него во время лекции, тем больше убеждался, что он решителен, смел и умеет владеть собой, не чужда ему и резкость, если в ней возникнет необходимость.

Свою лекцию Тухачевский начал со слов: «Стратегия — это искусство» Читал он увлекательно, приводил массу примеров и эпизодов из различных войн, богатый материал преподносил очень умело. Слушали его затаив дыхание, а после лекций с жаром делились впечатлениями.

И вот теперь этот эрудированный, высокообразованный в военном отношении человек не возражает против того, что классическую артиллерию пытаются заменить динамореактивной. «Что же это такое? — думал я. — Случайность? Или кто-то сбил его с толку? Я был уверен, что эта ошибка будет исправлена».

И ошибка действительно впоследствии была исправлена. Но, восстановив в законных правах классическую артиллерию, мы, к сожалению, прекратили на некоторое время работу по созданию динамореактивных пушек. В первые годы войны Государственный Комитет Обороны СССР поручил Центральному артиллерийскому конструкторскому бюро возобновить работу по ДРП. ЦАКБ успешно справилось с этой задачей…

После объявления злополучного приказа настроение в ГКБ-38 резко упало. Конструкторы собирались группами, обсуждали создавшееся положение. Большинство не хотело заниматься динамореактивными пушками: «Куда угодно и что угодно, только не ДРП!» И действительно, на бывшей территории ГКБ-38 для работы по новому профилю остались немногие. Группа из двенадцати конструкторов и одного технолога во главе со мной с ведома директора решила перейти на строившийся в то время завод в одном из приволжских городов.

Группв конструкторов ГКБ-38: В. Г. Грабин (в центре первого ряда), И.А. Горшков, В. А. Строгов, Ф. М. Водохлебов (справа от Грабина), К. К. Ренне (крайний слева в нижнем ряду), П. Ф. Муравьев (крайний слева в верхнем ряду), В. Д. Мещанинов (крайний справа вверху).
Она составила костяк конструкторского бюро на заводе в Приволжье…

На «разведку» для выяснения условий работы мы послали в Приволжье инженеров В. И. Розанова и П. Ф. Муравьева. Они вернулись с вестями приятными: конструкторы заводу очень нужны. Это воодушевило нашу группу, мы начали собираться в путь. Упаковали и отправили чертежные доски, столы, шкафы, всевозможные чертежи, справочники, специальную литературу. Настроение у всех было хорошее. Нас не пугали трудности. Многим нашим недавним товарищам по совместной работе в ГКБ-38 не хотелось покидать Москву, они старались устроиться и устраивались в любые места, лишь бы не ехать на периферию. В нашей группе не наблюдалось ничего похожего, хотя почти все были коренными москвичами.

И вот уже оформлен расчет, куплены железнодорожные билеты. За день до отъезда все собрались у меня на квартире. Прощальный вечер проходил в бодром, даже веселом настроении. Вспоминали все хорошее, что было у нас в ГКБ-38. Жалели, что так неправильно решен вопрос с развитием артиллерийского вооружения, утешали себя тем, что на новом месте, в новой организации будем заниматься созданием классических пушек. У нас были обширные планы. Правда, нам придется дорабатывать техническую документацию для изготовления 76-миллиметровой полууниверсальной пушки А-51, а мы все считали, что попытки создать универсальную или полууниверсальную дивизионную пушку-путь ошибочный, но…

Этот вечер сблизил всю нашу группу.

Поезд отходил поздним вечером 3 января 1934 года. Когда я пришел на перрон, почти все уже были в сборе. У каждого много вещей — не на короткий срок покидали Москву. Всех провожали — кого жена и дети, кого друзья и товарищи. Время отправления поезда приближалось, все оживленнее становилось на перроне. Прозвенел второй звонок, стали прощаться.

Вот и третий звонок. Машинист дал сигнал, из груди паровой машины вырвался сильный вздох, затем еще и еще, поезд тронулся с места. На перроне показался и исчез последний фонарик.

Проводник захлопнул дверь вагона как бы в знак того, что каждый из нас уже оторвался от семьи, от обжитого дома, от суетливой и людной, но такой родной Москвы.

Ритмично отстукивали километр за километром вагонные колеса. Они стремительно несли нас к новой жизни, в мир пока неизвестный.

Что-то ждет нас там, впереди?..

ТРИНАДЦАТЬ ЭНТУЗИАСТОВ

Все начинаем с нуля. Чертежи из «рабочих» архивов. Нужен ли заводу конструктор? За поддержкой в Москву. Совещание на Деловом дворе. Школа Серго. Индекс для будущих пушек. Мы получаем «добро».

1

Ради чего же мы, тринадцать человек, решили переехать в Приволжье на ничем не примечательный завод?

Мы мечтали продолжать работу по созданию новых образцов классической ствольной — артиллерии. Это было нашей главной и единственной целью.

От ГКБ-38 нам в наследство досталась полууниверсальная пушка А-51: ее опытный образец поручили изготовить как раз Приволжскому заводу. От нас, конструкторов, требовалось прежде всего закончить разработку и оформление технической документации пушки А-51, а затем следить за технологическим процессом, в особенности на сборке, вносить, если явится нужда, поправки в чертежи. Немало дел ожидало и в связи с другими артиллерийскими заказами, которые выполнял завод по чертежам разных КБ. Но, по нашему замыслу, эта работа должна была сочетаться с активной опытно-конструкторской деятельностью. Вопреки всем модным веяниям, мы задумали создать новую дивизионную пушку, которая сменила бы отслужившую свое знаменитую русскую трехдюймовку, стала бы в будущей войне такой же «косой смерти» для наших врагов. О новой дивизионной пушке мы много думали и говорили, разработали все ее основные характеристики: калибр, начальную скорость и вес снаряда, дальность стрельбы и угол возвышения ствола; решили использовать в конструкции дульный тормоз, который должен был поглощать часть энергии отдачи при выстреле и благодаря которому вес пушки мог быть уменьшен; предусмотрели новую гильзу, по объему большую, чем у трехдюймовки, — это позволило бы в будущем повысить мощность пушки, увеличить ее бронепробиваемость.

Основные узлы и агрегаты уже жили на бумаге. Это были еще не чертежи, а только схемы, но инженер легко мог бы прочесть выраженную в них мысль.

В сущности, у нас уже был готов аванпроект, и мы надеялись, что в Приволжье, на новом заводе, будут подходящие условия, чтобы завершить работу по созданию специальной дивизионной пушки своей, советской конструкции наряду с 45-миллиметровым орудием, самой массовой пушки, способной сопровождать пехоту огнем.

На конечную станцию поезд прибыл рано утром. Быстро выбрались мы из вагона и направились на привокзальную площадь. Она была вся занесена снегом, лишь кое-где темнели протоптанные дорожки да наезженные колеи.

За нами должны были прислать заводскую автомашину, но ее не оказалось. Не было вообще никаких машин. Наши «квартирьеры» Владимир Иванович Розанов и Петр Федорович Муравьев чувствовали себя смущенно: директор завода твердо обещал им, что нас встретят.

Вернулись на вокзал. Потолкались немного в залах ожидания. Повсюду громоздились пассажиры со своим багажом — одни бодрствовали, другие спали. Вышли мы на дорогу и начали «голосовать».

Наконец остановился какой-то грузовой автобус. В кузове у него было полно всяких труб, листового железа, отливок, но нас это не смутило. Погрузили вещи, кое-как втиснулись сами, и автобус тронулся.

На заводе «квартирьеры» принялись названивать по телефону из проходной. Звонили долго. Потом появился какой-то сумрачный гражданин в темном стеганом ватнике. Он проводил нас в щитовой дом — общежитие, которое даже не протопили. Это было странно — мы же телеграфировали о дне приезда. Но в жизни всякое бывает и незачем портить себе настроение из-за каждого пустяка. Разыскали дрова, затопили печи и начали занимать койки, обживать новое место. Сопровождавший нас человек исчез. Вскоре в общежитии стало тепло. Теперь пора было привести себя в порядок, позаботиться о завтраке и об обеде. Весь первый день ушел на устройство. Розанову и Муравьеву пришлось побегать: кроме них, никто не знал, куда и к кому обращаться.

Спать легли поздно и долго еще не могли уснуть — то переговаривались друг с другом, то молча ворочались на кроватях: нерадушный прием, с которым мы столкнулись, все же заронил сомнения.

Несколько дней были заняты встречами и знакомством с людьми, с которыми нам отныне предстояло работать, осмотром завода

Одним из мест, где я побывал в первую очередь, был, конечно, партком. Он помещался в небольшом бараке, доставшемся ему в наследство от заводских строителей. Когда я представился, член парткома Андрей Петрович Худяков поднялся из-за стола у. шагнул мне навстречу

— Мы уже слышали, давно слышали о вашей группе… Ждали вас, — радушно сказал он.

Это был человек лет двадцати пяти — двадцати семи, среднего роста, хорошо сложенный, с красивой темной шевелюрой. Здороваясь с ним за руку, я подумал: «Сумеет ли он понять задачи КБ так, как мы их себе представляем? Не в сегодняшнем, не в сиюминутном смысле, а в перспективе. Хватит ли у него житейского и организационного опыта?» Тем не менее я стал довольно подробно излагать ему цель нашего приезда, наши планы. Он слушал внимательно, собранный и серьезный. Изредка задавал вопросы, причем вопросы по существу, не мешая, а даже помогая мне развивать свои мысли. И я все больше и больше увлекался, рисуя ему будущее КБ и завода.

Увлекался и Андрей Петрович. Беседа получилась деловая и интересная. Она показала, что сидевший передо мной молодой человек глубоко мыслит и далеко смотрит вперед. Это был первый работник завода, которому я так откровенно и подробно изложил наши планы, и он их понял, точнее сказать, он приблизительно так же представлял себе будущее Приволжского завода.

Понравилось мне в нем и то, что, прежде чем высказать свое суждение, он сначала подумает и уж потом говорит. Все больше и больше укоренялась во мне уверенность в том, что он, А. П. Худяков, будет хорошим связующим звеном между КБ и парткомом. Прощался я с ним с большим чувством удовлетворения: вот уже есть в парткоме один человек, который нас правильно понимает, найдутся и еще. Это первое впечатление впоследствии подтвердилось на деле. Партгруппа КБ сначала вошла в партийную организацию главной конторы завода. Состав этой партийной организации был, что называется, разношерстный, производственные интересы — разные. Ведь главная контора слагалась из всевозможных отделов заводоуправления, начиная с технического отдела и кончая бухгалтерией. Руководящие работники дирекции были прикреплены к цеховым парторганизациям, потому, мол, что выполнение программы решалось в цехах, а не в главной конторе.

Нам, конструкторам, были малоинтересны вопросы, которые обсуждались на партийных собраниях, в главной конторе. Как правило, они были далеки от работы КБ. Наша партгруппа занималась не только политическим воспитанием коммунистов, но и организационно-техническими проблемами, то и дело возникавшими в ходе работы. На партийные собрания КБ приглашались беспартийные конструкторы и другие сотрудники, которых волновали эти проблемы. Скажу без всякого преувеличения, — наши люди учились творить и творили не только за чертежной доской или у станка, но и на партийных собраниях. Руководство КБ опиралось на партийную организацию, на коллектив. Без этого главный конструктор, начальники отделов и групп ничего не смогли бы создать.

При такой системе работы партгруппы КБ она нуждалась в большой свободе действий, и поэтому мы поставили перед парткомом вопрос о выводе нас из состава парторганизации главной конторы и подчинении непосредственно парткому. В положительном решении этого вопроса нам помог А. П. Худяков.

Но я намного опередил события. Вернусь к первым дням нашего приезда в Приволжье.

В конструкторском бюро оказалось всего три инженера да несколько чертежников. Никто из инженеров никогда ничего самостоятельно не проектировал. Все артиллерийское производство, кстати очень незначительное, велось по чертежам, которые на завод присылали. КБ не имело права ничего в них менять, исправляло только явные ошибки, да и те лишь с разрешения заказчика. Завод не имел своего лица, да и не мог его приобрести при нынешней мизерной загрузке. Нужно выпускать пушки, созданные собственным КБ, только тогда завод встанет на ноги — таково было наше единодушное мнение.

Многого ожидали мы от встречи с директором. Разговор с ним, рассчитывали мы, расставит все по местам. Леонард Антонович Радкевич встретил нас радушно. Обстоятельно рассказал о заводе: строительство идет с большими трудностями. Это я успел подметить и сам, осматривая завод.

При выходе из главной конторы передо мной открылась огромная территория заводской двор. Вдали — несколько зданий, это и были цехи. То и дело в разных концах двора слышалась песня — что-то вроде «Дубинушки». Начавшись, она быстро заканчивалась, потом снова начиналась и так почти безумолчно. Меня удивило: почему на территории завода поют? Подойдя ближе, я увидел множество ящиков с оборудованием и людей возле них. Оказалось, это такелажники, они растаскивали ящики по цехам. Их бригады из четырех человек, вооруженных только ломиками, лямками и длинными катками, напомнили мне бурлаков. Каждая четверка была удачно подобрана по голосам, песня давала ритм их работе. Когда доходило до слов «взяли низ», такелажники дружно натягивали лямки. Таких бригад на заводской территории трудилось несколько. Я подходил к каждой — все они действовали одинаково. Даже когда втаскивали ящик в цех, то и там с песней. Чем не бурлаки! Только тянули они не баржи, а новейшие специальные станки.

При первой встрече Леонард Антонович ввел нас в курс довольно неприятных новостей: несмотря на договор, германская машиностроительная фирма прекратила поставку станков специального назначения. Это был один из первых звонков внешняя торговля неотделима от международных отношений. Теперь велась перепланировка завода на меньшую мощность — в соответствии с наличием оборудования.

Директор рассказал и о том, что будет выпускать завод в ближайшее время, говорил о подготовке рабочих разных специальностей, о задачах КБ, но почему-то лишь об одной стороне — о том, что КБ должно помогать цехам выполнять поступающие заказы. И только.

Мы ушли от него с неприятным осадком на душе. Понятно: завод на хозрасчете, у него нет собственных средств на проектирование, он целиком зависит от заказчика — Артиллерийского управления. Но ведь заказчику можно предложить свою конструкцию, доказать, что она лучше полученной со стороны! Не может быть, чтобы артиллерийский инженер Радкевич не тянулся душой к опытно-конструкторской работе, тем более что на заводе, откуда он пришел сюда, было вполне сложившееся, хотя и малочисленное, КБ. Не верилось, что у него нет желания сделать что-то свое, новое. Но одно дело инженер Радкевич, другое директор, к тому же молодой. Директор Радкевич не хочет рисковать. А вдруг неудача?

«Как же поступать? — спрашивал я себя. — Очевидно, надо решать вопрос не на заводе. Где же и у кого?»

Назавтра Радкевич снова пригласил меня и сообщил, что решил выделить конструкторское бюро в самостоятельную единицу (до сих пор оно входило в отдел подготовки производства и организации труда) и назначить начальником меня. В тот же день был подписан приказ. А еще через два дня мне пришлось собрать вечером для серьезного разговора все наше КБ.

Перед этим я много ходил по цехам, был и в отделе подготовки производства. Отдел составлял для военной продукции лишь временную технологию (вернее, перечень операций), а иногда и маршрутную — последовательность прохождения по цехам некоторых деталей. Технологов в отделе было меньше, чем конструкторов в нашем новом КБ. Меня это поразило: едва ли столь маленькая группа могла влиять на производственную жизнь цехов.

Один из технологов привлек мое внимание — Степан Федорович Антонов, человек уже пожилой и прямой до грубоватости. Как я потом узнал, он прошел большую школу производства от станочника до руководителя технологической группы по обработке стволов орудий и знал свое дело очень хорошо. Умел не только разработать технологический процесс, но и показать, как по этой технологии изготовлять детали ствола.

— Надолго ли сюда пожаловал, москвич? — Это был первый вопрос, который он задал мне, знакомясь. Я ответил, что приехал на завод работать.

— Вы все говорите, что приехали работать, а потом наломаете, наковыряете и смываетесь, а мы за вас расхлебываем. Все вы одинаковые — и ленинградцы и москвичи. Вашего брата много у нас побывало. И ты такой же, как твои земляки!

— Разубеждать вас, Степан Федорович, не стану, поживем — увидим, — ответил я. — Могу только сказать, что мы с вами сделаем многое и вам за меня ничего расхлебывать не придется.

— Все вы так говорите!

На этом и расстались. Мне понравилась его прямота, но услышанное настораживало; Степан Федорович сказал напрямик, а как другие? Они молчат, а думают, может быть, так же? Я посчитал себя обязанным рассказать обо всем товарищам.

И вот начался разговор. Не столько о вопросах производственных, сколько об этических и даже психологических. Активность была стопроцентная. Откровенность Степана Федоровича помогла нам понять обстановку, отношение заводского коллектива к специалистам, которых присылали сюда на помощь. По-видимому, подбирали их неудачно, и проку от них было мало. Мы решили: нашим ответом должны быть предельная внимательность к людям, вдумчивый подход даже к самому незначительному вопросу. Все должно решаться с полным техническим обоснованием. И не подавать вида, что знаем, как здесь относятся к приезжим специалистам. Хорошее отношение надо заработать.

Назавтра большинство сотрудников пришли в КБ, как всегда, аккуратно. Все приступили к работе, кроме меня. Я же, выйдя в коридор, прохаживался у дверей и здоровался за руку со всеми, кто являлся после звонка. Неловко чувствовали себя эти товарищи. Через день-другой уже никто не опаздывал, но я сохранял заведенный порядок — по утрам здоровался возле КБ с каждым, кто приходил позже меня. Наконец, все стали приходить раньше меня и подготавливать свое рабочее место до звонка. Мы старались показывать пример дисциплинированности всем цехам и другим отделам заводоуправления.

Вскоре два случая помогли нашему КБ приобрести на заводе признание. Оба произошли в механическом цехе.

Первый касался отладки и сдачи десяти пушек образца 1930 года, которые всем на заводе уже изрядно надоели: представитель Артиллерийского управления их не принимал, а цех никак не мог отладить. История длилась около года. Занялся я этой отладкой сам. Начальник цеха Михаил Федорович Семичастный выделил в мое распоряжение нескольких слесарей, а ОТК — контрольного мастера. Начали мы выявлять недостатки каждой пушки. Их набрался длинный список. Пришлось заново изготовить много деталей, провести пригонку, переработку, чистку. Наконец первые две пушки сдали и получили квитанцию на оплату. Потом постепенно отладили и сдали еще семь. А с последней долго не могли справиться. Не хотелось списывать ее в брак, но и предъявить для сдачи не могли — было много отступлений от чертежей, пушка нуждалась в больших переделках, но мы пошли на это. После переделки представитель заказчика принял и десятую пушку. Это сильно подняло авторитет КБ на заводе.

Второй случай был связан с изготовлением муфт — очень сложных и трудоемких деталей, на обработку которых только в одном механическом цехе уходило два месяца, если не больше. Но представитель Артиллерийского управления отказывался принимать муфты: как ни бились станочники, они не могли достичь того, чтобы все было в точности по чертежу, потому что производство велось кустарно, без технологической оснастки. Обмеры, проведенные по требованию КБ работниками отдела технического контроля, показали, что отступлений от чертежей у муфт порядочно, причем у каждой — самые разные; КБ пришлось проверять расчетами буквально каждую муфту. Мы пришли к выводу, что большинство из них может быть использовано.

Представитель заказчика не согласился с нами. Пришлось выехать в Москву в Артиллерийское управление. Ознакомившись с нашими обмерами и расчетами, там решили принять муфты. Заводскому представителю АУ не оставалось ничего иного, как выполнить полученное указание.

Этот случай еще выше поднял авторитет КБ. Цеховые работники хорошо узнали дорожку к нам. У конструкторов появился контакт с производственниками.

Но эти два случая, переломившие отношение «местных» к «приезжим», положившие начало нашему сближению, не могли, конечно, изменить общей обстановки на заводе. Он еще продолжал строиться. В высоких светлых цехах стояли новые станки — и отечественные, и импортные, но производство даже в этих отлично оборудованных цехах было мелкосерийное с применением так называемой временной технологии, которая не гарантирует качества (пример — те же десять пушек и муфты); вследствие этого и производительность оборудования была очень низкой. В цехах руководствовались старыми и неточными рабочими чертежами. Кроме того, трудно было с кадрами. Лишь незначительная часть рабочих имела достаточно высокую квалификацию. В основном же нанимали «от ворот». Эти новые рабочие нередко ломали первоклассное оборудование.

По настоянию КБ директор завода издал приказ о проверке всех чертежей. Чертежи, не имевшие штампа «проверено», предписывалось сдать в архив; производство и контроль продукции вести только по чертежам с нашим штампом. Казалось бы, все было ясно. Но прошло несколько дней, и однажды вечером, во время общезаводского партийного собрания, меня срочно вызвали в механический цех.

Начальник цеха Семичастный встретил меня очень шумно, вовсю ругая наши новые порядки в чертежном хозяйстве, — мол, из-за них очередная муфта буквально на последних операциях вышла в брак. Напомню: обработка муфты отнимала больше двух месяцев.

— Вам хорошо мудрить, вы за программу цеха не отвечаете, — бушевал он, — а спрашивать будут с нас…

Не вступая в спор, чтобы не подливать масла в огонь, я попросил рабочего показать мне чертеж, по которому он изготовлял муфту. Рабочий достал чертеж из ящика и передал мне.

Прежде чем сличать соответствие действительных размеров муфты с заданными, я решил посмотреть, кто из конструкторов проверял этот чертеж. Оказалось никто. Спросил рабочего, где он взял этот чертеж. Тот ответил, что хранит его уже несколько лет.

— Он у меня еще со старого завода… И еще имеются… — Полез в свой шкаф и достал целую кипу чертежей. Увидев их, начальник цеха так и ахнул и напустился на рабочего. Тот не растерялся:

— Так мы все время изготовляли детали по нашим чертежам — все станочники. На старом заводе так же работали. И всегда все было в порядке.

Сообщение о том, что все станочники старого завода обрабатывали детали по своим чертежам, побудило меня просить директора завода провести чистку «архивов» рабочих. Такой приказ был издан. И сколько же обнаружилось неучтенных чертежей — уму непостижимо!

А вот еще пример, характеризующий уровень производственной культуры на заводе в ту пору.

КБ выдало в цехи чертежи полууниверсальной пушки А-51 для изготовления опытного образца. Я решил проверить в кузнечно-прессовом цехе, как идет дело с заготовками. Долго ходил от молота к молоту, от пресса к прессу, но не мог найти ни одной заготовки. Подумал, что они, видимо, уже отправлены отсюда в механический, но на всякий случай решил зайти к начальнику цеха Г. Н. Конопасову, спросить у него. Тот подтвердил, что действительно большинство заготовок пошло дальше, а в кузнечно-прессовом остались только заготовки для ободьев колес. Объяснил, где они лежат. Я поблагодарил его, затем долго ходил вокруг да около указанного мне места и опять не нашел. Вернулся к Конопасову. Тот любезно предложил проводить меня. Мы пришли туда, где я только что был, и он, улыбаясь, указал:

— Вот они, лежат как миленькие.

Я не мог поверить: обод должен весить около 40 килограммов, а заготовки были приблизительно килограммов по 1200–1300.

— Вы не ошибаетесь? — спросил я. — Может быть, это заготовки для иных деталей?

Но начальник цеха твердо ответил: это и есть заготовки для ободьев колес.

В других цехах я повидал заготовки остальных деталей и опять был крайне поражен их гигантскими размерами. Вилка станины должна весить приблизительно 17 килограммов, а заготовку для нее сделали килограммов на 140. Выбрасыватель (это деталь затвора) по чертежу не должен превышать 700 граммов, а заготовка около 15–17 килограммов. Жуткие заготовки! Чтобы получить из них готовые детали, нужно было чуть ли не девять десятых металла выбросить в стружку. Мало того, что это очень понижает производительность труда и повышает себестоимость, это снижает и качество деталей, так как при ковке металл уплотняется к периферии больше, чем внутри, и при термической обработке он также лучше прокаливается на периферии. Следовательно, при механической обработке в стружку уходит лучшая часть металла, а детали изготавливаются из худшей.

Меня это задело за живое: почему кузнечно-прессовый цех на своем первоклассном оборудовании кует такие безобразные заготовки? Чем это вызвано? Оказалось, цеху задают программу в тоннах. Чем больше по весу он выдаст поковок, тем выше его показатели. И кузнечно-прессовый цех из квартала в квартал держал заводское переходящее Красное знамя. Его руководители получали премии, а механические цехи принимали к обработке любые заготовки и безропотно грызли их, расходуя много режущего инструмента и времени.

2

Медленно, с трудностями началось изготовление деталей полууниверсальной пушки А-51. Конструкторы работали напряженно, нередко допоздна задерживались в цехах.

Однажды я, проведя весь день на заводе, пришел в КБ, когда все уже разошлись, и занялся просмотром почты. В комнате было тихо, ничто не мешало. Сосредоточившись, я не сразу заметил, как вошел директор завода. Поднявшись из-за стола, я поздоровался, пригласил присесть. Радкевич отказался. Так мы и стояли друг перед другом.

Оба молчали. Я думал: что привело его сюда, да еще после окончания рабочего дня? Кстати сказать, директор еще ни разу не был в КБ с самого нашего приезда. Собравшись с мыслями, он заговорил серьезно и деловито:

— Василий Гаврилович, я продумал вопрос о роли и задачах КБ на нашем заводе. Пришел к такому выводу: заниматься опытно-конструкторской работой мы не будем. В этом нет нужды. Незачем заводу брать на себя ответственность за создаваемые конструкции, достаточно с нас ответственности за изготовление. Вы, наверное, уже сами убедились в том, как много у нас забот и неприятностей на производстве. Их нам вполне хватает. Ну, а для обслуживания цехов валового производства КБ не нуждается в таком большом штате конструкторов. Большую половину надо откомандировать во Всесоюзное Орудийно-арсенальное объединение для использования на других заводах. Отберите себе лучших.

Вот как директор определил наши отношения! Он говорил в приказной форме. Значит, мои соображения ему не интересны? Получалось, что я поступил очень опрометчиво, не съездив на завод сам, не уточнив все вопросы еще до приезда моих товарищей.

Ведь только ради творчества, ради интересной и нужной работы они оставили Москву. И вдруг сегодня я им скажу… Отдав свое приказание, директор умолк. Молчал и я. Леонард Антонович, помедлив, вновь заговорил первым — повторил, чтобы я отобрал лучших конструкторов, а остальных откомандировал.

— Зачем спешить? Работы много, без дела никто не сидит, — сказал я. И добавил: — Откомандировать всегда успеем, а вот, если потребуется, получить людей будет очень трудно. Прошу вас не торопиться с указаниями отделу кадров.

— Хорошо, — сказал директор. — Значит, вы со мной согласны?

Конечно, он хотел, чтобы я сказал «да». Но я уклонился от прямого ответа:

— Вы говорили в приказном порядке, а приказы обсуждению не подлежат. Я человек военный — знаю это.

— Да, приказы не обсуждают, — кивнул он, — их выполняют.

Директор ушел. Я вернулся к столу, на котором лежала открытая папка с письмами, убрал ее — не мог я больше заниматься делами. Голову сверлила одна мысль: как же будет теперь со специальной дивизионной пушкой, ради которой мы сюда и приехали? Только что на моих глазах директор на два поворота ключа закрыл перед ней заводские ворота. Теперь у нашего КБ нет не только разрешения и денег на проектирование и изготовление опытного образца, — недалек день, когда мы лишимся доброй половины конструкторов. Никогда не предполагал я, что так может сложиться дело.

Вспомнился разговор с технологом Антоновым, его горькие слова: «Все вы, москвичи и ленинградцы, одинаковы — наковыряете, накрутите и уедете, а мы после вас расхлебываем!..»

Я машинально оделся, запер комнату и пошел в общежитие к своим друзьям и единомышленникам.

Не такую, конечно, ждали они от меня новость. Вот, думаю, обрадую их сейчас — до слез! А может быть, сегодня не говорить? Обдумать все самому, а потом и сказать? Нет, так не годится!

Не заметил даже, как вышел с завода, пошел наобум, что называется, куда глаза глядят. В голове рождался план за планом. Один отбрасывал — возникал другой. Давно пора было свернуть к общежитию, а я все шел и шел. Наконец во мне утвердилась мысль: ехать в Москву, в Главное военно-мобилизационное управление Наркомтяжпрома. Ехать и просить разрешения на создание специальной дивизионной пушки. Одного разрешения, конечно, мало. Нужны деньги. Ну что ж, будем просить и деньги. Не для себя ведь — на оборону страны.

Принял решение — и будто тяжелая ноша с плеч свалилась. Черт возьми, куда же занесло меня от вашего общежития! Повернул и помчался почти бегом.

Все уже давно были дома. Первый вопрос ко мне: почему так задержался? Я пересказал весь разговор с директором, вернее, его распоряжение. И предложение отобрать для завода часть конструкторов, меньшую половину группы, а остальных — откомандировать. Реакция была бурная. Сгоряча кто-то предложил уйти всем, никому не оставаться на этом заводе. Или все — или никто!

— Нет, это пассивная линия поведения. Мы не должны сдаваться так легко, — возражал Петр Федорович Муравьев. — Не должны, потому что решение директора неправильное, хотя, видимо, это не только его мнение, но и некоторых других заводских руководителей. Но я не допускаю мысли, что это решение санкционировано сверху. Не может новый завод создаваться без собственного КБ, ведущего опытно-конструкторские работы. Я глубоко убежден, что наверху нас поддержат.

— А ты помнишь, Петя, — перебил Муравьева Владимир Иванович Розанов, — когда мы с тобой приехали сюда в первый раз и разговаривали с Радкевичем? О том, что из ГКБ-38 может перебраться на завод группа конструкторов? Ведь он ни словом не обмолвился тогда, что новое КБ будет заниматься только обслуживанием валового производства!

Мещанинов сказал:

— Директор одним ударом подрубил тот сук, на котором сам мог бы хорошо сидеть. Завод мог бы получить загрузку, и не просто загрузку, а наиболее удобную для него: все здесь рождалось бы и все здесь же на ходу корректировалось независимо ни от какого постороннего КБ, которое не думает о возможностях завода!..

Через несколько дней мне представился удобный случай для поездки в Москву. В Главном артиллерийском управлении я довольно быстро добился решения вопросов, связанных с валовым производством, и, не теряя времени, направился на площадь Ногина — на Деловой двор, где размещался тогда Народный комиссариат тяжелой промышленности и его Главное военно-мобилизационное управление. Это управление ведало всей оборонной промышленностью: артиллерийско-стрелковой, танковой, судостроительной. Возглавлял ГВМУ Иван Петрович Павлуновский. О нем я был наслышан еще в КБ-2 и в ГКБ-38, но встречаться не приходилось: Будняк, начальник Всесоюзного орудийно-арсенального объединения, которому подчинялись артиллерийские КБ, прекрасно решал все наши дела.

О Павлуновском мне говорили многие, и все — хорошо: что он старый большевик, человек высокопринципиальный, хоть и не инженер, и, кажется, вообще не имеет высшего образования, однако быстро ориентируется в самых сложных вопросах, любитель новизны, смело принимает решения и не боится брать на себя ответственность, что он — один из командиров промышленности, воспитанных Серго Орджоникидзе.

Обдумывая еще на заводе, у кого искать поддержки, я мысленно перебрал всех, кто мог бы оказать помощь: начальника Вооружения Красной Армии Тухачевского, инспектора артиллерии Роговского, начальника Генерального штаба Егорова, начальника Главного Артиллерийского управления Ефимова (о наркомах я и думать не смел). И все же решил обратиться к Павлуновскому. Единственное, что меня беспокоило, — примет ли он меня, а если примет, станет ли вникать в мои доводы? В самом деле, какой-то безвестный конструктор приехал доказывать, что начальник Вооружения и инспектор артиллерии ошибаются в выборе дивизионной пушки. Как на это посмотрит начальник ГВМУ? Тем более, что это управление призвано выполнять заказы Народного комиссариата обороны, а не диктовать ему, какую пушку нужно создавать и принимать на вооружение. Но отступать я не мог, так как был глубоко убежден в том, что военные товарищи заблуждаются. Эта ошибка обнаружится только во время войны, и она может стать для нас роковой.

В приемной Павлуновского моя нервозность еще больше увеличилась. Сумею ли я толково изложить суть дела? Подошел к секретарю. Она ответила, что Иван Петрович занят.

— Как только освободится, доложу. Посидите. Решил, что надо набраться терпения. Но ждать пришлось недолго. Вскоре из кабинета Павлуновского выскочил озабоченный человек с толстым портфелем и, ничего не сказав, почти пролетел через приемную. Невольно подумалось: «Не придется ли и мне лететь еще быстрее?»

Но машина была уже запущена. Секретарь вошла в кабинет и тут же вышла:

— Иван Петрович просит, заходите.

За столом сидел человек в косоворотке; в плечах — косая сажень, крупное лицо, темные глаза, приветливая улыбка. Он поднялся и пошел мне навстречу. Остановился, протянул руку — настоящий русский богатырь. И голос оказался под стать: раскатистый, звучный.

— Рад видеть. Слышал о вас, давно хотел встретиться, да не было случая.

Сели. Иван Петрович начал расспрашивать о заводских делах, хотя, как я заметил потом, он знал наши дела ненамного хуже меня.

Незаметно подошли к универсальной и полууниверсальной пушкам. Я высказал все, что по этому поводу думал, и заговорил о нашем предложении.

— Подождите, — немного послушав, остановил меня Павлуновский, — я сейчас приглашу одного бывшего артиллерийского офицера. Он гвардейской батареей командовал. Знать его мнение нелишне.

В кабинете появился Константин Михайлович Артамонов (это я узнал позже), первый заместитель Павлуновского. Френч и брюки цвета хаки, безукоризненная выправка выдавали в нем кадрового военного. На меня он произвел приятное впечатление.

Я начал рассказывать о нашей идее. Объяснил схему задуманной пушки, подчеркнув, что вес ее будет гораздо меньше, чем у пушек универсальной и полууниверсальной, — в пределах полутора тонн. Значит, при наступлении пушка сможет сопровождать пехоту не только огнем, но и колесами. Изложил основные характеристики и показал чертежи аванпроекта, чтобы было видно, как решаются основные вопросы. И Павлуновскому и Артамонову проект понравился. Они предложили уменьшить угол возвышения ствола с 75 до 45 градусов. Это было, конечно, целесообразно, мы и сами сначала так проектировали, потому, что 45 угол наибольшей дальности полета снаряда. Пришлось откровенно признаться, почему мы пошли на увеличение угла. Это была вынужденная дань универсализму: военные требуют, чтобы дивизионная пушка стреляла и по воздушным целям. Может случиться, что иначе они не станут даже рассматривать проект, хотя такой угол возвышения даром не дается: усложняется проектирование и изготовление, увеличивается вес пушки, прицел нужен сложный и тяжелый, подъемный механизм придется размещать с правой стороны, что создает неудобства при стрельбе по танкам. Но мы считали, что с этими недостатками придется пока мириться.

Павлуновский пригласил нескольких ведущих специалистов управления, и начался разговор более детальный. Были обсуждены и решены такие сугубо практические вопросы, как, например, где наладить выпуск снарядных гильз по нашему чертежу, где готовить снаряды, какой использовать порох. Участники обсуждения согласились, что пушка должна быть легкой, но предложили экономить легированный металл, применять его лишь в исключительных случаях. Словом, не осталось почти ни одного инженерно-конструкторского вопроса, который не был бы всесторонне взвешен.

В течение этого разговора, а длился он несколько часов, я время от времени поглядывал на Павлуновского. Внутренне собранный, он переводил взгляд с одного специалиста на другого, в глазах угадывалась напряженная работа мысли. Если что-то оказывалось непонятным, он, не стесняясь, просил пояснить. И тут я понял: крупный хозяйственный или партийный руководитель, конечно, не может да и не должен знать во всех деталях каждый утверждаемый им проект так, как знает его автор. Но руководитель должен уметь мыслить по-государственному, вот что для него обязательно. Иван Петрович Павлуновский сразу уловил главное: пушка будет изготавливаться из отечественных материалов, на отечественном оборудовании, конструкция ее тоже будет отечественная. Эти обстоятельства и определили его принципиальное отношение к проекту. А затем уже он начал консультироваться со своими помощниками, стремясь вникнуть в детали. Особенно его заинтересовала технологичность пушки: какова будет в изготовлении — проста или сложна? Впервые в своей практике я услышал именно от него, что при разработке конструкции, технологии и технологической оснастки нужно стремиться к тому, чтобы общая норма времени на изготовление детали была бы минимальной, норма вспомогательного времени по возможности близка к нулю, а машинное время (время, затрачиваемое на обработку детали резанием) было бы относительно большим.

Впоследствии Иван Петрович добился того, что вопрос об учете машинного времени был поставлен на заседании Совета при наркоме.

— Важны не станко-часы, — докладывал он на заседании. — Что такое станко-часы? Это число станков и рабочих, то есть ресурсы промышленности. А как они используются? Мы учитываем работу станочного парка по потерям — каков процент простоев. И выходит, что станки используются на восемьдесят пять девяносто процентов. Но подсчитаем машинное время станка — время резания, фрезерования, сверления и так далее. Чем больше доля машинного времени, тем, значит, лучше используется станок. Так вот, если мы с этих позиций подойдем к оценке работы заводов, то окажется, что на многих станки используются всего лишь процентов на тридцать — тридцать пять… Надо ввести учет по машинному времени. Он заставит руководителей активнее совершенствовать технологические процессы, добиваться сокращения вспомогательного, подготовительного, заключительного и прибавочного времени, увеличивать число приспособлений, предпринимать другие меры…

Таков был Павлуновский. Мне приходилось позже встречаться с ним и на нашем заводе и на других. Я всегда поражался его способности быстро разбираться в деле и тут же принимать решения. Часто приезжал Павлуновский на артиллерийский полигон — на испытания опытных образцов новой пушки. Если обнаруживались недостатки, он не ругался, не разносил конструкторов, как некоторые другие начальники, а подбадривал. Чем труднее было, тем более чуток бывал он. А ведь люди отзывчивы на добро, очень отзывчивы! И они тянулись изо всех сил, одно умное слово руководителя действовало куда лучше иных долгих и нудных разносов.

В итоге детального обсуждения ведущие специалисты Военно-мобилизационного управления высказались за наш проект специальной дивизионной пушки. Артамонов предложил было связаться с военными, запросить их мнение, но Павлуновский возразил:

— Наркомат тяжелой промышленности изготовит опытный образец и тогда предложит военным товарищам провести его испытание наравне с универсальной и полууниверсальной пушками.

Это было дальновидно. Он понимал, что поклонники универсализма могут угробить наш проект или же будут тормозить утверждение, а для нас дорог каждый месяц, каждая неделя. И Павлуновский пошел сам просить Г. К. Орджоникидзе разрешить нам работать над проектом. Да, крупный руководитель не должен бояться брать на себя ответственность.

Серго Орджоникидзе не только разрешил проектировать, но и приказал выделить в мое распоряжение 100 тысяч рублей для премирования работников, которые особо отличатся при создании дивизионной пушки. Павлуновский передал мне его слова:

— Это дело чести не только вашего завода, но всего Наркомата тяжелой промышленности. Если потребуется помощь, обращайтесь. Не стесняйтесь, пожалуйста.

Я попросил Павлуновского дать необходимые указания на завод и в тот же вечер выехал из Москвы.

Как долог показался мне следующий день! Утром в ответ на расспросы товарищей по КБ я мог сказать только, что наши дела отличны. Служба есть служба, моей обязанностью было сначала доложить директору обо всем, что касалось валового производства. А самому не терпелось еще раз обсудить с коллективом намеченную схему пушки, ее отдельные механизмы и агрегаты, давно уже «поделенные» между конструкторами, уточнить план проектирования, создания рабочих чертежей и запуска в производство опытного образца.

Наконец, мы собрались в нашем общежитии. Настроение было праздничное. Я докладывал все по порядку, стараясь ничего не упустить.

Задача наша была не из легких: дать пушку не позже, чем будут предъявлены АУ универсальные и полууниверсальные орудия, а их уже изготовляли. Если наша пушка не будет готова к этому времени, шансов на успех почти не останется. Риск большой, но выбора нет. Подытоживая свое довольно пространное сообщение, я сказал, что теперь все зависит от нас. Конечно, и от завода, вернее, от директора.

— Не знаю, — добавил я, — как он отреагирует на эту новость, но, когда ему скажут, что это дело чести всего наркомата, Леонард Антонович, полагаю, займет правильную позицию. А мы будем держать его в курсе особенно сложных и серьезных проблем. Это сблизит его с КБ.

Длинных речей не было. Решили заняться рассмотрением общей схемы, а также отдельных механизмов и агрегатов. Еще раз обсудили основные данные, определяющие характеристики пушки, пошел конкретный творческий разговор.

Потом начали выбирать для нашей будущей пушки индекс.

Все машиностроительные заводы, как правило, имеют свой индекс, например, автомобильные — ГАЗ, ЗИЛ, МАЗ и другие. Индекс обозначает принадлежность машины соответствующему заводу, ее класс и особенно необходим, когда в производстве находится несколько машин: он вносит порядок, облегчает пользование технической документацией, технологической оснасткой.

Наш завод своего индекса пока не имел, так как был еще в стадии становления. Выпускаемая им продукция шла под индексом того КБ, которое создало изделие. Теперь же нам полагался свой индекс.

Все высказывались за «Г» — Грабин, мотивируя тем, что начальник КБ разрабатывает идею пушки и руководит всем процессом проектирования и конструирования вплоть до изготовления и испытания опытного образца.

Казалось бы, логично. Но не надо забывать об огромной работе коллектива. Что значит создать новую пушку? Это значит провести конструктивно-техническую компоновку и разработку не только пушки в целом, но каждого механизма и агрегата в отдельности, изготовить рабочие чертежи и технические условия, изготовить и испытать опытные образцы, разработать технологию и технологическую оснастку для серийного производства, изготовить эту оснастку и т. д.

Все это — труд большого и подготовленного коллектива, а поэтому при выборе индекса справедливо было бы подчеркнуть именно коллективный характер творчества, не выпячивая преимущественное положение главного конструктора. Так я считал и высказал эту мысль, поблагодарив товарищей за оказанную мне честь.

После долгих и довольно-таки пылких дебатов мое предложение одобрили. Решили установить нейтральный, так сказать, индекс, который в артиллерии обозначается, как правило, одной или несколькими буквами русского алфавита.

Для начала исключили все буквы, с которых начинались фамилии конструкторов: Боглевского, Водохлебова, Горшкова, Грабина, Киселева, Костина, Мещанинова, Муравьева, Павлова, Ренне, Розанова, Строгова. После недолгих поисков из оставшихся букв алфавита единодушно остановились на «Ф». Вот так и родился наш заводской индекс.

Через день, едва прозвенел звонок, извещавший о начале работы, меня вызвал Радкевич. В его кабинете находился и технический директор. Вид у обоих был озабоченный, но разговор пошел сначала малозначительный, светский, как выражались прежде: о моем здоровье, нравится ли мне завод и его люди, каково настроение конструкторов. Наконец, Радкевич спросил, сможет ли КБ при нынешней загрузке взять на себя еще и проектную работу. Достаточно ли наличных сил или нужна будет помощь?

Тут стало ясно: ему позвонили из Москвы. Я ответил, что мы сможем взять на себя проектно-конструкторскую работу, допустим, проектирование пушки, и справимся с ним. Конечно, если прибавят людей, справимся быстрее.

После этого директор сказал, что накануне поздно вечером его вызывал по телефону Павлуновский и что завтра мы оба должны быть у него. При этом Леонард Антонович повторил уже известные мне слова Орджоникидзе о том, что создание новой дивизионной пушки — дело чести всего Наркомтяжпрома. Я ответил, что для меня и всего коллектива КБ это значит очень и очень много, но нам нужна активная помощь завода.

— Решать задачу будем вместе, — в один голос сказали и Радкевич и технический директор.

От души совсем отлегло. Единственное, что меня беспокоило, пока мы ехали в Москву, как Павлуновский преподнесет Леонарду Антоновичу задание, не проговорится ли, откуда все пошло. Но и Артамонов и Павлуновский показали себя хорошими дипломатами: о моем прошлом приезде — ни слова. Павлуновский предложил нам письменно изложить тактико-технические требования на новую пушку. Это не составило особого труда. В тот же день, точнее, поздним вечером, мы отправились обратно на завод.

3

Поезд тронулся, я прикрыл дверь нашего двухместного купе. Но, хотя было уже за полночь, Леонард Антонович сел и, всем своим видом показывая, что спать не собирается, задал мне такой вопрос: — Василий Гаврилович, а какая необходимость в новой пушке? Ведь по заказу Артиллерийского управления мы уже запустили в производство опытный образец полууниверсальной А-51. Не зря ли мы будем делать еще и специальную дивизионную?

Вот тебе и вчерашние заверения «решать задачу вместе». Но я понял, что меня спрашивает не директор завода. Директор Радкевич сдержит свое слово, он будет дисциплинированно выполнять полученную директиву. Спрашивает человек человека, коммунист коммуниста.

Возможно, кто-нибудь из сегодняшних молодых людей, прочитав эти строки, пожмет плечами: как, мол, директор завода мог задать такой наивный вопрос? Сегодня этот молодой человек и его сверстники не задали бы подобного вопроса, потому что им известно все или почти все, что принесла нашей Родине Великая Отечественная война. Но Леонард Антонович Радкевич в ту ночь в вагоне ничего не знал о Великой Отечественной войне — когда и какой она будет, как развернется, какие преподнесет нам уроки, какую роль в ней будет играть военная техника, как остро и в каком количестве понадобятся специальные дивизионные пушки.

Конструктор Грабин тоже, конечно, не знал и не мог знать всего этого, но по роду своей деятельности он и его товарищи-конструкторы обязаны были заглядывать в будущее, заботиться о непрерывном совершенствовании советских артиллерийских систем.

И вот я начал объяснять Леонарду Антоновичу то, что в общих чертах уже известно читателю.

О том, что опасность заключена не в А-51, а в универсальной пушке, которой военные товарищи заранее предопределили роль новой дивизионной пушки. Именно ее хотят принять на вооружение армии, а она по своей схеме почти полностью повторяет нынешнюю зенитную и отличается только тем, что начальная скорость снаряда у нее поменьше. Это очень серьезный недостаток. Следовательно, как зенитная она хуже существующей.

Для стрельбы по танкам универсальная пушка не плоха: у нее круговой горизонтальный обстрел, другие огневые задачи она также может решать успешно, но чем это достигается? Множеством приспособлений и механизмов. Изготовлять пушку сложно, она будет очень тяжела-около 3,5 тонны. Как ее транспортировать? Как сможет орудийный расчет перекатывать ее вручную на поле боя? В общем она негодна и как зенитная и как дивизионная. Если же взять полууниверсальную А-51, то по самолетам она стрелять не сможет. Говорят, что она будет вести заградительный огонь, но это только слова. Если на самом деле придать ей такую способность, ее конструкция значительно усложнится, она станет дороже, а делать ее придется гораздо дольше. Если будет принята на вооружение универсальная пушка, то во время войны придется создавать специальную дивизионную пушку для стрельбы по наземным целям.

— А успеем мы с новой дивизионной? — спросил Леонард Антонович. — Ведь полууниверсальная и универсальная уже в работе, в цехах. Если мы запоздаем, нужна добудет наша дивизионная?

— Если стать на позиции «универсалистов», можно сразу сказать: не нужна. Никто не станет заниматься ею, все внимание будет сосредоточено на налаживании производства универсальной пушки. Но с точки зрения государственной, если даже и запоздаем, все равно нужно готовить опытный образец, испытывать и запускать в производство. Я поступил бы так. Более того, начал бы разрабатывать конструкцию пушки весом менее полутора тонн. Именно так нужно было бы поступить. Не сомневаюсь, что найдутся умы и силы, которые смогут разобраться в допущенных грехах и исправить их. Но, конечно, лучше не опаздывать. Если будем работать дружно, всем заводом, к маю 1935 года опытный образец, безусловно, будет…

О том, что предварительный проект готов, что уже продуман ряд механизмов и агрегатов, мне говорить не хотелось, чтобы не размагничивать Радкевича. Тут я немного схитрил — для пользы дела.

— Ну что ж, будем бороться, — сказал Леонард Антонович, и я понял: теперь до него дошло. Значит, пушка будет.

Уже давно перевалило за полночь, но сон не шел. Хотелось поскорее начинать проектирование. Там все станет виднее, в том числе и наши слабые места.

Самое опасное, если конструкторы примутся отыскивать «безопасные» решения, то есть не проявят необходимой инженерной смелости. Не менее опасно и легкомыслие. Моя обязанность — выносить все конструктивные предложения на суд коллектива и принимать решения с учетом замечаний. Если выяснится, что мы в чем-то ошиблись, немедленно исправлять ошибку, независимо от того, кто ее совершил.

Признание своей ошибки не позор и не слабость, наоборот, в этом — сила руководителя. Если руководитель стремится питать всех сотрудников своими идеями, он не будет воспитывать в них творцов, мыслящих людей, станет гасить их инициативу; такой руководитель быстро выдохнется, а коллектив начнет развиваться медленно и слабо. И наоборот, коллектив, воспитываемый в духе самостоятельности, в духе творческого, критического отношения и к своему созданию и к чужому, приученный смело принимать решения, развивается бурно, а руководитель, опирающийся на такой коллектив, не только не выдохнется, но тоже будет непрерывно расти.

Взаимосвязь, взаимозависимость руководителя и коллектива не снимают с начальника КБ личной ответственности за дело, но создают основу для более глубокого решения вопроса, которое при необходимости будет отстаивать весь коллектив КБ.

Руководитель должен быть членом коллектива, врасти в него, только это обеспечит ему настоящий авторитет. Страх перед руководителем — совсем не признак его авторитета, страх принижает человеческое достоинство подчиненного и ведет к затуханию его творческого потенциала. В таком случае труд не радует, не воодушевляет, а гнетет, и хотя человек все-таки работает, но без души.

Моральное удовлетворение от труда является большим стимулом, оно придает красоту человеческой жизни, и труд становится столь же необходимым, как пища, как воздух, как развлечение.

Все это во многом зависит от руководителя. Он должен создать обстановку, при которой отсутствовали бы нервозность, боязнь, притупляющие творческое начало, порождающие нерешительность. Человек должен идти на свой завод, в свое учреждение с предвкушением удовольствия от предстоящего ему труда, а не с тяжестью на душе от того, что приходится работать там, где ему все противно. В этом случае и материальные блага не могут создать нужного стимула в работе.

Вот такие приблизительно мысли владели мной в ту ночь в вагоне… Конечно, сегодня я не могу ручаться за полную точность в их изложении. Наверно, многое из сказанного пришло ко мне позже, с годами, с опытом, но в главном я точен: в ту ночь голова моя была занята мыслями о взаимоотношениях руководителя с коллективом. Знаю — и посейчас многие ломают головы над той же проблемой.

4

В КБ я пришел рано, прямо с поезда, и, к своему удивлению, увидел, что меня уже ждут. Одеты все были по-праздничному, чисто выбриты, аккуратно причесаны. Я даже спросил:

— Не на праздник ли собрались?

— На торжество, — услышал в ответ.

И в самом деле, для нас это был большой день: КБ начинало самостоятельную творческую работу.

Здесь надо сказать о нашей конструкторской специфике.

Работа конструктора начинается не с того момента, когда он садится за кульман, и не кончается, когда он поднимается с места. Конструктор работает — думает — и в КБ, и дома, и во время вечерней прогулки, и слушая музыку, всегда и везде. Но для этого работа в КБ должна быть правильно организована. Для ясности позволю себе провести аналогию с оркестром.

Оркестр — это гармоничное сочетание музыкантов-исполнителей, возглавляемых одним человеком, инструмент которого — дирижерская палочка. Прежде чем выступать перед слушателями, оркестр должен сыграться. Он изучает, репетирует произведения. Здесь очень наглядна специализация людей. На репетициях, как и на концертах, оркестранты всегда располагаются по заранее отработанной схеме. Каждый выкладывает на пюпитр ноты. Взмах дирижерской палочки — команда начать исполнение. Дирижер следит за всеми и за каждым исполнителем в отдельности. В случае чьей-либо ошибки немедленно останавливает оркестр, после чего все начинается сначала. Таким образом, в методическом, кропотливом труде отрабатывается мастерство каждого исполнителя и всего коллектива.

Нечто похожее существует и в КБ, только конструктор не имеет готовых «нот» на чертежной доске, наоборот, он должен создать их сам, то есть рассчитать и сделать чертеж, который будет служить «нотами» для производственников.

Специализация, присущая оркестру, обязательна и в КБ: она обеспечит грамотное и быстрое решение всех вопросов. Отличие продукции артиллерийского конструктора от продукции, музыканта и в том, что пушки дают свои «концерты» в самую тяжелую для страны годину — на войне.

Итак, коллектив КБ, как и оркестр, состоит из людей узких специальностей; их гармоническое сочетание должно обеспечить высокое качество исполнения. Узкая специализация имеет и отрицательные стороны, она отдаляет конструктора от всего остального, что не входит в круг его непосредственных обязанностей, и это усложняет подготовку руководящего состава КБ. Каждый конструктор специализируется на создании одного механизма или агрегата, детали и узлы которого могут быть изготовлены и собраны совершенно независимо от изготовления и сборки других, смежных с ним деталей и агрегатов. Например, ствол, затвор, прицел могут быть изготовлены и испытаны независимо друг от друга, а затем соединены в одно целое — пушку. Таким образом, при узкой специализации конструктор может в относительно короткий срок приобрести высокую квалификацию в конструктивно-технологическом формировании своего агрегата, к которому, как и к орудию в целом, предъявляются три группы требований: служебно-эксплуатационные, экономические и эстетические. Лишь при использовании в работе над каждым агрегатом последних достижений науки и техники можно обеспечить надежность, безотказность, простоту в обслуживании, высокую эффективность, высокую технологичность, дешевизну и красоту пушки. Да, пушка должна быть красивой — для артиллериста это значит немало.

Конструктор — работник творческого труда, но КБ не может надолго откладывать решение проблем, возникающих в ходе работы, ждать, когда у конструктора появится вдохновение. И поэтому, как ни странно на первый взгляд, очень важным фактором в работе КБ является нормирование труда сотрудников. Конечно, это нормирование не может быть стереотипным, одинаковым для всех категорий работников. Например, деталирование и копирование чертежей — почти механическая работа, в то время как конструкторско-исследовательская деятельность требует полета фантазии. Однако и в этом случае труд нужно нормировать и стимулировать. Иначе многое, связанное с обороноспособностью страны, будет зависеть от настроения конструктора, исследователя. Допустить это невозможно. Поэтому в практике нашей работы снижение конструктором веса разрабатываемой им детали и другое улучшение ее конструкции поощрялось денежной премией, размер которой зависел от степени перевыполнения планового задания.

Конечно, люди и продуктивность их работы не могут быть одинаковыми. Искусство руководителя в том, чтобы вовремя изучить, оценить и направить развитие творческих способностей каждого конструктора в сторону наиболее выигрышную как для КБ, так и для самого человека.

Например, можно развивать у молодого конструктора способности к проектно-компоновочным проработкам изделия в целом. В этом случае от него требуется большой кругозор, размах, широта взглядов, смелость, способность быстро выбрать наилучшее решение, не занимаясь разработкой многих вариантов. Но, чтобы человек мог успешно вести компоновку всего изделия, необходимо научить его сначала конструктивно-технологическому формированию деталей, узлов, механизмов и агрегатов. У некоторых же нет необходимых данных для компоновки всей пушки, зато у них ярко проявляются другие склонности — к тщательно и глубоко продуманному конструктивно-техническому формированию агрегата, механизма, узлов и деталей. Очень часто именно такие специалисты вносят существенные изменения в предварительный проект изделия.

Что нужно для развития творческих способностей у начинающих конструкторов?

Нужно приучить человека мыслить схемами детали, узла, механизма, агрегата, пушки. Мыслить он должен критически. Обязательно критически. Для этого ему надо глубоко и в короткий срок изучить существующие и существовавшие прежде схемы узлов и деталей, агрегатов, механизмов и, наконец, пушек в целом. Все, что было и что состоит на вооружении как в своей стране, так и за рубежом.

Задача эта хотя и очень трудная, но уж не настолько, как может показаться сначала. Надо выбрать какой-то один тип орудия, наиболее простой в конструктивном отношении, и тщательно изучить его. Доскональное знание одного орудия, его достоинств и недостатков намного облегчает освоение других, потому что у орудия каждого типа есть все элементы, присущие простейшему, и потребуется изучать только то, чем оно отличается от простейшего. В итоге молодой специалист не вообще, а критически освоит многие конструктивные схемы орудий и их элементов. Без этого он творить не сможет. И это относится не только к артиллерийским, но и ко всем конструкторам, работающим в области машиностроения.

Конструктор должен непрерывно изучать все новое и у себя и в других КБ, а также за рубежом. Следить за развитием науки и техники не только по своей специальности, но и в смежных отраслях машиностроения, станкостроения, приборостроения, в автомобильной, тракторной промышленности.

Но вернусь к формированию личности молодого конструктора. Вот он создает какой-либо механизм. В ходе работы его предупреждают, что решение неудачное. Конструктор же настаивает на своем. Легче всего запретить ему дальнейшую разработку, приказать взяться за новый вариант, но приказом творческого работника не убедишь. Нужно, чтобы он больше верил своему руководителю. Поэтому конструктору разрешается довести работу до конца и даже, если потребуется, изготовить механизм в металле. Это нужно для воспитания, для подготовки кадров. Да, но нужен и работающий механизм для опытного образца пушки. Поэтому другому конструктору негласно дается задание на разработку нового варианта механизма. Бывали случаи, когда приходилось изготавливать заведомо неудачные механизмы. Только после этого заблуждающийся конструктор убеждался в том, что был неправ.

Казалось бы, все хорошо: один конструктор убедился в том, что он неправ, а другой разработал новый, удачный вариант механизма. Однако не все в жизни так просто. Описанный метод — средство, очень сильно действующее, нередко влекущее за собой тяжелые побочные явления. Молодой конструктор может потерять веру в свои способности и все замечания руководителей будет принимать некритично, перестанет отстаивать свои решения, потеряет самостоятельность, решительность. Это — самое страшное. Руководитель ни в коем случае не должен допускать этого, он обязан быть очень внимательным и осторожным, если хочет вырастить творческую личность, а не «чего изволите». Думаю, это применимо ко всем областям творческой деятельности человека.

С начинающим конструктором часто случается и такое: создавая какой-либо узел или механизм и увлекшись работой, решением различных конструктивных задач, он забывает о том, что механизм прежде всего должен разбираться и собираться. Подойдешь к чертежу — все изображено тщательно, даже красиво, но видно, что вся эта красота никогда не оживет, она мертворожденная. Молодой конструктор удивляется, когда предлагаешь ему рассказать о порядке сборки. Начинает рассказывать и делает неожиданное и горькое для себя открытие: действительно, не собирается! После этого ему ничего не остается, как приняться за разработку нового варианта.

Спрашивается: можно было бы не допустить этого в процессе проектирования? Конечно, можно! Было бы сэкономлено время. Но важнее научить конструктора шире и глубже думать. Ведь такой урок запомнится ему на всю жизнь.

Иногда несобирающийся механизм допускают к изготовлению в металле и предлагают конструктору самому собрать его в цехе. Этот метод воспитания действует еще сильнее, однако он опасен тем, что о происшедшем конфузе узнают многие. А ведь есть люди очень ранимые. Поэтому такой метод воспитания применялся в нашем КБ лишь как исключение.

Я говорил об искусстве руководителя правильно оценить и направить в нужную сторону развитие творческих способностей молодого конструктора. Но одно дело способности, другое — желание. Почти все молодые специалисты хотят сразу же проектировать всю пушку или хотя бы какой-то крупный ее агрегат. Мелкая, а тем более черновая работа, они считают, не для них. Мол, не для этого я получал диплом инженера. Однако для правильной, основательной подготовки нужно, чтобы молодой специалист начинал с деталировки узла, затем ему поручается конструирование несложных узлов, наблюдение за изготовлением, сборкой и отладкой в цехах. И уж потом, когда он пройдет все эти ступени, приобретет опыт разработки технологического процесса формирования детали, ему может быть доверена разработка более крупных узлов с обязательным личным выполнением деталировки своей конструкции и наблюдением за изготовлением и отладкой. Так постепенно растет молодой специалист. «Бумажный» конструктор не конструктор. Молодого специалиста приглашают на рассмотрение конструкций других механизмов, агрегатов и проектов пушек. Ему поручается проводить анализ и давать заключение по чужим конструкциям и проектам.

Комплексное выполнение всей работы одним конструктором дает хорошие результаты в смысле его воспитания и качества технической документации, но наступает такой момент, когда это оборачивается нерациональным использованием сил молодого конструктора. Тогда ему придают младший технический персонал, который работает по его заданиям.

Конечно, если бы молодые специалисты приходили в КБ не из аудитории института, а с производства, было бы куда лучше. Они скорее становились бы полноценными конструкторами. К сожалению, такой метод подготовки и воспитания специалистов у нас не применяется, а жаль. Со школьной скамьи надо внушать молодому человеку, что нужно расти именно так, а не иначе. В нашем КБ мы восполняли пробел в воспитании молодых специалистов тем, что обязывали их посещать цехи, когда те обрабатывали детали или собирали механизмы по чертежам именно этих начинающих конструкторов. То был отличный стимул для роста.

5

На проектирование специальной дивизионной пушки, которой коллектив КБ дал заводской индекс Ф-22, нам был отведен предельно сжатый срок — восемь месяцев. Мы сократили его до семи месяцев, чтобы хоть месяц иметь в резерве. Учитывая специализацию, закрепили за каждым конструктором определенные механизмы и агрегаты: за Муравьевым — ствол, за Боглевским — полуавтоматический затвор, за Мещаниновым — противооткатные устройства, за Строговым — люльку и колеса, за Ренне — компоновку вращающейся части и верхний станок, за Водохлебовым нижний станок, за Павловым — боевую ось, подрессоривание.

Ствол — это главный агрегат, самый трудоемкий в проектировании и в изготовлении. В канале ствола снаряд приобретает скорость полета, то есть энергию для движения, вращения и поражения цели. Таким образом, рациональная конструкция ствола обеспечивает правильный полет и кучность боя. Пока нет ясности в конструкции ствола, нельзя заказывать гильзу, которую должен изготовить другой завод, а без патрона и пушки нет.

Прежде чем приступить непосредственно к делу, конструктор должен решить вопросы внутренней баллистики: по заданной скорости снаряда и максимальному давлению пороховых газов рассчитать объем каморы[1], марку и навеску пороха[2], весь путь снаряда в канале. Все это вопросы узкоспециальные. Баллистические задачи решаются математическим путем. Чтобы найти оптимальное решение, нужно просчитать варианты с различными исходными данными. При этом конструктор должен хорошо понимать саму сущность баллистической задачи и зависимость от нее всех элементов ствола и пушки в целом. Только после тщательного и всестороннего исследования можно выбрать оптимальное баллистическое решение. Эта работа требует от конструктора способности к анализу, усидчивости и даже кропотливости, умения обязательно доводить начатое дело до конца. Вот почему ствол был поручен именно Петру Федоровичу Муравьеву.

Первый вариант решения хотя и появился довольно скоро, но не удовлетворял нашим требованиям. Муравьев продолжал поиск, но ничего утешительного пока не было. Между тем на его столе лежал график, в котором было расписано все по числам — когда выдать чертежи на изготовление заготовок трубы, кожуха и других деталей, к какому сроку должен быть готов чертеж каморы, чтобы на заводе-смежнике могли начать делать гильзы, когда, наконец, он обязан закончить конструирование ствола в целом для деталировки и запуска в производство.

Общительный по натуре, прежде он любил пошутить, а теперь не до этого ему было. Жару поддавало еще и то, что рядом с кульманом Муравьева стоял кульман Мещанинова. Мещанинов терпеливо ждал решения баллистической задачи. Не зная результатов ее решения, он не мог развернуть свою работу, но ни разу не напомнил об этом Петру Федоровичу. Видя тяжелое положение Муравьева, конструкторы старались хоть чем-нибудь помочь ему. Увы, их возможности были очень ограниченны.

Петр Федорович стал уходить с работы далеко за полночь. У него накапливались разные варианты решений, но ни один из них не годился, и Муравьев все считал и считал. Наконец он совсем перестал уходить с завода. Вздремнет немного в КБ — и опять за работу. Но опрятность и подтянутость сохранял: всегда был чисто выбрит и чисто одет.

Однажды за обедом, когда официантка подала ему суп, Петр Федорович взял ложку, кусок хлеба и устремил взгляд куда-то в пространство. Но никого он не видел, ничего не слышал. Поднялись из-за стола соседи, их место заняли другие, а Муравьев, как шутили потом, продолжал пронизывать взглядом стену столовой.

И вдруг Петр Федорович вскакивает, бежит к раздевалке. В тот день он буквально влетел в КБ и, не снимая пальто, сел за расчеты. Сотрудники удивились, но никто ему ничего не сказал.

При обходе рабочих мест конструкторов я посоветовал Петру Федоровичу раздеться. Он ответил:

— Ничего, мне и так хорошо… Снаряд уже идет по каналу с заданной скоростью.

Я понял, что главная теоретическая задача решена. Вскоре Петр Федорович показал мне расчеты. Рассмотрев их, я пригласил других конструкторов участников работы над проектом. Кривые давления пороховых газов и скорости движения снаряда по каналу ствола были хороши. Со всем можно было согласиться, но сгорание пороха заканчивалось слишком близко к дульному срезу Для заряда нормальной температуры это было неплохо, а для охлажденного в зимних условиях не годилось: порох не успеет сгореть в канале ствола. Это приведет к уменьшению начальной скорости снаряда и снизит кучность боя. Но такое устранить было уже нетрудно.

— Итак, канал ствола определился, — подвел я итог. — Приступим к конструктивной разработке всего ствола.

Муравьев сразу преобразился: глаза загорелись, но, правда, скоро свое взяла усталость. Чтобы Петр Федорович немного отдохнул, решили продолжение разговора перенести на следующий день. Назавтра, снова приветливый и пошучивающий, хотя одной ночи для отдыха после длительной и напряженной работы было явно мало, Муравьев доложил совещанию окончательные результаты решения баллистической задачи Они нас устраивали, и мы их утвердили. Все были довольны тем, что теперь можно наконец приступить к проектированию пушки в целом, хотя и со стволом не все еще было покончено, оставались расчеты на прочность и конструктивно-технологическое формирование. Эти задачи, однако, проще первой.

Теоретические расчеты ствола на прочность отработаны хорошо, ведь стволы начали делать еще при Иване Грозном и непрерывно совершенствовали, прежде стволы были и однослойные, и многослойные — скрепленные, а мы решили создать такой, чтобы можно было вынуть трубу из кожуха и тут же заменить другой, ствол со свободной трубой. Процесс замены трубы в такой конструкции несколько напоминает раскрывание складной (телескопической) антенны телевизора или ножки штатива фотоаппарата, в которых внутренние трубки свободно выдвигаются из наружных. Это обеспечивается зазорами между их поверхностями. Но величина зазора между кожухом и трубой ствола не произвольна. Этот зазор должен исчезать при выстреле, когда труба под действием пороховых газов расширяется и передает часть нагрузки на кожух. Обе детали работают в области упругих деформаций, образуя при выстреле единую высокопрочную систему. Необычная конструкция ствола была вызвана требованием Артиллерийского управления увеличить живучесть дивизионной пушки: чтобы труба могла выдержать не менее 10 тысяч выстрелов, не выходя за пределы допускаемого рассеивания снарядов, а лафет — не менее 20 тысяч, то есть как две трубы. Никому и в голову не приходило, что дивизионная пушка во время войны столько выстрелов не сделает. Наоборот, некоторые военные товарищи требовали значительно большей живучести. Они настаивали, чтобы опытный образец дивизионной пушки был испытан не менее чем 15 тысячами выстрелов.

Впоследствии жизнь показала, насколько они были неправы. За всю Великую Отечественную войну почти ни одна дивизионная пушка не сделала столько выстрелов, чтобы пришлось менять трубу ствола. В Артиллерийском музее в Ленинграде как боевая реликвия хранится 76-миллиметровая дивизионная пушка ЗИС-3 образца 1942 года за номером 4785. Наши артиллеристы начали стрелять из нее в июле 1943 года на Курской дуге и закончили в Берлине, нанеся первый удар по фашистской столице в 18 часов 10 минут 21 апреля 1945 года. Пушка прошла с боями 6204 километра, уничтожила 33 танка, 21 самоходное орудие, 74 автомашины, 14 артиллерийских орудий, 17 минометов, 5 самолетов на аэродроме и много гитлеровцев. В общей сложности эта пушка сделала за это время всего 3969 выстрелов.

Мы в КБ считали требования Артиллерийского управления чересчур завышенными, но были вынуждены считаться с ними. Муравьев разработал конструкцию ствола со свободной трубой, хотя и сложную в изготовлении, зато надежную в эксплуатации. Вышедшую из строя трубу можно было заменить другой даже в боевых условиях.

Владимир Дмитриевич Мещанинов проектировал для Ф-22 противооткатные устройства. От них зависит надежность и безотказность орудия при стрельбе. Нелегко было молодому инженеру, тогда еще с небольшим опытом, решать задачу, посильную только конструктору высокой квалификации, но другой кандидатуры у нас не было — все наше КБ было молодое, — да мы и планировали специализировать Мещанинова именно на подобного рода агрегатах.

Как и Муравьев, Мещанинов просчитал и перепробовал множество вариантов. Он хорошо знал, что от его темпов зависит ход работы Боглевского, Строгова, Ренне и других товарищей. Те уже начали нервничать, все чаще напоминали о графике, а график был неумолим. Но Владимир Дмитриевич хорошо усвоил правило: работать быстро, но не спеша, иначе недолго и напортачить. В конечном итоге его энергия, работоспособность, выдержка дали хорошие плоды.

Конечно, ни Боглевский, ни Строгов, ни Ренне не сидели сложа руки в ожидании данных Мещанинова. Они вели разработки, более точно формировали идеи своих агрегатов по материалам аванпроекта и материалам, поступившим от других конструкторов.

Разные характеры — разный стиль работы.

Василий Алексеевич Строгов, например, неспешно набрасывал кое-что на ватмане. Конечно, это была еще не люлька пушки, а как бы ее «мотивы» или заметки, мысли конструктора. Но как только Мещанинов и Муравьев выдали ему все данные, Василий Алексеевич повел работу широким фронтом. Наколол чистый лист ватмана и энергично начал наносить на него схему будущей люльки. Одна четкая линия за другой выходили из-под его карандаша. Движения руки были так рассчитаны, так натренированы за многолетнюю практику, что карандаш останавливался как раз там, где нужно, — не дальше и не ближе. Резинка Строгову не требовалась.

Совсем иная творческая манера была у Константина Константиновича Ренне, на долю которого, как уже говорилось, выпала компоновка вращающейся части пушки. Верхний станок связывает ее с нижним станком и ходовой частью, воспринимает и передает на нижний станок и ходовую часть все нагрузки, как при выстреле, так и на походе. Он должен быть прочным, жестким, компактным, малогабаритным, простым в производстве и легким. Чтобы создать такую конструкцию, требуется очень большое искусство, умение глубоко анализировать, смело принимать решения и увязывать их с решениями по другим агрегатам и механизмам, сопряженным с верхним станком.

Получив задание и исходные данные, Константин Константинович не спешил накалывать ватман на чертежную доску. Он формировал идею как бы на ходу, непрерывно общаясь с конструкторами, которые разрабатывали агрегаты, входящие во вращающуюся часть, и с Водохлебовым, который разрабатывал нижний станок. Когда же идея в его мозгу сформировалась, Константин Константинович сел за стол — на нем лежали картон, ватман, ножницы, стоял клей — и быстро воплотил свою идею в макет. Размеры, конечно, соблюдены не были, но все механизмы и агрегаты располагались в точности, как на будущей пушке. Все было очень наглядно, зримо. Макет произвел на всех хорошее впечатление. Теперь идею можно было переносить на ватман, заняться конструктивно-технологической компоновкой.

В этом у Ренне тоже была своя манера исполнения, свой почерк: он наносил на ватман только нужные ему контуры агрегатов и механизмов и в такой последовательности, какая ему требовалась, чтобы быстрее и точнее решить задачу. Неопытному человеку могло показаться, что Ренне очень скуп — нанесенные им линии не давали полного представления о каждом агрегате, но для самого Константина Константиновича обилие линий только затемнило бы чертеж, ему стало бы труднее оформлять верхний станок. Нет, это был не скупой, а расчетливый конструктор.

Я мог бы много рассказать и о других участниках нашего творческого коллектива. Каждый по-своему интересен, каждый — творческая личность. Но важно предупредить читателя: успех не всегда сопутствует таланту и отнюдь не все зависит от таланта. Не надо представлять себе дело так, будто все в КБ пошло как по-писаному. Чем ближе мы подходили к концу, тем больше обнаруживали в своем проекте недоделок, неясных и уязвимых мест. Кое-что удалось уточнить на ходу, но при испытаниях и даже при постановке пушки на валовое производство приходилось немало менять и переделывать. На беду нашу, работали мы без технологов. Не понимали они важности дела, которое доверил заводу Наркомтяжпром, и стояли в сторонке.

Конструкторы «выкладывались» до конца. Когда механический цех получил заготовки первых деталей, они часами не отходили от станочников, следя, как воплощается в металле их мысль, выраженная в чертеже. Но, чтобы создать хорошую пушку, одного старания мало. Нужны глубокие знания и опыт. Теорию мои товарищи знали хорошо; к сожалению, она не сочеталась с опытом конструирования и тем более с опытом разработки технологии. Особенно нам не хватало знания того, что называется службой пушки в армии. Все это сказалось впоследствии.

«ЖЕЛТЕНЬКАЯ»

Какая пушка нужна армии? Тухачевский на стрельбах. Универсальные или специальные? Будни завода. Ф-22 «подает голос». Задача: успеть! «Желтенькая» в сарае: есть от чего прийти в отчаяние. Снова спор: пушки или ракеты? Накануне решающего дня. Испытания: пушки и люди

1

События разворачивались с возрастающей быстротой. Не дожидаясь, когда окончательно будут сконструированы все агрегаты, мы вопреки тому, чему нас учили в академии, стали готовить рабочие чертежи и спускать их в цехи. Чертежи деталей, которыми занимались все, от конструктора до чертежника, отрабатывались с тщательностью, какая только была возможна.

Вскоре чертежи пачками пошли в цехи — сначала в заготовительные, а затем и в механосборочные. К этому времени появился приказ директора с указанием сроков изготовления трех опытных образцов пушки Ф-22. Конструкторы высказали пожелание, чтобы в приемке деталей в цехах участвовали и военные представители АУ. Как уже говорилось, пушку мы делали с разрешения Наркомата тяжелой промышленности. По существовавшему положению военпред принимал и контролировал только ту продукцию, которая делалась по заказу военного ведомства, но у нас были особые отношения с районным инженером Василием Федоровичем Елисеевым, возглавлявшим военную приемку на нашем и нескольких других заводах, а также со старшим военпредом Иваном Михайловичем Буровым. Это были люди технически очень образованные, принципиальные и высокопартийные. Обоих я знал много лет — мы вместе учились в Артиллерийской академии. С Елисеевым мы даже как-то вместе сдавали экзамены по физике. Классная черная доска была поделена вертикальной чертой на две половины: моя — правая, его — левая. Помню, преподаватель, принимавший у нас экзамен, спросил Елисеева: «А какие вы знаете фокусы?» Имелись в виду фокусные расстояния.

Не поняв вопроса, Василий Федорович с улыбкой ответил:

— Физика — наука серьезная. Никаких фокусов у нее нет.

А вообще это был человек думающий, добродушный, как все здоровые, сильные люди, а силен он был необыкновенно, настойчивый в достижении цели и чрезвычайно работоспособный. Работать его научила жизнь.

Он родился в 1898 году в многодетной крестьянской семье. Все образование, которое посчастливилось ему получить: земское начальное училище. Потом ослеп отец, и десятилетний парнишка, еще ребенок, стал кормильцем крестьянской семьи. Старшие братья работали на Лысьвенском металлургическом заводе. Позже братья и Василия устроили на тот же завод — в лудильный цех. Условия труда в цехе были ужасающие. Он и рассказывал, что пары кислот и хлопкового масла, обильно смешанные с мельчайшей пылью извести, опилок и отрубей, так насыщали воздух, что в нескольких шагах нельзя было разглядеть человека. Здесь, на заводе, и прошел Елисеев свои «университеты»: участвовал в забастовках, в дозорах, охраняющих рабочие собрания в лесу от налетов полиции, вместе с другими забастовщиками катал бочки с керосином для поджога главной конторы — в знак протеста против отказа выплатить двухнедельный заработок мобилизованным в армию по случаю первой мировой войны.

С 1918 года Елисеев — в рядах Красной Армии. Занимает ряд политических, руководящих военных должностей, участвует в боях с Колчаком, с белополяками. Кончается гражданская война, кончается борьба с интервентами, и Василий Федорович с помощью жены и своего друга М. К. Селиванова — оба были студентами Читинского университета — в течение года успешно подготавливается к экзаменам в Артиллерийскую академию, которую он окончил с высшим баллом, с дипломом артиллерийского инженера первого разряда.

Добродушие не мешало ему быть, когда надо, неуступчиво твердым. В академии, где Василий Федорович возглавлял центральное партийное бюро, у него хватило мужества вступить в конфликт с начальником академии армейским комиссаром М. М. Исаевым по ряду краеугольных вопросов подготовки кадров артиллерийских строевых командиров и артиллерийских инженеров. Этот конфликт, продолжавшийся более полугода, наглядно показал, какую силу имеет партийная организация, если она действует сплоченно и занимает принципиально правильные позиции. В конфликт вынуждены были вмешаться Политуправление Ленинградского военного округа и Главное Политуправление РККА, признавшие полную правоту центрального партийного бюро и поправившие армейского комиссара Исаева.

С Иваном Михайловичем Буровым мы познакомились в довольно необычной обстановке.

В 1925 году осенью в конференц-зале академии собрали всех слушателей, преподавателей и профессоров. Такие сборы бывали у нас только по торжественным случаям. Например, когда в академию приезжал народный комиссар обороны К. Е. Ворошилов. Теряться в догадках пришлось недолго. Вскоре в зале появились руководители академии и три молодых командира. Мгновенно наступила тишина, хотя и не было команды «смирно», — таков порядок военной службы. Начальник академии М. М. Исаев обратился к присутствующим:

— К нам прибыли три товарища: Иван Михайлович Буров, Георгий Иванович Дубов, Дмитрий Добриевич Димитров. Они политэмигранты из Болгарии, коммунисты. Их зачислили слушателями академии… Прошу принять их в свою семью.

Затем слово предоставили Дубову. На ломаном русском языке он сказал:

— Меня просили рассказать наизусть о товарищах, прибывших из Болгарии, но я так говорить не умею.

И стал читать заготовленный текст, очень короткий. В нем говорилось о каждом из трех. В частности, о И. М. Бурове.

Иван Михайлович (Иван Михайлов) родился в семье служащего. Окончил гимназию и юридический факультет Софийского государственного университета. В 1917 году закончил школу офицеров запаса, в 1918 году был произведен в чин подпоручика. По окончании войны, в 1918 году, перешел в запас. Род оружия артиллерия. Член коммунистической организации молодежи и Болгарской коммунистической партии с 1919 года. Участвовал в народном вооруженном восстании в Болгарии в 1923 году. В 1922–1923 годах был адвокатом в родном городе, с 1925 года — политэмигрант.

Военпред Артиллерийского управления на Приволжском заводе болгарский политэмигрант коммунист И. М. Буров

Забегая вперед, могу сказать, что в 1945 году Буров (Иван Михайлов) вернулся в Болгарию, где занимал различные высокие должности в болгарской Народной армии, был министром обороны НРБ, членом Политбюро ЦК Болгарской коммунистической партии, заместителем Председателя Государственного совета НРБ. За активное участие в антифашистской борьбе и строительстве социализма награжден многими орденами и медалями, ему присвоены почетные звания Героя НРБ и Героя Социалистического Труда.

Дубову и его друзьям бурно аплодировали, коллектив академии принял их по-братски. Все они быстро и хорошо овладели русским языком и вошли в нашу жизнь. По их желанию им поручили пропагандистскую работу на широко известном Ленинградском Металлическом заводе, где они учили рабочих и сами многому учились у них.

Моя первая встреча с Буровым в Приволжье произошла в день нашего приезда на завод. Я поделился с ним нашими замыслами создать 76-миллиметровую дивизионную пушку специального назначения; тут выяснилось, что мы единомышленники. Иван Михайлович пообещал в меру своих сил помогать нам, он считал своим долгом принять участие в создании первоклассной артиллерии для Красной Армии. У Бурова были свои твердые взгляды не только на то, каким требованиям должен удовлетворять каждый тип орудия. Он хорошо знал требования ко всей системе артиллерийского вооружения Красной Армии, как инженер отлично разбирался в проектировании, конструировании, технологии, организации производства. На заводе широко использовались его знания.

Хочется привести выдержку из письма Ивана Михайлова (Бурова), присланного мне 24 апреля 1969 года из Софии. Он писал: «Считаю свою двадцатилетнюю службу в рядах Советской Армии и двадцатилетнее пребывание в Советском Союзе лучшими годами моей жизни. Они помогли мне вырасти сознательным коммунистом и стать навсегда верным другом великого Советского Союза, который для меня вторая родина. Считаю своим счастьем, что за время пребывания в Советском Союзе имел возможность принимать непосредственное участие в перевооружении Советской Армии современным артиллерийским вооружением».

Мы, конструкторы, видели в Елисееве и Бурове не только контролеров военного ведомства, но и знающих, думающих инженеров, часто с ними советовались. И тот и другой нередко приходили в КБ, смотрели чертежи, над которыми шла работа, замечания их всегда были дельными. На нашу просьбу принять участие в контроле за изготовлением пушки Ф-22 Василий Федорович и Иван Михайлович откликнулись тотчас же. Конструкторское бюро передало в аппарат военной приемки комплект рабочих чертежей и технические условия (ТУ) на пушку Ф-22. Военные приемщики помогали нам в решении многих производственных и организационных вопросов. Буров и Елисеев дали указание аппарату военного представительства принимать детали пушки Ф-22, а затем активно участвовали в ее испытаниях.

В то же самое время — в начале 1934 года — завод начал изготавливать полууниверсальную 76-миллиметровую пушку А-51, конструкцию и рабочие чертежи которой разработало, как уже говорилось, ГКБ-38. Наше КБ переработало некоторые агрегаты, улучшило их, облегчило их вес и присвоило этому изделию наш индекс Ф-20. К моменту запуска в производство Ф-22 многие детали и узлы Ф-20 были уже изготовлены. Опытного цеха на заводе не было, поэтому директор распорядился для сборки Ф-20 выделить в механосборочном цехе специальный участок. Выделили площадку около 60 квадратных метров, огородили ее, установили верстаки, стеллажи и скомплектовали бригаду слесарей-сборщиков: Мигунов, Румянцев, Воронин, Маслов и еще несколько человек. Бригадиром был назначен Гогин.

Сборка шла не споро. Детали поступали некомплектно, в первую очередь приходили те, что были попроще, а более трудоемкие задерживались и, кроме того, часто были с изъяном — с отступлениями от чертежа и технических условий. Не было почти ни одного паспорта на трудоемкую деталь, на котором отсутствовала бы разрешающая пометка конструктора: допустить с таким-то дефектом на сборку. Все ведь делалось кустарным способом, без специальной технологической оснастки, да и технологии в настоящем смысле этого слова не было, кроме перечня последовательности операций. Все зависело от рабочих-станочников, от их квалификации.

Сборочный участок явился школой для нас, конструкторов: как нужно и как не нужно конструировать. Строгое и дорогое было это учение. Люди словно бы сразу повзрослели — собственная работа стала нам видней. Если прежде многие влюблялись в свои конструкции, полагая, что создали шедевр, то после сборки пушки Ф-20 критичнее стали относиться к своей работе.

Наконец пушка Ф-20 была собрана и испытана стрельбой на заводском полигоне. Во время испытаний приехал начальник Вооружения Красной Армии Тухачевский, с ним его заместитель Ефимов и другие работники Артиллерийского управления:

Они обратили внимание на то, что гусеничный поворотный механизм работает с большим усилием. Других замечаний не было. Не было и восторга, хотя пушка полностью удовлетворяла тактико-техническим требованиям Артиллерийского управления и даже весила на 200 килограммов меньше заданного.

Пушку доставили на заводской полигон. После первого выстрела Тухачевский и другие подошли к орудию, осмотрели его, затем Тухачевский повращал маховики механизмов наведения и, ничего не сказав, отошел.

Сопровождавшие его по очереди подходили к орудию и работали на маховиках механизмов, открывали и закрывали затвор. И так же, как Тухачевский, ничего не говорили.

Было сделано еще 10 выстрелов, и после каждого выстрела Тухачевский подходил к орудию и молча осматривал его. Я не мог заметить на его лице никаких признаков удовлетворения или неудовлетворения. После двенадцатого выстрела я спросил: есть ли необходимость продолжать стрельбу? Он сказал, что можно прекратить, подошел к орудийному расчету и поблагодарил за отличную работу. Потом в его вагоне за ужином, который, продолжался до поздней ночи, много было всяких разговоров, но только не о пушке.

На следующий день пушку прицепили к грузовой машине, и та возила ее с разной скоростью по дорогам на территории завода. Когда был наезжен определенный километраж, пушку доставили в цех. Первым осмотрел и опробовал работу механизмов Тухачевский. Кроме поворотного, механизмы работали нормально.

Потом собрались в том же вагоне. Я ожидал услышать общую оценку пушки, но разговор шел главным образом о поворотном механизме. Я сказал, что конструкция и технология изготовления гусеничного механизма дорабатываются, есть уверенность, что и этот механизм будет работать не хуже других. Тухачевский усомнился.

Отладочные испытания подходили к концу, когда М. Н. Тухачевский опять посетил завод. Как и в тот раз, его вагон был подан на заводскую территорию.

Осмотр пушки начали с поворотного механизма, о котором в прошлый раз было столько разговоров. Начальника Вооружения поразила легкость работы механизма, и он спросил:

— Чем вы смазали его?

Ему доложили, что это механизм новый, изготовленный с полным технологическим оснащением. Чтобы убедить его, потребовалось не только рассказать, но и показать всю технологическую оснастку.

Начальник Вооружения сказал:

— Я не думал, что вы справитесь с этим агрегатом. И не только я…

Тухачевский захотел еще раз посмотреть, как ведет себя пушка при стрельбе. Сначала на полигоне сделали два выстрела с нормальным зарядом, а затем начальник Вооружения попросил сделать пять выстрелов беглым огнем: его интересовали скорострельность и удобство обслуживания пушки.

Грянул выстрел, затем второй, третий, четвертый и пятый. Орудие стоит спокойно, из канала выходит дымок, оно готово к новому огневому налету.

Среди присутствующих полная тишина. Видно было, что все мысленно оценивали результаты. Начальник заводского полигона А. И. Козлов, прохаживаясь, посматривал то на пушку, то на гостей, ожидая новых указаний.

Молчание нарушил Елисеев.

— Да, красиво, ничего не скажешь, — громко произнес он. Как бы очнувшись, Тухачевский сказал:

— Повторим.

И опять команды Козлова:

— Пять патронов, нормальным, огонь!.. Орудие!.. — Никто не успел и глазом моргнуть, как отгремели пять выстрелов. Как и раньше, пушка стояла спокойно, слегка дымило из ствола, а рядом наготове — неутомимый орудийный расчет.

Начальник Вооружения подошел к пушке, осмотрел ее, опробовал механизмы, особенно поворотный, который работал так, будто и не испытывал никакой нагрузки. Видно было, что Тухачевский доволен. Нам, конструкторам, очень хотелось услышать его оценку, но… Все будто сговорились, молчат. Только один Елисеев подошел ко мне и — шепотом:

— Отличная стрельба!

Я ему:

— Но начальство молчит. Неизвестно, чего оно хочет.

Случилось так, что у пушки оказались рядом Тухачевский, Дроздов, начальник 2-го отдела материальной части Артиллерийского управления, Елисеев и я. Я обратился к Тухачевскому:

— Скажите, пожалуйста, может ли наша пушка удовлетворить современным требованиям Красной Армии?

Я ожидал прямого ответа, но услышал другое:

— Вам надо еще поработать над ней и постараться уменьшить вес.

— Пушка на двести килограммов легче, чем задано в тактико-технических требованиях Артиллерийского управления.

— Это хорошо, но нужно еще снизить вес.

— Хотелось бы знать предел, к которому мы должны стремиться.

— Чем меньше, тем лучше, — ответил начальник Вооружения.

На этом наша беседа закончилась. Тухачевский поблагодарил орудийный расчет за отличную работу, пригласил директора, Елисеева и меня отобедать с ним и уехал с Елисеевым. Уехал и директор завода. Спустя некоторое время позвонил Елисеев.

— Скажи, пожалуйста, чем был вызван твой вопрос Михаилу Николаевичу о полууниверсальной пушке? Ведь ты же сам считаешь, что такая пушка армии не нужна.

— Поэтому я и спросил его. И он подтвердил мое мнение, не дав ей положительной оценки. Но какая пушка нужна армии, он не сказал. Тяжело работать, Василий Федорович, когда понимаешь, что занимаешься бесполезным делом. Отношение Тухачевского к Ф-20 еще больше укрепляет мое убеждение в правильности нашего предложения создать специальную дивизионную пушку Ф-22. Очень жаль, что конъюнктура вынуждает нас приспосабливать эту пушку для стрельбы и по зенитным целям. Уродуем мы ее…

Василий Федорович помолчал и предложил:

— Надо бы поднять этот вопрос за обедом у Тухачевского.

— А кто же его поднимет?

— Ты, — сказал Елисеев. — Ведь вы создаете как раз такую дивизионную пушку, которая нужна.

— Не совсем такую.

— Допустим, не совсем. И все-таки она у вас получается пушкой специального назначения и усложняется только углом возвышения. А по весу почти на пятьсот килограммов меньше, чем по ТТТ (тактико-техническим требованиям) при такой же мощности. Рано или поздно вы ее должны будете предъявить военным. Не лучше ли сегодня и обнародовать?

— Может быть, ты прав, — сказал я, — но полагаю, что лучше поддержать разговор, если, конечно, он возникнет, и тогда высказать свое мнение, чем начинать самим. Ведь этот вопрос уже предрешен. И возник он не сегодня и не вчера, а несколько лет обдумывался и обсуждался.

— Подумал ли ты о том, что вашу идею и пушку могут «зарубить» и тогда, когда вы выступите с опытным образцом? — спросил Елисеев.

— Могут. Но все-таки лучше предлагать пушку, когда она будет в металле. К тому же нас поддерживает Наркомат тяжелой промышленности, лично Серго Орджоникидзе.

На том и порешили: ни он, ни я не станем поднимать вопрос о Ф-22.

Обед у Тухачевского прошел в непринужденной обстановке. Говорили о многом и разном, только не об артиллерии. В тот же день Тухачевский отбыл в Москву.

2

Кузнечно-прессовый и термический цехи начали выдавать заготовки деталей Ф-22. Эти заготовки даже отдаленно не напоминали деталей пушки. Например, лапка выбрасывателя затвора по чертежу должна была весить около 650 граммов, а откованная заготовка весила около 17 килограммов. Конструкторы часто даже не могли опознать заготовки, приходилось прибегать к помощи работников планово-распределительного бюро цеха.

Механические цехи обрабатывали эти тяжелые и неуклюжие болванки кустарным способом, а если и готовили оснастку, то очень примитивную и только для тех операций, которые без нее были совершенно невыполнимы.

Надо отдать должное старшему мастеру первого цеха Семену Васильевичу Волгину и другим мастерам — они оказались на высоте.

С Волгиным меня познакомил начальник цеха Семичастный в самый первый день моего появления на заводе. Представляя его, Семичастный сказал, что это «кит» цеха, на котором держится все, и не будь его, цех без конца сидел бы в прорыве. Естественно, я с интересом оглядел этого «кита». Был он бородатый, среднего роста, плотного телосложения, щедро убеленный сединой. Голова крупная, лицо широкое, а глаза небольшие, лукавые. Чувствовалось, цену он себе знает. Пожимая мне руку, Семен Васильевич улыбнулся и, хотя не сказал ни слова, принял комплимент начальника цеха как должное.

И вот теперь Семен Васильевич показал, на что он способен.

Имея за плечами около 50 лет производственного стажа, умудренный огромным опытом, он всегда начинал с тщательного изучения чертежа будущего изделия, продумывая при этом процесс изготовления и необходимую оснастку. Следя за изготовлением деталей, их сборкой, он добрым кудесником ходил по цеху и в нужную минуту решал возникавшие вопросы, а их была масса. Конструкторы проникались к нему все большим уважением. Они верили, что Семен Васильевич все может сделать, и он действительно делал. Директор завода, которому то и дело звонили по телефону из Москвы — из Наркомата тяжелой промышленности, — тоже вошел во вкус работы. Не проходило дня, чтобы он не проверил, как идет дело с Ф-22. А из Москвы не только звонили — на заводе почти безвыездно находился уполномоченный Наркомтяжпрома В. П. Чебышев, и его помощь была очень заметна.

Искусство станочников и мастеров решало судьбу детали, как правило, не без помощи ОТК и конструктора. Чем больше накапливалось деталей и собранных узлов для трех опытных пушек, тем теснее становилось на сборочной площадке. Ее не хватало для сборки одной полууниверсальной пушки, а поместить на ней еще три пушки Ф-22 было совершенно невозможно. И вот на заводе появился опытный цех № 7 — просторная изолированная площадка, семь металлорежущих станков, свой штат рабочих и мастеров. Его начальником стал конструктор-коммунист И. А. Горшков, с которым мы работали вместе еще в КБ-2.

Коллектив новорожденного цеха азартно взялся за механическую обработку и сборку узлов и агрегатов для пушек Ф-22. Лишь некоторые операции, требовавшие специального оборудования, передали другим цехам. Дело шло дружно, и трудно было отличить, кто здесь рабочий, а кто конструктор, потому что рабочие подобрались не просто исполнители, а все со сметкой, с творческой жилкой. Одним из таких людей был бригадир клепальщиков А. С. Комаров, который еще во время первой мировой и гражданской войн склепал бесчисленное множество узлов и агрегатов для пушек. У Комарова были золотые руки и меткий глаз. Не было случая, чтобы работа его браковалась. Комарова можно было совершенно не проверять. Не спеша принялся он со своей бригадой за станину опытной пушки Ф-22. Сперва клепальщики досконально изучили агрегат в натуре и по чертежам, подготовили все, что им требовалось для дела, и только после этого стали по своим рабочим местам с инструментом и приспособлениями. Бригадир сел у станины, разложив рядом клещи с обжимкой, зубило и ручник. Напротив него у станины встал подручный. Между бригадиром и первым подручным стоял второй подручный — его инструментом была металлическая поддержка да еще козелки. Чуть поодаль находилось горно с горящими углями — хозяйство нагревальщика заклепок.

Несколько заклепок уже грелось. Бригада была готова начать, ждали момента. Вот нагревальщик потянулся клещами в горно, вытащил заклепку, посмотрел на нее и сунул обратно — не готова. Некоторое время спустя вновь схватил ее клещами у самой головки, вытащил — она вся искрилась. Он резко ударил клещами с заклепкой по стальному предмету — искры так и посыпались во все стороны. Нагревальщик мигом сунул заклепку в отверстие короба станины, в ту же секунду бригадир прижал ее ручником. Нагревальщик не успел еще убрать свои клещи, как второй подручный поддержкой прижал головку заклепки. Один за другим раздались несколько ударов ручником по коробу станины — бригадир плотнее прижимал к ней заклепку. Затем удары посыпались градом: ручник бригадира и ручник первого подручного били уже по заклепке. Они осаживали ее, раскаленную, чтобы она заполнила собой отверстие в коробе станины. Все это происходило с молниеносной быстротой.

Так же быстро бригадир кладет ручник в сторону и берет клещи с обжимкой. Первый подручный тоже откладывает свой ручник, подымает кувалду и сразу же ударяет ею по обжимке, которую Комаров установил на обсаженную заклепку. Еще два-три удара. Комаров наклоняет обжимку то в одну, то в другую сторону — он формует новую головку заклепки, а первый подручный непрерывно наносит удары: то сильнее, то, когда Комаров наклоняет обжимку, послабее. Несколько движений и ударов — и заклепка врастает в короб станины.

Бригадир откладывает обжимку и берет ручник. Первый подручный откладывает кувалду и тоже берет ручник. Но они не успели еще поднести свои ручники к станине, как нагревальщик с силой ударяет клещами с раскаленной заклепкой, снова летят искры! — и мгновенно вставляет заклепку в следующее отверстие…

И так до тех пор, пока бригада не закончит клепку станины. Как в хорошем автомате, где все рассчитано и нет ни одного лишнего или неправильного движения. Все действия этой бригады строго рассчитаны и отработаны. Нет ничего лишнего и, нет ничего недостающего.

Так же слаженно, как бригада клепальщиков Комарова, работала на сборке бригада слесарей Назаровского.

3

Детали ствола долго не поступали на сборку, а время летело неумолимо — уже подходил к концу февраль 1935 года. Надо было спешить, ведь предстояла не только сборка ствола, но и сборка всей пушки, отладка ее механизмов, испытание стрельбой и возкой. Павлуновский и Артамонов каждую неделю, а то и дважды в неделю звонили на завод, торопили, напоминали: в мае пушки должны быть готовы.

Наконец прибыли детали ствола — труба, кожух, казенник и другие. Заместитель начальника цеха Сергей Дмитриевич Гогин и Иван Степанович Мигунов впряглись в работу вместе со слесарями. День стал для них мал. Не знаю, кто из них когда отдыхал, но, когда бы я ни пришел в цех № 7, все были на месте. Тут же конструкторы Муравьев и Боглевский. Кипела работа, люди спешили, однако не забывали, что качество — главное. А как на грех, при навинчивании казенника на кожух заела, или, как говорят, — «закусила» резьба. Что за причина — без разборки невозможно сказать. Много времени потратили на разборку. Отвернув казенник, обнаружили, что резьба на кожухе и казеннике «задрана» — повреждена. Слесари занялись зачисткой резьбы на обеих деталях, но это не так-то быстро делается, нужна осторожность, чтобы не загубить обе детали. Если хоть одну забракуют, завод не подаст ко времени пушку. Поэтому слесарей не торопили, а окончательную доводку резьбы на обеих деталях делали своими руками Гогин с Мигуновым. Одно беспокоило нас: как-то пройдет вторичное навинчивание казенника на кожух?

Тщательно смазали и потихоньку стали навертывать. Все шло как будто нормально. Осталось довернуть еще совсем немного. От руки казенник уже не шел. Нужен был удар, но с удара доворачивать опасно. Вдруг опять заест? И так не оставишь.

Конструкторы и производственники начали обсуждать, как быть. Всякие были предложения и опасения. А факт оставался фактом: казенник не дошел до места вести дальше сборку нельзя. Поразмыслив, решили довернуть кувалдой. Потом разберемся, отчего и почему, а сейчас важно воплотить идею в металл, сделать опытный образец пушки… Недолго думая, Мигунов взял кувалду и ударил по казеннику, на который, чтобы его не смять, предварительно положили медную пластину. Казенник с места не стронулся.

Мы предложили Мигунову сделать два удара подряд. Силы у этого богатыря было более чем достаточно. Он не согласился: лучше ударить сначала только один раз, но посильнее и посмотреть, что будет. Взял он кувалду, размахнулся и с громадной силой ударил по той же медной пластине. Казенник повернулся, но до конца немного не дошел. Второй удар был значительно легче — казенник пришел к месту. Гора с плеч! Дело пошло, но работы со сборкой ствола было еще очень много, а время неумолимо летело.

Незаметно в цех вошел май, а пушка все еще не стреляла. Нависла угроза срыва сроков выполнения задания. Павлуновский и Артамонов теперь звонили по телефону каждый день. На заводе сидел уже не один Чебышев из Наркомтяжпрома, приехали еще два человека для контроля и помощи, но их присутствие нам не помогало, а было в тягость. Они отрывали у нас драгоценное время, которого и без того недоставало.

Однажды в седьмой опытный цех пришли директор завода и технический директор. Они были сильно возбуждены. Директор попросил меня, некоторых конструкторов, начальника цеха, его заместителя Гогина и Мигунова пройти в кабинет начальника цеха. Когда все собрались, Радкевич рассказал: только что звонил Павлуновский и сообщил, что в начале июня будет организован показ новых артиллерийских систем руководителям партии и правительства. Предупредил: если мы к этому времени, то есть к началу июня, не успеем, наши пушки можно будет просто бросить в мартен. И затем сказал, что все заводы уже готовы, и потребовал назвать точный срок, когда мы дадим наши пушки. Радкевич попросил разрешения предварительно посоветоваться с нами — конструкторами, производственниками. Вот за этим он и собрал нас.

Положение директора было действительно тяжелое. Наше — тоже не из легких.

Леонард Антонович стал спрашивать всех по очереди. Первым — Гогина. Тот начал докладывать о ходе сборки агрегатов, механизмов и дошел до общей сборки, то есть рассказал все, что сделано и делалось, но о сроке сдачи ничего сказать не мог. Как ни пытал его директор, Сергей Дмитриевич срока так и не назвал.

Затем Радкевич спросил Мигунова. Ивану Степановичу отвечать было еще труднее: он не мог ничего добавить к сказанному Гогиным, так как тот исчерпал весь фактический материал, а назвать срок Мигунов тоже не решался.

Директор не спрашивал одного меня, видимо, ожидая, когда я сам скажу свое мнение. И действительно, я обязан был его высказать, потому что это я в Наркомтяжпроме добивался разрешения создать дивизионную пушку по нашим тактико-техническим требованиям, совершенно отличным от требований Артиллерийского управления, обещал, что мы изготовим опытный образец к установленному сроку. Я изложил план, намеченный нашим КБ: мы успеем вовремя подать пушки, но, увы, не успеем полностью испытать их стрельбой и возкой в заводских условиях. После показа, когда пушки вернутся на завод, проведем эту работу сполна.

Радкевич заметно успокоился.

— Так, значит, я могу со всей ответственностью сказать Павлуновскому, что пушки будут поданы в указанный срок?

— Да, — ответил я.

После этого совещания директор стал ежедневно, а иногда и по два раза в день приходить в опытный цех.

И вот первая опытная дивизионная пушка Ф-22 со складными станинами целиком собрана, на ней установлен прицел. Гогин и Мигунов вместе с работниками ОТК и военпредом проверили работу всех механизмов. Испытывать стрельбой на нашем заводском полигоне мы ее не могли, потому что нужно было подобрать навеску пороха для нормального заряда и усиленного Поэтому заблаговременно связались с начальником войскового полигона и в последние дни мая доставили туда нашу пушку. Начали испытательные стрельбы. Нормальный заряд должен обеспечивать заданную начальную скорость снаряда и необходимое давление пороховых газов в канале ствола. Усиленный — повысить давление в канале ствола на 10 процентов по сравнению с нормальным зарядом.

Испытание проводили работники полигона. Первый выстрел сделали при заряде уменьшенной навески. Орудие вздрогнуло и успокоилось, полуавтоматический затвор стреляную гильзу не выбросил, что было нормальным для уменьшенного заряда. С помощью крешерного прибора, который закладывается перед выстрелом в гильзу, определили давление в канале ствола. Оно оказалось значительно меньше расчетного. Начальная скорость — тоже меньше расчетной, но все это было закономерно.

Сделали навеску пороха для нормального заряда. После выстрела слышно было падение выброшенной стреляной гильзы. Длина отката ствола была близка к нормальной, давление в канале — нормальным, а начальная скорость снаряда почему-то меньше расчетной. Это показалось странным, но приборы не могли ошибиться.

Увеличили навеску пороха. Полуавтомат сработал, длина отката ствола была нормальная, давление в канале — повышенным, а начальная скорость снаряда — все же меньше расчетной. Повторили выстрел — результаты такие же. Да, как ни странно, скорость снаряда, несмотря на высокое давление в канале ствола, оставалась ниже нормальной. Еще раз увеличили навеску пороха, он уже еле помещался в гильзе. После выстрела пушка вздрогнула и даже подпрыгнула, длина отката ствола превысила норму, а начальная скорость снаряда по-прежнему оставалась меньше расчетной.

В свое время мне не раз приходилось вести отстрелы пушек для определения их баллистических характеристик, и я попросил начальника полигона разрешить мне самому опробовать нашу Ф-22. Сначала я проверил все приборы, измерил расстояние от дульного среза до передней рамы. Нормально! Но расстояние между передней и задней рамой оказалось больше, чем было принято в формуле для определения начальной скорости. Я попросил передвинуть заднюю раму в соответствии с расчетной формулой и начать стрельбу с нормальным расчетным зарядом. Сделали первый выстрел. Длина отката ствола соответствовала расчетной, полуавтомат сработал, давление в канале было нормальным, начальная скорость близка к расчетной величине. Второй выстрел дал такие же результаты. Для достижения начальной скорости снаряда в полном соответствии с расчетной потребовалось совсем немного увеличить навеску пороха. После этого была определена и навеска порохового заряда для получения усиленного давления. Усиленный заряд, повышающий давление на 10 процентов, применяется при испытаниях ствола на прочность. На войсковом полигоне сделали из нашей пушки десять выстрелов усиленными зарядами.

Так, то и дело решая «кроссворды», которые преподносило нам наше орудие, шаг за шагом мы продвигались вперед. А время уже перевалило за май. Завод спешил, как только мог. Изготовили детали для нескладывающихся станин — одну из трех Ф-22 запроектировали с такими станинами — и приступили к сборке. Опыт, накопленный на первых станинах, пригодился — сборка шла быстрее и лучше.

Тем временем из первой пушки сделали около 30 испытательных выстрелов. Проверка после отстрела почти никаких погрешностей не обнаружила. Эту первую пушку, а с ней и вторую уже можно было отправлять. Зато с последней работы было более чем достаточно. Но опыт опять приходил на помощь. То, что в первый раз потребовало очень много времени, теперь шло гораздо быстрее, сроки сокращались, и качество повышалось. Вот и третья пушка готова, проверена работа механизмов и усилие на маховиках. Только для стрельбы времени не хватило, было сделано лишь пять выстрелов, из них усиленным зарядом — три. Этого было мало даже для проверки прочности ствола, но ведь пушку надо было еще разобрать и проверить, затем собрать и окрасить. При разборке дефектов не обнаружили. Снова собрали, взвесили. Оказалось, в ней 1450 килограммов — на 50 килограммов меньше проектного. Это нас обрадовало.

А из ГВМУ Наркомтяжпрома звонили в день по нескольку раз. Директор подтвердил, что пушки будут доставлены вовремя.

Полууниверсальную (Ф-20) и две Ф-22 окрасили в зеленоватый, «защитный» цвет, а Ф-22 с цельными станинами, по предложению директора, — в желтый. Ее так и стали называть — «желтенькая». В металле пушки оказались гораздо красивее, чем на чертежах, особенно «желтенькая». Глядя на них, радовался глаз. Конечно, не только внешний вид пушек воодушевлял конструкторов, но и то, что это было первое творение завода и к тому же по собственным тактико-техническим требованиям…

76-миллиметровая дивизионная пушка Ф-22 — «желтенькая»

4

Когда закончились сборка, отладка и небольшие предварительные испытания пушек Ф-22, напряжение в КБ немного спало, наступила короткая передышка. Мы решили подвести первые итоги. Для откровенного разговора собрались конструкторы, производственники, военные представители Артиллерийского управления Елисеев и Буров. Все с удовлетворением отмечали, что вес пушки Ф-22 на 50 килограммов меньше заданного нашим же ТТТ, что коэффициент использования металла высокий. Это хорошо характеризует проект, культуру проектирования. Но 76-миллиметровая пушка образца 1902 года Путиловского завода в походе весила всего 2400 килограммов, а в боевом положении- 1100. Орудийный расчет легко перекатывал ее на позиции вручную. А наша, хотя и значительно легче универсальных и полууниверсальных пушек, все же была довольно тяжелой для орудийного расчета, который численно оставался таким же, как и у трехдюймовки. Нас не удовлетворяло и то, что относительно малый вес мы получили за счет широкого применения дорогих высоколегированных сталей. Это был простой, однако крайне нежелательный с точки зрения экономики путь, особенно в военное время. Трехдюймовку же делали из дешевых малолегированных и углеродистых сталей.

Товарищи высказали мнение, что в настоящем виде Ф-22 нужно рассматривать как средство борьбы с универсализмом, а специальную дивизионную пушку, по-видимому, придется создавать вслед за Ф-22.

Единодушно все пришли к выводу, что нужно создать пушку такого же веса, как трехдюймовка образца 1902 года, но значительно большей мощности увеличить дальность стрельбы и бронепробиваемость. Ходовые качества Ф-22 применительно к конной тяге были очень высокие, но и по хорошим дорогам скорость передвижения пушки была ограничена 35 километрами в час. Для того времени (1935 год) это было как будто немало, но мы предвидели развитие автотранспорта.

На совещании подвергли критическому разбору многие механизмы и агрегаты. Отмечали недостатки и тут же предлагали способы их устранения.

Серьезную критику вызвала низкая технологичность почти всех элементов пушки Вот когда наглядно проявился наш малый опыт в проектно-конструкторских работах, наша технологическая слабость, преобладание кустарщины и недостаток зрелой инженерной мысли! Жарко стало конструкторам. Много нам нужно еще учиться

Мне было приятно, что конструкторы критически оценивают свою работу, значит, они растут, их творческие способности развиваются. Это значит, что и весь коллектив растет и будет расти, он здоров и не обречен на застой, на старение. Отрадно было и то, что коллектив показывает свою боевитость, что у нас вырабатывается свой стиль, своя школа.

В заключение мы сравнили все три наши пушки: полууниверсальную Ф-20, дивизионную Ф-22 с «ломающимися» (складными) станинами и дивизионную Ф-22 с цельными станинами («желтенькую»). Оказалось, что Ф-20 при одинаковой мощности на 350 килограммов тяжелее. Она менее надежна, потому что на марше поддон прикрепляется к станку на быстром ходу по пересеченной местности поддон может деформироваться, а то и совсем потеряться. Пушка станет небоеспособна. И если даже на марше все обойдется благополучно, но возникнет необходимость внезапно открыть огонь, потребуется время для установки орудия на поддон. Иначе невозможно стрелять. На каменистом грунте стрельба затруднительна, так как шипы поддона не сцепятся с грунтом, а это может привести к аварии.

Пушке Ф-22 со складными станинами для открытия огня на марше необходимо сбросить станину с передка, установить ее в боевое положение, и только после этого можно открывать огонь. Ф-22, «желтенькая», может открывать огонь на марше сразу же, как только будет снята с передка. Она может изготовиться к бою мгновенно, меньше чем за минуту. Таким образом, «желтенькая» имеет преимущество перед остальными пушками. И когда встал вопрос, что же следует рекомендовать на вооружение нашей армии, все единодушно высказались за «желтенькую».

Перед отправкой пушки еще раз проверили в опытном цехе, зачехлили, сложили возле них ящики с запасными частями, инструментом и принадлежностями для обслуживания орудий, а также ящики с патронами, которые мы должны были взять с собой, — на полигоне таких патронов не было. В бригаду для обслуживания пушек на полигоне входили четыре конструктора: Горшков, Ренне, Мещанинов и Муравьев, цеховые работники Гогин, Румянцев, Маслов и другие. Директор распорядился доставить пушки на полигон на автомашинах. Сопровождать их должна была вооруженная охрана. Мощные ЗИС-5 подали прямо в опытный цех. На них погрузили пушки и ящики, тщательно замаскировали брезентом. Бригада расселась по машинам, и они одна за другой выехали на заводской двор и направились к проходной. В цехе сразу стало тихо и просторно и немного грустно. Меня одолевало беспокойство: как доставят пушки на полигон? Как их оценят?

В КБ тоже стояла тишина. Я сел за стол и начал готовить материал для доклада о пушках. А каким должен быть объем доклада? Впервые в жизни мне предстояло докладывать руководителям партии и правительства. Было и лестно и тревожно: не растеряюсь ли, не вылетит ли все из головы?

Доклад должен быть коротким и ясным. Но что сказать о пушке, чтобы дать о ней полное представление? В ней нет второстепенного, все нужное. После долгих раздумий пришел к заключению, что надо сказать о начальной скорости снаряда, о наибольшей дальности его полета, бронепробиваемости на 500 и 1000 метров, о скорострельности, о весе и габаритах пушки в боевом и походном положении, о времени перехода из походного положения в боевое и обратно, о скорости передвижения, основных материалах и оборудовании для изготовления.

И ни в коем случае не читать по записке, хотя на всякий случай в кармане записочку все же надо иметь. Если растеряюсь, она выручит.

Цифровые данные запоминать мне было не нужно: они у меня, как говорится, в зубах навязли. Очень быстро я набросал «шпаргалку», просмотрел ее и пришел к выводу, что на доклад мне потребуется около десяти минут. Много или мало это я не знал, а спросить не у кого было. Решил: спрошу при телефонном разговоре у Павлуновского. Так и сделал. Он посоветовал:

— Приезжайте пораньше, встретимся, и вы в порядке подготовки доложите мне. Тогда и решим.

Прибыв в Москву, направился прямо в ГВМУ. Иван Петрович выслушал мой доклад и одобрил. Это сразу подняло мое настроение. По совету Павлуновского я в тот же день поехал на полигон.

Этот полигон тогда только начали организовывать на площадке, километрах в пятнадцати от железной и шоссейной дорог. Добраться туда стоило больших трудов. По телефону я попросил передать представителю нашего завода, чтобы он выслал к ближайшей железнодорожной станции грузовую машину (к этому времени наша бригада уже была на месте). Когда я вышел из вагона, машина ждала меня. Но добирались от станции до полигона неимоверно долго — дорога была ужасной. Часть ее была покрыта щебенкой, но повсюду зияли глубокие выбоины. А дальше форменное бездорожье. В одном месте даже на грузовой машине невозможно было проехать, пришлось объезжать далеко вокруг и тоже почти по бездорожью.

Наконец добрались. Я зашел в штаб — он помещался в небольшом домике, получил пропуск и, миновав проходную, оказался на территории полигона, где через несколько дней должен решиться вопрос: «Быть или не быть?»

Пройдя метров двести, я увидел два или три сарайчика — это все, что здесь находилось. Дальше простиралась ровная площадка, а за ней поднимался густой хвойный лес. Только в одном месте прорубили трассу для стрельб.

У сарая я встретил нашу бригаду, а в сарае стояли пушки. Мне рассказали, что приезжал начальник 2-го отдела Артиллерийского управления комдив Дроздов, который сказал, что числа десятого вся материальная часть будет выставлена на площадке, позади которой построят два блиндажа для гостей.

На следующий день работа закипела. На дороге саперные части засыпали выбоины щебенкой, а в некоторых местах делали совершенно новое дорожное полотно. На полигоне строили блиндажи и очищали участок, намеченный для огневых позиций. Славно работали саперы. Площадку под огневую позицию подготовили очень быстро, и Дроздов приказал устанавливать на ней все орудия, причем каждому орудию было указано его место. К этому времени для проведения стрельб прибыли команды строевых артиллерийских частей. Каждый день они занимались изучением материальной части и тренировкой в обслуживании орудий. 10 июня вся материальная часть, кроме «желтенькой» пушки, была выдвинута на боевые позиции, а «желтенькая» осталась в сарае, взаперти.

На позиции пушки располагались в таком порядке: на правом фланге, откуда должен был начаться осмотр, — 76-миллиметровая универсальная пушка Кировского завода, рядом с ней — наша полууниверсальная пушка Ф-20, дальше — Ф-22 со складными станинами. За нашими пушками стояли 76-миллиметровая полууниверсальная пушка К-25, 76-миллиметровая дивизионная пушка, изготовленная по чертежам, снятым с образца шведской системы «Бофорс», еще дальше — другие новые пушки и гаубицы. Длина позиции была огромна. Около каждого орудия копошился орудийный расчет, рабочие и конструкторы. Одни изучали, другие обучали.

Отсутствие «желтенькой» пушки меня прямо-таки резануло по сердцу. На мой вопрос Горшкову, почему не поставили «желтенькую», тот ответил, что причины ему неизвестны: спрашивал у Дроздова, но тот отмахнулся и ничего толком не сказал. Я побежал к Дроздову.

— Почему вы распорядились не устанавливать на позиции нашу третью пушку?

Он заявил, что не может ее поставить.

— И так стоят две ваши пушки, вполне достаточно. Нет нужды ставить еще третью.

Мои объяснения и просьбы успеха не имели. На следующий день на полигон прибыл начальник Артиллерийского управления, он же заместитель начальника Вооружения, комкор Ефимов. Я обратился к нему с просьбой поставить «желтенькую» на позицию. Он отказал. 13 июня приехал на полигон Тухачевский. Он тоже отказал. Очень было досадно. Что еще можно сделать? У него власть, у меня только просьба. У него на петлицах по четыре ромба, а у меня только две «шпалы». Кого же еще просить? Ведь это главные устроители смотра. Остается только обратиться к Ворошилову, но его здесь нет. А мне было известно, что смотр намечен на 14 июня. После отказа Тухачевского я испытывал состояние, близкое к отчаянию. В самом деле, можно ли было спокойно отнестись к тому, что созданное нашим коллективом с таким трудом, с таким напряжением перечеркивалось одним махом даже без объяснения причин. Видя всю безвыходность нашего положения, я заявил Тухачевскому, что при докладе руководителям партии и правительства скажу, что нашу третью пушку закрыли в сарае и все мои просьбы вплоть до обращенных лично к Начальнику Вооружения не привели к положительному результату.

— Так и скажете? — спросил Тухачевский.

— Да, так и скажу.

— Хорошо, мы поставим вашу третью пушку, но стрелять из нее не будем.

— Согласен.

Не мог я настаивать на стрельбе, потому что прочность ствола мы не успели проверить. Мало ли что может случиться!

«Желтенькую» поставили рядом с другой нашей Ф-22.

В этот день Тухачевский предложил Магдасееву, начальнику КБ одного артиллерийского завода, и мне ехать в Москву в его машине. В дороге Тухачевский обратился ко мне с вопросом, как я расцениваю динамореактивную артиллерию, иначе говоря, безоткатные орудия.

Я ответил приблизительно так: безоткатные орудия имеют то преимущество, что при одинаковой мощности они легче классических пушек. Но у них есть и ряд недостатков, при этом существенных, которые совершенно исключают возможность создания всей артиллерии на этом принципе. Динамореактивный принцип не годится для танковых пушек, казематных, полуавтоматических и автоматических зенитных, потому что при выстреле орудийный расчет должен уходить в укрытие — специально вырытый ровик. По этой же причине динамореактивный принцип не годится и для дивизионных пушек: они не смогут сопровождать пехоту огнем и колесами. Безоткатные пушки могут и должны найти широкое применение, но только как пушки специального назначения.

Тухачевский заговорил не сразу, видимо, он размышлял над моими словами, которые шли вразрез с его взглядами.

Спустя некоторое время он спросил:

— А не ошибаетесь ли вы?

— Я много раз обдумывал этот вопрос и всегда приходил к одному и тому же выводу.

— Вы только поймите, какие громадные преимущества дает динамореактивный принцип! — с горячностью заговорил Тухачевский. — Артиллерия приобретет большую маневренность на маршах и на поле боя, и к тому же такие орудия значительно экономичнее в изготовлении. Это надо понять и по достоинству оценить!

— Согласен, что меньший вес пушки увеличивает ее подвижность, я к этому тоже стремлюсь и полагаю, что применение дульных тормозов может очень помочь конструктору. Что же касается экономичности, то заряд динамореактивного орудия приблизительно в три-четыре раза больше, — это во-первых. Во-вторых, кучность боя у безоткатной пушки значительно ниже, чем у классической пушки. Поэтому для решения одной и той же задачи безоткатной пушке потребуется гораздо больше времени и снарядов, чем классической. Так что безоткатная пушка не в ладах с экономикой. Не говорю уже о том, что скорострельность безоткатной пушки значительно ниже. И точность наведения на цель меньше.

Разговор становился все острее и острее. Не мог я согласиться с доводами Тухачевского, они были слабо аргументированы. Но и мои доводы, по-видимому, не убеждали его. После долгих дебатов Михаил Николаевич сказал:

— Вы молодой конструктор, подающий большие надежды, но вы не замечаете того, что тормозите развитие артиллерии. Я бы посоветовал вам еще раз более тщательно проанализировать вопрос широкого применения динамореактивного принципа, изменить свои взгляды и взяться за создание безоткатных орудий.

Как военный человек, обязанный соблюдать субординацию, я должен был прекратить полемику.

Конечно, мои доводы вызвали у Тухачевского неудовольствие.

В артиллерии главным всегда считалось эффективное разрушение цели противника. Орудие, легко доставленное на огневую позицию, но неспособное в короткий срок решить боевую задачу, никому не нужно.

Подчеркну еще раз: мы никогда не утверждали, что безоткатные орудия не нужны. Требовалось разумное сочетание тех и других орудий, а не огульное исключение классических.

Автомашина катила вперед, а наш разговор больше не клеился.

В безмолвии доехали до дачи Тухачевского в Покровско-Стрешневе. Михаил Николаевич пригласил нас на чашку кофе. Он оказался на редкость гостеприимным. У него дома мы быстро нашли общие темы, и чем дольше сидели, тем оживленнее становилась беседа, но артиллерии не касались. Так и пошло у нас с ним: мы были в прекрасных отношениях, пока не касались артиллерии. Как только доходило до артиллерии, занимали разные позиции и становились противниками. По молчаливому уговору, мы оба старались не задевать этой темы. Уже поздней ночью мы с Магдасеевым уезжали из Покровско-Стрешнева. Прощаясь, Тухачевский посоветовал мне еще раз подумать о безоткатных орудиях. Я не стал повторять, что этот вопрос для меня достаточно ясен. По дороге в гостиницу, да и придя в свой номер, я думал о другом: конечно, начиная разговор, он не ожидал встретить с моей стороны серьезных возражений. По-видимому, искренне убежденный в своей правоте, он не мог доказать ее, но, человек увлекающийся, горячий, отступать не считал для себя возможным.

Как я понял, ему до сих пор не только никто не возражал относительно его идеи перевода всей артиллерии на динамореактивный принцип, но даже поддакивали. Еще сильны пережитки прошлого в людях: не все решаются говорить начальству правду, тем более если знают, что эта правда будет начальству неприятна. Я же, как специалист, не мог, не имел права не возражать ему.

5

На следующее утро, 14 июня 1935 года, я приехал на полигон очень рано: хотелось все проверить, во всеоружии встретить день, который неизвестно что мог мне преподнести. А он выдался не летний — прохладный, пасмурный, неприветливый.

Повстречался со своими товарищами, постарался поднять их настроение. Всех волновала встреча с руководителями партии и правительства. В этот день Гогину по какому-то недоразумению не выдали пропуск на полигон. Я не мог повидать его, поговорить с ним. Без него мы осмотрели материальную часть; как будто все было в порядке, орудийный расчет освоил пушки хорошо.

Комдив Дроздов провел с командами проверочную репетицию. Она прошла гладко. Тем временем гости все подъезжали и подъезжали. Приехал Павлуновский, а с ним его ближайшие помощники. Приехал Тухачевский, обошел всех, проверил работу орудийных расчетов и, удовлетворенный, отошел в сторону, присоединился к общей группе гостей.

Чем больше прибывало людей, тем напряженнее становилось мое состояние. Много раз мысленно повторил я доклад. Иногда он мне казался слишком коротким и малоубедительным, а иногда, наоборот, длинным, надоедливым; казалось, я размениваюсь на мелочи, из-за них не видно главного. Но перестраиваться было поздно — чего доброго, еще хуже все запутаешь, потом и не разберешься. Хотелось, чтобы время шло быстрее, чтобы все поскорее кончилось. Я взглянул на И. А. Маханова, начальника КБ завода «Красный путиловец», мне показалось, что он держится совершенно спокойно. Это не улучшило моего душевного состояния. Очень жалел я, что рядом нет ни одного нашего работника. Это мне помогло бы. Но на полигоне каждому было указано его место. Начальникам КБ было велено находиться у своих орудий.

Решительный час приближался. Комдив Дроздов еще раз проверил, все ли в порядке, обошел каждое орудие и дал последние наставления. Подошел и к нашим пушкам, рассказал красноармейцам, как они должны себя вести, если руководители партии и правительства подойдут к орудиям, и во время стрельбы, хотя и так всем было все ясно. До начала смотра оставались считанные минуты. Я не думал, что по такой дороге, хоть ее и подремонтировали, можно прибыть точно вовремя. Однако вскоре нас предупредили, что прибудут, как было объявлено. И действительно, буквально за три-пять минут до назначенного срока из проходной на полигоне показалась группа людей. Впереди в кожаном пальто шел К. Е. Ворошилов, несколько позади — И. В. Сталин в сером летнем пальто, в фуражке и в сапогах, рядом шагал В. М. Молотов в темном реглане и в шляпе, чуть поодаль — Г. К. Орджоникидзе в фуражке защитного цвета со звездочкой и в сапогах, почти рядом с ним — В. И. Межлаук в серой шляпе и в сером летнем пальто, а с обеих сторон и сзади шли неизвестные мне военные и штатские.

Подана команда «смирно». Все замерли. Комдив Дроздов, приложив руку к козырьку, пошел навстречу высоким гостям. Не доходя нескольких шагов, остановился:

— Товарищ народный комиссар, материальная часть для осмотра подготовлена…

Приняв рапорт, К. Е. Ворошилов подал команду «вольно». Однако участники показа не почувствовали себя «вольно», все внимание сосредоточилось на руководителях партии и правительства. Они прошли к правофланговому орудию — к универсальной пушке «Красного путиловца», поздоровались с Махановым, и тот с добродушной улыбкой начал свой доклад. Мне очень хотелось услышать его, но я стоял далековато и почти ничего не слышал. Время идет, а Маханов все рассказывает. По всему видно, что обстановка довольно-таки непринужденная. Часто даже смех раздается. Я почувствовал, что спокойствие ко мне возвращается. Для полного успокоения мне нужно было бы слышать Маханова, который, как видно, довольно подробно касается конструкции отдельных механизмов и агрегатов. Я начал было подумывать о том, что слишком заузил свой доклад, и стал мысленно его расширять, как вдруг слышу:

— Товарищ Маханов, вы слишком подробно… Пожалуйста, нельзя ли покороче?..

Это сказал Ворошилов. Маханов мгновенно умолк, на лице его появилась растерянность. Видя это, Сталин заметил Ворошилову:

— Зачем вы его сбиваете, пусть он докладывает, как приготовился. — И затем Маханову: — Продолжайте!..

Маханов оживился, слегка улыбнулся и стал продолжать. Я думал: как же мне докладывать? Коротко или длинно? Посмотрел, сколько выставлено пушек, и решил: коротко! Ведь предстояла еще стрельба и возка. Длинные доклады могут сорвать полный показ. Но после столь обстоятельного сообщения И. А. Маханова не удивит ли моя предельная краткость? Не подумают ли, что я не приготовился?

Много возникало у меня всяких мыслей, но предупреждение Ворошилова, сделанное Маханову, утвердило во мне принятое решение. Не обо всех пушках можно слушать столь подробно.

Осмотр универсальной пушки окончился, все направились к нашему орудию. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Мысли спутались. Казалось, вот-вот я потеряю самообладание.

Послышался голос Ворошилова:

— Товарищ Грабин, расскажите о своей пушке.

Начал я не сразу. Рука сама было потянулась в карман, где лежала заготовленная шпаргалка, и тут же мне стало стыдно. Что я, не знаю своей пушки?

Сначала заговорил довольно тихо и, наверное, невнятно, потом овладел собой и начал докладывать, стремясь четко сформулировать основные положения.

Начал с пушки Ф-22. Сказал о ее назначении, перечислил основные показатели — габариты, вес в походном и боевом положении, начальную скорость снаряда, дульную энергию, или, иначе говоря, мощность, которая может быть повышена. Отметил, что примененная нами новая гильза способна вместить увеличенный заряд пороха: повышение мощности пушки может потребоваться для пробивания брони более совершенных танков. Сейчас пушка способна уничтожить любой танк из находящихся на вооружении других армий, но мы думаем, что мощность броневой защиты будет наращиваться и за счет толщины брони, и за счет научно-исследовательских и конструкторских достижений — путем нахождения наиболее невыгодного для снаряда угла встречи с броней, чтобы достичь большего рикошетирования, и за счет повышения качества стали. Подчеркнул большую скорострельность Ф-22 в сравнении с трехдюймовкой и то, что Ф-22 соответствует всем тактико-техническим требованиям Артиллерийского управления НКО, предъявленным к полууниверсальной пушке, но она на 550 килограммов легче и создана нашим КБ по своей схеме, изготовлена из отечественных материалов и на отечественном оборудовании, что очень существенно, особенно в случае войны. Коротко объяснив устройство главных агрегатов, обратил внимание на то, что ствол имеет свободную трубу, которая при необходимости может быть заменена другой даже в боевой обстановке. Все мои объяснения сопровождались демонстрацией соответствующих механизмов.

Вопросов мне было задано немного. Я не понял, удовлетворил ли всех мой доклад. Руководители партии и правительства направились к следующей нашей пушке, а ко мне подошел директор и сказал, что я был слишком краток и что о второй пушке он сделает сообщение сам. Его заявление меня потрясло. Не успел я опомниться — он уже докладывал. Но и Леонард Антонович проговорил недолго. Все направились к полууниверсальной пушке завода имени Калинина, оттуда стал доноситься голос В. Н. Сидоренко, начальника КБ, а я стоял и тяжело переживал свою неудачу. Очень жалел, что не доложил так же подробно, как Маханов, но уже было поздно. Не пойдешь и не попросишь еще раз выслушать тебя по поводу той же пушки. Не было никакой возможности исправить положение, хоть уходи. В общем, горькие мысли прямо роились в моей усталой голове. Вдруг вижу. Сталин отделился от всей группы и направился в мою сторону.

Что это может значить, почему вдруг он направился опять на правый фланг? Я продолжал стоять в стороне, но все мои мысли, только что меня волновавшие, мгновенно испарились, меня стало занимать лишь то, что Сталин идет в мою сторону. А Сидоренко продолжает докладывать о своей пушке.

Сталин подошел к дощечке, на которой были выписаны данные о нашей «желтенькой», остановился и стал внимательно знакомиться с ними.

Я все еще стоял в стороне, затем подошел. Сталин обратился ко мне и стал задавать вопросы. Его интересовала дальность стрельбы, действие всех типов снарядов по цели, бронепробиваемость, подвижность, вес пушки, численность орудийного расчета, справится ли расчет с пушкой на огневой позиции и многое другое. Я отвечал. Долго длилась наша беседа, под конец Сталин сказал:

— Красивая пушка, в нее можно влюбиться. Хорошо, что она и мощная и легкая.

Мне было приятно слышать столь высокую оценку, но я ничего не сказал, а Сталин повернулся и пошел к группе, которая слушала доклад о следующей пушке.

Я тоже присоединился к группе, осматривавшей выставленные орудия. О новых, опытных докладывали конструкторы, а о принятых на вооружение — военные инженеры Артиллерийского управления НКО. Подошли к зенитной 76-миллиметровой пушке, установленной на шасси грузового автомобиля. Эта конструкция повторяла решение Ф. Ф. Лендера, который, как известно, установил 76-миллиметровую зенитную пушку на шасси автомобиля еще в годы первой мировой войны. Орудийному расчету была подана команда занять места для марша. Красноармейцы выполнили команду нечетко, неловко карабкались на платформу. Не понравилось это Семену Михайловичу Буденному. Он подошел к платформе и сказал:

— Вот как нужно исполнять команду!

Не успели оглянуться, а он уже наверху. У него это получилось так ловко, что вызвало одобрительный смех у всех присутствующих. А Буденный сидит на платформе и поглаживает свои лихие усы. Красноармейцы не сумели повторить вскок столь же четко, как это вышло у него.

Затем направились к 122-миллиметровой корпусной пушке А-19, находящейся на вооружении армии, осмотрели еще ряд орудий, в том числе 203-миллиметровую гаубицу Б-4. За это время не было ни одного перерыва на отдых Наконец пришли к последнему орудию большой мощности. Докладывал начальник КБ Магдасеев. Он был краток. Орудие произвело благоприятное впечатление. Сталин поговорил с рабочими завода, среди которых были и пожилые и молодежь. Поинтересовался, как старшие передают свой опыт молодым и как молодые его воспринимают. В конце беседы сказал:

— Хорошо, что вы дружно работаете. Всякая, даже маленькая драчка пагубно отражается на деле.

На этом ознакомление с материальной частью артиллерии было закончено. Руководители партии и правительства и другие товарищи направились к блиндажам, чтобы оттуда наблюдать стрельбу. Когда они вошли в блиндажи, на огневой позиции раздалась команда «к бою». Орудийные расчеты бросились к пушкам. Артиллеристы действовали четко и только на правом фланге замешкались: не могли перевести 76-миллиметровую универсальную пушку завода «Красный путиловец» из походного положения в боевое. Внимание всех невольно сосредоточилось на этом. Маханов волновался, однако помочь ничем не мог. Я хорошо понимал его. Любой конструктор остро переживал бы такую неприятность. Через несколько минут нервы Маханова не выдержали, и он, что называется, хватил через край: во всеуслышание заявил, что орудийный расчет никуда не годится. Все на полигоне посмотрели на него с укоризной

Наконец с помощью рабочих орудийный расчет справился — перевел пушку из походного в боевое положение. Но эта заминка, а особенно заявление Маханова оставили неприятный осадок.

Как только орудие подготовили к бою, последовала команда «огонь». Все прильнули к щелям. Грянул выстрел. Полуавтоматический затвор не сработал. Замковый вручную открыл затвор и выбросил гильзу. Последовал второй выстрел, затем третий… Полуавтоматический затвор чаще отказывал, чем работал. Наконец было сделано положенное число выстрелов, подали команду «отбой».

Надо сказать, не только Маханов переживал неудачу, но и я вместе с ним: как-то поведет себя полуавтоматический затвор на наших пушках? И вот команда нашему орудию: «Огонь!» Орудийный расчет выполнил команду четко, это было приятно, но нервы мои сильно напряглись.

— Орудие!

Грянул выстрел, полуавтоматический затвор сработал. Затем второй, третий выстрел и последний.

Все в порядке. От волнения и радости у меня даже дух захватило. Как только орудие умолкло, Сталин сказал Маханову:

— Ваша пушка отказывала, а пушка Грабина работала четко, даже приятно было смотреть.

— Грабин — мой ученик, — ответил Маханов.

— Это хорошо, — сказал Сталин, — но он вас обскакал.

Стрельба продолжалась. Это было зрелище внушительное. Началось с 76-миллиметровых пушек и закончилось самыми крупными калибрами. Трудно передать словами всю красоту этой стрельбы — она показывала, насколько мощна наша артиллерия. Когда закончилась стрельба из последнего орудия, Сталин произнес: «Все!» — и отошел от амбразуры. Выйдя из блиндажа, заговорил негромко, как бы думая вслух:

— Орудия хорошие, но их надо иметь больше, иметь много уже сегодня, а некоторые вопросы у нас еще не решены. Надо быстрее решать и не ошибиться бы при этом. Хорошо, что появились у нас свои кадры, правда, еще молодые, но они уже есть. Их надо растить.

Мы с Махановым шли рядом с ним, я справа, а он слева, но ни я, ни он не промолвили ни слова — было ясно, что Сталин не с нами ведет этот разговор.

Потом он остановился. Остановились и мы. Сталин сказал:

— Познакомьтесь друг с другом.

Мы в один голос ответили, что давно друг с другом знакомы.

— Это я знаю, — сказал Сталин, — а вы при мне познакомьтесь.

Маханов взглянул на меня с приятной улыбкой, и мы пожали друг другу руки.

— Ну, вот и хорошо, что вы при мне познакомились, — сказал Сталин.

Я не мог ничего понять.

Сталин обнял нас обоих за талии, и мы пошли по направлению к нашим пушкам. Через несколько шагов Сталин опять остановился и сказал:

— Товарищ Маханов, покритикуйте пушки Грабина.

Этого ни один из нас не ожидал. Подумав, Маханов сказал:

— О пушках Грабина ничего плохого не могу сказать.

Не ожидал я такого ответа, даже удивился. Тогда Сталин обратился ко мне:

— Товарищ Грабин, покритикуйте пушки Маханова.

Собравшись с мыслями, я сказал, что универсальная пушка имеет три органических недостатка. Перечислил их и заключил:

— Каждый из этих недостатков приводит к тому, что пушка без коренных переделок является непригодной для службы в армии.

Сказав это, я умолк. Молчали и Сталин с Махановым. Я не знал, как они отнесутся к моим словам, и испытывал некоторую душевную напряженность, но не жалел о том, что сказал. «Если бы меня не спросили, я не сказал бы ничего, рассуждал я мысленно, — ну, а раз спросили!..»

Помолчав немного, Сталин предложил мне:

— А теперь покритикуйте свои пушки.

Этого я уже совершенно не ожидал. Ждал или не ждал — неважно. Умел критиковать чужую пушку, сумей покритиковать и свои.

И тут меня очень выручил стиль нашей работы — то, что мы всегда объективно оценивали нами сделанное. Строго оценили на описанном мною совещании и эти пушки. Я рассказал о недостатках. Перечисляя их, объяснял, как они могут быть устранены, и в заключение сказал, что устранение дефектов значительно улучшит боевые качества пушек. От своей самокритики я даже вспотел. Сталин сказал:

— Хорошо вы покритиковали свои пушки. Это похвально. Хорошо, что, создав пушки, вы видите, как они могут быть улучшены. Это значит, что ваш коллектив будет расти, прогрессировать. А какую из ваших пушек вы рекомендуете принять на вооружение?

Опять неожиданный вопрос. Я молчал. Сталин спросил еще раз. Тогда я сказал, что надо бы прежде испытать пушки, а потом уже давать рекомендации.

— Это верно, но учтите, что нам нужно торопиться. Времени много ушло, и оно нас не ждет. Какую же вы рекомендуете?

Я сказал, что рекомендую «желтенькую».

— А почему именно эту, а не другую?

— Она лучше, чем Ф-20.

— А почему она лучше?

— Ф-22 мы проектировали позже, чем Ф-20, учли и устранили многие недостатки.

— Это хорошо. А теперь мы отправим вашу пушку в Ленинград, пусть военные ее испытают. Я правильно понял вас, что в ней нет ничего заграничного?

— Да, товарищ Сталин, она создана нашим КБ по своей схеме, изготовлена из отечественных материалов и на отечественном оборудовании.

— Это замечательно, — сказал Сталин.

Похвалу слышать было приятно, но отдавать военным для испытаний опытный образец пушки — такого в практике проектирования никогда не было. Всегда КБ предварительно отлаживало, испытывало опытный образец, а потом сдавало его заказчику. Никогда еще не бывало, чтобы опытный образец без заводских испытаний был направлен на полигонные.

— Ну что ж, не бывало, так будет, — сказал Сталин.

Я пытался доказать, что совместить заводские испытания с полигонными невозможно: у каждой организации свой подход. Когда завод испытывает и обнаруживает дефекты, он их устраняет и изменяет чертежи, то есть по ходу испытаний дорабатывает пушку. Полигон же стремится выявить в новой пушке как можно больше дефектов и все, что выявляет, записывает, после чего делает свои предложения и выводы. Я боюсь, что мы не сумеем одновременно испытывать и дорабатывать пушку. Как бы не удлинился период отработки и испытания. Не хотелось мне говорить, что Ф-22 сделана без согласования с Артиллерийским управлением, что она спроектирована и изготовлена по инициативе КБ и с разрешения Орджоникидзе. Не хотелось выступать с пушкой, которая сделала всего лишь пять выстрелов и совершенно не прошла никакой обкатки.

— Поймите, — сказал Сталин, — что нужно экономить время, иначе можно опоздать. Отправим пушку сразу на полигон, ускорим решение вопроса…

Лишь впоследствии я понял весь смысл этих слов: «Нужно экономить время, иначе можно опоздать». Центральный Комитет партии видел гораздо яснее и дальше нас, рядовых коммунистов. Конечно, мы тоже с тревогой следили за тем, как германские фашисты накапливают силы. 13 марта 1935 года они объявили о создании запрещенных Версальским мирным договором германских военно-воздушных сил. Через три дня Гитлер ввел всеобщую воинскую повинность и заявил, что будет создана армия в 500 тысяч человек. Зловеще прозвучали его слова в рейхстаге, о которых сообщила газета «За индустриализацию» 23 мая 1935 года, всего за три недели до смотра нашим правительством образцов новых артиллерийских орудий. «Как мы, так и большевики убедились в том, — заявил Гитлер, — что между нами существует пропасть, через которую никогда не может быть мостов». При этом он добавил, что для национал-социализма недопустимо миролюбивое отношение к большевизму: «…мы являемся его злейшим и наиболее фанатичным врагом».

Центральный Комитет нашей партии предвидел развитие событий истории и готовил страну к обороне. Мало кто был посвящен в дело ввиду строжайшей его секретности, но оно делалось неустанно и последовательно изо дня в день… Я один из немногих, кто может рассказать на примере работы Приволжского завода о путях развития отечественной дивизионной, танковой, противотанковой и некоторых других видов артиллерии в 30-х годах, о том, как создавались их образцы, как готовились и воспитывались кадры.

Итак, мне было отрадно, что предпочтение отдано нашей пушке, созданной вразрез с идеей универсализма. И я прекратил свои возражения, поняв, что они неуместны. Мы направились к универсальной пушке Маханова. К ней уже была подана упряжка лошадей. И на этот раз тоже произошла неприятность. Упряжка не могла стронуть универсальную пушку с места, а наша пушка пошла спокойно. Не выдержал Маханов и заявил, что кони к его пушке поданы плохие. Сталин посмотрел на него и сказал:

— Вам и людей плохих дали и коней плохих… Все плохое. А Грабину все подходит: и люди и кони, он ни разу никого не охаял.

Постепенно все пушки вытягивались в колонну и шли по заданному маршруту. Руководители партии и правительства, все гости поднялись на пригорок и наблюдали за движением колонны. Зрелище было прекрасное. Слышны были восторженные отзывы. В этой колонне шли и наши три пушки, особенно выделялась на зеленом фоне «желтенькая». Любуясь этим необыкновенным парадом, я заметил, что у одной из наших пушек ствол вроде бы поднялся кверху. Я так и замер. Не дай бог, люлька за что-нибудь зацепится своими клыками — будет беда! Теперь уже не красота происходящего влекла меня к себе — взгляд мой не мог оторваться от качающегося ствола одной из наших пушек.

Что же произошло? Орудийный расчет не закрепил балку по-походному. При движении пушку тряхнуло, и некоторые части механизма, которые должны быть сцеплены, расцепились. К счастью, до конца обкатки оставался небольшой и ровный участок дороги, и все кончилось благополучно.

Обкатка была последней, завершающей частью программы. Руководители партии и правительства сфотографировались со всеми участниками показа материальной части советской артиллерии, поблагодарили нас, распрощались и уехали.

До возвращения в гостиницу у меня не было возможности осмыслить все, что произошло за день. Да и в гостинице физическая усталость брала свое. Но события дня были столь необычны! Впечатлений было очень много. Из руководителей партии и правительства я до этого дня видел только Ворошилова — он выступал у нас в Артиллерийской академии. Всех остальных — впервые.

Лишь постепенно переключился я на подготовку к следующему дню. Привел в систему свои соображения о наших пушках и пушках «конкурентов». Достал свой письменный доклад, ту самую «шпаргалку», внимательно его прочитал и сопоставил с тем, что доложил на полигоне, наметил вопросы, на которых следует остановиться на заседании в Кремле. Впервые я буду участвовать в столь высоком и ответственном заседании. Как нужно на нем выступать? А выступать придется. Хорошо бы не первым, послушать бы сначала, как выступают другие. Снова все, что собирался сказать, записал и положил в карман. Лег поздно, желая поскорее заснуть, чтобы встать на следующий день со свежей головой, но уснуть не мог долго…

СУДЬБА КАЖДОЙ ПУШКИ РЕШАЛАСЬ В КРЕМЛЕ…

Трудный день. Похоже, мы проиграли. В плену идеи универсализма. Неожиданный поворот событий, «желтенькой» — жить! Новые испытания. Как погибают пушки. Орджоникидзе: «Духом, не падайте!» «Разгром» в Кремле. Победа, похожая на поражение. Как противостоять «добрым» советам?

1

Утром меня разбудили две мысли о предстоящем выступлении в Кремле и об отправке пушек для испытательных стрельб на военный полигон. Было досадно, что я не смог доказать Сталину необходимость раздельных испытаний — сначала заводских, а затем уж на военном полигоне. Конечно, полигон не будет интересоваться, проведены или не проведены заводские испытания. Его дело дать свое заключение, годна пушка или не годна.

Решил посоветоваться с Павлуновским. С этим и пошел в Главное военно-мобилизационное управление НКТП. Иван Петрович выслушал меня и сказал, что этот вопрос ставить в Кремле не следует. Правительство торопится с принятием на вооружение дивизионной пушки.

— Я знаю, но боюсь, что может получиться не сокращение сроков, а удлинение. Ведь полигон не изменит своей методики, а недостатки могут обнаружиться всякие. К тому же военные, как известно, стоят за универсальную пушку. Все наши слабые места они могут использовать в защиту универсальной. Надо добиться, чтобы пушки сначала отправили на завод для наших испытаний.

Только я произнес последнюю фразу, как зазвонил телефон. Иван Петрович снял трубку.

— Павлуновский слушает… Здравствуйте.

Что-то ему говорили, он отвечал: «Хорошо…», «да…», «будет…»

Положив трубку, сказал мне:

— На станцию, что возле полигона, сейчас выезжают руководители разных управлений Генерального штаба. Хотят посмотреть пушку Ф-22. Поезжайте туда и покажите им ее. Только не опоздайте в Кремль на заседание!

Я буквально побежал на вокзал и с пригородным поездом выехал. Когда прибыл на место, около пушек увидел много военных с тремя и четырьмя ромбами. Никто ничего им не объяснял, а они настолько были увлечены, что даже не обратили внимания на то, что появился кто-то в штатском. Никого из них я не знал, и меня не знали. Осматривая пушки, они громко переговаривались о различных агрегатах и механизмах. Мне хотелось им кое-что объяснить, но еще больше узнать их непредвзятое, непосредственное мнение, и поэтому я стал в сторонке.

Вдруг слышу:

— А ведь пушка-то не подрессорена! Как это мог Грабин так обмануть товарища Сталина?

Все бросились к пушке, нагибались, что-то там исследовали, и каждый подтверждал, что Грабин обманул Сталина. Больше уже ни о чем они не говорили, кроме как о подрессоривании. Слышу, кто-то развивает первоначальную мысль:

— Грабин сказал Сталину, что у пушки большая подвижность, что ее можно перевозить со скоростью до тридцати пяти километров в час. Да, ловко он обманул!

Его тоже поддержали.

Тогда я подошел к ним и сказал:

— Нет, Грабин не обманул Сталина, пушка действительно подрессорена. — И показал им рессору.

По очереди они принялись не просто осматривать, а ощупывать рессору руками. Стоило посмотреть в эту минуту на их лица. Они были поражены тем, что рессоры совсем не видно. После этого посыпались похвалы. Желая подробнее ознакомить их с конструкцией пушки, я начал рассказывать о ее тактических и служебных качествах, сопровождая свой рассказ демонстрацией отдельных механизмов. Они распрощались со мной удовлетворенные, так и не узнав, что я и есть тот Грабин, которого они только что усердно обвиняли в обмане Сталина. Уехал и я на электричке в Москву. Времени было в обрез: не заезжая в ГВМУ, направился прямо в Кремль.

Посередине зала приемной, куда я попал сначала, стоял длинный стол, уставленный бутылками с прохладительными напитками, блюдами с различными бутербродами, вазами с фруктами. Возле стола — стулья, у стен, украшенных картинами, — мягкие кресла, столики с пепельницами Рядом была еще комната поменьше, в которой тоже стояли кресла, стулья и столики с пепельницами.

Пришел я минут за тридцать до обсуждения нашего вопроса. В зале и в смежной комнате было много народу — и военных и штатских. Ни с кем из них я не был знаком и даже никогда не встречался. А они стояли или сидели группами, каждая группа сама по себе, вполголоса о чем-то беседовали

Подходили еще люди Все приветствовали друг друга и держались свободно. Иные, только войдя, сразу же присаживались к столу — видно было, что все они не впервые в этом зале

Минут за пять до назначенного срока пришли Тухачевский, Павлуновский и его заместитель Артамонов, начальник Артиллерийского управления Ефимов, начальник Генерального штаба Егоров, инспектор артиллерии Роговский.

Открылась дверь зала заседаний, и оттуда стали выходить люди. Пригласили нас. Входили по старшинству. Зал заседаний был значительно больше. Один стол стоял поперек, за ним сидел Молотов; за другим, длинным столом, приставленным к первому, — Орджоникидзе, Ворошилов, Межлаук и другие члены правительства. Сталин стоял у окна. Было очень много военных и гражданских специалистов. За столом все не поместились, некоторым пришлось сесть у стен, где стояли стулья и кресла.

Вел совещание Молотов. Он объявил, какой рассматривается вопрос, и предоставил слово комкору Ефимову. Тот доложил кратко. Он рекомендовал принять на вооружение 76-миллиметровую универсальную пушку завода «Красный путиловец». После его доклада выступали военные специалисты, которые поддерживали предложение Ефимова. Затем слово было предоставлено Маханову. Тот кратко рассказал о пушке и подчеркнул большие преимущества именно универсальной дивизионной пушки. После него было предоставлено слово Сидоренко, который рекомендовал свою 76-миллиметровую полууниверсальную пушку 25К. Он хорошо ее охарактеризовал и заявил, что полууниверсальная пушка лучше универсальной и что по этому пути идет и Англия. После него выступали многие, но никто не рекомендовал ни нашу Ф-22, ни даже полууниверсальную Ф-20. Все пели гимны универсальной пушке. Только в ней выступающие видели то, что нужно армии. Сталин непрерывно расхаживал по залу. Несколько раз он подходил ко мне и задавал вопросы, относящиеся к нашей пушке, а также к универсальной и полууниверсальной. Когда он первый раз остановился у спинки моего стула и, наклонившись, спросил: «Скажите, какая дальность боя у вашей пушки и ее вес?» — я попытался встать, но он прижал руками мои плечи: «Сидите, пожалуйста». Пришлось отвечать сидя. Сталин поблагодарил, отошел и продолжал расхаживать.

После выступления инспектора артиллерии Роговского, который высказался за универсальную пушку, Молотов объявил:

— Слово предоставляется конструктору Грабину.

Я даже вздрогнул. До стола председательствующего, куда выходили все выступавшие, шел, как во сне, никого не видя и ничего не слыша. Путь показался мне очень долгим.

Заговорил я не сразу. Трудность заключалась не только в том, что я впервые выступал на таком совещании, но и в том, что специальная дивизионная пушка никого не интересовала. Можно ли было рассчитывать на успех? Не сразу начал я говорить о Ф-22, а взялся сперва за самый корень — за универсализм и универсальную пушку.

— Да, всем известно, что США занимаются разработкой дивизионной универсальной пушки. Но мы не знаем, приняли ли они на вооружение хотя бы одну из трех своих универсальных пушек: Т-1, Т-2 или Т-3. Полагаю, это у них поисковые работы. Трудно допустить, что после всестороннего анализа универсальной дивизионной пушки они не откажутся от нее. А мы гонимся за ними, американская идея универсализма стала у нас модной.

Я разобрал по очереди все недостатки универсальной пушки тактическо-служебные, экономические (слишком дорогая для массовой дивизионной) и конструктивные. А затем описал нашу 76-миллиметровую пушку Ф-22, указав на ее преимущества по сравнению с универсальной и полууниверсальной пушками.

После меня выступили Радкевич и заместитель начальника Главного военно-мобилизационного управления Артамонов. Он напомнил, что в первую мировую войну трехдюймовые скорострельные пушки, легкие и мощные, показывали чудеса в бою. Батареи трехдюймовок появлялись там, где их трудно было даже ожидать, и наносили сокрушающие удары по живой силе и технике противника. Предлагаемая на вооружение 76-миллиметровая универсальная пушка, — сказал он, очень сложна и тяжела, она не сможет сопровождать колесами наступающую пехоту.

Артамонов дал высокую оценку 76-миллиметровой пушке Ф-22 и рекомендовал принять ее на вооружение.

Во время выступления Артамонова Сталин подошел к председательскому столу. Сидевший за ним Молотов сказал Сталину:

— Некоторые товарищи просят разрешения выступить еще раз, а время уже позднее.

Сталин ответил:

— Надо разрешить. Это поможет нам лучше разобраться и принять правильное решение.

Стали выступать по второму разу. Маханов продолжал защищать свою универсальную пушку, утверждая, что та лучше всех способна решать современные задачи дивизионной пушки. Под конец он заявил:

— США занимаются созданием универсальной пушки. Я разделяю их точку зрения.

Мне тоже было вторично предоставлено слово. Я обратил внимание присутствующих на то, что дивизионная пушка специального назначения Ф-22 конструктивно решена так, чтобы лучше, быстрее и с наименьшей затратой боеприпасов решать боевые задачи, — это во-первых; во-вторых, чтобы по весу и ходовым качествам удовлетворять требованиям пехоты; в-третьих, она дешевая. И затем сказал, что если США и занимаются созданием универсальной пушки, то это еще не значит, что мы должны слепо копировать их.

Кстати, позже выявилось: США вступили во вторую мировую войну, не имея на вооружении этой, столь расхваленной у нас универсальной пушки.

Совещание в Кремле проходило очень активно, все держались непринужденно. Мои опасения, что я не сумею совладать с собой, исчезли уже в начале первого моего выступления, а во время второго я совершенно не чувствовал себя связанным и высказывал все, что считал необходимым для правильного решения вопроса. Заседание затянулось, а Сталин по-прежнему неутомимо ходил, внимательно слушал, но никого не перебивал. Ко мне он подходил много раз, задавал вопросы и каждый раз клал руки мне на плечи, не давая подняться, чтобы отвечать стоя. Его вопросы касались универсальной и нашей дивизионной пушек. Видимо, он сопоставлял их и искал правильное решение. Найти его было нелегко, так как все высказывались только за универсальную, а за нашу Ф-22 — лишь я, Радкевич да Артамонов. После моего второго выступления в третий раз выступил Маханов. Он настойчиво и упорно защищал свою универсальную пушку, заявлял, что от универсализма не отступится. Наконец список записавшихся в прения был исчерпан. Молотов спросил, нет ли еще желающих высказаться. В зале было тихо. Сталин прохаживался, пальцами правой руки слегка касаясь уса. Затем он подошел к столу Молотова.

— Я хочу сказать несколько слов.

Меня очень интересовало, что же он скажет по столь специфическому вопросу, который дебатируется уже несколько лет?

Манера Сталина говорить тихо, не спеша описана уже неоднократно. Казалось, он каждое слово мысленно взвешивает и только потом произносит. Он сказал, что надо прекратить заниматься универсализмом. И добавил: «Это вредно». (Думаю, читатель поймет, какую бурю радости вызвало это в моей груди.) Затем он добавил, что универсальная пушка не может все вопросы решать одинаково хорошо. Нужна дивизионная пушка специального назначения.

— Отныне вы, товарищ Грабин, занимайтесь дивизионными пушками, а вы, товарищ Маханов, — зенитными. Пушку Грабина надо срочно испытать.

Речь была предельно ясной и короткой. Закончив выступление, Сталин пошел в нашу сторону. Когда он поравнялся со мной, к нему подошел Егоров и сказал:

— Товарищ Сталин, мы можем согласиться принять пушку Грабина, только попросили бы, чтобы он сделал к ней поддон для кругового обстрела.

Сталин спросил меня:

— Можете к своей пушке сделать поддон?

— Да, можем, но он нашей пушке совершенно не нужен.

— Значит, можете?

— Да, можем.

— Тогда и сделайте, а если он не понадобится, мы его выбросим.

— Хорошо, поддон будет сделан.

В это время к нам подошел Радкевич:

— Товарищ Сталин, для того чтобы завод мог уже сейчас начать подготовку производства, хотелось бы знать, ориентируется ли правительство на нашу пушку?

— Да, ориентируется, — ответил Сталин.

2

Еще несколько часов тому назад я шел в Кремль неуверенный, надежда во мне чуть теплилась. Теперь я летел, не чувствуя под собой ног. Хотелось немедленно, во всех подробностях рассказать в КБ товарищам о нашей победе, обрадовать их. Я шагал и шагал, никого не замечая, не заметил даже того, как оказался один. На заседании присутствовали и Радкевич, и Елисеев, а я их упустил. Мне так надо было с кем-нибудь поговорить! И не только поговорить, кричать хотелось, чтобы люди слышали, как все во мне ликует.

Меня огорчало лишь то, что пушку будут испытывать сразу на военном полигоне. Где-то в дальнем уголке мозга шевелилась неуверенность: мы пошли на крепление верхнего листа к лобовой коробке методом сварки, а обе эти детали из легированной стали.

Я опасался, что мы совершили ошибку. Сегодня существует научная теория и методы контроля сварки, в те годы ничего этого не было. Сегодня на сварку некоторых деталей допускаются только дипломированные сварщики — тогда об этом и не думали…

На следующий день, утром, я пошел в Главное военно-мобилизационное управление НКТП к Артамонову. Он встретил меня очень радушно и восторженно принялся вспоминать вчерашнее заседание в Кремле.

Я не мешал ему высказаться, понимая его чувства. Зазвонил телефон. Нас обоих приглашал к себе Павлуновский.

Иван Петрович рассказал, что товарищ Серго очень доволен тем, что нашу пушку приняли к испытаниям и что она оказалась лучше всех, выставленных на осмотр 14 июня, что Ф-22 удовлетворяет требованиям, предъявляемым именно к дивизионной пушке. Орджоникидзе просил передать конструкторам, чтобы они параллельно с испытаниями вели доработку опытного образца и чтобы ему докладывали о ходе испытаний. Затем Иван Петрович сказал, что товарищ Серго просил ускорить изготовление и доставку на полигон поддона, и высказал похвалу коллективу конструкторов и всему заводу за то, что успели представить пушку на смотр в одно время с другими, хотя начали проектирование на год позже. Иван Петрович несколько раз повторил, что Серго очень доволен и хвалит наш коллектив, считает, что из нас выйдет толк: стоим на правильном творческом пути.

— Что еще можно добавить к словам Орджоникидзе? — продолжал Иван Петрович. — Одно-единственное: поезжайте сегодня же, товарищ Грабин, на свой завод, а оттуда как можно быстрее — на полигонные испытания.

В тот же день я и уехал.

На заводе, в своем КБ, я рассказал, как проходили смотр и заседание в Кремле, затем дал задание на проектирование, изготовление и доставку на полигон поддона.

Конструкторы ликовали. Только Водохлебов и Ренне сидели молча. Когда все начали расходиться, я попросил их остаться.

— Что вас не радует? — спросил их.

Между прочим, они оба отличались молчаливостью. И на мой вопрос не спешили с ответом. Помолчав, Константин Константинович Ренне сказал: его беспокоит то, что пушку не успели испытать на заводе. Особенно сварка, которую в артиллерии мы ввели впервые, еще не научившись как следует ни варить, ни контролировать качество.

— Волнует и беспокоит меня, — уточнил он, — сварка в лобовой коробке.

Водохлебов повторил то же самое.

— А меня, думаете, не беспокоит? — И я рассказал им, как просил Сталина подождать с полигонными испытаниями и как он мне ответил, что у нас нет времени.

— Вот как обстояло дело. А что касается сварки, здесь мы, конечно, пошли на чрезмерно большой риск. Надо переработать конструкцию лобовой коробки. Конечно, лучше бы изготовить литую, да производственники ее не осилят. Думаю, следует подготовить два варианта: во-первых, сборную лобовую коробку, но без сварки и, во-вторых, литую.

Я спешил решить все вопросы, которые накопились в мое отсутствие, и одновременно готовил бригаду конструкторов и слесарей-сборщиков для отправки на полигон: отъезд наш был намечен на следующий день.

На полигон мы прибыли в срок, одновременно с пушками. К глубокому нашему огорчению, в программе испытаний, которую уже получил полигон, совершенно не было сказано, что испытания должны быть совместные, то есть и заводские. Невольно я вспомнил первые дни своей инженерной работы на этом полигоне и фразу, которую любил повторять один из инженеров-испытателей, отправляясь отстреливать новую пушку:

— Иду крушить лафеты.

Он получал своеобразное удовлетворение, когда в новой пушке что-то ломалось, и искренне огорчался, если не ломалось ничего. Почему он радовался поломкам, я понять не мог, хотя не раз его спрашивал. Он отвечал, что хочет выявить все дефекты, чтобы в армию пушка шла надежная.

— Этого все хотят, но почему ты радуешься каждой поломке?

Объяснить толком он так и не смог.

Для испытания трех наших опытных пушек был выделен военный инженер полигона Михаил Алексеевич Поворов. Его начальником являлся военный инженер Иван Николаевич Оглоблин, которого я знал еще по академии как человека глубоко эрудированного, вдумчивого, чрезвычайно трудолюбивого и обаятельного. Мы встретились с ним в день моего приезда. Я объяснил ему конструкцию пушки, перечислил ее главные служебно-эксплуатационные характеристики. Честно сказал, что на заводе пушка сделала всего лишь пять выстрелов.

Начальник  научно-технического полигона И. Н. Оглоблин

К конструкции пушки он проявил большой интерес. Ознакомил меня с планом испытаний. На первый день намечались проверка материальной части, разборка, обмеры и раскерновка, на второй день — подбор зарядов: уменьшенного, нормального и усиленного, затем стрельба и возка. Заканчивалось дело разборкой, обмерами деталей и составлением отчета.

На следующий день пушку подали в «дизельную» — помещение, приспособленное для разборки и сборки. Работникам полигона помогали наши конструкторы и слесари. Дело шло быстро. Каждый агрегат, механизм и ответственные детали обмеряли и составляли ведомость обмеров. В местах обмера наносили отметку керном (кернили). Эта работа заняла полный день: торопились, но все исполняли тщательно. Обмерив, пушку собрали и подготовили к стрельбе. Пока никаких замечаний не было.

Стрельба началась рано утром.

Подбор зарядов — дело медлительное, прямо сказать, изнуряющее своей медлительностью орудийный расчет. При этом работают главным образом сотрудники лаборатории, баллистический отдел полигона, инженеры-испытатели и конструкторы, а не артиллеристы.

Хотя день прошел напряженно, никаких недоразумений не было. После выстрелов нормальными зарядами сделали необходимое число выстрелов усиленными, которые создают в канале ствола повышенное давление. Результаты отстрела были положительные: они показали, что ствол прочен.

На следующий день предстояла стрельба на кучность по местности на разные дистанции: ближнюю, среднюю и предельную. Это испытание очень важное, оно выявляет основное качество пушки: сколько выстрелов и сколько времени потребуется для решения определенной тактической задачи на заданной дистанции.

Кучность боя зависит не только от пушки, но в значительной степени — от снаряда. Решили использовать снаряды 76-миллиметровой пушки образца 1902/30 годов, баллистические качества которых были хорошо известны.

Отстрел на кучность по местности, как и подбор зарядов, требует немало времени и энергии: нужно найти в поле каждый разрыв и «привязать» его к определенной точке-нанести на планшет. А если учесть, что в этом районе полигона местность заболочена, станет ясно, каких трудов стоит добраться до места разрыва снаряда, найти его и вернуться в укрытие. Только после этого делается следующий выстрел. Так определяется рассеивание снарядов. При этом орудие очень тщательно устанавливается в боевое положение, заряды для каждого выстрела готовят из пороха одинаковой температуры, снаряды подбирают все одинакового веса, — проводится настоящая научно-исследовательская работа.

При неудовлетворительной кучности пушка бракуется. Нетрудно представить себе, с каким волнением ждали мы этого испытания.

И вот нашу пушку установили на позицию, наблюдатели направились в поле, пришел Оглоблин, и испытание началось.

Прогремел первый выстрел. Ждали телефонного звонка с поля, а лаборатория готовила следующий патрон. С поля доложили, что разрыв найден, отмечен и команда вернулась в укрытие. Из лаборатории доставили патрон, все на полигоне снова удалились в укрытие, грянул второй выстрел. Наступила тишина, все вернулись к орудию, каждый осматривал то, что ему было положено, и докладывал результаты Оглоблину, который записывал их в журнал испытаний. Меня интересовала, выражаясь артиллерийским языком, точка падения второго снаряда относительно точки падения первого. Это было сейчас главным, определяло качество орудия.

Позвонили с поля — место разрыва второго снаряда найдено и отмечено, все находятся в укрытии. Я попросил инженера Поворова узнать, как лег второй разрыв относительно первого. Поворов запросил полевую команду, и через несколько минут нам сообщили приблизительные координаты первого и второго разрывов. Данные были обнадеживающие, но это только два снаряда. Что-то будет дальше? За два дня, сделав более ста выстрелов, провели все стрельбы: на ближнюю дистанцию, на среднюю и на предельную. Хотелось знать результаты испытания, но до окончания подсчетов это было невозможно. Прямо хоть сам принимайся считать!

Затем орудие испытывали на кучность стрельбы по вертикальному щиту на 500 и 1000 метров. Испытание тоже очень важное — оно определяет меткость пушки при ведении огня по танкам. Стрельба протекала довольно-таки интенсивно, результаты были видны сразу же после каждого выстрела.

Увы, кучность оказалась неудовлетворительной. Это всех нас расстроило, мы приготовились к тому, что и результаты стрельбы по местности нужно ожидать низкие. А полигон готовил испытание пушки на прочность — стрельбой с бетонной площадки большим числом выстрелов.

Полигон готовился, а мы нервничали. Уже была подсчитана кучность боя по местности и по щиту. Результаты оказались невысокими — ниже установленных норм для 76-миллиметровой дивизионной пушки образца 1902/30 годов. А тут еще перед испытаниями на прочность вклинился выходной день. Вынужденное безделье изнуряло, хотелось поскорее увидеть, как поведет себя пушка дальше.

На следующий день пушку установили на бетонную площадку, привезли патроны и сложили возле нее штабелями. Патронов было очень много. Вид этих штабелей, которые нужно было все в один день расстрелять, вызывал сомнения: а справится ли с ними наша «желтенькая»?

В установленное время Михаил Алексеевич Поворов начал испытание. Темп огня был высок, как при боевых стрельбах во фронтовых условиях. Гремел выстрел за выстрелом. В промежутках раздавались выкрики работников полигона: «Длина отката увеличенная… полуавтомат сработал…» Я и вся наша заводская бригада стояли у пушки и наблюдали. Вот заряжающий дослал патрон в камору, затвор щелкнул, пушка как бы огрызнулась, и тут же гремит выстрел. Ствол вздрагивает, подается назад, на мгновение останавливается и возвращается в исходное положение. Дойдя до места, полуавтомат с силой выбрасывает стреляную гильзу из каморы, и все успокаивается, Пушка готова к следующему выстрелу, и они непрерывно следуют один за другим. Орудийный расчет не успевал убирать стреляные гильзы, груда их росла у хобота пушки и дымила. Даже трудно было поверить, что так усердно жует патроны наша «желтенькая». А она все трудится и трудится. Вот уже загорелась на стволе краска, а выстрелы гремят и гремят. Пушка вздрогнет и опять ждет, когда подадут следующий патрон. На позиции все заволокло дымом, и только слышно было после каждого выстрела: «Длина отката такая-то…», «Полуавтомат сработал!..»

Устал орудийный расчет, а темп стрельбы не снижается. Один штабель патронов исчезает, начинают следующий. На стволе, в его передней части, краска вся сгорела. Загорелась краска ближе к казенной части. Приятно и жутковато было смотреть на пушку. Если в начале стрельбы я перед каждым выстрелом закрывал уши, то потом перестал закрывать. В голове стоял сплошной звон, но я. не уходил и внимательно всматривался в пушку. Внешне ничего не было заметно, кроме того, что краска на трубе ствола сгорела.

Осталось сделать 90 выстрелов усиленными зарядами. Пушке отдыха не дают. Выстрелы гремят и гремят.

Вот уже осталось всего два ящика патронов — восемь штук. Уже только четыре штуки. И вдруг полуавтомат не выбросил гильзу — задержка. Досадно, что у пушки не хватило энергии, чтобы без отказа дострелять последние четыре патрона.

Затвор открыли вручную. Длина отката увеличилась, но была в допустимых пределах, механизмы работали нормально. Последовала команда «огонь!».

— Орудие!

Грянул выстрел, полуавтомат сработал и выбросил гильзу из каморы.

— Огонь!

Орудие зарядили.

— Орудие!

Выстрел прогремел, но полуавтомат вновь отказал. Открыли затвор вручную предстоял следующий выстрел.

Зарядили, полуавтомат сработал. Орудие готово к следующему выстрелу, но патроны все… Два отказа полуавтомата… Обидно!

Когда окончилась стрельба, Иван Николаевич Оглоблин подошел ко мне. С большим трудом я разобрал, что он говорил:

— Пушка работала хорошо — два отказа полуавтомата на такое большое число выстрелов не имеют существенного значения.

Мне было приятно это слышать, я его поблагодарил, а сам думал о другом: почему дважды полуавтомат отказал? Техническая причина была мне ясна, произошел так называемый наклеп ударяющихся друг о друга деталей полуавтомата, и я счел своим долгом сказать об этом Ивану Николаевичу. Поздно вечером наша бригада собралась, чтобы обменяться впечатлениями.

Каждый высказывал свои соображения, и если он потом вспоминал еще что-либо, ему не возбранялось дополнить себя и других. Казалось, не будет конца добавлениям. Время перешагнуло за полночь, но беседа продолжалась, и нельзя было ее прекращать: ведь это была первая пушка, созданная нашим коллективом.

Все сходились на том, что испытание проводилось по обширной программе и в жестких условиях, но никто не высказывался за их смягчение: в боевых условиях всякое может быть, и если пушка выдержит заданный сейчас режим, тогда и на войне с ней будет не страшно. Мы были довольны поведением пушки и одновременно озабочены тем, что полуавтомат дважды отказал. В отношении дальнейших испытаний многие были настроены оптимистически. Пришли к единодушному мнению, что нужно помочь работникам полигона в разборке, обмерах и сборке, чтобы не только услышать о состоянии деталей, узлов и агрегатов, но и посмотреть их, пощупать своими руками. Ведь наши слесари и конструкторы первыми собирали эту пушку и отлаживали все механизмы, они присутствовали на показе ее руководителям партии и правительства. Неужели же здесь стоять в стороне?

На следующий день «желтенькую» доставили в дизельную. Наши слесари и конструкторы активно включились в разборку. Сняли ствол с затвором и полуавтоматом, разобрали что было можно — все в порядке, кроме некоторых деталей полуавтомата.

Так последовательно разбирали агрегат за агрегатом, механизм за механизмом; дефекты фиксировали и устраняли. Затем пушку собрали, проверили, замерили усилия на маховиках — отклонений почти не было. Главным источником неприятностей осталась полуавтоматика.

Все данные проверки тотчас же отправили на завод, чтобы КБ успело вовремя внести коррективы в чертежи.

Началось испытание возкой. Работники полигона проложили маршрут по самым тяжелым дорогам, и это было правильно, потому что на войне дороги могут быть самые разные.

Транспорт вышел в установленный час. Я сидел на лафете, чтобы на себе испытать, как работает подрессоривание. Нужно сказать, что на лафете пушки ехать ничем не хуже, чем на легковой машине, и гораздо приятнее, чем на грузовой. Проверив качество подрессоривания, я поехал позади пушки — так лучше наблюдать за ее поведением.

Пушка вела себя по-разному, в зависимости от состояния дороги. То ее бросало, то она непрерывно вибрировала. Двигались мы со скоростью 20–25 километров в час. Перевалило уже за полдень, но до конца намеченного пробега было еще далеко. Иногда испытатели останавливались, осматривали пушку и снова продолжали путь. После примерно 200 километров стало заметно, что пушка все время кренится в одну сторону: признак того, что рессора разрушалась. Некоторое время спустя из лобовой коробки выпал кусок стальной пластины. Я остановился и взял его с собой. Поломался верхний лист рессоры, и теперь резиновый буфер стал на себя принимать удары боевой оси. «Да, ненадежна пластинчатая рессора», — подумал я, осматривая излом пластины, но понять, в чем суть дела, не мог. Тут нужен глубокий анализ, поэтому я и захватил с собой кусок пластины: пусть в лаборатории разберутся. Сделали отметку в журнале, а пробег продолжался независимо от того, что рессора разрушилась: важно было знать, сколько простоит резиновый буфер.

С обкатки вернулись поздно ночью. На следующий день работники полигона и заводская бригада снова приступили к осмотру всех механизмов. Дефекты оказались незначительными. Резиновый буфер в порядке, но тяжело было смотреть на рессору, у которой разрушилось несколько верхних листов. Мало она жила, очень мало. Наше огорчение усилилось, когда в лаборатории проверили поломанные места и не обнаружили никаких дефектов. Значит, нужно вообще увеличивать живучесть рессоры. А как?

Пока были обнаружены два крупных недостатка: полуавтоматика затвора и рессора. Кроме того, порядочно набралось мелких. Все они попадали на учет в мою записную книжку и тут же — в КБ. Там товарищи вносили нужные изменения в чертежи. Каждый обнаруженный недостаток подтверждал правильность нашей точки зрения: новую пушку, как и любую другую машину, нужно тщательно испытать на заводе, а потом уж передавать заказчику. Этим я не хочу сказать, что инженер-испытатель военного полигона был необъективен. Нет, он был объективен, тактичен и участлив к нашим бедам, давал хорошие советы, которые потом пригодились нам при доработке механизмов и агрегатов, но это не меняло сути дела.

Наступило последнее испытание — очень ответственное — на прочность. Как и в первый раз, орудие установили на бетонную площадку, сложили возле него штабелями ящики с усиленными патронами, и началась стрельба — непрерывно, выстрел за выстрелом, как только успевал орудийный расчет.

Когда уже перевалило далеко за половину боекомплекта, стали появляться отказы в работе полуавтомата затвора. Орудие работает, но длина отката ствола больше нормального. Вот осталось только четыре невыстреленных патрона, три, два, один… Нервы напряжены до предела, в непрерывном грохоте ничего не слышно и почти ничего не видно — все в дыму. Так хочется, чтобы больше не было никаких дефектов. И вот заряжают последний патрон. Щелкнул затвор, раздался последний выстрел.

И вдруг я вижу, как взметнулось кверху дуло ствола. Так уже было несколько раз, потому что некоторые детали подъемного механизма оказались сделанными плохо, но раньше, дойдя до какого-то предела, ствол останавливался, и потом его возвращали в исходное положение. В этот раз он не остановился: дошел до зенита и грохнулся навзничь, к хоботовой части станин. Я буквально застыл на месте. А когда пришел в себя, увидел, что вращающаяся часть оторвалась от лобовой коробки и лежит между станинами. Ствол дымится, горит — догорает краска, орудие исполнило все положенное по программе и больше уже не могло сделать ни выстрела. Оно вышло из строя.

Мы продолжали стоять у погибшего в тяжелом труде орудия. Никто не мешал нам, никто нас не отвлекал. Все на полигоне понимали душевное состояние людей, которые создавали это орудие, работали днями и ночами, чтобы не опоздать, заботились о нем до последнего часа. Никому из нас и в голову не могла прийти возможность такого финала. Не было у пушки крупных дефектов, не должно было этого случиться, а случилось. Вот вам и результаты борьбы молодого завода и молодого коллектива конструкторов. Все это нас настолько сильно потрясло, что мы и не заметили, как появился фотограф с аппаратом и стал фотографировать изломавшуюся пушку.

Фотоснимки нужны были для отчета. Пройдет время, какой-нибудь историк увидит эти снимки, но он не увидит людей, которые в тот момент стояли у пушки, убитые горем, не узнает, о чем они думали. А они думали об одном: что же привело к тяжелой аварии?

«Желтенькая» после аварии

Как выяснилось впоследствии, причина заключалась в плохой сварке: сварной шов, скреплявший отдельные части лобовой коробки, был чуть приклеен, как замазка. Он не разрушился при нагрузке, а буквально отстал от металла. Это и привело к аварии.

3

Надо ли говорить, что мой доклад не обрадовал Павлуновского и Артамонова.

— Можно ли доработать пушку? — спросил Иван Петрович.

— Да, можно. Решение всех вопросов, кроме полуавтоматики, уже намечено и разрабатывается в КБ.

— А как быть с полуавтоматикой?

— Обдумываем. Наметки некоторые есть.

После тщательного обсуждения начальник ГВМУ сказал:

— Посмотрим, как отреагируют военные. А вы пока занимайтесь доработкой. И быстрее!..

Невесело мне было возвращаться на завод. Не мог я простить себе, что допустил такую ошибку, приняв решение соединить сваркой листовой короб и верхний лист лобовой коробки, а также применить сварку на верхнем станке. Но очень уж заманчива была сварка экономичностью изготовления лобовой коробки!

Чем больше я думал о случившемся, тем меньше нравились мне некоторые мои решения при создании и испытании опытного образца пушки Ф-22. Теперь многое сделал бы по-иному.

Самым страшным было разрушение лобовой коробки и верхнего станка. Но здесь выход ясен: надо изменить способ соединения деталей, отказаться от сварки. Раз литая коробка для завода непосильна, значит, надо применить болты и заклепки.

Несложно решался вопрос и о рессорах: нужно заказать пластины на заводе «Рессора», который специализировался на них. Дать ему заказ не только для опытного образца, но и для валового производства. Если, конечно, дойдет до валового производства после всего, что случилось.

Обод колеса у нашей пушки металлический, он деформируется. Сделать его толще, увеличить вес пушки — крайне нежелательно, даже недопустимо. Значит, обод надо обрезинить.

Это облегчит работу рессоры. Да, этот вариант наиболее целесообразный.

Я мысленно перебрал один за другим все недостатки пушки, обнаруженные при испытаниях. Пути к их исправлению открывались быстро, потому что я много передумал о них во время испытаний. Так дошел и до полуавтомата. Сомнения по поводу его надежности закрадывались у меня еще во время проектирования. Теперь мои опасения подтвердились.

А что, если использовать полуавтоматику (метод обработки детали по копиру), широко применяемую в станкостроении? Она там работает совершенно безотказно. Почему бы и нам не попробовать применить эту простую и надежную схему? На завод я шел хоть и не со щитом, но многому наученный.

Доложил директору о ходе испытаний, ничего не утаив. На вопрос, что будем делать, ответил:

— Нужно срочно дорабатывать, хотя не знаю, каким будет решение Наркомата обороны.

— На доработку и изготовление нового образца нужны средства, — заметил Радкевич, — а откуда мы их возьмем?

Я рассказал, что на обратном пути был у Ивана Петровича. Его мнение дорабатывать, независимо от того, что решения военных еще нет.

Решили форсировать доработку и изготовление нового опытного образца.

Моральное состояние коллектива КБ было подавленное. Это я понял сразу, как только мы собрались вместе — и конструкторы, и чертежники, и копировщики. Первый вопрос, который мне задали: «Нужно ли заниматься доработкой, стоит ли терять время, не лучше ли заняться чем-нибудь другим?»

Но в ходе разговора, который принимал все более острый и деловой характер, настроение людей менялось, на смену растерянности пришла целеустремленность. Каждое мое предложение по доработке подвергалось серьезному разбору и критике.

Приятно было видеть такую принципиальность и сплоченность коллектива. Из высказываний конструкторов и производственников, которых мы тоже пригласили, стало ясно, что можно быстро доработать все агрегаты, кроме полуавтоматического затвора. Полуавтомат беспокоил нас всех.

В первые дни после этого я никуда из КБ не выходил: столько навалилось работы. Никаких документов на завод из Артиллерийского управления еще не поступило. Поэтому конструкторы руководствовались моими письмами с полигона. В них говорилось не только о том, что ломалось, но и о том, какие детали работали недостаточно надежно. К каждому письму я старался по возможности прикладывать схему устранения обнаруженных дефектов.

Все же отсутствие хоть какого-либо отзвука из Артиллерийского управления вызывало настороженность и неуверенность. Я расспрашивал Елисеева и Бурова: может быть, у них есть сведения? Они отвечали, что в Артиллерийском управлении о нашей пушке даже разговора нет. Оба военных инженера интересовались нашей работой по улучшению конструкции Ф-22 и относились к ней одобрительно. А работа шла ходко. Опытный цех получал все больше и больше чертежей улучшенных механизмов и агрегатов.

Однажды к концу рабочего дня мне позвонил директор: нас обоих вызывает завтра нарком по поводу пушки Ф-22. Он уже послал за железнодорожными билетами. Сегодня скорым выезжаем в Москву. На вокзал поедем вместе.

Не успел я положить телефонную трубку, как воображение мое сразу же заработало. Возникали самые разнообразные предположения. Это вместо того, чтобы по-деловому начать готовиться к завтрашнему дню! Но скоро взял себя в руки.

Попытался предугадать вопросы, которые может Серго Орджоникидзе задать. Все, что продумал, что считал необходимым доложить, выстроил в определенном порядке, записал и положил в карман на всякий случай. Поздно ночью мы с Радкевичем прибыли на вокзал, а рано утром были уже в Москве.

В Наркомтяжпроме, в приемной Орджоникидзе, когда мы в нее вошли, сидели директора и начальники КБ нескольких артиллерийских заводов. Был и Маханов с «Красного путиловца». Ждать почти не пришлось. Вскоре всех пригласили в кабинет. Должен сказать, что меня удивило столь представительное совещание.

В кабинете уже находились Павлуновский, Артамонов, Чебышев и другие руководители наркомата. Я волновался, потому что не знал, как будет стоять вопрос о пушке, но Орджоникидзе сразу внес ясность. Он сообщил, что на имя Сталина поступило письмо Тухачевского, в котором Михаил Николаевич описывает результаты испытания пушки Ф-22 и предлагает прекратить дальнейшую работу над ней, так как она, по его мнению, доработана быть не может. Закончив чтение письма, Григорий Константинович прочитал сделанную на нем резолюцию Сталина. Резолюция была приблизительно такая: «Волжане сделали хорошую пушку, но этому молодому коллективу, видимо, трудно ее доработать, надо им помочь». Затем товарищ Серго обратился ко мне;

— Товарищ Грабин, вы принимаете помощь?

Пока я поднимался с места, мною владели чувства самые противоречивые. Я ответил:

— Да, согласен принять помощь и буду благодарен за нее.

— Хорошо, что вы охотно принимаете помощь, — резюмировал Григорий Константинович, — это не умаляет ваших заслуг. Кто бы и сколько бы ни оказывал вам теперь помощи, пушка остается вашей. Мы вам поможем ее доработать.

Он спросил у директора артиллерийского завода Мирзаханова:

— Вы поможете Грабину?

— Да, поможем, — ответил Мирзаханов.

Затем нарком обратился с таким же вопросом к начальнику КБ Сидоренко. Тот тоже ответил согласием. Работники Горьковского автозавода пообещали спроектировать и изготовить колеса.

Словом, все соглашались помочь. Последним, к кому обратился Орджоникидзе, был Маханов.

Тот сказал:

— Я согласен помочь Грабину тем, что предлагаю вместо его пушки свою.

— Ваша нам не нужна, — твердо сказал нарком. — А если хотите помочь Грабину в доработке, то, пожалуйста, примите участие.

Орджоникидзе установил срок присылки к нам конструкторов других КБ и срок начала совместной работы. Предложили нашему заводу разумно использовать помощь, составить график работ и выслать его в ГВМУ на утверждение.

— Духом не падайте, — сказал Григорий Константинович, прощаясь со мной, держитесь крепче и увереннее, помните, что почти все новое требует много труда, энергии, воли, выносливости и настойчивости, прежде чем оно утвердится в жизни. Замысел, вложенный в вашу пушку, хороший, передовой, но имеются недоработки. Мы вам поможем стать на ноги, и ваше КБ будет хорошей конструкторской организацией. Если потребуется моя помощь, пожалуйста, не стесняйтесь, звоните или находите ко мне. Дерзайте смелее!

Иван Петрович Павлуновский попросил Радкевича и меня, сразу наметить план действий по реализации указаний Орджоникидзе.

В кабинете Павлуновского уже были Артамонов, Чебышев, Надашков и другие руководящие работники. Иван Петрович сказал, что Орджоникидзе рекомендовал ему обратить особое внимание на наше КБ, просил всячески помогать — товарищ Серго убежден в том, что оно станет одним из лучших. Нарком особо ценит то, что наше КБ создает пушки по своей, отечественной схеме, из отечественных материалов, на отечественном оборудовании. Хвалит и за то, что пушки красивые.

Мы с Радкевичем понимали, что Павлуновский пересказывает нам это, чтобы поддержать нас. Такой поддержки не требовалось, настроение у нас было бодрое, но по-человечески было приятно.

У Павлуновского уже была готова «разверстка»: сколько конструкторов должен выделить тот или иной завод и сроки их приезда к нам. Он обязал Радкевича докладывать ему об их прибытии. Тут же Горьковскому автозаводу была поручена конструктивная разработка и изготовление колес, другому заводу полуавтоматика затвора. Координацию всех работ Иван Петрович возложил на Артамонова. Чебышеву приказал выехать на наш завод для оперативной помощи и связи. Был точно определен срок, к которому мы должны представить график работ. Во всем этом чувствовалась школа Орджоникидзе, учившего работавших с ним людей точности и исполнительности.

Возвращались мы с Радкевичем домой в приподнятом настроении. О многом переговорили в вагоне. Радовались, что так заботливо и внимательно подошли и Сталин, и Орджоникидзе, и Павлуновский к нашему коллективу. Теперь наш коллектив горы свернет!

— А знаете, — сказал, между прочим, Леонард Антонович, — я думал, вы откажетесь от помощи. Не в вашем это характере — принимать помощь. К тому же вы все уже наметили, все решили и делаете.

— Да, я привык и люблю сам решать все вопросы, сам делать. На помощь извне не рассчитывал и не надеялся, но это совершенно иная помощь. Для нас было бы достаточно резолюции и ободряющих слов Серго. Это главное и решающее. Ну, а если руководители при этом считают нужным усилить на время наше КБ конструкторами с других заводов, неужели я мог бы позволить себе становиться в позу?..

Решение доработать пушку Ф-22 и оказать заводу помощь в доработке окрылило, как и представляли мы с Радкевичем, весь коллектив — и конструкторов, и производственников. Это было признанием нашего КБ как творческой организации: ему верят, помогают и растят его. Это оказалось сильнодействующим воспитательным средством. Я еще никогда не видел ни в КБ, ни на всем заводе такого подъема. Результаты были видны по тому обилию чертежей, которые направлялись в опытный цех. В цехах не отставали от конструкторов.

Тем временем к нам начали прибывать конструкторы с других заводов. Мне приглянулся скромный, малоразговорчивый пожилой конструктор Алексей Васильевич Черенков, и я решил поручить ему конструктивно-технологическое формирование полуавтомата затвора. На всякий случай, для подстраховки, если окажется, что я ошибся в оценке способностей Черенкова, решил продублировать его, привлек еще Петра Федоровича Муравьева, который не раз выручал нас. Так они двое, независимо один от другого, приступили к проектированию полуавтомата.

Вскоре начало вырисовываться конструктивно-техническое решение. Черенков быстро и хорошо сделал проект на ватмане. Он оказался работником высокого класса.

Прибыл Михаил Михайлович Розенберг. Я знал его еще с 1920 года, он был командиром полубатареи в артиллерийской школе, где я тогда учился. Культурный, образованный артиллерист, он уже тогда разработал планшет для стрельбы по цели и корректировки огня на основе данных, поступавших от наблюдателей.

Розенбергу, с его согласия, поручили конструктивно-технологическую разработку колеса. Владимир Николаевич Сидоренко взялся доработать полуинерционный полуавтомат. Прибыл и представитель Кировского завода Н. П. Васильев, толковый инженер. Мы знали друг друга с 1923 года, вместе служили в артиллерийской части командирами, затем учились в академии и работали конструкторами на том же «Красном путиловце». Ознакомившись со сборочными чертежами механизмов и агрегатов, он, к моему удивлению, заявил, что пушку доработать невозможно. Я поблагодарил его за затраченное им время и сказал, что он может возвращаться на свой завод.

Этот неприятный эпизод был единственным. Все прибывшие к нам конструкторы работали хорошо, с желанием по-настоящему нам помочь. Многие из них имели хорошую теоретическую подготовку и практический опыт. Велик был соблазн оставить работать их у себя. Но, конечно, это было бы нечестно по отношению к тем КБ, которые отнеслись к нам так дружески.

Однажды, в самый разгар работы, директор сказал мне, что завтра на заседании правительства будет рассматриваться вопрос о пушке Ф-22. Нас вызывают в ГВМУ. Передо мной встал вопрос: какой материал готовить? К сожалению, завод так и не получил отчета полигона об испытаниях. Неизвестно, что и в какой форме там было записано. Пришлось просмотреть все письма, которые я посылал в КБ с полигона, свои записи, вспомнить все этапы прохождения испытаний. Пригласил к себе конструкторов и руководителей опытного цеха. Вместе проверили, что уже сделано по доработке и изготовлению новых деталей и агрегатов для опытного образца, определили ориентировочный срок окончания работ, время, необходимое для заводских испытаний, и на основании всего этого я составил конспект моего выступления.

В ГВМУ нас с Леонардом Антоновичем принял Павлуновский и попросил доложить о ходе работ. Поинтересовался, как нам помогают другие КБ. Разумеется, ничего, кроме хорошего, я сказать не мог. Спросил Павлуновского, как будет поставлен вопрос о пушке на заседании правительства, но он ответил, что ему пока ничего не известно. «Вот и готовься», — подумал я.

В приемной, в Кремле, когда мы туда прибыли, уже было множество и военных и штатских.

Я не думал, что все они приглашены по нашему вопросу. Состояние дел, как мне казалось, не требовало для обсуждения столько людей. Но когда в зал заседаний пригласили тех, кто вызван по поводу пушки Ф-22, все находившиеся в приемной устремились к двери. Мне стало даже не по себе. Военные все с ромбами, а штатских — тоже, по-видимому, товарищей ответственных — и не сосчитать. Если бы пушка выдержала испытания, тогда бы не страшно, а тут…

В зале заседаний были Сталин (он стоял у стола), за столом — Молотов (он председательствовал), Ворошилов, Орджоникидзе, Межлаук и еще несколько человек. Вошедшие расселись, а Сталин, по своему обыкновению, принялся ходить по залу.

С докладом выступил знакомый мне инженер Артиллерийского управления. Он начал читать подготовленный текст о результатах испытаний. В основном это был перечень недостатков пушки: полуавтомат работает ненадежно, подъемный механизм при выстреле сдает, рессоры ломаются, и еще, и еще, и еще…

Доклад вернул меня к недавним дням на военном полигоне, и я заново пережил все. Очень тяжело было мне слушать это, да еще в таком месте — в Кремле! Я забыл все, что готовил к выступлению. Мертвая тишина стояла в зале, когда докладчик читал о том, что случилось при последнем выстреле. Наверно, мне было бы легче, если б не эта мертвая тишина. Снова, точно наяву, на моих глазах взметнулась, повернулась и грохнулась на бетонную площадку вращающаяся часть пушки.

Наконец докладчик огласил приговор: «Пушка Ф-22 испытания не выдержала» и умолк.

Недолго пришлось мне предаваться своим переживаниям.

— А теперь послушаем Грабина, что он нам скажет, — предложил Сталин.

Я был готов защищать творение нашего коллектива. Я видел лица моих товарищей — все наше КБ… Но с чего начать?

— Ну-ну, давайте, товарищ Грабин, скажите, как вы оцениваете положение и что думаете делать, — подбодрил меня Сталин.

Я начал с того, что все перечисленные докладчиком недостатки действительно существуют. Недостатков много, но главных три. Постарался как можно убедительнее рассказать уже известное читателю о полуавтоматическом затворе, который мы решили заменить новой, чрезвычайно простой конструкцией — уже запустили ее в производство; объяснил причины разрушения лобовой коробки и верхнего станка; упомянул о рессорах, которые наш завод делал впервые, совершенно не имея опыта. Мы предполагаем проконсультироваться в автомобильной промышленности, имеющей в этом деле огромный опыт, и дать заказ для опытного образца заводу «Рессора».

Затем выступил инспектор артиллерии Роговский. Он сказал, что пушка с предусмотренным нами дульным тормозом не нужна и что нашу новую гильзу армия не примет: надо использовать патрон от 76-миллиметровой пушки образца 1902/30 годов, так как «у нас большие запасы этих патронов».

— Вы не могли бы убрать дульный тормоз и заменить новую гильзу на старую? — спросил меня Сталин.

— Можем, но мне хочется обосновать необходимость применения дульного тормоза и новой гильзы и показать, что повлечет за собой отказ от того и от другого.

И я начал объяснять, что дульный тормоз поглощает около 30 процентов энергии отдачи. Он позволяет создать более легкую пушку из дешевой стали. Если мы снимем дульный тормоз, пушка станет тяжелее, потребуется удлинить ствол и, возможно, придется применить высоколегированную сталь. Коли нужно будет усилить мощность пушки и ее бронепробиваемость, новая гильза позволит нам увеличить пороховой заряд. А при старой гильзе 76-миллиметровой пушки образца 1902/30 годов это практически исключено.

Инспектор артиллерии Роговский, однако, настойчиво требовал снять дульный тормоз и заменить камору, рассчитанную на новую гильзу, старой каморой. Его активно поддерживали другие военные. Победило большинство.

Я настоятельно просил уменьшить угол возвышения ствола с 75 до 45 градусов, что облегчило бы пушку и упростило ее, но военные требовали сохранить тот же угол возвышения. Победило опять большинство. Прошло совсем немного лет, и в ходе Великой Отечественной войны выяснилось, что большинство не всегда бывает право.

Решение снять дульный тормоз и отказаться от новой гильзы практически означало, что мы должны не дорабатывать, не улучшать первый опытный образец, который испытывался на полигоне, а заново перепроектировать почти всю пушку. Пришлось изъять из цехов все спущенные нами чертежи видоизмененных механизмов, кроме чертежей на полуавтомат затвора — намечаемые переделки на него не влияли. Работа усложнялась и удлинялась, а срок подачи опытного образца не изменился.

Когда определился вес системы — по чертежам теперь приблизительно 1650 килограммов, то есть на 200 килограммов больше первого опытного образца, — и была разработана рессора, которая тоже изменилась по сравнению с первым опытным образцом, я поехал в НКТП для консультации, а затем на завод «Рессора». Встреча с главным конструктором была приятной. Человек приветливый, деловой, он, не откладывая на завтра, сразу же ознакомился с нашим проектом и расчетами. Выяснилось: все это заводу посильно. Подписали договор. В условленный срок завод подал нам рессоры, которые на испытаниях показали гораздо большую живучесть, чем наши.

«ЖЕЛТЕНЬКАЯ» БУДЕТ ЖИТЬ!

Решающие «мелочи». Конструкторы и технологи. Новые радости и новые неудачи. Плохо сконструировали или плохо изготовили? Напряжение нарастает. Снова Орджоникидзе: «Не только у вас ломается…» На войсковом полигоне: стрельбы и марши. Испытание выдержано! «Принять на вооружение…»

1

Проектирование нового образца шло гораздо быстрее первого. Очень торопились мы с разработкой конструкции и выпуском рабочих чертежей ствола; во-первых, потому, что производственный цикл здесь наиболее продолжительный, и, во-вторых, потому, что с конструкцией ствола у нас были связаны свои особые планы.

По мере готовности чертежи направляли в производство — в опытный цех, а он уже давал заказы заготовительным цехам. Детали, которые не могли сделать сами, не имея нужного оборудования, заказывали механическим цехам. Директор обязал все цехи точно в срок выполнять задания для опытного образца и поручил контроль за этим диспетчерской службе.

На завод поступили колеса, спроектированные и изготовленные Горьковским автозаводом в нескольких вариантах. Все колеса были с металлическим ободом. Несколько позже другой завод подал колеса с обрезиненной шиной. Они имели хороший вид, но вес их был несколько больше предусмотренного в задании. Смежники обгоняли нас по срокам, а мы отставали: многие агрегаты и механизмы приходилось создавать заново.

Особенно трудно дело обстояло со стволом. Мы, конструкторы, не могли примириться с тем, что новая гильза и новая камора заменялись старыми. Желая все-таки сохранить возможность повышения мощности пушки Ф-22, мы решили заложить эту возможность в конструкцию нового ствола. Для наивыгоднейшего решения баллистической задачи пригласили крупного теоретика и практика Н. А. Упорникова, автора таблиц и других трудов по артиллерии.

Конструктор Муравьев под руководством Упорникова просчитал очень много вариантов решений, пока не определил наивыгоднейшее В результате мы так спроектировали ствол и подобрали такой материал для трубы и кожуха, что в случае необходимости можно было расточить камору для большей гильзы и таким образом повысить начальную скорость, иначе говоря, мощность пушки. Предусмотрели и возможность установки дульного тормоза для частичного поглощения энергии отдачи при выстреле. Но эту модернизацию, к великому сожалению, провел во время войны наш злейший враг — германский фашизм.

Гитлеровские генералы не предполагали, что они наткнутся на Востоке на бронированный кулак, и потому Германия в начале второй мировой войны не была подготовлена к противотанковой борьбе, ее артиллерия оказалась неспособной противостоять нашим танкам КВ и Т-34. Захватив пушки Ф-22, гитлеровцы разгадали наш конструкторский замысел, модернизировали Ф-22 и превратили ее в противотанковую пушку. Такая пушка — трофейная — стоит в Артиллерийском музее в Ленинграде. Позже я расскажу об этом подробнее.

Желая как можно лучше сконструировать накатник и тормоз отката, я пригласил преподавателя академии имени Дзержинского, бывшего моего учителя К. И. Туроверова, который охотно приехал на завод и очень помог нам. Военный врач Александров, сотрудник научно-испытательного полигона, занимавшийся разработкой методов определения избыточного давления от выстрела орудия и наиболее удачного расположения рабочих мест орудийного расчета, тоже помог нам своими теоретическими знаниями и опытом. Словом, было предпринято все, чтобы как можно лучше отработать пушку и в проекте и при отладке.

Когда мы изготовили детали новой полуавтоматики затвора, многие потянулись ознакомиться с ними, и у многих они вызвали ироническую улыбку. Спорить с этими скептиками было бесполезно, убедить их можно было только стрельбой, но пушка еще не существовала. Нужно было ждать появления опытного образца. Между тем молва о новой полуавтоматике затвора перехлестнула через заводские ворота и покатилась дальше. Нашлись люди, которые обвиняли нас в полной технической неграмотности, а новый полуавтомат стали презрительно именовать «топориком» — действительно, вид копирной линейки затвора сбоку по форме напоминал топорик. О нашем КБ говорили, что оно выдохлось, еще не успев родиться. Непонятно, как люди могли так смело утверждать это. Ведь полуавтоматы, основанные точно на таком принципе, давно с успехом применяются в машиностроении для обработки деталей на металлорежущих станках. Но не только вне завода, в самом нашем КБ нашлись скептики.

Необходимо было как можно быстрей смонтировать полуавтомат, чтобы избавиться от ненужной болтовни: чем дольше затягивалась возможность проверки, тем больше досаждали люди со слабыми нервами. Приходилось убеждать их, поднимать дух. Как известно, новое часто встречается в штыки, и ему нужно упорно, с большим трудом пробивать себе дорогу. А в данном случае новое вдобавок было чрезвычайно простым. Настолько простым, что не внушало к себе доверия. Прежний полуавтомат конструктивно был так сложен, что их даже сравнивать было невозможно. А мы нарочно для всех любопытствующих положили рядом детали нового полуавтомата и старого. Люди, не видевшие прежде нового полуавтомата, не верили, что это и все, что больше в нем ничего нет, и просили не шутить с ними. Мы понимали, что спор предстоит острый, опасались даже: а вдруг не допустят к испытаниям? К счастью, представители Артиллерийского управления на нашем заводе Елисеев и Буров верили в работоспособность и надежность нового полуавтомата. Они оказались хорошими его защитниками как на заводе, так и вне завода

Страсти достигли наибольшего накала, когда прибыли два новых полуавтомата с завода имени Калинина. Один из них был полуинерционный, модернизированный, а второй — совершенно новой конструкции. Разного рода доброжелатели приходили ко мне с советами не выступать с нашими «топориками», не срамиться. Ох, уж эти «доброжелатели»! Они пеклись о нашем авторитете больше, чем мы сами.

В ходе доработки, а точнее переработки, опытного образца Ф-22 мне пришлось еще раз побывать в Кремле, руководителей партии и правительства интересовало, как идут наши дела и когда будет готова пушка. Когда я начал сравнивать тактико-технические характеристики нашей пушки с заграничными, Ворошилов бросил мне реплику:

— Мы знаем, что ваша пушка лучше. Скажите, когда вы ее дадите?

Я запнулся, течение моей мысли прервалось. Сталин сказал:

— Климент Ефремович, вы сбили Грабина, теперь он нам ничего не скажет. — И обратился ко мне: — Товарищ Грабин, продолжайте.

Я постарался взять себя в руки и начал докладывать дальше, но на вопрос Ворошилова так и не ответил: подсознательно боясь снова сбиться, усиленно держался за свои тезисы, а в них насчет сроков готовности у меня ничего не было — не предусмотрел. Когда закончил доклад, Сталин подошел ко мне.

— А теперь скажите, когда будет пушка?

Я ответил.

Постановление было вынесено краткое, но обязывающее нас ко многому: «Названный Грабиным срок готовности принять к сведению».

Когда мы с Иваном Петровичем Павлуновским приехали из Кремля к нему в ГВМУ, первое, о чем он заговорил, было: «Нельзя ли сократить срок подачи пушки на полигонные испытания?» Я и сам думал об этом. Попросил разрешения посоветоваться с товарищами на заводе и потом доложить. Павлуновский согласился и тотчас же записал на календаре, когда мы должны представить свои соображения и новый график работы. Он любил во всем конкретность, точность. Да без этого на его посту начальника Главного военно-мобилизационного управления работать было нельзя.

Когда мы покончили с вопросом о сроках, этот деловой и привыкший к точности человек вдруг говорит мне:

— Василий Гаврилович, а вы знаете, среди артиллеристов ходит много разговоров о вашем полуавтомате. Смеются они, называют вашу выдумку неграмотной.

Вот как далеко зашли кривотолки! Выслушав мои объяснения о том, что подобные механизмы широко применяются в станкостроении, где они отлично зарекомендовали себя, Иван Петрович повторил уже сказанное мне однажды Григорием Константиновичем Орджоникидзе:

— Если потребуется помощь, не стесняйтесь. Звоните или приезжайте.

Это не было просто красивым жестом. Таков был стиль работы в Наркомтяжпроме.

К сожалению, сроки подачи пушек на полигонные испытания удалось сократить лишь незначительно: составленный ранее график по тем временам был достаточно жестким. Изготовление деталей и узлов шло напряженно, качество не блистало. Паспорта деталей были исписаны разрешениями на допуск к дальнейшей обработке с теми или иными отклонениями от чертежа. Лучше обстояло дело в опытном цехе, в котором работали самые квалифицированные кадры станочников, но и здесь грехов и грешков оказывалось предостаточно: общая производственная культура завода была еще низка.

Наконец пушку собрали. Она выглядела красиво и казалась не тяжела. Но это только казалось. Не тратя времени на отладку всех механизмов и агрегатов, пушку сразу поставили на так называемый искусственный откат: всем не терпелось знать, как будет работать новый полуавтомат затвора, наш «топорик». Искусственный откат делался с помощью лебедки, специально разработанной и изготовленной. Мы почти точно воспроизводили процесс, происходящий в орудии после выстрела, а следовательно, и работу полуавтомата. Чтобы выбрасывание гильзы из каморы максимально приблизить к условиям действительности, выбирали гильзу, которую лишь с большим трудом удавалось заложить в камору (обычно ее загоняли кувалдой).

Людей собралось много: каждому хотелось видеть своими глазами, как будет работать новый полуавтомат.

Не сразу пошло гладко. Неполадки устранили, и наш «топорик» стал работать безотказно. После этого пушку начали готовить к заводским испытаниям стрельбой и возкой.

Испытания мы провели большие, по своей сложности почти равные испытаниям первого опытного образца на военном полигоне. Но при составлении программы этих испытаний я совершил грубую ошибку: распорядился все три пушки испытывать одинаковым числом выстрелов и провезти каждую одинаковое число километров. А надо бы из одной какой-либо пушки сделать 800, 1000 или даже больше выстрелов — дать предельную нагрузку. То же самое и с обкаткой — одной из пушек дать максимальный километраж. Это помогло бы нам лучше выявить прочностные характеристики пушки и на их основе довести две другие.

Испытания на военном полигоне обнаружили у наших пушек немало слабых мест. Сами по себе недостатки казались мелкими, но их было досадно много. Большая часть — по вине производственников, но были и конструктивные. Полученный урок подстегнул нас, в будущем мы стали уделять больше внимания «мелочам». Испытания были закончены за десять дней — так их форсировали. В письменном заключении полигона говорилось, что три улучшенных образца 76-миллиметровой пушки Ф-22 значительно прочнее первых трех образцов и что после устранения таких-то и таких-то недостатков они могут быть допущены к войсковым испытаниям. Все недостатки удалось устранить, кроме одного, полигон требовал снизить вес пушек с 1600 до 1500 килограммов, а КБ не могло сделать этого без применения дульного тормоза, который забраковали по настоянию инспектора артиллерии Роговского.

Хотя, повторяю, почти все требования полигона были выполнимы, я возвращался на завод в плохом настроении. Ведь многих недостатков могло и не быть, если бы их не «прохлопали». Конечно, мы еще учимся работать, но эта учеба дороговато обходится государству. Нам нужно пересмотреть не только свои методы конструирования и изготовления, но и методы отладки опытного образца. Необходимо, по-видимому, делать столько опытных образцов, чтобы один из них безраздельно принадлежал нам для всесторонних испытаний в самых жестких, самых трудных условиях, чтобы мы могли делать с ним все, что угодно. Выявить на этом экземпляре все слабые места и затем устранить их на остальных экземплярах, предназначенных для испытания заказчиком, — вот как мы будем действовать дальше.

Но пока наша главная задача — устранив отмеченные дефекты, изготовить, испытать и подать вовремя четыре новые пушки на военный полигон. Оттуда, если все будет в норме, их направят на войсковые испытания.

Срок нам определили очень жесткий. Было ясно: уложиться в него можно только в том случае, если все — КБ, опытный цех, цехи валового производства — начнут работу одновременно, не ожидая и не задерживая один другого. Так мы и сделали.

Технические документы, в которых не нужно было ничего изменять, тотчас пошли в цехи. Кузнечно-прессовый получил заказы на крупные поковки. Поставка поковок механическим цехам, работа станочников — все было тщательно спланировано и взято под контроль. Особенно строгий контроль установили за чертежами и расчетами. Мы учли психологию конструктора: создавая сложный агрегат и техническую документацию к нему, сосредоточиваясь на сложных, коренных вопросах, он часто почти не обращает внимания на детали. А главная обязанность контролирующего — дотошно проверить созданную конструкцию не только в целом, но и в деталях. Все эти решения — об изменении методов отладки опытных образцов, о контроле и другие — мы принимали только после коллективного обсуждения в КБ. И не ради показной демократии, не потому, что главному конструктору не хватало решимости приказать, а потому, что, во-первых, дисциплина, основанная на сознательности (во всяком случае в творческой организации), гораздо надежнее дисциплины приказной, и, во-вторых, чтобы побудить людей еще лучше и плодотворнее думать об общем деле. Коллективное обсуждение — одна из форм творчества. Во время этих обсуждений некоторые товарищи высказывали идеи, которые мы не могли реализовать сразу на имеющемся уровне нашей производственной культуры, но которые пригодились нам в будущем. Предлагалось, в частности, параллельно вести изготовление рабочих чертежей, контроль и запуск их в производство. Было видно, что коллектив хочет работать как можно быстрее и лучше.

Дело зависело главным образом от механического цеха № 1. Этот цех изготовлял все командные детали, трубы стволов, кожухи, казенники, цилиндры противооткатных устройств и так далее. Первую роль в нем играл Семен Васильевич Волгин. Он поспевал всюду, без него не решался ни один важный вопрос. Идешь по цеху, смотришь: Семен Васильевич то у станка, то на сборке. То решает какой-то вопрос с конструктором, то он у начальника цеха, на контрольном участке В эти дни я убедился, что Семичастный ничуть не преувеличивал: Семен Васильевич действительно был «китом», который тянул и вытягивал цеховой план. Он был мастером большой руки. Казалось, для него не было ничего невозможного. Чрезвычайно подвижный, несмотря на свой пожилой возраст, он был незаменим. Это знали все, вплоть до директора завода, который смотрел на Семена Васильевича, как на «палочку-выручалочку». Без его совета не обходился и технический отдел, а конструкторы видели в нем человека, который все может.

Чтобы сделать четыре пушки, притом в ускоренном темпе, нужно много специального инструмента. Инструментальный цех был на заводе слабенький, но он справился с трудной задачей, — большая заслуга в этом старшего мастера Василия Кузьмича Крохина. Он умел организовать, научить людей, а если потребуется, то и сделать инструмент собственными руками — Василий Кузьмич потомственный инструментальщик. Прекрасным инструментальщиком был его отец, сын учился у него Никто не обходился без Василия Кузьмича — ни конструктор, ни технолог, ни производственник. Был он степенным и добродушным, цену себе знал. Командовать им было невозможно, а на просьбу был отзывчив. Василий Кузьмич не допускал подачи цехам инструмента низкого качества, это было не в его характере. Он говорил: «Нас этому не учили, мы волжане!»

Работа на заводе кипела, все «болели» за пушки: ведь они были свои, родились в стенах завода.

Кузнечно-прессовый цех даже раньше срока подал поковки. Правда, Конопасов остался верен себе, заготовки ковали по-прежнему с огромными припусками.

Особенно отличался начальник термического цеха Георгий Георгиевич Колесников. Знающий инженер и к тому же с изобретательской жилкой, он не мог терпеть застоя в технологии и, постоянно экспериментируя, непрерывно повышал качество и сокращал сроки термической обработки. С конструкторами у него был тесный контакт. Он часто приходил в КБ, особенно если с чем-то бывал не согласен, и отчаянно спорил, доказывал свое. Когда к нему приходили конструкторы, он тоже спорил, доказывал и умел убедить в своей правоте.

Мало активен был технический отдел, но и здесь нашелся свой неугомонный человек — технолог Степан Федорович Антонов, который встретил нас год назад с таким недоверием. Общее дело нас сдружило. На вид простоватый, но с большим умом и немалой хитрецой, Степан Федорович был не просто знающим специалистом, его, как и Колесникова, постоянно влекла любовь к новому.

Правда, не всегда ему удавалось сразу внедрить это новое в цех: он смотрел намного вперед, и его часто не понимали, говорили: «Мутит, крутит Степан Федорович». А потом за его предложения ухватывались, они оказывались очень результативными. Антонов все производство знал отлично, в отношении же орудийных стволов был ходячей энциклопедией.

Когда все чертежи спустили в цехи, конструкторы Муравьев, Боглевский, Мещанинов, Шишкин, Шеффер, Ренне, Строгов больше находились на производстве, чем в КБ. Там решали все возникающие недоразумения, там же и исправляли свои грехи, без которых все-таки не обходилось. Один только Водохлебов не ходил в цехи. Вопросы по конструкции его агрегатов частично решались Шишкиным, а остальные он доводил сам, не покидая рабочего места. Упрямый был человек! На все мои уговоры отвечал: «Я и на чертеже все хорошо вижу, мне незачем ходить в цех». Параллельно с изготовлением деталей и узлов для четырех пушек Ф-22 спешно создавали сборочный цех. Рабочий ритм завода менялся на глазах, все хотели подать пушки на испытания как можно раньше, но это зависело не столько от доброго желания, сколько от культуры производства.

Поскольку литейный цех не мог отливать детали, имевшие сколько-нибудь сложную форму, заготовки делались методом свободной ковки, с громаднейшими припусками для механической обработки. Правда, в этот раз попытались отлить коробку подъемного механизма, чтобы воспроизвести хотя бы ее наружный контур, а всю внутреннюю часть обработать механически. Но и это не удалось: литая заготовка получалась вся в раковинах и с рыхлостями. Несколько раз отливали, но результаты были те же. Поэтому от отливки пришлось отказаться. Меня очень беспокоило, что мы испытываем пушку с коваными деталями, которые по своей природе прочнее литых, а как поведут себя литые, которые завод в конце концов все же освоит? Конечно, марку стали в поковке сохраняли такую же, как и в литье, но литая деталь всегда будет не так прочна, как кованая.

Испытание трех опытных пушек Ф-22 закончилось 16 декабря 1935 года, а четыре новые пушки для войсковых испытаний нужно было подать на полигон в начале марта 1936 года. Молодому заводу, конечно, очень трудно было выполнить такое задание за столь короткий срок.

Узловую сборку вели в тех же цехах, в которых делали детали. Почти все они были проведены и приняты аппаратом военной приемки. Командные (ответственные) детали Елисеев и Буров принимали сами. Сборка ствола, затвора, поворотного и подъемного механизмов и многих других агрегатов проходила с большим напряжением: детали, как правило, имели много отступлений от чертежей. Хотелось как можно скорее видеть на месте полуавтоматы, а когда их установили, они как-то потерялись среди других, крупных деталей. После этого опять пошли всякие кривотолки. Не терпелось скорее поставить каждую пушку на искусственный откат для проверки работоспособности полуавтоматов. Задерживал подъемный механизм, который с трудом поддавался пригонке. Около него чуть ли не целый день находились директор завода, технический директор, начальник производства, начальник цеха.

Особенно туго шло дело в недавно организованном сборочном цехе. Многое у них не ладилось. Меня это сильно беспокоило. Я не был уверен в том, что новые четыре пушки будут лучше предшествующих трех, которые собирал опытный цех. Сборочному все помогали — и конструкторы, и работники опытного цеха, отдел технического контроля, военпреды.

Наконец собрали первую пушку. С помощью искусственного отката отладили копирный полуавтомат. Отладили и другие механизмы и агрегаты. Пушку отправили на заводской полигон.

На первой стрельбе народу была тьма-тьмущая, все хотели видеть именно первую стрельбу, и нельзя было никому в этом отказать. Хотя я и был уверен в работе копирного полуавтомата, но тем не менее нервничал: а вдруг не сработает?

И вот начальник заводского полигона Козлов подает команду:

— Уменьшенным, огонь!

Принесли патрон, заряжающий дослал его в камору, затвор щелкнул, и наводчик доложил: «Орудие готово». Последовала команда: «В укрытие!» Все удалились, пришел туда и наводчик.

— Орудие!

Наводчик резко дернул спусковой шнурок, и грянул выстрел. Слышно было, как ударилась гильза о бетонную площадку. Полуавтомат сработал!

Радость и торжество были неописуемые. Сделали еще три выстрела уменьшенным зарядом, потом перешли на нормальный. Сделали десять выстрелов усиленным зарядом и снова десять нормальным. Все было в порядке, полуавтомат работал отлично.

Проведенная стрельба вызвала большой интерес на заводе, а особенно в КБ и в опытном цехе. Всюду шли восторженные разговоры о безотказности копирного полуавтомата. Были даже предложения: полуавтоматы завода имени Калинина на пушки не устанавливать, но мы этого не поддержали. Все созданное должно быть проверено. Проверка покажет, что лучше, чему следует отдать предпочтение.

Стрельба на войсковом полигоне тоже прошла хорошо. Испытания возкой показали, что колеса с резиновым ободом надежнее, чем с металлическим. Рессоры работали нормально. На пушках Ф-22 проверили два полуавтомата, созданных подмосковным заводом, — вначале, они тоже вели себя удовлетворительно.

Подходил срок отправки четырех пушек на полигон заказчика. Надо было бы еще пострелять и повозить их, чтобы получше отработать, но времени уже не хватало, к тому же у нас не было и той «подопытной» пушки, которую можно было бы испытывать в самых жестких условиях.

Вскоре после отправки на полигон заказчика всех четырех пушек и отъезда бригады конструкторов и слесарей Радкевич позвонил начальнику ГВМУ и попросил разрешения присутствовать при испытаниях. Павлуновский разрешил и передал для меня указание Серго Орджоникидзе, чтобы я звонил ему в любое время и докладывал о ходе испытаний.

Отъезд был намечен на следующий день. Леонард Антонович предложил ехать до Москвы машиной, а дальше — поездом. Поездка на автомашине да еще в такое время, как март, в те времена — в тридцатые годы — была делом более чем рискованным, но Радкевич со своими делами не поспевал, и мы выехали машиной. Чтобы не опоздать на поезд, отправляющийся из Москвы около полуночи, мы должны были ехать с большой скоростью и без остановок. К тому же дорога оказалась разбитой, и чем дальше, тем она становилась все хуже, а погода делалась все холоднее и промозглое. Иногда казалось, что до Москвы не доберемся, хоть бери и сворачивай к ближайшей крупной станции.

Мне-то было еще не так холодно, потому что я оделся тепло, а Радкевичу приходилось туго. Он был в демисезонном пальто, полуботинках и в кепке. Скоро его начала бить дрожь.

Я попросил шофера остановить машину. Остановились. Я достал припасы. Хлеб замерз и был как каменный. Нарезал сала, открыл «согревающее», но Леонард Антонович отказался. Долго уговаривал я Радкевича, чтобы он сделал глоток-другой, что иначе он простынет и может серьезно заболеть, — мои доводы не помогли. Перекусив, поехали дальше.

В Москву на Ленинградский вокзал прибыли вовремя. В поезде я посоветовал Радкевичу выпить хотя бы чаю, погорячей и покрепче, но было уже поздно. Утром он почувствовал себя совсем плохо. Когда приехали в гостиницу, я попросил термометр; у Радкевича оказалось больше тридцати девяти. Пришлось уложить его и пригласить врача. Так он и пролежал в гостинице все время, пока шли испытания.

Ухаживать за ним я мог, только возвращаясь с полигона, а возвращался я каждый день очень поздно. Долго пребывал он в очень тяжелом состоянии. Когда ему стало получше, я постепенно начал вводить его в курс дела. Рассказал о том, что в начале стрельбы к «топорику» относились с большим недоверием, а по мере увеличения настрела отношение менялось, и теперь приклеившееся к нему словцо звучало уже ласкательно. Никто не допускал и мысли, что этот полуавтомат может отказать. Наоборот, стали поговаривать о том, что копирный полуавтомат следует рекомендовать не только для полуавтоматических пушек, но и для автоматических. Нам было приятно слышать это. Наша вера подкреплялась жизнью, практикой. А вера была у нас настолько сильна, что мы представили все наши пушки с полуавтоматом копирного типа и никакого дублера «на всякий случай» не имели.

Вести о «топорике» хорошо действовали на больного, на лице Радкевича появлялось оживление.

На четвертый день испытаний при стрельбе с мерзлого грунта на одной из пушек погнулась станина. Опытные выдержали гораздо больше выстрелов, и никаких неприятностей со станинами не было. Почему же эта погнулась? Может быть, станины на тех пушках были прочнее этой? Нет, они изготовлены по одному чертежу и из одинакового материала. Случайность? Но в тот же день при испытании другой пушки стрельбой с мерзлого грунта тоже вдруг погнулась левая станина. В один и тот же день погнулись левые станины на двух пушках, причем в одном и том же месте! Это был удар наповал. И для меня и для всей нашей бригады конструкторов и слесарей. Нет, это уже не случайность. Чем объяснить прогиб станины? И когда в этом разбираться? Может быть, и на остальных двух пушках станины погнутся?

Попросил начальника полигона проверить остальные две пушки в таких же условиях — на мерзлом грунте. Я надеялся, что они выдержат. Нет, погнулись станины и на этих пушках! Это сильно потрясло меня. Нет больше пушек для войсковых испытаний, хоть плачь. Оказался я у разбитого корыта. Но, несмотря ни на что, вопреки очевидным фактам, я не мог допустить мысли, что станины не прочны; опытные пушки испытания с успехом выдержали. Так что же, случайность теперь? Или, наоборот, первые выдержали испытания случайно?

2

Исключительно трудное создалось положение. Если бы позволяло время, можно было бы в заводской лаборатории проверить станины и получить исчерпывающий ответ: почему? Но кому это было нужно, кроме меня? Нужны были пушки для войсковых испытаний, а их не стало. Сейчас от меня требовалось деловое предложение. Когда же я мог его дать? По-видимому, когда убедился бы, что станины опытных пушек прочны, что они не случайно выдержали испытания. Для этого нужно было подвергнуть повторному испытанию одну из этих пушек. И принять решение, гарантирующее в будущем прочность станин злосчастных четырех пушек, стоящих сейчас на полигоне.

Я попросил провести дополнительные испытания одной из наших опытных пушек стрельбой в положении, при котором станина испытывает максимальные нагрузки. Так я смогу получить ответ на первый вопрос. А для упрочения погнувшихся станин предложил приклепать на каждую по четыре стальных уголка длиной около трех метров, такие же уголки — и на уцелевшие станины, для верности. С этим моим предложением работники полигона согласились, но нужна была еще санкция Москвы.

С дополнительным испытанием станин тоже согласились, только предложили стрелять усиленными зарядами и с удвоением обычной нормы: 182 выстрела вдоль левой станины, с бетонной площадки. Это предложение было очень жестким, но я согласился. Мне надо было знать, действительно ли станина прочна.

На другой день выбрали одну из прежде испытанных пушек, имевшую, кстати, самый большой настрел, установили ее на бетонной площадке, подали патроны с усиленным зарядом, сложили их штабелями у пушки и в усиленном темпе повели огонь. Наша бригада в полном составе стояла рядом. Все шло благополучно, только одна ненормальность была допущена: при выстреле пушка опиралась сошником в бетонную опору, которая была армирована металлическим угольником. В момент выстрела станина прогибалась, а после выпрямлялась, выкатывала пушку вперед. Создавалось такое впечатление, будто пушка сжималась, как пружина, в комок, а потом распрямлялась. С каждым выстрелом нервное возбуждение у всех нас увеличивалось, хотя мы и знали, что станина выдержит эту дополнительную нагрузку, должна выдержать. Но рассудок рассудком, а чувства чувствами. В иные минуты мне становилось не по себе: не зря ли я попросил проверить прочность станины опытного образца дополнительной стрельбой? Нет, не зря. Иначе пришлось бы заново испытывать новую пушку или даже все четыре с упроченными станинами.

С тоской и надеждой ждал я каждого очередного выстрела. А их нужно было сделать сто восемьдесят два!

Не помню уж, в какой именно момент ко мне подошел представитель ГВМУ Чебышев и сказал, что пушку испытывают неправильно: перед каждым выстрелом сошник станины полагается ставить на опору. Он предложил мне заявить протест. Подумав, я ответил, что испытания действительно ведут неправильно, но протестовать не стану, потому что в боевых условиях такой случай вполне возможен, и там не будет времени смотреть, упирается или не упирается во что-нибудь станина своим сошником. А если на фронте, в боевых условиях, пушка выйдет из строя, что тогда? После боя ее починят, но бойцы потеряют веру в пушку, будут бояться, как бы она снова их не подвела. А орудийный расчет должен верить в то, что пушка никогда не подведет. Нет, лучше уж нам здесь поволноваться, чем бойцам на фронте.

— Дело ваше, — сказал Чебышев, — а я бы заявил.

— Нет, не стану.

Вот уже сделали сотый выстрел, краска на стволе горит, стреляные гильзы не успевают убирать, чувствуется, что орудийный расчет устал. А пушка все трудится, радует нас своей безотказностью. После каждого выстрела она со скрежетом откатывается, станина прогибается, принимая на себя всю энергию отдачи, потом распрямляется, и пушка снова подается вперед, готовая к следующему выстрелу. Мысленно хвалю ее и прошу, как живую: «Постарайся еще немного, держись крепче».

Инженер-испытатель ни на минуту не отлучался от пушки. То и дело подходил к станине, вглядывался в злополучное место, даже ощупывал рукой — все было в порядке. Никаких задержек или отказов. Это радовало. Число выстрелов росло, и каждый следующий становился все злее и опаснее. Бригада нашего КБ как встала, так и стояла, будто вросла в землю. С самого начала люди не обменялись ни словом. Не до того было. Они, как и я, ждали конца стрельбы.

Гремит выстрел за выстрелом. Все окутано дымом, затвор все щелкает и щелкает, выброшенные гильзы ложатся у хобота. Штабеля патронов тают. Вот зачем-то идет к пушке, к инженеру-испытателю начальник полигона. О чем-то они переговорили, начальник немного постоял и ушел. У меня возникла было мысль попросить о небольшом перерыве, чтобы хоть немного отдохнуть, снять нервное напряжение, но я тут же заглушил это желание.

В голове шум и звон, кроме выстрелов ничего не слышу. Их уже сделано 170, остается 12. Пушку заволокло дымом, от ствола пышет жаром, а пушка все также трудится — сожмется, распрямится, и опять гремит выстрел за выстрелом, она как будто старается успокоить нас. И действительно, каждый последующий выстрел приносит все больше и больше надежды. Наконец — последний. Пушка отреагировала на него так же, как и на все предыдущие: она подготовилась и ждет, когда в камору забросят следующий патрон. Но патроны уже кончились. Конструкторы и слесари нашей бригады по-прежнему стоят у пушки, как будто ждут следующего выстрела. Нет, не следующего выстрела они ждали. Они стояли и вытирали слезы. Я расцеловал своих товарищей одного за другим.

Ко мне подошел инженер-испытатель, поздравил.

— Я был глубоко убежден, — сказал он, — что пушка выдержит это дополнительное испытание, что она способна сделать сколько угодно выстрелов.

Я поблагодарил его, крепко пожал руку, пожелал ему успешной службы. А сам долго еще не мог отойти от пушки, смотрел на нее и был счастлив, как никогда. Я наслаждался результатами испытания, наслаждался отдыхом, эти минуты были прекрасны.

Значит, пушка и ее левая станина прочны, теперь спокойнее можно решать вопрос о подготовке четырех пушек для войсковых испытаний. Но это зависело не только от меня. Требовалось указание Наркомата обороны, а его пока не было. Я решил доложить обо всем Орджоникидзе. Осмотрев еще раз всю пушку и особенно станины, собрался было уходить, когда ко мне подошел работник полигона и сообщил, что прибыли маршал Тухачевский, комкор Ефимов и другие работники Артиллерийского управления. Маршал вызвал меня.

Когда я к нему явился, Михаил Николаевич попросил начальника полигона доложить об испытании четырех пушек, предназначенных для войсковых испытаний. Мое состояние было не из приятных. Такой дефект, как прогиб станин, свидетельствовал либо о том, что конструкция не прочна и не жестка, либо о том, что деталь изготовлена с отступлением от чертежей. О том, что станина прочна, свидетельствуют расчеты, результаты испытания первых пушек и особенно последнее, повторное испытание пушки. А о производственных дефектах сказать что-либо без исследования невозможно. Начальник полигона доложил все, как было, рассказал и о повторном испытании опытного образца, проведенном по просьбе конструктора. Его вывод был такой: в своем нынешнем состоянии все четыре пушки непригодны к отправке на войсковые испытания. Маршал спросил, что я могу предложить. Я сказал об упрочнении станин.

— А как скоро можно их отремонтировать?

— Потребуется не более восьми — десяти дней.

Маршал попросил одного из инженеров Артиллерийского управления высказать свое мнение. Тот ответил, что повторные испытания опытного образца не гарантируют прочности всех других станин и вообще всякое может случиться, а поэтому после ремонта станин пушки нужно еще раз тщательно испытать. Тухачевский предложил второму инженеру высказать свои соображения, тот согласился с первым. Были опрошены еще многие из присутствующих — у всех мнение было одинаковое. Начальник Вооружения принял решение отремонтировать станины, тщательно испытать пушки после ремонта и, если все будет в порядке, отправить на войсковые испытания.

Поздно вечером я позвонил Орджоникидзе. Он проводил какое-то важное совещание, но я передал, что звоню с полигона, и Григорий Константинович подошел к аппарату. Я доложил обо всем происшедшем, о решении Тухачевского и попросил дать указание ближайшему к полигону заводу срочно отремонтировать станины. Нарком внимательно выслушал.

— Вы только духом не падайте, — сказал он. — Держитесь крепче и помните, что не только у вас ломается… Вы уверены в правильности предлагаемого вами способа упрочнения станин?

— Да, уверен.

— Тогда указание сегодня же будет дано. Желаю успеха. Я поблагодарил Григория Константиновича. На следующий день станины со всех четырех пушек были отправлены на соседний завод. Не прошло и восьми дней, как они, уже отремонтированные, вернулись на полигон, были установлены на место — и опять стрельба с бетонной площадки усиленными зарядами.

Результаты были удовлетворительные.

На войсковой полигон доставили четыре 76-миллиметровые пушки Ф-22 и четыре 76-миллиметровые пушки образца 1933 года. Последние отличались от трехдюймовой пушки образца 1902 года Путиловского завода большим углом возвышения и большей дальнобойностью, но были значительно тяжелее. Одновременное испытание Ф-22 и пушек образца 1933 года проводилось, по-видимому, для сопоставления: какие из них покажут себя лучше. Пушки были сведены в две боевые единицы — четырехорудийные батареи. Для проведения испытаний назначили комиссию из представителей инспектора артиллерии, Артиллерийского управления, Научно-испытательного полигона, войсковых артиллерийских частей. Конструктор пушки в комиссию не входил, он был гостем, мог присутствовать, мог и отсутствовать.

Программой испытаний предусматривалось изучение материальной части пушек как артиллеристами, так и членами комиссии, тренировка орудийного расчета и комсостава в обращении с пушками в бою и на марше. Все это заняло немного времени. В следующем пункте значилось: небольшой дневной марш на конной тяге и небольшая стрельба.

В парк были поданы передки в конной упряжке из шести коней. Орудийные расчеты быстро и ловко подготовили орудия, набросили шворневые лапы станин на шворни передков и заняли свои места для похода. После команды «шагом марш» все восемь орудий побатарейно вытянулись в колонну.

Во главе колонны на конях ехала комиссия, за ней командир батареи пушек Ф-22, разведчики, связисты и, наконец, сами пушки, а в хвосте батареи ехал на коне я. Председатель комиссии предложил и мне ехать в голове колонны, но я поблагодарил за любезное приглашение и отказался. Место в хвосте батареи я выбрал потому, что, если случится что-либо с орудием и оно отстанет, я буду обязательно знать, что с ним произошло, тогда как в голове колонны о некоторых «мелочах» знать не буду. Я заранее примирился с тем, что придется поглотать пыли.

За нашей колонной шла колонна 76-миллиметровых пушек образца 1933 года. После небольшого перехода был дан привал, а затем председатель комиссии поставил каждой батарее огневую задачу. Командиры батарей отдали команды, и вот уже разведчики и связисты поскакали на конях вперед. Вскоре батарея остановилась, но ненадолго: прискакавший обратно разведчик доложил командиру, в каком месте выбраны командный и наблюдательный пункты, а также огневая позиция. Командир батареи, председатель и некоторые члены комиссии отправились на КП. Старший командир повел батарею на огневую позицию. С ним поехали некоторые члены комиссии и я. Меня интересовала и стрельба по цели, и работа материальной части пушек. Но результаты стрельбы я мог узнать и после ее окончания, а работу пушек надо было видеть самому. Потом мне никто не сможет рассказать того, чего я не увижу своими глазами. На позиции старший на батарее подал команду:

— Стой, с передков направо!

Батарея остановилась, орудийные расчеты спрыгнули с передков и зарядных ящиков, сняли хоботы станин, бросили их на землю, вынули стопор-валки из гнезд шворневых лап. Другие в это время откинули балку крепления по-походному, развели станины и установили орудия в указанном направлении, стараясь поставить их параллельно друг другу на равных интервалах и в одну линию.

С командного пункта начали поступать команды. Телефонист, сидевший рядом со старшим на батарее, принимал их, громко повторяя: «По батарее противника гранатой, угломер, прицел, уровень такой-то, первому орудию огонь!» Старший на батарее записывал и передавал команды командирам взводов и командирам орудий, те — орудийным расчетам. Как только орудие было готово, наводчик поднимал левую руку. Один за другим следовали доклады: «Первое готово», «Второе готово», «Третье готово», «Четвертое готово»…

Старший на батарее скомандовал:

— Первое!..

Наводчик дернул за спусковой шнур, прогремел выстрел, и гильза полетела из каморы к хоботу орудия. Старший на батарее произнес:

— Выстрел!

Телефонист сию же секунду повторил в трубку:

— Выстрел!

Наводчик поправляет наводку. Все готовятся к следующему выстрелу. Через некоторое время с КП передают: «Верно». Это значит, что снаряд по направлению цели лег правильно. Подается следующая команда. И так — до поражения цели.

После окончания стрельбы члены комиссии, находившиеся на КП, выехали к цели, чтобы определить степень ее поражения. Члены комиссии, находившиеся при батарее, передали председателю свои записи о работе орудий и орудийных расчетов. В итоге стрельбу оценили как отличную. Орудия поставили в парк, и члены комиссии их осмотрели. Состояние материальной части было нормальное.

На следующий день рано утром батарея приготовилась открыть огонь по танкам. Слева, на расстоянии 600–700 метров, показалась движущаяся мишень, затем вторая, третья…

— По танку, прямой наводкой, бронебойным, дистанция шестьсот метров, огонь!

Батарея работала слаженно, и через некоторое время последовала команда «стой». Огонь прекратился. Члены комиссии и я пошли к мишеням. Результаты оценили как отличные. По движущимся мишеням стреляли несколько раз, и каждый раз оценка была отличная.

Так и чередовались стрельбы и марши. В одну из ночей прошли сильные дожди, дороги развезло. На следующий день выступили рано утром. Все шло нормально, только пушки на походе сильно забросало грязью. Когда прибыли на позицию и была подана обычная команда «Стой, с передков направо», орудийные расчеты, уже хорошо натренированные, бросились выполнять ее. Все было сделано молниеносно, кроме одного: на всех четырех орудиях не могли застопорить станины в разведенном положении. Члены комиссии этого не заметили, а наши слесари увидели тотчас же и показали красноармейцам: дорожная грязь везде набилась плотно и спрессовалась. Когда грязь счистили, станины легко раздвинулись до конца.

В отчете комиссия этого не отметила, но я в свою книжечку занес и вечером написал письмо на завод. Это был наш первый огрех. Плохо знаем службу пушки, поэтому и допустили такую ошибку.

Стрельба шла нормально. Когда была подана команда «отбой», орудийный расчет четко выполнил свои обязанности, кроме правильного, который никак не мог застопорить лопату сошника, — лопата предназначается для связи пушки с грунтом во время стрельбы. Причина была все та же: на лопате напрессовался суглинок. Под руками ничего не оказалось, чтобы соскрести его, и бойцу пришлось действовать ногтями. Я был подавлен этим зрелищем, но помочь правильному ничем не мог. Лишь когда он счистил весь суглинок, ему удалось справиться с лопатой сошника.

И эта неприятность произошла оттого, что конструктор плохо знал службу орудия и работу правильного: при разработке хоботовой части он запроектировал плотное прилегание лопаты сошника к станине. На чертеже это хорошо смотрится. В КБ начертили, в цехе так точно сделали, а как будет на службе, об этом никто не подумал.

И об этом факте, также не замеченном комиссией, я написал на завод.

На следующий день по программе предстоял ночной марш, который завершался встречным боем. Поздно вечером батарея, а с нею вся комиссия и заводская бригада выступили в поход. Марш проходил спешно. Уже светало, когда мы подходили к месту встречного боя. Выглянул из-за верхушки леса громадный красный шар и стал быстро подниматься все выше и выше. Защебетали птицы, застрекотали кузнечики, налетели мухи и слепни и стали надоедать лошадям, которые как бы только что проснулись и замахали хвостами и головами.

Оживились артиллеристы. На привале много разговоров было о наших пушках, о прошедших испытаниях и о предстоящем встречном бое. Артиллеристы уже знали, что после привала предстоит бой, председатель комиссии заранее поставил перед командованием батареи тактическую задачу.

Не дожидаясь конца привала, разведчики и связисты на быстром аллюре поскакали вперед. Вскоре и вся батарея стала вытягиваться в походную колонну.

Двигались мы по грунтовой дороге. В колонне царила полная тишина. И вдруг до моего слуха стали доноситься звуки ударов металла по металлу. Я прислушался. Что бы это могло быть? Пришпорил лошадь, перешел на рысь и довольно быстро обогнал одно орудие, затем другое, а на хоботе третьего увидел сидящего орудийного мастера, который старательно колотил обухом топора по стопору станины (стопор связывает друг с другом во время марша две раздвижные станины). Старания орудийного мастера были мне непонятны, а он настолько увлекся, что даже не замечал того, что рядом с ним кто-то едет. Подъехав к нему еще ближе, я спросил:

— Что вы делаете?

От неожиданности он вздрогнул.

— Товарищ инженер, я готовлю батарею к встречному бою.

— То есть как это вы готовите?

— Рукой стопор вынуть невозможно, — пояснил мастер, — вот я и подготавливаю, чтобы орудийному расчету потом легко было их вынуть, когда будет подана команда к бою.

Я сказал ему «продолжайте, пожалуйста», а сам подумал: «Молодец мастер, помогает конструктору решать задачу обслуживания пушки. Нечего сказать, хороши мы! Где же был я, куда смотрел?! Ведь сам служил и наводчиком, и замковым, и правильным, а тут все вылетело из головы. Да, хорош я, бывший строевой артиллерист, нечего сказать!» Орудийный мастер обухом топора подправил меня на всю жизнь… Вот и еще одна «мелочь», которая могла бы привести к невыполнению задачи при встречном бое, когда орудие должно мгновенно открыть огонь. Вместо этого расчет выколачивал бы стопоры станин, и, будь это подлинно боевые условия, противник тем временем расстрелял бы всю батарею. Да, молодец орудийный мастер, ничего не скажешь, выручил конструкторов!

Батарея в срок прибыла в назначенное место и отлично выполнила свою задачу. После того как был дан отбой, я подошел к орудийному мастеру и крепко пожал ему руку, поблагодарил за помощь. В этот вечер мы всей бригадой долго обсуждали происшедший случай. Слесари и мастер Федяев рассказывали, как долго и с какой тщательностью они пригоняли под краску стопор и отверстия в шворневых лапах и с каким трудом вынимался стопор после такой тщательной пригонки. Все были довольны тем, что столь аккуратно выполнили работу, а это обернулось серьезнейшим служебным недостатком, который на войне мог бы оказаться пагубным. Нет, теперь мы будем работать по-иному!

На следующий день предстояли испытания по преодолению различных препятствий на марше. Вечером приехал инспектор артиллерии. Он собирался принять участие в этих испытаниях. Много было подготовлено искусственных препятствий, но много оказалось и естественных: кюветы, рвы, пригорки. Пушка либо ползет станинами по земле, а колеса — в воздухе, либо колеса в котловане, а дышло торчит кверху. Вот подошли к одноколейному железнодорожному полотну. Первой преодолевала это препятствие батарея пушек образца 1933 года. Конная упряжка головного орудия перешла через насыпь, за ними спустился с насыпи передок, а колеса пушки еще не поднялись на железнодорожное полотно.

Вдруг упряжка остановилась. Ездовые понукали лошадей, но стронуть орудие с места не могли. Попытались еще раз, но безрезультатно; одна лошадь даже сорвала подкову.

Почему шесть коней не могли стронуть с места пушку? Оказалось, внизу у пушки был большой крюк, который зацепился за рельс.

Роговский, наблюдавший эту картину, приказал снять с испытаний пушку образца 1933 года, как не выдержавшую его. Мне было непонятно такое решение, потому что 122-миллиметровая гаубица, лафет которой был использован для этой пушки, успешно прошла войну (впоследствии и Великую Отечественную), и этот крюк ей не помешал. Но хозяином положения был инспектор артиллерии. Остальные три пушки образца 1933 года уже не пустили на железнодорожное полотно. Брать это препятствие приказали нашей батарее. Все четыре пушки перешли через него хорошо. Осталось последнее препятствие — тупик деревни шириной восемь метров. Въехав в тупик, нужно снять пушку с передка, развернуть ее на 180 градусов и выйти из тупика. Казалось бы, все просто. Вот головное орудие вошло в тупик. А как быть дальше? Длина пушки на походе восемь с половиной метров — на полметра больше ширины тупика. По условиям испытаний, если пушка не преодолевала хотя бы одного из препятствий, она браковалась, как это было сделано с пушкой образца 1933 года.

Жуткое было состояние у меня. Подумать только: все прошло благополучно, а тут в тупике — тупик нашей пушке. Хотя я и докладывал на заседании в Кремле, что требования Роговского увеличить угол вертикального наведения приводят к увеличению длины и веса орудия, но то было заседание, а здесь испытания, выбор пушки для вооружения армии, когда военных уже не интересуют наши доводы против их требований, высказанных на заседании.

Въехав в тупик, командир батареи обратился к инспектору за разрешением выезжать. Роговский, отлично зная длину пушки на походе, задал мне вопрос:

— Какая длина вашей пушки?

— От дульного среза до шворневой лапы восемь с половиной метров.

Инспектор выдержал паузу.

— Так что, будем выезжать?

Я повернулся к пушке спиной, чтобы не видеть позорного провала, и ответил:

— Будем.

Роговский засмеялся и дал разрешение выезжать. Затем опять обратился ко мне:

— Что же вы отвернулись и не смотрите, как ваша пушка будет преодолевать это препятствие?

Мне было обидно и горько — ведь такой длиной мы были обязаны ему, его предложению, но все же повернулся к пушке и увидел интересную картину: командир батареи приказал орудийному расчету откинуть балку крепления по-походному и придать стволу предельный угол возвышения. Это сократило длину пушки, и орудийный расчет без труда развернул ее и выехал из тупика. Я был поражен находчивостью командира батареи, готов был расцеловать его. Тут же подошел к нему и горячо поблагодарил. Да, молодец, знает службу и знает нашу пушку, а мне и в голову не пришло использовать угол возвышения! Так жизнь учила меня, бывшего строевого командира, столь быстро забывшего строевую службу.

После испытаний на преодоление препятствий предстоял большой переход: 25–30 километров. На это, по нормам тех лет, требовался целый день с большим привалом. Назавтра батарея выступила по заранее намеченному и проверенному разведкой маршруту. Дорога была на редкость тяжелой: грязи по уши и вдобавок косогоры, рытвины, крутые подъемы и спуски. Кони были в мыле, ездовые в поту, измучились и орудийные расчеты, сидевшие на передках и зарядных ящиках. Хорошо, хоть дождя не было. Иногда было страшно смотреть, как пушку то бросало, то разворачивало в одну сторону, а передок в другую; того и гляди, шворневая лапа лопнет, и тогда передок уйдет, а пушка останется на месте. Или вдруг глазам предстает такая картина: пушка на косогоре стоит одним колесом на земле, а второе в воздухе. Вот-вот перевернется. Был такой момент, когда пушка уже закачалась на одном колесе, кто-то даже вскрикнул. Но она благополучно опустилась на второе колесо и пошла нормально.

Это тяжкое испытание тоже прошло удачно, хотя все измучились — кто от тяжелой дороги, кто от душевных переживаний.

Наконец отгремели последние выстрелы, кончились последние километры обкатки, в том числе механической тягой — тракторами разных конструкций. Программа испытаний вся выполнена. Оценки за решения задач почти все отличные. Присутствие на испытаниях конструкторов и слесарей принесло тем и другим громадную пользу. Это была суровая школа, но очень нужная. Сыграли свою положительную роль и деловые замечания членов комиссии.

Подводя итоги испытаний и последующих обмеров основных деталей и узлов пушек, комиссия записала: «76-миллиметровая дивизионная пушка Ф-22 испытания выдержала и рекомендуется на вооружение Красной Армии». Решение комиссии было для нас очень радостным, оно сняло с наших плеч тяжелый груз, но мы хорошо понимали, что это не все. Нужно еще решение правительства, а затем начнется новый этап — постановка пушки на валовое производство. Теперь я с особой силой ощутил, что зря сняли дульный тормоз и заменили новую камору, которую мы применили при решении конструктивной схемы первого опытного образца Ф-22. Да, новую пушку затяжелили, удлинили и затруднили ее модернизацию, то есть повышение мощности. Это горько жгло душу и обостряло желание создать все-таки дивизионную пушку именно такую, о какой мы мечтали в 1934 году.

3

Вернувшись на завод я собрал коллектив КБ. Но и теперь ни словом не обмолвился насчет той дивизионной пушки, о которой мечтал, которую почти все мы вынашивали в своих мыслях еще в 1934 году. До поры до времени решил сохранять это в тайне. Считаю, что каждый руководитель имеет право и даже обязан держать в тайне такие свои замыслы, которые могут отвлечь коллектив от сегодняшних задач, расхолодить его.

А сегодня самым важным было доработать Ф-22 и поставить ее на валовое производство. С удовлетворением узнал я, что большая часть чертежей уже доработана, осталось лишь несколько деталей и узлов, о которых я писал в своих последних письмах с войсковых испытаний. Еще более теплое чувство вызвало у меня то, что товарищи поняли: надо изменить наш метод проектирования и конструирования, чтобы не повторять ошибок, совершенных на пушке Ф-22. В первую очередь укрепить связь с техническим отделом завода, чтобы технологи вместе с конструкторами участвовали в разработке узлов и агрегатов пушки, обеспечивая их технологичность. КБ расписало по календарю, когда и какие именно чертежи и расчеты передает оно техническому отделу, чтобы тот мог разрабатывать для производственников технологический процесс и оснастку к нему.

Крупных изменений в чертежах не было, но «мелочей» хватало.

По приказу директора техотдел начал разрабатывать технологический процесс и оснастку к нему по чертежам опытного образца, не дожидаясь принятия пушки на вооружение. Отдавая этот приказ, Леонард Антонович шел, конечно, на риск, потому что при таком методе обязательно придется переделывать технологический процесс и оснастку для тех деталей и узлов, которые не выдержат испытаний и подвергнутся изменениям. Но, как я отмечал, Радкевич уже приобрел вкус к новизне и теперь рисковал, но рисковал с умом, по-хозяйски, выигрывая во времени: завод сможет начать выпуск пушек гораздо раньше, чем если бы он ждал окончания испытаний. Радкевич был тем более прав, что технический отдел завода оставался пока маломощным. На подмогу ему Леонард Антонович привлек стороннюю организацию, заключив с ней договор. В итоге, пока КБ создавало, отрабатывало и испытывало опытный образец, технический отдел проделал огромную работу по подготовке производства.

И вот мы с Радкевичем снова в Кремле на заседании правительства.

Председательствовал Молотов. Едва приглашенные расселись, он объявил:

— Будем рассматривать вопрос о принятии на вооружение 76-миллиметровой дивизионной пушки Ф-22 и о постановке ее на валовое производство. Слово для доклада предоставляется представителю Народного комиссариата обороны.

Докладчик подробно изложил итоги войсковых испытаний, отметив, что почти со всеми тактическими задачами пушка справилась отлично. Он подчеркнул, что Ф-22 для решения одинаковых задач расходует меньше снарядов и времени, чем 76-миллиметровая пушка образца 1902/30 годов. И, заключая, сказал: «76-миллиметровая дивизионная пушка Ф-22 войсковые испытания выдержала и рекомендуется на вооружение».

Надо ли говорить, что испытывал при этом главный конструктор? Вот он, наш коллектив, в то время самый молодой и малочисленный! Зато в нем каждый работал за двоих, а когда требовалось, и больше.

Началось обсуждение доклада. Чувствовалось, многие еще не распрощались с идеей вооружить Красную Армию «всемогущей» универсальной пушкой. Во время выступлений ко мне трижды подходил один из руководителей Советского контроля Хаханян и, горячо шепча на ухо, советовал не тянуть, а выступить как можно скорее: твое, мол, предложение будет решающим, а то много таких выступлений, которые только мешают разобраться в вопросе. Каждый раз я отвечал, что обязательно выступлю, а сам ждал, что скажет «потребитель» — инспектор артиллерии Роговский. Ему обучать личный состав, ему воевать с этой пушкой, а он молчит.

Сталин, расхаживая по залу, внимательно всех слушал. Когда у него возникал вопрос, он, дождавшись конца выступления, останавливался возле только что выступавшего и задавал ему вопрос — один или несколько. Получив ответ, продолжал ходить и слушать.

Вдруг вижу: он остановился около Роговского.

— Ваше мнение, товарищ Роговский, о пушке?

Роговский ответил не сразу. Сталин продолжал стоять возле него, ожидая. Роговский заговорил тихо. Он сказал:

— Товарищ Сталин, надо, чтобы Грабин сделал такую пушку, которая при выстреле бы не прыгала. И, второе, для перевозки этой пушки нужны кони весом по сорок пудов.

«Ведь это смертный приговор пушке!» — подумал я.

Роговский стоял и больше ничего не говорил, да и не нужно было говорить, все и так ясно. Ему эта пушка не нужна. Сталин тоже ничего не говорил.

Вот теперь подошла пора говорить мне. А что сказать? Нужно так, чтобы положить оппонента на обе лопатки

Я встал, подошел к Сталину и Роговскому.

— Товарищ Сталин, разрешите мне задать Роговскому вопрос?

— Задавайте.

— Скажите, пожалуйста, товарищ Роговский, какая кучность боя пушки Ф-22 при стрельбе по движущемуся щиту, обозначающему танк, и по местности?

— Хорошая!

— Следовательно, подпрыгивание пушки при выстреле не влияет на кучность боя? Ведь эти прыжки происходят после того, как снаряд покинет канал ствола. Можно спроектировать такую пушку, которая не прыгала бы, но она будет и длиннее и тяжелее.

Затем задал ему второй вопрос:

— Скажите: 76-миллиметровая пушка образца 1902/30 годов какими лошадьми возится?

— Шестеркой, и вес лошади около тридцати пудов.

— При испытании опытных образцов полигон установил, что тяговое усилие на дороге твердого грунта для Ф-22 равно пятидесяти килограммам, а для пушки образца 1902/30 годов — шестидесяти пяти килограммам. Таким образом, если шестерка коней по тридцать пудов хорошо везет эту пушку, то столь же успешно, если не лучше, такие кони справятся с пушкой Ф-22. Ваши опасения, товарищ Роговский, напрасны.

После моего выступления Сталин сказал:

— Вопрос ясен, можно принимать решение.

Правительство постановило принять на вооружение Красной Армии 76-миллиметровую пушку Ф-22 и поставить ее на валовое производство на двух заводах: на нашем и «Красном путиловце».

Несказанно счастливый, я мысленно сожалел лишь о том, что приказали снять дульный тормоз и заменить нашу новую камору на камору 76-миллиметровой пушки образца 1902 года. Но не это было сейчас главным (а я приучил себя усилием воли сосредоточиваться на главном), надо, не тратя времени, идти дальше. Ставить на валовое производство Ф-22 и в то же время думать о новой дивизионной 76-миллиметровой пушке.

Увлеченный своими мыслями, я не заметил, как ко мне подошел Сталин. Я встал.

— Товарищ Грабин, почему вы назвали свою пушку индексом «Ф»? Ведь это же пушка ваша, и ей, конечно, следовало бы дать ваш индекс — пушка Грабина.

Такого вопроса я не ждал и сильно смутился. Ответил приблизительно так.

— Товарищ Сталин, для создания пушки требуется большой и подготовленный коллектив. Одному человеку это не под силу. Поэтому, чтобы подчеркнуть коллективное творчество, и был принят заводской индекс «Ф».

— Это хорошо, товарищ Грабин, но роль руководителя коллектива велика. Он создает идею, направляет работу коллектива. Поэтому есть основание присвоить пушке индекс руководителя коллектива, то есть Грабина.

— Товарищ Сталин, на совещании конструкторов рассматривался вопрос о заводском индексе. В результате длительного обсуждения пришли к заключению, что следует установить заводской индекс «Ф».

— Значит, такое решение приняли конструкторы?

— Да, товарищ Сталин.

— Это замечательно, что вы опираетесь на коллектив. В этом — ваша сила. Но решение все же можно пересмотреть, тем более что и конструкторы настоятельно предлагали индекс своего руководителя.

— Товарищ Сталин, я бы очень хотел сохранить индекс «Ф».

— Если вы настаиваете, то сохраняйте индекс «Ф»…

Я поблагодарил. Во время этого разговора вокруг нас собрались почти все присутствующие Сталин пожелал мне успеха и попрощался. Все вышли в приемную. Там начались споры. Некоторые осуждали меня, считали, что я вел себя неправильно, некоторые соглашались со мной. Обдумав все происшедшее, я пришел к твердому убеждению, что поступил верно.

Награда

Временная технология: кустарничество на современном заводе. Праздники и будни. Трудное совещание у Орджоникидзе. Платим за чужие просчеты. И за свои тоже.

1

После заседания в Кремле я был у Ивана Петровича Павлуновского. Когда мы остались вдвоем, он сказал — это я и сам знал, — что Артиллерийское управление не в восторге от пушки Ф-22, поэтому надо как можно тщательнее доработать ее чертежи и строго следить за качеством изготовления. Я поинтересовался, какая ожидается программа по пушкам и начиная с какого времени завод должен будет их поставлять.

— Это пока не определилось. Военные должны дать заявку, которую мы обсудим, а потом спустим задание заводу.

— Хорошо, если бы завод успел подготовить производство, освоить технологический процесс и его оснастку.

— Будем к этому стремиться.

Военное ведомство не заставило долго себя ждать. Оно дало заявку на поставку пушек уже в 1936 году. Все доводы ГВМУ о необходимости отсрочки для тщательной подготовки производства ни к чему не привели. Пришлось заказ принять. Наш завод не ожидал такого задания на 1936 год. Инженерный расчет показывал, что в текущем году он не может выпустить ни одной пушки, потому что не сумеет полностью разработать, изготовить и освоить технологический процесс и оснастку.

Слишком незначительная мощность технического отдела и инструментального цеха не позволяла организованно, на должном уровне начать выпуск пушек в валовом производстве. Но одно дело — возможности, другое — приказ. Завод приступил к выполнению приказа. Дирекция вынуждена была запустить в производство пушки Ф-22 по временной технологии, а технический отдел продолжал разработку технологического процесса и оснастки. Завод как бы раздвоился, это грозило серьезными неприятностями.

Что означает так называемая временная технология? По существу, кустарный способ производства. Станочников вооружают только такими приспособлениями и таким специальным инструментом, без которых невозможно изготовить детали Метод изготовления пушек по кустарной технологии требует высококвалифицированных станочников и слесарей, а наш завод в то время почти не имел рабочих такой квалификации, да и инженерно-технический состав в большинстве своем был еще слабоват. Временная технология угрожала нам безусловным невыполнением программы, низким качеством, низкой производительностью и высокой себестоимостью. Все попытки завода получить отсрочку, до тех пор пока не будет готова технология и оснастка, не увенчались успехом.

КБ начало выдавать рабочие чертежи цехам и военпредам. В первую очередь на те детали, узлы, механизмы и агрегаты, которые не имели доделок или имели, но незначительные. Цехи немедленно приступили к разработке временной технологии. В ведущем цехе разработку ее поручили возглавить Семену Васильевичу Волгину. Подчинили ему цеховое технологическое бюро и некоторых мастеров. Работа закипела, посыпались чертежи и эскизы заготовительным цехам, а те разрабатывали технологический процесс с самой минимальной оснасткой. Вскоре в механические цехи стали поступать заготовки. Разметочные плиты были завалены ими, разметчики не успевали размечать. Дело затруднялось еще и тем, что заготовки были чрезвычайно тяжелы. Управляться с ними удавалось только с помощью мостового крана, тогда как готовые детали человек легко поднимал руками.

Началась обработка заготовок на станках. Горы стружки скапливались возле станочников; подсобницы не управлялись с уборкой. Кроме чертежей с перечислением операций, которые надо проделать, никаких других технических документов у станочников не было. Не удивительно, что почти никто не обходился без совета и помощи Волгина. Бегал пожилой человек, не зная покоя, от станка к станку, от разметочной плиты на сборку. Наконец детали стали поступать на контроль. Как правило, они браковались, еще не дойдя до приемщиков военного представительства. Тут же деформировались ручником и сваливались в кучу, а потом их отправляли на шихтовый двор для переплавки в мартеновских печах. Так называемые командные, наиболее трудоемкие детали ходили по цеху дольше, причем их паспорта были исписаны вдоль и поперек. Наконец, когда такая деталь поступала на окончательный контроль, ее тоже отвозили на шихтовый двор.

Годных деталей почти не было, а в цехах работа кипела. Литейный цех все лил и лил слитки, их пожирал кузнечно-прессовый цех, который, как и прежде, упорно ковал «слонов» и заваливал ими механосборочные цехи, а те перемалывали и перемалывали их в стружку и в брак. Пока шли мелкие детали, это было еще не так заметно, а когда пошли крупные, тогда все заметили и заволновались. Директор, технический директор, начальник производства, весь планово-диспетчерский отдел днем и ночью находились в цехах, решая возникшие вопросы — их была тьма-тьмущая. Все находилось в движении, в работе, но механосборочные цехи почти не давали готовой продукции. Цех общей сборки стоял без дела, ожидая поступления механизмов и агрегатов. А их не было. Многократные совещания у директора ничего не давали. Метод производства по временной технологии, подобно огромной волне, захлестнул завод.

2

В начале мая 1936 года меня вызвали к Павлуновскому. Зачем, я не знал и потому не представлял себе, какие захватить материалы. Пришлось готовиться по многим вопросам и брать с собой уйму бумаг. А времени мало — вызов пришел в тот же день, когда нужно было выезжать. К тому же надо было отдать необходимые распоряжения, чтобы работа шла по возможности нормально. Словом, день отъезда был сумбурным, но наутро я уже был у Павлуновского. В его кабинете сидел и Артамонов.

Иван Петрович встретил меня радушно.

Возбужденный, он прохаживался по кабинету. Видно было — собирается сообщить что-то очень важное. Наконец заговорил:

— Вчера Григорий Константинович Орджоникидзе сказал мне, что хочет обратиться к правительству с просьбой о награждении конструкторов, особо отличившихся при создании пушки Ф-22. Приказал мне сегодня же вместе с вами составить список.

Это была неожиданность. За создание артиллерийских систем еще никого не награждали. Павлуновский сказал:

— Давайте наметим кандидатуры.

Начал я перечислять особо отличившихся товарищей, в их числе назвал и Радкевича.

— Директора представим, когда пушку освоят в валовом производстве, возразил Иван Петрович.

Но я считал своим долгом отстаивать Леонарда Антоновича, так как он много сделал при изготовлении, отработке и испытании опытных образцов. Доказывал, что, если бы не то внимание, какое уделял Радкевич нашей Ф-22, мы не сумели бы в такой короткий срок подать на испытания опытные образцы и опытную батарею. Он быстро понял значение этой пушки для Красной Армии и действовал смело и решительно. Он приказал вести подготовку и организацию производства по чертежам пушки, которая еще не была испытана. Его не смущало то, что впоследствии придется многое выбрасывать не только в бумаге, но и в металле. Он шел на большой риск, потому что верно понял идею. Он был не просто директором, но, как и мы, конструктором-исследователем.

Павлуновский и Артамонов не соглашались со мной, а я снова и снова доказывал, что директор заслуживает высшей награды — ордена Ленина.

Дебаты заняли немало времени, а мы так и не договорились: Иван Петрович уже должен был идти со списком к Орджоникидзе. Я попросил его доложить товарищу Серго мое мнение относительно награждения директора. Он пообещал и ушел; в его кабинете мы с Артамоновым продолжали наш спор. Артамонов убеждал меня в том, что я ошибаюсь, а я-то знал, что Радкевич действительно сделал много. Мне стало трудно разговаривать с ним, я начал волноваться. Артамонов заметил это и прекратил разговор. В кабинете воцарилась тишина.

Примерно через час вернулся Иван Петрович. Едва успев открыть дверь, объявил:

— Товарищ Грабин, вашу просьбу товарищ Орджоникидзе удовлетворил. Ему даже понравилось, что конструктор так настойчиво отстаивает своего директора.

Я попросил Ивана Петровича передать мою сердечную благодарность Григорию Константиновичу. Иван Петрович сказал, чтобы я на завод не уезжал, возможно, сегодня или завтра правительство рассмотрит просьбу Орджоникидзе о награждении. В это время зазвонил телефон. Павлуновский снял трубку. Ему сообщили, что вопрос о награждении будет рассматриваться на следующий день в шестнадцать ноль-ноль и что он, а также конструктор Грабин приглашаются на заседание правительства.

Назавтра я явился в ГВМУ с самого утра. Зашел сначала к Чебышеву, затем вместе с ним — к Артамонову, и уже втроем пришли к Павлуновскому.

— Волнуетесь? — спросил Иван Петрович.

Я сознался:

— Да. По правде сказать, даже больше, чем после неудачного испытания пушки.

— Ну, вам особенно волноваться нечего. Я глубоко убежден, что правительство вас наградит.

— Волнует меня не то, наградят или не наградят, а сам процесс обсуждения в моем присутствии. Лучше, если бы этот вопрос решался без меня.

— Он мог, бы решиться и без вас, — сказал Павлуновский, — но Григорий Константинович хотел сделать вам приятное.

Товарищ Серго сказал так: «Пусть Грабин поприсутствует, когда будут отмечать его коллектив. До сих пор ему крепко доставалось всюду. Все он вынес. Пусть же теперь увидит и услышит, как правительство оценит труд его коллектива».

Вот оно, благородное сердце Серго!

В этот раз в зале заседания было не так много приглашенных, что облегчало мое положение, хотя я все равно не знал, куда девать глаза, и упорно смотрел вниз — на стол, за которым сидел.

Молотов предоставил слово Орджоникидзе. Григорий Константинович встал. Речь его была предельно короткая:

— За создание 76-миллиметровой дивизионной пушки Ф-22 прошу наградить особо отличившихся работников…

Он взял лист бумаги и начал читать список, кого каким орденом. Я уже знал этот список, ведь мы составляли его вместе с Павлуновским и Артамоновым, только мою фамилию Иван Петрович вписал сам, меня не спрашивая. Но одно дело тогда и совсем другое теперь, когда эти фамилии четко, раздельно, с характерной своей интонацией оглашал товарищ Серго.

Потом выступали Ворошилов, Молотов, Сталин. И вот уже все. Я вышел из зала и присел на первый попавшийся стул: надо было перевести дух. Сидел, бездумно глядя в пространство, и вдруг в памяти ожила давным-давно забытая страница детства. Это было как фотовспышка — миг, и все! Но в двух словах о ней не расскажешь.

Тогда мне было восемь лет. Отец договорился с одной женщиной в Екатеринодаре и поселил меня у нее на квартире вместе с двумя старшими братьями: все трое мы ходили в школу. Я — первый год. Наши родители жили от Екатеринодара в 30 верстах, в станице Нововеличковской. Они были иногородними.

Иногородние своей земли не имели, батрачили у богатых казаков или занимались ремеслами. Казаки глумились над ними: «Вы, гамселы, босяки, живете на наших животах…» Иногороднюю молодежь не допускали на гулянки казачьей молодежи. Девушку-казачку не выдавали замуж за иногороднего парня. Даже школы были разные: для казаков — пять лет обучения, для иногородних — три года обучения. Казачье сословие создали из русских и украинцев, но в нем воспитали злое пренебрежение и к тому и к другому народу. Неприязнь казаков к иногородним часто затмевала классовую вражду среди казачества.

Тяжелая нужда, которую испытывала наша все разраставшаяся семья, заставила моего отца покинуть город и переселиться в станицу: здесь он мог заработать больше, но труд был изнурительный, а рабочий день — неограниченный.

Я снова увидел кирпичное здание Екатерининской школы, в которую мы, три брата, ходили, улицу Карасунский канал на окраине Екатеринодара, где мы квартировали, и нашу хозяйку, которая однажды нам объявила:

— Ваши родители не прислали денег, и кормить мне, хлопцы, вас не на что. Давайте сходите домой кто-нибудь…

Старший брат Прокофий сказал, что пойдет он и с собой возьмет меня. Прокофию было 12 лет.

Стояла поздняя осень, уже холодновато было. Разбитые грунтовые дороги утопали в непролазной грязи. Вышли мы на следующий день, спозаранку. Заглянули сначала на постоялые дворы: нет ли попутной подводы. Попутчиков не нашлось. Понадеялись: кто-нибудь наверняка нас догонит, с ним и подъедем. Я предложил брату:

— Давай попросим у людей хлеба на дорогу.

— Ни ты, ни я просить не будем, — твердо сказал Прокофий. — Как-нибудь дойдем.

Сначала шагали мы довольно ходко, но потом начали сдавать. Пудовые комья черной, густо замешенной грязи налипали на ноги, то и дело приходилось счищать эту грязь палкой.

Все-таки шли мы весело, разговаривали о том, как придем домой и всех повидаем и как удивим родителей своим появлением. В таком настроении дошли до садов, которые кольцом охватывали, верстах в пяти, город. Яблони, груши, черешни стояли голые, без единого листика, черные и мокрые.

Скоро мы пересекли сады и оказались в степи. Все чаще оглядывались назад в надежде увидеть на горизонте движущуюся подводу, а я все чаще просил Прокофия остановиться отдохнуть. Он каждый раз приговаривал: «Если так будем идти, то сегодня домой не придем». После передышки я поднимался с трудом и скоро начинал отставать.

— Иди впереди, — сказал брат.

Теперь я мог идти медленнее, но тяжелая дорога и голод давали себя знать. На счастье, дождя не было, а то бы совсем нам пришлось плохо: в открытой степи не спрятаться — ни деревца на дороге, ни копны в поле. Будь хоть одна копна, мы из колосьев намяли бы себе зерна и наелись бы досыта.

Когда еще раз остановились, брат пристально поглядел назад и обрадованно сказал:

— Смотри, смотри!

Мы оба принялись всматриваться. Да, издали к нам шла подвода.

Решили подождать. До подводы оставалось еще шагов триста, когда Прокофий не выдержал, вскочил, побежал навстречу.

— Дяденька, подвезите нас, мы в Нововеличковскую идем, к отцу!

Не отзываясь на просьбы Прокофия, будто бы ничего не видя и не слыша, казак не останавливался. Прокофий побежал рядом.

— Не возьму, — отмахнулся казак, — видишь, грязюка какая, кони пристают.

А кони были гладкие, сытые, сбруя на них — нарядная. Брат стал умолять его, чтобы он хоть маленького, то есть меня, взял.

— И малого не возьму. И пешком дойдете, не старики. Он стегнул по лошадям, те перешли на рысь, из-под колес полетели на нас комья грязи.

У меня навертывались слезы, но я не заплакал. До хутора, отстоявшего от Нововеличковской в семи верстах, было еще далеко, но мы уже потеряли всякую надежду на помощь. Шли теперь очень медленно. Больше отдыхали, чем шли.

И вдруг нас начала догонять еще одна подвода. Той радости, какую вызвала первая, у меня не было, но надежда все-таки затеплилась.

Этот казак был с большими усами и бородой, глаза — строгие, лошади еще крупнее и сильнее, по всему видно — из богатеев богатей.

— Дяденька, мы идем из города в Нововеличковскую, подвезите нас. Мы очень устали и хлеба нет, с самого утра ничего не ели, — начал просить Прокофий.

— Бог даст, дойдете до Нововеличковской, уже недалеко осталось, — ответил тот благостно-густым басом. — Идите с богом.

Принялись мы оба просить, трусцою бежали рядом с телегой.

— Дяденька, подвезите хотя немного, а там сами дойдем.

— Ишь какие племяннички на дороге сыскались! Дяденька да дяденька, подвези да подвези… Сказал, сами дойдете, так не просите. — От его благостности и следа не осталось, глаза сделались злые.

Брат опять стал его уговаривать подвезти хоть меня или дать кусок хлеба.

Мы не ожидали такой бури негодования, с какой он на нас набросился.

— Кусок хлеба дать? А может, и кусочек сальца и кольцо колбаски дать, бисовы души? Заработайте и ешьте… Ишь в каком возрасте побираются — дай Христа ради!

Брань сыпалась при этом ужасная. Казалось, он сейчас изобьет нас. Я притих и стал отставать от подводы, а Прокофий все бежал, прося хлеба. Взбешенный, казак обернулся, взмахнул кнутом, и со свистом кнут стеганул по дороге. Хорошо, что брат успел вовремя отскочить, — удар был очень сильный.

Я закричал и заплакал. Прокофий кинулся ко мне, принялся меня успокаивать, называя казака куркулем, индюком.

— Тише ругай его, — попросил я, — а то он нас убьет.

Подвода удалялась, казак, сидевший в ней, продолжал громко орать на всю степь.

На горизонте показался хутор. Опять появилась надежда: может, там дадут по куску хлеба и пустят переночевать. А утром со свежими силами легко дойдем до дому. Пошагали быстрее. И вдруг увидели поле. Длинными ровными рядами на нем торчали корешки срубленной капусты.

С жадностью накинулись мы на эту нежданную добычу, с наслаждением грызли нечищенные, немытые корешки. Когда уже не могли больше есть, принялись набивать ими карманы

К хутору подошли на закате. Но напрасно стучали в ворота кулаками и даже палками — в ответ раздавался только исступленный собачий лай. видно, в хате никого не было Я стал просить Прокофия, чтобы он оставил меня здесь: «Один ты быстрее дойдешь». Но брат не соглашался.

Вот уже солнце из-за горизонта зажгло кусок неба. Скоро все померкло, наступила осенняя ночь Темно, вокруг никого, только нас двое да звезды.

Ноги слушались меня плохо, я часто стал спотыкаться. Остановились. Совсем обессилевший, я поднял голову к небу. Показалось, звезды перемигиваются. А одна сорвалась и покатилась, но вдруг замерла и исчезла. Куда-то спешила и не дошла. Неужели и я не смогу дойти?

Да, в знаменательный для меня день, только что награжденный высшим орденом Советского государства — орденом Ленина, я видел мысленным взором восьмилетнего мальчонку, голодного, выбившегося из сил, посреди ночной осенней степи. Как жутко было ему от собственных наивных мыслей. Как он подбадривал сам себя, внушал себе: «Я обязательно дойду! Брат мне поможет, он не оставит меня одного в такую темень». И я шел. Упорно шел.

Пока было светло, глаза выбирали дорогу получше, помогали ногам, теперь же везде было одинаково черно. Все чаще я спотыкался и падал, весь вымазался в грязи. Наконец вдали засветились огни станицы, потом они раздвоились: большая часть отошла вправо, меньшая — влево, где находились мельницы Заммерфельда и Добахова. Наши родители жили при мельнице Добахова, чуть подальше заммерфельдовской.

На развилке дорог, на свалке, кто-то поджег кучи мусора. Здесь мы присели в последний раз, съели остатки капустных корешков, я согрелся и крепко заснул Брат будил меня, заставлял подняться, но я даже говорить не мог от усталости

Потом Прокофий рассказывал, что я все-таки встал, но дошел только до мельницы Заммерфельда, а дальше, почти версту, он нес меня на спине. Меня и дома не могли добудиться. Раздели, уложили, и я проспал почти сутки.

И еще одна страница детства вспомнилась.

Тогда мне был уже четырнадцатый год. Одноклассную школу с трехлетним сроком обучения я закончил; хотели отдать меня в казачью, в четвертое отделение Сам заведующий нашей школой ходатайствовал — не приняли: «Иногородних не велено»

Через давнего своего приятеля Сундугеева (его все почему-то звали по фамилии) отец устроил меня в Екатеринодаре в котельные мастерские. Сундугеев и учил меня ремеслу. Он был работником высокого класса, самое ответственное дело поручалось ему. Средних лет, физически очень сильный, неторопливый, с внимательными глазами, он говорил всегда коротко и ясно.

Мы изготовляли котлы, резервуары, баки, фермы, всевозможные решетки. Работа была тяжелая, первое время у меня от нее все мышцы дрожали. Ждешь, ждешь обеденного перерыва и никак не дождешься. Отдыхать не разрешалось. Кто курил, тот мог оставить дело и подымить. Этим пользовались, курили часто, а я не курил, работать приходилось, не разгибаясь.

И все же тут мне было гораздо легче, чем на хуторах у кулаков, где я с семи лет за кусок хлеба каждый год работал во время школьных каникул, — люди были другие.

Как-то Сундугеев спросил меня:

— Почему ты не ходишь в уборную?

— Не хочу.

— Надо хотеть. — И заставил меня пойти. Когда я вскоре вернулся, он удивился: — Так быстро? Иди, иди еще!

Потом он объяснил: туда можно ходить сколько угодно раз и находиться тоже можно неограниченно. В мастерских много было таких же, как я, мальчишек, которые надсаживались за три-четыре копейки в час, и все они пользовались подобным способом отдыха. Взрослые жалели нас.

Однажды с самого утра рабочие загудели, как пчелы в улье. Собирались группами и о чем-то возбужденно говорили. К моему удивлению, Сундугеева на месте не было. Такого прежде с ним никогда не случалось, всегда он приходил вовремя.

После гудка я достал инструмент и уже хотел было сам приступать к делу, но один пожилой мастеровой прикрикнул:

— Не смей работать!

Я застыл на месте. В это время появился Сундугеев

— Положи инструмент, — сказал он тихо.

Я положил.

— А теперь собирай всех мальчишек и идите к воротам. Ничего не понимая, я пошел. Уходя, услышал еще от него:

— Будем поддерживать бастующих.

Но и это мне ничего не объяснило. Собрал мальчишек, и мы гурьбой пошли к воротам. Когда оглянулся назад — где же Сундугеев? — оказалось, он тоже идет к воротам, а за ним — все рабочие мастерских

Сторож не открывал, говоря, что не приказано, что гудка еще не было. Рабочие его отстранили, сами открыли ворота и валом повалили с заводского двора. В руках у некоторых появились плакаты. Мы пошли к главной улице.

В этот день в мастерские так никто и не вернулся, но хозяин смолчал. Первый случай в моей жизни: хозяин побоялся тронуть рабочих!

Среди мальчишек долго ходили потом разговоры о забастовке. Каждый хвалился своей храбростью, доказывал, что именно он первым вышел за ворота. Для взрослых это событие тоже было большой встряской. Каждый день к Сундугееву подходил то один, то другой рабочий, и они разговаривали очень тихо — ничего не разобрать. Сам Сундугеев тоже стал часто отлучаться от верстака.

Все это, вместе взятое, распаляло мое мальчишеское воображение. А вскоре грянула первая мировая война. В действующую армию взяли многих, в том числе Сундугеева. От второй мобилизации не отвертелся и сам хозяин. Мастерские закрылись, работы в городе было не найти, я вернулся к отцу и снова стал помогать ему на мельнице.

То была уже другая мельница — в станице Старонижестеблиевской. Отец работал мукомолом, а я помогал ему. Хозяин платил мне пять рублей в месяц.

Накануне нового сезона, как обычно, шел ремонт. Машинное отделение мы с машинистом привели в порядок довольно быстро, а у отца дел было очень много. Он опасался, что мы не успеем к сроку. И он и я приходили из дому гораздо раньше положенного, а уходили гораздо позже; работали и в воскресенье.

Но отец с каждым днем все больше тревожился, что мы не успеем. Тогда и вовсе перестали ходить домой, пропадали на мельнице почти круглые сутки, урывая для сна самую малость.

В самый разгар ремонта хозяин вызвал меня в кочегарку. Когда я пришел, он с кочегаром стоял у зольной ямы. Яма была глубокая, в ней полно золы. И вот он приказывает, чтобы я лез в яму и выбрасывал золу.

Я возмутился. Мы с отцом и так почти круглые сутки работаем, а он мне еще одно дело дает. Каково отцу без меня будет? Я решил не подчиняться этому приказу. Хозяин стал на меня кричать, ругаться. Я молчал. Он начал прямо-таки бесноваться, совал кулаки мне под нос. Я озлобился и сказал:

— Не полезу!

Он так забегал и завизжал, что я подумал: сейчас меня ударит. Кочегар стоял молча, пораженный моим неповиновением.

— Изувечу, змееныш, лезь в яму! Я тебя на работу взял, чтобы ты с голоду не подох, я кормлю тебя, а ты, неблагодарная свинья, так мне отплачиваешь…

Больше я сдерживаться не смог.

— Да, хорошо вы меня кормите. Я работаю, как взрослые, а вы мне платите в месяц пять рублей. На эти деньги мешка муки не купишь. А сами вы ничего не делаете, ходите — руки за спиной, а весовщик собирает гарнцевый сбор и эти гарнцы засыпает в ваши мешки. Я работаю, а вы не работаете!

Откуда взялась у меня такая смелость? Правда, уходя на фронт, Сундугеев сказал мне:

— Теперь будем умнее, чем в японскую войну. Получим винтовки и не отдадим, пока не отберем у капиталистов фабрики и заводы, а у помещиков землю… — Я не совсем его понял — Потом поймешь. Запомни, но пока никому не говори…

Хозяин мельницы молчал, пока я выпаливал ему насчет гарнцевого сбора, потом разразился такой руганью, какой я ни прежде, да и после никогда не слышал:

— Ах, вот ты какой!.. Мало того, что не дали тебе подохнуть с голоду, так ты теперь за хозяйским, за моим полез своими грязными лапами Ишь ты, оборванец, босяк! Да я тебя сгною в тюрьме!

Я опять не выдержал:

— Мои грязные руки кормят меня. А вот ваших сыновей с белыми руками, какие руки их будут кормить?

Посыпалась брань пуще прежней. Он прокричал:

— Мои дети будут горными инженерами, а вот ты, серый, неграмотный, умрешь в нищете и грязи. Не я, но горькая обида за меня сказала:

— Нет, это я буду горным инженером, а ваши сыновья не будут.

Он заорал и начал толкать меня в яму.

— Завтра на работу не выйду! — вырвавшись, сказал я ему и ушел к отцу.

Вечером по домам шли вместе: хозяин, отец и я. Шли молча. И вдруг хозяин заговорил:

— А Василий завтра не собирается на работу выходить. Ты, Гавриил, знаешь про это?

Отец обратился ко мне:

— Ты так сказал?

— Да.

— Значит, не придет, — подтвердил отец. — У нас в роду словом никто не бросался.

— Смотри, Гавриил, потом просить будешь, в ногах валяться будешь — не возьму. Я ведь помочь тебе хотел, чтобы вы все с голодухи не перемерли.

— Спасибо за вашу заботу.

Дома, когда поужинали, отец, как обычно, пошел из хаты покурить и позвал меня с собой: видно, не хотел, чтобы я при всех рассказывал.

Вышли мы, сели.

— Ну, Василий, говори, — сказал он негромко (я усвоил от него это — никогда ни на кого не повышать голоса). — Давай говори, что у тебя с ним случилось.

Я все подробно рассказал, отец меня не перебивал, слушал внимательно. Он одобрил мое решение. А мать прямо обмерла, когда узнала о нем. Но, хотя нужда в семье была огромная, на мельницу я больше не пошел. Долго пришлось искать другую работу…

3

Ордена нам вручал Михаил Иванович Калинин. От нас с краткой благодарственной речью выступил Радкевич. Он дал обещание работать еще лучше, оправдать награду. Затем все сфотографировались с Калининым, и на этом торжественная процедура закончилась. В радостном настроении мы отправились в ресторан и как следует отпраздновали этот день.

В Москве задерживаться не хотелось, тянуло поскорее домой. И вот мы дома. В цехе сборки — он был самый просторный — собрали митинг.

Награждение группы конструкторов за первую пушку, за свою пушку, созданную на молодом заводе, — это был праздник для всех. А затем опять наступили трудовые будни. Штаб подготовки производства — отдел главного технолога. На основе документации КБ он разрабатывает все от «а» до «я»: процессы формообразования изделия для каждого цеха, чертежи и технические условия на необходимые приспособления, на режущий и мерительный инструмент — на все, что называется технологической оснасткой. Чем сложнее конструкция, тем выше требования к оснастке. Уровень подготовки производства — мерило его культуры. При этом существует непреложная закономерность: конструкция предопределяет технологию изготовления изделия, но, с другой стороны, хорошо разработанная технология выдвигает свои требования к конструкции, чтобы та была высокотехнологична — проста и удобна в изготовлении.

Понимание взаимозависимости конструкции и технологии приходит со временем. Большинство наших конструкторов, которые проектировали Ф-22, в прошлом не были приучены думать о том, каково будет изготовлять в металле созданное ими на ватмане. Правда, еще до начала работы над Ф-22 мы в КБ подсказывали товарищам, чтобы те почаще ходили в цехи, не только по вызову. Посещение цехов связывало их с производством, но связь эта была непродолжительна. Когда началось проектирование, КБ пыталось привлечь технологов для консультации, но те, к сожалению, не откликнулись. Они тоже не были приучены держать контакт с конструкторами, не понимали, как это важно для общего дела. Теперь все это не замедлило сказаться. Конструкторское бюро начало посылать отделу главного технолога уведомительные письма с приложением чертежей деталей и агрегатов Ф-22. Все это шло по кольцевой почте, хотя размещались мы в одном здании, буквально дверь в дверь. Но таков был порядок.

Технологи принялись «колдовать» над чертежами, и вскоре по той же кольцевой почте к нам стали поступать ответные письма с требованиями внести изменения в те или иные чертежи. КБ пришлось заниматься такими вопросами, которые прежде перед нами никогда не возникали. Технологи прямо-таки завалили КБ своими требованиями. Конструкторы пришли в смятение: то ли отбиваться, то ли соглашаться. Отбиваться было почти невозможно: не хватало технологического опыта, эрудиции. Уступать тоже казалось невозможным, потому что опытный образец был уже изготовлен, а в конструкции все взаимосвязано. Начался острый спор: технологи требовали упрощения деталей, а конструкторы во многом отказывали. Однажды ко мне из отдела главного технолога явился Степан Федорович Антонов. Пришел вместе с конструктором «искать правду», — так он выразился.

Мне было приятно, что у конструкторов с технологами начинают завязываться новые, более деловые связи. Не письма, а живой творческий контакт. Споря, они искали истину. Не найдя ее, пришли к руководителю.

Степан Федорович толково изложил свои требования. Они были разумны. Недаром Антонова считали на заводе непревзойденным специалистом по разработке технологического процесса и оснастки для изготовления ствола. Я понял, как надо изменить конструкцию ствола, но без увязки ее с другими, сопряженными деталями принять окончательное решение было невозможно. Поручил конструктору срочно проанализировать чертежи, поблагодарил Степана Федоровича и попросил его подождать у себя в отделе результатов анализа.

Оказалось, изменения, на которых настаивал технолог, вполне возможны. Вместе с конструктором я пришел к Антонову, и тут же, у него на столе, конструктор сделал поправку в чертеже. Антонов остался очень доволен, долго благодарил нас, извинялся за беспокойство. А я был очень благодарен ему, положившему начало новым отношениям между технологами и конструкторами.

Вслед за Антоновым стал захаживать в КБ его друг Григорий Иванович Солодов, затем Алексей Петрович Полозов — отличный специалист по затворам и механизмам наведения. Они умели ставить вопросы и защищать свою позицию. Это заставляло и конструкторов подтягиваться и быть на должной высоте. Таким образом, личные деловые контакты с самого начала сказались и на теоретическом и на техническом уровне работы.

Постепенно все ведущие технологи оказались тесно связанными с конструкторами, и обстановка в КБ резко переменилась. Прежде у нас стояла тишина, а теперь целый день кипели споры, причем ни конструкторы, ни технологи не жалели голосовых связок. Жаркие были дискуссии; иногда приходилось вмешиваться в них и мне. Многого добились технологи, но многие их предложения были отклонены — и не потому, что были не дельными, а потому, что тогда пришлось бы разрабатывать совершенно новую конструкцию пушки, заново изготовлять опытный образец и проводить испытания. А пока у нас шла такая напряженная работа, Ф-22 испытывали на полигоне Артиллерийского управления. Обнаружились новые недостатки. Для ускорения дела КБ, получая замечания с полигона (там находился наш представитель), тотчас же дорабатывало те или иные детали, узлы и вносило изменения в чертежи для технологов и изготовителей оснастки. Нельзя сказать, чтобы те и другие с радостью встречали эти изменения, часто заставлявшие отбрасывать все, уже сделанное. Однако же меняли, выбрасывали скрепя сердце и вновь разрабатывали, совсем не уверенные в том, что эти изменения будут последними.

Очень тяжелая создалась обстановка, но люди терпеливо трудились. От прежней изолированности конструкторов и технологов и следа не осталось. Приятно и радостно было смотреть на такую сплоченность; люди шли навстречу друг другу, желая добиться наилучшего результата. Скольких ошибок могли бы мы избежать, если бы такое содружество существовало раньше, при создании опытного образца! Правда, тогда мы еще не были готовы к тому, чтобы технологи разрабатывали процессы формообразования одновременно с конструированием пушки, но и простой совет технолога тоже имел бы большое значение. Теперь работники обоих отделов проходили хорошую, но дорого стоившую школу.

Я уже описывал плачевную картину, которую представлял собой завод, пытавшийся наладить выпуск пушек по временной технологии. Такая технология не обеспечивала выполнения плана ни по количеству, ни по качеству. Гораздо разумнее было бы подождать с выпуском, бросить все силы на подготовку и организацию производства, чтобы создать нормальные условия для работы. Тогда к концу года завод наверняка выполнил бы заданную программу, только сроки сдачи пушек были бы сдвинуты. Но Артиллерийское управление требовало пушки немедленно, не считаясь с возможностями завода и с условиями производства, а в конечном итоге с собственными интересами.

Металл перемалывали, а пушек все не было; непомерно огромные заготовки «слоны» — перегонялись на станках в стружку, а вымученные в конце концов с превеликим трудом детали получали клеймо контролера «брак» и вместе со стружкой отправлялись на шихтовый двор для переплавки в мартене. Правда, некоторые детали допускались на сборку, но собранные пушки, как правило, не выдерживали контрольных испытаний и возвращались в сборочный цех на доработку. Чрезвычайно напряженная обстановка вызывала нервозность и новые ошибки. Отдел главного технолога стал выдавать заказы на изготовление приспособлений и специального инструмента, но инструментальный цех был маломощен, пришлось часть оснастки заказать другим заводам. Эти поставщики подводили: оснастка поступала от них некомплектно, цехи не могли ее использовать, и она лежала на складах. Выходило, что нам помогают, а мы все равно не даем отдачи, работаем на мартен.

В такое тяжелое время директора и меня вызвали к Орджоникидзе. Хотя мы и не знали точно, что нас ожидает, но предчувствовали — попадет крепко. Приехали мы на вокзал, молча сели в вагон, думая, конечно, об одном.

— Удивительный вы человек, Василий Гаврилович, — вдруг заговорил Радкевич, — ушли с головой в конструкцию своей пушки и даже не замечаете, как живет завод, каковы его нужды.

Такого я не ожидал. Сначала решил даже, что директор шутит. Мы в КБ как раз очень много думали над тем, как помочь заводу, но у нас было правило: пока не сделал, окончательно не продумал — не говори.

— А не ошибаетесь ли вы, Леонард Антонович?

— Нисколько, — ответил он серьезно. — Ведь вы никогда не высказывали мне своего мнения, как нам справиться с выполнением плана выпуска пушек. Зарылись в свои конструкции и больше ничем не интересуетесь! Положение на заводе вас не беспокоит.

Стало ясно: директор не шутит. Но зачем он в такое неподходящее время затеял этот разговор? Я решил изложить ему наши соображения относительно заводских дел, но он все тем же нервным тоном прервал меня, повторив, что я не знаю жизни завода и что лучше прекратить этот разговор и ложиться спать. Все это произвело на меня неприятное впечатление.

Утром следующего дня явились в приемную Орджоникидзе. Там уже сидели работники ГВМУ и нескольких артиллерийских заводов. Вызова ждали недолго: как только от наркома вышли посетители, секретарь пригласила всех заходить.

Кроме Орджоникидзе, в кабинете находились Пятаков и Павлуновский. Мы вошли, поздоровались. Орджоникидзе предложил садиться. Мы с Радкевичем сели рядом. Наступила тишина. Я взглянул на Орджоникидзе, на Павлуновского, на Пятакова (Пятакова видел впервые). И хотя ничего особенного в выражении их лиц не заметил, нервы мои напряглись. Нарком сказал, что его беспокоит положение дел с пушками Ф-22 на Приволжском заводе, и попросил присутствующих высказать свои соображения. Первым выступил директор завода имени Калинина И. А. Мирзаханов, коротко остриженный, с большим лбом и нависающими над глазами черными мохнатыми бровями, с волевым выражением лица.

Наркомат обязал Мирзаханова помогать нам в изготовлении полуавтоматического затвора. Он доложил, как его завод выполняет это задание, и перешел к нашему заводу. Он буквально разгромил нас. Меня возмутила безапелляционность, с которой Мирзаханов утверждал то, чего на нашем заводе и в помине не было.

Затем говорил директор Кировского завода, который обязан был поставить нам прицелы и, нужно сказать, в этом деле не особенно преуспел. Однако и он резко критиковал наш завод. Выступали и другие. Все в одном духе. Затем слово взял Пятаков. Он начал с того, что стал охаивать конструкцию пушки. Потом перешел к работе завода и так же, как все предшествующие, отмечал только плохое.

Орджоникидзе обратился к Радкевичу

— Ну, Радкевич, скажите, что нужно, чтобы вывести завод из прорыва?

Леонард Антонович начал высказывать свои соображения. Я ожидал, что он четко изложит план действий, но, к сожалению, он говорил обо всем, только не об этом. Орджоникидзе терпеливо слушал, но видно было, что в нем нарастает возмущение. Кулак его правой руки сжимался все сильнее и сильнее, лицо наливалось гневом. Наконец Орджоникидзе стукнул по столу так, что даже чернильницы и карандаши подпрыгнули:

— Довольно!..

Наступила глубокая тишина. Я сочувствовал Леонарду Антоновичу и одновременно досадовал: ведь толком он так ничего и не сказал. Обидно было, что нас отмолотили — и за дело, и незаслуженно. Я сидел, уставившись в стол, и думал: что же будет дальше?

Вдруг слышу голос Орджоникидзе:

— Грабин, скажите, что нужно, чтобы выправить положение на заводе?

Я встал. С чего начать? Горько было за коллектив, который трудился не покладая рук. Выпады Мирзаханова, разозлившие меня, заставили начать с него. Я постарался показать всю неправильность его утверждений. При этом поглядывал на Орджоникидзе: как он реагирует? Но ничего не заметил. Затем перешел к выступлению Пятакова:

— Вы ведь не знаете конструкции пушки, а хаете ее!

Орджоникидзе продолжал слушать спокойно. Останавливаться на всех выступлениях не было смысла; я стал излагать соображения, зревшие в коллективе КБ, в нашей партийной организации. Повторяю, мы много думали над тем, как помочь заводу. Закончив, сел не сразу: ждал, как оценит наши идеи нарком. Орджоникидзе их одобрил.

— Радкевич, слышали? Так и делайте.

На этом совещание закончилось. Попрощавшись, мы вышли из кабинета Леонард Антонович был подавлен. В коридоре он сказал мне, что еще никогда в жизни не бывал в таком тяжелом положении. В душе я очень сочувствовал ему, но не стал утешать — настоящее товарищество не в этом.

— Да, действительно, ситуация не из легких, — ответил я, — но ваша беда в том, что вы не продумали сложившегося на заводе положения и поэтому не сделали конкретных выводов.

Радкевич предложил мне стать техническим директором; по его мнению, я хорошо справился бы с этими обязанностями, зная конструкцию пушки и вопросы подготовки производства. Но я отказался.

— Как начальник КБ я помогу вам больше.

— Чем и как вы мне поможете? — Я отвел его в сторону и принялся подробнее излагать только что сказанное в кабинете Орджоникидзе:

— Кроме временной технологии нас губят и заготовительные цехи, в первую очередь кузница, товарищ Конопасов.

Конечно, он был в курсе того, что кузница дает заготовки с неимоверно большими припусками. Разговоры об этом шли давно, но КБ специально исследовало этот вопрос, систематизировало факты. Я проинформировал Радкевича, во сколько раз заготовки весили больше готовых деталей. Львиная часть металла шла в стружку! Для механических цехов это гибель. Вот почему и производительность низка, себестоимость высока, а брака не оберешься. Надо свободную ковку заменить штамповкой, после которой нужна лишь самая минимальная механическая обработка. Это первый резерв повышения культуры производства.

Второй — стальное фасонное литье; завод его пока не освоил и потому не применяет, но мы беседовали с начальником литейного цеха, он берется освоить. КБ придется пересмотреть конструкцию некоторых агрегатов пушки. Мы уже наметили, что именно можно перевести на литье. Наметили и детали, которые можно штамповать. В этом наше спасение: на тех же производственных площадях и при тех же мощностях завод сможет делать больше пушек.

Радкевич не знал, что КБ продолжало усиленно совершенствовать конструкцию Ф-22. Конечно, ему сложно было охватить за один раз все, над чем мы думали и трудились много дней.

Да, КБ работало над модернизацией новой, только что созданной им пушки. Читатель знает, какого напряжения, духовного и физического, стоило коллективу ее создание и устранение буквально на ходу недостатков, которые обнаруживались во время испытаний. В то горячее время наша партийная организация прикладывала все силы, чтобы сплотить людей на решение технических задач, имевших значение и политическое, чтобы помочь руководству КБ. Не раз созывались очередные и внеочередные собрания: сообща думали, как действовать лучше. А вскоре, после того как Ф-22 приняли на вооружение, на открытом партийном собрании подвергли обсуждению всю работу КБ. Коммунисты одобрили меры, предложенные руководством для улучшения качества пушки и сокращения сроков ее создания.

Когда делали опытный образец, почти все трудоемкие детали, не считая трубы и кожуха ствола, изготовляли в опытном цехе специалисты высокой квалификации. Поэтому никто, в том числе и я, не обратил внимания на то, что конструкция пушки, выдержавшей строгий экзамен в смысле служебно-эксплуатационном и эстетическом, недостаточно соответствует третьему требованию — она малотехнологична, то есть слишком сложна, неудобна в изготовлении.

Впервые это почувствовалось, когда в механических цехах создавали опытную батарею, и еще острее — когда запустили пушку в валовое производство по временной технологии. Трехкилограммовую деталь вытачивали из заготовки в 60 с лишним килограммов!

Сущность задуманной нами модернизации заключалась в том, чтобы резко повысить технологичность конструкции, потребовать от кузницы и литейного цеха более прогрессивных методов производства — штамповки и фасонного литья. Эти требования должны быть выражены в нашей документации — в чертежах. Ну что ж… Придется их делать заново.

4

Сначала взялись за разработку деталей литой конструкции. Директор поддержал инициативу КБ и дал согласие организовать на заводе стальное фасонное литье, но ни опыта, ни специалистов такого профиля мы не имели и спросить было не у кого; все приходилось постигать самим.

Как всегда в таких случаях, созвали открытое партийное собрание. Оно точно определило «направление главного удара» — кадры. «Особое внимание обратить на подготовку кадров, овладевших конструированием литых деталей и их изготовлением».

В соответствии с этим в КБ были выделены два молодых конструктора — Шишкин и Ласман, которых решили специализировать на деталях такого рода. Литейный цех выделил для сотрудничества с ними технолога Гавриила Иосифовича Коптева, человека пытливого ума и на редкость трудолюбивого. Коптев почти не отлучался из КБ и вместе с конструкторами формировал литые детали. Постепенно они начали вырисовываться. Например, верхний станок пушки, состоявший из нескольких листовых и механически обработанных деталей, создавали как единое целое, стараясь сохранить и его вес (в итоге сохранили) и прочность. Когда станок вырисовался, литейщики разработали технологию литья, изготовили модель.

В день заливки формы в цех, как на праздник, собрались и работники КБ и технологи, пришли и из других заводских подразделений. Всем хотелось собственными глазами увидеть рождение нового.

К форме подали жидкую сталь и начали заливать в литник. Металл заискрился, задымило, но все лили и лили. Наконец сталь показалась в «прибылях», — значит, форма заполнена. Оставалось выждать, пока металл остынет и затвердеет.

Каким-то будет первенец? Никто не рассчитывал, что с первого же залива получим годную деталь, но вдруг… Расходясь по своим рабочим местам, конструкторы и технологи просили известить их, когда придет время выбивать деталь из формы.

На выбивку собралось еще больше народу, чем на заливку. Раскрыли опоку, извлекли отливку, очистили и обрубили ее. Деталь лежала перед нами. Уже одно это доставило всем большое удовлетворение. Настроение людей не испортилось и после того, когда в отливке обнаружили так называемые заверты металла, недоливы, трещины и другие изъяны. Все же это был верхний станок, единая монолитная деталь. Главное достигнуто.

Занялись «анатомией»: отливку разрезали в нескольких местах. Внутри обнаружились раковины. Пришлось откорректировать чертеж, а следовательно, и модель, доработать технологию и метод заливки. В результате второй экземпляр получился гораздо лучше первого.

Так, раз от разу совершенствуя процесс, получили наконец вполне годный литой верхний станок. Конструкция оказалась удачной, как в смысле служебном, так и в технологическом. Коптев и Куприянов стали первыми специалистами по созданию крупных и сложных литых деталей. В литейном цехе появилось техническое бюро, которое возглавил Коптев. Он продолжал экспериментировать, исследовать, непрерывно отрабатывая и совершенствуя технологический процесс. Дело пошло успешно. Впоследствии наши литейщики стали признанными мастерами стального фасонного литья в артиллерии, они начали активно помогать другим литейным цехам оборонных заводов осваивать новую технологию.

Вместе с технологами-литейщиками росли и Шишкин и Ласман, хорошо освоившие конструирование литых деталей, и даже таких ответственных агрегатов, как люлька со всеми ее элементами, верхний станок, лобовая коробка.

Второе направление модернизации — внедрение штампованных заготовок. На заводе были хорошие специалисты по штамповке — и технологи и производственники, но конструкторы смутно представляли себе разработку чертежа изделия из штампованных заготовок. Этот пробел был вскоре устранен. Переход на литье и штамповку резко сокращал расход металла и времени, ускорял производственный цикл и упрощал агрегатную сборку, снижал себестоимость, повышал производительность.

Модернизация захватила почти все механизмы и агрегаты и сулила значительное повышение качества пушки, но объем, изменений и переделок получился огромный. КБ решило проводить модернизацию в два этапа и, следовательно, изготавливать и испытывать два образца: Ф-22 полуторной очереди и Ф-22 второй очереди.

По мере готовности рабочих чертежей их спускали в цехи. Мы торопились с изготовлением модернизированных опытных образцов, и в декабре 1936 года они уже были отправлены для испытаний на полигон Артиллерийского управления. Радкевича к этому времени на заводе уже не было…

Директора меняются, недостатки остаются

Нашли «козла отпущения». Новая команда — старые методы. Неожиданный перевод в Ново-Краматорск: кому это нужно? Приказ отменен. «Будем работать вместе». И снова — новый директор, а методы старые. Размышления на больничной койке. После больницы. «Вы мне совершенно не подходите». Встреча с новым наркомом. «Немедленно отправляйтесь на Уралмаш!» Второе изгнание с родного завода за три месяца — не слишком ли часто? Я пишу Молотову.

1

Конец 1936 года был тяжелым для завода временем. Завод по-прежнему не выполнял программу по Ф-22, да и качество пушек почти не улучшалось. Производительная технология не могла быть использована, потому что отсутствовала технологическая оснастка: организации, принявшие от нас заказы, изготовляли ее медленно и по-прежнему некомплектно. Все попытки руководства ускорить дело ничего не давали.

Осенью 1936 года к нам приехал Орджоникидзе. Сначала он зашел в опытный цех, где ему показали некоторые детали для модернизированных пушек полуторной и второй очереди, затем обошел весь завод и снова вернулся в опытный цех подвести итоги. В кабинете начальника цеха кроме Орджоникидзе и работников Наркомтяжпрома находились директор, технический директор и я. Нарком высказал свое неудовлетворение состоянием дел, сделал несколько указаний, но по тону его чувствовалось — он сказал не все. От нас Григорий Константинович поехал по другим заводам.

Через несколько дней Орджоникидзе выступил на собрании городского партийного актива. Он подверг критике все осмотренные им заводы. Особенно резкой — металлургический, на котором завалочные механизмы стояли без дела, а печи загружали вручную. Закончив разговор об этом заводе, Серго сказал:

— Я буду просить обком партии дать согласие на снятие с работы директора.

О нашем заводе так резко не было сказано, и все же настроение у нас было неважное. Оно не улучшалось, потому что не улучшались дела. Да и не могли они улучшиться, все губила временная технология. Для работы по такой технологии нужны очень хорошо подготовленные специалисты, а их у нас было мало.

Тут ко всем нашим бедам прибавилась еще одна — Радкевича отстранили от управления заводом. Это явилось большой и неприятной неожиданностью для всех нас: Орджоникидзе на городском партийном активе так вопроса не ставил. По-видимому, это было инициативой областных организаций, которые не затруднили себя глубоким изучением заводских дел и, вместо того чтобы разобраться и помочь заводу выйти из тупика, решили проще: всю вину за прорыв свалить на директора. Не подумали о том, что это может только усугубить наше тяжелое положение.

Да, у Радкевича были и недостатки и ошибки, о которых я рассказывал, но он имел мужество отменять свои решения, если его убеждали в их неправильности. Радкевич умел видеть перспективу, он верно нацеливал коллектив. Стоило вспомнить, как еще в конце 1935 года завод начал готовиться к производству Ф-22 по чертежам опытного образца, не дожидаясь принятия пушки на вооружение. Беда Радкевича была в том, что ему помешали осуществить правильный, технически обоснованный замысел, принудили делать пушки по временной технологии. Но он стремился к тому, чтобы подготовить большую технологию с хорошим оснащением. То ли не понимали этого областные организации, то ли не хотели понять, но они очернили человека, который боролся за культуру производства.

Нашим новым директором стал Илларион Аветович Мирзаханов, директор артиллерийского завода имени Калинина. Ему поручили управлять одновременно двумя заводами. Такое решение было, пожалуй, целесообразным: Мирзаханов был известен как человек энергичный, способный неплохо организовать дело. При нем завод имени Калинина прошел через все трудности постановки на валовое производство новой пушки, и к тому же по технической документации, полученной со стороны. Это была серьезная школа проверки и воспитания кадров. На заводе выросли хорошо подготовленные инженеры, техники и рабочие, и частое отсутствие директора не могло повлиять на ход выполнения программы — она выполнялась заводом имени Калинина из месяца в месяц. Таким образом, при налаженном производстве оставалось только следить за ходом работы, что могли с успехом делать заместители директора.

Мирзаханов прибыл к нам не один. С ним приехали главный инженер Б. И. Каневский и еще несколько инженерно-технических работников, которых он сразу же назначил начальниками и заместителями начальников цехов. Ведущих работников отдела главного технолога новый директор перевел на разные должности в цехи и таким образом освободил отдел от обязанности заниматься подготовкой производства. Это нововведение не сулило ничего хорошего. Пушки по-прежнему делали по временной технологии, а это значило — никаких надежд на улучшение положения нет. Более того, с приходом Мирзаханова напряженность, вернее, нервозность на заводе возросла.

Некоторые из тех, кого привез с собой Мирзаханов, держались по отношению к старым заводским работникам высокомерно; отношения складывались недружелюбные.

Спустя некоторое время на заводе собрали партийный актив. Докладывал новый директор. Не щадя самолюбия людей, он заявил, что завод работает плохо потому, что кадры, в том числе начальники почти всех цехов, слабы, дисциплина на производстве низкая и т. д. Сказал, что прислан лично наркомом навести на заводе порядок, вытащить его из прорыва. Словом, дал понять, что права у него неограниченные Однако, хотя доклад был довольно пространный, директор ничего не сказал, каким образом он намеревается «вытаскивать» завод.

Председателю пришлось долго взывать к собранию:

— Кто желает выступить, товарищи?

Кое-кто выступил, но бледно, больше для вида, без деловой критики и без предложений.

О КБ и о главном конструкторе в докладе не было сказано ни слова, но я решил изложить свои соображения о методах работы нового директора, прежде всего о передаче основных работников отдела главного технолога в цехи. Сказал, что такой шаг не может способствовать повышению культуры производства, а следовательно, повышению производительности, улучшению качества пушек и снижению себестоимости. Наоборот, этим узаконивается изготовление пушек по кустарной технологии, которая уже оказала свое пагубное влияние. Нужно не ослаблять, а усиливать отдел главного технолога, как можно полнее использовать механические цехи для изготовления оснастки. Если потребуется, вовсе временно прекратить изготовление пушек по кустарной технологии, которая только поглощает производственные мощности.

После меня сразу же выступил Мирзаханов.

— И Грабин тоже плохо работает, — сверкнув глазами из-под бровей, заявил он, — только я не сказал об этом по особым причинам.

Этим партактив и закончился. Расходились молча. Не слышно было ни шуток, ни реплик. Никто не продолжал, как обычно, разговора, который только что велся на собрании. Не мобилизовал коммунистов директор, а только привел в уныние. Запомнилось заявление Мирзаханова.

— Я буду жестко требовать с механических цехов выполнения плана!

Но он ничего не сказал, чем поможет цехам, чтобы те смогли выполнить план.

Было странно и непонятно, почему Мирзаханов и главный инженер Борис Иванович Каневский, а последний был инженером высокой культуры, так быстро забыли собственный опыт на заводе имени Калинина. Там Борис Иванович очень стойко и мужественно, и не один год, противился запуску в производство по временной технологии 45-миллиметровой противотанковой пушки, потому что прекрасно понимал значение подготовки и организации производства, знал, что на освоение технологического процесса с большой оснасткой нужно время. С великим трудом ему удалось отстоять свои позиции. Многие тогда били завод и, конечно, персонально Каневского за медлительность, но главный инженер твердо проводил свою линию, что свидетельствовало о его высокой инженерной культуре и сильном характере. И он своего добился, освоив большую технологию, завод стал выполнять план и давать пушки высокого качества.

Почему ни Мирзаханов, ни Каневский не хотели применить такого же метода работы на нашем заводе, почему они даже, ничего не сказали о нем на собрании партактива — вот чего я не мог понять! Тем более что нарком специально прислал их вывести завод из прорыва.

На следующий день я зашел к директору. Застал у него и Бориса Ивановича. Надо было выяснить, почему новый директор считает плохой работу КБ и главного конструктора, по каким соображениям он не мог сказать об этом в докладе и что изменилось после доклада, если в заключительном слове он уже мог это сказать.

— Сумею исправить свои недостатки — останусь на заводе, — добавил я, — а если почувствую, что такая задача мне не по силам, — уйду.

— Недостатки своей работы и работы КБ вы хорошо знаете, так что мне говорить о них нужды нет, — заявил Мирзаханов.

— Конечно, недостатки у нас есть, и коллектив старается их устранить, но мне хотелось бы знать, что именно позволило вам дать плохую оценку моей работы и КБ в целом.

Мирзаханов не отвечал. Каневский решил помочь ему.

— Вы с большим запозданием спустили производственникам чертежи прицела, сказал он.

— Это верно, но мы сами с большим запозданием получили эти чертежи с Кировского завода.

Мирзаханов оживился и повеселел:

— Вы бываете на заседаниях правительства и знаете, как там ставится вопрос об ответственности. Не с кировцев мы должны спрашивать, а с вас, спускающего чертежи производству.

— Но мы неоднократно обращались и на Кировский завод и даже в ГВМУ. В помощь Кировскому заводу мы посылали своих конструкторов. Что же еще можно было сделать?

Теперь замолчали и Мирзаханов и Каневский. Я попросил их назвать другие недостатки в работе КБ, но ничего больше они предъявить не смогли.

— Ну что ж, — заметил я. — Если работа КБ оценивается как плохая только по одному этому факту, то покидать завод мне нет никакой нужды.

Так определились наши отношения.

А с выполнением плана было по-прежнему плохо. Цехи работали и день и ночь, перемалывая заготовки в стружку. Те немногие пушки, которые мы все-таки делали, были очень низкого качества. Принимали их у нас с большим трудом.

Директор с мрачным видом ходил по цехам, бросал направо и налево грозные взгляды, но проку от этого не было. Обстановка на заводе становилась все напряженнее, в КБ — тоже. Конструкторы не знали покоя ни днем ни ночью: цехи непрерывно требовали от КБ заключения о возможности использования деталей с различными, нередко большими отступлениями от чертежей. Кроме этого заканчивалась конструктивно-технологическая модернизация пушки Ф-22 полуторной и второй очереди; готовили к отправке на полигон АУ опытные образцы этих пушек. Были и всякие другие заботы. Вдобавок ко всему в конце 1936 года я заболел, врачи уложили меня в постель. Все серьезные вопросы, касавшиеся КБ, я теперь решал дома. Постельный режим мучил меня: хотелось быть с коллективом, а болезнь не позволяла. Порой я выходил из себя от досады на педантов-врачей. Казалось, что постельный режим не только не помогает мне, но, наоборот, вредит: ведь о делах на заводе и в КБ я узнавал только по рассказам навещавших меня товарищей. Приходили, правда, они ежедневно, даже по нескольку раз в день, но, не видя всего своими глазами, очень трудно бывало принимать решения.

В такую сложную полосу моей жизни произошло еще одно совершенно непредвиденное событие.

В самом конце декабря 1936 года домой ко мне позвонил по телефону директор, чего прежде никогда не бывало. Меня это удивило и даже насторожило.

Илларион Аветович сказал, что меня вызывает Орджоникидзе.

— Я еще плохо себя чувствую. Нельзя ли немного отсрочить поездку?

— Никак нельзя. Нужно выезжать сегодня же. Командировочные документы вам уже приготовлены и железнодорожный билет заказан.

Нажимать Илларион Аветович умел. Я спросил, не известно ли ему, по какому поводу меня вызывают. Нужно ведь подготовить материалы.

— Нет, мне неизвестно. Да и зачем вам какие-то материалы? Вы и так все хорошо знаете. У вас и времени на подготовку нет.

Я не допускал и мысли, чтобы можно было не выполнить распоряжения Орджоникидзе, и сказал, что выеду сегодня же.

Нарком тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе и нарком оборонной промышленности Б. Л. Ванников (слева)

Утром следующего дня я уже был в Москве и зашел к начальнику главка Б. Л. Ванникову узнать, по какому вопросу меня вызвал нарком. Борис Львович ответил:

— Орджоникидзе назначает вас на Ново-Краматорский завод. Зайдите к начальнику сектора кадров Наркомтяжпрома Раскину и получите предписание. Нарком приказал откомандировать вас немедленно.

— Не выполнить приказание наркома я не могу. Но лучше было бы направить меня на Ново-Краматорский после того, как наш завод освоит производство пушки Ф-22. Прошу об этом доложить товарищу Орджоникидзе.

— Докладывать не буду и вам не советую так ставить вопрос. Идите сейчас же к Раскину.

— Тогда прошу разрешения мне самому доложить наркому.

— Не советую добиваться приема. Потеряете много времени, и он все равно откажет. Ему уже докладывали, что желательно задержать вас до освоения Ф-22, но он категорически приказал откомандировать. Еще раз советую не терять времени.

Пришел я к Раскину. Поинтересовался, почему нарком назначает меня на Ново-Краматорский. Раскин членораздельно не ответил, сказал одно: «Выехать надо немедленно».

— Фалькович, директор этого завода, сейчас в Москве. Хорошо бы вам с ним встретиться. — И дал адрес московского представительства завода.

Пока мы с ним разговаривали, мне быстро подготовили предписание:

«Тов. Фальковичу. Согласно распоряжению наркома тов. Орджоникидзе на Краматорский завод перебрасывается Главный Конструктор тов. Грабин Василий Гаврилович. Прошу с ним переговорить. Раскин 29.XII-36 г.»

Встретился я с Фальковичем. Кстати, пришел и вновь назначенный на этот же завод главный инженер, бывший до этого начальником цеха на тракторном заводе. Между нами произошел принципиальный разговор по нескольким вопросам, связанным с производством орудий крупного калибра.

Точки зрения главного инженера и моя не совпали. По схеме управления я подчинялся главному инженеру; при такой ситуации работать нам вместе было бы очень трудно. Я считал, что мое место там, где ставится на производство пушка Ф-22, и попросил Фальковича написать на моем документе, что он от меня отказывается. Но Фалькович стал настаивать, чтобы я вместе с ним выехал на завод, а на моем документе написал:

«Тов. Атласу. Выдайте тов. Грабину триста (300) рублей. Фалькович».

Деньги я получать отказался — мол, они мне в данный момент не нужны — и попросил разрешения приехать на завод после Нового года. Мы распрощались до встречи в Краматорске. В довольно невеселом настроении я снова направился в главк: надо было доложить Ванникову, как я договорился с Фальковичем. Только вошел в приемную, как тут же, вслед за мной, появился заместитель начальника Вооружения комкор Ефимов. Поздоровались. Николай Алексеевич поинтересовался, что я тут делаю Я доложил, что освобожден от работы на Приволжском заводе и назначен на Ново-Краматорский. При этом у меня вырвалось:

— Жаль, что не успел поставить на производство пушку Ф-22!

— Зайдемте-ка к Ванникову, — предложил Ефимов.

Зашли.

— Назначение Грабина на Ново-Краматорский завод не согласовано с наркомом обороны, — сказал Ванникову комкор. — Если Грабин не нужен вам в Приволжье, мы возьмем его к себе.

Ванников начал говорить что-то довольно невнятное. Стало ясно: все это затеяно без всякого участия Орджоникидзе, за его спиной. По-видимому, Ванников и Раскин решили избавить директора завода от строптивого начальника КБ

— Нужен вам Грабин в Приволжье или нет? — еще раз спросил Ефимов.

— Нужен, нужен, — ответил Ванников.

— Поезжайте на свой завод и никуда больше, — твердо сказал мне комкор.

Я показал ему предписание Раскина.

— Можете эту бумагу уничтожить.

На другой день не успел я войти к себе в кабинет, как меня пригласил Мирзаханов. Неприятно было встречаться с ним после всего происшедшего, но дело есть дело.

Встретил меня директор иначе, чем всегда. Встал, вышел из-за стола и пошел мне навстречу. Пожал руку

— Мне звонили из Москвы, сказали, что вас оставили работать на нашем заводе. Это хорошо, это очень хорошо. Без вас трудно было бы осваивать новую пушку Теперь опять будем вместе дружно трудиться над Ф-22.

— Да, будем работать, — сказал я. И добавил: — Поскольку вам уже все известно, разрешите не утруждать вас своим докладом о поездке.

— Да, да, не беспокойтесь, Василий Гаврилович. Мне Ванников по телефону все рассказал

— Вот и хорошо…

Уходя, я невольно вспомнил одну из наших с ним стычек. Как-то раз Мирзаханов вызвал меня и говорит:

— Вы занимаетесь модернизацией пушки Ф-22 и, кажется, намереваетесь клепаный станок заменить литым?

— Да, мы уже разработали конструкцию литого станка и согласовали с литейщиками. Гавриил Иосифович Коптев берется отлить станок и отольет, конечно.

— А вы знаете, что литая конструкция вредна для производства? — медленно, с расстановкой спросил Мирзаханов и, наклонив голову, многозначительно посмотрел на меня.

В ту пору подобные слова звучали как очень тяжкое обвинение.

— Моя оценка литья другая, — ответил я как можно спокойнее. — Литая конструкция не только не вредна, но имеет огромные преимущества по сравнению со штампо-клепаной.

— Но мы не имеем стального фасонного литья, и у нас нет специалистов по такому литью. Ваши новации приведут к тому, что завод совершенно прекратит выпуск пушек.

И опять — затвердевшее лицо, тяжелый, испытующий взгляд.

— Освоив литье, завод получит большую выгоду и по расходу металла, и по механической обработке, и по сборке. А качество пушек повысится. К тому же очень сократится весь производственный цикл. Я прошу вас помочь КБ внедрить литье в производство как можно быстрее.

— Нет, в этом помощником вам я не буду.

— Очень жаль, — сказал я, — а товарищ Радкевич видел в литье прогресс, дал согласие на его внедрение и очень много помогал в освоении стального фасонного литья. Мы теперь от этого не отступимся. В опытных образцах пушек Ф-22 полуторной и второй очереди многие детали уже изготовлены именно таким способом.

Такие отношения с директором не способствовали улучшению моего самочувствия. В первых числах января 1937 года врачи положили меня в больницу. Не хотел я ложиться, но пришлось. Больница почти совсем оторвала меня от заводской жизни. Правда, товарищи навещали меня в установленные дни, рассказывали о работе КБ, о цеховых делах. Многое мне не нравилось, к тому же я чувствовал, что рассказывают мне не все, недоговаривают… Ну, а если бы договаривали? Все равно я ничего не мог сделать. Это сильно меня расстраивало.

Прошел январь. Здоровье мое не улучшилось, я нервничал и готов был бежать из больницы. Как-то в воскресенье — а это был день посещения, у меня как раз сидела жена — заглянула в палату санитарка;

— Больной Грабин, вас там вызывает какой-то человек. Я сказала, что вы ходячий.

Пришлось подняться и выйти.

Ожидал меня секретарь райкома партии. Он извинился, что побеспокоил, и сказал, что моим здоровьем интересуется секретарь обкома; очень сожалеет, что не может прийти сам. Я удивился: почему вдруг секретарь обкома заинтересовался моим здоровьем? Оказалось, на одном из совещаний в ЦК Сталин спросил секретаря обкома о состоянии моего здоровья, но тот был не в курсе дела и толком не смог ответить. Меня это даже рассмешило: Сталин знает, что я болею, и справляется обо мне; секретарь обкома попал в неловкое положение и спешит исправить свою «недоработку», но как? Секретарь райкома, получивший указание, беседует со мной в коридоре, что называется накоротке, о том о сем и явно чувствует себя неловко. Я и сам на его месте, наверное, чувствовал бы себя не лучше. Это ведь не так просто — проявлять чуткость за кого-то, по заданию.

2

Завод работал по-прежнему безуспешно. В больнице я узнал, что у нас опять новый директор — Дунаев. В один из воскресных дней он вместе с моим заместителем пришел ко мне. Это был человек небольшого роста, упитанный, с усталым взглядом светлых, слегка заплывших глаз. Говорил он тихо, грудным голосом.

Сам факт прихода его в больницу, проявленное им внимание произвели на меня хорошее впечатление, но ненадолго. Дунаев поинтересовался состоянием моего здоровья, а потом изложил свои взгляды на работу КБ: оно должно прекратить всякие опытно-конструкторские и исследовательские работы и заняться исключительно обслуживанием валового производства. Меня его высказывания вывели из равновесия. Новый директор не хотел загружать ни себя, ни завод ничем новым, хотя бы и нужным армии. Конечно, такая жизнь легче.

Я попытался убедить Дунаева, что его точка зрения ошибочна: КБ должно заниматься и валовым производством и создавать новое. Однако директор стоял на своем. Он несколько раз повторил:

— Вот освоим Ф-22 в валовом производстве, и жизнь на заводе пойдет гораздо лучше, спокойнее.

Как я ни пытался узнать, каковы его планы освоения в производстве пушки Ф-22, он всякий раз уклонялся от прямого, ответа, хотя это был поистине животрепещущий вопрос.

Мой заместитель участия в разговоре не принимал, и я не знал, как он расценивает взгляды директора. Поэтому, когда Дунаев стал прощаться, я попросил заместителя задержаться.

Оказалось, он солидарен с новым директором! Все мои попытки убедить его в ошибочности этой позиции не привели ни к чему. Тяжело было сознавать, что он не воспринял наших принципов работы. Как это я прежде не замечал за ним этого? Конструктор — и вдруг не любит нового! Посетители ушли, а я остался один на один с ворохом мыслей, причинявших мне самые настоящие страдания. Чем дольше обдумывал я разговор с новым директором, тем больше приходил к выводу, что он любыми путями постарается заглушить творческую работу КБ.

«Раз от разу не лучше, — думал я. — Мирзаханову не нужно было литье, оно «вредно для производства», а Дунаеву никакие новые пушки не нужны. Они, видите ли, мешают валовому производству. Неужели он не замечает или не понимает того, что происходит в Германии, в Западной Европе?»

Месяц от месяца германский фашизм наглел все больше. В начале марта 1936 года гитлеровские войска заняли демилитаризованную Рейнскую зону, грубо нарушив Версальский договор и условия Локарнского договора, А еще через четыре месяца — в июле — началась германо-итальянская интервенция против республиканской Испании. 25 ноября Германия и Япония заключили так называемый «антикоминтерновский пакт» — военно-политический союз, нацеленный своим острием на СССР.

Думал я и об артиллерийском вооружении Красной Армии. К концу 1936 года военные заводы освоили производство нескольких новых пушек: 37-миллиметровой зенитной автоматической, 76-миллиметровой полковой, 45-миллиметровой противотанковой, 122-миллиметровой корпусной. Делали тяжелую 203-миллиметровую гаубицу. Ставилась на производство наша 76-миллиметровая дивизионная пушка Ф-22.

Но чтобы артиллерия Красной Армии стала действительно первоклассной, нужно было создать гораздо больше артиллерийских систем и наладить их массовый выпуск. Сколько времени империалисты дадут нам пожить мирной жизнью, сколько еще продлится передышка? Это было неизвестно. Но чем труднее установить начало будущей войны, тем больше следует торопиться с перевооружением Красной Армии, чтобы противник не захватил нас врасплох.

В то время почти все оборонные заводы имели свои конструкторские бюро, но, к сожалению, малочисленные и маломощные, с очень скромным практическим опытом. Ни одно КБ, насколько я знал, не достигало уровня ГКБ-38, расформированного в 1933 году. Значит, конструкторские силы оборонной промышленности физически не смогут быстро создать недостающие армии артиллерийские системы. Это и заставило закупать пушки у капиталистов и ставить их на производство у нас. Не от хорошей жизни такое делалось. Мои мысли опять обращались к нашему конструкторскому бюро. За три года оно выросло и количественно и качественно. Основной конструкторский костяк, который прибыл на завод в начале 1934 года и создавал Ф-22, приобрел огромный опыт, научился работать с технологами и производственниками. Численность КБ возросла более чем вдвое. И технически и организационно коллектив стал куда более зрелым. Я был убежден, что КБ справится и с нуждами валового производства, и с проектированием новых орудий, и с исследовательскими работами, в чем особенно нуждается артиллерия. Не использовать такие возможности было бы преступлением. Все конструкторы, все оборонные заводы должны работать с наибольшей отдачей, а не искать легкой жизни, как наш новый директор.

Так же твердо я был убежден, что моя точка зрения, моя позиция правильны, хотя директор их не разделяет. Удастся ли мне выполнить задуманное? Положение очень сложное, все прояснится только после моего возвращения на завод. На мой вопрос, долго ли еще придется лежать, врачи отвечали: зря держать не станем.

Время шло медленно, о многом я передумал. Мой заместитель больше не приходил, и я совершенно не знал, что делается на заводе и в КБ, как проходят полигонные испытания опытных образцов модернизированной Ф-22, как идет разработка новой танковой пушки, ведущим конструктором которой был Муравьев. Эту мощную 76-миллиметровую танковую пушку Ф-32 мы проектировали на свой страх и риск для еще не существующего танка.

Наконец настал долгожданный час: лечащий врач объявил мне, что завтра выпишут. Не потому, что я выздоровел, а только по моему настоянию. Но формулировка не имела для меня значения. Я не думал тогда, правильно или неправильно поступаю, торопя врачей. Мне было важно, что я добился своего. И хотя врач сказал, что меня на две недели освобождают от работы, я позвонил жене, чтобы утром встречала и захватила с собой мой заводской пропуск: из больницы сразу поеду на завод.

Наутро проснулся очень рано. Нетерпение охватило меня с первых же минут. Казалось, что время остановилось. Несколько раз ходил к заведующему отделением, чтобы тот распорядился ускорить мою выписку. По-видимому, я сильно ему надоел — меня выписали даже до завтрака.

И вот с большим волнением я прохожу заводскую проходную и почти бегу в КБ. Вошел в свой кабинет, в нем работал мой заместитель. На радостное мое приветствие он ответил сдержанно и тут же снова сел за мой стол, а я остался посреди комнаты! Очень странно! На его лице не было не только радости, не было даже простого радушия. Я спросил, как идут дела с пушкой Ф-22.

— Ничего, идут.

Что с ним случилось? Пошел к директору доложить о своем возвращении. Дунаев сидел, уткнувшись в какую-то бумажку. На нем была ладно сшитая гимнастерка из зеленовато-серого габардина. В тридцатые годы почти все руководящие работники носили полувоенные костюмы, хромовые сапоги и гимнастерки из хорошего материала с широким кожаным ремнем.

Таков был стиль эпохи.

Остановившись возле стола, я поздоровался. Дунаев, не отрываясь от бумажки, кивнул головой и механическим движением руки указал в сторону кресла.

Вот так прием, ничего себе! Я продолжал стоять.

— Что скажете? — наконец произнес Дунаев своим странным голосом.

Я доложил, что прибыл из больницы и приступаю к исполнению своих обязанностей.

Молчание.

— А где вы намерены работать?

— Как где? В КБ.

Опять молчание. Директор собирался с мыслями. И собрался:

— На должность начальника КБ я назначил бывшего вашего заместителя.

— Чем вызвано мое отстранение? — спросил я как можно спокойнее.

— Вы мне совершенно не подходите. И вообще, на заводе вы не нужны.

— Но мы не работали вместе ни одного дня. Как вы определили, что я не пригоден и совершенно вам не подхожу?

— Это уж позвольте мне, как директору, знать! — Дунаев привстал, одергивая на животе габардиновую гимнастерку. — В своих действиях я не обязан перед вами отчитываться. Я здесь хозяин, а не вы.

— То, что вы сказали, не может служить доказательством моей непригодности как начальника КБ. И к тому же мне непонятно, что означает «вы мне совершенно не подходите».

— Еще раз вам говорю — вы совершенно мне не нужны, и нечего допытываться, почему да зачем!

Он уже не говорил, а кричал.

— Можете уходить и оформлять расчет, мое решение твердо, и никто не заставит его изменить! — Дунаев опять привстал, одергивая гимнастерку.

— Не ошиблись ли вы в своем решении? Уйти я всегда успею, но я уверен, что нам придется работать вместе, хотя для обоих нас это будет не так уж приятно. Интересы государства превыше всего, поэтому и вам и мне придется с ними считаться.

— Это совершенно исключено. Вам на этом заводе больше никогда не придется работать. Советовал бы вам прекратить разговоры, ехать в Москву и искать себе место.

— Благодарю за добрый совет. Прошу вашего распоряжения выдать мне командировку в Москву.

— Вот это деловой разговор, с этого и следовало начинать!

Дунаев оживился и тут же отдал распоряжение выписать командировку и обязательно на сегодня же обеспечить меня железнодорожным билетом.

А я так спешил на завод!

Но эмоции эмоциями, а дело делом. Пока что решил зайти в КБ и в первый механосборочный цех. Зная положение дел тут и там, можно составить себе почти полное представление обо всем. А это и нужно было мне сейчас, перед поездкой в Москву.

В КБ обошел всех работников. Встретили они меня радушно, интересовались моим здоровьем, задавали много деловых вопросов. На некоторые я не мог сразу ответить, обещал разобраться: двухмесячное отсутствие сказалось. Оно заставило меня и на людей взглянуть по-иному, чем прежде, когда каждый день видел их за работой. Ознакомление с конструкторскими разработками наглядно показывало, насколько вырос коллектив в своих творческих возможностях.

Я уже собрался уходить, когда ко мне подошли Ренне и Строгов. Первым заговорил всегда скупой на слова Константин Константинович. Мои худшие опасения подтвердились: с приходом Дунаева положение в КБ резко изменилось, перспектив на творческую работу совершенно нет. Настроение у «старичков», да и у большинства молодых, «чемоданное», продолжил его мысль Строгов. Все видят, что линия на прекращение опытных работ пагубна. Один Дунаев этого не понимает. И на производстве он продолжает проводить линию Мирзаханова: пушки по-прежнему делают по временной технологии. А это значит, что нет ни количества, ни качества.

Картина, представшая передо мной в цехе № 1, наглядно подтверждала слова Ренне и Строгова: цех был завален стружкой, которую не успевали вывозить, обработка деталей на станках шла по-прежнему кустарным методом.

Повстречал начальника цеха Горемыкина. Сейчас его фамилия как нельзя лучше соответствовала его настроению. Петр Николаевич сказал, что смена директора ничего не дала, что Дунаев очень слаб и как инженер и как организатор производства; хорошего от него ждать нечего.

В. Г. Грабин и П. Н. Горемыкин, начальник одного из цехов Приволжского завода

— Замучили мы пушку Ф-22,- махнул рукой Горемыкин. — Нынешнему директору этот завод не по плечу.

Василий Федорович Елисеев жаловался на низкое качество пушек и на их большую стоимость. Картина была очень мрачная. А если грянет война, что тогда? Я вспомнил, как Орджоникидзе назвал наш завод на собрании партактива в последний свой приезд: «спящая красавица». Очень метко! Долговато спит «красавица». Почему-то на завод назначаются директора, неспособные пробудить, вызвать к жизни скрытые в нем возможности. Найдутся ли в конце концов деловые люди? Вот когда я особенно загоревал, что среди нас уж нет больше товарища Серго, вот к кому бы я пришел сейчас и рассказал все! Но 18 февраля 1937 года его не стало. На следующий день, 19 февраля, в «Правде» появилось извещение ЦК ВКП(б) о смерти Г. К. Орджоникидзе.

После смерти Григория Константиновича Орджоникидзе Народный комиссариат тяжелой промышленности разделили на несколько наркоматов.

В числе вновь созданных наркоматов был и Народный комиссариат оборонной промышленности, которому подчинялся теперь наш завод. Наркомом был назначен Рухимович. Я решил обратиться прямо к наркому, которого, кстати, еще ни разу не видел.

Много всяких мыслей осаждало меня, пока я сидел в приемной. К счастью, ждать пришлось недолго, секретарь вскоре пригласила войти. Я вошел и представился. Не помню, ответил ли нарком на мое приветствие. Помню, он спросил отрывисто:

— Что делается на заводе, расскажите.

Я подробно доложил, как выполняется программа, и назвал причины, которые мешают заводу выбраться из прорыва. Пока докладывал, он буквально маршировал по кабинету. Не останавливаясь, произнес:

— Все это нам известно.

Меня поразило, что он не задал мне ни одного вопроса ни во время доклада, ни после. «Не похож на Серго!» — невольно подумал я.

Вспомнилось одно заседание в Кремле в 1936 году. В нем участвовали представители Наркомата обороны, Генерального штаба, Артиллерийского управления (в том числе все районные инженеры и старшие военпреды АУ на заводах), работники Главного военно-мобилизационного управления Наркомтяжпрома, директора артиллерийских заводов. Столь многолюдного заседания в Кремле я никогда не видел ни до этого, ни после.

Заседанию предшествовало совещание представителей военной приемки у Ворошилова. Я там не присутствовал, но мне о нем рассказал Елисеев.

Во вступительном слове Ворошилов отметил, что вся страна рукоплещет огромным успехам промышленности, досрочно выполнившей первый пятилетний план. Ряд заводов выполнили его даже за три года. Но есть одна отрасль, а именно оборонная, которая отстает. Это чревато большой опасностью, сказал нарком и попросил всех завтра на совещании, где будет рассматриваться положение дел на артиллерийских заводах, начистоту рассказать обо всем, что мешает работе.

И вот в Кремле началось заседание. С докладом выступил начальник ГВМУ Наркомтяжпрома Павлуновский, с содокладом — начальник Артиллерийского управления комкор Ефимов.

Иван Петрович сообщил, как идет выполнение программы, остановился на некоторых причинах, мешающих нормальной работе. Содоклад комкора Ефимова носил характер претензий Красной Армии к заводам, срывающим своей плохой работой техническое оснащение артиллерийских частей.

Начались прения. Временем никого не ограничивали, и в формулировках особенно не стеснялись. Острота выступлений была такая, высказывания столь свободны и резки, что порой казалось, будто заседание неуправляемо. Военные «наступали», а представители промышленности «оборонялись».

Особенно бурно и горячо шло обсуждение работы одного завода, где директором был Руда, главным конструктором — Магдесиев, а районным военным инженером — Белоцерковский.

Магдесиев — высокоэрудированный и культурный конструктор. КБ, которым он руководил, было в то время самым мощным и грамотным во всей системе артиллерийских заводов. Оно создало несколько первоклассных морских и береговых орудий и, кроме того, восьмидюймовую гаубицу Б-4, которая отличалась высокой кучностью боя. Во время Великой Отечественной войны эта гаубица сыграла очень заметную роль. Впоследствии ее лафет был использован для ствола 152-миллиметровой дальнобойной пушки, а затем — для 280-миллиметровой мощной мортиры. Все эти три орудия очень пригодились Советской Армии в борьбе с фашистской Германией.

На заседании, о котором идет речь, директор Руда доложил о выполнении программы, обратив особое внимание на качество и себестоимость продукции. Ничего тревожного в оглашенных им цифрах не было. Затем выступил районный военный инженер АУ Белоцерковский. Его выступление пестрило множеством мелочей о различных организационных неполадках в цехах. Белоцерковского никто не перебивал. А из его речи, из интонации так и выпирало хвастливое: «Вот видите, каков я?!»

Но сам Белоцерковский, повторяю, ничего существенного не сказал, не отметил и недостатков военной приемки, а их тоже было немало.

После выступления Руды и Белоцерковского дебаты достигли наивысшей точки. Чувствовалось, что члены правительства одобрительно относились к резкой критике, исходившей от военных.

На этом заседании я сидел напротив Григория Константиновича Орджоникидзе и видел, как постепенно менялось выражение его лица. Вдруг он резко поднялся и горячо заговорил. Он обвинял аппарат военной приемки, который мешал заводу своими придирками, и наконец сказал:

— Я не позволю издеваться над своими директорами! До сих пор из всего здесь сказанного я ничего серьезного не услышал. Для меня ясно, что военная приемка не желает помогать заводу. Военпреды ведут себя на заводе, как чужие люди…

Вспылил и Ворошилов. Опровергая доводы Орджоникидзе, он рекомендовал ему прислушаться к предложению военпредов, которые не требуют ничего, кроме того, что определено чертежами и техническими условиями.

Сталин не вмешивался в этот спор. Видно было, что он очень озабочен. Постепенно страсти стихли. Наконец наступила тишина. Такая тишина в зале почти всегда предшествовала выступлению Сталина. И вот он остановился против Ворошилова

— Климент Ефремович, скажите, пожалуйста, ваши представители на заводах инженеры или нет?

— Инженеры.

— Значит, инженеры, говорите? — Сталин выдержал паузу. — Климент Ефремович, неужели военным представителям, инженерам, не известно то, что на всяком производстве при изготовлении любого изделия были и будут погрешности, вызываемые различными причинами, и чем культура производства ниже, тем погрешностей больше и они грубее? Идеального изготовления нет нигде, вот поэтому-то мы и вынуждены посылать военными представителями инженеров. Если бы наше производство могло изготавливать все без погрешностей, тогда на заводах можно было бы иметь только сторожей, а не инженеров. Военные представители обязаны не только принимать готовую продукцию, но и помогать заводу налаживать производство.

Мне очень хотелось подать реплику, что на нашем заводе как раз такие военпреды — В. Ф. Елисеев и И. М. Буров, которые помогают и конструкторам и рабочим у станков и на сборке. Да, Григорий Константинович умел не только учить и воспитывать работников промышленности, умел не только с них спрашивать, но и прекрасно их знал и смело защищал в трудную минуту…

Рухимович между тем резко остановился возле меня.

— Почему вы до сих пор не выехали на Уралмашзавод?

— Я только вчера вышел из больницы, где пролежал больше двух месяцев, и мне никто не сказал, куда и зачем я должен ехать.

Рухимович опять зашагал по кабинету. Не останавливаясь, бросил:

— Немедленно, сейчас же отправляйтесь на Уралмаш к месту постоянной своей работы!..

Из его кабинета я почти побежал к выходу на улицу. Все во мне клокотало: второй раз меня изгоняют с завода за последние два с половиной — три месяца. Именно изгоняют! Ни в тот, ни в этот раз никто не поинтересовался моим мнением о целесообразности перемещения на другой завод, не спросил, каково мое желание, согласен ли я. Меня бросали, как какую-то ненужную вещь. Душу жгла обида. Почему новый нарком так жестоко обошелся со мной? К кому мне идти теперь?

У меня даже не возникал вопрос, ехать или не ехать на Уралмаш. Мне было совершенно ясно: я должен продолжать работу на своем заводе.

Решил обратиться к Председателю Совнаркома. Написал письмо, отнес в Кремль и сдал в экспедицию. На следующий день в наркомат поступило распоряжение: вернуть Грабина на прежнее место и создать ему необходимые условия для работы.

Возвратясь на завод, я, как полагается, зашел прежде всего к директору. Не успел поздороваться, как тот задал вопрос:

— Почему вы не встретили меня в наркомате?

— В этом не было необходимости. И к тому же я не знал, что вы в Москве.

Мой ответ был резковат, но какие могли быть у меня чувства к человеку, который, не работая со мной ни дня, с одного взгляда определил, что я ему совершенно не нужен

— Так что же, Грабин, будем работать вместе? — сказал Дунаев.

— Придется, хотя в этом приятного мало и для вас и для меня.

— Приступайте к исполнению своих обязанностей. Мной уже подписан приказ о вашем возвращении после болезни.

— Вернее, после болезни и изгнания, — не удержался я. Он вынужден был проглотить это. Помолчав, спросил:

— Ну, что ж, будем работать дружно?

— С этим я и пришел к вам из больницы, но, к сожалению, вы тогда оттолкнули меня.

Дунаев буркнул что-то невнятное На этом наша беседа и закончилась. Я пошел в КБ.

3

За три дня моего отсутствия на рабочих столах и чертежных досках появилось мало нового, но зато я заметил другое: исчезли растерянность и подавленность, которые царили в КБ, когда я, уволенный Дунаевым, уезжал в Москву.

Надо ли говорить, что я испытывал теперь? Радость товарищей вызвал не только благополучный исход моего личного дела. Наша дружба строилась не просто на взаимной приязни, хотя без этого дружить невозможно. Основой ее была общность взглядов на пути развития советской артиллерии, на методы проектирования орудий и организацию производства, на ту роль, которую призвано играть на заводе конструкторское бюро. Мое возвращение в КБ означало, что Дунаеву не удалось сбить нас с наших позиций, что мы будем продолжать свою опытно-конструкторскую работу, помогая в то же время и цехам.

Но в тот день я не смог работать: заходили не только конструкторы, но и технологи цехов. Все высказывали удовлетворение благополучным исходом борьбы и с большой горечью выражали недовольство положением на заводе.

Выбрался я домой очень поздно, усталый, но счастливый: в этот день мне открылись души многих наших людей — красивые, благородные. И я думал: дело не в том, симпатизируем или не симпатизируем мы Дунаеву. Коллектив упорно борется, чтобы вытащить завод из прорыва, и КБ должно сделать все, чтобы помочь производственникам. Конструкторы сами это понимают и много для этого делают, но, видимо, не совсем то, что нужно. Как любили повторять в те годы ленинские слова: чтобы вытащить всю цепь, надо ухватиться за главное звено. Найти бы это звено!

С такой мыслью я лег спать и с ней проснулся, причем так рано, как никогда. И на завод пораньше пошел: решил собрать не только ведущих конструкторов, участвовавших в создании Ф-22, но и молодежь — посоветоваться обо всем, что меня волновало.

Открывая совещание, я извинился за то, что оно будет проходить без всякой предварительной подготовки. Это вызывалось неотложностью вопроса: как и чем мы можем помочь заводу в выполнении программы? Помочь именно как КБ, не подменяя собой другие отделы заводоуправления, а тем более дирекцию.

Разговор проходил деловито. Некоторые товарищи выступали по нескольку раз. Единодушно решили, во-первых, ускорить отработку чертежей на модернизированные пушки Ф-22 полуторной и второй очереди, опытные образцы которых в это время уже испытывались на Научно-испытательном артиллерийском полигоне. Чем скорее отдел главного технолога получит от нас чертежи, тем раньше сможет он начать разработку технологического процесса и необходимой оснастки для валового производства.

Решили также командировать на полигон Ренне и еще одного конструктора, чтобы они там собрали материал обо всех недостатках, обнаруженных у пушек при испытаниях, и срочно прислали нам этот материал, а сами оставались бы там до конца, регулярно информируя КБ о том, как идет дело, какие еще обнаруживаются дефекты.

В наших решениях было записано еще несколько пунктов, в частности, о том, чтобы незамедлительно давать цехам заключения о возможности использования деталей, изготовленных с отступлениями от чертежей, а таких деталей была уйма. Но особенно важным был именно первый пункт решения: об ускорении отработки чертежей на модернизированные пушки Ф-22 как полуторной, так и второй очереди.

Почему этот пункт был записан самым первым? Какая связь между ним и выполнением заводской программы? Только так КБ могло радикально помочь заводу: решительно упростив конструкцию пушки. В этом была его главная задача. Приведу цифры, чего мы достигли в конечном итоге.

Верхний станок пушки Ф-22 (конструкция его была сборная) состоял приблизительно из двухсот деталей. Такая деталь, как основание станка, изготовлялась из поковки. Заготовка весила двести двадцать пять килограммов, а в готовом виде в этой детали должно быть двадцать восемь килограммов. Или лобовая коробка. Она тоже состояла приблизительно из двухсот деталей. Поковка ее верхнего листа весила триста двадцать килограммов, а после механической обработки — только двадцать пять с половиной килограммов. Произведем теперь простейшее арифметическое действие — сложение. Вес названных двух заготовок пятьсот сорок пять килограммов. Вес тех же деталей по чертежу — пятьдесят три с половиной килограмма. Разница более полутонны!

Это тот металл, который идет в стружку. Но дело не только в стружке. Это выброшенный на ветер труд, износ инструмента, износ станков! Вдобавок — много брака. Литой верхний станок или литая лобовая коробка — значит одна деталь вместо сотен. И не только в том преимущество фасонного литья, что оно резко сокращает расход труда, металла, инструмента. Литье сокращает цикл, уменьшает трудовые затраты, следовательно, завод сможет увеличить выпуск пушек и улучшить качество, снизить себестоимость.

Так и получилось. В 1937 году, до модернизации, на изготовление пушки Ф-22 уходило 11 895 килограммов металла, а сама пушка весила 1700 килограммов Расход металла на пушку Ф-22 в 1938 году снизился до 8350 килограммов. А в 1939 году, после завершения этапов модернизации, на изготовление пушки шло всего 6684 килограмма металла — почти вдвое меньше, чем до модернизации. Точно так же и стоимость одного орудия после модернизации уменьшилась ровно вдвое.

Вот чем могло помочь и помогло конструкторское бюро производству.

Конструктивно-технологическая модернизация Ф-22 всколыхнула завод. Все поняли, что экономикой нужно заниматься, начиная с заготовки, которая должна быть дешевой и должна требовать минимальной затраты материала и минимальной механической обработки. Еще важнее было то, что на заводе родился новый метод конструктивно-технологического формирования литых деталей, складывались новые взаимоотношения КБ и цеха. Между работниками разного профиля начала создаваться совершенно иная взаимосвязь, вытекающая из конструктивно-технологической зависимости. Появились признаки творческого содружества. Постепенно конструкторы все лучше понимали литейное дело, а литейщики — замысел конструкторов. Каждую новую литую деталь конструкторы создавали теперь только после консультации с литейщиками.

Такие же перемены произошли и во взаимоотношениях конструкторов с работниками кузнечно-прессового цеха. Содружество конструкторов, технологов и производственников заготовительных цехов впоследствии переросло в совместную одновременную и параллельную работу всех звеньев завода, занимающихся подготовкой, организацией производства и изготовлением пушек. Благотворные результаты этого сказались в годы Великой Отечественной войны

Но вернемся к тем дням, когда Ренне слал в КБ материалы о поведении на испытательном полигоне наших двух модернизированных образцов Ф-22, а КБ спешно вносило изменения в чертежи и передавало их производственникам.

Завод все еще не выполнял программы. Качество деталей по-прежнему оставалось неудовлетворительным, а брака и стружки, ожидавших своей очереди попасть в сталелитейный цех на переплавку, накапливались горы. Ни одна пушка из тех немногих, что удавалось собрать, не была сдана военному представителю после первого контрольного испытания.

Конструкторы почти не выходили из цехов. Василия Федоровича Елисеева и Ивана Михайловича Бурова редко кто заставал в их кабинетах: все время они проводили либо на заводском полигоне, где шли контрольные испытания, либо в цехах решали возможность дальнейшего использования деталей и узлов с отступлениями от чертежей. Рабочие, мастера, инженеры ходили хмурые, «На заводе нет хозяина с разумной головой и твердой рукой» — такие слова приходилось слышать нередко.

Нельзя сказать, что Дунаев не старался. Нет, он старался, но одного старания мало. Кроме этого нужны знание и умение, а вот их-то ему и недоставало. При этом он очень не любил, когда ему говорили о каких-либо неурядицах, требующих устранения, о том, что на заводе надо навести порядок.

Как-то в цехе я обратил внимание на то, что щит пушки что-то уж очень легко поддается рихтовке, то есть правке. Мне это показалось странным: не может закаленная броневая сталь быть такой податливой. Подумал: может быть, щит не закален? Попросил принести паспорт и обнаружил грубейшее нарушение: щит был изготовлен не из броневой стали, а из углеродистой. Еще больше я поразился, когда увидел, что контролер ОТК подписал этот паспорт. Попросил пригласить контролера и от него услышал, что директор лично приказал пустить на броневой щит углеродистую сталь. Я не мог поверить ему: углеродистый лист никогда не заменит броневого, а директор хорошо знает назначение щита укрывать орудийный расчет от вражеского огня.

Возмущенный, жаждавший немедленно выяснить, почему это произошло, я пошел к директору.

На мой вопрос Дунаев ответил вопросом.

— Я на заводе хозяин или вы? Я могу давать любые указания, которые считаю нужными, и никому не разрешу их отменять. Никто на заводе не имеет права их отменить!

— Вы директор, это всем известно, — сказал я после небольшой паузы, — но это не дает вам права не выполнять требований чертежа, который утвержден заказчиком. Не выполнять эти требования — значит поставлять армии некондиционную продукцию. За конструкцию пушки отвечает КБ. Поэтому без ведома КБ и без согласования с военпредом вы не можете делать никаких изменений. Ваше распоряжение о замене материала для щита незаконно. Прошу вас отменить это распоряжение и приказать все щиты, изготовленные из углеродистой стали, изъять из производства и снять с пушек как некондиционные.

— И не подумаю отменять свое решение. Права директора даны мне наркомом, а не вами. А вы вмешиваетесь в мои права, на что вас никто не уполномочивал. До тех пор, пока я директор, я буду делать все, что посчитаю нужным. Вам же советую знать свое место на заводе!

— Я вам не приказываю и не собираюсь вмешиваться в ваши дела, но считал и считаю своим долгом предупредить, что никто не дал вам права выпускать некондиционные пушки, а точнее говоря, брак.

— А я еще раз предупреждаю вас, что не позволю и не советую вмешиваться в распоряжения директора.

— Вопрос о неправильной замене материала для щита я мог бы решить и другим путем, но счел целесообразным прийти к вам, чтобы не подрывать вашего авторитета. Мы все обязаны поддерживать авторитет директора, который является доверенным человеком правительства, но ваши действия не оправдывают этого доверия.

— Не вам судить и не вам заботиться о моем авторитете на заводе.

Если бы это дело касалось чего другого, я бы, возможно, уступил. Но именно в этом случае я, как инженер, как начальник КБ, не имел права допустить замену материала, а убедить Дунаева было невозможно. Подумав, я сказал:

— По долгу службы я обязан о вашем неправильном решении письменно сообщить по двум адресам: военпреду, чтобы он не принимал пушки с некондиционным щитом, и в высшие инстанции. Знайте, что этим я вас не пугаю, а избавляю от гораздо больших неприятностей, которые безусловно возникнут. А теперь пойду на свое место заниматься своими делами.

Я повернулся и направился к выходу.

Дунаев среагировал сразу.

— Подождите! — крикнул он. — Вопрос еще не решен.

Я остановился.

— Значит, вы напишете?

— Обязан написать. И сегодня же.

Он задумался.

— А если я отменю свой приказ, все равно напишете?

— Тогда в этом не будет нужды.

Дунаев сказал, что сейчас же отменит приказ. Я напомнил: надо еще снять те некондиционные щиты, которые уже поставлены. При мне Дунаев по телефону сделал все необходимые указания. Помня, как он вот так же по телефону давал одно распоряжение о моей командировке в Москву (когда уволил меня), а затем за моей спиной позвонил вторично и распорядился выдать мне деньги на проезд только в один конец, я на этот раз проверил: не последует ли другое указание. Нет, не было. Некондиционные щиты с пушек сняли, заготовленные детали щитов из углеродистой стали выбросили.

Новые испытания

Маршал Кулик на Приволжском заводе. Парадокс новейших времен: трехдюймовка против Ф-22. К «желтенькой» снова подбираются: повторные испытания. «Конструкторов и рабочих к орудиям не подпускать!» Забегая вперед: наш замысел разгадали и использовали гитлеровцы. 8000 выстрелов из одной пушки. А завод в прорыве. Директорская чехарда. И все же: годовая программа выполнена.

1

Летом 1937 года на завод приехал заместитель наркома обороны, новый начальник Вооружения Г. И. Кулик[3] и с ним группа военных инженеров Артиллерийского управления во главе с комиссаром А. У. Савченко. По составу и численности этой группы инженеров можно было предположить, что маршал хочет глубоко и всесторонне изучить положение дел с производством Ф-22, чтобы помочь заводу. По крайней мере, я думал так, и все шло как будто к этому. Кулик начал с осмотра завода, обошел некоторые механические и заготовительные цехи, посмотрел, как изготовляются пушки. Побывал и на заводском полигоне — как раз в то время мы проводили там очередные испытания Ф-22. Затем в кабинет директора были приглашены начальники некоторых цехов и отделов заводоуправления, в том числе и я.

Дунаев сидел за своим рабочим столом; Савченко и другие военные — за длинным столом, приставленным к директорскому, остальные — кто где. Кулик, повернувшись вполоборота, величественно и грозно посматривал по сторонам.

Царила полная тишина: ждали начала. Однако директор почему-то не торопился с открытием совещания. «Возможно, потому, — подумал я, — что оно не сулит ему ничего приятного. Разве только он еще раз услышит, что завод работает плохо». Уж очень тяжелое было у нас положение.

Но я ошибся, дело было не в Дунаеве. Совещание открыл не он, а маршал Кулик, который по-хозяйски взял власть в свои руки. Никакого доклада, а следовательно, и обсуждения не было. Маршал, Савченко и другие военные товарищи задавали вопросы, работники завода отвечали. Каждый раз вопросы адресовались определенному лицу, которое и должно было отвечать. Спрашивали в общем-то об одном и том же: когда завод начнет выполнять план и давать хорошие пушки. Вопросы, конечно, законные. Маршал и представители Артиллерийского управления вправе были их ставить, но это нисколько не способствовало ни улучшению наших дел, ни хотя бы пониманию того положения, в котором находился завод. И, конечно, как ни просты были с виду и естественны вопросы военных товарищей, исчерпывающе ответить на них не могли не только начальники цехов, но и заводское руководство.

А военные настойчиво добивались ответа. Особенно бушевал Кулик. Не отставал от него и Савченко. Настроение заводских работников, и без того подавленное, падало. Перспективы были очень мрачные, можно сказать, безнадежные: более чем годовой опыт работы по временной технологии показывал, что такая технология — непреодолимый тормоз выполнения плана и улучшения качества. Не понимал я директора и главного инженера: почему они не заявят твердо и прямо, что без технологической оснастки цехов работать нельзя? Пусть даже переход на оснащенную технологию потребует временно прекратить выпуск пушек, зато после ее освоения завод не только выполнит, но и перевыполнит программу.

Невразумительные и уклончивые ответы работников завода вызывали все нараставшее возмущение военных, а это влекло за собой нарастание молчаливого озлобления заводских. Их положение было очень тяжелым: хозяевами на совещании были военные. Они являли собой крепко сколоченную вокруг начальника Вооружения и целеустремленную группу, а наши товарищи сидели, понурив головы, предоставленные каждый сам себе. Некоторые кроме вопросов вынуждены были выслушивать всевозможные обидные оценки, граничившие с издевкой, но Дунаев ни разу не встал на защиту своих работников, даже когда это вызывалось крайней необходимостью. В такой тягостной атмосфере комиссар Савченко вдруг заявил:

— Ваша пушка Ф-22 никуда не годна, и нам она не нужна. Вот трехдюймовая образца 1902 года очень хороша, такую пушку и давайте нам, а то черт знает что даете!

Для меня в этом заявлении не было ничего нового. Я знал, что такого мнения придерживаются и некоторые другие руководители военных учреждений. Эту песенку начал еще Роговский. Савченко только повторил ее, но на более грубый лад. Жаль, очень жаль, что новые руководители заговорили о Ф-22 в пылу раздражения, вместо того чтобы поставить этот вопрос перед нами в другой, деловой обстановке, тогда мы смогли бы спокойно обсудить их замечания и предложения.

После столь категорического заявления комиссара АУ, которое Кулик и не подумал опровергать, я перестал понимать, для чего, собственно, приехали на завод товарищи: то ли им нужны пушки, то ли они хотят дать нам понять, что Ф-22 им совершенно не нужна. Значит, они выколачивают, скрепя сердце, «ненужную» и «негодную», как заявил Савченко, пушку.

Запальчивое заявление Савченко не вызвало одобрения ни у кого из заводских работников, кроме Дунаева, который сразу оживился: ведь снятие с производства Ф-22 сулило ему некоторую передышку. Я не мог оставить без ответа слова Савченко. Ведь это была не частная беседа, когда каждый волен говорить все, что придет в голову, а официальное ответственное совещание.

Я обратился к начальнику Вооружения за разрешением задать вопрос комиссару АУ. Кулик разрешил. Обратясь к Савченко, я сказал:

— Никто не может возражать, что трехдюймовка хорошая пушка. Но мне хотелось бы услышать от вас о ее недостатках. Какие были у нее крупные недостатки?

Савченко смущенно молчал, молчали и все присутствующие в ожидании его ответа. Наши работники впервые подняли головы и устремили на меня взгляды — в них виделись и надежда и недоумение.

Савченко продолжал молчать — он не знал, что ответить. Кулик тоже молчал, но видно было, что мой вопрос пришелся ему не по душе и он собирается нанести мне удар и как можно сильнее. Может быть, с моей стороны это было и негостеприимно, тем более что это была первая встреча с новым руководством АУ и новым начальником Вооружения, но подставлять им с христианским смирением свои щеки я не мог. Не ожидая ответа от Кулика и делая вид, будто бы все дальнейшее относится только к комиссару АУ, я начал объяснять.

— Товарищ Савченко, трехдюймовая пушка образца 1902 года, хорошо послужившая нашей Родине, все же имела несколько существенных недостатков. — И перечислил первый, второй, третий, четвертый. (Вдаваться в детали сейчас не буду, потому что широким кругам читателей они вряд ли интересны, артиллеристы же о них знают.)

— Пушка Ф-22, — продолжал я, — лишена перечисленных недостатков. Уже по одному этому она лучше трехдюймовки. Кроме того Ф-22 полностью отвечает требованиям, предъявляемым к новой дивизионной пушке по мощности и дальности стрельбы, по высокой огневой маневренности и скорострельности, по высокой мобильности и большой живучести лафета. Конструкция и материал ствола выбраны с учетом возможной модернизации, вес ее в боевом положении около 1700 килограммов, то есть на 300 килограммов меньше предусмотренного в тактико-технических требованиях Артиллерийского управления. Таким образом, ваше заявление, товарищ Савченко, о Ф-22 является совершенно необоснованным.

Затем я решил сделать еще одно замечание, обратившись уже к товарищу Кулику:

— Завод действительно не справляется с выполнением задания и сдает пушки, качество которых оставляет желать лучшего. Надо принять во внимание, что завод очень молод. Он только формируется, задание для него новое и очень большое. Несмотря ни на что, с огромным трудом он все же сдает пушки и они уже поступают в армию. А «Руководства службы» Артиллерийское управление до сих пор не издало, несмотря на то что завод давным-давно выдал ему все необходимые материалы. И в армии каждый по-своему осваивает новые пушки, но случается, что их ломают. Мне рассказывали: некоторые красноармейцы, увлекаясь тем, что углы наведения большие, крутят маховики механизмов, не задумываясь о том, что есть же предел. В результате этого механизмы разбивают. Артиллерийским частям, которые дислоцируются в нашем городе, мы помогаем изучать материальную часть пушки, посылаем к ним конструкторов, которые проводят занятия с командным составом. Но Советский Союз велик. Кто поможет другим артиллерийским частям?

Мое выступление заняло много времени, но меня никто не перебивал. Когда я закончил, первым поднялся Кулик, хотя до этого ни разу не поднимался.

— Вы — недисциплинированный человек, — сказал он мне резко. И сел.

В чем заключалась моя недисциплинированность — ни я, ни другие так и не поняли.

После этого совещание закончилось. Его участники расходились по цехам и отделам, не получив от начальника Вооружения даже моральной поддержки. Вообще Кулик показал себя на заводе человеком властным и резким, совершенно не терпящим возражений. Ему ничего не стоило на полуслове оборвать выступающего: «Садитесь! Вы ничего не понимаете». Или: «Вы ничего не знаете по этому вопросу, занимаетесь только болтовней». Глубоким изучением причин, вызвавших тяжелое положение на заводе, он себя не затруднил.

Но его приезд не прошел бесследно. Вскоре нам сообщили, что на войсковом полигоне начинаются повторные испытания пушки Ф-22. Почему, с какой целью?

Если начинаются повторные войсковые испытания пушки, которая успешно прошла первые испытания и была рекомендована на вооружение армии, присутствие представителей завода совершенно необходимо хотя бы для накопления опыта.

Ко времени нашего приезда на полигон комиссия, назначенная Артиллерийским управлением, была уже в сборе. Ее председателем был Владимир Давыдович Грендаль, высокообразованный артиллерист, культурный и обаятельный человек, о котором подробнее я расскажу позже. Все было готово, но по каким-то причинам испытания не начинались. Я ознакомился с программой — она почти ничем не отличалась от прежней. Тогда я обратился к Владимиру Давыдовичу может быть, он объяснит причину и цель повторного войскового испытания уже принятой на вооружение пушки?

Грендаль ответил, что это делается по настоянию нового инспектора артиллерии Н. Н. Воронова.

— По-видимому, он не доверяет первым войсковым испытаниям, которые проводились при прежнем инспекторе Роговском, так надо понимать? — спросил я. А про себя подумал: «Ну, что ж, у Воронова есть основания не доверять своему снятому с поста предшественнику. Я на его месте тоже, наверное, не слишком бы доверял». Но, по моему убеждению, для оценки служебно-эксплуатационных и тактических свойств пушки Ф-22 повторные войсковые испытания были не нужны, безусловно, они вызваны чем-то другим.

Воинская часть, выделенная для обслуживания пушек, усиленно занималась наведением внешнего лоска — первый признак того, что ожидается большое начальство, а мы, представители завода, томились в ожидании.

Вскоре прошел слух: приезжает сам комкор Воронов. И действительно, на следующий день Воронов прибыл. Прежде я никогда его не видел, знал только, что совсем недавно он вернулся из Испании, где был одним из советников при войсках республиканцев.

Высокий, подтянутый, он и по внешнему виду и по всему своему поведению был настоящим военным, строевиком. Впоследствии, когда мы познакомились поближе, Николай Николаевич признался, что влюблен в артиллерию, и при этом рассказал эпизод, происшедший в Испании.

Республиканское командование задумало провести наступательные операции одновременно на двух участках фронта. На одном сосредоточили танки и авиацию, на другом — артиллерию. Большинство военных наблюдателей и советников направилось на первый участок, полагая, что именно там будет достигнут успех, а Воронов — на второй, где сосредоточили артиллерию. И не прогадал. Массированный огонь заранее пристрелявшихся батарей заставил противника дрогнуть и открыл дорогу республиканской пехоте.

— В тот раз я окончательно и бесповоротно убедился: артиллерия — самый мощный род оружия, — заключил Воронов.

Программа, составленная комиссией Грендаля, предусматривала решение почти таких же тактических задач боя и марша, что и на первых испытаниях.

Начали, как обычно, со стрельбы, и тут обнаружилось то, чего прежде не было и в помине: гильзы то и дело не экстрактировались, то есть не выбрасывались. Попробовали вынуть гильзу вручную, открывая затвор, — не вышло. Получалось так, что пушка есть, а стрелять из нее нельзя. Такого никто из нас не мог ожидать. Единственное, что оставалось в нашем положении, — применить разрядник. Требовалось деревянное древко диаметром миллиметров семьдесят и не менее пяти метров длиной. Отыскали в лесу подходящее деревцо, срубили, очистили от веток, вставили в канал ствола со стороны дульного среза. Сильными ударами удалось выбить застрявшую гильзу.

Нелегкую работу по выколачиванию гильз пришлось взять на себя нашему богатырю Ивану Степановичу Мигунову, который во время стрельбы носился от одного орудия к другому. Только и слышно было. «Мигунов, сюда! Мигунов, сюда!» И Иван Степанович с пятиметровым разрядником летел на зов.

Полуавтоматы отказывали очень часто, и «летать» ему приходилось почти непрерывно. Случалось даже, что в горячке он стремился всадить разрядник в канал ствола еще не выстрелившего орудия. К концу стрельбы он так изматывался, что после команды «отбой» валился на землю.

Но на этом наши неприятности не кончились, с этого они только начались: ведь гильзы не слушались полуавтоматов потому, что разрушались и по стенке и по дну; вырывавшиеся наружу газы оплавляли камору и некоторые детали затвора. Чтобы наладить работу затвора, нужно было разобрать его и зачистить эти детали. В общем, первая стрельба привела нас, заводских работников, в уныние. Последующие стрельбы не отличались от первой. Создавалось впечатление, что примененный нами полуавтоматический затвор копирного типа, наш «топорик», непригоден и, следовательно, пушка небоеспособна.

Но почему же на полигонных испытаниях, которых было очень много, и на войсковых затвор копирного типа работал безотказно? Решили изучить стреляные гильзы и патроны. Выяснилось, что это французские патроны; они были доставлены в Россию еще в 1915 году и лежали на складах в течение 22 лет. Срок большой, но в артиллерии длительность хранения боеприпасов была установлена в 25 лет, и даже после этого срока они должны служить безотказно. Значит, латунь, из которой сделаны гильзы, плохая, она утратила свои пластические свойства, потому-то гильзы и разрываются при выстреле.

Я доложил Воронову: патроны некондиционные, они не позволяют объективно судить о работе полуавтоматического затвора. Надо заменить французские патроны нормальными, кондиционными.

— Но в армии французских патронов столько, что на учебных стрельбах их не израсходовать, — ответил Воронов. — Что же, прикажете их выбросить? Нет, пушки нужно испытывать этими патронами.

— Было бы правильнее их забраковать, а гильзы пустить в переплавку, заметил я. — Во время войны мы такими патронами поставим наших артиллеристов в очень тяжелое положение.

— Вашу просьбу удовлетворить не могу. Если вы не уверены в своих пушках, могу прекратить испытания.

В итоге все испытания стрельбой прошли французскими патронами. Каморы стволов и некоторые детали затворов сильно изуродовали газы, прорывавшиеся при разрывах гильз.

Дефекты материальной части пушек, вызванные гильзой, комиссия записала в своем отчете, но не отметила некондиционность гильз. Мне это показалось более чем странным, но повлиять на комиссию я не смог, мои доводы не убедили ее. Она видела только поврежденные детали. Видела следствие и не желала видеть причину.

И снова мы, работники КБ, в который уж раз, сказали сами себе: эмоции эмоциями, а дело делом. Извлечем пользу и из этого случая. Что, если в боевой обстановке по какой-то причине в каморе разорвется гильза не обязательно французского происхождения, такое чрезвычайное происшествие может случиться и со своей, отечественной. Как тогда наши артиллеристы будут выколачивать эту проклятую гильзу? Где будут искать деревцо, чтобы сделать разрядник, если на них в это время движется танк? Пушка выйдет из строя, а орудийный расчет погибнет, полоса обороны будет прорвана.

И мы создали иной затвор, обеспечивавший извлечение любой гильзы. Новую дивизионную пушку, о которой речь пойдет дальше, мы сконструировали именно с таким затвором.

2

Во время повторных войсковых испытаний Воронов приказал проверить силами орудийных расчетов, без помощи конструкторов и рабочих и без подъемных средств, взаимозаменяемость стволов на двух пушках. Конструкторам, рабочим и мне тоже было велено находиться в блиндаже. Орудийные расчеты приступили к замене стволов. С большим трудом сняли ствол с одной пушки (он весил с затвором около 425 килограммов) и положили его на землю, сняли второй и установили на свободный лафет. Затем наложили на другой лафет ствол, лежавший на земле. Старший командир на батарее доложил, что батарея готова к бою.

Последовала команда «открыть огонь». Прогремел выстрел левого орудия, полуавтоматический затвор сработал — выбросил гильзу. Прогремели выстрелы второго и третьего орудий — полуавтоматы сработали. Это можно было определить, даже находясь в блиндаже, по характерному двойному металлическому стуку. Если слышен двойной стук, значит, все в порядке. И вот раздается четвертый выстрел, а характерного стука нет. Полуавтомат не сработал как раз на том орудии, на котором поменяли ствол. Сердце так и защемило. Почему? Опять разорвало гильзу? Воронов и члены комиссии вышли из укрытий и направились к орудиям, а мы остались в блиндаже — такой был установлен порядок. И вдруг слышу голос Н. Н. Воронова:

— Конструкторов и рабочих к орудиям не допускать. Что-то случилось с одним орудием…

Выглянув из укрытия, я увидел, что на лафете, на котором сменили ствол, этого ствола нет. Куда он мог деться? Разглядел: лежит между станинами.

Самые разные предположения возникали у меня и моих товарищей, которым я сообщил об увиденном. Хотелось бежать к этому орудию, но приказание было ясное: не приближаться, пока не последует разрешение. Невыносимо долгими и томительными показались нам минуты нашего «заточения». Наконец инспектор артиллерии разрешил подойти к орудию конструкторам и рабочим. Все бросились из блиндажа бегом.

Ствол с закрытым затвором лежал между станинами, зарывшись в песок. Подошли к лафету, осмотрели его — никакой аварии нет. Просто при замене ствола орудийный расчет забыл повернуть головки штоков тормоза и накатника, то есть не скрепил ствол с лафетом. После выстрела, под действием энергии пороховых газов, ствол сошел с полозков люльки и свалился. Так я и доложил инспектору артиллерии и членам комиссии. Когда все удостоверились в этом, последовала команда продолжать стрельбу.

Но этот случай показал вторую нашу недоработку. Если в полигонных условиях забыли скрепить ствол с лафетом — правда, в присутствии большого начальства, как правило, совершается больше ошибок, — то в боевых условиях тем более возможны такие случаи. При проектировании пушек мы всегда стремились к тому, чтобы на огневой позиции орудийному расчету не нужно было думать: все ли я сделал? Мы создавали конструкции, рассчитанные на почти автоматические действия артиллеристов. И теперь решили внести в Ф-22 поправку, которая исключала бы в будущем повторение случившегося. У конструкторов, которым было дано это задание, возникла идея поставить выстрел в зависимость от закрепления ствола на лафете. Вскоре был создан механизм взаимной замкнутости, если ствол не закреплен на лафете, выстрел невозможен. Впоследствии этот механизм был установлен на всех пушках Ф-22.

Во время этих же испытаний у меня с инспектором артиллерии произошел знаменательный разговор Николай Николаевич обратился ко мне с таким вопросом:

— Не находите ли вы, что ваша пушка очень длинна и тяжела?

Такого я не ожидал. Вспомнилось замечание Роговского, когда Ф-22 принимали на вооружение, — о «восьми конях весом по сорок пудов каждый». Николай Николаевич ставил тот же вопрос, но в еще более открытой форме.

Ответил я не сразу. Мне было не известно, знает комкор всю историю нашей дивизионной пушки или нет? Поэтому я сказал:

— Хотелось бы услышать ваше мнение, товарищ комкор, поскольку пушка уже находится в войсках.

— Почему же вам трудно ответить? — спросил Воронов. Пришлось рассказать ему все, читателю уже известное: о том, как в 1935 году наше КБ выступило с проектом 76-миллиметровой дивизионной пушки и к чему это привело в итоге.

— Хотелось бы знать ваши взгляды и мотивировки, товарищ комкор, относительно применения дульного тормоза, допустимой длины, веса и мощности дивизионной пушки, — добавил я.

Подумав, Воронов ответил:

— Нас вполне удовлетворила бы мощность такая, как у модернизированной 76-миллиметровой пушки образца 1902/30 годов. Дульный тормоз совершенно недопустим, угол возвышения в семьдесят пять градусов желательно сохранить. Общая длина пушки должна быть меньше, а то в лесу с ней не развернуться. Вот такую бы нам пушку, и мы были бы довольны.

Это высказывание подтвердило мое предположение: наши взгляды расходятся. Я еще раз попытался убедить его:

— В отношении испытываемой пушки можно твердо сказать, что ее длина нисколько не повлияла на решение тактических задач, которые проводились, как вы видели, в лесу. Я не представляю себе лес, в котором наша пушка не смогла бы развернуться. Ее вес несколько больше веса пушки образца 1902/30 годов, но я не знаю случая, чтобы на испытаниях, которых было достаточно много, орудийный расчет не справлялся бы с ней. Кстати сказать, Ф-22 перекатывается с меньшими усилиями, чем пушка 1902/30 годов, потому что колеса установлены на роликовых подшипниках, а у пушки 1902/30 годов — на подшипниках скольжения, а роликовые подшипники имеют коэффициент трения в десять раз меньший. Что касается снижения мощности, то я полагаю, что недалеко время, когда будут, наоборот, требовать пушку большей мощности и забудут о том, что с ней придется разворачиваться в лесу. Наше КБ считало и считает, что дивизионная пушка, поскольку она одна из самых массовых, должна обладать высокими бронебойными свойствами. В конструкции Ф-22 заложена возможность в случае необходимости легко повысить ее мощность. Комкор, выслушав меня, сказал:

— Меня больше всего беспокоит длина пушки и ее вес. А мощность пушки образца 1902/30 годов вполне нас устраивает.

В этом разговоре наши позиции полностью определились. Настало время — об этом будет рассказано дальше, — когда создали новую дивизионную пушку с баллистикой пушки образца 1902/30 годов. Она получилась легче Ф-22 примерно на 100–130 килограммов и короче на 1200 миллиметров. Желание многих военных товарищей сбылось. Но наступило и другое время. В годы Великой Отечественной войны наши войска захватили у гитлеровцев различные трофейные орудия, и в их числе нашу Ф-22, которую они модернизировали и использовали как противотанковую.

Одну такую пушку доставили инспектору артиллерии. Комкор Воронов пригласил начальника ГАУ и меня для ознакомления с «немецкой новинкой». Осмотрев ее, я установил, что гитлеровцы разгадали наш замысел, заложенный в конструкцию Ф-22 еще в 1935 году. Они расточили камору (мы так и думали сделать), благодаря чему увеличили мощность, поставили дульный тормоз, перенесли привод подъемного механизма на левую сторону, уменьшили угол возвышения и таким образом создали мощную пушку для борьбы с нашими танками. Кроме того, модернизировав таким образом нашу Ф-22, они установили ее на гусеничное шасси, то есть создали самоходную пушку.

Во время осмотра Воронов спросил меня:

— Не смогли бы и мы повысить мощность нашей дивизионной пушки? Я ответил:

— Мы могли бы модернизировать Ф-22 образца 1936 года, но я не знаю, сколько их в армии и смогут ли их поставить на завод для модернизации. Можно заново организовать валовое производство пушек, но это сопряжено с большими трудностями, так как нет технологического оснащения…

На это Воронов ничего не сказал.

Мне очень хотелось напомнить ему нашу беседу на повторных войсковых испытаниях Ф-22, но надо думать, что он и без меня вспомнил ее. В заключение этой истории хочется рассказать о том, что произошло лет 25 спустя — в 1968 или 1969 году. Заведующий отделом науки и техники Всесоюзного радиокомитета Андрей Ильич Зеленцов готовил радиопередачу о моей конструкторской работе. Во время одной из наших бесед я, между прочим, сообщил ему только что описанный факт — о том, что гитлеровцы использовали нашу Ф-22 для борьбы с советскими танками. Этот факт очень заинтересовал А. И. Зеленцова. У него был знакомый немецкий профессор баллистики Вольф из ГДР. Зеленцов списался с ним, и выяснилось, что профессор Вольф прежде руководил отделом артиллерийских конструкций в фирме Круппа. Зеленцов попросил его осветить несколько вопросов; один из них — что побудило немецких конструкторов воспользоваться нашей пушкой Ф-22.

Вскоре пришел обстоятельный ответ профессора Вольфа, Зеленцов дал мне копию этого письма. Привожу из него дословную выдержку:

«Переделка Ф-22 в противотанковую пушку потребовалась потому, что не хватало таких орудий и пробивная способность существовавших орудий по отношению к советским танкам была недостаточная…»

«Тот факт, что немцы переделали 76-миллиметровую пушку Ф-22 образца 1936 года в противотанковое орудие 36/р/Л/51,— пишет далее профессор Вольф, говорит о хорошем качестве ствола. В настоящее время я не располагаю данными о Ф-22, но из данных противотанковой пушки можно заключить, что дульная энергия была существенно увеличена. Для этого была увеличена зарядная камора. С этим связано увеличение максимального давления газов. Конструкция ствола была настолько превосходна, что давление газов можно было повысить…»

3

Итак, Ф-22 выдержала еще одни войсковые испытания, хотя столь жестко не испытывали до сих пор ни одну пушку. Но еще не успело АУ утвердить и разослать отчет об этих испытаниях, как появилась на свет такая «теория»: якобы при большом режиме огня наш полуавтоматический затвор сначала ведет себя нормально, но с увеличением настрела работа полуавтоматики затухает, и, наконец, затвор совершенно отказывает. Неизвестно, откуда поползли эти слухи, но они становились все упорнее. Хотя заказчик не предъявлял к нам никаких требований, мы еще раз тщательно проверили все расчеты и снова убедились в том, что ничего подобного с затвором произойти не может. Если, конечно, пушка изготовлена в соответствии с требованиями чертежей и технических условий.

А слухи ползли и ползли. Должен признаться, что новоявленная «теория» волновала и беспокоила КБ, она действовала нам на нервы. Прямо хоть снова начинай жечь снаряды, а сколько их уже пожгли — уму непостижимо! Или сам запрашивай заказчика: соответствуют ли слухи действительности? Но запрашивать не пришлось: вскоре на завод прибыли представители Артиллерийского управления и инспектора артиллерии. Именно по этому вопросу. В присутствии Ренне, Строгова, Мещанинова, Муравьева, Боглевского представитель АУ вполне официально изложил все, что до сих пор до нас доходило стороной.

— Это сильно беспокоит АУ и инспектора артиллерии, они считают, что пушка ненадежна.

— Но до сих пор на завод не поступило ни одного документа об отказе в работе полуавтомата, — заметил я и попросил сказать конкретно, когда и где был такой случай.

Однако представители АУ не могли назвать ни одного случая, что нас прямо-таки поразило. Как они могут заявлять о ненадежности пушки, не имея никакого документа, который подтверждал бы это? Я предложил им познакомиться с расчетами, которые полностью опровергают их заявление. Муравьев принес эти расчеты. Ими предусматривалась возможность разогрева ствола до 500 градусов. Исходя из этого, строилась конструктивная схема сочленения захватов ствола и полозков люльки. Любому инженеру было ясно, что защемления в полуавтоматике никак не может быть.

Ознакомившись с расчетами, представители АУ уже не говорили о непригодности пушки, но настоятельно утверждали, что при большом режиме огня полуавтомат перестает работать, и просили продумать и, если возможно, устранить этот серьезный дефект.

Как же еще можно доказывать и нужно ли? Да, нужно доказывать. Стрельбой! Иначе они настоят на дополнительных испытаниях, которые протянутся долгие месяцы. Я предложил представителям АУ сегодня же провести на заводском полигоне испытание одной из пушек Ф-22 серийного изготовления по их выбору. Они согласились. Попросил назвать число выстрелов и установить режим огня. Они предложили сделать 300–400 выстрелов в течение трех часов. Отобранную пушку доставили на заводской полигон. Я дал указание начальнику полигона Козлову выложить у пушки 450 патронов и вести огонь непрерывно. Представители АУ настоятельно просили сократить число выстрелов до 400 и не вести непрерывного огня, так как это будет для пушки чрезмерной нагрузкой, какой в армии не предусмотрено и никогда не может быть. Наше КБ с их доводами не согласилось. Я попросил Козлова, чтобы тот заряжал сам: он в этом был очень искусен.

Грянул первый выстрел, второй, третий… Орудийный расчет работал четко и проворно. Пушка грызла патроны и безотказно выплевывала стреляные гильзы. Чем больше делала она выстрелов, тем становилась злее. На стволе появился дымок, загорелась краска, возле пушки скопилась гора стреляных гильз, которые орудийный расчет не успевал не только убирать, но и отбрасывать. Ящики с патронами таяли, как снег на огне, а пушка все грызла и грызла патроны, полуавтомат четко и безотказно выбрасывал одну гильзу за другой. Вот уже сделано 200, 250, 300 выстрелов — никаких задержек. 350-й выстрел прогремел, а пушка все неутомимо трудится. Не выдержал один из представителей АУ, подошел ко мне: мол, хватит, совершенно ясно, что пушка работает надежно. Я не дал согласия на прекращение огня.

Темп стал немного замедляться, чувствовалось, что орудийный расчет уже устал. Даже здоровяк Козлов начал сдавать, но все равно интенсивность огня продолжала оставаться значительно выше уставной, а пушка после каждого выстрела была всегда готова к следующему. Вот уже 400 выстрелов, 425… Пушка огнем пышет, но продолжает безотказно работать:

440, 441… 449… остался один патрон. Все присутствующие приблизились к пушке. Грянул 450-й выстрел, полуавтомат выбросил последнюю гильзу. Она полетела к тем 449-ти, которые уже лежали у хобота орудия; звякнула, упав на них, и задымила.

И сразу наступила мертвая тишина.

Один из номеров орудийного расчета вынул папиросу, приложил ее к стволу и прикурил.

Представители Артиллерийского управления подошли ко мне и стали благодарить за прекрасное зрелище.

— Теперь вы верите нашим теоретическим расчетам? Но чтобы убедить вас, потребовалось израсходовать более шестидесяти семи тысяч рублей. Это дороговато, — сказал я.

— Дороговато, — согласились они. «Надолго ли они убедились? Не появится ли еще одна какая-нибудь новая «теория», которая обойдется дороже этой?» — между тем думал я.

А вокруг еще долго шли оживленные разговоры. Все восторгались: 450 безотказных выстрелов пушка сделала за какие-нибудь 20–25 минут!

После этого жестокого испытания Ф-22 на заводском полигоне наступило затишье. Даже не верилось, что мы наконец-то разделались с последней «теорией» и теперь сможем спокойно работать. И не зря не верилось. Вновь обрести душевное равновесие нам было пока не суждено.

Прежде каждому новому испытанию пушки предшествовали слухи: в Ф-22 не годится то-то и то-то, не ладится еще то-то и то-то. Потом эти слухи как бы превращались в действительность и начинались повторные испытания. Каждый раз они проводились под одним и тем же благовидным предлогом — проверки надежности пушки и лучшей ее отработки. Испытания Ф-22 начавшиеся в июне 1935 года, продолжались в 1936, 1937 и в 1938 годах. «Золотой» стала она.

На этот раз совершенно неожиданно было объявлено еще об одном срочном испытании двух батарей Ф-22. Председатель комиссии — народный комиссар обороны маршал Ворошилов. Прежде такого никогда не бывало. Командование на полигоне было поручено В. И. Казакову, впоследствии маршалу артиллерии, а тогда командиру артиллерийского полка, на вооружении которого как раз были наши Ф-22 образца 1936 года.

Начало испытания было настолько законспирировано что я приехал на полигон с опозданием, когда все уже были в сборе и находились на огневых позициях: Ворошилов, Кулик, Буденный, начальник и ответственные работники Генштаба ответственные работники АУ, инспектор артиллерии Воронов а также другие военачальники, представители Наркомата оборонной промышленности.

Никогда, ни при каких испытаниях не было столько разных представителей и в таких высоких чинах и званиях, как в этот раз. При виде их мне стало даже как-то не по себе. Почему вдруг такая честь нашей пушке?

Представился маршалу Ворошилову и доложил причину своего опоздания. Выслушав меня, Ворошилов сказал:

— Мне поручено испытать вашу пушку, для чего и создана комиссия под моим председательством. Комиссия должна сегодня испытать две батареи двухчасовой артиллерийской подготовкой и дать свое заключение. Порядок установлен следующий: знакомство с материальной частью пушки, с подготовкой орудийного расчета, затем стрельба. В начале стрельбы я и некоторые члены комиссии будем находиться на огневых позициях, а остальные — на наблюдательном пункте. Затем я поеду на НП, чтобы видеть работу пушек по целям. Прошу вас доложить комиссии материальную часть.

«Надо полагать, это испытание будет последним», — подумал я. (И оно действительно оказалось последним.)

Я кратко рассказал о пушке и ответил на заданные вопросы.

Раздалась команда «к бою!» Орудийные расчеты четко выполнили команду, доложили: «Батарея готова!» На все ушло меньше минуты. После короткой пристрелки обе батареи перешли к трехминутному огневому налету. По инструкции полагалось, чтобы каждое орудие выпустило по 51 снаряду. Отгремели выстрелы обеих батарей, материальная часть и орудийные расчеты работали четко.

Климент Ефремович обошел обе батареи. Подходя к орудию, спрашивал красноармейцев, удобно ли работать у пушки и сколько выстрелов сделали за три минуты. Все отвечали, что пушка проста и удобна в обращении, но не все выполнили огневую задачу. Только одно орудие из восьми успело сделать 51 выстрел. Нарком поблагодарил орудийный расчет и приказал выдать ему премию.

Начался второй трехминутный артиллерийский налет. На этот раз четкость работы орудийных расчетов была изумительная. Все не только выдержали средний темп огня, но и значительно превзошли его.

Нарком поблагодарил весь личный состав батарей, а мне сказал:

— Пушки отлично работают, — и уехал на НП посмотреть работу пушек по целям.

Мне тоже хотелось поехать на НП, но я, скрепя сердце, решил остаться на огневой позиции, чтобы еще понаблюдать за работой материальной части.

Сообщили о прибытии Ворошилова на НП, и стрельба возобновилась. Обе батареи работали хорошо. По командам с НП было понятно, что пушки быстро разрушают цели и переносят огонь на следующие. Такая стрельба была приятна, хотя и сильно оглушала. Вскоре на огневой позиции неожиданно появился комдив Хмельницкий, состоявший при наркоме для особых поручений. Это был чуть сутуловатый человек с темной шевелюрой и строгим лицом. Но он был строг к себе, а с подчиненными предупредителен. Известно было, что во время гражданской войны он спас Ворошилову жизнь. Климент Ефремович долгие годы работал с ним вместе, ценил его как хорошего организатора и чуткого человека. Хмельницкий передал мне, что нарком просит меня приехать на НП.

— Товарищ Грабин, вы только посмотрите, как прекрасно работают пушки по целям! — Такими словами встретил меня Ворошилов и повернулся к Буденному: Семен Михайлович, смотри, какая изумительная кучность! Создается впечатление, что все пушки бьют в одну точку!

— Отличная кучность! — сказал Буденный. — С такими пушками хорошо воевать. К тому же у них высокая скорострельность. Стреляет только восемь орудий, но они создают море огня.

В это время шел обстрел блиндажа. Я посмотрел, как кучно ложатся снаряды, как они долбят блиндаж, и испытал огромное удовлетворение.

Похвал пушке от всех присутствовавших на НП неслось очень много, но мне эти похвалы были, признаться, в тягость. Их и здоровому человеку порой не легко переносить, а я в тот день чувствовал себя совсем больным. Незаметно я покинул НП и вернулся на огневую позицию. Там все шло гладко, до конца стрельбы оставалось еще около часа. Лестные слова, услышанные мной, вызвали целый рой воспоминаний.

Мои раздумья были нарушены приездом Хмельницкого.

— Вас ищет маршал. Узнал, что вы уехали на огневую, и приказал мне привезти вас на НП.

Когда я снова явился на НП, маршал укоризненно сказал:

— Товарищ Грабин, что это вы все прячетесь? Сейчас ваше место здесь, а не на огневой. Вы должны любоваться результатами работы пушек. Вы только посмотрите, что делается! Впечатление такое, что снаряды не выстреливаются пушками, а будто бы кто-то руками швыряет их прямо в цель, стоя с ней рядом. Это прекрасная, артиллерийская музыка, которой можно только восторгаться и любоваться. Послушайте сами, какую оценку дают пушке.

Действительно, похвалам не было конца, в том числе со стороны командира артполка Казакова. Я жалел, что рядом со мной нет моих соратников. Очень хотелось, чтобы они сами все видели и слышали.

Когда артподготовка закончилась, Ворошилов приказал Казакову построить часть, которая обслуживала пушки. Маршал объявил благодарность всему личному составу. Затем он поздравил меня и весь коллектив завода с успешным окончанием испытаний и выразил уверенность, что завод даст армии столько этих пушек, сколько потребуется.

4

Но завод по-прежнему сидел в глубоком прорыве. С большими потугами выпускал он пушки Ф-22 — гораздо меньше, чем было предусмотрено планом, и невысокого качества. Еще ни разу коллектив не испытывал счастливого чувства удовлетворения от своего труда. Каждый месяц, каждый квартал люди слышали одно и то же: «Завод программу не выполнил». Устали они от этого. А как им хотелось хотя бы раз вздохнуть полной грудью и наконец услышать другое! Но это «наконец» все не приходило, потому что оно не могло прийти случайно, его нужно было завоевать.

Директор Дунаев часто ходил в цехи, усердно выколачивая программу, но она ему не поддавалась. Слов нет, в цехи ходить нужно, но, чтобы посещение цехов было успешным, надо знать, как открываются двери в отделы, которые занимаются подготовкой производства. А Дунаев тех дверей не знал и даже не пытался их отыскать, не понимая того, что понимал Радкевич: сначала следует серьезно и глубоко заняться подготовкой производства, создать культурную технологию, а уж потом ходить по цехам, проверяя технологическую дисциплину. Дунаев вертелся как белка в колесе, тратя много труда, а без толку, потому что в производстве по-прежнему царила кустарщина. Завод был директору явно не по плечу, потому что уровень технической подготовки Дунаева был очень низок, да и организаторскими способностями он не блистал. Властолюбивый, высокомерный и в то же время трусоватый, он боялся нового, не терпел возле себя волевых и знающих людей, а сам не мог здраво оценить значения культурной подготовки производства, которая расчетным путем закладывает в техническую документацию производительность, себестоимость и качество продукции, стало быть, выполнение программы. Он даже не подозревал того, что все остальные звенья заводоуправления и цехи являются исполнителями воли тех, кто осуществляет подготовку производства.

Дунаева сняли с занимаемой должности. Директором вторично был назначен Мирзаханов, но уже не по совместительству, как в 1936 году. Его освободили от работы на заводе имени Калинина, где он директорствовал много лет. Приехал он опять со своими доверенными лицами — с главным инженером Каневским, который потеснил нашего главного инженера Клиппеля на должность своего заместителя, и с несколькими другими работниками, которые в свою очередь потеснили начальников механических и сборочного цехов.

Этот вторичный приход Мирзаханова на завод не принес ничего нового. Кустарщина, однажды заложенная в производство, не претерпевала никаких изменений.

Низкое качество пушек очень беспокоило наше КБ; оставаться равнодушными к этому было невозможно. КБ обратилось к директору с просьбой выделить 100 комплектов изготовленных деталей, из них отобрать четыре комплекта, которые изготовлены в соответствии с требованиями чертежей и технических условий, а затем из этих деталей собрать четыре эталонные пушки. Этим проверялось бы не только изготовление, но и отработка чертежей.

Илларион Аветович согласился и по этому поводу даже издал приказ, но в течение нескольких месяцев не только из 100 выделенных комплектов, но даже из всего того, что сдавалось заказчику, на заводе не смогли отобрать детали для сборки четырех эталонных пушек. Долго мучились, но потихонечку все «забыли» об этом приказе и прекратили «никчемную» затею КБ.

По-прежнему шла ожесточенная «торговля» между цеховыми работниками и контролерами, между цеховыми контрольными работниками и представителями заказчика. Одни яро доказывали пригодность деталей, изготовленных с отступлением от чертежей, а другие — что эти детали не годны, что это брак. КБ выступало в качестве консультанта: делало расчеты и давало исчерпывающие данные о пригодности таких деталей. Окончательное решение зависело от представителей заказчика.

Не обходилась такая «торговля» и без личного участия директора. Мирзаханов созывал работников цеха, работников контрольного аппарата, и при нем решался вопрос о допуске на сборку деталей, изготовленных с отступлением от чертежа. Он частенько находил время заниматься такими делами, хотя нужды в этом не было. И меня по его приказанию не раз вызывали то в один, то в другой цех. Тут надо было держаться очень четкой позиции: если отступления от чертежа невелики и деталь можно использовать — не быть формалистом и не вводить государство в убыток. Если же качество пушки может ухудшиться, дорога на сборку для этой детали должна быть закрыта. К сожалению, не только у цеховых работников, но и у самого директора то и дело проявлялось желание «пробить» дорогу негодным деталям.

Однажды меня вызвали в цех номер один: там решали вопрос о допуске на сборку кожуха ствола. Придя в цех, я увидел группу жарко спорящих людей и среди них Мирзаханова со своим секретарем и шофером. (Они всегда были неразлучны и ходили по цехам гуськом: впереди — Мирзаханов, за ним секретарь, а за секретарем — шофер.) Подойдя к этой группе, я остановился. Мирзаханов опрашивал цеховых работников, которые один за другим безапелляционно заявляли: «кожух годен». Затем директор обратился к начальнику ОТК:

— Каковякин, а как ты думаешь?

Тот не заставил себя долго ждать.

— Я думаю, Илларион Аветович, кожух можно использовать.

Мирзаханов отдал распоряжение начальнику цеха:

— Горемыкин, отправляй кожух на сборку.

Тот сказал:

— Илларион Аветович, вы приказали вызвать Василия Гавриловича для решения вопроса, он здесь.

— Вопрос решен, отправляйте кожух на сборку.

Тем временем я успел познакомиться с паспортом, в котором были указаны дефекты. Они вызвали у меня большие сомнения. Уходя, я попросил у Горемыкина разрешения захватить с собой паспорт, чтобы в КБ сделать необходимые расчеты. Сделали их, и оказалось, что кожух не годен. Брак.

И тут, лишь с некоторыми вариациями, повторилась моя стычка с Дунаевым по поводу броневого щита. У меня было три пути: первый — обратиться к самому Мирзаханову, второй — к Каневскому и третий — к военному представителю. Щадя самолюбие директора, я выбрал второй: им вдвоем легче будет потом объясняться, они люди свои. Взял паспорт, взял наши расчеты и пошел к Борису Ивановичу. Главный инженер сказал:

— Имейте в виду, что кожух пошел на сборку по личному приказу директора. Как можно отменять его приказ? Это будет подрывом авторитета директора.

— Придется с этим примириться. Кожух нельзя допускать на сборку. Как инженер, вы прекрасно понимаете это.

Долго Борис Иванович меня уговаривал, но я с ним не мог согласиться, не имел права допускать в армию пушку с таким кожухом.

— Ну что ж, — сказал я, — придется обратиться к военпреду. Его не надо будет уговаривать.

Каневский так и ахнул.

— Неужели вы пойдете жаловаться на директора?

— Это не жалоба, а предупреждение, чтобы в армию не попала бракованная пушка. Я понимаю, что лучше бы решить дело без участия военпреда, но вы, Борис Иванович, не хотите мне помочь, хотя можете и должны бы.

После долгого обсуждения Каневский наконец согласился со мной и, позвонив Горемыкину, приказал снять со сборки кожух за таким-то номером.

Я попросил Бориса Ивановича с глазу на глаз переговорить с директором, посоветовать ему не принимать впредь скоропалительных решений.

В то время нашему КБ часто приходилось вести борьбу на два фронта. Я уже говорил, что судьбу деталей с дефектами окончательно решал военный представитель АУ. Пока на заводе были Василий Федорович Елисеев и Иван Михайлович Буров, дело шло нормально, все решалось быстро и объективно, по-инженерному, потому что оба хорошо знали конструкцию пушки и производство. Им не надо было объяснять, что кустарная технология не гарантирует высокого качества продукции и потому детали будут получаться с большими отступлениями от чертежей. Важно существо дела: отразятся или не отразятся эти отступления на действии пушки. Они отлично понимали все и подходили к делу по-государственному. Не было случая, чтобы завод обжаловал в Артиллерийское управление решение военпреда относительно дефектной детали.

Но в феврале 1937 года наш коллектив с великим сожалением вынужден был расстаться с Василием Федоровичем Елисеевым, который получил назначение на должность директора большого завода. Особенно тягостно было расставаться с ним нам, конструкторам, лучше других знавшим цену этому отличному артиллерийскому инженеру, испытателю, консультанту, опытному производственнику. Почти одновременно отозвали от нас и Ивана Михайловича Бурова, также всеми уважаемого. Вместо этих, по-настоящему творческих людей АУ назначило других, в том числе районным инженером Василия Всеволодовича Липина.

С его приходом положение резко изменилось. Липин занял совсем иную позицию: он требовал, чтобы все детали были изготовлены в точном соответствии с требованиями чертежей и технических условий. Формально, казалось бы, правильно, а по существу он поставил завод в очень тяжелое положение.

Тенденция Липина определилась буквально с первого предъявления ему цехом № 1 труб ствола с различными отклонениями от технических условий. Как это было принято на заводе, цех направил районному инженеру предъявительский документ с паспортом и положительным заключением КБ. Ознакомившись с письменным материалом, даже не взглянув на детали, Липин написал: «Брак!»

Такой метод контроля всех ошеломил. Цех уведомил о случившемся меня. В тот же день я встретился с Липиным, сказал ему, что КБ не может с ним согласиться, и попросил пересмотреть свое решение. Районный инженер ответил категорически: нет! Заявил, что и впредь будет действовать точно так же. Мне показалась очень странной его позиция. Наш разговор носил не инженерный характер. Я попытался с расчетами в руках убедить военпреда, что детали пригодны для службы небольшие отступления от чертежа не скажутся на боевых качествах пушек. К тому же и государству не выгодно, чтобы браковали такие детали. Но Липина не беспокоило ни то, ни другое. Он не счел нужным прислушаться к мнению КБ, которое свою пушку знает, конечно, лучше, чем военпред. Наша беседа закончилась нравоучением:

— Я бракую дефектные трубы ствола потому, что хочу воспитывать людей, заявил районный инженер, — и прошу КБ поддержать меня в этом. Наши совместные действия помогут заводу выпускать продукцию высокого качества, — важно закончил он.

Выслушав его, я заметил, что, на мой взгляд, он забывает о своих инженерных обязанностях, беря на себя взамен их воспитательные функции. Такой метод работы для завода и государства едва ли приемлем: и очень дорого и к тому же неоправданно; посоветовал ему пересмотреть свои взгляды и действия. Но все мои старания успеха не имели, трубы ствола он забраковал.

Так новый районный инженер вошел в жизнь молодого коллектива завода. Так же он продолжал поступать и дальше. Надеясь, что Липин изменит свои методы, я много раз беседовал с ним, убеждал, что его действия неправильны и что ему нужно быть прежде всего инженером, что объективные инженерные решения явятся лучшим методом воспитания коллектива завода. Пунктуальность, точность нужны, но обязательно в сочетании с инженерной объективностью и принципиальностью. Увы, он так и остался на прежних позициях: все браковал и браковал. В цехах накапливались забракованные детали.

Что же оставалось заводу: жаловаться или выбрасывать забракованное в шихту? Он делал и то и другое. Мелочь шла в шихту, а трудоемкие, дорогостоящие трубы ствола, кожухи, казенники, верхние станки, лобовые коробки, боевые оси смазывали и убирали; в цехах появились склады забракованных деталей.

Время от времени завод обращался к Артиллерийскому управлению с просьбой пересмотреть решения Липина. АУ давало указание, и большая часть забракованного допускалась на сборку. После такой разгрузки цеховые склады пустели, но потом вновь пополнялись: районный инженер не унимался, на него не влияли ни аналитические расчеты, ни логика.

Наблюдая за ним, я не раз задавал себе вопрос: «Что же это такое? Действительно воспитание заводского коллектива, как он говорит, или нечто другое?» Мне трудно было найти ответ, а хотелось. Ведь Василий Всеволодович технически грамотный человек, почему же он решает вопросы не по-инженерному? Это было загадкой.

Я хорошо знал его по академии, где мы вместе учились, но знал совершенно иным человеком. Тогда он был смелым, вдумчивым и не терпящим формальностей. Или, может быть, таким он только казался? На заводе его будто бы подменили. Он боялся по-инженерному анализировать и, боже упаси, принимать решения, которые не укладывались в рамки инструкции и технических условий. Все, что он мог и даже обязан был решать лично, всегда решалось в Москве.

В то время — это были 1937–1938 годы — обстановка в стране была сложная. Если ее не учитывать, можно было подумать, что Липин действует, желая заводу добра. А если учесть обстановку, то его метод иначе, как перестраховкой или самосохранением, не назовешь. Бракуя детали, имевшие отступления от чертежей, он формально был прав; придраться к нему, предъявить какое-либо обвинение было нельзя. Допустишь дефектные детали на сборку — можешь ненароком пострадать за чужие грехи. Так лучше забраковать и быть «чистым», это законно. Так он и поступал. Липин был «чист», а государство от его «чистоты» страдало.

Конечно, браковка дефектных деталей не могла проходить бесследно. Она в какой-то степени подстегивала завод и могла служить оправданием действий районного инженера, который «не занимается попустительством», но последнее являлось для него не более чем ширмой. Не раз я мысленно сравнивал Липина с Елисеевым и Буровым. Земля и небо. Те двое были живыми и активными участниками создания новых конструкций пушек. Они были желанными всюду: и в КБ и в цехах. А Липин не только не знал, над чем работает КБ, но, как правило, никогда не присутствовал на заводских испытаниях опытных образцов пушек. Он был к этому равнодушен. Вскоре Липина отозвали в АУ.

5

В конце 1937 года КБ получило сообщение Артиллерийского управления о том, что модернизированные пушки Ф-22 полуторной и второй очереди выдержали испытания. Мы провели необходимую доработку конструкций и энергично готовили их к передаче для валового производства, даже не замечая того, как летят дни.

Детали полуторной очереди, а затем и второй проникли во все цехи, перешли на сборку и совершенно вытеснили собой детали немодернизированной пушки. Положение дел в механических цехах улучшалось. Меньше стало стружки. Были ликвидированы некоторые сборочные участки, но решающей фигурой по-прежнему оставался Семен Васильевич Волгин и другие старые мастера — большие специалисты кустарного производства. Правда, теперь не только они бегали от станка к станку, но и те технологи, которых по приказу Мирзаханова перевели в цехи. Их обязанностью была расшивка «узких мест». Не оставались в покое и конструкторы, так как детали с отступлениями от чертежа не были исключением.

Однако жизнь в цехах значительно облегчилась; в беспросветной до той поры заводской перспективе изредка стали появляться проблески, вселявшие надежду на выполнение плана. Народ ожил, воспрянул духом, трудовой энтузиазм поднялся. Шла жестокая борьба за выполнение программы.

Огорчительно было то, что после внедрения модернизированной пушки, когда положение на заводе заметно стало улучшаться, кустарщина, которую и прежде не выживали, приобрела еще большие права гражданства, ее стали величать на «вы». Хотя положение и улучшилось, но инструментальный цех по-прежнему был занят изготовлением артиллерийских деталей вместо инструмента. Ремонтно-механический цех также не освобождался от артиллерийских деталей, ему было не до ремонта оборудования. Даже такая крошка, как опытный цех, имевший всего 14 станков, и тот часто использовался в качестве производственного участка.

Словом, делали то, что выгодно сегодня, не заботясь о перспективе, не думая о возможности возникновения войны, когда потребуется много пушек, когда надо будет резко развернуть производство.

Но, несмотря на грубые организационные ошибки, завод, освоив модернизированную пушку Ф-22, все же добился успеха. При тех же производственных мощностях начали выпускать больше пушек, и они стали дешевле. Хотя и с большим скрипом, к концу 1938 года завод подошел к заветной черте и впервые за время своего существования рапортовал о выполнении годовой программы. Правительство наградило большую группу наших работников орденами и медалями. Этот день стал праздником на заводе.

Труд конструкторов, технологов, всего заводского коллектива, затраченный на создание и освоение в производстве Ф-22, оправдал себя: наша пушка с успехом применялась в боях на озере Хасан, на Халхин-Голе, во время финской кампании и в Великой Отечественной войне.

Вынужденная инициатива

Вызов в Москву: дорожные размышления.  Неожиданный конкурент.  Полдела: умение доложить.  «Ф-22» «срублена»: что предпринять? Разрешение получено. Новое дело, но уже не с нуля.

1

В апреле 1938 года меня вызвали в Москву. Как в таких случаях нередко бывало, никаких разъяснений не было дано, лишь сообщили, что в Кремле состоится совещание, на котором необходимо мое присутствие. Какой вопрос будет обсуждаться, как готовиться, какие материалы могут понадобиться — об этом оставалось только догадываться. Впрочем, за четыре года работы в Приволжье я уже привык к таким вызовам и даже научился более или менее верно предугадывать их причины. На этот раз положение дел в нашем конструкторском бюро и на заводе не давало явных поводов для вмешательства высших инстанций. В подготовке совещания мы никакого участия не принимали. Следовательно, речь могла идти о вопросе, не имеющем к нам непосредственного отношения, а мое присутствие на совещании было необходимо в той же, вероятно, мере, что и присутствие главных конструкторов других КБ, привлечение которых обычно практиковалось при обсуждении проблем артиллерийского вооружения.

В те годы дорога от нашего города до Москвы даже в скором поезде занимала около полусуток. На первых порах меня раздражало и томило вынужденное безделье, но вскоре я научился рационально использовать это время. В вагоне было даже спокойнее, чем дома. При напряженном ритме работы нашего КБ, который особенно ужесточался, когда шла доводка новой пушки, редко удавалось выкроить хотя бы немного свободного времени, чтобы взглянуть на себя и свою работу как бы со стороны.

Нередко случалось, что звонили ночью, приходилось тут же собираться и бежать на завод. В дороге все настраивало на иной лад. И даже волнение, которое всегда сопутствовало вызовам в Москву (неважно при этом, по какому поводу), хорошо способствовало подведению итогов и оценке пройденного пути.

Четыре года отделяло меня от того дня, когда мы, группа конструкторов из расформированного ГКБ-38, приехали в Приволжье, мечтая возродить на безвестном заводе конструкторское бюро классической артиллерии.

Четыре года — срок небольшой. Но мы были в том возрасте, когда даже год жизни кажется необозримо долгим и емким. К тому же история всего Советского государства укладывалась тогда всего в два с небольшим десятилетия. Каждый день жизни страны был насыщен небывалыми трудовыми свершениями, газетные сообщения о ходе индустриализации и коллективизации постоянно поддерживали в нас стремление идти в ногу с наступательной поступью молодого нашего государства. Это было мощным стимулом для творчества конструкторов. И конечно же — мы в полной мере понимали свою ответственность за обороноспособность страны.

76-миллиметровая дивизионная пушка Ф-22 была первым детищем молодого КБ, принятым на вооружение Красной Армии. Этапы ее создания и запуска в валовое производство явились пробным камнем для всех аспектов деятельности не только нашего КБ, но и всего завода. Наш коллектив создал пушку Ф-22. Одновременно пушка Ф-22 создала нас. Это и было как раз то большое дело с огромными трудностями, в ходе преодоления которых формируется коллектив.

Кем мы были четыре года назад? Группкой конструкторов с неплохой подготовкой в области проектно-компоновочных работ, в разработке высококультурной технической документации на опытную конструкцию пушки. Это была школа КБ-2, КБ ВОАО, ГКБ-38. В то же время мы оказались совершенно беспомощны в вопросах подготовки и организации производства, в проблемах изготовления опытного образца, а тем более в области постановки пушки на валовое производство. В лучшем случае, знания свои мы черпали из книг.

Нужно отметить, что и сегодня, спустя много лет после описываемых событий, подготовка молодых специалистов (речь идет не только о конструкторах артиллерийских систем) страдает, как мне кажется, той же однобокостью. Давая молодому инженеру огромный объем специальных знаний по избранному профилю, высшее учебное заведение считает свою задачу выполненной, если выпускник обладает навыками самостоятельной творческой работы. Однако конструкция станка, механизма, проект промышленного сооружения отнюдь не конечная цель инженерного творчества, а лишь первый, начальный этап. Конечной целью необходимо считать освоение конструкции промышленностью в серийном производстве, внедрение новинки в тех областях народного хозяйства, для которых она предназначена. И на этом пути непреодолимым препятствием часто становится малая технологичность конструкции. Проект трудно или вовсе невозможно воплотить в металл. Либо же практическое осуществление проекта требует непомерных производственных затрат, которые полностью сводят на нет все преимущества новой конструкции.

Другим препятствием нередко является и «тактическая» неподготовленность молодого инженера к тому, чтобы умело отстаивать свою идею. Выпускник вуза осведомлен, что научно-технический прогресс невозможен без столкновения идей, концепций, теорий на самых разных уровнях. Но столкновение это не ограничивается лишь рамками теории, в нем участвуют все же не концепции в их чистом виде, а люди, по-разному понимающие очень и очень многое. Утверждение нового, прогрессивного непросто.

«Желторотые галчата» — вот кем мы были в 1934 году. За четыре года неузнаваемо изменилось КБ. «Галчата» превратились в зрелых конструкторов. Ренне, Водохлебов, Боглевский, Строгов, Мещанинов, Муравьев, Шеффер, Погосянц и другие наши товарищи не только сами шагнули на новую ступень конструкторского мастерства, но и создали в бюро атмосферу, в которой быстро росли молодые конструкторы, обычно начинавшие у нас чертежниками.

Конструктор Б. Г. Погосянц. Первые отечественные прицелы, созданные им и его помощниками, стояли на многих полевых и танковых пушках

Показательна в этом смысле история Александра Павловича Шишкина, ставшего уже через несколько лет после создания нашего КБ одним из ведущих специалистов. В 1934 году он закончил фабрично-заводское училище, мечтал попасть в конструкторский отдел, но места для него не нашлось, и он пошел в цех. Однако желание работать в КБ у него не исчезло. Однажды ко мне пришел не по возрасту серьезный молодой человек, мальчик в сущности, очень стеснительный, с умными и доверчивыми глазами. Волнуясь, он просил принять его в КБ на любую работу. Понравился он мне своей скромностью и особенно страстным стремлением к конструкторской работе.

Зачислили его к нам в штат, направили в помощники к Ренне и Водохлебову, специалистам по конструированию лафетов. В свой первый рабочий день он явился в КБ с собственной готовальней. Это и был Саша Шишкин. При обходе рабочих мест я присматривался к нему и все больше убеждался, что из него получится толковый конструктор. Помимо аккуратности, исполнительности и дисциплинированности ему было присуще качество, по которому можно безошибочно определить человека: он не ограничивал свою работу лишь кругом прямых обязанностей, в нем жил горячий интерес ко всему, что относилось к созданию пушек.

Он поступил на курсы, которые создали при нашем КБ на правах филиала индустриального института, стал там старостой группы, проявил себя неплохим организатором и требовательным человеком. Он быстро понял, что чертеж — это мост, по которому идея конструктора переходит в металл опытного образца. Это привело его к технологам и производственникам. Сначала он приходил в цехи простым наблюдателем, затем постепенно завязывалась деловая дружба. Я не раз был свидетелем его консультаций с литейщиками. Стали и производственники появляться возле его рабочего стола. Мне нравился его подход к делу. Чертеж для него был не картинкой на ватмане, за карандашными контурами он умел видеть все сложности воплощения чертежа в металл. Живым содержанием были наполнены для него такие, казалось бы, далекие от его чертежного щитка понятия, как норма времени, норма расхода материала, производительность станка, себестоимость, качество. Он умело пользовался ГОСТами, нормалями и другими справочными материалами. Разрабатывая чертеж, не забывал выяснить, имеется ли на складах выбранный им материал, есть ли в цехе необходимое оборудование, инструмент, технологическая оснастка. В чертеже детали из литой заготовки видел будущую форму — модель для литья, разбирался, как идет формовка, откуда поступает жидкий металл, что мешает его свободному течению, где и почему форма быстрее размывается и к чему это может привести, куда должен выйти излишек жидкого металла, в каких случаях этот излишек необходим.

Он научился понимать все процессы формообразования, и это помогало ему на высоком уровне проводить конструктивно-технологическое формирование литых деталей, весьма ответственных и сложных для производства. Точно так же, самостоятельно, он изучал технологию механической обработки, сборки, штамповки. И однажды, когда ему было поручено вычертить общий вид пушки, он подошел к заданию не как технический исполнитель, а как настоящий конструктор. Он не просто чертил картинку, а большего от него и не требовалось, а как бы собирал пушку подетально. В результате им было обнаружено немало ошибок, допущенных при разработке чертежей.

Стеснительный мальчик становился инженером-конструктором, хоть и без диплома. Его дипломом были агрегаты в пушках нашего КБ. Примечательно, что конструкторские навыки дополнялись в нем глубоким знанием технологии производства. Он становился опытным конструктором-технологом, что было особенно ценно для нашего КБ.

Похожий путь прошел за короткое время и Борис Ласман. Он специализировался на создании люлек пушек.

Успешно осваивал конструирование противооткатных устройств Володя Норкин, по образованию своему техник по горячей обработке металлов. Совершенствовались в проектировании прицелов Зоя Минаева, Саша Смирнов. Чертежница Тася Тихова умело «собирала» общие виды пушек, нередко поправляя конструкторов.

По сравнению с другими КБ мы в первые годы находились в очень тяжелом положении. Не было традиций, опыта, кадров. Поэтому воспитание молодежи имело чрезвычайно важное значение. Основным методом было вовлечение молодых конструкторов в большие самостоятельные работы. По мере роста их начинали приглашать на технические совещания КБ. Вначале они могли выступать по собственному желанию, затем на них распространялись те же требования, что и к старшим конструкторам, — обязательное участие в обсуждении.

Это и стало одной из первых наших традиций — внимание к молодежи. Не будет преувеличением сказать, что пренебрежительное отношение к молодым специалистам, потребительство считались у нас в КБ грехом не менее тяжким, чем просчеты в разработке конструкции.

В разных КБ по-разному реагировали на ошибки молодых конструкторов, неизбежные в их работе. Случалось, что главный конструктор, заметив ошибку, перечеркивал чертеж жирным крестом. Это было сильным ударом по самолюбию. Бывало даже, что руководитель КБ рвал чертеж на глазах у всего отдела. Мы поступали иначе. При ежедневных обходах рабочих мест мне приходилось на ходу корректировать каждого работника. Но если попадалась конструкция непродуманная или неверно решенная, ни я, ни мои помощники не высказывали автору такой конструкции никаких замечаний, хотя просчеты чаще всего были очевидны. Мы стремились к тому, чтобы человек учился самостоятельно думать, и такой метод оказывался эффективным. Случалось не раз: молодой конструктор ждет не дождется обхода, чтобы продемонстрировать начальству гениальное, как кажется ему, решение. Но вместо одобрения и восторженных похвал он вдруг обнаруживает возле своего рабочего места совершенно спокойных людей, которые, внимательно его выслушав и не обронив ни слова, переходят к следующему столу. Это давало толчок для критического взгляда на собственную работу. Как правило, уже на следующий день автор сам понимал свои ошибки. Но случалось и так, что ошибочность конструкции не сразу осознавалась молодым инженером. Тогда шли и на то, что разрешали ему (я об этом уже упоминал) изготовить деталь в металле. И тут уже огрехи становились очевидными даже для не слишком самокритичного человека.

Понятно, что такой метод воспитания не самый легкий, но иного пути у нас не было: только так можно было успешно наращивать творческий потенциал КБ, необходимый для решения больших задач, которые мы ставили перед собой.

Повышение мастерства конструкторов и создание в КБ творческой атмосферы это была важная, но далеко не исчерпывающая часть опыта, который мы приобрели в процессе работы над пушкой Ф-22.

При оценке деятельности конструктора или конструкторского коллектива решающее значение имеет и перспектива развития, которую наметил для себя коллектив. У иного читателя может сложиться впечатление, что создание новой артиллерийской системы и освоение ее в валовом производстве — главная и конечная задача КБ. Это не так. Процесс совершенствования техники непрерывен и безостановочен. Перед конструктором, работающим в любой области, время постоянно ставит все новые и новые задачи. Особенно остро и сложно этот процесс протекает в артиллерии.

Опыт первой мировой войны показал, что в ходе войны появляются новые средства нападения и защиты, для борьбы с которыми срочно требуются новые орудия и снаряды. Все предусмотреть до войны невозможно. Война неумолима, она диктует: вынь да положь, а то будет поздно. А кто опаздывает, того жестоко бьют. И нужно не только создавать совершенные артиллерийские системы, но и учиться делать новые пушки быстро и быстро ставить их на валовое производство. Поэтому создание и освоение каждой пушки есть не только цель, но и средство совершенствования конструкторской мысли, организационной схемы работы. Творчески бесперспективен и недееспособен инженерный коллектив, который не ставит перед собой такой задачи.

На первых порах наше КБ выглядело чужеродным включением в производство, хотя формально и находилось в подчинении главного инженера завода. Завод занимался своим делом, мы — своим. Создание опытного образца Ф-22 и постановка пушки на валовое производство сделали КБ неотъемлемой частью завода.

Да, мы спроектировали современное орудие и могли с чистой совестью высоко оценить его с точки зрения конструкторского мастерства. Но успех этот оказался иллюзорным, как только мы попытались взглянуть на свою работу с позиций повышения обороноспособности страны. 30 месяцев заняло лишь создание опытного образца, долго и трудно осваивалось орудие заводом. И хотя такие темпы считались по тем временам вполне нормальными, нас это не устраивало. С такими сроками не поможешь стране в трудную минуту жизни, они должны быть максимально сокращены. До каких пределов? На это нелегко дать конкретный ответ. Например, острая необходимость в орудиях навесного огня обнаружилась уже через два-три месяца после начала первой мировой войны. Во всяком случае, было очевидно, что наша цель — создание не просто прогрессивных артиллерийских систем, но непременно таких, какие в минимальные сроки могут быть освоены производством и поставлены армии. Нужно было учиться работать в мирное время так, как это потребуется во время войны.

Жизнь толкала нас к тесному содружеству с технологами и производственниками. Опыт показывал: один из важнейших путей сокращения сроков создания пушек и вооружения ими армии — привлекать технологов к работе КБ уже на первых стадиях проектирования. Пушка, обретая свои контуры еще только на ватмане, уже должна быть и прогрессивной и легкой в массовом изготовлении, то есть технологичной.

Если бы мы задались такой целью четыре года назад, у нас ничего не получилось бы. И не только потому, что КБ не имело опыта. Молоды были не только конструкторы, молод и неподготовлен к такой работе был и весь наш заводской коллектив. Без правильно распланированных механических цехов с кузницей и двумя мартеновскими печами молодой завод не имел ни лица, ни перспективы, к тому же поступавшее импортное оборудование использовалось для нужд нефтяной промышленности. Чрезвычайно низка была профессиональная подготовка кадров. Рабочий коллектив в основном состоял из бывших землекопов, плотников, разнорабочих. Работала и небольшая группа высококвалифицированных специалистов, но они не спасали общего положения. Не случайно на первой технической конференции завода в 1935 году внимание делегатов, наряду с проблемами подготовки и организации производства, отсутствия технического нормирования, планирования и малейших признаков производительной технологии, было обращено на бесчисленные факты поломки станков и порчи инструмента.

Качественные изменения начались в 1936 году, как только наш первенец, пушка Ф-22, открыла перед заводом широкие перспективы. Большое, важное для всей страны дело сплотило людей, дало толчок профессиональному и творческому росту рабочих. Например, П. Шибалов, строгальщик цеха № 2, выдававший прежде на своем станке всего 30 деталей в час, стал изготовлять по 148 таких же деталей за то же время. Он уже не стоял беспомощно у станка, пущенного наладчиком, а стал хозяином своего станка. Более того, овладев профессиональными навыками, Шибалов, в то время совсем еще юный (ему было лет 18, не больше), задумался над тем, как повысить производительность труда. Он создал приспособление, с помощью которого на строжку стали ставить не по одной детали, а сразу несколько — кассетой. Это был уже принципиально новый подход к делу. То же происходило во многих звеньях производства.

Стахановское движение охватывало все более широкие слои рабочих. Настоящими руководителями слаженных коллективов стали старший мастер механического цеха Волгин, начальник прессового отделения кузницы Кошелев, начальник отделения паровых молотов Неустеров, наладчик станков Лобанов, старший мастер инструментального цеха Крохин, старший мастер сборки Мигунов и многие другие. О заводе, как и о нашем КБ, можно было сказать, что он одной ногой вступил в творческую зрелость. И хотя по-прежнему не удавалось покончить с кустарщиной, с работой «на глазок», с временной технологией, которая была настоящим бичом валового производства орудий, все же к апрелю 1938 года завод располагал базой и кадрами, без которых наше КБ не могло бы сделать следующего шага в совершенствовании методов работы.

Пушка Ф-22 была первым нашим орудием, принятым на вооружение армии и запущенным в серийное производство. Однако модернизация пушки Ф-22 и постоянная помощь заводу в изготовлении орудий далеко не исчерпывали деятельности нашего КБ.

За Ф-22 последовало с