загрузка...
Перескочить к меню

Зов предков (fb2)

- Зов предков (пер. Владимир Александрович Гришечкин) (а.с. ds) 810 Кб, 389с. (скачать fb2) - Даниэла Стил

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Даниэла Стил Зов предков

Моим любимым детям — Беатрикс, Тревору, Тодду, Нику, Сэму, Виктории, Ванессе, Макс и Заре.

Пусть ваши дороги непременно ведут вас к мечте, свободе и миру и пусть на пути вас наставляет добрый ангел, подобный Вачиви.

От всего сердца и с любовью,
ваша мама / Д. С.

Глава 1

БРИДЖИТ

За окнами валил снег. Сильный снегопад, начавшийся еще вчера, продолжался всю ночь и не ослабел даже к утру, но Бриджит Николсон почти не смотрела на улицу. Из-за непогоды она едва не опоздала на работу, но стоило ей перешагнуть порог своего кабинета в приемной комиссии Бостонского университета, как она тотчас забыла о разыгравшейся метели. Сев за стол, она придвинула к себе папку с бумагами и стала неторопливо и внимательно просматривать их.

Это были заявления абитуриентов, желающих поступить на тот или иной факультет Бостонского университета. Сотрудники приемной комиссии уже работали с этими документами, но Бриджит хотелось еще раз просмотреть их, чтобы убедиться, что порядок приема документов соблюден в точности. Процесс принятия решения по каждому из заявлений шел полным ходом — через полтора месяца университету нужно было ответить каждому из претендентов согласием или отказом. Бриджит не раз пыталась представить себе радость счастливчиков и огорчение потерпевших неудачу. Работать в приемной комиссии и знать, что держишь в руках судьбы тысяч молодых людей, решивших продолжить учебу, было нелегко, поэтому в это время года Бриджит всегда уставала больше обычного, что, впрочем, не мешало ей оставаться предельно внимательной и сосредоточенной. Правда, решение о зачислении принималось специальной комиссией, однако именно Бриджит приходилось просматривать и сортировать поступившие заявления и даже проводить индивидуальные собеседования с абитуриентами, если они настаивали на этом. В этих случаях она непременно прилагала к пакету вступительных документов собственные выводы и комментарии. Конечно, итоговый результат все равно зависел от школьной успеваемости, полученных на экзаменах оценок, рекомендаций учителей, внеклассной работы и спортивных достижений, однако в некоторых случаях именно ее впечатления от личной встречи перевешивали чашу весов в пользу абитуриента, и Бриджит всегда радовалась, когда ей удавалось кому-то помочь. В большинстве случаев, однако, вопрос стоял просто: сможет ли тот или иной абитуриент стать для университета ценным приобретением, и Бриджит старалась подходить к процессу отбора со всей ответственностью. Особенно внимательно она работала с представленными в приемную комиссию документами, стараясь отыскать среди характеристик будущего студента какие-то дополнительные плюсы, хотя ей и полагалось действовать в первую очередь в интересах университета, а не абитуриентов. Впрочем, ни телефонные звонки, ни электронные письма, которые обрушивали на нее попечители и директора школ, озабоченные перспективами собственных кандидатов, абсолютно на нее не действовали. Она всегда старалась сохранять объективность, благо, что в приемной комиссии Бриджит проработала больше десятка лет.

Своей принадлежностью к Бостонскому университету Бриджит очень гордилась. Неудивительно, что все эти годы пронеслись для нее как одно мгновение. Сейчас она была вторым заместителем председателя приемной комиссии; могла бы, наверное, стать и председателем, но от повышения Бриджит раз за разом отказывалась. Амбициозностью она никогда не страдала.

На работу в приемную комиссию Бриджит пришла, когда ей было двадцать восемь, чтобы спокойно поработать над магистерской диссертацией по антропологии. После колледжа она некоторое время занимала место секретаря одной из университетских кафедр, потом провела два года в Перу и Гватемале, работая в социальном приюте для женщин. Еще год Бриджит работала в Индии и Европе, став уже бакалавром. Свою работу в области гендерных исследований она посвятила положению женщин в Колумбии.

Права женщин в слаборазвитых странах особенно интересовали Бриджит, и, поступая на работу в приемную комиссию Бостонского университета, она была уверена, что это — лишь временное занятие, которое позволит ей закончить свои исследования. Не последнюю роль сыграло и то соображение, что на этой должности она могла пользоваться богатейшей университетской библиотекой, насчитывавшей больше полутора миллионов томов. После защиты магистерской диссертации Бриджит планировала побывать в Афганистане и Пакистане, но… работа шла медленнее, чем она рассчитывала, и в конце концов она осталась в приемной комиссии. Удобные рабочие часы, неплохая зарплата и возможность свободно заниматься наукой — что еще ей было нужно? Сразу после магистратуры Бриджит начала работать над докторской диссертацией. Она ни секунды не сомневалась, что ей это по плечу, к тому же она успела полюбить спокойный, уютный мир академической науки. И хотя даже этот, уже привычный ей мир порой бросал нешуточные вызовы ее интеллекту и трудолюбию, в нем можно было укрыться от реального мира со всеми его сложностями, проблемами и недоразумениями. Для молодого ученого это был сущий рай, и Бриджит чувствовала себя в нем полезной и нужной — и не только в качестве исследователя, но и в качестве сотрудника приемной комиссии, который делает важное и ответственное дело, помогая попасть в университет только достойным абитуриентам.

А абитуриентов в Бостонском университете всегда хватало. Помимо аспирантов, приемная комиссия ежегодно рассматривала больше тридцати тысяч заявлений от желающих получить образование именно здесь. Тех, кто недостаточно хорошо успевал в школе или получил низкие оценки на выпускных экзаменах, отсеивали еще на первом этапе, но по мере того, как количество абитуриентов сокращалось, Бриджит становилась все более внимательной. Аккуратность, методичность и внимание к деталям всегда были ее сильной стороной, и хотя докторская диссертация Бриджит все еще не была готова, она продолжала над ней работать, каждый семестр прослушивая курс лекций, которые могли расширить ее научный кругозор. Правда, ей уже исполнилось тридцать восемь, но своей жизнью она была довольна. В том, что степень доктора философии она рано или поздно получит, Бриджит не сомневалась. Кроме того, в последние семь лет она трудилась над книгой, главная идея которой перекликалась с темой ее диссертации: «Право на голосование и права женщин». Еще во время работы над магистерской диссертацией Бриджит написала на эту тему немало статей и накопила богатый материал для полномасштабного исследования. Она была уверена: предоставление женщинам избирательных прав в разных странах является важнейшим фактором, определяющим историческую зрелость той или иной нации. И еще — право на голосование во многом определяет положение женщин в обществе.

Коллеги, читавшие рукопись, хвалили выразительный слог и убедительные аргументы Бриджит, отмечали ее скрупулезный подход и умение работать с обширным социологическим материалом. Единственный недостаток книги, по их мнению, заключался лишь в том, что Бриджит слишком увлекалась деталями, которые порой заслоняли общую картину если не от нее самой, то от читателя. Бриджит, впрочем, знала за собой такой грех и старалась избегать подобных ошибок, которые считала дилетантскими.

По характеру она была человеком открытым и дружелюбным, профессионально подготовленным и ответственным. Трудолюбие, внимательность и неравнодушие к любому делу, которым она занималась, стяжали ей репутацию человека приятного и надежного. Единственным изъяном ее характера, на который часто указывала Бриджит ее близкая подруга Эми Льюис, был чрезмерно рассудочный подход к любой проблеме. В своих поступках Бриджит руководствовалась в первую очередь разумом, а не чувствами, а Эми это никогда не нравилось. Бриджит со своей стороны считала излишнюю страстность скорее недостатком, чем достоинством, и недостатком небезопасным. Она считала, что стоит поддаться «страсти», как называла это Эми, и ты можешь утратить чувство перспективы и направления, сбиться с пути и в результате заблудиться на совершенно открытой местности. Сама Бриджит предпочитала видеть впереди цель и двигаться к ней намеченным курсом. Рисковать, ставить на карту все, чего ты достиг за годы упорного труда, — это было не для нее. Бриджит нравилось считать себя человеком, на которого можно положиться, а разве можно в полной мере полагаться на человека, который способен совершать импульсивные, непредсказуемые и непродуманные поступки? Сама она всегда все продумывала и взвешивала, хотя и признавала, что это подчас мешает ей принимать решения достаточно оперативно. И все же подобный подход казался ей единственно верным.

Что касалось книги, то сама Бриджит считала ее готовой больше чем наполовину. В ближайшее время она планировала ускорить работу и закончить рукопись лет через пять — примерно к тому времени, когда она защитит свою докторскую диссертацию. Двенадцать лет, потраченных на исследование столь важной темы, как права женщин, казались ей вполне разумным сроком, тем более что одновременно она не только работала в приемной комиссии, но и писала диссертацию, что порой требовало посещения лекций и специальных семинаров. Она, однако, никуда не спешила. Ей казалось, что если она закончит книгу и диссертацию к сорока трем годам, это будет ее личным серьезным достижением. В дальнейшее будущее Бриджит не заглядывала, решив, что сначала ей нужно привести в исполнение уже имеющиеся у нее планы.

Эми, однако, эта неспешная, вдумчивая манера решения жизненных проблем изрядно раздражала. Бриджит не любила риск, не любила перемены. Эми считала, что подруга должна жить более полнокровной жизнью, реагировать на события непосредственно и спонтанно, а не обдумывать подолгу свой даже самый незначительный шаг.

Сама Эми была квалифицированным экспертом по проблемам семьи и брака и возглавляла университетский консультационный пункт. С любыми эмоциональными, интеллектуальными и профессиональными проблемами она разделывалась быстро и решительно, щедро делясь с подругой советами и взглядами, которые подчас казались консервативной Бриджит чересчур революционными. Столь разительная несхожесть характеров не мешала им, однако, оставаться лучшими подругами.

Бриджит была высокой, стройной, чуть угловатой брюнеткой с темными глазами, высокими скулами и смуглой кожей. Нередко ее принимали за итальянку или марокканку, хотя на самом деле ее предками были французы и ирландцы. Именно от отца — чистокровного ирландца — она унаследовала свои прямые, иссиня-черные волосы. Эми, напротив, была миниатюрной блондинкой, которая легко набирала вес, стоило ей забросить диету и физические упражнения. Поддерживать форму ей было нелегко, поскольку Эми, как она сама не раз повторяла, любила жизнь «во всех ее проявлениях», любила с искренней и неподдельной страстью, которой, по ее мнению, так не хватало подруге. Подтрунивая над ней, Бриджит называла Эми гиперактивной, добавляя, что способности сосредоточиться у нее не больше, чем у блохи, что, впрочем, было явным преувеличением. Эми и вправду постоянно затевала что-то новое, бросаясь то на одно, то на другое, однако истина состояла в том, что ей без особого труда удавалось успешно заниматься сразу несколькими делами и проектами. Пока Бриджит сражалась со своей книгой, Эми успела опубликовать три брошюры о воспитании детей. Несмотря на то что она была не замужем, детей у нее было двое: в свой сороковой день рождения — после нескольких лет безуспешных интрижек с выпускниками и женатыми преподавателями — Эми обратилась в банк спермы. Старшему ее сыну было теперь четыре, младшему — год. Мальчишки порой сводили ее с ума, и тем не менее Эми чувствовала себя счастливой. Не раз и не два она подбивала Бриджит тоже обзавестись ребенком. «Тебе тридцать восемь, — говорила она, — и времени у тебя осталось не так уж много. С каждым годом твои яйцеклетки становятся старше, и кто знает, что с ними будет, когда ты наконец спохватишься?» Бриджит, однако, на этот счет не слишком беспокоилась — она верила в достижения современной науки, благодаря которым смогла бы зачать в гораздо более позднем возрасте, чем это было возможно тогда, когда была молодой ее мать. Никаких сомнений относительно собственной способности родить ребенка и в сорок, и в сорок пять Бриджит не испытывала, поэтому пропускала предостережения подруги мимо ушей.

В душе Бриджит твердо знала, что дети у нее обязательно будут, и не из пробирки, а от Теда, за которого она когда-нибудь выйдет замуж. Должно быть, в самой атмосфере замкнутого академического мирка было что-то такое, что давало ей основание полагать, будто ей суждено оставаться молодой вечно, и хотя Эми много раз пыталась вернуть ее с небес на землю, утверждая, что они обе — женщины более чем зрелого возраста, Бриджит только отмахивалась. В это и в самом деле трудно было поверить, и не только им самим, но и каждому, кто взглянул бы на них со стороны. Ни Бриджит, ни Эми не выглядели на свои годы, да и чувствовали они себя молодыми и полными сил. Даже бойфренд Бриджит Тед Вайс, с которым она встречалась уже шесть лет, выглядел солиднее ее, хотя был на три года моложе. Впрочем, думал и поступал он порой совсем как мальчишка, и тогда Бриджит чувствовала себя рядом с ним… нет, не старой, но более мудрой и опытной.

Тед был археологом. Он учился в Гарварде, потом защитил докторскую диссертацию в Бостонском университете и вот уже шесть лет работал и преподавал на университетской кафедре археологии. В свои тридцать пять Тед был уважаемым человеком, профессором, преподавателем престижного учебного заведения, однако больше всего на свете ему хотелось совершить крупное научное открытие. Для этого Теду не хватало только одного — экспедиции, которую он мог бы возглавить. Бостонский университет вел раскопки в Египте, в Турции, в Индии, в Пакистане, в Китае, в Греции, в Испании и в Гватемале, и во всех этих местах Тед побывал, но еще ни разу ему не удавалось единолично руководить научной работой «в поле», что очень его огорчало. Бриджит прекрасно его понимала, хотя на раскопки с ним никогда не ездила. Время, когда Тед был в отъезде, она использовала, чтобы работать над собственной книгой: путешествия интересовали ее теперь куда меньше, чем когда она только окончила колледж. Зачем куда-то ехать, думала Бриджит, если и дома она чувствует себя счастливой?

И она действительно была довольна тем, как складывается ее жизнь. Хорошая работа, научная карьера, отношения с Тедом, которые вполне ее устраивали. Они жили каждый в своей квартире неподалеку друг от друга и встречались каждый уик-энд — как правило, у Теда, поскольку у него было просторнее. Кроме того, он любил готовить, а Бриджит терпеть не могла стоять у плиты. Общались они в основном со студентами-выпускниками и аспирантами, работавшими над диссертациями, а также с другими преподавателями. Вращаться в мире академической науки нравилось обоим, и хотя работу в приемной комиссии трудно было назвать исследовательской, Бриджит ею дорожила. Купаясь в атмосфере, где все было пропитано новыми интересными идеями, и Бриджит, и Тед чувствовали себя такими же молодыми, жадными до новых знаний, как и приходившие к ним студенты. Учиться, узнавать все больше и больше — такова была основа их жизни, и они посвящали этому все свое время. Конечно, и в Бостоне, как в других университетах, иногда случались склоки и мелкие ссоры, вызванные чьей-то завистью и амбициями, однако даже они не могли испортить удовольствия, которое оба получали от своего образа жизни.

Подобное родство душ сблизило их еще больше, и Бриджит не нужно было напрягать фантазию, чтобы представить себя женой Теда. Она знала, что рано или поздно они поженятся, но когда — Бриджит не могла сказать точно. В том, что Тед сделает ей предложение, она не сомневалась, но торопить события не хотела. Пока же в этом браке не было особой необходимости, поскольку ни он, ни она не собирались заводить ребенка. Когда-нибудь — да, безусловно, но не сейчас. Обоим казалось, что они для этого еще слишком молоды.

Правда, мать Бриджит часто высказывала те же опасения, что и Эми, — мол, годы идут, дочь не становится моложе. В ответ обычно Бриджит смеялась и говорила, что Тед никуда от нее не денется. Мать только вздыхала, а Эми качала головой. «Кто знает, — говорила она. — Дай мужику хоть один шанс все испортить, и можешь не сомневаться — он им воспользуется». В ней, впрочем, говорил ее собственный плачевный опыт общения «не с теми» мужчинами, но даже Эми не могла не признать, что Тед — парень по-настоящему приятный: спокойный, уравновешенный, преданный.

Сама Бриджит открыто признавалась, что любит его, однако с Тедом они о своих чувствах говорили мало, как, впрочем, и о будущем. Оба жили настоящим, а оно было у каждого свое. В течение рабочей недели они общались мало, зато совместные выходные приносили им настоящее удовольствие. Они никогда не ссорились, и даже если по какому-то вопросу не сходились во мнениях, старались решить дело миром. Бриджит подобные отношения казались настолько близкими к идеалу, насколько это вообще возможно. Она вообще была довольна тем, как складывается ее жизнь. Стабильная работа, постоянный партнер, книга, которую она наверняка напишет и опубликует, — впору самой себе завидовать! Ее, во всяком случае, это устраивало, хотя Эми и считала подобное существование пресным. Волнения и сюрпризы Бриджит были ни к чему, напротив, ей нравилось, что она в состоянии предвидеть, где она окажется и что с ней будет через год или через пять лет. Пусть у нее в жизни нет ярких, запоминающихся событий, зато она точно знает, как и когда достигнет поставленных целей. И пусть это случится не скоро, но ведь случится! Она напишет книгу, защитит диссертацию, выйдет за Теда замуж, а там можно будет подумать и о детях. Собственная жизнь подчас напоминала Бриджит долгое путешествие, когда не нужно никуда спешить или принимать спонтанные решения, когда есть время оглядеться или даже постоять на месте, чтобы определить наилучший — но не самый короткий — маршрут к поставленной цели. О предупреждениях матери и мрачных пророчествах Эми она почти не задумывалась. Ей казалось — все это относится не к ней, а к кому-то другому.

— Ну и чьи надежды ты намерена сегодня пустить по ветру? — спросила Эми с лукавой улыбкой, появляясь в дверях рабочего кабинета Бриджит.

— Зачем ты так говоришь?! — упрекнула Бриджит подругу. — Это ведь действительно очень серьезно… И ничьи надежды я разрушать не собираюсь, напротив, я должна убедиться, что абитуриенты прислали все положенные документы.

— Ага, чтобы потом университет мог им аргументированно отказать. Бедные, бедные дети! Я до сих пор помню эти ужасные письма. «Ваши успехи в последнем, выпускном классе произвели на нас благоприятное впечатление, — проговорила она, пародируя стандартное письмо с отказом, — только мы никак не можем взять в толк, чем, черт побери, вы занимались до этого и какого хрена вы взялись за ум всего за год до выпуска? Может быть, вы пьянствовали, принимали наркотики или просто валялись на диване перед телевизором? В общем, желаем вам всяческих успехов в вашей научной карьере — но только не в нашем университете, упаси Господь!» Черт, да я ревела каждый раз, когда получала эти унизительные отписки от университетских бюрократов, и моя мама тоже. Она была уверена, что в конце концов мне придется идти работать в «Макдоналдс», потому что меня больше никуда не возьмут. Мама всегда хотела, чтобы я стала врачом. Прошло несколько лет, прежде чем она смирилась с тем, что ее дочь — «просто социальный работник».

Бриджит покачала головой. Ей не очень-то верилось, что Эми плохо училась в школе, поскольку она как-никак окончила частный университет Брауна, получила степень магистра в Стэнфорде, а потом окончила Высшую школу социальных работников при Колумбийском университете в Нью-Йорке.

Всем, кто работал в Бостонском университете, был свойственен некоторый снобизм. В научном мире имело большое значение, где именно ты получил научную степень, сколько работ опубликовал. И если бы Бриджит была преподавателем, ей вряд ли удалось бы проработать над своей книгой целых семь лет. Коллеги уже давно вынудили бы ее опубликовать свой труд, который из-за этого мог выйти скороспелым, недостаточно глубоким, охватывающим меньшее количество статистического и социологического материала. Это была еще одна причина, по которой Бриджит предпочитала работать в приемной комиссии, где ее никто не торопил, да и соревновательного духа, необходимого для успешного выживания в профессорско-преподавательской среде, ей недоставало. В отличие от нее Эми не только работала в университетском консультационном центре, но и вела курс психологии у студентов-старшекурсников, успешно справляясь и с тем, и с другим. Детей она оставляла в дневных университетских группах, где им был обеспечен хороший уход, а сама полностью отдавалась работе. Надо сказать, что Эми искренне любила молодежь вообще и своих студентов в частности. Именно по ее инициативе в Бостонском университете был организован «Телефон доверия» — специальная служба, которая работала с потенциальными самоубийцами. Когда Эми только начинала консультировать в университете, несколько молодых людей покончили с собой. Ее вины в этом не было, просто молодые люди и девушки обратились в консультационный центр слишком поздно. Подобные вещи случались и в других местах; вообще в последние годы количество самоубийств среди студентов выросло, и это серьезно беспокоило не только Эми, но и Бриджит. Именно поэтому она так болезненно относилась к подобным словам подруги: отказывая кому-то в приеме, говорила Эми, она ломает человеку жизнь. Быть может, Эми и была в какой-то степени права, однако Бриджит никак не хотела смотреть на свою работу с этой точки зрения. В отличие от подруги, которая привыкла выражать свои мысли прямо, нисколько не стараясь смягчать формулировки, она предпочитала говорить и действовать более осторожно, мягко и дипломатично. Что сказать, как сказать, когда сказать — подобного подхода Бриджит придерживалась во всех случаях, тогда как Эми в разговорах с друзьями и знакомыми выражений, как правило, не выбирала. Лишь с теми, кто обращался в консультационный центр, она была мягкой и предупредительной, но когда прием заканчивался, Эми снова становилась прежней — резковатой и несдержанной на язык.

— Хотела узнать, что ты делаешь сегодня вечером, — спросила она, усаживаясь на стул напротив рабочего стола Бриджит.

— Сегодня вечером? А что? Сегодня какой-нибудь особенный день? — удивилась та, и Эми закатила глаза.

— Нет, ты положительно безнадежна! Вообще-то да, особенный. Должен быть особенным, во всяком случае для вас с Тедом. Ведь вы встречаетесь уже лет шесть, да?

Бриджит кивнула.

— Ну и что?

— Я так и знала! Между прочим, сегодня — День святого Валентина, знаешь? Цветы, конфеты, открытки сердечками, предложения руки и сердца, обмен кольцами, ужин при свечах, великолепный секс и все такое прочее. Или вы с Тедом никуда не идете? — Она разочарованно покачала головой. Несмотря на то что ее собственная личная жизнь сложилась не слишком удачно, Эми была не чужда романтики, и, признавая достоинства Теда, она все же считала, что он мог бы вести себя несколько иначе. По-взрослому, по-мужски… Пока же отношения Теда и Бриджит больше напоминали школьную влюбленность, а вовсе не отношения двух зрелых людей, собирающихся связать друг с другом свои судьбы. Из-за этого что-то важное могло пройти мимо Бриджит, а Эми искренне переживала за подругу. Она считала, что в жизни каждого человека, а женщины в особенности, должны быть и большое чувство, и брак, и дети, но Тед пока не обнаруживал желания связать себя с Бриджит семейными узами.

— Я думаю, мы оба как-то… забыли, — смущенно призналась Бриджит. — Тед работает над срочной статьей для «Университетского вестника», а я разбираюсь с вступительными документами. Их в этом году особенно много, а до принятия решения осталось всего шесть недель — за это время нужно успеть все просмотреть и отобрать достойных кандидатов. А еще мне нужно подготовить два сообщения к семинарам. И наконец, погода стоит отвратительная — в такой снегопад даже не хочется никуда идти.

— Тогда поезжайте домой и отпразднуйте Валентинов день в постели. Быть может, как раз сегодня Тед наконец-то сделает тебе предложение, — предположила Эми, но Бриджит только рассмеялась.

— Вряд ли это получится: ему нужно сдать статью к пятнице. Впрочем, не знаю, может быть, Тед и позвонит мне ближе к вечеру. Тогда мы что-нибудь придумаем. Закажем еду в китайском ресторане, к примеру суши. В конце концов, не такой уж это большой праздник.

— Напрасно ты так к этому относишься, — покачала головой Эми. — Пойми, я же за тебя волнуюсь. Не хочу, чтобы ты осталась старой девой, как я.

— Никакая ты не старая дева, — возразила Бриджит. — Да и мне это тоже вряд ли грозит. Мы с тобой просто незамужние работающие женщины. В наши дни это весьма многочисленная и уважаемая категория населения, поскольку подобный статус вовсе не болезнь и не проклятие, а сознательный выбор. Кроме того, женщины гораздо старше нас с тобой спокойно выходят замуж и рожают детей.

— Как библейская Сара, да? Сколько ей было, когда она родила своего первенца? Девяносто семь, кажется. Тебе не кажется, что и по нынешним меркам это немножечко чересчур? Да и в те времена рождение Исаака сочли чудом, к тому же Сара была замужем. — Эми многозначительно посмотрела на подругу, и Бриджит снова рассмеялась.

— Замужество — это у тебя такой пунктик, да? Особенно в отношении меня, — сказала она. — Сама-то ты, как я погляжу, не особенно стремишься замуж, почему же я обязательно должна стать замужней женщиной? Нам с Тедом и так хорошо. И вообще, в наши дни никто не спешит вступать в брак. Что же тут переживать?

— Я бы не сказала, что пожениться после шести лет регулярных встреч — такая уж большая спешка, — едко заметила Эми. — Напротив, я назвала бы это нормальным. Кроме того, ты давно уже не девчонка. Не успеешь оглянуться, как тебе стукнет сорок пять, а потом и пятьдесят — и все. Кончено! Твои яйцеклетки станут самой настоящей древностью, и Тед сможет посвятить им очередную статью для «Университетского вестника». — Она улыбнулась, но по глазам было видно, что Эми и не думает шутить. — Слушай, а может быть, ты сама сделаешь ему предложение, а то твой Тед что-то никак не раскачается.

— Не говори глупости. У нас еще полно времени, чтобы все как следует обдумать. Брак, семья — это очень ответственный шаг, поэтому я планирую сначала закончить книгу и защитить диссертацию. Мне хотелось бы стать доктором наук, прежде чем я выйду замуж: потом у меня уже не останется времени на исследовательскую работу.

— Тогда становись им поскорее. Вы с Тедом, по-моему, вообще никуда не торопитесь. Вам, наверное, кажется, что вы будете молодыми вечно, но это не так. Вы с каждым годом становитесь все старше, и когда вы спохватитесь, может оказаться, что уже поздно. Поверь мне, сейчас самое время подумать о семье и о детях.

— Не волнуйся, Эми, мы обязательно подумаем, но… не сейчас. Нам обоим нужно еще несколько лет, а потом… Кстати, а что ты делаешь сегодня вечером?

Бриджит знала, что Эми не ходила на свидания уже четыре года — с тех пор, как забеременела в первый раз. Своим детям она была целиком предана и поэтому полностью отказалась от общения с противоположным полом. Все ее время занимали любимая работа и мальчишки, и ей, естественно, хотелось, чтобы ее подруга тоже испытала, какой полнокровной и счастливой может быть такая жизнь. К тому же у Бриджит был Тед; обе считали, что он сможет стать отличным отцом. Во всяком случае, студенты его просто обожали. Он был мягким, добрым, справедливым и умным — практически идеал мужчины. Именно поэтому Бриджит — да и все остальные тоже — любила Теда, который был по-настоящему отличным парнем.

— У меня свидание с моими замечательными сыновьями, — сообщила Эми. — На ужин у нас будет пицца и мороженое. К семи, я надеюсь, оба уже будут спать, так что я рассчитываю немного посмотреть телевизор и лечь пораньше. Не самый потрясающий план на День святого Валентина, но меня он устраивает. — Эми улыбнулась и встала, бросив короткий взгляд на часы. У нее была назначена встреча с пациентом — студентом-первокурсником, которого направил на консультацию его куратор. Студент был иностранцем, он в первый раз покинул родину, поэтому неудивительно, что через полгода учебы успеваемость у него упала, а сам он погрузился в глубокую депрессию. Эми опасалась, что вывести парня из этого состояния с помощью простых консультаций не удастся. Судя по тому, что она узнала от куратора, дело могло закончиться направлением в клинику, где студенту пропишут курс сильнодействующих препаратов. Это был не самый лучший вариант, и она хотела все же побеседовать с парнем в надежде, что ей удастся что-нибудь сделать. Таких, как он, Эми встречала достаточно часто и успела накопить богатый практический опыт.

— А мне твой план нравится, — сказала Бриджит. — Что касается Теда, то, как я уже сказала, мы что-нибудь придумаем. Я позвоню ему и напомню про праздник на случай, если он забыл. Быть может, он все же пригласит меня поужинать, несмотря на погоду.

Тед время от времени приглашал ее в ресторан — и по поводу, и просто так. Так же поступала и сама Бриджит. За шесть лет их отношения стали настолько близкими, что они давно не считались, кто кого должен приглашать. Какая, в конце концов, разница, если они всегда будут вместе? В этом последнем, кстати, Бриджит нисколько не сомневалась. Для нее это было делом практически решенным, поэтому она не видела никакого смысла говорить об этом, обсуждать и тем более оформлять их отношения официально. Зачем, ведь оба были счастливы, и их любви ровным счетом ничто не угрожало. Кроме того — что бы там ни говорили ее мать и Эми, — такие отношения были в первую очередь удобными. Романтика, страсть — быть может, для подруги это и играло главенствующую роль, но Бриджит считала иначе, и Тед разделял ее мнение. По характеру они были людьми спокойными, сдержанными, не любившими спешки. Оба привыкли планировать свою жизнь, но это вовсе не означало, что их планы не могут измениться под влиянием обстоятельств. Именно поэтому они и предпочитали их не обсуждать — мало ли что может произойти.

Тед перезвонил Бриджит минут через десять после того, как Эми ушла. Он слегка запыхался — можно было подумать, что Тед чем-то взволнован, что было для него необычно. Неизменное спокойствие и самообладание были его сильной стороной.

— Что стряслось? — спросила его Бриджит, в свою очередь начиная волноваться. — У тебя все в порядке?

— В абсолютном, — уверил ее Тед. — Просто слишком много всякого свалилось… Слушай, как насчет того, чтобы вместе поужинать? — Он имел в виду поужинать дома: стенография их коротких бесед в течение рабочей недели была ей хорошо известна. Скорее всего, Тед собирался заехать к ней после работы.

— Разумеется. — Услышав об ужине вдвоем, Бриджит улыбнулась. Все-таки он не забыл! — У меня только что была Эми, она сказала, что сегодня — День святого Валентина. А я совершенно забыла, представляешь?!

— Черт, честно говоря — я тоже. Извини, Бриджит. Хочешь, пойдем куда-нибудь?

— Я как ты. Дома тоже можно посидеть, особенно в такую погоду. — Она бросила взгляд за окно. Снегопад еще больше усилился, снега на улицах намело почти на целый фут, и садиться за руль было довольно рискованно.

— Мне хотелось бы кое-что отпраздновать. Может быть, съездим к Луиджи? А потом, если захочешь, можешь заночевать у меня. — В течение недели Тед делал подобные предложения нечасто, как, впрочем, и сама Бриджит. Оба рано вставали на работу и предпочитали просыпаться в знакомой обстановке. Только по выходным они ночевали друг у друга.

— А что ты собираешься отпраздновать? — спросила Бриджит. Теперь она не сомневалась, что Тед чем-то взволнован, даже возбужден, хотя он и пытался справиться с собой и говорить спокойно.

— Мне бы не хотелось говорить заранее. Это сюрприз, понимаешь? И потом, о таких вещах по телефону обычно не сообщают. Я хочу видеть твое лицо.

— Ну и ну! — Бриджит покачала головой. — Похоже, тебе предложили возглавить кафедру, а то и факультет!

В ответ Тед рассмеялся как человек, у которого есть что скрывать, и Бриджит помимо собственной воли занервничала. На него это было совсем не похоже. Что, если Эми права и Тед все-таки решился сделать ей предложение? В конце концов, сегодня День всех влюбленных, вполне подходящая оказия… Но что она ему ответит?.. Бриджит даже растерялась — до того неожиданными показались ей собственные догадки и предположения.

— Не угадала! — Тед снова рассмеялся. — Давай встретимся, и я сам все тебе расскажу. Возьми такси, ладно? Я буду ждать тебя у Луиджи. Я знаю, знаю, что настоящий рыцарь должен был бы сам заехать за своей возлюбленной, но сегодня мне придется торчать на кафедре допоздна, и… Ну, ты понимаешь?

Она понимала.

— Конечно, я приеду. Встретимся в ресторане, — сказала Бриджит чуть дрогнувшим голосом.

— Я люблю тебя, Брид, — проговорил Тед, чем еще больше удивил Бриджит. Он редко говорил подобные вещи — только в постели, пожалуй, и она снова подумала: неужели пожелания Эми начинают сбываться? Размышляя об этом, Бриджит ощутила легкий приступ паники. Что, если Тед и в самом деле решил сделать ей предложение? Она не чувствовала себя готовой к чему-либо подобному, однако никакого другого объяснения странному поведению Теда ей на ум не приходило. В конце концов, промучившись неизвестностью еще некоторое время, Бриджит спустилась на первый этаж административного корпуса, где разместилась университетская психологическая служба, и постучалась в кабинет, где работала Эми.

Эми уже освободилась. Ее встреча с ностальгирующим первокурсником закончилась пять минут назад. К сожалению, без специализированной медицинской помощи обойтись было уже нельзя, и Эми пребывала не в лучшем настроении — как, впрочем, и всегда, когда ей приходилось подключать «тяжелую артиллерию» — психиатров и неврологов с их арсеналом таблеток и уколов.

— Что случилось? — спросила она у Бриджит, не сдержав тяжелого вздоха.

— Знаешь, Эми, ты, кажется, напророчила, — ответила та, входя в кабинет. — Мне только что звонил Тед и… он говорил со мной как-то странно.

— Как именно? — Эми живо заинтересовалась. Все, что касалось подруги, она принимала близко к сердцу.

— Он предложил поужинать вместе, но это не главное. У него для меня какой-то сюрприз. Я думала, ему предложили повышение, но он сказал — нет. Что, если он и впрямь решил сделать мне предложение, а? Господи, я так волнуюсь! Меня даже немного тошнит.

— Слава богу! — воскликнула Эми, и лицо ее просветлело. — Давно пора, если хочешь знать мое мнение. Наконец-то хоть один из вас решился. Вы вместе целых шесть лет — это намного дольше, чем существуют среднестатистические браки в нашей стране. Вы отлично ладите друг с другом — гораздо лучше большинства известных мне супружеских пар. В общем, можешь не волноваться: я уверена, у вас все получится.

— Но мы ведь не жили вместе, — возразила Бриджит. — Просто встречались каждое воскресенье, и…

— …И ты, конечно, хочешь, чтобы так продолжалось и дальше. Сколько? Еще шесть лет? Десять? — Эми покачала головой. — Нет, дорогая, если Тед и правда решился сделать тебе предложение, я только «за». Жизнь, знаешь ли, коротка, и тратить ее на «встречи по воскресеньям» — это просто расточительство!

— Не понимаю, почему нельзя встречаться с человеком, которого ты любишь? Тем более что это устраивает нас обоих.

— А я вот думаю, что Теда ваши встречи устраивать перестали. Он хочет большего, и он абсолютно прав. Да и тебе нужно строить со своим бойфрендом нормальные отношения. Ведь рано или поздно у вас появятся дети, а детям нужна полноценная семья!

— Я все понимаю, просто… просто я не уверена, что брак — это именно то, что мне сейчас нужно. Как говорится, от добра добра не ищут… Зачем чинить то, что и так нормально работает? А наши отношения… они действительно хорошие. Нас они устраивают.

— Ваши отношения станут еще лучше, если у вас будет нормальный брак — союз двух любящих друг друга людей, будет семья. Нельзя же до старости оставаться… студентами. В нашей среде это теперь широко распространенное явление: мы до седых волос считаем себя детьми, потому что так нам удобнее, но на самом деле это далеко не так. Настанет день, когда мы поймем, что мы уже старики и что жизнь прошла мимо… А я не хочу, чтобы это случилось с тобой, Бриджит. И ты, и Тед — вы оба заслуживаете большего. Конечно, сейчас тебе немного страшно, но это пройдет. Не беспокойся, все будет просто отлично! Поверь мне. От тебя сейчас требуется только одно: набраться храбрости и сделать всего один маленький шаг, подняться на ступеньку выше…

В данном случае слова Эми относились не только к отношениям между Бриджит и Тедом, но и к ее карьере. Эми считала, что подруге не следует бояться ответственности; Бриджит давно могла возглавить университетскую приемную комиссию, но каждый раз, когда ей предлагали повышение, она отказывалась. Эми считала это ошибкой. С точки зрения психологии нельзя было оставаться третьим номером бесконечно, хотя сама Бриджит и считала, что должность второго заместителя председателя приемной комиссии подходит ей идеально, так как оставляет больше свободного времени для работы над книгой и диссертацией.

Бриджит действительно не стремилась стать руководителем высокого ранга. Подчиненное положение, считала она, оставляло ей куда больше личной свободы. И рисковать она не любила. В глубине души Эми была уверена, что это как-то связано с детством Бриджит. Как-то подруга призналась, что ее отец был настоящим авантюристом: он проиграл все деньги на бирже и покончил с собой. После этого мать Бриджит несколько лет работала не разгибая спины, лишь бы как-то удержаться на плаву. Неудивительно, что больше всего на свете Бриджит боялась риска — любого риска. Перемены, пусть даже это были перемены к лучшему, ее нисколько не прельщали. Иными словами, Бриджит не стала бы ничего менять, покуда ей было удобно и комфортно, да и Тед, похоже, придерживался схожих взглядов. И все же вечно так продолжаться не могло. Эми была уверена, что настанет момент, когда Бриджит будет просто вынуждена двигаться дальше, как бы ее это ни пугало. Без риска, без опасностей, без перемен нет и не может быть никакого духовного роста — Эми понимала это, пожалуй, лучше многих. Вот почему она искренне надеялась, что Тед наконец-то решился предложить Бриджит руку и сердце.

А главное — Эми надеялась, что подруге хватит отваги это предложение принять.

— Не волнуйся, — повторила она. — Вы же любите друг друга, значит, у вас все будет хорошо.

— А вдруг я выйду за него замуж, а он умрет?! — неожиданно выпалила Бриджит, и ее глаза наполнились слезами.

Эми сначала не поняла, в чем дело, но потом сообразила, что Бриджит думает о своем отце, и покачала головой.

— Когда вы поженитесь и проживете вместе много лет… Да, через много, много лет один из вас умрет, но я бы не стала беспокоиться об этом сейчас. — Она выделила голосом последнее слово. Эми хотела успокоить подругу, но страх Бриджит оказался достаточно глубоким, и совладать с ним было нелегко.

— Я часто думаю об этом, — призналась она. — Я-то знаю, через что пришлось пройти маме, когда умер отец.

Бриджит тогда было всего одиннадцать, но она на всю жизнь запомнила, как плакала по вечерам ее мать, как она отчаянно пыталась найти дополнительную работу, чтобы хоть как-то поддержать себя и дочь материально. Всю жизнь мать Бриджит проработала редактором в издательстве и вышла на пенсию всего год назад. Только теперь у нее появилось время, чтобы заняться тем, о чем она всегда мечтала, но на что ей постоянно не хватало времени и сил: общаться с подругами, играть в бридж, заниматься фитнесом, собирать кулинарные рецепты и играть в гольф. Кроме того, в последние несколько лет она увлеченно составляла семейное генеалогическое древо. Эта кропотливая работа казалась ей интересной и захватывающей.

Бриджит, однако, не разделяла увлечения матери. Она предпочитала жить настоящим, а не прошлым — и даже не будущим, если на то пошло. Смерть отца нанесла ей глубокую психологическую травму; Бриджит пришлось даже посещать психоаналитика, который изо всех сил пытался ей помочь, но не особенно преуспел. Отца она в конце концов простила, однако страх остаться вдовой с маленьким ребенком преследовал ее до сих пор. Уж лучше вовсе не выходить замуж, считала она.

Вот почему Бриджит не любила рисковать. Любые перемены казались ей опасными, способными только ухудшить положение. Именно поэтому она так боялась, что Тед сделает ей предложение, — ведь это могло полностью изменить ее привычный мир.

Она так волновалась, что не утерпела и в конце рабочего дня — перед тем, как отправиться в ресторан, — позвонила матери. Ничего толком не объяснив, Бриджит сразу же заговорила о своем отце — о его необдуманном поступке, о том, что он оставил их на произвол судьбы. Она уже давно не позволяла себе ничего подобного, и мать сразу поняла — что-то случилось. Она попыталась расспросить дочь, но Бриджит ничего не стала объяснять.

— Скажи, мама, ты не жалеешь, что вышла за него замуж? — Еще никогда Бриджит не задавала матери подобного вопроса, и та встревожилась не на шутку.

— Разумеется, нет, — ответила миссис Николсон после довольно продолжительной паузы. — Ведь у меня была ты.

— Я имею в виду… остальное. Стоило ли оно всего того, через что тебе пришлось пройти потом?

И снова миссис Николсон довольно долго молчала. Она всегда старалась быть честной с дочерью — именно по этой причине их отношения были и до сих пор оставались близкими и доверительными. А трагедия, которую они вместе пережили много лет назад, сделала их связь еще прочнее. Не просто мать и дочь, но еще и близкие подруги — вот кем они стали с годами.

— Да, стоило, — ответила она наконец. — Я никогда не жалела, что вышла за него замуж, даже после того, что случилось. Я… я очень любила твоего отца. Понимаешь, Бриджит, жизнь так непредсказуема, в ней часто приходится рисковать. Рисковать и надеяться, что тебе повезет… Да, везет не всегда и не всем, но свой шанс упускать нельзя. Ты стала моей наградой за все те нелегкие времена, которые мне довелось пережить. Без тебя моя жизнь была бы никчемной и пустой.

— Спасибо, мама, — сказала Бриджит, и в глазах у нее заблестели слезы.

Они еще немного поговорили, потом миссис Николсон дала отбой. Теперь Бриджит немного успокоилась. Мать дала ей ответ на вопрос, который Бриджит подсознательно хотела задать уже давно. Даже после того, как отец оставил их без гроша и покончил с собой, миссис Николсон ни о чем не жалела. Что-то в этом роде Бриджит и надеялась услышать. Она по-прежнему не знала, готова ли она сказать «да», если сегодня вечером Тед все-таки сделает ей предложение — быть может, она вообще никогда не будет готова, — и все же Бриджит склонялась к тому, чтобы рискнуть. Воспользоваться шансом, как сказала бы мать. Быть может, ей повезет, и она никогда не пожалеет о принятом решении. Быть может, у нее тоже родится дочь, и тогда однажды она скажет ей те же слова, какие услышала сегодня от матери. После разговора с миссис Николсон Бриджит больше верила в то, что твердили ей мать и Эми. И если Тед действительно сделает ей предложение, она ответит согласием — и будь что будет!

Уверенность не оставляла ее до самого вечера, когда, закончив работу, Бриджит вызвала такси, чтобы ехать в ресторан. По дороге она задумалась о Теде и вскоре почувствовала, как к легкой неуверенности, которую она, несмотря ни на что, продолжала испытывать, примешивается радостное волнение. В конце концов, она же любит его, а раз так, их брак обязательно будет счастливым. Счастливым, удивительным и прекрасным. Тед нисколько не был похож на ее отца — он был уравновешенным, спокойным, очень ответственным. С ним она будет как за каменной стеной. Тед не допустит, чтобы ей пришлось пережить то, через что прошла когда-то ее мать.

Тед был уже на месте. Бриджит с улыбкой подошла к занятому им столику, и Тед поднялся, чтобы поцеловать ее. Выглядел он взволнованным и счастливым — Бриджит еще никогда не видела его таким. Его настроение, впрочем, почти мгновенно передалось ей, и она тоже почувствовала нарастающее радостное волнение. Вот-вот должно было произойти что-то очень важное, и Бриджит была к этому готова.

Тед заказал шампанское. Глядя друг другу в глаза, они чокнулись и пригубили холодный пузырящийся напиток. Несмотря на то что за окнами продолжал валить снег, атмосфера за столом была романтичной и праздничной.

За ужином, впрочем, Тед ничего важного не сказал. Бриджит тоже не спешила задавать ему вопросы, стараясь привести свои мысли и чувства в порядок. Она видела, что Тед волнуется, и больше не сомневалась в том, что Эми угадала правильно. Он действительно собирался сделать ей предложение именно сегодня, и Бриджит была не прочь немного оттянуть этот момент — не потому, что боялась, а потому, что ожидание вдруг стало казаться ей приятным.

Наконец принесли десерт — шоколадный торт в форме сердца. Это был подарок от ресторана всем влюбленным парам, которые пришли сюда в День святого Валентина. Когда официант удалился, Тед снова посмотрел на Бриджит и широко улыбнулся. Он едва сдерживал себя, и Бриджит почувствовала, как исчезают ее последние сомнения и страхи. Мы все делаем правильно, подумала она. Эми не раз говорила ей, что их с Тедом отношениям недостает романтики, и сейчас Бриджит готова была с ней согласиться. Они оба действительно были очень сдержанны в проявлении своих чувств, но сегодняшний вечер, похоже, искупал все, и Бриджит чувствовала, что никогда его не забудет. Страх перед будущим окончательно ее оставил. На протяжении шести лет они с Тедом любили друг друга по-настоящему, и не было никаких причин, которые могли помешать им сохранить свои отношения и дальше. В конце концов, они оба были учеными, исследователями, и у них были общие интересы — особенно после того, как Тед выбрал антропологию в качестве второй специальности. В последнее время он много помогал Бриджит в работе над книгой, и она знала, что может на него рассчитывать. Наконец, Тед Вайс был просто хорошим человеком, и она не имела ничего против того, чтобы соединить с ним свою судьбу.

Уверенность не оставляла Бриджит, и она терпеливо ждала, пока Тед говорил о том, как она ему нравится, как он ее уважает и восхищается ею. Наконец он сказал, что у него есть для нее замечательные новости — наконец-то сбывается мечта всей его жизни, и Бриджит подумала, что ничего более романтичного она еще никогда не слышала. Да, этот вечер она запомнит навсегда! После шампанского голова у нее приятно кружилась, губы сами складывались в улыбку. В эти минуты Бриджит была на сто процентов уверена: она знает, что Тед собирается ей сказать. Рано или поздно это должно было случиться, но до сих пор Бриджит казалось, что пройдет еще несколько лет, прежде чем они оба созреют для решительного объяснения. Но, похоже, в этом она ошиблась; будущее наступило раньше, чем она ожидала. Теду оставалось только задать ей вопрос, теперь Бриджит твердо знала, как она на него ответит. Ее губы уже начали сами собой приоткрываться, чтобы произнести коротенькое «да». А еще ей казалось — Тед не может не догадываться, каким будет ее ответ, ведь за шесть лет они изучили друг друга достаточно хорошо, и каждый заранее знал, как отреагирует и как поступит другой. Именно эта предсказуемость и помогала Бриджит чувствовать себя в безопасности.

— Это самая удивительная вещь, какая только могла со мной случиться! — волнуясь, говорил Тед. — И я думаю — ты тоже обрадуешься, когда узнаешь… — Он занервничал еще больше, и Бриджит почувствовала себя тронутой.

— Конечно, я обрадуюсь, — уверила она. Теперь ей уже хотелось, чтобы Тед произнес главные слова как можно скорее.

— Я, в общем-то, и не сомневался… Ведь я знаю, что ты человек добрый и щедрый. К тому же ты всегда поддерживала меня в моей работе.

— Я помогала тебе, а ты — мне. — Бриджит сочла необходимым вернуть комплимент. — Как же иначе?

Тед кивнул.

— Я знаю, твоя работа и твоя книга для тебя очень важны, поэтому я вдвойне тебе благодарен. Наверное, именно поэтому наши отношения и стали такими… Твоя Эми как-то говорила мне: мол, многие браки распадаются, потому что каждый из партнеров начинает тянуть одеяло на себя, но у нас, к счастью, не так.

Бриджит тоже кивнула. Ее работа никогда не была для нее тем, чем была для Теда его археология, и все же она была признательна ему за эти слова. Тед часто хвалил ее книгу — то, что она уже написала, и вовсе не потому, что чувствовал себя обязанным это делать. Он всегда считал, что женщины должны обладать теми же правами, что и мужчины. Книга Бриджит казалась ему важной и нужной.

— Я всегда буду тебе благодарен, — тихо сказал Тед, глядя ей прямо в глаза с какой-то необъяснимой грустью, но Бриджит решила, что так на него подействовала значимость момента. У нее самой в ушах словно барабаны гремели, и она едва могла расслышать его слова.

— Даже не верится, что это происходит на самом деле, — добавил Тед чуть дрогнувшим голосом. — Я узнал об этом еще утром и едва утерпел, чтобы не сказать тебе сразу. Я… Сегодня мне предложили возглавить экспедицию. Я сам буду вести раскопки, представляешь?! Место очень перспективное, и я уверен — меня ждут сенсационные находки и важные научные открытия. К сожалению, у меня почти нет времени на подготовку — через три недели мне уже нужно быть в Египте, но я думаю, что справлюсь. Тебе, конечно, нелегко это услышать, но я уверен — ты поймешь меня правильно.

Он выпалил все это на одном дыхании и сразу откинулся на спинку стула, выжидательно улыбаясь.

А Бриджит не могла произнести ни слова. Новость буквально оглушила ее. Ей понадобилась почти целая минута, прежде чем она снова смогла дышать. Нет, не это она ожидала услышать!

— Тебе предложили возглавить экспедицию? — растерянно проговорила она. — И ты уезжаешь через три недели? Но как же… — Бриджит была потрясена до глубины души.

— Ты же знаешь, я подавал заявление каждый год, и каждый раз мне отказывали. Я почти потерял надежду, хотя мне и говорили, что когда-нибудь ситуация наверняка переменится. И вот это случилось. Меня посылают на раскопки только что обнаруженного пещерного храма, представляешь? Наконец-то сбылась моя мечта!

Бриджит едва не поперхнулась. А она-то почти поверила, что его мечта — это быть с нею!

Некоторое время она молчала, глядя на неразрезанный шоколадный торт в форме сердца, потом снова подняла голову. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы хотя бы казаться спокойной, — на самом деле ей хотелось зарыдать от острого чувства разочарования и боли. Она была уверена, что Тед хочет сделать ей предложение, и была почти готова принять его, а оказалось… Оказалось, что никакого предложения Тед делать не собирался.

— А как же… мы? — проговорила она. Ей, впрочем, было уже все ясно, но Бриджит хотела, чтобы он произнес это вслух. Она больше не хотела гадать и строить предположения, тем более что речь шла о невероятно важных вещах. О самом важном, что только могло случиться в их… нет, в ее жизни. Пусть теперь Тед скажет, как он видит их дальнейшие отношения, если, конечно, какие-то отношения вообще будут.

— Ты должна была понимать, что рано или поздно произойдет нечто в этом роде, — рассудительно сказал Тед. — Ведь взять тебя с собой я не смогу. На раскопках для тебя вряд ли найдется работа, а если ты решишь поехать в качестве, гм-м… простой сопровождающей, тебе могут не дать визу. В самом деле, Бриг, что тебе там делать? Твоя работа здесь, и я знаю, как она для тебя важна. В общем… случилось то, что должно было случиться. Мы провели вместе шесть замечательных лет, и я очень тебе за них благодарен. И я действительно люблю тебя, но… Мне придется провести в Египте от трех до пяти лет в зависимости от того, как пойдут раскопки. Если все сложится удачно, мне могут поручить еще одну экспедицию, а я не хочу, чтобы ты ждала меня так долго. В такой ситуации самым лучшим для нас будет расстаться, и пусть каждый живет своей собственной жизнью. Другого варианта я не вижу, ведь мне придется уехать, а тебе — остаться. Все твои дела и твоя работа здесь, ты все равно не сможешь заниматься своей книгой или диссертацией в Египте, даже если бы я мог взять тебя с собой. — Он немного помолчал, испытующе глядя на нее. — Ведь мы оба — разумные люди, Бриг, и мы оба знали, что рано или поздно это случится. Разве не так? — добавил Тед после паузы, и Бриджит поразилась тому, как спокойно звучит его голос. Сама она никак не могла оправиться от услышанного. Неужели Тед готов так легко с ней расстаться? Дескать, пока, крошка, спасибо за шесть приятных лет…

— Я, честно говоря, не ожидала ничего подобного, — проговорила она наконец. — Я… я думала, мы и дальше будем вместе. Может быть, даже поженимся… — Слезы, которые она не сумела сдержать, потекли у нее по щекам. Такого поворота Бриджит действительно не ожидала и никак не могла поверить, что все это происходит на самом деле.

— Мы никогда не обещали друг другу ничего подобного, — твердо сказал Тед. — Если мы и говорили об этом, то… чисто теоретически, но никаких планов не строили. Да что я тебе говорю, ты ведь и сама прекрасно это знаешь! Быть может, если бы мне не предложили возглавить экспедицию, тогда… Да и то… Знаешь, откровенно говоря, в последние год-полтора я пришел к выводу, что на самом деле я не тот человек, которому нужна жена, семья… То есть не в буквальном смысле. Наши отношения меня вполне устраивали, большего мне не было нужно. Да и ты, мне кажется, не из тех женщин, которые стремятся во что бы то ни стало выйти замуж и нарожать детей. Ты — такая же, как я. Думаю, именно поэтому наши отношения и были такими близкими и приятными.

— А мне казалось — это потому, что мы любим друг друга, — возразила Бриджит. — И я вовсе не стремилась выйти за тебя замуж «во что бы то ни стало». Просто мне казалось, что это будет только естественно и что когда-нибудь мы станем нормальной семьей… — В последние несколько часов Бриджит действительно позволила себе так думать и теперь чувствовала себя полной дурой. Теду явно не терпелось поскорее отправиться в свой Египет и начать ковыряться в каких-то древних развалинах. Без нее. О ней он даже не подумал, не говоря уже о том, чтобы предложить ей отправиться с ним. Бриджит ясно понимала, что в его планах этого не было.

— Ты еще можешь выйти замуж и родить детей, — успокоил ее Тед. — Но не за меня. Меня здесь долго не будет. Кто знает, какие находки ждут меня в Египте? Если место окажется интересным, я могу задержаться там на десяток лет, если не больше. А ты теперь свободная женщина… — Он вздохнул, но не с сожалением, а скорее мечтательно. — Как же мне повезло, Бриджит! Я ждал такой возможности всю жизнь, и вот мне представился уникальный шанс, и я должен выжать из него все. Понимаешь, я не хочу связывать себя обязательствами, которые могут осложнить мою жизнь и помешать мне спокойно работать.

«Теперь наши отношения стали для него помехой! — с горечью подумала Бриджит. — А как же я?»

Тед будто прочитал ее мысли.

— Мне казалось, — проговорил он негромко, — что между нами существует что-то вроде негласной договоренности: мы вместе до тех пор, пока… пока мы вместе. И никаких обязательств, никаких планов на будущее.

— В том-то и беда с этими негласными договоренностями: каждая сторона интерпретирует их на свой лад, когда что-то случается, — нашла в себе силы сказать Бриджит. — Я-то думала, что наши отношения настоящие, что они — навсегда! А ты… — Ее голос прозвучал одновременно сердито и печально. — Я-то думала, что мы любим друг друга!

— Ты прекрасно знаешь, что для меня на первом месте всегда была моя работа, — возразил Тед, удивленный не столько ее словами, сколько тоном, каким она их сказала, и Бриджит вдруг поняла, что виноватым он себя не чувствует. И объяснять ему что-то бесполезно. Даже в ресторан Тед пригласил ее вовсе не для того, чтобы объясниться, а для того, чтобы вместе отпраздновать его удивительную удачу, выпить за успех его экспедиции. Он прекрасно понимал, что их отношениям теперь конец, но совсем не чувствовал себя виноватым. Их любовь была для Теда даже не жертвой, а всего лишь не слишком высокой ценой, которую он должен был заплатить за исполнение своей мечты. И он легко заплатил эту цену. Теперь для него не существовало ничего, кроме его дурацких раскопок!

Господи, как же она была слепа!

— Мне очень жаль, Бриг. Конечно, для тебя все это неожиданно, но… Поверь, мне тоже нелегко. К счастью, нас с тобой почти ничто не связывает — я имею в виду общее имущество, жилье… Собственно говоря, я собирался спросить — может быть, тебе нужно что-нибудь из моих вещей или книг? Я собираюсь все распродать или пожертвовать благотворительным организациям. — Он усмехнулся. — Впрочем, кроме нашего с тобой любимого дивана, у меня даже мебели приличной нет!

Это была правда. Диван они покупали вместе примерно год назад, и Тед настоял, чтобы его привезли к Бриджит. И вот теперь он оказался ему не нужен! Подумав об этом, Бриджит неожиданно почувствовала себя бесконечно одинокой, брошенной. В последний раз она чувствовала себя так только в детстве, после смерти отца.

— Что же будет со мной? — спросила Бриджит, вытирая слезы, которые катились из ее глаз. Каким-то чудом ей удалось справиться с захлестывавшими ее волнами паники. Нет, не о таком ужине в День святого Валентина она мечтала.

— В каком смысле? — переспросил Тед. — Я же уже сказал: ты — свободная женщина и можешь строить свою жизнь, как пожелаешь.

— Мало ли что я пожелаю! Ведь есть и… объективные факторы. Мы были вместе шесть лет, а мне уже тридцать восемь. Еще немного, и я вряд ли смогу позволить себе иметь детей. Что же мне теперь — дать объявление в газету, мол, срочно нужен мужчина для создания семьи и обзаведения потомством?

— Значит, я был нужен тебе только в качестве мужа и… отца твоих детей? — Тед обиженно поджал губы.

— Вовсе нет. Я любила тебя — до сих пор люблю, но… Я рассчитывала… надеялась… Ведь мы были вместе, и все казалось таким простым и естественным. Мне и в голову не приходило спрашивать о… — Она пристально посмотрела на него. — Почему я не могу поехать с тобой? — спросила Бриджит, и Тед неловко заерзал на стуле.

— Понимаешь, эта работа слишком важная, она будет отнимать все мое время. Обзаводиться в таких условиях женой и детьми… Я буду просто не в состоянии уделять вам столько внимания, сколько вы заслуживаете. Наконец, я просто не чувствую себя готовым к семейной жизни. Говорю тебе, сейчас для нас обоих самый подходящий момент, чтобы двигаться дальше. Быть может, жизнь приготовила каждому из нас какой-нибудь приятный сюрприз. Я просто-таки уверен, что ты сумеешь найти свое счастье, даже если меня не будет рядом.

Его слова наполнили сердце Бриджит горечью, но она еще крепилась.

— Что касается меня, то в ближайшее время я вообще не собираюсь жениться, — добавил Тед. — Дело вовсе не в тебе. Это просто не входит в мои планы, понимаешь? Так уж я устроен.

Бриджит машинально кивнула. Она не могла ждать, пока Тед передумает, — еще лет пять-семь, и для нее все будет кончено. По-видимому, Тед никогда не смотрел на нее как на будущую жену и мать его детей, Тед, оказывается, видел в ней только сексуального партнера, с которым было приятно и удобно проводить время. Жаль, что она прозрела только сейчас, а ведь всего-то и нужно было — задать ему прямой вопрос. Впрочем, неизвестно, что бы он ей ответил. Шесть лет она плыла по течению, чувствуя себя в полной безопасности, и вот теперь Тед вытолкнул ее из лодки, чтобы двигаться дальше одному. В Египте Бриджит была ему ни к чему — на сей счет он высказался совершенно определенно, и она не могла его за это винить. В возникшем между ними непонимании были виноваты они оба. Тед, во всяком случае, ее не обманывал. Это она вела себя, как ей было удобно: год за годом встречалась с ним по выходным и не задала ему ни одного вопроса о будущем. И вот теперь все кончилось. Тед осуществит своею давнюю мечту, а она останется одна — тридцативосьмилетняя, одинокая, никому не нужная.

— Как мы будем до… до тех пор, пока я не уеду? — мягко спросил Тед. Ему стало жаль Бриджит — такой потерянной и несчастной она выглядела. Бриджит вовсе не радовалась его удаче, как он надеялся; пожалуй, только сейчас Тед осознал, что рассчитывать на что-то подобное было глупо. Тед никогда не задумывался о том, какие планы и надежды были у Бриджит, сама она никогда не говорила, что хочет выйти за него замуж и родить детей. А оказалось, что для нее это само собой разумелось, а теперь ее планы рухнули. Вид у Бриджит, во всяком случае, был такой, словно ее переехал тяжелый грузовик, а чувствовала она себя, похоже, еще хуже.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Бриджит и высморкалась в салфетку. Она все еще плакала, поэтому смысл его вопросов доходил до нее с трудом.

— Мне бы не хотелось причинить тебе боль, Бриг. Я уеду только через три недели, и… Будем мы в оставшееся время встречаться, как встречались, или ты предпочла бы вовсе меня не видеть?

— Если я правильно тебя поняла, — медленно сказала Бриджит, — ты говорил, что с твоим отъездом нашей… нашим отношениям конец. Дальше ты намерен строить свою жизнь без меня, так?

Он кивнул. Вид у Бриджит был несчастный: нос распух, лицо пошло красными пятнами.

— Я не смогу жить в Египте и поддерживать с тобой прежние отношения. Это было бы… глупо и нерационально. Тебе ехать со мной тоже бессмысленно — долго ты там не выдержишь. Рано или поздно мы бы все равно расстались, так почему не сейчас?

Это было что-то новенькое, но расспрашивать его у Бриджит не было сил. Удар, который она получила, был слишком болезненным.

— Да, — сказала она с максимальным достоинством, на какое только была способна в этих обстоятельствах. — Я тоже считаю, что лучше покончить со всем этим именно сейчас. Видеться с тобой до твоего отъезда я не хочу — от этого и тебе, и мне будет только хуже. — Бриджит ненадолго задумалась и добавила: — Между нами все кончилось в тот момент, когда тебе поручили возглавить эту экспедицию.

А может быть, и еще раньше, подумала она. Ведь Тед только что признался, что никогда и не собирался соединять свою жизнь с ней.

Он поглядел на нее печально.

— Поверь, дело вовсе не в тебе, — сказал Тед. — Это просто жизнь, а в жизни всякое случается.

Бриджит кивнула. Спорить или обвинять его ей не хотелось, хотя она и понимала: в первую очередь Тед озабочен собой и своей жизнью, а что станет с ней, ему безразлично. Ну, может быть, не совсем безразлично, но… Просто о ней он думал в последнюю очередь, и так было всегда, только раньше она этого не замечала. Не хотела замечать. Работа и вправду всегда была для него на первом месте — работа, карьера, открытия, которые ему предстоит сделать.

— Да, я понимаю, — сказала она, вставая. — Поздравляю тебя, Тед, — добавила Бриджит, глядя ему прямо в глаза. — Я за тебя рада, действительно рада. Мне только жаль, что у нас с тобой ничего не получилось. — Она изо всех сил старалась быть великодушной, и Тед почувствовал себя тронутым, хотя и предпочел бы, чтобы Бриджит проявила большую радость по поводу его неожиданной удачи. Он, разумеется, понимал, что его желание строить свою жизнь без Бриджит стало для нее серьезным ударом. С другой стороны, Тед давно собирался сказать ей, что им лучше расстаться, но ему не хватало мужества. Поездка в Египет оказалась удобным поводом для решающего разговора. Так, думал он, расставание будет для нее менее болезненным, но, судя по всему, он ошибся.

— Спасибо, Бриг, — сказал он и тоже поднялся, чтобы подать ей пальто. — Хочешь, я отвезу тебя домой?

От этих слов глаза Бриджит снова наполнились слезами.

— Н-нет, — ответила она, резко мотнув головой. — Нет. Я возьму такси. Спасибо за ужин. Спокойной ночи. — И с этими словами Бриджит поспешно выбежала из ресторана, чтобы никто не видел ее слез. Спасибо за ужин и за шесть лет обманутых надежд… Всего тебе хорошего, Тедди! Единственное, о чем она могла думать, бредя по заснеженному тротуару в поисках такси, это о том, насколько слепа она была. Шесть лет, целых шесть лет она обманывала себя, закрывая глаза на очевидное. Тед не был создан для брака, он не был готов жениться и обзаводиться семьей… А скорее всего, просто не хотел. Зачем, ведь ему и так было удобно.

«Удобно» — это было ключевое слово, причем относилось оно не только к Теду, но и к ней самой. Слишком поздно Бриджит поняла, что в этот тупик она загнала себя сама. Ей тоже было удобно с Тедом, но по прошествии шести лет любовник бросил ее, потому что сбылась его давняя мечта, и он ехал в Египет к мумиям, древним вазам и пыльным мозаикам на стенах заброшенных храмов. Именно о них он грезил все эти годы — о них, а не о семейном уюте и не о детях, которых она могла бы ему родить. Да и попрощался он с ней легко и даже небрежно — так прощаются со студенткой или с секретаршей, а вовсе не с женщиной, которую любишь.

Любил ли ее Тед? Нет, скорее всего. А может, и она не любила его? С ним ей было удобно, уютно, спокойно, поэтому Бриджит и гнала от себя мысли о чувствах, о страсти, не задавала себе подобных вопросов. Не любовь — привязанность… Именно она удерживала их с Тедом вместе все эти шесть лет, и не было ничего удивительного, что его стремление сделать карьеру разрушило их отношения за считанные часы. Бриджит осталась у разбитого корыта, а самое обидное заключалось в том, что виновата в этом она была не меньше, чем Тед.

Всю дорогу до своей квартиры Бриджит проплакала, забившись на заднее сиденье пропахшего сигаретным дымом такси. Несмотря ни на что, ей было горько думать, что она, скорее всего, никогда больше не увидит Теда. Еще горше ей было от сознания того, что она этого не предвидела. Словно девчонка, она мечтала о кольцах, о свадьбе, о том, как счастливо они заживут вдвоем и как у них появятся дети, которых они оба будут обожать, но жизнь преподнесла ей суровый урок. Какая же я была дура, снова и снова твердила себе Бриджит.

Когда она вошла в квартиру, неожиданно засигналил ее мобильник. Бросив взгляд на экран, Бриджит узнала телефон Теда и решила не отвечать. Зачем? Все равно он не передумает. Она упустила свое счастье, и теперь в ее сердце были только горечь и обида.

Глава 2

Буран не прекращался всю ночь, и к утру на улицах прибавилось еще фута полтора снега. По телевизору официально объявили штормовое предупреждение, а это означало, что на работу Бриджит может сегодня не ходить. Впрочем, она и так, наверное, никуда бы не пошла — на это у нее просто не было сил. Когда рано утром Бриджит открыла глаза, все ее лицо было мокрым от слез — во сне она плакала, и сама мысль о том, что придется вставать, одеваться и куда-то ехать, была ей невыносима. Бриджит казалось, что ее жизнь кончена и что впереди ее не ждет ничего, кроме грусти и разочарований.

И еще она по-прежнему ощущала себя наивной дурочкой. Нет, Бриджит всегда знала, что Тед мечтает о собственной экспедиции, но не понимала, насколько сильно он к этому стремится. Ей и в страшном сне не могло привидеться, что он бросит ее и уедет за тысячи миль, как только ему представится возможность самому вести раскопки. Бриджит казалось, что она значит для Теда больше, чем научные открытия, больше, чем ученые степени и слава, но оказалось, что это было не так, и теперь ей оставалось только подводить неутешительные итоги. Для Теда она была всего лишь увлечением, способом приятно провести время до тех пор, пока в его карьере не наметится решающий прорыв.

Сама она за эти шесть лет мало что сделала для своей карьеры. Не спеша писала диссертацию, не спеша возилась с книгой, и вот результат. Вернее, никакого результата-то и нет. Теперь у Бриджит не было ничего, и она чувствовала себя окончательной неудачницей, когда читала присланную Тедом эсэмэску.

«Прости, мне очень жаль», — писал он. Быть может, Тед и вправду жалел. Он не был злым человеком, но у него были свои цели, свои планы, в которых для нее не нашлось места. Неудивительно, что он с такой легкостью с ней расстался. Бриджит казалось, что сама она никогда бы не поступила с ним подобным образом — его неожиданно прорезавшееся честолюбие стало для нее неприятным открытием. Эти раскопки значили для Теда все, а она — ничего. И сознавать это Бриджит было горько.

Было почти десять утра, когда она получила вторую эсэмэску, на этот раз от Эми. «Ты где? — писала подруга. — Небось еще в постели, празднуешь? Кстати, когда вы намерены объявить о вашей помолвке?»

Бриджит не знала, что на это ответить. Но отвечать было нужно — скрывать от подруги случившееся она не могла. Минут пять она думала, потом, поминутно вытирая слезы, набрала ответ:

«Помолвки не будет. Тед меня бросил. Через три недели он уезжает на раскопки в Египет. Между нами все кончено. На работу сегодня не пойду».

Просто удивительно, подумала Бриджит, как легко важнейшие события — и даже настоящие трагедии — укладываются в несколько строк сообщения. Сама она начала пользоваться смс-почтой только недавно — Бриджит научилась этому у студентов, которые даже ухаживать за девушками умудрялись посредством эсэмэсок.

А Эми, прочтя послание подруги у себя в кабинете, негромко присвистнула. Подобного она никак не ожидала, да и Бриджит, конечно, тоже. Ведь еще вчера между ней и Тедом все было прекрасно, и вот на тебе!.. Это было ужасно. Эми Тед нравился, он был неплохим парнем. Но ему-то всего тридцать пять лет; мужчина в таком возрасте мог позволить себе потратить шесть лет жизни на отношения, которые никуда не ведут. А вот для Бриджит это был едва ли не последний шанс создать семью. Похоже, ей скоро тоже придется прибегнуть к услугам банка спермы, если она не хочет остаться одинокой до конца жизни. Есть, конечно, еще вариант с усыновлением, но Эми он представлялся чересчур сложным.

Эми тут же схватилась за телефон и попыталась дозвониться подруге, но когда та не ответила, чего и следовало ожидать, отправила Бриджит еще одну эсэмэску.

«Хочешь, я к тебе приеду?»

Ответ пришел быстро:

«Нет. Чувствую себя паршиво».

«Мне очень жаль, Бриг».

После этого Эми на несколько часов оставила Бриджит в покое, но ближе к вечеру снова набрала ее номер. На этот раз Бриджит ответила, но голос у нее был совершенно убитый.

— Тед не виноват. — Она все еще защищала бывшего любовника — то ли по привычке, то ли и в самом деле так думала. — Это я совершила глупость — никогда не спрашивала его, что он думает насчет нас. Ну, что мы будем делать дальше, поженимся или нет… Вчера он сказал, что не чувствует себя готовым к семейной жизни. Наверное, так и есть, но… Как я могла этого не заметить?!

— Я знаю, почему ты не задавала ему никаких вопросов, — сказала Эми, подумав, что для этого разговора ей, вероятно, понадобится все ее умение консультанта-психолога. — Вы оба были довольны тем, как у вас все складывается в настоящем, вот и не задавали лишних вопросов. А может, вы просто боялись заглядывать в будущее… — Она знала, что родители Теда развелись, развод сопровождался шумным скандалом, поэтому можно было с большой долей вероятности предположить, что именно это событие и заставило его относиться к идее брака с большой осторожностью. Эми надеялась, что со временем Тед преодолеет свою «бракобоязнь», но теперь это не имело никакого значения. Благодаря вмешательству судьбы Тед получил место руководителя египетской археологической экспедиции, о чем он давно мечтал. А чтобы устоять перед таким соблазном, нужно было быть человеком покруче, чем он. Или… или любить по-настоящему.

— И что ты теперь будешь делать? — спросила Эми.

— Не знаю. Пока я только плачу. Мне… мне будет очень его не хватать, — ответила Бриджит. Она, впрочем, уже заметила, что тоскует по Теду вовсе не так сильно, как ожидала. Теперь ее занимало другое. Она даром потратила шесть лет жизни, потому что боялась рискнуть и создать семью. Теперь, если она не поторопится, она может навсегда остаться одинокой. Обращаться в банк спермы, как Эми, Бриджит не хотела, поскольку это тоже было связано с риском. Нет, ее дети должны быть по-настоящему ее детьми — детьми от мужа, от любимого человека, а не черт знает от кого. И семья — ей нужна нормальная, полноценная семья. На меньшее она была не согласна. Воспитывать ребенка одна, как ее мать, Бриджит не хотела. В этом определенно было что-то неправильное, к тому же она не была уверена, что сумеет в одиночку справиться со всеми проблемами и с ответственностью. В конце концов, у каждого человека обязательно должен быть кто-то близкий, с кем можно поделиться и горем, и радостью, кто подставит свое плечо в трудный момент, кто поможет или даже просто шепнет несколько слов ободрения.

Нет, решила она, уж лучше вовсе не иметь детей, чем уподобляться матери-одиночке, которая из кожи вон лезет, пытаясь обеспечить своему чаду сносное существование, и все равно терпит поражение за поражением, потому что у нее элементарно не хватает ни физических, ни моральных сил.

Впрочем, подумала Бриджит, ее нынешнее положение таково, что этим, пожалуй, все и закончится. Она останется одна и будет доживать свой век старой девой. За прошедшие сутки ее мировоззрение существенным образом изменилось, и отнюдь не к лучшему. Ее мать, несмотря на все постигшие ее беды, никогда не ожесточалась. Бриджит этого тоже не хотелось; она понимала, что, злясь на весь мир, только ухудшит свое и без того незавидное положение, но ничего не могла с собой поделать.

— Слушай, может быть, все-таки мне приехать? — снова предложила Эми. — После работы, а? Я могу оставить парней в яслях до семи, а работа у меня сегодня заканчивается в пять.

— Я в порядке, — уныло ответила Бриджит. — Нет, правда, не переживай. Завтра я уже буду на работе, тогда и поговорим. — Она вздохнула и добавила: — Не могу же я лежать в постели и плакать до конца своих дней!

Бриджит все пыталась понять, хочет она увидеть Теда до его отъезда или нет. Скорее всего, нет. Ей было бы очень тяжело встречаться с ним, зная, что все кончено и что она никогда больше его не увидит. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, решила Бриджит. Она уже отправила Теду эсэмэску, в которой сообщала, что с ней все в порядке, желала ему всего хорошего и благодарила за шесть отличных лет, проведенных вместе. Послание отправилось адресату, а Бриджит вдруг почувствовала себя странно. У нее даже голова закружилась. Эта эсэмэска была очень похожа на ту, что она отправила Эми: шесть долгих лет уложились всего-то в пару слов, а ведь еще вчера Бриджит назвала бы эти годы счастливыми или, во всяком случае, беспечальными. Вот только кончились они слишком быстро и слишком внезапно, оставив после себя всего несколько строк на экранчике мобильного телефона.

Неутешительный итог…

Ночью снегопад прекратился, а утром Бриджит отправилась на работу. Главные улицы были уже расчищены, и только в переулках еще была видна желтая снегоуборочная техника. Подмораживало, и Бриджит повыше подняла воротник пальто, а руки засунула глубоко в карманы, и все равно, когда она добралась до университета, пальцы у нее были ледяными, поскольку перчатки она забыла дома.

Когда Бриджит вошла в свой кабинет, ее охватило странное чувство. Ей казалось, она отсутствовала целую вечность, а не один день, который она провела дома, оплакивая крах своих отношений с Тедом. На Бриджит был ее любимый старый свитер, который она надевала, когда была грустна или чем-то расстроена. Уютная, теплая одежда, вкусная еда, купленная в бутике милая безделушка всегда помогали ей справиться с огорчениями, но не сегодня. Боль, которую испытывала Бриджит, была слишком сильна — она словно погрузилась в глубокий траур, и впереди не видно было никакого просвета.

Бриджит проработала с заявлениями абитуриентов почти час, когда ей позвонил председатель приемной комиссии Грег Мэтсон и попросил зайти к нему в кабинет. Он возглавлял комиссию всего год, но работать с ним было легко и приятно. В университет он перевелся из Бостонского колледжа и часто консультировался с Бриджит по вопросам университетской политики.

Когда Бриджит зашла в кабинет Грега, ей в голову пришла мысль, что он намного моложе ее. И его первая заместительница тоже была моложе. Раньше Бриджит об этом как-то не задумывалась. В приемной комиссии она проработала дольше, чем оба ее прямых начальника, но ей никогда не хотелось взваливать на себя ответственность, связанную с руководством таким серьезным участком работы. Бриджит считала, что, оставшись на вторых ролях, она имеет больше возможностей спокойно писать свою книгу, да и честолюбивого желания «стать боссом» она никогда не испытывала.

Грег, как всегда дружески улыбаясь, пригласил ее сесть и участливо поинтересовался, не больна ли она — такой уставшей и бледной показалась ему Бриджит. Откровенничать Бриджит не стала, она просто сказала, что вчера действительно чувствовала себя нехорошо, но сегодня она в порядке. Грег похвалил ее за старательность и трудолюбие, добавив, что Бриджит отлично справилась с потоком заявлений абитуриентов, а потом стал расписывать преимущества новой компьютерной системы, которую должны были установить в департаменте в ближайшие несколько недель. Он был уверен, что внедрение новых современных технологий позволит не только упростить работу приемной комиссии, но и сделать ее менее затратной, что было особенно важно сейчас, когда экономить приходилось буквально на всем. Потом Грег заявил, что на данном этапе главная задача департамента — не выходить из бюджета, и в этом смысле приобретение новой компьютерной системы является весьма и весьма выгодным вложением средств.

— Что это значит? — вежливо поинтересовалась Бриджит.

Ответ не заставил себя ждать. Виновато улыбнувшись, Грег объяснил, что введение современных компьютерных технологий означает сокращение штатов приемной комиссии. Ему, добавил он, очень неприятно говорить ей об этом после того, как она проработала в комиссии десять лет, однако тут уж ничего не поделаешь: ее и еще шестерых сотрудников решено уволить. Поскольку Бриджит показала себя отличным работником, Грег пообедал, что университет будет еще полгода выплачивать ей компенсацию в размере ее теперешней зарплаты. Он выразил надежду, что этих денег и этого времени ей хватит, чтобы закончить книгу.

— Поверьте, мне действительно очень жаль с вами расставаться, — добавил Грег и, церемонно пожав Бриджит руку, слегка приобнял за плечи, а потом деликатно проводил до двери. — Можете идти домой прямо сейчас, — сказал он. — Необработанных заявлений о приеме осталось совсем немного, я думаю, мы с ними справимся. А вы… вы можете уже сегодня начать новую жизнь.

Бриджит немного пришла в себя, только когда вернулась в свой кабинет, который, впрочем, ей больше не принадлежал. «Начать новую жизнь? — думала она. — Какую жизнь? И что случилось с моей прежней жизнью?» Всего за два дня она лишилась и любовника, и работы, уступив свое место компьютеру. От нее просто избавились, как от чего-то устаревшего, малоэффективного и слишком дорогого. И пусть за десять лет Бриджит не совершила ни одного сколько-нибудь серьезного промаха, на самом деле она все делала неправильно. От поста руководителя приемной комиссии она отказалась, предпочтя заниматься рутинной работой — и в конце концов ее заменили. Свою книгу она писала семь лет, да так и не написала. Шесть лет она потратила на мужчину, которого любила, и хотя он так и не сделал ей предложения, ее это не насторожило, не заставило задуматься. Только сейчас Бриджит начинала прозревать, но исправить что-либо она уже не могла. В своем стремлении к удобной, спокойной жизни, лишенной сильных чувств и волнений, она упустила что-то важное. Она ничего не сделала и ничего не достигла — и теперь она была никому не нужна. Тридцативосьмилетняя, бездетная, безработная женщина, впустую потратившая больше четверти того срока, что она уже прожила на свете. Пустое место. Ничтожество. Это был серьезный удар по ее самолюбию, а главное — у Бриджит не осталось никакой надежды на лучшее будущее.

Она достала из кладовки картонную коробку, чтобы уложить в нее немногочисленные личные вещи. В двенадцать, попрощавшись с бывшими коллегами, Бриджит спустилась в вестибюль. Она и сама еще не до конца осознала, что же произошло. Шок, это шок, твердила Бриджит, поскольку еще никогда в жизни не испытывала такого странного чувства. Она как будто оказалась в глубоком вакууме, и у нее не было ничего и никого — ни любви, ни семьи, ни работы. За считанные часы ее жизнь разлетелась на куски, на мелкие осколки, которые не склеишь, как ни старайся. Еще полгода университет будет выплачивать ей зарплату, но что она будет делать дальше? И что она будет делать сейчас? Куда пойдет? Чем займется?

Бриджит этого не знала.

Правда, в Бостоне было больше сотни различных колледжей — больше, чем в любом другом городе Соединенных Штатов, а у нее за плечами был десятилетний опыт работы в приемной комиссии, однако Бриджит вовсе не была уверена, что хочет и дальше заниматься чем-то подобным. В приемную комиссию она пошла только потому, что это была простая, не требующая напряжения работа, но разве этого ей хотелось от жизни? Чтобы все было просто и спокойно, чтобы не было никаких трудностей, никаких свершений и побед?

Все еще размышляя об этом, она толкнула дверь в кабинет Эми, и та невольно вздрогнула, увидев, какие у Бриджит безжизненные глаза и мертвенно-бледное лицо.

— Что случилось? Что у тебя в коробке? — встревоженно спросила Эми, показывая на картонную коробку, которую Бриджит держала в руках. Ей очень не понравилось, как выглядит подруга. Казалось, даже смуглая от природы кожа Бриджит приобрела какой-то болезненный, зеленоватый оттенок.

— Меня уволили. В коробке — мои вещи. Университет устанавливает новую компьютерную систему. Главное — я ведь знала об этом, только не знала, что компьютер заменит меня. Грег вышвырнул семерых. То есть, правильнее, наверное, говорить уволил, но какая разница? Вышвырнул, уволил, отправил в бессрочный отпуск… Ну и неделька выдалась! — Она вздохнула, но ее лицо осталось таким же неподвижным и бледным.

— О господи!.. — Эми вскочила и, обежав вокруг стола, взяла из рук Бриджит коробку. Та не сопротивлялась. — Знаешь, давай я отвезу тебя домой. Я как раз сейчас могу уйти часика на два.

Бриджит равнодушно кивнула, соглашаясь, и Эми помогла ей как следует застегнуть пальто, потом взяла коробку под мышку, и они вместе вышли на улицу. Мороз сразу же накинулся на обеих, но Бриджит ничего не чувствовала. В машине она тоже молчала и заговорила, только когда они уже подъезжали к ее дому.

— Если бы ты знала, как мне тошно! — проговорила она и уткнулась лбом в холодное боковое стекло.

— Конечно. Я понимаю… — негромко отозвалась Эми. Тед позвонил ей сегодня утром, чтобы узнать, как себя чувствует Бриджит. Он беспокоился о ней совершенно искренне, но Эми сразу поняла, что его мысли заняты главным образом предстоящими раскопками. Слушать, с каким восторгом Тед рассказывает об открытиях, которые он надеется сделать в Египте, ей было неприятно, и Эми решила не говорить подруге о его звонке. Особенного смысла в этом она теперь не видела. Для Бриджит Тед все равно что умер, перестал существовать, а теперь она лишилась и работы. Для любого, даже очень сильного человека, это было, пожалуй, чересчур.

— Иногда такое бывает, Бриг. Все неприятности сразу. Тебе просто не повезло.

— Я знаю. — Бриджит негромко вздохнула. — А самое обидное заключается в том, что в этих неприятностях я сама виновата. Я шла самым простым, самым легким путем и ни разу не задумалась, куда он меня приведет. Мне не хотелось раскачивать лодку, а кончилось тем, что я пошла ко дну вместе с ней. Тед… Он всегда хотел возглавить собственные важные раскопки, а мне бы на это никогда не хватило мужества. Мне ведь предлагали стать председателем приемной комиссии, но я отказывалась. И с моей книгой… За семь лет уж можно было бы написать что-нибудь стоящее, но я не спешила. Я хотела раствориться в толпе, чтобы ничем не отличаться, — и взгляни на меня теперь! Ни мужа, ни детей, ни работы. Если я когда-то и допишу свою книгу, то ее прочтут от силы десять-пятнадцать специалистов — или не прочтут, а будут использовать в качестве подпорки для двери. — Она повернулась к Эми, и в ее глазах снова заблестели слезы. — Что же мне теперь делать?! Как жить?

Эми не сразу нашлась, что ответить. Она понимала, что Бриджит сейчас очень нелегко. В тридцать восемь она вынуждена была подводить итоги первой половины жизни, и итоги эти были неутешительными. Что и говорить — ошибок Бриджит наделала порядочно, но с другой стороны, и заплатить за них ей пришлось довольно дорого.

— Я даже ни разу не спросила у Теда, поженимся ли мы когда-нибудь, — продолжала между тем Бриджит. — Я считала, что это само собой разумеется. Так было проще, понимаешь? Мне и в голову не приходило, что ответ может быть «нет». Теперь-то я понимаю, что мне было бы гораздо легче, если бы я наткнулась на отказ тогда, а не сейчас, но… А теперь мне кажется, что моя жизнь прошла впустую, и я сама в этом виновата.

Нерешительность Бриджит действительно сыграла с ней злую шутку, но Эми не хотелось бередить свежие раны подруги. Ей и так пришлось вынести слишком много — и всего за два дня. И неизвестно еще, сумеет ли Бриджит оправиться от такого удара.

— Не казни себя, — негромко сказала Эми. — Прошлого все равно не изменишь, значит, нужно подумать о будущем. В Бостоне хватает учебных заведений, за полгода ты наверняка найдешь работу в приемной комиссии любого из них. Или не в приемной комиссии — ведь твоя научная степень позволяет тебе преподавать… — Она, впрочем, знала, что этот вариант маловероятен. Преподавать Бриджит никогда не стремилась — в первую очередь потому, что это означало большую ответственность. — Разошли свои резюме в разные места, думаю, что с твоим послужным списком ты без труда найдешь себе что-нибудь подходящее.

— Вряд ли. — Бриджит помрачнела еще больше. — Сейчас все университеты испытывают финансовые трудности и стремятся сократить штаты. — Она вздохнула. — Даже не знаю, что мне делать! Может, и в самом деле попытаться закончить книгу?

— А что, чем не вариант? — согласилась Эми, подумав о том, что так по крайней мере Бриджит будет хоть чем-то занята, и это поможет ей избежать серьезной депрессии. Потом, когда ее раны заживут, она, быть может, найдет в себе силы двигаться дальше, но до тех пор ей было необходимо найти что-то, что отвлекало бы ее от мрачных размышлений. Больше всего Эми пугало, что Бриджит винила в случившемся не столько Теда, сколько себя. Это был опасный симптом. Сама Эми считала, что виноваты оба, но говорить об этом сейчас было бы жестоко.

— Слушай, а может быть, тебе куда-нибудь съездить? — предложила она, пытаясь подбодрить подругу. — Смена обстановки иногда неплохо помогает.

— Ну и куда я поеду одна? — отозвалась Бриджит и снова заплакала. Мысль о том, что придется путешествовать в одиночестве, показалась ей ужасной.

— На свете много красивых мест, — спокойно сказала Эми. — Гавайи, острова Карибского моря, Флорида… Там теперь лето. Поваляешься на пляже, позагораешь — глядишь, и на душе станет легче.

— Одной не так интересно. Лучше я съезжу к маме в Нью-Йорк. Я не была у нее с Рождества. Что-то она скажет, когда узнает, что Тед меня бросил, а с работы меня вышвырнули?! — Бриджит покачала головой. Мать всегда верила в нее, и сейчас она чувствовала себя жалкой неудачницей.

Эми уловила ее колебания.

— Мне кажется, это не самая лучшая идея, — сказала она осторожно. — Может, лучше все-таки съездишь куда-нибудь на курорт?

— Даже не знаю, — с сомнением сказала Бриджит и снова надолго замолчала.

Когда они доехали до ее дома и поднялись в квартиру, Бриджит поставила коробку с вещами на столик в прихожей и повернулась к подруге.

— Если тебе вдруг позвонит Тед, не говори ему, что меня уволили, — попросила она. — Не хочу, чтобы он меня жалел. Ну и вообще… — Бриджит не договорила, но Эми прекрасно ее поняла. Она не хотела выглядеть неудачницей не только в глазах матери, но и в глазах бывшего любовника. В самом деле, Тед только что шагнул вверх по карьерной лестнице, а Бриджит, напротив, потеряла и то немногое, что имела. Что он мог подумать про нее после этого?

— Он уже звонил, — сказала Эми. — Утром. Тед хотел знать, как ты… По-моему, он искренне о тебе беспокоился.

— Скажи ему, что со мной все в порядке. Или он передумал ехать в свой Египет? — спросила она с надеждой, но Эми покачала головой. Тед не передумал. О Бриджит он беспокоился, но не настолько, чтобы отказаться от поездки или взять ее с собой. То, что когда-то их связывало, осталось в прошлом, и Эми это понимала — как, впрочем, понимала и сама Бриджит.

Они еще немного поговорили, потом Эми стала собираться — ей нужно было вернуться на работу. Зная, как непросто будет Бриджит в выходные, она пригласила ее назавтра к себе, но Бриджит ответила, что собирается засесть за книгу. Эми ушла, а Бриджит почти до самого вечера сидела, глядя в пространство перед собой и пытаясь примириться с тем, что с ней случилось. Она потеряла любимого человека, потеряла работу — у нее не осталось ничего. Потом Бриджит легла спать. Во сне она снова плакала.


В субботу утром ее разбудил телефонный звонок. Бриджит проснулась сразу, но долго колебалась, прежде чем взять трубку. После злополучного ужина в День святого Валентина Тед ни разу ей не звонил — только один раз прислал эсэмэску, и она поняла это как желание сделать разрыв окончательным. Кроме того, ему проще было вовсе с ней не общаться, чем пытаться как-то утешить. Тед ненавидел плачущих женщин — он сам не раз говорил ей, что женские слезы рождают тяжелые воспоминания о том, как переживала его мать после развода с отцом. Обвинения, упреки, претензии — всего этого Тед наслушался на всю жизнь, поэтому было вовсе не удивительно, что сейчас он постарался исчезнуть, раствориться. Бриджит подобное поведение казалось трусостью, но она по-прежнему ни в чем не обвиняла своего друга. Только себя.

Но звонил вовсе не Тед. Сняв трубку, Бриджит услышала голос матери. Миссис Николсон почувствовала неладное после первых же произнесенных Бриджит слов и встревожилась.

— Что с тобой?! — воскликнула она. — Ты заболела?

— Нет… То есть да. В общем, мне немного нездоровится.

— Ты простыла? Или, может быть, это грипп? Я слышала — у вас в Бостоне ужасная погода…

«Ни то, ни другое», — хотела ответить Бриджит, но сдержалась. Она просто не знала, как описать свое состояние. «Мое сердце разбито»?.. Или просто — «Твоя дочь умерла»? Впрочем, Бриджит знала, что будет дальше, и мать не обманула ее ожиданий.

— Как твой Тед? — спросила миссис Николсон. — Есть какие-нибудь новости? — Она всегда задавала дочери этот вопрос, словно ждала, что Тед вот-вот сделает Бриджит предложение, и каждый раз недоумевала, почему он медлит.

И снова Бриджит замешкалась. Ей не хотелось ни рассказывать матери о том, что она ухитрилась сделать со своей жизнью, ни тем более жаловаться на судьбу. Миссис Николсон была женщиной сильной и энергичной; в будущее она смотрела с неиссякаемым оптимизмом, и Бриджит, пожалуй, не могла бы сказать, какие чрезвычайные обстоятельства повергнут мать в уныние. Она всегда восхищалась матерью и даже завидовала ее жизнелюбию.

— Я… — Набираясь решимости, Бриджит зажмурилась. — Вообще-то, новости есть… Отличные новости, но только для него, для Теда. Ему наконец-то поручили раскопки в Египте. Через три недели он уезжает.

На том конце телефонной линии воцарилось молчание. Наконец миссис Николсон сказала:

— А ты? Ты поедешь с ним?

Голос матери стал встревоженным. Миссис Николсон никогда не была в особенном восторге от того, что ее единственная дочь живет и работает в другом городе, и если теперь она отправится в Египет… Для матери Бриджит что Египет, что обратная сторона Луны были одинаково далеко.

— Нет, мама, я никуда не еду, — ответила Бриджит. — Экспедиция продлится года три или даже пять. А если раскопки дадут хорошие результаты, Теду придется задержаться в Египте еще дольше. Он давно мечтал о чем-то подобном, так что, сама понимаешь, теперь ему не до меня.

Она старалась говорить спокойно и рассудительно, но горло перехватило предательской судорогой.

— И ты об этом знала?! Знала, что он уедет?! — В голосе миссис Николсон звучало негодование.

— Ну, вроде того… То есть мне, конечно, было известно, что Тед этого хочет, но я как-то не верила, что это случится. А потом… Все произошло внезапно — я имею в виду это его назначение, и мы… В общем, мы решили расстаться, чтобы каждый мог жить своей жизнью. Тед… Ему нужно быть свободным, чтобы добиться того, о чем он мечтал. — Бриджит попыталась произнести эти слова достаточно бодро, но голос у нее сорвался.

— А как насчет того, о чем мечтала ты? — сердито спросила миссис Николсон. — Вы же были вместе шесть лет! Или это не в счет?

Если судить по голосу, она рассердилась не на шутку, но не на дочь, а на Теда. Это было понятно: миссис Николсон даже представить не могла, что за шесть лет Бриджит ни разу не заговорила с любовником о том, о чем она мечтает и чего хочет. Да что там — и наедине с собой Бриджит старалась не называть вещи своими именами. И вот, Тед отправился за своей мечтой, а она лишилась всего.

— Заниматься своими делами и не подумать о тебе — это настоящее свинство, вот что это такое! — сердито сказала миссис Николсон.

— Тед мечтал возглавить крупную экспедицию с тех самых пор, как поступил на работу в Бостонский университет, — сказала Бриджит. — Просто я об этом как-то забыла, и все получилось… как получилось. — Она сделала паузу, но потом все-таки решила рассказать матери остальное. — Вообще-то, прошедшая неделя выдалась не слишком удачной, — добавила она с наигранной бодростью. — Вчера меня уволили. Теперь вместо меня будет работать компьютер.

— Тебя выгнали с работы? — Миссис Николсон была потрясена.

— Не выгнали, а уволили, — поправила Бриджит. — Еще полгода мне будут платить зарплату в качестве компенсации, так что с финансовой точки зрения все более или менее нормально. Тем не менее это было довольно неожиданно. Я слышала, что университет закупил новую компьютерную систему, но не думала, что это как-то коснется меня. — Она усмехнулась. — Короче говоря, у меня больше нет ни Теда, ни работы. Что ж, быть может, так будет лучше…

— Лучше для кого?! — Чувствовалось, что миссис Николсон всерьез разозлилась на всех, кто обижал ее единственную дочь. — Не для тебя, во всяком случае. Сначала твой Тед удрал в Египет, чтобы раскапывать никому не нужные древние могилы, потом университет избавился от тебя, потому что кому-то приспичило шагать в ногу со временем и использовать компьютеры вместо живых людей. По-моему, это просто чудовищно! Чудовищно и несправедливо! Хочешь, я к тебе приеду?

Этот внезапный переход заставил Бриджит улыбнуться. Она по-прежнему чувствовала себя никчемной неудачницей, но ощущать сочувствие и поддержку матери ей было приятно. Миссис Николсон была подчас резка и даже упряма, но это не мешало ей оставаться заботливой, преданной матерью, которая при любых обстоятельствах не раздумывая бросалась на защиту дочери.

— Не волнуйся, ма, со мной все будет в порядке, — пообещала Бриджит. — Я собиралась заняться своей книгой, раз уж у меня появилось свободное время. Быть может, я ее наконец закончу. Все равно мне больше нечего делать. — Ей, правда, оставалось прослушать еще один цикл лекций, но она решила, что, учитывая обстоятельства, лучше перенести занятия на следующий семестр. Сейчас Бриджит все равно было не до учебы. Дописать бы книгу, а там можно будет вплотную заняться диссертацией.

— Может быть, тогда ты приедешь ко мне в Нью-Йорк? — предложила миссис Николсон, и Бриджит поняла, что ее мать серьезно обеспокоена.

— Я не смогу там работать, — сказала она. — Здесь у меня и библиотека под рукой, и все материалы тоже… — Из Нью-Йорка Бриджит уехала сразу после того, как окончила колледж; все ее подруги тоже перебрались в другие города, так что ей было совершенно нечего там делать — разве только навестить мать.

— Кроме того, — добавила она, — я собираюсь разослать свои резюме в бостонские колледжи и университеты; быть может, мне предложат какую-то работу. Шесть месяцев пролетят очень быстро, к осени я надеюсь найти новое место, но сейчас главное — моя книга. Если я не закончу ее сейчас — не закончу уже никогда.

В трубке послышался тяжелый вздох. Похоже, Бриджит не удалось успокоить мать.

— Все-таки я очень расстроилась, Бриджит, особенно из-за Теда. Ты потратила на него уйму времени, и все оказалось впустую. Другую-то работу ты всегда найдешь, а вот приличного мужчину… В твоем возрасте это нелегко, а если ты хочешь иметь детей, тебе следует поторопиться.

— Что ты предлагаешь, мама? Дать объявление в газету или заказать рекламные буклеты? Или, может быть, выставить на улицах рекламные щиты? Я тоже виновата в том, что случилось, мама. Я не только не настаивала на свадьбе и детях — я даже не разговаривала с Тедом на эту тему, во всяком случае — серьезно. Мне все казалось, что я не готова к семейной жизни, что у меня еще есть время, что я успею… Кроме того, я была уверена, что мы обязательно поженимся, что это неизбежно, но все оказалось не так. Тед тоже не был готов к семейной жизни, но я и этого умудрилась не заметить и в результате получила то, что получила. И теперь я боюсь, что у меня уже никогда не будет ни семьи, ни ребенка. — Последние слова она произнесла чуть слышно, и у миссис Николсон сердце сжалось от жалости.

— Тед должен был предупредить, что не собирается жениться, а не тратить твое время понапрасну, — решительно заявила она.

— Может быть, — печально ответила Бриджит. — Но я и сама не хотела торопить события.

Ни она, ни мать не сказали этого вслух, но обе подумали, что теперь, наверное, уже слишком поздно. Еще недавно Бриджит казалась себе молодой и полной сил, но теперь эта иллюзия растаяла, а вместе с ней рухнул и весь ее мир.

— Многие современные женщины думают так же, как ты, — строго сказала миссис Николсон. — Они до последнего считают, что еще успеют выскочить замуж и произвести на свет детей. В наши дни многие рожают первого ребенка и в сорок пять, и в пятьдесят, и при этом — хвала современной науке! — обходятся без мужей. Теперь даже шестидесятилетняя женщина способна забеременеть — я читала, что ученые могут теперь и это… К сожалению, все эти медицинские штучки не так безобидны, как кажется на первый взгляд, — женщины теряют реальное ощущение своего возраста. Но как бы ни пытались люди обмануть природу, биологические часы продолжают идти точно так же, как столетия назад. Я очень надеюсь, Бриджит, что теперь ты подойдешь к выбору партнера со всей серьезностью, потому что времени у тебя осталось совсем немного и ты не имеешь права ошибиться. Понятно?

Бриджит машинально кивнула. Слушать эту суровую проповедь ей было нелегко, но она понимала, что мать права.

— К Теду я относилась серьезно, — проговорила Бриджит, словно оправдываясь.

— К сожалению, не так серьезно, как следовало, да и он, как я погляжу, не показал себя зрелым мужчиной. Вы оба вели себя как дети.

И снова Бриджит пришлось согласиться. Да, она вела себя легкомысленно, потому что так было проще, но теперь эта простота, а вернее сказать — ее инертность и недальновидность, бумерангом ударили по ней самой.

— Да, — сказала она. — Но, быть может, это была судьба, особое предначертание… Наверное, нам просто не суждено было быть вместе.

— Жаль только, что ты не поняла этого раньше.

— Конечно, жаль. — Бриджит вздохнула. И она, и Тед показали себя одинаково инфантильными, а ведь оба давно не были детьми.

— Позвони мне, если все-таки надумаешь приехать, — сказала миссис Николсон. — Я ничего не меняла в твоей комнате, там все осталось как прежде. И, конечно, я всегда рада тебя видеть. Приезжай, я покажу тебе, что мне недавно удалось раскопать относительно нашей семьи. Может быть, ты мне даже немного поможешь. Мне кажется, я наткнулась на что-то совершенно удивительное.

Бриджит не хотелось обижать мать, но именно сейчас ей меньше всего хотелось копаться в семейной истории, точнее — в истории своих предков по материнской линии, бравшей свое начало где-то во мраке раннего французского Средневековья. Собственно говоря, Бриджит никогда не разделяла страсти матери к генеалогии, хотя, бывало, она помогала ей отыскивать недостающие сведения в архивах или в Интернете. В целом Бриджит считала это занятие чем-то вроде стариковского хобби, хотя огромная и скрупулезная работа, проделанная матерью на этом поприще, вызывала ее уважение. Миссис Николсон, напротив, отдавалась своему увлечению, не жалея ни сил, ни времени; история семьи представлялась ей своеобразным наследством, которое она обязана передать дочери. Но Бриджит куда больше нравилось, что прошлое хранит свои загадки и тайны; даты рождения и смерти предков — пусть даже они были весьма достойными людьми — интересовали ее мало.

Вечер этого дня Бриджит провела у Эми. Когда же настало воскресенье, она попыталась засесть за книгу, но довольно скоро с удивлением обнаружила, что собранный ею материал — как, впрочем, и проблемы женской эмансипации в целом — кажется ей скучным и надуманным. Отчего-то они вдруг утратили для нее всякую привлекательность; в какой-то момент в мозгу Бриджит даже мелькнула крамольная мысль — а так ли уж все это важно? Ничего подобного она еще никогда не испытывала, но как раз с этим все было более или менее понятно: не только положение женщин в слаборазвитых странах, но и ее собственная жизнь казалась теперь Бриджит скучной и бессмысленной. Она потеряла Теда, лишилась работы и была близка к тому, чтобы возненавидеть книгу, над которой столько трудилась. Похоже, ее жизнь окончательно зашла в тупик, и что тут можно сделать, Бриджит не представляла.

А главное — зачем?

Ко вторнику все, что она до сих пор написала, наводило на Бриджит беспросветную скуку. От Теда не было никаких известий. Стиснув зубы, она продолжала работать, но уже к следующим выходным ей захотелось перестать насиловать себя и выбросить свою книгу на помойку. Ни сил, ни желания работать у нее не осталось. Поступок Теда и потеря работы продолжали довлеть над ней, и у Бриджит окончательно опустились руки. Она, правда, отправила свои данные в несколько университетов, но ответов пока не было — ни положительных, ни отрицательных. Не без внутреннего содрогания Бриджит думала о том, что теперь ей придется взвалить на себя сколь возможно большую ответственность, чтобы никому не пришло в голову снова заменить ее компьютером. Она понимала, что именно инертность и нежелание подниматься по служебной лестнице привели ее к увольнению, однако ломать привычные стереотипы вот так сразу было непросто. Впрочем, время у нее еще было — ожидать ответа от потенциальных работодателей следовало не раньше, чем через два месяца, когда в большинстве университетов завершится набор студентов.

Между тем работа над книгой окончательно застопорилась. Бриджит казалось, что ей больше нечего сказать по избранной теме, да и желание говорить ее оставило. Положение женщин в слаборазвитых странах в данный период ее жизни не казалось Бриджит такой уж важной темой. Право избирать и быть избранным интересовало ее теперь куда меньше, чем право отправиться куда-нибудь к морю и солнцу, как предлагала Эми. Быть может, размышляла она, несколько недель отдыха действительно помогут ей избавиться от исследовательского «затыка». Бостонская зима с ее обильными снегопадами, ветрами и пасмурным небом начинала всерьез действовать ей на нервы, и Бриджит с каждым днем погружалась во все более глубокую депрессию. Ее раздражал серый дневной свет и ранние сумерки, раздражали серые дома и серые машины, пробирающиеся по заваленным грязным снегом улицам, и она невольно начинала думать о Теде, который как раз в это время с воодушевлением готовился к отъезду в теплый и солнечный Египет. Вскоре ей стало казаться, что она не живет, а существует — совсем как цветок на окне, который давно не поливали. В какой-то момент Бриджит поняла, что в Бостоне ее больше ничто не держит, и решила все-таки слетать в Нью-Йорк к матери. Конечно, это были не Флорида и не Гавайи, но она надеялась, что даже такая перемена обстановки поможет ей справиться с вялостью и апатией. Кроме того, в Нью-Йорке она будет с матерью — единственным близким человеком, который у нее остался.

Весь недолгий перелет от Бостона до Нью-Йорка Бриджит неотрывно смотрела в иллюминатор на плывущие внизу плотные снеговые облака. Она не подумала о том, что в Нью-Йорке стоит такая же хмурая зима, и все же вернуться туда, где прошло ее детство, было приятно. Куда еще деваться, если вся жизнь полетела кувырком? Бриджит уже поняла, что ей придется все начинать сначала, но каким должен быть ее первый шаг, она пока не знала и думала, что несколько дней, проведенных дома, помогут ей во всем разобраться. Мать, которой она позвонила из бостонского аэропорта, чтобы предупредить о своем приезде, предложила дочери послать свои анкеты в Нью-Йоркский и Колумбийский университеты, но постоянно жить в Нью-Йорке Бриджит не хотелось. Она ехала домой в надежде, что в знакомой с детства обстановке ей удастся каким-то образом начать строить свою жизнь заново. После этого Бриджит планировала вернуться в Бостон, хотя о том, что ждет ее впереди, она по-прежнему не имела ни малейшего представления. Единственное, что Бриджит знала точно, — это то, что возврата к прошлому не будет и что теперь вся ее жизнь должна стать совершенно иной. Об «удобном и комфортном» существовании отныне придется забыть.

Глава 3

Открывая дверь дочери, Маргерит Николсон не сдержала вздоха облегчения и радости. Погода в Нью-Йорке внезапно изменилась; после холодов вдруг наступила оттепель, пошел сильный дождь, и Бриджит успела промокнуть за те несколько минут, пока пробежала от такси до подъезда. Мать взяла у нее мокрое пальто, велела снять сапоги и садиться поближе к камину, а сама отправилась на кухню.

В возвращении домой было что-то необъяснимо приятное и успокаивающее — совсем как сесть в уютное старое кресло или зарыться в пуховую перину. Да и общество матери действовало на Бриджит благотворно. Миссис Николсон была человеком здравомыслящим и спокойным, на которого можно было положиться в любых обстоятельствах. После трагической гибели мистера Николсона она не только спасла себя и дочь, но и сумела обеспечить Бриджит нормальную жизнь, дать ей хорошее воспитание и образование. Всю свою жизнь Маргерит проработала редактором и пользовалась в этой области немалым авторитетом. Год назад она вышла на пенсию, имея на своем редакторском счету немало известных книг, и авторы нашумевших бестселлеров до сих пор писали и звонили ей, чтобы выразить свою признательность, а коллеги спрашивали совета в особенно трудных случаях.

Пока Бриджит училась в школе — и даже потом, когда она писала в университете диплом и готовилась к защите магистерской диссертации, — мать помогала ей чем могла. Именно миссис Николсон помогла дочери понять, насколько это важно — получить хорошее образование. Успехами Бриджит она очень гордилась и всячески одобряла ее намерение получить степень доктора философии. Единственным, что ее огорчало, было решение Бриджит работать в приемной комиссии Бостонского университета. Эту работу Маргерит Николсон считала не творческой и просто скучной и так и не смогла понять, для чего это нужно Бриджит, хотя та не раз пыталась объяснить свои мотивы. А в последнее время миссис Николсон не раз укоряла дочь за то, что она никак не может закончить книгу. И конечно, миссис Николсон переживала из-за того, что Бриджит до сих пор не вышла замуж и не завела детей. Маргерит считала, что дочери пора очнуться от спячки и взять судьбу в свои руки более энергично, но этого так и не произошло, и хотя Бриджит была человеком трудолюбивым и порядочным, ее матери хотелось большего — хотелось в первую очередь ради дочери.

Откуда у Бриджит этот страх перед переменами, Маргерит, разумеется, догадывалась. Конечно же, это были последствия отцовского самоубийства, которое свалилось на них обеих точно снег на голову. Не знала она только, что нужно сделать, чтобы дочь перестала бояться совершать поступки, идти на риск, просто действовать. Бриджит всегда стремилась к спокойному, размеренному существованию. Маргерит хотелось видеть дочь более решительной и смелой, ибо только тогда ее жизнь смогла бы наполниться содержанием, стать более полнокровной, интересной, даже захватывающей. В глубине души она всегда подозревала, что Бриджит способна на многое, но каждый раз, когда судьба давала ей шанс, что-то как будто удерживало ее от решительных действий.

В гостиной, где они устроились пить чай, было тепло и уютно. Мать и дочь сидели близко к камину, огонь отбрасывал на их лица отблески, но внешне эти две женщины были совершенно непохожи друг на друга. Волосы у Бриджит были иссиня-черные, а у Маргерит — светлые, почти льняные. Глаза у Бриджит были темными, а у Маргерит — ярко-голубыми. Улыбались они почти одинаково, но черты лица у них были различными: внешность Бриджит была яркой, почти по-южному экзотической, тогда как ее мать отличалась мягкой северной красотой. Обе были высокими, стройными, хорошо сложенными.

Комната, в которой они сидели, была обставлена со вкусом, на каждом предмете лежал едва уловимый налет времени. На каминной полке уютно тикали старинные бронзовые часы; потертые, но все еще изящные плюшевые кресла были удобными и уютными, а чай они пили из тонких чашек лиможского фарфора, которым Маргерит Николсон очень гордилась — этот чайный сервиз принадлежал еще ее бабке. Сама Маргерит тоже выглядела по-аристократически утонченно: в ее квартире почти не было по-настоящему дорогих вещей, зато вся обстановка была тщательно подобрана, а книжные полки уставлены многочисленными томами, из чего можно было заключить, что в этом доме чтут знания, искусство и книги.

— Расскажи мне, как продвигается твоя книга, — спросила Маргерит, не желая пока говорить с дочерью о вещах более болезненных.

— Никак не продвигается, — с грустью призналась Бриджит. — Наверное, все дело в том, что сейчас я не в состоянии сосредоточиться на работе. Тед, да и все остальное… в общем, я застряла. Книга вроде бы нужная и актуальная, но я никак не могу сдвинуться с мертвой точки, а ее ведь давно пора закончить. — Она слабо улыбнулась. — Быть может, после небольшого перерыва я смогу вернуться к работе. Поэтому-то я к тебе и приехала — чтобы отдохнуть, отвлечься.

— Правильно сделала, — одобрила мать. — Кстати, хочешь, я взгляну на твою книгу? Ну, не сейчас, конечно, а когда ты немного развеешься. Правда, пишешь ты о вещах довольно сложных, к тому же антропология — совсем не мой конек, но мне кажется, я могла бы дать тебе пару-тройку практических советов по литературной части.

Бриджит снова улыбнулась. Чего-то подобного она ожидала. Кроме того, она была благодарна матери за то, что та не стала обсуждать с ней поступок Теда.

— Спасибо, но, боюсь, дело вовсе не в слоге или компоновке глав. Понимаешь, в моей книге уже шестьсот пятьдесят страниц, и если я буду следовать своему первоначальному плану, который включает историю вопроса во всех странах, то окончательный объем может перевалить за тысячу. Конечно, мне хотелось, чтобы мое исследование прав женщин было полным и всеобъемлющим, но в последнее время я все чаще спрашиваю себя, будет ли от него какая-нибудь польза. Ведь по большому счету, понятие женской свободы включает в себя не только право участвовать в демократическом процессе, — печально закончила она.

— А по-моему, книга у тебя получается — не оторвешься! — пошутила Маргерит. Она, впрочем, ни секунды не сомневалась, что Бриджит сумеет написать подробное, авторитетное, подлинно научное исследование. Уж она-то знала, на что способна ее дочь, хотя тема и казалась ей суховатой.

Замечание матери заставило Бриджит улыбнуться. В конце концов, ее книга была именно исследованием, а не романом или повестью.

— А я тоже даром времени не теряла, — заявила Маргерит. — После того как я вышла на пенсию, у меня появилась возможность вернуться к моим поискам в местном филиале Мормонской библиотеки. Я просидела там последние три недели. Просто поразительно, сколько там собрано интереснейших документов! Оказывается, у мормонов есть больше двухсот помощников-добровольцев более чем в сорока пяти странах, которые занимаются тем, что делают фотокопии архивных документов, необходимых для генеалогических исследований. Им это необходимо для того, чтобы люди могли причислить своих предков к мормонской церкви хотя бы посмертно, однако любой человек иного вероисповедания может воспользоваться этими записями для поиска родственников. Мормоны охотно делятся собранной информацией, и, как я уже говорила, в их библиотеке можно найти редчайшие записи. Благодаря этим документам мне удалось проследить историю де Маржераков до 1850 года, когда они появились в Новом Орлеане. Примерно в это время они и перебрались в Америку из французской Бретани. Любопытно, что к этому времени в Новом Орлеане уже давно жили люди с такой же фамилией, но благодаря мормонским документам я окончательно удостоверилась, что они относятся к другой ветви рода де Маржераков. Наши с тобой прямые родственники прибыли в Америку из Франции где-то в 1845 году. Теперь я знаю это точно.

Слушая, с каким восторгом мать рассказывает о своих архивных изысканиях, Бриджит невольно улыбнулась. Семейная генеалогия была настоящей страстью Маргерит Николсон.

— Это был мой прадед и, соответственно, твой прапрадед, — добавила Маргерит. — Теперь американская часть истории нашей семьи более или менее ясна, осталось разобраться с нашими французскими корнями. Кем были наши предки, где они жили и так далее… Я знаю, что среди родственников Филиппа и Тристана де Маржераков, которые первыми иммигрировали в Америку, было несколько графов и маркизов, но о них мне почти ничего неизвестно — равно как и об их жизни до переезда сюда.

— Надеюсь, тебе удастся найти какие-то сведения здесь, в Штатах, — заметила Бриджит. На самом деле она была равнодушна к увлечению матери и никогда не разделяла ее интереса к семейной истории. Предки казались ей скучными, ничем не примечательными людьми, которые к тому же жили так давно, что порой представлялись Бриджит современниками динозавров.

— Пожалуй, в Мормонской библиотеке действительно кое-что найдется, и побольше, чем во Франции, — сказала Маргерит. — Ведь их добровольные помощники скопировали все французские документы и переправили сюда. В европейских странах эта работа поставлена на высоком уровне. В ближайшее время я планирую съездить в Солт-Лейк-Сити, где находится центральный мормонский архив, но и в здешней библиотеке тоже достаточно материалов.

Бриджит снова кивнула, пытаясь изобразить заинтересованность, но Маргерит это не обмануло. Она знала, что дочь довольно равнодушно относится к ее поискам.

После этого они заговорили о других вещах — о театрах, опере и балете, которые очень любили обе. Потом Маргерит рассказала дочери о новом романе, который она читала, заметив, что в ее время подобных книг вообще не было. Когда же все безопасные темы оказались исчерпаны, разговор все-таки свернул на Теда и его экспедицию. Избежать этого, наверное, было невозможно, поскольку Маргерит продолжала возмущаться его поступком, причинившим ее дочери такое разочарование. Бриджит, впрочем, успела настроиться на философский лад, кроме того, она винила в случившемся и себя. Маргерит, однако, было нелегко с этим согласиться. Она считала, что после шести лет, проведенных вместе, Тед должен был, по крайней мере, предложить Бриджит поехать с ним в Египет. Он же, напротив, воспользовался своим отъездом как предлогом, чтобы разорвать с ней отношения.

Наконец Маргерит спросила дочь, какие у нее перспективы получить новую работу. Бриджит по-прежнему хотелось остаться в Бостоне, однако она понимала, что откликов на разосланные ею анкеты ждать пока рано. Университеты еще не закончили обрабатывать заявления абитуриентов; лишь после того, как подходящие кандидаты будут отобраны и зачислены на первый курс, соответствующие департаменты начнут решать кадровые вопросы. Это означало, что примерно до середины мая ей ни на что рассчитывать не приходится, разве только в каком-то из университетов случится какой-нибудь форс-мажор, однако в этом последнем случае ей предложили бы разве что временную работу, а Бриджит это не устраивало. Уж лучше подождать, сказала она с улыбкой, когда предложения посыпятся на нее как из рога изобилия, чтобы она смогла выбрать самое подходящее. До этого момента, однако, оставалось еще несколько месяцев, и Бриджит хотелось найти себе на это время какое-нибудь не слишком обременительное занятие. Быть может, после небольшого перерыва у нее снова пойдет работа над книгой, предположила она, и тогда все будет просто замечательно. О том, чтобы помочь матери в ее генеалогических исследованиях, Бриджит даже не подумала. Составлять длиннейшие списки давно умерших, хотя и, безусловно, респектабельных родственников ей было неинтересно. Это занятие было, пожалуй, даже поскучнее ее собственной книги! Другое дело, если бы среди их предков был бы какой-нибудь знаменитый преступник, пират или на худой конец авантюрист-первооткрыватель. Подобное обстоятельство, считала Бриджит, могло бы в значительной мере оживить их уныло-добропорядочное фамильное древо.

Около одиннадцати вечера обе женщины поужинали и в полночь были уже в постелях. Как и всегда, когда Бриджит приезжала к матери, она легла в комнате, в которой спала и в детстве. Небольшая спаленка была по-прежнему обставлена мебелью, обитой розовым вощеным ситцем с цветочным орнаментом, а на окнах висели уже подвыцветшие розовые занавески из такой же вощенки. Ткань эту Бриджит выбирала сама, и хотя с тех пор прошло много лет, ничего менять в комнате ей не хотелось. Знакомая, привычная обстановка и долгие, доверительные беседы с матерью неизменно действовали на нее успокаивающе, благо они с Маргерит всегда понимали друг друга с полуслова, а порой и без всяких слов.

И сейчас это было именно то, чего ей не хватало.

Утром мать и дочь позавтракали в кухне. Потом Маргерит отправилась в магазин, чтобы купить что-нибудь к обеду, а также чтобы навестить подруг, с которыми она ежедневно играла партию-другую в бридж. Когда-то у нее был и друг, но он умер незадолго до того, как Маргерит вышла на пенсию.

С подругами миссис Николсон общалась регулярно, и не только за карточным столом. Она ходила на званые обеды и ужины, посещала музеи, выставки и премьерные показы, участвовала в нескольких благотворительных мероприятиях. После смерти своего друга Маргерит жила одна, но одинокой себя не чувствовала и никогда не скучала. Увлечение семейной историей занимало ее в те дни, когда она никуда не выходила — Маргерит даже освоила Интернет и успешно разыскивала в нем интересующую ее информацию, и все же большую часть ценных сведений она почерпнула в фондах городской Мормонской библиотеки. В последнее время она часто мечтала о том, как, собрав все факты семейной истории, издаст книгу и подарит ее дочери, но до этого было еще далеко. Пока же ее увлекал сам процесс поиска сведений о предках и о давних событиях, в которых они участвовали. Это было увлекательнейшее занятие, что бы там ни думала по этому поводу Бриджит.

После обеда Маргерит показала дочери последние записи, которые ей удалось отыскать в мормонских архивах. Бриджит тоже не сидела на месте — пока мать отсутствовала, она успела съездить в Колумбийский университет, где работал один ее знакомый профессор. Тот пообедал, что даст ей знать, как только в кадровом отделении университета появится подходящая вакансия. Он, впрочем, сомневался, что это произойдет достаточно скоро, поэтому предложил Бриджит место преподавателя, которое она могла занять «хоть сейчас». Но Бриджит отказалась: во-первых, она никуда не торопилась, а во-вторых, у нее не было необходимого опыта. Административная деятельность по-прежнему казалась ей предпочтительнее научной или преподавательской, поскольку оставляла больше свободного времени и для работы над книгой, и для посещения курса лекций, необходимых для получения докторской степени.

Все же, несмотря на то что результат ее поездки оказался, скорее, отрицательным, настроение у Бриджит было куда лучше, чем вчера. Маргерит была права: перемена обстановки подействовала на Бриджит благотворно. Жизнь в Нью-Йорке била ключом; повсюду она видела молодые лица, благодаря чему сама атмосфера в городе казалась ей не такой консервативной и чопорной, как в Бостоне. Да, в Нью-Йорке определенно было чем заняться — только выбирай, и Бриджит подумала, что теперь она лучше понимает мать, которая ни за что не хотела переезжать к ней поближе.

Увидев результаты последних генеалогических «раскопок» Маргерит, Бриджит почувствовала невольное уважение. Ее матери удалось установить даты рождений и смертей всех предков по прямой линии, а также значительного количества их братьев, сестер, кузенов и кузин. Она выяснила также названия всех графств и церковных приходов в Луизиане, где они когда-то жили, названия их усадеб, размеры плантаций, а также названия городов в штатах Нью-Йорк и Коннектикут, куда они переехали после Гражданской войны. Маргерит узнала даже, как называлось судно, на котором в 1846 году кое-кто из их предков прибыл в Америку из Бретани.

Судя по этим данным, первое поколение де Маржераков проживало в основном на юге США, и только в 1860–1870-х годах, то есть после Гражданской войны, они — или их потомки — начали перебираться на Север. Но что произошло во Франции, почему де Маржераки решили иммигрировать в Америку, по-прежнему оставалось тайной, и Бриджит подумала, что эта часть семейной истории может оказаться гораздо интереснее, чем все, что Маргерит удалось узнать до сих пор.

— Это ведь было не так давно, мама, — заметила Бриджит. — Я думаю, ты сумеешь узнать подробности у тех же мормонов — надо будет только получше покопаться в их библиотеке. В крайнем случае съездишь во Францию и выяснишь все на месте.

Маргерит улыбнулась.

— Но сначала мне все-таки придется слетать в Солт-Лейк-Сити. Тамошний архив гораздо больше, и в нем хранится немало уникальных документов, полученных из Европы. Я давно собиралась там побывать, но мне не хватало времени, к тому же слишком большие библиотеки меня пугают. Я в них просто теряюсь. Ты, мне кажется, справилась бы с этим делом куда лучше.

Она просительно взглянула на дочь, и Бриджит улыбнулась. Искренний энтузиазм матери трогал ее до глубины души.

— Знаешь, мама, — сказала она, — того, что ты уже успела насобирать, хватит на целую книгу. — Она, конечно, знала о мечте Маргерит и не могла не восхищаться ее упорством и трудолюбием.

— Боюсь только, что, кроме членов нашей семьи, читать эту книгу будет некому, — заметила миссис Николсон. — Ты, я да несколько троюродных братьев и сестер, рассеянных по всем штатам… Всего человек десять, если только во Франции у нас нет родственников, о которых я ничего не знаю. Впрочем, их существование маловероятно — никаких ныне здравствующих де Маржераков я во Франции не обнаружила. На Юге никого из наших предков тоже не осталось — их следы затерялись еще лет сто назад. Мой дед родился в Нью-Йорке в 1900 году, так что из прямых потомков французских аристократов остались только мы с тобой.

Бриджит вздохнула. Работа, проделанная ее матерью, действительно была огромна, но какой от нее прок? Тем не менее она сказала:

— Это огромный труд, мама. Я… я просто восхищаюсь тобой.

— Для меня важно знать, кем были наши деды и прадеды, где они жили, чем занимались. Иногда мне даже удается угадать, каких взглядов они придерживались, во что верили, к чему стремились. Это очень интересно, и это мое наследие. И когда-нибудь оно станет твоим. Мне очень хочется надеяться, Бриг, что рано или поздно ты начнешь относиться к истории нашей семьи иначе, чем сейчас. Я давно заметила: чем старше человек, тем больше он интересуется своими корнями. К тому же среди наших предков было немало интересных личностей, — добавила Маргерит, но Бриджит только покачала головой. Ей трудно было представить, чем могут быть интересны эти давно вымершие графы и маркизы.

Остаток недели Бриджит провела в Нью-Йорке. Возвращаться домой она не спешила, да там и не было ничего такого, что могло бы заставить ее торопиться. Они с матерью успели побывать в театре, в кино, несколько раз ужинали в уютных итальянских ресторанчиках или гуляли в Центральном парке, если позволяла погода. Общение доставляло обеим искреннее удовольствие, поскольку по обоюдному молчаливому согласию болезненных тем они старались избегать. Да и что толку было говорить, к примеру, о том же Теде? Он навсегда исчез из жизни Бриджит, и никакие разговоры не смогли бы вернуть тех лет, когда они были вместе. Так считала Маргерит, и со временем ей стало казаться, что и дочь постепенно приходит к тем же выводам. Тед повел себя как отъявленный эгоист. Он причинил Бриджит боль, а сам даже не попытался смягчить удар, так что же теперь о нем говорить?

В субботу Маргерит и Бриджит остались дома. С удовольствием пообедав, они засели за газеты. В первом выпуске воскресного «Таймс» Маргерит увидела в приложении статью о генеалогии и рассмеялась. В статье до небес превозносились мормонские добродетели — в особенности их богатейшие архивы. Ничего такого, что ей было бы неизвестно, в статье не нашлось, но, дочитав ее до конца, Маргерит задумалась.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты съездила в Солт-Лейк-Сити вместо меня, — сказала она. — Я уверена, что ты добьешься лучших результатов, ведь ты умеешь профессионально работать с архивами, а у меня это никогда не получалось. Сейчас я, увы, застряла: мне нужно проследить наши французские корни, то есть все, что было с де Маржераками до тысяча восемьсот пятидесятого года. Ну, Бриджит, что скажешь?.. — «Тебе ведь все равно нечего делать!» — могла бы добавить миссис Николсон, но это было ясно и так. Свободного времени у Бриджит было хоть отбавляй, и какое-нибудь не слишком обременительное занятие, которое помогло бы ей скоротать время в ожидании момента, когда прояснится ситуация с работой, пришлось бы весьма кстати.

И все же Бриджит чуть не отказалась — просто по привычке, но потом ей пришло в голову, что у нее ровным счетом нет никаких причин не ехать в Солт-Лейк-Сити. Судя по тому, что она прочла в «Таймс» о Мормонском архиве семейной истории, надежды Маргерит найти там недостающие материалы были отнюдь не беспочвенными. Кроме того, Бриджит давно хотелось хоть чем-то отблагодарить мать, которая всегда помогала ей, стараясь поддержать дочь и словом, и делом. Да и, по большому счету, поездка в Солт-Лейк-Сити была делом вовсе не трудным, а коль скоро сейчас ей действительно совершенно нечем заняться, то…

— Я подумаю, мам, — сказала Бриджит. Ей по-прежнему не хотелось ничего обещать, хотя она и сообразила, что у нее появился отличный предлог отложить на неопределенный срок работу над книгой, которая так внезапно ее разочаровала.

В воскресенье утром Бриджит все еще раздумывала над предложением матери. Вечером она планировала вернуться домой, но во втором выпуске «Таймс», который они с Маргерит читали за завтраком, было написано, что Бостон снова накрыл циклон. Еще через два часа по телевизору передали, что из-за обильного снегопада перестал принимать самолеты бостонский аэропорт. В Нью-Йорке же по-прежнему было ясно — циклон из Бостона ожидался здесь лишь к завтрашнему вечеру.

— Знаешь, мам, пожалуй, я могу слетать в Солт-Лейк-Сити на пару дней, — задумчиво сказала Бриджит. — Там у меня живет школьная подруга, во всяком случае — жила когда-то. Она вышла за мормона, и сейчас у нее уже восемь детей, а может, и больше. Я бы с ней повидалась и в архиве бы покопалась заодно. Думаю, мне это будет даже интересно, только ты поподробнее напиши, что именно тебе нужно.

Услышав эти слова, Маргерит улыбнулась.

— Я была бы тебе очень благодарна, Бриг. Я обязательно хочу выяснить историю наших предков в Бретани. Мормоны собрали огромное количество документов, к тому же большинство из них уже переведено в цифровой формат, так что поиск не должен быть сложным. Кроме того, в архиве работает много добровольцев, которые помогут тебе в случае каких-нибудь затруднений.

По всему было видно: Маргерит очень хочется, чтобы дочь съездила в Солт-Лейк-Сити, и Бриджит невольно улыбнулась.

— О'кей, мама, я постараюсь. — И она сняла трубку телефона, чтобы позвонить в аэропорт и забронировать билет на самолет. Ей было приятно думать, что она может чем-то помочь матери, к тому же поездка в Солт-Лейк-Сити с каждым часом казалась Бриджит все привлекательнее. Она даже подумала, вдруг ей удастся найти в Мормонском архиве что-то полезное и для своей книги. Это, конечно, было маловероятно, но Бриджит допускала такую возможность. В конце концов, она же решила использовать все шансы, которые дает ей жизнь, так почему бы не начать с малого?

Маргерит проводила Бриджит в аэропорт. Она явно была довольна тем, что ей удалось подключить Бриджит к своим поискам, да и развеяться дочери не помешает. С помощью Интернета Бриджит забронировала номер в «Карлтон-отеле», который находился всего в нескольких минутах ходьбы от Темпл-сквер, где находилось здание Мормонского архива. То, что ей удалось узнать об этой огромной библиотеке в Сети, еще больше подогрело ее интерес к поездке, и теперь Бриджит не терпелось поскорее оказаться на месте. Миллионы единиц хранения, сотни квалифицированных консультантов и помощников-добровольцев, современное компьютерное оснащение — и все это совершенно бесплатно! Единственное, за что пришлось бы платить, — это за изготовление копий документов и старых фотографий, но плата была чисто символической. Как и говорила Маргерит, архив был организован в высшей степени разумно и рационально, а главное — им действительно мог воспользоваться любой человек.

Обо всем этом Бриджит думала, когда уже поднялась на борт самолета. Она очень надеялась, что ей удастся отыскать в архиве нужные сведения. Бриджит по-прежнему не верила, что среди ее отдаленных предков найдутся какие-то выдающиеся исторические деятели или иные яркие фигуры. До сих пор, во всяком случае, Маргерит не удалось обнаружить ни одной по-настоящему интересной личности: большинство предков Бриджит были осмотрительными, осторожными и вполне заурядными аристократами, которые почему-то решили перебраться в Америку в середине XIX столетия — через много лет после того, как закончилось правление Наполеона. Почему-то Бриджит была уверена, что они приехали сюда вовсе не потому, что совершили на родине какие-то ужасные преступления или подняли антиправительственный бунт, нет. Скорее всего, ее предки просто-напросто обеднели, и кто-то из них отправился искать счастья в Новый Свет. И все же одно дело — предполагать, и совсем другое — знать наверняка, и Бриджит поймала себя на том, что неожиданно для самой себя она заинтересовалась жизнью своих далеких предков до того, как они перебрались в Луизиану, как они пережили наполеоновское правление и Великую французскую революцию. Внезапно это исследование стало казаться ей даже более важным, чем история избирательного права для женщин в разных странах. Быть может, подумала Бриджит, ее мать была права и поиск собственных корней — занятие гораздо более достойное, чем сбор материалов для никому не нужной книги. Что ж, похоже, в Солт-Лейк-Сити она узнает окончательный ответ на этот вопрос.

Перелет до Солт-Лейк-Сити — «мормонской столицы» Соединенных Штатов — занял пять с половиной часов. Из аэропорта Бриджит сразу отправилась в отель. «Карлтон» был гостиницей в европейском стиле, построенной в 1920-х годах, и он действительно находился совсем близко от здания архива, куда Бриджит собиралась отправиться завтра. Времени, впрочем, у нее было достаточно, поэтому перед ужином Бриджит отправилась бродить по городу, чтобы лучше освоиться на новом месте. Она сразу нашла площадь Темпл-сквер, а на ней — внушительное здание Мормонского архива, стоявшее между Церковно-историческим музеем и хижиной Дьюла, построенной в 1847 году и считавшейся самым старым зданием в городе. Осмотрела Бриджит и собор с его величественными шпилями, и мормонский молельный дом, куда любой человек мог прийти на репетиции и концерты знаменитого на всю страну хора. Оба здания показались ей очень красивыми. До вечера Бриджит успела побывать еще и возле Законодательного собрания штата, увидеть усадьбы Лайон-Хаус и Бихайв-Хаус, построенные в середине 1850-х годов и служившие официальной резиденцией главы мормонской церкви и первого губернатора штата Юта Бригама Янга.

Несмотря на прохладную погоду, на площади было много людей, и все они с интересом рассматривали исторические здания. Бриджит решила, что это, скорее всего, туристы, которых в городе оказалось на удивление много. Все они были оживлены; их приподнятое настроение невольно передалось и Бриджит, и в отель она вернулась в отличном расположении духа. Дело, ради которого она приехала в Солт-Лейк-Сити, теперь представлялось ей даже захватывающим, и Бриджит совершенно не жалела о том, что согласилась выполнить просьбу матери. Каким-то образом предстоящая работа в архиве придавала ее жизни новое измерение, а не просто помогала скоротать свободное время, которого у нее было теперь предостаточно.

Заказав ужин в номер, Бриджит позвонила матери и поделилась с ней своими первыми впечатлениями. Ей было жаль, что Маргерит не поехала с ней — Солт-Лейк-Сити оказался на редкость интересным городом. Здесь было на что посмотреть.

— Я бы все равно не смогла составить тебе компанию, — ответила Маргерит. — У нас тут намечается турнир по бриджу, и мне не хотелось бы его пропустить. У меня неплохие шансы на победу.

Услышав эти слова, Бриджит улыбнулась. Маргерит проработала редактором двадцать пять лет и теперь вовсю наслаждалась отдыхом. И Бриджит не имела ничего против; она была только рада, что мать не сидит целыми днями перед телевизором, жалуясь на скуку и одиночество. Жизнь Маргерит была по-прежнему насыщенной, хотя и другими делами и интересами. Бриджит оставалось только благодарить Бога за то, что у матери хватало сил и здоровья и на бридж, и на многое другое. Тут же, у телефона, она сказала себе, что если поиски родственников так важны для Маргерит, ее долг помочь матери.

У самой Бриджит было предчувствие, что работа в Мормонском архиве может существенно продвинуть поиски. В базах данных архива числилось около двух миллиардов имен, полмиллиона катушек с микрофильмами и триста тысяч справочных томов со сведениями о рождениях и смертях, собранными во многих странах мира. Среди этого огромного массива информации должны отыскаться и какие-нибудь сведения об их французских родственниках.

Маргерит хотела, чтобы Бриджит залезла как можно дальше в прошлое. Ей, несомненно, было бы очень приятно узнать, что когда-то давно де Маржераки сыграли важную роль в истории Франции (история интересовала ее с ранних лет). Бриджит незаметно для себя начала думать так же, как и мать. Во всяком случае, генеалогический поиск значил для нее теперь гораздо больше, чем избирательное право для женщин, на изучение которого она потратила семь лет жизни. Проникнуть в прошлое, узнать, кем были твои далекие предки, — в этом было что-то глубоко личное, и Бриджит едва могла сдержать волнение при мысли о том, что история ее семьи, возможно, хранится сейчас в величественном здании, стоящем буквально в двух шагах от ее отеля.

За ужином Бриджит неожиданно вспомнила о Теде и пожалела, что не может рассказать ему о том, чем она сейчас занята. Насколько ей было известно, он все еще в Бостоне, и Бриджит едва удержалась, чтобы не позвонить ему. Лишь в последнюю минуту она сообразила, что, возможно, для нее будет слишком мучительно услышать голос человека, с которым она так неожиданно рассталась. Да и неинтересны ему ее предки — теперь Теда вдохновляют только его будущие египетские открытия.

В конце концов Бриджит решила позвонить своей школьной подруге, но вскоре поняла, что отыскать ее будет гораздо труднее, чем следы де Маржераков. Бетси говорила, что ее муж — прямой потомок Бри гама Янга, но в телефонном справочнике Солт-Лейк-Сити людей с такой фамилией оказалось полтора десятка страниц. Мужа Бетси звали Джоном, но это нисколько не облегчало задачу, поскольку Джонов Янгов в городе тоже хватало. Похоже, поняла Бриджит, с надеждой повидаться с подругой придется расстаться, а жаль. Когда они в последний раз созванивались, Бетси только что родила восьмого ребенка, и Бриджит хотелось расспросить ее, каково это — быть матерью столь многочисленного семейства. Самой Бриджит это казалось невероятным, но в мормонской Юте подобное было в порядке вещей.

Ночью Бриджит спала крепко, хотя на новом месте она обычно чувствовала себя не слишком уютно. Под утро ей приснился Тед — она все еще скучала по нему и никак не могла поверить, что он навсегда исчез из ее жизни. Зато теперь Бриджит ждали столетия семейной истории, и она была благодарна матери за то, что она сумела отвлечь ее от размышлений о совершенных ошибках и неудачах.

Дежурная по телефону разбудила Бриджит в восемь утра, как она и просила. Стоя под душем, одеваясь и завтракая, она буквально дрожала от нетерпения и даже не доела заказанные накануне овсянку и тосты. Наскоро глотнув чаю, Бриджит выскочила из номера и поспешила на Темпл-сквер, благо после вчерашней разведки она легко могла найти дорогу.

Через пять минут быстрой ходьбы она уже была на месте и входила в вестибюль Архива семейной истории. Здесь повсюду были развешаны знаки и указатели, которые помогли ей быстро сориентироваться. Десятки помощников и консультантов, казалось, только и ждали, когда кто-нибудь обратится к ним за помощью. Один из них и направил Бриджит на второй этаж — в отдел, где хранились сведения, полученные из Европы. Здесь Бриджит объяснила молоденькой служащей, что разыскивает своих французских предков.

— Они жили в Париже? — спросила девушка, привычным движением раскрывая перед собой пухлый блокнот.

— Нет, насколько мне известно, они жили где-то в Бретани и приехали в Новый Орлеан незадолго до 1850 года. — Бриджит сама написала в ее блокноте девичью фамилию матери — де Маржерак. Насколько она знала, в это время Луизиана, проданная Наполеоном американцам за пятнадцать миллионов долларов, уже входила в состав США. — Меня интересует, что было раньше, — добавила она и улыбнулась сотруднице, на груди которой висел бейджик с именем и фамилией. Девушку звали Маргарет Смит, но она представилась Бриджит как Мег.

— Постараюсь вам помочь, — сказала Мег, дружелюбно улыбнувшись в ответ. — Подождите, пожалуйста, несколько минут. — С этими словами она показала Бриджит на небольшой диванчик у стены. На столе рядом стоял проектор для чтения микрофильмов, с помощью которого можно было просматривать пленки с отснятыми добровольцами документами: свидетельствами о рождении и смерти, метриками и страницами церковно-приходских книг.

Мег вернулась минут через двадцать. С собой она принесла катушку с микропленкой, и они с Бриджит подсели к проектору. Включив аппарат, Мег зарядила пленку, и две женщины начали вместе просматривать найденные документы. Прошло еще минут десять, прежде чем Бриджит заметила знакомую фамилию. Она попросила остановить просмотр и впилась глазами в документы. Это оказалось именно то, что нужно: сведения о рождении в 1819 году Луизы де Маржерак. Следом за ней — с интервалом всего в несколько лет — появились на свет ее братья Филипп, Эдмон и Тристан. Последним, в 1825 году, родился Кристиан де Маржерак, который, впрочем, прожил на свете всего несколько месяцев. Судя по сопроводительному тексту, документы были найдены и скопированы именно в Бретани, так что никаких сомнений у Бриджит не оставалось, а главное — это была ниточка, потянув за которую можно было выяснить судьбу предыдущего поколения де Маржераков. Потребовалось, однако, почти сорок минут, прежде чем Мег отыскала на пленке записи о рождении Жана, Габриэля и Поля, которые появились на свет между 1 737 и 1 745 годом, то есть незадолго до начала Французской революции.

И снова Бриджит попросила остановить просмотр и переписала в тетрадку их полные имена, даты рождений и смертей. Потом они с Мег вернулись к началу пленки и там, среди прочих документов, обнаружили не замеченные ими ранее свидетельства о смерти в 1860-х Луизы и Эдмона де Маржераков. Но сколько они ни искали, им так и не удалось выяснить, в каком году скончались Филипп и Тристан. В конце концов Мег предположила, что оба брата, вероятно, умерли где-то вдали от родных мест, и Бриджит кивнула. От матери она знала, что это были те самые де Маржераки, которые прибыли в Новый Свет незадолго до 1850 года. Тем не менее она снова все подробно записала, хотя и собиралась заказать в архиве копии найденных документов.

И снова они с Мег отправились в далекое прошлое и там обнаружили записи о крещении Тристана и Жана — как догадалась Бриджит, эти имена будут еще не раз повторяться в последующей истории рода. Жан родился в 1760 году, Тристан — на десять лет раньше. О смерти первого из братьев никаких сведений, по-видимому, не сохранилось, а вот старший, маркиз де Маржерак, скончался в 1817-м, вскоре после отречения Наполеона. Его супруга умерла несколько месяцев спустя, но о ее рождении в бретанских архивах никаких данных не было, и Бриджит предположила, что она, видимо, была родом из какой-то другой французской провинции. Уточнив дату ее смерти, Бриджит стала переписывать данные в свой блокнот и вдруг замерла. Ее поразило имя маркизы. Оно показалось ей необычным, если не сказать — странным.

— Что это за имя? — спросила она хранительницу. — Разве оно французское?

— Не думаю. — Мег улыбнулась. Она работала в архиве недавно, но успела помочь многим людям, приезжавшим в Солт-Лейк-Сити в поисках родственников. И в истории почти каждой семьи непременно оказывалась какая-то тайна, загадка.

Бриджит между тем пристально всматривалась в снимок документа, старательно заполненного рукой церковного писаря или дьячка: маркизу де Маржерак, умершую в 1817 году, звали Вачиви.

— Мне кажется, — сказала Мег, — такое имя мне уже встречалось. Я почти уверена, что это американское, точнее — индейское имя. Если хотите, я могу провести поиск, но по-моему, это имя индианки из племени сиу.

— Как странно, что французскую девочку назвали индейским именем! — удивленно пробормотала Бриджит.

Мег оторвалась от проектора, и пока Бриджит перепроверяла свои записи, куда-то вышла. Вернувшись, она с довольным видом кивнула.

— Я не ошиблась, — сказала она. — «Вачиви» на языке сиу значит «танцовщица» или «танцующая». Красивое имя…

— Но откуда у французской аристократки индейское имя? — снова спросила Бриджит, продолжая недоумевать. Где могла слышать это имя мать девочки и почему ей пришла в голову фантазия назвать дочь именно так? Подобный поступок казался Бриджит как минимум эксцентричным, хотя с другой стороны, кто знает, какие обычаи и какая мода бытовали во Франции в далеком XVIII веке.

— На самом деле это вовсе не так странно, как может показаться на первый взгляд, — заметила Мег. — Где-то я читала, что французский король Людовик XVI очень интересовался жизнью американских индейских племен. Незадолго до революции он даже пригласил ко двору нескольких вождей. Возможно, некоторые из них так и остались во Франции. Кстати, в те времена основные океанские порты, связывавшие Старый и Новый Свет, находились именно в Бретани. Наверное, один из вождей остался во Франции, а его дочь вышла замуж за маркиза, вашего родственника. Одна она пересечь океан все равно не могла, так что скорее всего именно так и было. Революция произошла в 1789-м, а Людовик пригласил вождей в 1780-х. Если дочери одного из них было лет пятнадцать-двадцать, следовательно, когда она умерла в 1817-м, ей было чуть за пятьдесят — весьма солидный возраст по тем временам. Трое мальчиков, родившихся в промежутке между восемьдесят шестым и восемьдесят девятым годом, почти наверняка были ее сыновьями. В общем, поздравляю вас… — Мег снова улыбнулась. — Среди ваших предков была индианка, которая приехала в Бретань из Америки и покорила сердце маркиза. Я, во всяком случае, никогда не слышала о француженках по имени Вачиви, а вот у сиу это имя было довольно популярным. — Она кивнула. — Можете не сомневаться, мисс Николсон, несколько вождей сиу действительно побывали во Франции в конце XVIII века, и кое-кто из них там и остался. Это абсолютно достоверный исторический факт, хотя он мало кому известен. Лично я всегда восхищалась этими индейцами, которые отправились за океан не как рабы, слуги или пленники, а добровольно. Французский король считал их своими почетными гостями и даже представил ко двору.

Бриджит машинально кивнула. Она была совершенно очарована тем, что только что услышала. В истории ее собственной семьи, которую она всегда считала ничем не примечательной, отыскалось нечто, что задело ее за живое и пробудило в ней жадный интерес. Как, при каких обстоятельствах маркиз де Маржерак, приходившийся прапрадедом ее матери, встретил юную индейскую скво и женился на ней, сделав французской аристократкой? Сам этот факт, как казалось Бриджит, никаких доказательств не требовал — как и то, что одного из сыновей маркиза назвали в честь его младшего брата, умершего неизвестно когда, неизвестно где.

История между тем становилась все запутаннее. Очередной поиск по старым документам принес Бриджит новое открытие: оказывается, у старого маркиза было еще двое детей, по имени Агата и Матье, родившихся раньше его детей от Вачиви. Их мать звали иначе, и скончалась она в 1 778 году — вскоре после рождения Агаты, следовательно, это Вачиви была второй женой маркиза. Одно это было достаточно примечательным: насколько было известно Бриджит, в те времена повторные браки были редкостью, поэтому она сразу предположила, что союз этот был заключен, скорее всего, при каких-то особых обстоятельствах.

Иными словами, ее семейная история буквально на глазах превращалась в какой-то исторический триллер. Бриджит, впрочем, не имела ничего против — тайны прошлого захватили ее, и ей не терпелось продолжить увлекательный поиск.

— А как мне найти дополнительные сведения о Вачиви? — спросила Бриджит у хранительницы архива. Она была в восторге — всего за час с небольшим ей удалось продвинуться на добрую сотню лет дальше в прошлое, чем ее матери, и к тому же раскопать самую настоящую тайну. Теперь у них обеих было над чем поломать голову.

— За этими сведениями вам придется обратиться к сиу — в Архив истории племен коренных американцев, — объяснила Мег. — Они тоже собирают и хранят различные документы, но индейская библиотека по понятным причинам не такая полная, как наша, к тому же их материалы ограничены главным образом американским континентом. Впрочем, в последнее время индейский архив активно собирает и записывает устные предания и другие сведения этнографического характера. Возможно, отыскать там сведения о Вачиви будет непросто, но вы все же попытайте счастья.

— И с чего надо начать? — осведомилась Бриджит. — С Бюро по делам индейцев?

— Нет, — Мег рассмеялась, — я бы посоветовала обратиться непосредственно в Исторический центр сиу в Южной Дакоте. Большая часть документов хранится именно там. Если Вачиви была дочерью знаменитого вождя или сама совершила что-то необычное, как Сакагавея… Впрочем, экспедиция Льюиса и Кларка состоялась лет через двадцать после того, как наша Вачиви попала во Францию, — добавила она задумчиво. Сейчас обе женщины чувствовали себя так, словно только что обрели близкую подругу, а Бриджит к тому же испытывала прилив теплых чувств к индейской родственнице, вышедшей замуж за француза-маркиза.

— Вы, кстати, тоже похожи на индианку, — осторожно заметила Мег, быстро взглянув на Бриджит. Она не знала, как та отреагирует на такие слова, но Бриджит только глубоко задумалась.

— Я всегда считала, что черные волосы у меня от отца, — сказала она после небольшой паузы. — Он был ирландцем, и… Но, быть может, это вовсе не так. Если во мне есть гены Вачиви, то… — Мысль о том, что среди ее предков есть не только французские аристократы, но и коренные американцы, неожиданно доставила ей удовольствие, и Бриджит захотелось узнать о Вачиви больше. По ее просьбе они с Мег еще целый час просматривали материалы архива, но никаких других сведений о де Маржераках у мормонов не отыскалось. Впрочем, и то, что она уже нашла, было немало. Бриджит сумела собрать сведения о трех поколениях предков, а кроме того, раскопала самую настоящую фамильную тайну, которую она воспринимала теперь как настоящий подарок судьбы.

Поблагодарив Мег, Бриджит вернулась в отель и сразу же позвонила матери. Маргерит ответила на втором звонке, и голос у нее был довольный: она и ее партнерша выиграли турнир по бриджу и уже начали готовиться к следующему.

— А у меня есть для тебя потрясающие новости, — сообщила Бриджит с энтузиазмом, который обрадовал ее мать даже больше, чем победа в карточной игре. — И они касаются нашей семейной истории!

— Ты что-то нашла? — спросила Маргерит, заражаясь ее волнением.

— Нашла, и много! Я заказала копии документов по трем поколениям наших предков в Бретани, и у двоих из них — у Тристана и Филиппа — неизвестны даты смерти. Филипп был старшим из братьев, поэтому, вероятно, именно он носил титул маркиза, но это еще нужно уточнить.

— Именно Тристан и Филипп де Маржераки приехали в Новый Орлеан незадолго до 1850 года! — воскликнула Маргерит. — Господи, Бриджит, неужели ты их нашла?! Об этих двоих я знаю многое, почти все. Филипп был моим прадедом по отцовской линии. После Гражданской войны его брат Тристан перебрался в Нью-Йорк, а Филипп так и умер в Новом Орлеане. Как я рада, что ты узнала даты их рождения. Мормоны просто молодцы. А кто еще там был? Из наших родственников я имею в виду?

— Еще я нашла их сестру или кузину Луизу и брата Эдмона, которые умерли во Франции. Был еще один брат — Кристиан, но он умер в младенчестве. Из более старшего поколения я разыскала Жана, Габриэля и Поля — сыновей Тристана де Маржерака, у которого было еще двое детей от первой жены. Первая маркиза де Маржерак умерла довольно рано, а вот вторая скончалась почти одновременно со своим супругом. В общем, нам, кажется, придется поехать во Францию, чтобы точно выяснить, кто был на ком женат, иначе просто невозможно определить, кто родные братья, а кто — двоюродные. Но самое удивительное касается второй жены маркиза, которая жила во времена Людовика XVI. Это что-то невероятное!

— Всего один день работы — и такие результаты! — воскликнула Маргерит, которая и в самом деле была поражена. История семьи, которую она так долго изучала, собирая материалы буквально по крупицам, вдруг стала длиннее на добрую сотню лет, пополнившись новыми удивительными деталями и подробностями. И все это благодаря Бриджит, потому что в местной мормонской библиотеке нужных документов просто не было, а самой лететь в Солт-Лейк-Сити Маргерит было тяжеловато.

— Мне очень помогла консультант архива, — сказала Бриджит. — Она нашла нужные материалы буквально за несколько минут. Ты была права, мама, все документы действительно находятся там, и я… Я была просто счастлива, когда увидела на микропленке фамилию де Маржерак. И знаешь, мне даже кажется, что найти их мне было суждено, понимаешь?

Она и в самом деле так думала. В ее удаче определенно было что-то мистическое, предопределенное. Еще никогда за десять лет занятий антропологией Бриджит не совершала столь захватывающего открытия.

— Ты не поверишь, мама, но вторую жену маркиза звали Вачиви, — сказала Бриджит таким тоном, словно вручала матери драгоценный подарок.

— Вачиви?.. — Голос Маргерит прозвучал озадаченно — она решила, что ослышалась. — Разве это французское имя? Я что-то не…

— Она была индианка из племени сиу, представляешь?! Мне сказали, что король Людовик XVI пригласил нескольких вождей сиу в Париж в качестве гостей, и кто-то, вероятно, остался там навсегда. Вачиви могла быть дочерью одного из них, поскольку в те времена индейская женщина вряд ли могла добраться до Франции самостоятельно. На языке сиу это имя значит «танцовщица» или «танцующая» — так мне сказала консультант архива. В общем, мама, когда-то очень давно в нашей семье была индианка, которая вышла замуж за маркиза и родила ему трех сыновей. Один из них впоследствии стал отцом Филиппа и Тристана, которые приехали в Новый Орлеан в 1850-м или несколько раньше. Старый Тристан де Маржерак и Вачиви были их дедом и бабкой. — Бриджит немного помолчала. — Знаешь, мама, мне хочется узнать о Вачиви как можно больше, но для этого мне придется обратиться в индейский архив в Южной Дакоте. Пожалуй, я полечу туда прямо из Солт-Лейк-Сити, чтобы не тратить зря время. Посмотрим, что мне удастся выяснить.

Бриджит по-настоящему загорелась новой идеей. Такого воодушевления она не испытывала, пожалуй, с тех самых пор, когда училась в колледже, — именно возможность совершать подобные неожиданные открытия и привлекала ее в занятиях антропологией. Кроме того, ей наконец-то удалось отыскать родственницу, которая была во всех отношениях удивительным человеком, и Бриджит спешила узнать о ней все. Даже имя — Танцующая — казалось ей необычайно романтичным, пробуждая в Бриджит какие-то необыкновенные фантазии и мечты. Вачиви! Какой она была? Как складывалась ее судьба?

— Даже не верится, — заметила Маргерит, — что юная индейская девушка смогла добраться до Франции и выйти замуж за маркиза. В те времена это было очень далекое и трудное путешествие. Чтобы пересечь океан, нужно было плыть несколько месяцев на утлом парусном суденышке. Должно быть, она была очень храброй и мужественной.

— А представь, каково ей было оказаться в Европе?! Она ведь, наверное, в жизни не видела ничего, кроме лесов и прерий, — добавила Бриджит. — Надеюсь, мне удастся напасть на ее след в преданиях, которые сиу тоже записывают и систематизируют. Эта милая девушка-консультант из Мормонского архива сказала, что у меня есть шанс. Правда, найти упоминания о Вачиви я смогу только в случае, если она была дочерью вождя, но попытаться все равно стоит. Обычную индейскую девушку вряд ли повезли бы к королевскому двору, а я уверена, что она встретила маркиза именно там.

— Боюсь, что подробностей мы уже никогда не узнаем, — заметила Маргерит, но Бриджит проигнорировала ее слова. Она уже увлеклась своим открытием и хотела выяснить все, что было возможно, о своей прапрапрабабке. Бриджит ощущала себя прямой наследницей маркизы Вачиви де Маржерак, супруги французского аристократа и, возможно, дочери одного из индейских вождей. При мысли о том, что среди ее предков была такая незаурядная женщина, она испытала прилив уверенности и в своих собственных силах. Бриджит будто слышала голос Вачиви, которая окликала ее сквозь века, манила своей неразгаданной тайной и одновременно делилась своими силой и мужеством.

И на этот зов Бриджит была готова откликнуться.

Глава 4

Поездка в Южную Дакоту оказалась более продолжительной и трудной, чем рассчитывала Бриджит. Из Солт-Лейк-Сити ей пришлось вылететь в Миннеаполис и там дожидаться нужного рейса до Су-Фолс, на что ушел почти целый час. В результате в Су-Фолс она прибыла только через шесть с половиной часов, но и это было еще не все. Университет, куда ей не терпелось попасть, располагался в Вермильоне, в шестидесяти пяти милях от города, и Бриджит была вынуждена заночевать в Су-Фолс, в небольшом, но опрятном и уютном мотеле, расположенном возле ухоженного городского парка.

Сам город расположился на высоком берегу реки Биг-Су, и Бриджит, оставив вещи в мотеле, решила немного прогуляться, а заодно и поужинать. Довольно быстро она обнаружила на окраине парка дешевый ресторан и зашла туда, чтобы перекусить и поглазеть на местных жителей. Бриджит всегда нравилось наблюдать за людьми — за тем, как они едят, общаются, занимаются своими делами — и стараться угадать, какие тревоги или, наоборот, радости они испытывают. Лучше всего это получалось делать в ресторанах, поэтому Бриджит часто называла свои наблюдения «антропогастрономической практикой».

Когда после ужина Бриджит вышла на улицу, то, к своему удивлению, увидела только что выпавший снег. Температура заметно упала, и она поспешила в мотель, чтобы назавтра как можно раньше выехать в Вермильон. Ее целью был Университет Южной Дакоты, а точнее — действовавшие при нем Институт американских индейцев и Мемориальная библиотека доктора Джозефа Харпера Кэша. Именно там хранились книги, фотографии, аудио— и видеозаписи устных преданий индейских племен, которые разыскивала Бриджит. Сами сиу называли свои мифы и легенды «уроками», и она надеялась, что они помогут ей раскрыть тайну Вачиви.

Куда обращаться, если в хранилище не найдется искомых материалов, Бриджит понятия не имела. Институт американских индейцев был основным источником информации, касающейся сиу. В его архивах находилось более шести тысяч записанных на пленку рассказов полулегендарного свойства, касающихся истории этого племени американских аборигенов. Бриджит знала, что у не имеющих письменности народов устная традиция передачи информации способна сохранять сведения о достаточно давних событиях, однако даже ей было ясно, что напасть на след Вачиви, жившей более двухсот лет назад, будет очень нелегко. Вот уж действительно, проще было отыскать иголку в стоге сена, однако сдаваться Бриджит не собиралась. Она почему-то была уверена, что ей повезет. Были у нее и иные соображения. Тот факт, что Вачиви отправилась вместе с отцом в Страну Белых за Большой Водой, сам по себе должен был сделать ее достаточно известной, и не только среди сиу, но и у индейцев других племен. Кроме того, Бриджит предполагала, что девушку отправили вместе с вождями ко двору Людовика, потому что она должна была как-то проявить себя еще до этого путешествия. «Вачиви» значит «танцующая», — вспомнила Бриджит. — Быть может, она должна была продемонстрировать Людовику индейские ритуальные танцы?»

На следующий день утром Бриджит была уже в институте. Как только она объяснила цель своего приезда, ее сразу направили в архивную библиотеку. Сотрудница библиотеки, к которой обратилась Бриджит, внимательно ее выслушала и пообещала сделать все возможное, чтобы ей помочь. Вероятность того, что простая индейская скво могла оказаться при дворе Людовика XVI и стать женой аристократа, весьма ее заинтересовала. Если бы факт того, что Вачиви действительно была одной из первых (и весьма немногочисленных) представителей Нового Света, которым, как Томасу Джефферсону и Бенджамину Франклину, довелось встречаться с французским монархом, подтвердился, это могло бы стать настоящей научной сенсацией. Но прежде нужно было выяснить, как и почему она оказалась во Франции, с кем она туда отправилась и почему она в конце концов осталась там, а не вернулась на родину. Бриджит полагала, что Вачиви могла путешествовать с отцом, возможно, с братьями или другими родственниками. Юная индианка не могла бы приплыть во Францию одна — в те времена подобное было просто немыслимо.

Библиотекарша, представившаяся как Джен, подтвердила ее предположения, сказав, что поведение юных девушек-сиу очень строго регламентировалось. До замужества они были обязаны хранить девственность, поэтому их контакты с представителями противоположного пола ограничивались вплоть до того, что девушка не имела права смотреть в глаза мужчине-соплеменнику. Несомненно, эти правила соблюдались и во время морского путешествия, и в самой Франции, поэтому о том, как Вачиви ухитрилась познакомиться с маркизом — а также о том, как отреагировали на их намерение пожениться ее и его родственники, — оставалось только догадываться. Кроме того, их брак был освящен церковью, следовательно, перед венчанием Вачиви должна была принять католическую веру. В любом случае союз французского маркиза и индианки-сиу был уникален, и Бриджит снова подумала о том, как ей повезло. Отыскать родственницу, история которой не только тронула ее до глубины души, но и разожгла воображение, — это была самая настоящая удача, которая заставила ее отвлечься от собственных недавних переживаний.

Потом библиотекарша принесла из хранилища альбомы с многочисленными фотографиями юных девушек-сиу. На этот раз Бриджит и сама заметила определенное сходство между собой и некоторыми из них. Правда, она была старше изображенных на фото девушек, да и выглядела вполне современно, и все же в форме ее носа и скул отчетливо прослеживались индейские черты. Общее впечатление усиливалось благодаря прямым черным волосам Бриджит. Не исключено, конечно, что внешнее сходство с девушками на фотографиях было всего лишь совпадением, однако Бриджит очень хотелось думать, что индейские гены Вачиви передались ей через века. Для нее это было еще одним — и вполне реальным — доказательством того, что отважная индианка действительно была ее предком. Скорее бы вернуться домой и рассказать обо всем Эми! То-то она удивится, может быть, даже позавидует подруге. Да и сама Бриджит чувствовала себя другим человеком. Раз Вачиви сумела в одиночку бросить вызов неизвестности, думала она, значит, и я смогу. Тем более что мы с ней не чужие люди.

Потом Джен принесла видеоматериалы с этнографическими записями устных рассказов. Их было так много, что Бриджит даже растерялась, не зная, с чего начать. К счастью, библиотекарша хорошо ориентировалась в материале и сразу отобрала самые старые записи. Бриджит и Джен просматривали их до самого закрытия, но никаких сведений о Вачиви им обнаружить не удалось. Больше того, им не попалось даже ни одного упоминании о вожде, который отправился бы за океан ко двору французского короля, хотя Бриджит твердо знала, что это не вымысел и что во Францию отправился не один человек, а целая группа. Библиотекарша тоже когда-то читала об этом, правда, в книгах по истории Франции, а не в индейских источниках. В одной из книг ей даже попался старинный рисунок с изображением вождей сиу, одетых в придворные камзолы и головные уборы из перьев.

В мотель Бриджит возвращалась расстроенная. Впрочем, неудача ее не обескуражила — в конце концов, она просмотрела еще не все материалы. Быть может, завтра, думала Бриджит, ей повезет больше. Из мотеля она позвонила матери, а потом легла спать. Ночью ей приснилась Вачиви, которая приветливо махала Бриджит рукой.

Но и на второй день она ничего не нашла, хотя просмотрела чуть не вдвое больше записей, чем накануне. Бриджит готова была уже сдаться, когда на третий день библиотекарша принесла фотокопии рассказов, записанных в 1822 году со слов стариков одного из индейских племен. Один из них рассказывал о временах, когда он был юношей; он-то и упомянул о вожде Матошке, или Белом Медведе. От первой жены, погибшей во время грозы, у вождя было пятеро отважных сыновей, а от второй, совсем юной, скончавшейся во время родов, — красавица-дочь. По словам старика, отец в ней души не чаял, и она росла, надежно опекаемая своим отцом и братьями. Выходить замуж девушка не спешила, да и Матошка, похоже, не считал ни одного воина в племени достойным руки его дочери. Многие к ней сватались, но все получали отказ. Старик, делившийся воспоминаниями с интервьюером, утверждал, что девушка была очень красива и горда, но ее имени он не назвал. Вместо этого он перешел к описанию кровопролитной войны с индейцами племени кроу, в которой погибло много храбрых воинов. Лишь в самом конце старик сказал, что во время нападения на лагерь Матошки военный отряд кроу убил двух из пяти братьев девушки, а саму ее захватил в плен, чтобы отвезти своему вождю в качестве наложницы. Воины сиу попытались отбить пленницу, но враги как сквозь землю провалились, и воины вернулись ни с чем. Узнав об этом, вождь Матошка, тоже раненный во время нападения на лагерь, слег и уж больше не вставал. В том же году он скончался от горя и тоски по дочери. Как сказал старик, когда девушка пропала, вместе с ней ушел и дух великого вождя. Сам рассказчик был тогда еще очень молод, но отчетливо помнил те драматические события. Он также добавил, что впоследствии до племени дошли слухи, будто плененная дочь Матошки сумела убить вождя кроу и сбежать, но что с ней стало потом, никто не знал. Никто больше не видел ее ни живой, ни мертвой — в родное племя она, во всяком случае, не вернулась. Правда, ему рассказывали, что кто-то видел очень красивую скво, путешествовавшую в обществе белого мужчины, но кто знает, может, это все были выдумки. Сам рассказчик склонялся к мысли, что девушку забрал Великий Дух за то, что она убила вождя кроу. Девушку звали Вачиви, добавил старик, и таких красавиц он никогда больше не видел, хотя прожил на белом свете почти шесть десятков зим.

Бриджит глазам своим не поверила, когда увидела знакомое имя. Вачиви! Неужели ей повезло и это действительно она — дочь великого вождя Матошки и жена маркиза де Маржерака? Дальше в тексте шло описание охот на Великих равнинах, но Бриджит просматривала их совершенно механически и только следила, не мелькнет ли где заветное имя. Вачиви выкрали из ее родного племени, чтобы отдать в жены вождю кроу, но она убила его и сбежала. Интересно, кем был тот белый мужчина, с которым ее видели? У Бриджит было такое ощущение, будто Вачиви и в самом деле превратилась в призрак — неуловимый, таинственный и прекрасный. Неужели это она в конце концов объявилась во Франции? Бриджит всей душой хотела, чтобы это оказалось именно так, но рациональная часть ее сознания твердила, что у нее нет ровным счетом никаких доказательств. А взять эти доказательства было совершенно неоткуда. Все же с тех пор прошло двести лет, и следы Вачиви давно затерялись.

А может, доказательства не так уж важны, подумала Бриджит. Может, достаточно просто предположить, что все было именно так? В любом случае ей было что рассказать матери, и все же она не хотела сдаваться. Иногда — особенно если речь шла о поисках истины — Бриджит умела становиться такой же неуступчивой и упрямой, как и ее мать.

Еще неделю Бриджит и Джен просматривали архивные материалы племени кроу, которые тоже, как и сиу, относились к индейцам-дакотам, хотя нередко воевали с сиу из-за лучших пастбищ и охотничьих участков. В обеденный перерыв обе женщины ходили в ближайший ресторан и там с жаром обсуждали истории, с которыми удавалось познакомиться за день. Истории эти были на редкость интересными и захватывающими, и вскоре Бриджит буквально влюбилась в тех, о ком читала. Когда же она разговаривала об индейцах с Джен, давние события словно оживали перед ее глазами, и порой Бриджит начинало казаться, что она научилась путешествовать в прошлое на какой-то таинственной машине времени.

Впрочем, в течение нескольких дней ничего нового о Вачиви им не попалось, и лишь под конец их поисков в одном из документов они обнаружили продолжение ее истории. И эти записи полностью подтверждали то, о чем Бриджит уже догадалась.

Еще один старый индеец вспоминал вождя кроу Напауши, которого он знавал в детстве. Это был великий вождь, рассказывал старик, у него было две жены и несколько наложниц, одна из них — настоящая красавица, отбитая во время нападения на лагерь враждебного племени. Ее, однако, рассказчик считал злым духом, который околдовал вождя, заманил в лес и убил. Тело вождя впоследствии нашли на берегу озера, девушка же бесследно исчезла. Сначала кроу считали, что ее захватило другое племя, но потом один белый охотник сообщил индейцам, что бывшая наложница уехала на юг с каким-то французом и что преследовать ее было невозможно, поскольку беглецы успели покинуть охотничью территорию племени. Рассказчик, впрочем, продолжал считать девушку духом, который растаял после того, как расправился с Напауши. Имени пленницы рассказчик не называл (как объяснила Джен, звать духов по имени у индейцев плохая примета), но Бриджит была убеждена, что речь идет о Вачиви. А упоминание неизвестного француза, с которым она якобы путешествовала, и вовсе ее заворожило. Бриджит с самого начала была уверена, что Вачиви кто-то спас, но француз… Что это? Совпадение или… Впрочем, тогда эти территории еще принадлежали Франции, и появление французов в прериях и девственных лесах североамериканского континента было в порядке вещей. Гораздо важнее было то, что Вачиви показала себя по-настоящему отважной, иначе она просто не решилась бы, да и не сумела убить вождя и бежать. Вероятно, упомянутый в рассказе таинственный француз и переправил Вачиви к себе на родину, но что было дальше? Выяснить это не представлялось возможным, во всяком случае — сейчас, но Бриджит не особенно огорчилась. Все, что ей нужно было узнать о Вачиви, она уже знала: юная индианка, горячо любимая братьями и отцом, была захвачена в плен враждебным племенем и отдана в наложницы вождю; каким-то образом ей удалось убить его и бежать, после чего некий француз помог ей перебраться во Францию. Похоже, Вачиви была не только красивой, но и умной женщиной. Второй рассказчик называл ее злым духом, но в ней не было ничего злого или колдовского — просто она оказалась гордой, отважной, неукротимой натурой, которую не смогли сломить плен и другие невзгоды. Именно такая женщина могла в конце концов стать маркизой де Маржерак.

Бриджит очень не хотелось уезжать из Су-Фолс, но она уже узнала то, ради чего приехала в Южную Дакоту, — нашла сведения о Вачиви, подтверждающие ее догадку. От души поблагодарив Джен, которая так ей помогла, Бриджит вернулась в мотель, собрала свои вещи и успела на рейс до Бостона. Спокойствие и душевное равновесие вновь вернулись к ней — казалось, она снова обрела былую уверенность в себе. Мысли о Теде, о работе ее уже не тревожили так, как раньше, — сейчас Бриджит могла думать только о Вачиви. Что-то еще она узнает о своей родственнице, когда начнет раскапывать французскую часть семейной истории де Маржераков?! Вачиви была замечательной женщиной, и Бриджит не сомневалась, что найдет сведения о ней и во французских архивах. Ей казалось — это будет сравнительно просто: в конце концов, не каждый день индианка из племени сиу выходит замуж за маркиза. Скорее всего, это был единственный случай в истории, и он не мог не быть описан в хрониках того времени. Кто-то из современников маркиза де Маржерака наверняка упомянул об этом в своих письмах или в дневниках, а возможно, что-то можно было бы отыскать и в официальных документах, и Бриджит надеялась, что след Вачиви все-таки обнаружится.

А она твердо решила пройти по этому следу до конца.

Глава 5

По пути в Бостон Бриджит много думала. Она не была дома всего десять дней, но ей казалось, что за этот короткий срок ее жизнь коренным образом переменилась, и «виновата» в этом была юная индианка из племени сиу. Вачиви занимала ее мысли все время, пока Бриджит пыталась разыскать сведения о ней в индейском архиве. Кое-что ей удалось откопать, но вопросов пока оставалось больше, чем ответов. Как удалось Вачиви ускользнуть от своих похитителей? Сама ли она убила вождя или ей кто-то помог? Кем был тот белый, о котором упомянул первый свидетель, или француз, о котором говорил второй? Как она попала во Францию из Южной Дакоты? И наконец, была ли Вачиви той самой скво, которая впоследствии вышла замуж за де Маржерака? Сама Бриджит в этом нисколько не сомневалась, но, как профессиональный исследователь, она не могла не признать, что имеющихся у нее сведений недостаточно для того, чтобы считать это предположение доказанным. Да, она отыскала в архивах немало ценных материалов, но это были лишь фрагменты, разрозненные звенья цепи, которые еще нужно было собрать, а для этого у нее не хватало фактов, и Бриджит готова была локти кусать от досады. Сейчас она чувствовала себя примерно так же, как некоторые из археологов, которые, найдя одну кость динозавра, пытаются воссоздать по ней не только внешний вид древнего ящера, но и его повадки, его образ жизни, определить ареал обитания, его естественных врагов, причину гибели и многое, многое другое. Впрочем, от Теда Бриджит знала, что в большинстве случаев детали головоломки все равно встают на свои места, соединяясь друг с другом и образуя законченную картину. Так будет и с историей Вачиви, думала Бриджит — и не унывала. Занимаясь поисками в архивах, она незаметно для себя увлеклась исследованием и была теперь рада, что мать уговорила ее отправиться в Солт-Лейк-Сити. Именно там Бриджит удалось напасть на след, потерянный Маргерит, пройти по нему почти на столетие дальше и в конце концов узнать о существовании Вачиви, которая теперь представлялась ей более интересной и яркой, чем все остальные ее предки, вместе взятые, за исключением, быть может, первого маркиза де Маржерака.

Все это, однако, не уберегло Бриджит от глубокого уныния, в которое она погрузилась, едва переступив порог своей бостонской квартиры. В комнатах было сумрачно и пахло пылью и застоявшимся воздухом, поскольку в квартире уже две недели никто не убирался. В гостиной Бриджит бросилась в глаза полка с книгами Теда, которые она забыла ему вернуть, а он забыл их забрать. Глядя на них, Бриджит с грустью подумала, что потеряла и любовника, и работу и что ее перспективы на ближайшее будущее выглядят, мягко говоря, не слишком радужно. На разосланные ею анкеты никто пока не отозвался ни по обычной почте, ни по электронной — никто не предлагал ей новой работы и даже не приглашал на собеседование. Правда, если смотреть на вещи реалистично, ждать ответа было пока рановато, и все же Бриджит почувствовала себя разочарованной.

И совсем безнадежно дело обстояло с личной жизнью. Бриджит отчетливо понимала, что если она хочет, чтобы у нее снова кто-то появился, ей нужно знакомиться с мужчинами, ходить на свидания, вот только как это сделать? Посещать сайты знакомств? Или расспрашивать подруг, нет ли у кого на примете холостого мужчины средних лет и без вредных привычек? А может, просто сидеть по вечерам в каком-нибудь баре поприличнее и ждать, когда к ней кто-нибудь подойдет? Увы, все эти способы были не для Бриджит. Впрочем, и сама мысль о знакомствах с мужчинами после шести лет отношений с Телом ей претила: нанесенный им удар был болезненным. С другой стороны, Бриджит отчетливо понимала, что времени у нее осталось не так уж много, но с этим уж ничего не поделаешь! «Поспешишь — людей насмешишь» — это про меня», — подумала Бриджит, подходя к телефонному аппарату, чтобы проверить сообщения на автоответчике.

Среди нескольких звонков Эми оказалось одно сообщение от Теда. Он звонил, чтобы попрощаться. Бриджит сразу поняла, почему Тед звонил не на мобильник: он боялся, что она может ответить. Звонок на домашний номер, да еще в тот час, когда Бриджит обычно не было дома, намного безопаснее. Тед сообщал, что уезжает на следующий день, и Бриджит нажала на автоответчике кнопку вывода даты. Похоже, они разминулись всего на несколько часов — Тед улетел в Египет примерно в то же самое время, когда она садилась в Су-Фолс на самолет, чтобы вернуться в Бостон.

Впрочем, особого значения это уже не имело. Теда она потеряла еще в День святого Валентина, когда он объявил ей о своем назначении. Теперь он отправился осуществлять свою мечту, а что осталось ей? Искать работу в приемной комиссии одного из университетов, чтобы еще десять лет сортировать заявления абитуриентов? Заканчивать скучную книгу о правах женщин, которую вряд ли кто-нибудь прочтет? Еще вчера Бриджит занималась, как казалось ей, интересным и нужным делом, а что осталось у нее теперь? Бриджит не обманывала себя — она прекрасно понимала, что не может заниматься поисками материалов о Вачиви всю жизнь. Ей по-прежнему хотелось как можно больше узнать о своей индейской родственнице, однако она сознавала, что осуществить это вряд ли будет возможно. Вачиви появилась на свет больше двух столетий назад, и не в цивилизованной стране, а в племени людей, не знавших письменности, поэтому многие подробности ее жизни скорее всего навсегда останутся тайной. То, что Бриджит вообще сумела узнать хоть что-то о Вачиви в Америке, было самым настоящим чудом, и рассчитывать, что ей и дальше будет так же сказочно везти, было бы глупо.

Нет, как видно, ей все же придется вернуться к книге, которая перестала ее интересовать, искать работу, которая ей надоела, подбирать замену мужчине, которого она, возможно, и не любила и которому была, по большому счету, безразлична. Как она до этого дошла, что сделала со своей жизнью? И как найти выход из тупика, в который она сама себя загнала? Этого Бриджит не знала, как не знала и того, каким будет ее следующий шаг. Будущее представлялось ей окутанным туманом неизвестности, и никаких радостей она от него не ждала.

Бриджит быстро навела порядок в квартире и, уставшая, рано легла спать. Следующий день она начала с того, что привела в порядок свои записи и разложила в хронологическом порядке копии документов, сделанные в архивах Солт-Лейк-Сити и Южной Дакоты. К полудню все было готово, и она воспользовалась факсом, чтобы отослать материалы матери.

Был уже вечер, когда ей позвонила Маргерит.

— Ты проделала потрясающую работу, Бриг! — воскликнула она. — Я уверена, что это та самая женщина, которая вышла замуж за французского маркиза.

— Я тоже так думаю, но доказать не могу. Вачиви была очень храброй женщиной, и я горжусь, что у нас такие предки. Похоже, ее ничто не могло ни сломить, ни запугать, хотя во Францию она попала еще совсем юной.

Слушая Бриджит, Маргерит улыбнулась. Похоже, ее дочь сумела взять себя в руки, но она все равно продолжала за нее переживать. Что Бриджит намерена делать дальше? Как сложится ее жизнь?

— Ну а что собирается предпринять моя храбрая девочка? — спросила она. — Ты останешься в Бостоне или приедешь в Нью-Йорк? Если надумаешь переезжать, то сейчас, по-моему, для этого самое подходящее время. Здесь, по крайней мере, ты будешь больше зарабатывать.

— Зато в Бостоне больше университетов, значит, выше вероятность найти работу, — возразила Бриджит. — Пожалуй, я все же подожду, вдруг кто-нибудь откликнется на мои анкеты, а пока университетское начальство думает — попытаюсь закончить книгу.

Но сказать это оказалось куда проще, чем выполнить. Когда на следующий день Бриджит попыталась засесть за книгу, у нее ничего не получилось. После увлекательных поисков сведений о Вачиви проблемы женского избирательного права казались ей незначительными. Ей приходилось буквально выдавливать из себя каждую строку, и, промучившись полдня, Бриджит отложила работу. «Почему вообще, — недоумевала она, — я взялась за эту тему?»

Поев наскоро, она позвонила Эми.

— По-моему, — сказала Бриджит, — я стала настоящим психом.

— Почему? Ты слышишь голоса?

— Пока нет, но… Если говорить откровенно, я была бы этому только рада, но увы, единственный голос, который я слышу, это мой собственный. А меня от него уже тошнит. Наверное, это и называется «писательский затык». Не знаю, в чем причина, — быть может, я расстроилась из-за Теда, но факт остается фактом: я возненавидела свою книгу. Ничего более скучного и быть не может! И о чем только я раньше думала?!

— Самый обычный творческий кризис, — успокоила ее Эми. — Со мной такое тоже бывает. В таких случаях помогают физические упражнения. Сходи погуляй, поплавай или поиграй в теннис. Вот увидишь — все как рукой снимет.

— Боюсь, теннис вряд ли поможет, — задумчиво сказала Бриджит. — В последние десять дней я испытала нечто совершенно особенное. И теперь возвращение к привычной рутине еще больше меня гнетет.

В ее голосе, однако, прозвучали необычные нотки, и Эми сразу заинтересовалась.

— Особенное? — переспросила она. — У тебя кто-то появился?

— Да, — честно призналась Бриджит. — Только это не то, что ты думаешь. Оказывается, среди моих предков была совершенно потрясающая женщина! Она индианка из племени сиу. В ранней юности ее похитили воины враждебного племени, чтобы отдать в наложницы своему вождю, но она убила его и бежала с каким-то французом, который переправил ее из Южной Дакоты во Францию. Там она побывала при дворе Людовика XVI и вышла замуж за маркиза, моего предка. Так, во всяком случае, я думаю.

— Действительно, необычная история… — протянула Эми. — А откуда ты знаешь, что все было именно так?

— Конечно, доказательств у меня нет, — призналась Бриджит. — Просто в этой истории много совпадений, они-то и приводят меня к таким выводам. Достоверно известно только одно: мой далекий предок маркиз де Маржерак женился на индианке-сиу по имени Вачиви, которая каким-то образом попала ко двору французского короля. О девушке именно с таким именем рассказывают старые индейцы, воспоминания которых сохранились в архиве. Конечно, пока я узнала о ней далеко не все, но того, что мне удалось найти, хватило, чтобы в нее просто влюбиться. История Вачиви — это нечто совершенно потрясающее; я в жизни не сталкивалась ни с чем настолько захватывающим. — Она вздохнула. — И представь, каково мне было возвращаться домой после всего этого! Мой бойфренд уехал в Египет, работу я потеряла, свою книгу я ненавижу. Что мне теперь делать?

— Похоже, тебе придется начинать все сначала, — сочувственно сказала Эми. — Я бы посоветовала тебе на время забыть о своей книге. Попробуй написать об этой своей родственнице. Мне кажется, это будет гораздо интереснее, чем твоя книга.

— Это точно, — согласилась Бриджит. — Но, ты же знаешь, я работала над своей книгой целых семь лет, и мне безумно жаль просто взять и выкинуть ее в мусорную корзину. Я и так потратила впустую слишком много времени. Шесть лет я встречалась с Тедом, но он меня бросил. Десять лет я проработала в приемной комиссии, но все кончилось тем, что меня вышвырнули. Столько лет, и чего я достигла? Ничего!

— Иногда разумнее просто признать эти факты и смириться, — заметила Эми. — Это как покупка акций компании, которая вдруг становится банкротом. Ничего сделать все равно нельзя, можно только наплевать на потери и начать все заново.

Совет был не просто хорошим — он был единственно правильным, и Бриджит это понимала. И все же она вряд ли сумеет забыть о впустую потраченных годах.

— И чем прикажешь мне заняться? — спросила она упавшим голосом. — Поступить на кулинарные курсы или начать вышивать крестиком?

— Ты сама поймешь, когда будешь готова, — уверенно сказала Эми. — А пока тебе нужно отдохнуть, сменить обстановку. Как насчет того, чтобы отправиться в путешествие? Я имею в виду настоящее путешествие, а не поездку в Солт-Лейк-Сити или в Южную Дакоту. Я бы посоветовала тебе побывать в Европе — там ты сможешь отвлечься. И это вовсе не так дорого, как ты, наверное, думаешь, — в Интернете можно найти дешевые туры, нужно только поискать как следует.

— Хорошо, я подумаю… — проговорила Бриджит, впрочем, без особого воодушевления. — Слушай, Эм, давай поужинаем сегодня вечером. Ты как?

— Сегодня не могу, — сказала Эми извиняющимся тоном. — Надо статью закончить. На следующей неделе я должна ее сдать, а у меня мальчики болели, и я занималась ими, а не статьей. Теперь нужно наверстывать, чтобы уложиться в срок.

Подруги еще немного поболтали и попрощались. После разговора с Эми Бриджит словно ожила. Она задумалась над тем, что сказала ей Эми. Похоже, подруга была права, и ей, чтобы прийти в норму, действительно нужно совершить какое-то безумство вроде поездки в Европу. Почему бы и нет? Наплевать, что у нее по-прежнему нет работы, что книга не пишется, а на личном фронте не предвидится никаких перемен. Зато она побывает во Франции, в Бретани, и, быть может, сумеет отыскать там какие-то дополнительные сведения о своих предках. Если откладывать поездку на потом, она, скорее всего, так и не соберется, а сейчас ей все равно нечем себя занять. Вот и Эми советует… Возможно, путешествие за океан действительно окажется для нее необходимой встряской.

К полуночи Бриджит приняла окончательное решение, а утром, отбросив последние колебания, уже разыскивала в Сети билеты на самолет. Довольно скоро она отыскала то, что ей было нужно. Март с точки зрения погоды был не самым подходящим временем для туристических поездок в Европу, и дешевых билетов в Интернете хватало. Бриджит выбрала рейс, который отправлялся в Париж в следующие выходные, забронировала и оплатила билет. Потом она позвонила матери и рассказала ей о своих планах.

Маргерит с воодушевлением отреагировала на ее сообщение. Наконец-то ее дочь нашла новый стимул для жизни, и совершенно неожиданно этим стимулом стала загадочная Вачиви. Бриджит была захвачена идеей узнать как можно больше подробностей о жизни своей родственницы, и с этой точки зрения поездка во Францию — в Париж и в Бретань — была именно тем, в чем нуждалась Бриджит. И дело было даже не в том, что ей внезапно передалось увлечение матери семейной историей. Маргерит подозревала, что все их аристократические предки — и французы, и американцы — значат для Бриджит гораздо меньше, чем таинственная юная индианка, которая вопреки всему сумела не только выжить, но и совершить невозможное. Похоже было, что интерес Бриджит к Вачиви носит чисто человеческий характер. Подсознательно она начинала сравнивать себя с прапрапрабабкой, представлять себя на ее месте, подражать ее поступкам и черпать в ее личности силы и мужество. Именно это, решила Маргерит, и нужно Бриджит в этот нелегкий период ее жизни, поэтому она не стала отговаривать дочь от поездки, хотя, как всякой матери, ей не хотелось отпускать Бриджит так далеко одну.

Сама Бриджит ни о чем таком не думала. Приняв решение, она успокоилась и теперь предвкушала новые открытия. То, чем она занималась, было, быть может, еще интереснее, чем египетские раскопки Теда. По крайней мере, так думала сама Бриджит. Вачиви жила сравнительно недавно, и поэтому она представлялась Бриджит куда более живой и реальной, чем полуистлевшие мумии, возраст которых давно перевалил за два тысячелетия. Кроме того, Вачиви была ее предком, и она почти физически ощущала связывающие их кровные узы.

Скорей бы уже настали эти будущие выходные, думала Бриджит, складывая материалы по женскому избирательному праву в картонные коробки и запихивая их на антресоли. Как когда-то Скарлетт О'Хара, она решила, что подумает обо всем этом потом. Сейчас для нее существовали только Вачиви и ее путешествие во Францию и… в прошлое.

Остальное могло и подождать.

Глава 6

ВАЧИВИ
Весна 1784 г.

Была весна, и в индейском лагере у излучины реки кипела жизнь. Женщины племени ремонтировали жилища после нелегкой зимы — заменяли шесты, сушили и проветривали шкуры, стирали одеяла и раскладывали их на солнцепеке. Несколько женщин постарше, расположившись на траве под деревьями, приводили в порядок летнюю одежду. Дети, играя, с визгом и смехом носились между остовами шатров, а подростки, вооружившись острогами, отправились на мелководье на рыбную ловлю.

Племя Матошки было одним из самых многочисленных в дакотском союзе, а сам он считался мудрейшим из вождей своего народа. Сейчас он был уже немолод, но о его храбрости в битвах, о победах над врагами, об удачливости в охоте и мастерстве наездника ходили легенды. Не меньшим уважением пользовались и пятеро его сыновей — все уже взрослые, самостоятельные, женатые мужчины, удачливые охотники и отважные воины. У всех пятерых уже подрастали свои дети. Двое сыновей Матошки должны были возглавить первую в этом году охоту на бизонов. Сам старый вождь уже не охотился, но по-прежнему правил своим племенем железной рукой.

Единственной слабостью Матошки, его отрадой и светом его жизни была Вачиви — дочь вождя от второй жены. Его первая жена погибла во время грозы много лет назад. Тогда шла война с пауни, и когда Матошка вернулся из очередного похода, тело его жены, завернутое в расшитые шкуры, уже покоилось на погребальном помосте в роще близ старого лагеря.

Матошка долго оплакивал жену, подарившую ему пятерых сыновей. Прошло несколько зим, прежде чем вождь снова женился. Он мог бы иметь несколько жен одновременно, как поступали многие мужчины племени, но предпочитал жить с одной. Избранница Матошки была моложе его сыновей, зато она считалась самой красивой в их селении — вождь отдал за нее двадцать лошадей и никогда об этом не жалел. Несмотря на молодость, его вторая жена оказалась мудрой и выносливой, но главное — она была так прекрасна, что сердце старого Матошки пело при одном взгляде на нее. Звали девушку Хота Таквачи — Белая Голубка, и это имя подходило ей как нельзя лучше.

Они прожили вместе три года, потом Таквачи забеременела. Принимать роды пришла ее мать — опытная повитуха, и на рассвете ребенок — крепкая, здоровая девочка — появился на свет. А через три дня Хота Таквачи умерла от родильной горячки, и Матошка снова остался один.

Нет, не один. У него была дочь, уменьшенная копия Таквачи. Кормили, одевали и ухаживали за ней все женщины селения, но жила она в жилище отца, который поклялся больше не жениться. Старый вождь ездил на охоту с сыновьями, сидел с ними в вигваме и, куря трубку, планировал военные походы против враждебных племен, но чем бы он ни занимался, взгляд его почти никогда не отрывался от дочери. Матошка никогда бы не признался в своей любви к ребенку открыто, тем более к девочке, но он отдал бы жизнь за свою единственную дочь, которая напоминала ему Таквачи. Когда Вачиви подросла, вождь стал часто ходить с ней в лес, он показывал ей целебные травы, учил разбираться в следах животных, стрелять из лука и ездить на коне. Девочка оказалась бесстрашной наездницей и довольно скоро стала ездить верхом лучше большинства мужчин. Слава о ней разошлась и среди окрестных племен, так что скоро даже враги дакотов прослышали о дочери вождя, которая умеет повелевать лошадьми и скачет так быстро, что обгоняет даже ветер. Вачиви — Танцующая — вот как ее звали, потому что она была легка и грациозна и действительно танцевала лучше всех в племени. Матошка очень гордился дочерью и, когда она стала старше, начал брать ее даже на Большую охоту на бизонов, хотя по традиции участвовать в ней могли только мужчины.

Незаметно шли голы. Как только Вачиви минуло тринадцать и она прошла обряд посвящения, к ней посватался лучший воин и охотник племени. Он, правда, был намного старше ее и у него уже было несколько жен и полтора десятка детей, однако красота Вачиви не оставила его равнодушным. По вечерам он стал приходить к вигваму Матошки и играть для нее на тростниковой дудочке, но девушка ни разу к нему не вышла. Это был совершенно недвусмысленный ответ, но воин совершенно потерял голову и стал оставлять для нее подарки — одеяла, еду, красивую одежду, а однажды пригнал целый табун лошадей, но все было тщетно. Гордая красавица отказала ему наотрез. В разговоре с отцом она сказала, что не хочет оставлять отца одного, к тому же ее страшит судьба матери, которая умерла во время родов. Матошка знал, что рано или поздно Вачиви придется выйти замуж и взять на себя обязанности жены и матери, но он не нашел в себе сил расстаться с дочерью, по крайней мере — сейчас, ведь с каждым годом Вачиви становилась все больше похожа на Хота Таквачи, Голубку, которую он потерял навсегда.

Вот как получилось, что к семнадцати годам Вачиви оказалась самой старшей из незамужних девушек племени, но она была дочерью вождя, и общепринятые правила и традиции не имели над ней такой власти, как над остальными. Возраст, однако, взял свое, и в конце концов Вачиви понравился один юноша, который был лишь немногим старше ее. Он еще не проявил себя ни в военных походах, ни на охоте, но Вачиви не сомневалась, что через год или два ее избранник станет одним из лучших молодых воинов племени. И она готова была ждать, да и отец одобрял ее выбор. Матошка тоже знал, что со временем юный Охитека станет знаменитым воином и достойным мужем для его единственной дочери, но, пока этого не произошло, Вачиви останется с ним. В глубине души он не хотел выдавать дочь замуж, да и сама она была счастлива с отцом, который продолжал заботиться о ней и даже баловать, хотя у индейцев это не было принято.

Весной в племени всегда устраивались скачки и другие испытания для лошадей, в особенности для молодняка. Вачиви тоже разрешали в них участвовать — во-первых, потому, что она была дочерью вождя, а во-вторых, потому, что она ездила верхом лучше всех в племени. Ее братья часто делали на нее ставки и очень радовались, когда Вачиви выигрывала. Отец прекрасно ее подготовил, да и братья тоже обучили сестру нескольким трюкам. Вачиви мчалась как ветер и часто опережала соперников, даже когда ей доставалась не самая лучшая лошадь. Гости из соседних племен, приезжавшие покупать лошадей, утверждали, что девчонка — колдунья и знает слово, способное заставить мчаться во весь опор даже никудышного коня, но это было не так или, вернее, не совсем так. Если бы об этом спросили саму Вачиви, она бы объяснила, что лошадь чувствует ласку и отзывается на нее, как и любое другое живое существо, но ее никто не спрашивал, а сама она из скромности молчала.

Те же самые правила приличия, принятые у индейцев в отношении незамужних девушек, не позволяли ей смотреть в глаза ни Охитеке, ни кому-либо из мужчин, но Вачиви всегда замечала, когда он оказывался поблизости, и тогда ее сердце наполнялось сладостным волнением. Она, конечно, этого не показывала и держалась скромно и с достоинством, что, впрочем, не мешало ей демонстрировать чудеса отваги и ловкости, стоило ей оказаться в седле. Отец часто говорил, что если бы Вачиви родилась мужчиной, она стала бы великим воином, однако в душе он был рад, что Великий Дух послал ему дочь. Вачиви любила отца, заботилась о нем, шила для него одежду и мокасины и готовила еду. Отношения с братьями у нее тоже были прекрасные. Когда они приходили навестить Матошку, Вачиви любила посидеть с ними, пошутить и посмеяться вволю. Иногда вместе с братьями в шатер вождя приходил и Охитека, но он в таких случаях держался очень церемонно и скованно, что давало остальным повод беззлобно над ним подтрунивать.

По мере того как приближалось лето, воины начинали собираться в охотничьи партии. Охота на бизонов и оленей позволила племени сделать достаточные запасы вяленого мяса на грядущую зиму. Шкур тоже было добыто немало, и Вачиви вместе с другими женщинами селения стала выделывать кожи и шить одежду для отца и для братьев. Старшие женщины научили ее украшать бусами куртки и мокасины, и вскоре Вачиви сама расшила свое платье иглами дикобраза, которые выкрасила соком ягод и растений в яркий синий цвет.

Погода становилась все теплее, вскоре подошло время летних танцев. Пока женщины плясали, мужчины сидели у костров и курили трубки. Вокруг лагеря стояли часовые, потому что именно летом чаще всего случались нападения военных отрядов, стремившихся захватить лошадей и меха, а если удастся — и женщин. Время от времени в лагерь наведывались индейцы из дружественных племен, и тогда возле шатров начинался торг. Один раз отец подарил Вачиви очень красивое одеяло, выделанное где-то далеко на западе, а в другой раз один из братьев выменял для нее на несколько бизоньих шкур очень красивое платье из мягкой замши для лета и теплую, отороченную мехом куртку для зимы.

Окруженная заботой братьев и любящего отца, Вачиви чувствовала себя абсолютно счастливой. В племени даже начали поговаривать — она, мол, потому и не хочет замуж, что ей и так хорошо, но это было неверно. За последние месяцы чувства Вачиви к Охитеке еще больше окрепли, просто она старалась этого не показывать. Но однажды, когда теплой летней ночью юноша пришел к жилищу Матошки, чтобы сыграть на дудочке для своей возлюбленной, Вачиви вышла к нему, и хотя она смотрела в землю, чтобы ненароком не встретиться с ним взглядом, это был достаточно красноречивый ответ.

После этого родители Охитеки поставили для сына новый вигвам, что тоже указывало на скорое официальное сватовство. Всем было ясно, что уже в конце лета или осенью, после переселения в зимний лагерь, Охитека оставит перед жилищем Матошки свадебные подарки, но сначала он должен был проявить себя на охоте или в бою. Но и этого ждать оставалось недолго — с юга шли огромные стада бизонов, и воины готовились к Большой охоте.

Именно после одной такой охоты Матошка, пятеро его сыновей, Охитека и еще несколько воинов возвращались в становище. Охота прошла удачно — они добыли немало шкур и мяса, и по обычаю вечером в лагере должен был состояться праздник. Мужчины ехали не спеша, спокойно переговариваясь, когда из-за холма навстречу им выскочил мальчишка верхом на взмыленной лошади. Он принес тревожную весть — пока охотники отсутствовали, на лагерь напал отряд кроу. Враги захватили много лошадей и нескольких женщин, в основном молодых, чтобы отвезти своему вождю.

Матошка не стал задавать лишних вопросов. Оставив вьючных лошадей с грузом мяса и шкур под охраной мальчишки и двух воинов, вождь с сыновьями и остальным отрядом помчался вперед, но опоздал. Кроу и след простыл; только пять воинов задержались, продолжая грабеж. Увидев Матошку и его людей, они выпустили стрелы из луков, а потом бросились наутек. Сам вождь, скакавший впереди, не пострадал, но двое его сыновей были убиты на месте. Погиб и Охитека, пронзенный вражеской стрелой. Он упал на землю рядом с сыновьями Матошки, наконец-то породнившись с ними — увы, лишь в смерти, а не благодаря браку с Вачиви, о чем давно мечтал.

Между тем пятеро кроу отступили в лес и исчезли между деревьями, но Матошка успел заметить связанную Вачиви, переброшенную через седло одного из беглецов. Девушка бросила отчаянный взгляд на отца. Каким бы стремительным ни было бегство застигнутых на месте преступления мародеров, она все же успела увидеть, как упали на землю двое ее братьев и жених. К несчастью, кони Матошки и остальных сиу были утомлены долгим переходом, поэтому настичь похитителей им так и не удалось, хотя погоня продолжалась несколько часов.

Была уже поздняя ночь, когда старый вождь и его воины ни с чем вернулись в разграбленный лагерь. Безутешный Матошка плакал как дитя. Казалось, кто-то заколдовал великого вождя — всего за несколько часов он как будто ссохся и стал ниже ростом, превратившись в обыкновенного старика. Его гордый дух был сломлен — он только что потерял двух сыновей и любимую дочь, и ничто не в силах было его утешить.

На следующий день несколько отрядов отправились на поиски лагеря похитителей, но вернулись ни с чем. Очевидно, враг пришел откуда-то издалека. И кроу, и сиу называли себя дакотами; они даже говорили на похожем языке, но это не мешало им воевать друг с другом. Пленение дочери вождя враждебного племени было для кроу важной победой — теперь они не вернут Вачиви даже за выкуп. Придется сражаться, думал Матошка, но девушку сначала нужно найти. Поиски, однако, могли занять многие месяцы, даже годы, а за это время Вачиви либо отдадут в жены одному из вождей кроу, либо продадут в рабство в какое-то другое племя.

И старый вождь понял, что потерял дочь навсегда. Теперь Вачиви принадлежала кроу, и они могли сделать с ней все, что хотели. В любом случае счастливые деньки, когда она была свободна и жила без забот под охраной отца и братьев, ушли безвозвратно. Матошка знал это лучше, чем кто бы то ни было, но мучительнее всего была мысль о собственном бессилии.

Вот почему вождь не стал снаряжать своих воинов и нападать на кроу, хотя об этом просили его и оставшиеся в живых сыновья, и родственники других похищенных женщин. Матошка лишь выслушал их и, не сказав ни слова, ушел в свой вигвам. Там он некоторое время смотрел на аккуратно сложенные одеяла, на расшитые иглами дикобраза платья Вачиви, на праздничные мокасины, которые она готовила к Осеннему танцу, да так ни разу и не надела. Потом вождь лег на постель из шкур, на которой всегда спала Вачиви, закрыл глаза и стал ждать смерти. Он надеялся, что Великий Дух смилостивится и заберет его к себе. Матошке хотелось покинуть этот мир — без Вачиви его жизнь стала пустой и бессмысленной.

Глава 7

Воины племени кроу, захватившие Вачиви в плен, скакали без остановок двое суток подряд. Сначала девушка пыталась бороться, но ее ноги и руки были надежно связаны, а рот заткнут провонявшей конским потом тряпкой. И все же она не оставляла надежды спастись. Когда отряд двигался по краю заросшего лесом оврага, она рванулась изо всех сил и, свалившись с коня, на котором ее везли, словно тюк со шкурами, покатилась по склону вниз в надежде, что кроу, опасаясь преследования, не станут разыскивать ее в зарослях. Если бы ее ноги были свободны, из этого, возможно, что-то и вышло бы, но она запуталась в кустах и не сумела спрятаться. Враги сразу нашли ее и, снова перекинув через коня, поскакали еще быстрее. Вачиви была для кроу ценной добычей, и они не собирались с ней расставаться.

Вачиви убила бы их, если бы могла. Другие женщины, похищенные вместе с ней, дрожали от ужаса, но она не чувствовала страха. Кроу убили ее братьев и юношу, которого она любила, разлучили с отцом, и теперь Вачиви было все равно, что будет с ней самой. Даже смерть ее не пугала: гибель от рук врагов казалась гордой девушке предпочтительнее рабства. Впрочем, сдаваться она не собиралась. Вачиви пообещала себе, что попытается бежать при первой возможности. Нужно было только выбрать подходящий момент.

Между тем отряд кроу продолжал мчаться в неизвестном направлении, хотя уже не с такой скоростью, как в первые два дня. Несколько раз они останавливались на ночлег и для охоты, но пленницу оставляли связанной, и ускользнуть ей не удалось. В конце концов Вачиви все-таки развязали ноги, и некоторое время она ехала, сидя на коне впереди одного из воинов. Во время первого же короткого привала девушка стремглав бросилась в лес, но ее снова поймали и связали, несмотря на отчаянное сопротивление. Вачиви надеялась, что ее убьют, она даже укусила одного из воинов, но он только расхохотался и швырнул ее на землю. Из нескольких замечаний, оброненных кроу, Вачиви поняла, что по богато украшенному платью и изящным мокасинам они узнали в ней дочь кого-то из старейшин и собирались преподнести ее в подарок собственному вождю. Правда, пленница была не так молода, как большинство незамужних индианок, зато она была на редкость красива, сильна и отважна, как дикая кошка. Она отчаянно сопротивлялась, но противостоять нескольким крепким мужчинам не могла. Отряд кроу состоял из самых свирепых и сильных воинов, многие из которых хотели бы взять Вачиви себе, но их предводитель решил, что надо отдать ее вождю. У него, правда, уже было две жены — одна его собственная, а вторая — жена погибшего в прошлом году брата, на которой он женился по закону племени. Вачиви была моложе и красивее обеих женщин, к тому же у нее была стройная фигура и огромные, темные глаза, опушенные необычайно густыми ресницами, и воины не сомневались, что вождь будет доволен. Кроме того, они не могли не отметить мужества и храбрости, которую она проявила и в момент пленения, и потом, когда кроу пытались запугать ее, чтобы предотвратить побег. Другие индейские женщины давно бы смирились, но Вачиви продолжала бросать на воинов дерзкие взгляды, всем своим видом показывая — стоит только дать ей возможность, и она снова попытается сбежать. Кроме того, Вачиви отказывалась есть; руки ей не развязывали, но когда один из воинов попытался накормить ее, она только отворачивалась и качала головой. Как предписывалось традицией, в глаза мужчинам Вачиви старалась не смотреть, но на лице ее ясно читались ненависть и презрение к врагам. Такая же жгучая ненависть кипела и в ее груди, и лишь при мысли об отце сердце Вачиви наполнялось отчаянием. Она знала, что Матошка может умереть от горя, и мысленно прощалась с ним навсегда.

Лишь на исходе третьего дня долгого и трудного путешествия отряд достиг летнего лагеря кроу. Он был меньше селения сиу, в остальном же почти никакой разницы не было. Точно так же носились между шатрами дети, женщины занимались шитьем и выделкой шкур, собирались на охоту или на рыбалку мужчины. Жилище вождя находилось, разумеется, в самом центре лагеря, и военный отряд сразу направился к нему. Сбежавшиеся со всех сторон женщины и дети с любопытством смотрели, как воин, привезший на седле пленницу, спешивается и сбрасывает связанную девушку на утоптанную землю перед входом в вигвам.

Входной полог приоткрылся. Вачиви, которую связали так крепко, что она была не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, повернула голову. В поле ее зрения появилась пара ног, обутых в крепкие мокасины из оленьей кожи, и она подняла глаза.

Вождь кроу был намного моложе ее отца — пожалуй, он был ровесником ее старшего брата. Лицо у него было надменным, взгляд гордым, широкие плечи свидетельствовали о недюжинной физической силе. Она услышала, как кто-то из воинов назвал вождя Напауши. На языках сиу и кроу это имя означало одно и то же — «отважный».

Предводитель отряда сообщил Напауши, что пленница — дочь вождя и что она — самый ценный их трофей. Кроме того, во время набега удалось захватить несколько отличных лошадей и еще трех женщин. Вачиви не видела их раньше, но это объяснялось тем, что сразу после нападения на лагерь Матошки кроу разделились на два отряда, чтобы запутать следы и сбить с толка преследователей. Сиу слыли опытными следопытами, но на этот раз военная хитрость кроу удалась, и они очень этим гордились.

Напауши выслушал предводителя отряда с непроницаемым выражением лица.

— Развяжите ее, — приказал он.

— Она может убежать, вождь, — возразил воин, который захватил Вачиви и вез ее на своей лошади в первый день пути. — Каждый раз, когда мы развязывали ей ноги, она пыталась бежать. Эта женщина — хитрая, как лисица, и быстрая, как ветер.

— Я быстрее, — отрезал вождь и нахмурился.

Вачиви ничего не сказала. Воин наклонился и разрезал сыромятные ремни, стягивавшие ее руки и лодыжки, но она все равно не могла пошевелиться — ее связали так туго, что мышцы онемели. Волосы Вачиви были спутаны, лицо покрывала пыль, платье порвалось. Прошло несколько минут, прежде чем ей удалось подняться. Едва держась на ногах, она гордо выпрямилась, но пошатнулась и едва не упала снова. Вачиви едва успела отвернуться, чтобы стоящие вокруг мужчины не увидели выступивших на глаза слез. Жизнь среди людей, которые ее любили и которых любила она, осталась в прошлом; теперь Вачиви была бесправной рабыней. Впрочем, она тут же пообещала себе, что не останется в рабстве кроу, что снова попытается бежать, но сначала ей нужно немного отдохнуть и набраться сил. Кроме того, ей надо было осмотреться и узнать расположение лагеря, понять, где кроу держат лошадей и как до них добраться. И тогда она сбежит и отправится домой. Здесь ее ничто не удержит — она не будет рабой никогда и ни за что.

Тем временем вождь Напауши внимательно изучал пленницу. Несмотря на то что ее запыленная одежда была порвана, он сразу понял, что перед ним действительно дочь вождя. Ее мокасины были из хорошо выделанной кожи, перед платья искусно расшит, да и сама она была необычайно красивой, несмотря на спутанные волосы и покрывавшую кожу пыль.

— Как тебя зовут? — спросил вождь, но Вачиви и не подумала ответить. Вместо этого она вопреки традициям посмотрела ненавидящим взглядом прямо в глаза Напауши.

На вождя, впрочем, эта демонстрация ненависти не произвела особенного впечатления. Его лицо осталось холодным и бесстрастным.

— У тебя нет имени? — снова спросил он. Пленница напоминала ему рассерженного ребенка, которого не должен бояться взрослый сильный мужчина. Он, однако, сразу же подумал, что любая другая девушка на ее месте дрожала бы от страха, но эта скво была, по-видимому, очень храброй. Как и большинство индейских воинов, вождь уважал мужество, даже если это было мужество врага, но встретить такую отвагу в хрупкой девушке он не ожидал. Конечно, ее дерзость могла быть показной, ведь и загнанная в угол крыса, бывает, бросается на преследующего ее койота, но вождь почувствовал, что дело вовсе не в этом. Девушка, похоже, ни капли его не боялась, и Напауши это неожиданно понравилось. Такая действительно может сбежать, подумал он.

— Ты — дочь великого вождя, — сказал он спокойно, и это не было простой догадкой. На самом деле Напауши отлично знал, на чей лагерь напал вооруженный отряд его племени, и предполагал, кто может быть отцом девушки. Воины захватили ее в плен случайно, но само нападение было давно и хорошо спланировано, и теперь Напауши жалел старого Матошку, хотя ни за что не признался бы в этом. Потерять дочь — да еще такую, как Вачиви, — было настоящим горем. Кроме того, воины сказали, что убили двух сыновей вождя, а значит, все племя сиу перенесло жестокий удар.

— Если ты думаешь, что я дочь великого вождя, зачем велел захватить меня? — дерзко ответила Вачиви, продолжая смотреть Напауши прямо в глаза. Вождь кроу был грозным воином, но она действительно его не боялась, хотя ей и приходилось слышать рассказы о печальной участи женщин, попавших в плен к враждебным племенам. И если она не сбежит, ее тоже ждала незавидная участь.

— Тебя захватили случайно и привезли мне в подарок, потому что я тоже великий вождь, — сказал Напауши как можно мягче. Ему стало жаль юную пленницу, которая выглядела лишь немногим старше девочки-подростка.

— Тогда прикажи отвезти меня назад к отцу, — отрезала Вачиви и вздернула подбородок. Если не считать отца и братьев, она еще никогда не смотрела в глаза взрослому мужчине так долго. — Я не хочу быть твоим подарком!

— Теперь ты моя, Женщина-без-Имени. — Напауши чуть улыбнулся. Несмотря на свою репутацию безжалостного воина и сурового вождя, он был, в сущности, человеком не злым, и ему не хотелось усугублять и без того незавидное положение, в котором оказалась девушка. Кроме того, у Напауши были свои дети, и при мысли о том, что его дочь тоже могут захватить враги, он чуть заметно вздрогнул.

— Ну так как же мне все-таки тебя называть? — добавил он. — Женщина-без-Имени или…

— Меня зовут Вачиви, — сердито ответила она. — Я не хочу, чтобы кроу давали мне свое имя.

— Значит, буду звать тебя Вачиви, — кивнул Напауши и сделал знак двум женщинам, сидевшим у входа в типи. Одна из них — та, что выглядела помоложе и покрасивее, — была первой женой Напауши. Вторая, унаследованная им от брата, была примерно одних лет с вождем; в ее заплетенных в косы волосах уже пробивалась седина, но Вачиви заметила, что она беременна. Несмотря на это, именно она первой шагнула вперед, откликаясь на властный жест мужа.

— Отведите ее на реку и искупайте, — велел Напауши. — И дайте ей какую-нибудь одежду, пока она не починит свою.

— Теперь она наша рабыня? — с интересом спросила женщина, но Напауши ничего не сказал. Он ни с кем не собирался делиться своими планами. Жену погибшего брата он взял, потому что так требовал обычай; сейчас она носила его ребенка, и вождь считал свой долг выполненным. Отдавать Вачиви в рабство двум своим женам он не собирался. Пусть сначала привыкнет, думал Напауши, освоится на новом месте, а когда пройдет время, он сделает ее своей третьей женой. Вачиви была намного красивее и моложе его жен, к тому же вождю нравился горевший в ее глазах дикий огонь. Она была как дикая лошадь, которую нужно укротить, объездить, но Напауши не сомневался, что сумеет с ней справиться. Как и Вачиви, он был прекрасным наездником.

Вачиви молча шла за двумя женщинами. Жены Напауши переговаривались между собой на языке кроу, но она отлично понимала, что они обсуждают узор из игл дикобраза на ее платье и гадают, как ей удалось выкрасить их в такой красивый цвет. Женщины были уверены, что Вачиви откроет им секрет изготовления синей краски, но она поклялась себе, что не станет делать для врагов никогда и ничего.

После того как Вачиви помылась в студеной быстрой реке, ей дали платье — слишком большое и некрасивое, но возражать она не стала. Тем же вечером, завернувшись в старое одеяло, которое принесла ей молодая жена вождя, Вачиви, как могла, зашила свое порванное платье. Несколько игл в узоре сломались, когда она, словно мешок, висела поперек седла пленившего ее воина, но Вачиви все равно надела свое платье, как только оно было готово, — ведь это было все, что осталось у нее от прежней жизни.

Напауши вернулся в шатер поздно вечером, когда кроу закончили праздновать успешное завершение похода на сиу. Он не сказал Вачиви ни слова и, как когда-то ее отец, лег на застеленную медвежьей шкурой постель к северу от очага. Вачиви с двумя женами и шестью детьми вождя устроилась на южной половине жилища.

В жилище Напауши было душно и совсем не так чисто, как в вигваме Матошки, в котором она убиралась чуть не каждый день. Дети постоянно просыпались и начинали хныкать, но Вачиви и без этого вряд ли сумела бы заснуть. Она лежала и смотрела на звездное небо, кусок которого был виден в отверстии дымохода, и строила планы побега. Ни о чем другом она не могла думать. Ужинать Вачиви отказалась, решив, что не будет есть до тех пор, пока будет в состоянии терпеть голод, но потом ей пришло в голову, что для побега понадобятся силы, и она съела кусок холодной маисовой лепешки и выпила воды.

Напауши поднялся с рассветом и вышел наружу — как оказалось, затем, чтобы проследить, как остальные сворачивают палатки и навьючивают лошадей. В отличие от сиу кроу каждые несколько дней перекочевывали на новое место, следуя за движущимися стадами бизонов или отыскивая новые пастбища для своих коней. Из обрывков разговоров, доносившихся до нее сквозь покрывавшие жилище шкуры, Вачиви поняла, что, после того как лагерь будет разбит на новом месте, мужчины племени отправятся на охоту. Вот подходящий момент для бегства, решила она. Женщины будут заняты устройством лагеря, воины разъедутся, и ей никто не сможет помешать.

Переход на новое место оказался не слишком долгим. Разведчики скоро обнаружили поблизости огромное стадо бизонов, и караван индейцев остановился на лесной опушке. Женщины сразу начали разбирать шесты, устанавливать типи и разводить огонь, а мужчины, перебрасываясь шутками, двинулись дальше, за реку, где трава прерий была истоптана недавно прошедшим здесь стадом. Теперь Вачиви нужно было только раздобыть подходящую лошадь и незаметно покинуть стоянку.

Она, правда, по-прежнему не знала, как далеко отсюда находится стойбище сиу. Чтобы добраться сюда, похитивший ее отряд кроу три дня скакал, делая лишь короткие остановки, но Вачиви справедливо считала, что враги петляли, пытаясь сбить погоню со следа. Она же будет двигаться по прямой, к тому же у одиночного всадника скорость всегда выше, чем у многочисленного отряда. Конечно, кроу могли догнать ее в любом случае, но Вачиви считала, что она ничего не теряет. Если они ее убьют, что ж, так тому и быть, а если не убьют, тогда она попытается бежать снова, как только представится возможность.

Некоторое время Вачиви бродила по лагерю, но никто не обращал на нее внимания. Среди хлопочущих у большого костра женщин она заметила одну из своих соплеменниц, похищенную одновременно с ней, но заговорить с ней не рискнула. Этих пленниц отдали воинам кроу, и они, похоже, уже смирились со своей участью. Кроме того, они были так запуганы, что вряд ли согласились бы бежать. Нет, придется ей выбираться одной.

На пастбище возле лагеря оставалось довольно много лошадей, к сожалению в основном вьючных. Самых быстрых скакунов забрали охотники. В конце концов Вачиви все же разглядела в середине табуна приземистую и по виду выносливую кобылку. Особой резвости ожидать от нее не приходилось, но для долгого путешествия она была вполне пригодна. Вачиви подошла к ней, похлопала по шее, осмотрела копыта. Все было в порядке, и она, сняв путы с передних ног кобылы, в один миг взлетела ей на спину и там распласталась. Повинуясь движениям ее ног, лошадь медленно двинулась вперед, а Вачиви, держась руками за гриву, свесилась в сторону, чтобы ее не было видно из лагеря. Этому трюку когда-то давно научил ее отец, и Вачиви освоила его в совершенстве. Не раз ей удавалось подшутить над ним и над братьями, подъезжая к ним совершенно незаметно.

Только когда лошадь преодолела большую часть расстояния от пастбища до леса, Вачиви рискнула выпрямиться и снова сжала бока лошади коленями, заставляя бежать быстрее. Лошадь прибавила шаг; она шла довольно резво, но ей было далеко до тех быстрых как ветер коней, к которым привыкла Вачиви. А сзади уже послышался частый топот копыт — ее кто-то преследовал, и если судить по звуку, двигался этот кто-то намного быстрее. Оглянуться Вачиви не посмела, она только понукала лошадь, и та едва не споткнулась.

И все же Вачиви почти достигла опушки, когда преследователь нагнал ее и схватил сзади крепкой рукой. Это был Напауши. Не сказав ни слова, он перебросил Вачиви на своего коня, усадив перед собой. Кобыла, на которой она скакала, сразу остановилась и принялась как ни в чем не бывало есть траву. Подавшись вперед, вождь схватил лошадь за недоуздок и привязал к своему седлу. Конь под Напауши был резвым и сильным, и Вачиви сразу подумала — на таком скакуне она, пожалуй, сумела бы удрать.

— Ты хорошо скачешь, — сказал вождь таким тоном, словно ничего особенного не произошло. Мужество Вачиви пришлось ему по душе, никогда прежде он еще не видел такой замечательной наездницы. Тот, кто обучал ее верховой езде, знал свое дело, да и Вачиви, видимо, была талантливой ученицей.

— Я думала, ты уехал на охоту, — проговорила Вачиви срывающимся голосом. Она вся сжалась от недобрых предчувствий и боялась, что вождь изобьет ее, может быть, даже убьет. И все же свобода была ей дороже жизни, и она готова была рисковать снова и снова.

— Воины уехали, я остался, — был ответ. На самом деле вождь специально задержался в лагере, чтобы посмотреть, что будет делать Вачиви, как она себя поведет, если будет думать, что за ней никто не наблюдает. Теперь он это узнал.

— Если я оставлю тебя без присмотра, ты снова убежишь? — спросил Напауши, глядя на нее. После быстрой скачки Вачиви разрумянилась и была еще красивее. Она ничего не сказала, но это и был ответ. Вождь понял, что Вачиви будет повторять свои попытки до тех пор, пока между ними не установится хоть какое-то подобие привязанности, но до этого было еще очень далеко. Быть может, думал Напауши, дело пойдет быстрее, если она родит ему ребенка, но торопиться с этим тоже не стоило. Девушку привезли ему в подарок, и вождь хотел, чтобы она стала для него именно подарком, а не наложницей или рабыней. Сломить ее дух ничего не стоило, но что тогда с ней станет? Вачиви нужно было укротить, как укрощают диких лошадей, и вождь не сомневался, что сумеет справиться с этой задачей. В племени кроу Напауши был лучшим наездником; через его руки прошли десятки лошадей, и до сих пор он не знал неудач. А поскольку Вачиви была своенравнее и красивее любого мустанга, постараться стоило.

В молчании они вернулись в лагерь. Кобыла, которую Напауши тащил за собой, громко вздыхала словно от облегчения — она была рада освободиться от требовательной всадницы. Вачиви вождь вез перед собой на седле. Возле своего типи он ссадил ее на землю, а сам отправился к пастбищу, чтобы выпустить там обоих коней. Он был доволен, чего нельзя было сказать о Вачиви, которая не испытывала ничего, кроме жестокого разочарования неудачной попыткой.

Весь вечер вождь внимательно следил за девушкой, хотя другим мужчинам он ничего не сказал о происшедшем. И даже ночью, когда Напауши и вся семья легли спать, он смотрел на спящую Вачиви и гадал, как скоро ему удастся укротить гордую пленницу. Вождь надеялся, что это произойдет достаточно скоро, потому что он уже чувствовал пробудившийся в нем мужской голод. Ему нужна была именно она, Вачиви. Конечно, она была полностью в его власти, но он не хотел спешить, боясь разрушить то, что могло возникнуть между ними со временем. Впрочем, Напауши не сомневался — если он попытается овладеть ею силой, она попытается убить его. Конечно, великий вождь не боялся женщин, но он уже знал, что Вачиви тоже ничего не боится и готова на все. Ни одна из женщин кроу не осмелилась бы совершить то, на что отважилась она. И мало кто из мужчин сумел бы скакать так быстро, спрятавшись за лошадью. На это были способны лишь немногие лучшие воины, но никто из них не смог бы проделать этот трюк с такой непринужденной легкостью, как она. Поистине Вачиви была удивительной женщиной!

Через три дня кроу, следуя за бизонами, перекочевали на новое место. Кроме бизонов охотникам удалось также подстрелить нескольких лосей и чернохвостых оленей. Обитатели лагеря объедались свежим мясом; еще больше мяса сушилось на веревках и шестах на зиму. По вечерам кроу танцевали вокруг костров, празднуя удачную охоту. По традиции, в танцах принимали участие только мужчины, и Вачиви, внимательно за ними наблюдавшая, пришла к выводу, что обычаи кроу почти не отличаются от обычаев ее племени.

При мысли об этом ей еще острее захотелось вернуться домой. Что-то сейчас делают ее отец и братья, думала она. Вачиви очень надеялась, что отец жив и здоров. Потом она подумала об убитых братьях и Охитеке, и ее глаза наполнились слезами. Странное ощущение вдруг словно пронзило девушку: она поняла, что никогда не вернется домой. Вачиви заставила себя прогнать эти мысли и сказала себе, что рано или поздно она все равно сбежит от кроу. Она готова была совершить еще одну попытку немедленно, пока мужчины танцуют, но потом сообразила, что в темноте, да еще по незнакомой местности ей не уйти далеко. Значит, нужно ждать — выбрать удобный момент, когда Напауши не будет в лагере, и… Бизонов с каждым днем становится все больше, вот-вот кроу снарядят большой охотничий отряд, и тогда она рискнет.

В этот день Вачиви ушла от костров рано, почти ничего не поев. Есть ей по-прежнему не хотелось, но она знала, что должна копить силы для следующей попытки побега. В типи она увидела старшую жену вождя, которая корчилась от боли на постели из шкур. Молодая жена сказала, что у той начались роды, и велела Вачиви помочь, но та не знала, что делать. У себя в селении ей еще не доводилось присутствовать при родах.

Сев на землю подальше от роженицы, Вачиви только смотрела, не в силах пошевелиться от ужаса и отвращения. Старшая жена вождя громко кричала от боли. Повитуха, явившаяся вскоре, велела молодой жене кипятить воду и прокалить над огнем нож. Это последнее распоряжение повергло Вачиви в ужас — она вообразила, что женщину убьют, если она не сумеет разродиться, но все обошлось. Повитуха знала свое дело, и вскоре на свет появился красный сморщенный младенец. Обрезав приготовленным ножом пуповину, повитуха туго запеленала ребенка в одеяло и приложила к груди матери, а сама вышла, чтобы закопать послед. Вачиви, которую все еще трясло, помогла младшей жене обмыть роженицу и прибраться.

Когда Напауши вернулся в типи, у него уже было на одного сына больше. С интересом оглядев новорожденного, вождь довольно кивнул и лег спать. Утомленный ритуальной пляской, он скоро захрапел, а Вачиви долго лежала без сна и молилась Великому Духу, чтобы с ней никогда не произошло ничего подобного. Она своими глазами видела, как кроу убили Охитеку и ее братьев, и теперь ей была отвратительна мысль о том, что ей, возможно, придется носить ребенка Напауши, если она останется здесь. В том, что вождь намерен сделать ее своей женой, Вачиви не сомневалась и твердо решила убежать до того, как это произойдет.

В последующие недели кроу переезжали с места на место. Каждый день многочисленные отряды воинов отправлялись охотиться на бизонов, но Напауши не уезжал с ними. Он делал вид, будто у него есть важные дела в лагере, а на самом деле пристально следил за Вачиви, и у нее не было ни единой возможности сбежать. Так прошло несколько недель, и вот однажды утром она увидела, что вождь поскакал куда-то на запад во главе большого отряда. Это был шанс — первый за много дней, и Вачиви поспешила им воспользоваться. На этот раз она нашла очень неплохую лошадь, но ее заметили. Юноша, совсем еще подросток, охранявший табун, погнался за ней на самом быстром скакуне, которого ему разрешил взять сам Напауши. Вождь предупредил пастуха, что Вачиви может попытаться сбежать, и приказал задержать ее во что бы то ни стало. И все же она едва не ускользнула, если бы юноша, видя, что расстояние между ним и беглянкой не сокращается, несмотря на все его усилия, не выпустил в нее стрелу. Острый наконечник разорвал платье Вачиви и сильно царапнул плечо. Рана была неопасной, но крайне болезненной: Вачиви отвлеклась от управления лошадью, и расстояние между ней и преследователем сразу сократилось. Юноша оказался почти таким же хорошим наездником, как и она сама, к тому же страх перед гневом вождя заставил его идти на риск, на какой он в иных обстоятельствах ни за что бы не отважился.

— Ты меня не остановишь! — крикнула Вачиви, увидев, что юноша почти догнал ее, но кровь из раны пропитала почти весь рукав ее платья, а рука онемела.

— Я убью тебя, если будет нужно, — откликнулся юноша. — Вождь приказал тебя не отпускать.

— Тогда лучше убей, — крикнула Вачиви, понукая лошадь скакать быстрее. Ей удалось немного вырваться вперед, но парень не отставал, следуя за ней буквально по пятам.

Неизвестно, чем бы закончилась эта безумная скачка, но Вачиви не повезло. Ее конь запнулся о камень и едва не упал. Вачиви чудом удержалась в седле, но бежать дальше ее скакун не мог — он хромал, и она была вынуждена остановиться. К ней тут же подскакал преследователь. И его конь, и он сам тяжело дышали.

— Ты сумасшедшая! — крикнул юноша, но Вачиви не ответила. Низко опустив голову, она зажимала ладонью рану в плече, из которой продолжала струиться кровь.

— Зачем ты хочешь убежать?

— Я хочу вернуться к отцу, — ответила Вачиви, с трудом сдерживая слезы боли и разочарования. — Он стар и болен. Я ему нужна.

Но юноше, который был на несколько лет моложе нее, такое желание показалось странным.

— Напауши будет тебе хорошим мужем, — уверенно сказал он. — Тебе ведь все равно пора замуж.

Вачиви не ответила. Если бы ее лошадь не захромала, она бы прямо сейчас продолжила свое бегство, и неизвестно, чем бы все закончилось. Увы, у нее не было шанса.

— Я не хочу замуж, — сказала она упрямо. — Я хочу вернуться домой.

— Тебе нельзя, — ответил юноша. — Напауши будет сердиться. Прости, что я тебя подстрелил. Тебе очень больно?

— Совсем не больно! — солгала Вачиви. На самом деле ей было больно, а от потери крови начинала кружиться голова.

На обратном пути она не проронила ни слова. Когда они достигли лагеря, юноша повел обоих коней в табун, а Вачиви отправилась к реке и там промыла и перевязала свою рану. Она подумала, что вряд ли ей удастся когда-нибудь вернуться домой. С ней случилось самое страшное — Вачиви теряла надежду. Лучше бы этот парень меня убил, думала она, однако непрекращающаяся боль от раны странным образом повлияла на нее. Она отогнала от себя мысли о смерти и стала думать, не помешает ли ей рана совершить еще одну попытку.

Она как раз шла от реки к лагерю, когда вернулись охотники во главе с Напауши. Им удалось убить еще больше бизонов, чем в прошлый раз, и вождь был доволен. Сначала он даже не заметил наскоро замытую кровь на ее платье. Вождь собирался сказать Вачиви что-то приятное, но не успел — она скользнула по нему непонимающим взглядом и повалилась прямо под копыта его коня.

В одно мгновение Напауши спрыгнул на землю и бросился к ней. Он не сразу понял, в чем дело, но потом увидел кровь, которая просачивалась из-под повязки. Подняв Вачиви на руки, вождь понес ее в типи, крикнув одной из женщин, чтобы та позвала шамана.

При звуке его голоса Вачиви ненадолго пришла в себя, потом снова потеряла сознание.

Когда пришли шаман и несколько женщин, Вачиви была в сознании, но от слабости не могла даже пошевелиться. Словно со стороны, она наблюдала за тем, как ее раздевают и шаман осматривает ее рану. Жены Напауши тоже были здесь; они не знали, что случилось с Вачиви, но вождь уже догадался, что его «подарок» снова попытался бежать. И пока шаман засыпал рану горячей золой и заливал какой-то едкой мазью, от чего Вачиви едва сдержала крик, Напауши отправился разыскивать юношу-табунщика.

— Она снова пыталась сбежать? — грозно спросил вождь, и юноша затрепетал под его гневным взглядом.

— Да, вождь, — ответил он. — Ты приказал остановить ее во что бы то ни стало, вот я и… остановил.

— Я не приказывал тебе убивать девушку, а ты мог ее убить, когда стрелял из лука на скаку. Нужно было целиться в лошадь.

— Я торопился, вождь. Она скакала слишком быстро, еще немного, и я бы ее упустил.

— Да. — Напауши кивнул. — Вачиви скачет быстрее ветра, и все же… все же в следующий раз будь поосторожней. Что она сказала, когда ты ее нагнал?

— Она сказала, что скучает по отцу, что он стар и болен. Я ответил, что здесь, с тобой, ей будет лучше. — Юноша смущенно улыбнулся.

— Спасибо. Смотри только, никому не говори о том, что случилось, — и я не скажу. — Напауши не хотелось, чтобы кто-то узнал, до какой степени ему небезразлична пленница. Великому вождю не пристало переживать из-за таких пустяков, как жизнь женщины, да еще из другого племени. Если бы о его чувствах стало известно, кроу решили бы, что их вождь сошел с ума.

— Ты выстрелил в птицу и промахнулся, — добавил Напауши. — Вот как было дело, правда? Ты скверный стрелок, Чапа. Всегда был таким.

— Да, вождь. — Чапа стрелял из лука лучше большинства своих сверстников, но спорить с вождем он не осмелился. Все было так, как сказал Напауши: он выстрелил в сойку, промахнулся и случайно попал в девушку. Именно так Чапа и собирался говорить, хотя подобная история была для него унизительной.

Когда Напауши вернулся в типи, Вачиви крепко спала — шаман дал ей какой-то сонный отвар. Сам шаман и повитуха давно ушли, но Вачиви этого не почувствовала — только раз она пошевелилась и негромко застонала, а потом заснула еще крепче.

Вачиви проснулась только утром следующего дня. Когда она открыла глаза, голова у нее еще слегка кружилась после снадобья, которое дал ей шаман, а мысли путались. С удивлением она обнаружила, что под одеялом на ней ничего нет, а ее платье — аккуратно сложенное — лежит рядом. На нем все еще были видны следы засохшей крови. Несколько мгновений Вачиви с недоумением разглядывала темные пятна на рукаве и только потом вспомнила, что случилось вчера. Она снова пыталась бежать — и снова неудачно. На этот раз в нее стреляли, и, попади стрела на ладонь ниже, все могло закончиться куда хуже. Впрочем, рана до сих пор причиняла ей сильную боль, несмотря на отупляющее действие знахарских снадобий, которыми ее пичкали вчера. Это означало, что стрела вонзилась слишком глубоко и что следующую попытку к бегству придется отложить, пока плечо не подживет.

Мысль об этом наполнила Вачиви печалью, но она напомнила себе, что не должна сдаваться. Рано или поздно она убежит — или ее убьют, что было более чем вероятно, но смерти она по-прежнему не боялась.

Когда Вачиви появилась из типи, Напауши, сидевший неподалеку с трубкой, взглянул на нее и понял, что по крайней мере сегодня она никуда не побежит. Вачиви выглядела больной, к тому же лекарство, которое по его просьбе дал ей шаман, все еще действовало, и девушка едва держалась на ногах.

— Как плечо? — спросил Напауши, когда, жмурясь от яркого света, Вачиви ковыляла мимо. Сегодня никто из мужчин не пошел на охоту; все остались в лагере, и каждому нашлось дело. Запасы на зиму давно были сделаны, но мяса и шкур оставалось еще немало, и их нужно было обработать, чтобы менять у других племен на разные нужные вещи — ножи, томагавки, наконечники для стрел и копий.

— Хорошо, — коротко ответила Вачиви, но вождь видел, что это совсем не так. Девушка была слишком горда, чтобы признаться в этом.

— Чапа плохой охотник. Он стрелял в птицу, а попал в тебя.

— Нет. Он сказал — это ты приказал остановить меня любым способом.

— Сколько еще ты собираешься бегать, Вачиви? Вчера тебя ранили, в следующий раз ты можешь упасть с лошади и убиться насмерть.

— Или погибнуть от рук кого-то из твоих людей, вождь! — дерзко ответила Вачиви. — Но смерть лучше, чем плен.

И это была чистая правда. Вачиви знала, что никогда не смирится с участью пленницы, никогда не станет женой вождя.

— Тебе здесь так плохо? — по лицу Напауши пробежала тень, он словно жалел девушку, и Вачиви вдруг подумала о том, что он был с нею по-своему добр. Она прожила с кроу уже несколько недель, и вождь до сих пор ее ни к чему не принуждал. Почему, спрашивала она себя. Ответа у нее не было.

А Напауши хотел, чтобы Вачиви привыкла к нему. От своего намерения жениться на ней он отказываться не собирался, хотя и теперь пленница продолжала держаться с ним так же отстраненно и холодно, как в первые дни. Мысль о том, что придется сделать ее своей женой силой, ему по-прежнему не нравилась, но ведь не могла же Вачиви бегать от него вечно! Этак он сделается посмешищем не только своего собственного, но и других племен. А если она не оставит своих попыток вернуться к отцу, ее покалечат или убьют. Вчера ей повезло, но в следующий раз дело может обернуться куда хуже, а Напауши хотелось уберечь Вачиви от беды.

— Кроу убили моих братьев, — резко сказала она. «И Охитеку», — чуть не добавила она, но вовремя прикусила язык. Не стоило упоминать о нем в разговоре с вождем.

— Когда идет война, всегда есть погибшие. — Вождю не было дела до ее братьев. Он хотел сделать Вачиви своей, и с каждым днем это желание становилось сильнее. — Но сейчас война кончилась, — добавил он. — Скажи, почему мы не можем быть друзьями?

Напауши казалось — если она будет считать его другом, дальше дело пойдет легче, и в конце концов Вачиви примет его и как мужа. Она была не первой женщиной, взятой кроу в плен в военном походе. Большинство из них стали рабынями, некоторые — как те три девушки, которые были захвачены вместе с Вачиви в селении сиу, — стали женами воинов, но никто из них не противился своему жребию с таким упорством. Вачиви видела в лагере своих соплеменниц и знала, как сложились их судьбы. Вряд ли они чувствовали себя счастливыми, но выхода у них не было, и они смирились. Правда, те девушки были моложе Вачиви и не отличались таким необузданным темпераментом. Ясно ведь, что ей не удастся убежать и что ее место теперь здесь, в его вигваме, и не в качестве рабыни или наложницы, а в качестве жены. Неужели Вачиви не хочет стать женой вождя?

Но она не хотела.

— Пока я жива, война не кончена, и ты мне никакой не друг. Ты мой враг.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — негромко сказал Напауши, боясь, чтобы кто-нибудь не услышал, как он, великий вождь, унижается перед девушкой. Другая бы сочла подобное предложение за честь, но Вачиви не хотела быть женой Напауши. То, что он был вождем, не имело для нее никакого значения: к ней уже сватался великий воин, который предлагал за нее пятьдесят лошадей, но она ответила отказом. К тому же это Напауши — вернее, его люди убили ее братьев и Охитеку, и Вачиви не могла ни забыть, ни простить этого.

— Я никогда не буду твоей женой, — твердо ответила она. — Разве только ты приставишь мне нож к горлу.

— Я предпочел бы без этого обойтись. Я хочу, чтобы ты стала моей женой по своей собственной воле.

На языке у Вачиви вертелся еще более резкий ответ, но когда она взглянула на вождя, в груди у нее что-то дрогнуло. В конце концов, Напауши просил ее, а не приказывал и не грозил. Она об этом не подумала, а ведь ее положение могло оказаться во много раз хуже. Напауши поступал благородно и обращался с ней даже с некоторым уважением, чего нельзя было сказать о ней самой. С самого первого дня она отвечала ему только дерзостью.

— Я не стану принуждать тебя, Вачиви, — сказал Напауши. — Отныне ты можешь свободно ходить по лагерю и делать все, что захочешь. Моей женой ты станешь, когда сама будешь к этому готова. Только одно… Если ты снова попытаешься бежать, мне придется тебя связывать. В пределах лагеря ты — свободная женщина. Ты сможешь стать моей женой, когда пожелаешь, но моей рабой ты не будешь никогда, — добавил он. Матошка был великим вождем, и его дочь заслуживала уважения. — Только не приближайся к лошадям, — предупредил он еще раз. — Пешком можешь ходить куда захочешь.

Вачиви ничего не ответила, и Напауши, поднявшись, вернулся в типи. Она проводила его взглядом. То, что предлагал вождь, было даже великодушно, но ей это не годилось. Вачиви не собиралась заключать с ним перемирие. Уступить значило для нее отказаться от мыслей о побеге.

Вскоре кроу вернулись туда, где было их летнее становище. Вачиви знала — теперь они не двинутся с места еще несколько недель, пока холода не заставят их откочевать южнее, в зимний лагерь. Пока же мужчины и женщины продолжали заниматься своими привычными делами: сушили мясо, собирали и заготавливали грибы, ягоды и травы, обрабатывали шкуры убитых бизонов, чинили старую одежду и шили новую, готовили добытое для обмена с другими племенами. Вокруг летнего поселка простирались обширные пастбища для лошадей, а в прерии еще можно было найти бизонов, отставших от главного стада.

Рана Вачиви почти зажила. Во всяком случае, плечо уже не болело, и она вновь задумалась о побеге, но ей никак не подворачивалась удобная возможность. В лагере всегда было многолюдно, укрыться от посторонних взглядов было невозможно, и Вачиви волей-неволей пришлось быть послушной и вести себя осторожно. Как и обещал Напауши, ходить пешком она могла где угодно, но ездить верхом ей не давали, а увести лошадь скрытно было невозможно.

Как-то Вачиви подслушала разговор двух воинов. Один из них рассказывал другому, что в окрестностях лагеря есть очень красивое уединенное озеро, и Вачиви решила отыскать его. Как она поняла, озеро находилось довольно далеко — если идти к нему пешком, но делать ей все равно было нечего: в лагере к Вачиви относились как к гостье и не поручали никакой работы. Даже ее одежду стирали жены Напауши — так распорядился вождь. Обе женщины были этим недовольны, но подчинились беспрекословно: Вачиви стала для них еще одним ребенком, которого нужно одевать и кормить. Иными словами, ее жизнь могла быть даже приятной, если бы не тягостное сознание того, что она по-прежнему находится в плену, среди чужих.

Напауши тем временем испробовал новый ход, словно и впрямь имел дело с необъезженной лошадью. Он вовсе перестал обращать на Вачиви внимание в надежде, что полное одиночество среди его соплеменников заставит девушку потянуться к нему. Этот трюк, однако, не возымел желаемого действия, хотя со временем Вачиви все-таки стала держаться не так настороженно-враждебно, как раньше. Теперь она частенько играла с детьми и несколько раз сидела у вечернего костра с женщинами племени. Кроме того, Вачиви починила свое любимое платье, украсила его новой вышивкой и даже научила двух девушек кроу красить иглы дикобраза. Вместе они набрали в лесу нужные ягоды и сварили краску, от которой иглы приобрели красивый насыщенный синий цвет. Девушки радовались; Напауши тоже был доволен тем, что гордое сердце Вачиви начало оттаивать, но ей он по-прежнему не говорил ни слова.

Как-то на исходе лета Вачиви решила осуществить свое намерение найти озеро, о котором говорил один из воинов, и отправилась в путь, благо погода стояла еще очень теплая. Путь был неблизкий, но наконец. Вачиви достигла цели — она увидела озеро. Оно и впрямь оказалось красивым — напоминало чашу, которую наполнял небольшой водопад, низвергавшийся с массивной каменной скалы. Природа дышала миром и спокойствием. На песчаном берегу не было видно человеческих следов, а в прозрачной воде сверкали серебряной чешуей крупные рыбы.

Вода так и манила девушку, и Вачиви решила искупаться. Оглядевшись по сторонам, она сбросила платье и мокасины и вошла в воду. Вода оказалась довольно прохладной, но девушку это не остановило, и через несколько минут она уже плыла к противоположному берегу.

Этот день стал едва ли не самым счастливым в ее жизни. Словно забыв о постигших ее несчастьях, Вачиви наслаждалась чистой водой и ласковым солнцем. Она знала, что сейчас она здесь одна — кроу были заняты своими делами, но свою одежду она на всякий случай спрятала в высокой траве на берегу. Вачиви в эти минуты полного покоя казалось, что Великий Дух сотворил и озеро, и эту девственную природу для нее одной, и впервые, с тех пор как погибли ее братья и Охитека, на губах девушки появилась счастливая улыбка. До самого вечера она плавала, ныряла, нежилась на теплом песке и ни о чем не думала — даже о побеге. На обратном пути в лагерь Вачиви что-то негромко напевала: она ненадолго обрела свободу, которой ей так не хватало. Напауши, полагавший, что пешком она далеко не уйдет, просчитался — вернуться к своему родному племени Вачиви по-прежнему не могла, зато теперь у нее было свое место, где она могла быть одна, далеко от ненавистных кроу.

Когда Вачиви вернулась в лагерь, она выглядела такой беззаботной, юной и счастливой, что Напауши, увидев ее, был поражен столь явной переменой. Он молча наблюдал за Вачиви, и на сердце у него потеплело. Вождь был рад, что пленница наконец-то начинает привыкать к новой жизни.

Вечером Вачиви, Напауши и его семья ужинали вместе у костра. Маленький сын вождя набирался сил, и обе жены вождя снова были беременны. Если все пойдет благополучно, и без того немаленькая семья вождя должна была еще увеличиться, однако Напауши не оставил надежды на сына, которого ему родит Вачиви. Но он по-прежнему терпеливо ждал своего часа, не желая пугать ее теперь, когда она успокоилась. Напауши спросил Вачиви, что она делала, ведь весь день ее не было видно в лагере.

— Ходила к озеру, — коротко ответила Вачиви. Теперь она держалась с Напауши не так напряженно, как раньше, хотя по-прежнему не желала стать его женой. Впрочем, в последнее время вождь редко с ней разговаривал. Вачиви посчитала это хорошим знаком. Может, теперь, когда жены беременны, Напауши забудет о своем намерении.

— Пешком? — удивился вождь. — Но ведь это очень далеко.

Об озере он знал. Его люди несколько раз ездили туда верхом, но даже для всадника расстояние было порядочное.

— Зато там очень красиво, — ответила Вачиви. Больше Напауши ее не расспрашивал. Кивнув, он отвернулся, словно забыл о ее присутствии. На самом же деле он думал о Вачиви каждый день, каждый час. Она была его прекрасной дикой лошадкой, и вождь не сомневался, что рано или поздно сумеет ее укротить. Он наблюдал за Вачиви и видел, что она почти готова. Значит, ждать ему осталось недолго.

Что ж, он подождет — терпения вождю было не занимать.

Глава 8

С тех пор Вачиви ходила к озеру каждый день. В эти последние дни лета установилась необычайно жаркая погода, и преодолевать расстояние в несколько миль было непросто, но тем приятнее было потом окунуться в прохладную, чистую, как горный хрусталь, воду, пронизанную солнечным светом. Все вокруг дышало покоем, миром. Озеро живо напоминало Вачиви тихие речные заводи, куда она в детстве ходила с братьями. Они учили ее плавать и нырять, ловить голыми руками рыбу. Один раз Вачиви решила повторить этот опыт просто для того, чтобы проверить, не забыла ли она науку своих братьев. Наклонившись к воде, она всмотрелась, потом сделала стремительное движение, и в руке ее затрепыхалась серебристая рыбешка. Радостно засмеявшись, Вачиви швырнула ее обратно в озеро и, выйдя из воды, легла на нагретый солнцем мелкий песок.

Ей очень нравились эти спокойные часы на озере. Вачиви была уверена, что здесь никого не бывает, поэтому без опаски купалась голой, а потом нежилась на солнышке, подставляя тело его ласковым лучам. В этом укромном уголке Вачиви как будто возвращалась в детство, во всяком случае, здесь она чувствовала себя в полной безопасности, словно снова была под надежной защитой отца и братьев. Порой она мечтала о том, как было бы хорошо, если бы это продолжалось вечно, но в глубине души Вачиви знала: пройдет еще несколько недель, станет холоднее, и кроу отправятся в свой зимний лагерь. Тогда она и предпримет еще одну попытку побега, решила Вачиви. Пока же ей не хотелось ни о чем думать и ничего загадывать. Каждый день, проведенный ею на озере, казался ей сказочным сном, и в лагерь она возвращалась счастливая и умиротворенная.

От солнца ее смуглая кожа стала бронзовой, а вот мокасины из мягкой оленьей кожи протерлись. Вачиви ходила на озеро каждый день — лагерь она покидала рано утром, а возвращалась только вечером — голодная, но довольная. Напауши радовали перемены, происшедшие с девушкой: Вачиви стала оживленной, более приветливой и открытой. Казалось, даже к нему она потеплела; пару раз, забыв, что должна держаться гордо и неприступно, Вачиви ответила на какой-то его случайный вопрос с такой искренностью и теплом, что у него что-то екнуло в груди. Напауши, однако, сделал из этого неправильные выводы, решив, что Вачиви станет его женой еще до того, как племя отправится в зимний лагерь. Похоже, его терпение все же принесло свои плоды: Вачиви стала другой. Вождь чувствовал это даже в том, как она рассказывала об озере — о том, как плавала и ныряла или собирала на берегу ягоды. Он чуть было не дал ей лошадь, чтобы она могла добираться туда быстрее, но потом передумал — ему не хотелось лишний раз искушать ее свободой. В том, что Вачиви все еще может попытаться бежать, Напауши не сомневался. Пожалуй, только после того, как она станет его женой и будет носить во чреве его ребенка, он сможет больше не тревожиться на этот счет. Пока же предоставлять ей слишком большую свободу не стоило. Имея в своем распоряжении целый день, Вачиви даже на плохонькой лошади сумеет ускакать так далеко, что он ее уже не догонит, и тогда она будет потеряна для него навсегда. А этого грозный вождь с некоторых пор боялся больше всего на свете. Теперь он чуть ли не каждый день мечтал о том, что Вачиви будет с ним до конца его жизни.

А Вачиви вовсе не замечала того, какие обжигающие взгляды тайком бросает на нее Напауши. Она по-прежнему каждое утро уходила на озеро, чтобы насладиться своей временной свободой и не ощущать себя посаженной в клетку птицей. Вачиви была благодарна вождю за то, что он освободил ее от женской работы. Благодаря этому она могла день за днем проводить на озере — купаться или дремать на песке. Отца, братьев, родное селение Вачиви не забыла, но теперь она думала и о Напауши, и о его женах, с которыми ей приходилось жить. Она не могла не признать, что вождь — человек благородный, что он заботится о своем племени, а его жены добры и внимательны к детям и даже к ней. Если бы Напауши принадлежал к ее племени, рассуждала Вачиви, если бы не было на нем крови ее братьев и Охитеки, он, возможно, ей и понравился бы. Не исключено, что она даже согласилась бы стать его женой, но после всего, что случилось, подобное было невозможно. Она не выйдет за него никогда, ни за что. Несмотря на всю доброту Напауши, решимость Вачиви бежать нисколько не ослабела. Вождь думал, что она смирилась, но на самом деле Вачиви просто выжидала, пока летний лагерь будет свернут и племя тронется в путь. Она надеялась, что в дороге ей представится удобный момент для бегства.

В один из дней, все еще по-летнему жарких, Вачиви задремала на песке после долгого купания. Накануне дети вождя не давали никому спать, Вачиви тоже не выспалась и теперь наверстывала упущенное. Вачиви приснился отец, который протягивал к ней руки и звал ее по имени. Она сделала шаг к нему навстречу и… внезапно проснулась от какого-то шороха. Сначала Вачиви решила, что это птица возится в кустах, но когда она поднялась во весь рост и огляделась, она увидела нечто такое, чего Вачиви не видела никогда в жизни. За кустом стоял человек — мужчина, одетый в штаны из оленей кожи, белую рубашку с открытым воротом, на ногах у него была странная обувь — очень высокие мокасины. У незнакомца были черная борода, черные волосы и очень светлая — почти белая — кожа. Он глядел на Вачиви широко раскрытыми глазами, и на лице его было изумление. Казалось, незнакомец не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Вачиви тоже словно окаменела. Лишь какое-то время спустя она расслышала, как переступает с ноги на ногу и фыркает привязанная неподалеку лошадь незнакомца.

Вачиви никогда не видела белых людей, но помнила, как отец рассказывал ей о «белых духах», которые пришли со стороны Большой Воды. Сначала эта история ее даже напугала, но поскольку за целых две недели ни один белый дух возле их поселка так и не появился, Вачиви перестала бояться, а потом и вовсе забыла о существовании духов.

Но сейчас она сразу поняла, кто перед ней. Вачиви не знала, злой это дух или добрый, поэтому просто стояла перед ним нагишом, боясь пошевелиться, не зная, что он предпримет.

Мужчина, похоже, испугался едва ли не больше нее. Он был уверен, что где-то поблизости скрывается в лесу отряд индейцев и что стоит ему только зашуметь, двинуться с места, как дикари набросятся на него, чтобы снять скальп. Впрочем, совершенство обнаженной девушки в не меньшей степени парализовало его. Никогда прежде он не видел такой красоты. Ее фигура казалась ему воплощением идеала.

Чтобы успокоить незнакомку, мужчина поднял вверх руки, раскрыв ладони. Это был знак мира, принятый у ирокезов и гуронов. У сиу и кроу был в этом случае другой жест, но что хотел сказать незнакомец, она поняла.

Знак мира действительно был гуронским. Белый мужчина, а точнее — молодой человек, почти два года жил с этим племенем. В Новый Свет его позвала жажда знаний: он приехал сюда, чтобы путешествовать, открывать новые земли, записывать и зарисовывать все, что покажется ему интересным. Молодой человек уже начертил несколько карт, которые — он надеялся — будут полезны тем, кто пойдет по его следам, однако на самом деле он не был ни картографом, ни ученым. Младший отпрыск знатного рода, юноша оставил во Франции заботливого и любящего брата и отправился в Новый Свет, о чем давно мечтал. Некоторое время он прожил в Новом Орлеане, а потом двинулся дальше, в глубь американского континента, девственная природа которого день за днем дарила ему радость первооткрывателя.

Разумеется, подобное предприятие было довольно рискованным, но до сих пор юноше везло. Однажды он буквально на несколько часов разминулся с военным отрядом пауни, убивших белых поселенцев, у которых молодой человек ненадолго остановился. В другой раз он вернулся из короткой экспедиции в небольшой форт, в котором прожил почти месяц, но нашел на его месте лишь пепел и пронзенные стрелами тела. И все же, если не считать этих трагических случаев, путешествие по неизведанным землям всерьез увлекло его. В погоне за новыми открытиями молодой человек забирался все дальше в глубь Великих равнин. Уже много недель он не встречал ни белых, ни индейцев и даже начал думать, что эта часть страны совершенно необитаема, — и вот столкнулся с юной индейской девушкой, которая смотрела на него с изумлением и испугом.

В том, что это индианка, молодой человек не сомневался, но поскольку на ней не было никакой одежды, он не мог определить, к какому племени она принадлежит, воинственное оно или мирное. Он, однако, понимал, что мужчины этого племени должны быть где-то рядом и что его нецеломудренное поведение вряд ли им понравится. Скорее всего, они убьют его на месте. И пожалуй, в опасности был не только он, но и это юное прекрасное существо…

Это последнее соображение заставило юношу действовать. Заметив на песке аккуратно сложенное платье девушки, он показал сначала на него, потом — на нее. В ответ незнакомка кивнула и, подхватив одежду, скрылась за кустом. Через минуту она появилась вновь, на этот раз уже одетая. Самое странное заключалось в том, что девушка, похоже, нисколько не боялась. В первое мгновение она, правда, застыла на месте, но скорее от неожиданности, а не потому, что ожидала нападения. Сейчас ее лицо выражало лишь глубокое удивление и любопытство, и молодой человек подумал, что она, возможно, никогда не видела белых. По узорам на платье молодой человек догадался, что она скорее всего принадлежит к одному из дакотских племен и что ее отец или муж занимает достаточно высокое положение. Жены простых воинов, насколько он знал, никогда не носили платья, которые были бы так затейливо расшиты.

На всякий случай молодой человек еще раз показал знак мира, но остался на месте, опасаясь приближаться к девушке. Ему хотелось спросить, одна ли она здесь, но он не знал, как это сделать. Немного подумав, он несколько раз повернул голову, словно высматривал кого-то за деревьями, потом вопросительно взглянул на индианку. Сначала та никак не отреагировала на его пантомиму, потом медленно покачала головой.

На самом деле Вачиви прекрасно все поняла, она просто не знала, как поведет себя незнакомец, если поймет, что она здесь одна. У нее, правда, был за поясом небольшой нож, но он предназначался для ягод и травы, к тому же Вачиви еще никогда не убивала людей. Отец и братья научили ее, как в случае необходимости постоять за себя, но незнакомец пока не выказывал никаких враждебных намерений. Кроме того, она так и не решила, кто перед ней — человек или дух, добрый он или злой. Впрочем, судя по тому, что мужчина был удивлен и напуган едва ли не больше ее, это был все же человек.

Улыбнувшись, Вачиви заговорила с ним на своем языке, но он не понял ее. Тогда она показала ему знаком, где находится стойбище, махнув рукой в том направлении. Молодой человек кивнул, похоже — с признательностью, и Вачиви догадалась — он благодарит за предупреждение и будет держаться от лагеря кроу подальше.

Она снова улыбнулась и сделала шаг в направлении тропы, по которой пришла. Вачиви думала, что молодой человек попытается ее задержать, но он ничего не предпринял — только смотрел ей вслед. Она сделала еще несколько шагов — незнакомец остался на месте. Не пошевелился он и тогда, когда Вачиви скрылась за деревьями.

Молодой человек провожал уходящую девушку потрясенным взглядом. Такой красоты он еще никогда не видел — ни здесь, ни у себя на родине. Даже когда она пропала из вида, юноша еще долго стоял, глядя в ту сторону, куда ушла незнакомка. Только потом он повернулся и, отвязав своего коня, медленно двинулся прочь.

Всю дорогу до лагеря Вачиви размышляла о встрече с «белым духом». Сначала она хотела рассказать о нем вождю, но потом решила этого не делать. Вдруг, думала она, если он не дух, а человек, кроу его убьют?

В этот день она вернулась с прогулки задумчивая. К счастью, в лагере все были заняты работой, и никто не обратил на нее внимания. Потом Вачиви и сама сообразила, что лучше вести себя как обычно, и, присоединившись к группе женщин, стала возиться и играть с детьми. Взяв на руки младенца, она принялась щекотать ему животик, как часто делала, заставляя его смеяться от удовольствия. Заметив это, Напауши, который вернулся в типи, чтобы поесть, подумал, что картины прекраснее он никогда не видел. Единственное, чего бы ему хотелось, — это чтобы ребенок, которого девушка держала на руках, был их сыном.

О встреченном в лесу незнакомце Вачиви так никому и не рассказала. Она боялась подвергнуть опасности его, а возможно — и себя тоже. Кто знает, рассуждала она, вдруг это все-таки дух, и тогда в его появлении, а может, и в колдовстве могут обвинить ее, чужеплеменницу.

На следующее утро она снова отправилась на озеро, но белый не пришел. Появился он только через день. Вачиви купалась в озере, когда он выступил из-за деревьев. Он был, как и в прошлый раз, в высоких черных мокасинах до колен, штанах и рубашке. Волосы у него были такими же черными, как у нее, но не прямыми, а кудрявыми; они падали ему на плечи мягкими густыми волнами, подчеркивая непривычную белизну его лица.

Заметив в воде девушку, молодой человек снова продемонстрировал ей гуронский знак мира и, сделав еще несколько шагов, остановился на берегу. Он улыбался, и от этого лицо его казалось особенно красивым и добрым. На самом деле юноша давно наблюдал за девушкой, желая убедиться, что она здесь действительно одна. Теперь же он просто стоял и любовался ее редкостной, экзотической красотой. Рассудок подсказывал ему, что искать новой встречи с незнакомкой было с его стороны настоящим безумием, но ноги сами привели его к озеру, где он увидел ее в первый раз. Не прийти он просто не мог — ему хотелось снова увидеть ее и каким-то образом узнать о ней как можно больше. Почти пять лет молодой человек скитался по Великим равнинам, исследуя природу американского континента и одновременно мужая, но еще никогда ему не доводилось видеть индианок раздетыми. И вот теперь эта неизвестная девушка, казавшаяся ему индейской богиней, буквально околдовала молодого человека. Он догадался, что встретил ее у озера неслучайно, что она приходит сюда часто, может быть, каждый день. Зачем — юноша не знал и не особенно интересовался. Ему было ясно одно — он хочет увидеть ее снова. Еще ему хотелось нарисовать ее портрет, чтобы запечатлеть на холсте тот дух свободы и природную грацию, которые он подметил, наблюдая, как она плавает и плещется в воде. Возможно, думал он, эта задача окажется ему не по плечу, но попытаться все равно стоило.

Летний лагерь кроу молодой человек обнаружил давно, но приближаться к нему не решился. Он обогнул его и обосновался в неприметной пещере в лесу. Опыт подсказывал ему, что следует избегать встреч с отрядом какого-либо индейского племени, хотя, похоже, сейчас такой опасности не было. Но, встретив индианку на озере, молодой человек специально отправился к лагерю, чтобы понаблюдать за ним в подзорную трубу. Похоже, все его обитатели были заняты подготовкой к зиме, и он не мог понять, почему его незнакомка не работает, как все. Быть может, думал он, эта юная красавица потихоньку улизнула из селения, чтобы порезвиться на воле? Впрочем, если она дочь вождя, о чем говорило богато украшенное платье, ее могли и освободить от тяжелых работ. И это, и еще многое другое молодой человек хотел бы узнать о красавице незнакомке, но никакой возможности сделать это он не видел.

И вот они снова оказались лицом к лицу. Девушка стояла в воде, едва доходившей ей до плеч, но собственная нагота, казалось, нисколько ее не смущала. Молодой человек неотрывно любовался ее лицом, хотя прекрасное стройное тело девушки тоже можно рассмотреть сквозь кристально чистую воду. Несколько минут никто из них не двигался, потом девушка улыбнулась и нырнула, но тотчас вынырнула, дразня, играя с ним, будто лесная нимфа. На мгновение молодому человеку даже подумалось, уж не кажется ли ему все это, но нет — молодая индианка была вполне реальна. Вообразить такую красоту было не под силу ни одному человеку. Юная, чистая и в то же время независимая и гордая — вот какой была неведомая красавица, повстречавшаяся ему в заповедных дебрях Нового Света.

И молодой человек решил представиться ей по всем правилам, хотя в данных обстоятельствах это было довольно глупо.

— Меня зовут Жан де Маржерак, — сказал он и учтиво поклонился. — Жан де Маржерак, — повторил он, показывая на себя, но девушка, казалось, его не поняла.

— Жан, — повторил он в третий раз и ткнул себя пальцем в грудь.

— Вачиви, — ответила она приятным, мелодичным голосом и тоже показала на себя.

Жан снова улыбнулся и произнес несколько слов сначала по-французски, потом по-английски, но девушка явно не владела ни одним из этих языков. Сам Жан выучил английский уже в Новом Свете; кроме того, он знал несколько фраз на гуроно-ирокезском наречии, но и их она не поняла — вероятно, потому, что эти племена жили далеко отсюда — на северо-востоке от Великих равнин. Оставался только язык мимики и жестов, и Жан решил, что на первое время этого будет достаточно, тем более что он был единственным доступным для девушки.

Теперь они знали имена друг друга, но и только. Жан, правда, уже подметил в поведении Вачиви печать благородства, которая отмечала каждый ее жест, каждый поворот головы. Это позволило ему предположить, что в своем мире она занимает привилегированное положение, однако раскованность и естественность, с которыми Вачиви держалась, говорили о том, что она свободная женщина, не связанная узами брака. Таким же был и сам Жан — аристократ по происхождению, он не унаследовал высокого титула, доставшегося старшему брату, но нисколько не жалел об этом, ставя личную свободу выше светских привилегий. Во Франции Жану было тесно, и его старший брат, маркиз Тристан де Маржерак, благословил юношу искать счастья в Новом Свете.

Погруженный в свои мысли, молодой человек не сразу обратил внимание на знаки, которые делала ему Вачиви. Ее жесты, однако, были настолько выразительны, что он быстро догадался — она хочет знать, откуда он появился и что делает здесь. Девушка показывала то на небо, то на лес, и Жан подумал, уж не за ангела ли она его принимает. В свою очередь, он показал на лес, как мог изобразил всадника, а потом попытался передать, что ехал много, много дней. Объяснить, что он приехал в Америку на парусном судне из-за океана, ему вряд ли бы удалось, поэтому Жан не стал и пытаться, остановившись на более доступном варианте. То, что он — граф, а его старший брат — маркиз, владелец обширных земель во французской Бретани, объяснять тоже было не нужно, для понимания Вачиви все эти сведения были попросту недоступны, да и для него самого, по большому счету, они не имели значения. Все, что для них существовало, — это здесь и сейчас; только это и имело значение, да еще, пожалуй, ощущение странной легкости и головокружения, которое охватывало обоих.

Неожиданно для себя самого Жан снял сапоги и вошел в воду. Если бы сейчас на берегу появились индейские воины, он бы не смог защитить свою жизнь, потому что ружье и пистолеты он оставил в седельных кобурах. Правда, за поясом Жан всегда носил нож, но в рукопашной схватке с кроу он бы наверняка проиграл. Впрочем, сейчас он об этом не думал. Они оба чувствовали себя детьми, тайком от взрослых встретившимися в укромном уголке заросшего сада, вот только грозившая им опасность была отнюдь не детской, и Вачиви это понимала. Жан видел это по ее глазам и удивлялся ее храбрости. Большинство женщин — и не только индианки — в подобных обстоятельствах убежали бы от него с воплями, но Вачиви как ни в чем не бывало плавала кругами в нескольких футах от него, то ли играя, то ли испытывая судьбу, а может быть, она не испытывала ни малейшего страха перед незнакомцем. В ее взгляде, впрочем, не было ни намека на поощрение, да и на доступную женщину она совсем не была похожа. Любопытство, невинность, открытость и дружелюбие — вот что выражало ее лицо, и Жан в очередной раз подумал, что встретившаяся ему девушка была во всех отношениях необыкновенной. Казалось, она была уверена, что он никак не угрожает ее добродетели, что, впрочем, могло свидетельствовать как о непомерной храбрости, так и об излишней доверчивости.

Потом Вачиви знаками показала Жану, что хочет одеться. Он вышел на берег и стоял, отвернувшись, пока она натягивала платье и мокасины. Когда она оделась, оба сели на поваленное дерево и, пустив в ход язык жестов, попытались обменяться хотя бы крохами информации. Жан спросил, есть ли у нее дети, и когда Вачиви отрицательно покачала головой, он окончательно убедился, что она не замужем, хотя для ее возраста это было необычно. Насколько ему было известно, большинство индианок выходили замуж очень рано и быстро обзаводились детьми. Очевидно, Вачиви и в самом деле была любимой дочерью вождя, с которой тот никак не хотел расстаться.

Когда настал черед Вачиви «говорить», она жестами показала, что ее украли из дома и три дня везли на лошадях. Она также продемонстрировала запястья, на которых остались следы от веревок из сыромятной кожи, после чего показала рукой в сторону селения, из которого пришла. Эти сведения, однако, несколько озадачили Жана. Сначала он подумал, что кроу захватили ее в военном походе, но если Вачиви пленница, то что она делает у озера одна?

Какое-то время спустя Жан отвел девушку к своей лошади и показал несколько карандашных набросков и зарисовок, на которых были изображены озера, леса и люди — индейцы и белые. Рисунки были хороши, и Вачиви рассматривала их очень внимательно и серьезно. Показал Жан и несколько карт, но они не произвели на девушку особого впечатления — похоже, она вовсе не поняла, что это такое. Во всяком случае, Вачиви жестами дала понять, что рисунки нравятся ей больше.

Незаметно наступил вечер, пришла пора расставаться, но расставаться им не хотелось. Всего за несколько часов они сумели подружиться, хотя понимали друг друга с грехом пополам, да и принадлежали они к двум совершенно разным мирам. И все же у французского аристократа и дикарки с Великих равнин было много общего — оба оказались далеко от родных мест, оба скучали по дому. Живописное озеро, возле которого они встретились по воле случая, объединило их и странным образом подарило надежду на скорые перемены.

Наконец Вачиви ушла, а Жан остался, чтобы зарисовать водопад. Начинало смеркаться, и он торопился — рисунок Жан хотел подарить своей новой знакомой.

Но на следующий день Вачиви не пришла, и он напрасно прождал ее до темноты. Не было ее и через день, и Жан начал бояться, что с ней могло случиться какое-то несчастье. Откуда он мог знать, что обе жены Напауши заболели, объевшись каких-то ягод, и Вачиви пришлось остаться в лагере, чтобы присмотреть за детьми. Она появилась на берегу только на третий день и очень огорчилась, когда не увидела там Жана. Вачиви даже подумала, что никогда больше его не увидит и что он вернулся туда, откуда пришел. Наткнуться на кроу Жан не мог — если бы это случилось, в лагере пошли бы разговоры о появлении белого человека. Если бы он погиб в стычке, воины принесли бы Напауши его скальп. Что ж, по крайней мере, Жан был жив; он просто исчез так же внезапно, как появился, и Вачиви снова подумала, что видела скорее не человека, а духа. Жаль только, что он не побыл с нею подольше — ведь он был добрый дух, он не причинил ей зла, с ним ей было интересно. Но быть может, рассуждала она, духам нельзя подолгу жить на земле, вот Жан и вернулся в свою страну.

И снова Вачиви вернулась в лагерь тихая и задумчивая. Всю дорогу до лагеря она размышляла о Жане и о том, увидит ли она его когда-нибудь. Вачиви и забыла, что в этот день мужчины племени праздновали очередную удачную охоту. Некоторые выпили слишком много возбуждающего отвара, в их числе был и Напауши. Обычно вождь не позволял себе напиваться, но сегодня настроение у него было действительно праздничным: племя с избытком обеспечило себя мясом и шкурами, и теперь можно было не бояться долгой суровой зимы. Вот почему Напауши допоздна пел и танцевал у костра вместе со всеми, а когда вернулся в типи — попытался лечь на постель рядом с Вачиви.

Вачиви еще не успела заснуть, она слышала, как Напауши прилег рядом с ней, но продолжала лежать неподвижно, делая вид, будто крепко спит, и через какое-то время вождь вернулся на свое ложе в северной стороне жилища. Скоро он захрапел, а Вачиви все думала о том, как ей теперь быть. Она не желала становиться женой Напауши, хотя до сих пор он был с ней терпелив и мягок. С другой стороны, в последнее время она отчетливо видела, как растет его желание, и опасалась, что вождь может сделать ее своей женой насильно. Его терпение рано или поздно иссякнет, и если до тех пор она не сбежит, ей придется покориться своей участи. От других женщин Вачиви знала о физическом аспекте замужества, знала она и то, что принадлежит Напауши и он волен делать с ней все, что пожелает. Было просто удивительно, как он до сих пор не воспользовался своим правом.

А впереди была зима, были долгие зимние вечера, которые ей придется проводить с ним в одной хижине. Через каких-нибудь три-четыре месяца жены Напауши, вынашивающие младенцев, уже не смогут исполнять свой супружеский долг, и тогда ей не избежать своей подневольной участи. Для вождя было особенно важно иметь как можно больше детей, и он, естественно, постарается, чтобы и Вачиви рожала ему сыновей и дочерей. Кроме того, Напауши возжелал ее с первого дня ее появления в племени. До сих пор он сдерживал себя, но Вачиви чувствовала его желание. Знала она и то, что времени у нее осталось совсем немного. Она поклялась не допускать его до себя, но осуществить это на практике можно было только одним способом — исчезнуть, раствориться в бескрайних лесах, чтобы ни один самый изощренный следопыт не сумел ее отыскать. В противном случае она покончит с собой. До сих пор Вачиви не допускала и мысли об этом — тот, кто добровольно лишал себя жизни, никогда не попадал в Страну Вечной Охоты, но теперь все изменилось. Если не будет другого выхода, она сделает это в память о братьях и Охитеке, духи которых никогда не обретут успокоения, если Вачиви сделается женой врага.

Между тем подходил к концу первый месяц осени, и хотя погода стояла по-прежнему теплая, в лагере все чаше поговаривали о возвращении в зимнее стойбище. Вачиви очень боялась этого, но, к счастью для нее, в прерии появилось многочисленное стадо бизонов, и кроу решили задержаться, чтобы добыть больше шкур и мяса для обмена. Эта отсрочка позволила ей еще несколько раз побывать на озере, где она провела столько счастливых часов — и одна, и с Жаном, — но теперь к ее радости примешивалась и печаль. Вачиви знала, что близится день, когда она должна будет предпринять еще одну попытку побега.

Наконец Напауши принял решение о возвращении на зимнюю стоянку. Накануне назначенного вождем дня Вачиви отправилась на озеро в последний раз. Жана она не видела уже много дней и с грустью думала о том, что они, скорее всего, никогда больше не встретятся. Она шла быстро, чтобы подольше побыть у озера. В лесу дыхание осени ощущалось явственнее, чем в прерии: воздух был прохладнее, а листья уже начали желтеть, однако вода в озере все еще была теплой, и Вачиви решила искупаться в последний раз. Быстро раздевшись, она погрузилась в озеро и некоторое время плавала и ныряла в прозрачной воде, гоняясь за рыбами и распугивая стаи мальков. Наплававшись, она вышла на берег и стала одеваться. Мысли ее опять вернулись к белому человеку, и, бросив взгляд на то место, где она увидела его в первый раз, Вачиви увидела его за кустами. Жан появился на берегу совершенно бесшумно, как дух; ей даже почудилось, что сквозь его тело она видит деревья за его спиной. Она убедилась в своей ошибке, только когда он произнес несколько слов на своем языке и жестами объяснил ей, что уезжал, а потом вернулся. Он делал еще какие-то знаки, которых Вачиви не поняла, но, казалось, Жан говорит, что ему хотелось снова ее увидеть, и от этого сердце девушки радостно забилось. В довершение всего молодой человек протянул Вачиви рисунок, который он сделал для нее, и она с удивлением увидела на рисунке озеро, водопад и деревья, окружающие озеро. Увы, Вачиви не могла взять рисунок с собой в лагерь, поэтому она со вздохом вернула его Жану, а он уже протягивал ей ее портрет, который сделал по памяти. Сначала Вачиви даже не поняла, чье это лицо изображено на твердом белом куске (она никогда прежде не видела картона), но потом догадалась, что это она сама, и рассмеялась.

Потом они снова устроились на стволе поваленного дерева, и Вачиви стала угощать Жана спелыми ягодами и орехами, которые собрала по дороге. Так они сидели рядышком, словно дети, и наслаждались ласковыми лучами солнца, когда позади них раздался какой-то шорох, словно кто-то потревожил листву на ближних кустах. Вачиви и Жан разом вздрогнули, обернулись — и увидели Напауши, который вышел из леса. Казалось, вождь был потрясен не меньше их, однако он первым пришел в себя и, издав боевой клич, бросился на белого человека.

Вачиви растерялась и не знала, что делать. Напауши никогда прежде не следил за ней, и его появление стало для нее полной неожиданностью. Кроме того, она боялась, что вождь может быть не один, хотя уже в следующее мгновение что-то подсказало Вачиви: Напауши устал ждать и решил сделать ее своей женой до того, как племя вернется на зимнюю стоянку. И осуществить свое намерение вождь решил в том самом месте, которое она так любила. И, конечно, он никак не ожидал увидеть Вачиви с белым мужчиной. Впрочем, инстинкты воина не дали ему ни секунды на размышления, Напауши бросился на противника, сжав руками его горло. Жан едва сдерживал напор врага; его лицо покраснело, по вискам заструился пот. Оба мужчины задыхались от невероятных усилий, а Вачиви только в ужасе смотрела на их борьбу. Вмешиваться она боялась, да и вряд ли ей удалось бы что-нибудь сделать — еще никогда в жизни она не убивала человека.

Напауши был старше и сильнее Жана. Казалось, вождь начинает одолевать своего врага, но в какой-то момент молодой человек изловчился и, выхватив торчащий за поясом длинный нож, вонзил его в грудь Напауши. Вачиви увидела, как вдруг исказилось лицо индейца. Он захрипел, кровь хлынула у него изо рта. Не отводя от нее изумленного взгляда, вождь покачнулся и повалился навзничь. Жан остался на ногах, он кашлял и держался за горло, хватая воздух открытым ртом. У его ног тело Напауши в последний раз вздрогнуло и вытянулось. Его глаза все еще были открыты, но Вачиви видела, что душа вождя уже отправилась в Край Вечной Охоты.

Напауши был мертв.

— О боже!.. — прохрипел Жан. Он еще не пришел в себя и не знал, что делать дальше. Вачиви первой пришла в себя. Схватив Напауши за одну ногу, она знаками показала Жану, чтобы он взялся за другую, и они вместе поволокли тело в кусты, чтобы спрятать его под ветками и листьями. Вачиви понимала, что великий вождь не заслуживает подобного обращения, к тому же Напауши был к ней по-своему добр, но что им оставалось делать?! Им нужно было бежать, и как можно скорее. Вождя в любой момент могли хватиться в лагере. Кто-то мог знать, что он отправился к озеру, да и пройти по его следам индейским следопытам не составило бы большого труда. Если кроу прискачут к озеру и наткнутся на труп Напауши, они не пожалеют усилий, чтобы догнать и прикончить и Вачиви, и бледнолицего. И какой смысл теперь объяснять, что Напауши напал первым, а Жан убил его, обороняясь. Для расправы кроу было достаточно того, что он это сделал. Впрочем, даже если бы Жану удалось каким-то образом справиться с вождем, не убивая его, их положения это бы не улучшило. Вачиви принадлежала Напауши, а белый был пришельцем, поэтому они подвергли себя смертельной опасности, еще когда только-только подружились.

Кусты, куда они затащили тело, были такими густыми, что Вачиви не сомневалась — вождя здесь найдут не скоро. Забросав тело ветками, она выпрямилась и показала Жану сначала на себя, потом на него и наконец махнула рукой в ту сторону, где молодой человек обычно оставлял лошадь. Эта пантомима означала, что теперь ей придется уехать с ним, но Жан и сам успел подумать о том же. Он быстро смыл кровь с ножа и, сунув его за пояс, жестом поманил Вачиви за собой, но та отрицательно покачала головой. Ей пришло в голову, что Напауши тоже мог приехать к озеру верхом, однако непродолжительные поиски в окрестностях озера ничего не дали — очевидно, вождь оставил коня в лагере, боясь, как бы тот не выдал его присутствия случайным шумом.

Вскоре Жан и Вачиви уже скакали прочь от озера. Вачиви сидела в седле впереди молодого человека и указывала едва заметные прогалины и тропинки в лесной чаше, которые он вряд ли заметил бы без ее помощи. Жан сразу понял, что его новая знакомая прекрасно ездит верхом. Стремясь оказаться подальше от озера, Вачиви постоянно понукала лошадь, и та подчинялась, хотя скакать по узким лесным тропкам с двумя всадниками на спине животному было нелегко. Жан не останавливал ее — как и Вачиви, он прекрасно понимал, что спасти их может только скорость. Он уже догадался, что убитый им индеец был вождем или, по крайней мере, занимал в племени важное положение. Исчезновение такого человека, конечно же, не может пройти незамеченным. Его будут искать и в конце концов найдут труп — и тогда в погоню за ними отправится многочисленный отряд.

Загадкой оставалась для Жана и реакция Вачиви, на глазах которой произошла эта короткая смертельная схватка. Ему даже показалось, что девушка испытала что-то сродни облегчению. Кем же приходился девушке убитый вождь — мужем, хозяином, кем-то еще? Ему очень хотелось это узнать, но спросить он не мог — объясняться на языке жестов, когда твой собеседник сидит к тебе спиной, было довольно затруднительно, к тому же Вачиви была сосредоточена, выбирая путь в лесной чаше. Что ж, рано или поздно им придется сделать привал, и тогда он попытается объясниться с девушкой, а заодно подумает, как им быть дальше.

Так они ехали несколько часов и остановились, только когда окончательно стемнело. Лошадь очень устала, она постоянно спотыкалась, и Жан боялся, как бы она не захромала — для них это была бы настоящая катастрофа. Путь предстоял неблизкий, а они были еще в самом его начале. Впрочем, Жан имел довольно смутное представление о том, куда они движутся. Похоже, они ехали на северо-восток. Жан надеялся, что так и было, ведь в той стороне жил знакомый охотник, француз по происхождению, у которого Жан гостил, прежде чем отправиться в путешествие на запад. Его хижина находилась достаточно далеко от территорий, по которым кочевали кроу, и если бы Жану и Вачиви удалось до нее добраться, они могли бы считать себя в безопасности.

Поблизости от поляны, на которой они пустили пастись лошадь, была небольшая земляная пещера. Вооружившись пистолетом, Жан обследовал ее и, убедившись, что в ней нет ни зверя, ни человека, повернулся к Вачиви. Знаками он попытался объяснить ей, что здесь они остановятся на ночлег, но девушка не сразу отреагировала на его попытки. Лицо у нее было задумчивым — казалось, она сама хочет что-то ему сообщить, но не знает как.

А Вачиви одолевали противоречивые чувства. Сначала, когда они только отъехали от озера, девушка хотела направить лошадь в сторону ее родного селения, но потом поняла, что этим она может подвергнуть опасности своих соплеменников. Вряд ли кроу оставят неотмщенным убийство своего вождя, а связав ее побег с его гибелью, нападут на сиу. И тогда погибнет множество воинов, а она не хотела принести своему народу новые беды.

А такая война непременно начнется, рассуждала Вачиви, ведь кроу ничего не знают о белом человеке! Обнаружив у озера труп Напауши, они решат, будто она убила их вождя и вернулась в родное племя. Если они застанут ее в поселке сиу, их подозрения превратятся в уверенность, и тогда… Нет уж, пусть кроу думают, что их вождя убили индейцы какого-то другого племени.

Потом ей пришло в голову, что на берегах озера нет никаких следов этого «другого племени», поэтому кроу в любом случае решат, что в смерти Напауши виновата она. А раз так, то у нее нет выбора — только ехать все дальше и дальше вместе с этим белым мужчиной со странным именем Жан. Что будет с ней потом, Вачиви не представляла. Когда они в конце концов остановились на ночлег, оба настолько устали, что даже не пытались объясниться при помощи жестов и только обменялись несколькими взглядами, впрочем, достаточно красноречивыми. И белый человек, и Вачиви знали, что с ними будет, если их настигнут мстительные кроу.

Ночью они спали мало. Едва только начало светать, беглецы наскоро перекусили сушеным мясом и ягодами и отправились дальше. В этот второй день они проехали еще большее расстояние и оказались в землях племени тетонов, которые хотя и относились к дакотскому союзу, были даже воинственнее кроу. Все окрестные племена боялись свирепых многочисленных тетонов, но Жану и Вачиви повезло — их никто не заметил, даже когда они ненадолго оказались на открытой местности. Впрочем, широкий равнинный участок беглецы преодолели с быстротой молнии и снова скрылись среди деревьев. Здесь было безопаснее, но ветви и корни замедляли их продвижение. Теперь погони соплеменников Напауши они могли не опасаться — вряд ли кроу отважились бы вторгнуться в земли тетонов даже для того, чтобы настичь предполагаемую убийцу вождя.

В следующую ночь они заночевали в лесу, не отважившись даже разжечь костер. Жан и Вачиви до утра просидели под деревом, чутко прислушиваясь к ночным шорохам, но кругом не было слышно опасных звуков. Похоже, никто их не преследовал, но и обойти дозоры тетонов тоже было нелегкой задачей. Одному Жану это вряд ли удалось бы, но к счастью, с ним была Вачиви, хорошо знавшая обычаи этого племени и выбиравшая такие пути, где вероятность столкнуться с враждебными индейцами была меньше всего.

На третий день лошадь Жана шла заметно медленнее, и все же до вечера им удалось преодолеть еще несколько десятков миль. Теперь молодой человек хорошо представлял себе, где именно они находятся: эту часть Великих равнин он когда-то пытался обозначить на своих картах. Он сумел определить, что они покинули и территорию тетонов и теперь ехали по землям, населенным миролюбивыми племенами, занимавшимися охотой, торговлей, выращиванием маиса и бобов. Конечно, время от времени и им приходилось воевать, объединившись против общего врага, но Жан надеялся, что здесь ему и Вачиви ничто не грозит. За три дня они преодолели почти полтораста миль. Никогда прежде Жан не путешествовал по стране с такой скоростью. Он не считал себя слабым или изнеженным — пять лет скитаний по необжитым пространствам американского континента закалили его, однако выносливость Вачиви поражала Жана. Она не знала усталости, да и как наездник она превосходила его во много раз. Казалось, девушка выросла в седле, как азиатские кочевники, о которых Жану приходилось читать, да и лошадь слушалась ее беспрекословно. С помощью негромкого восклицания или легкого прикосновения Вачиви добивалась того, для чего Жану пришлось бы пустить в дело шпоры и хлыст, и он не переставал удивляться ее мастерству.

В этот день они не остановились даже после наступления темноты и наконец достигли местности, где жили белые — несколько фермеров-поселенцев и охотников. Впервые за все время пути тревога отпустила Жана, он остановил лошадь перед хижиной, где жил его знакомый. Спешившись, он помог спрыгнуть на землю Вачиви (из чисто французской галантности, поскольку в его помощи девушка вряд ли нуждалась) и, привязав уздечку к коновязи, постучал в дверь.

В том, что в этом доме он найдет помощь и совет, Жан не сомневался. Люс Ферье прожил в Новом Свете уже много лет, он ловил зверей в Канаде и на Великих озерах, торговал с индейцами и даже был одно время женат на индианке, которая умерла года два назад. Несмотря на разницу в возрасте (охотнику было далеко за сорок), Люс и Жан сдружились, и теперь молодой человек надеялся, что старший товарищ поможет ему найти выход из этого непростого положения.

Увидев на пороге своей хижины давнего друга, охотник вскрикнул от радости.

— Неужели ты вернулся?! — воскликнул Люс. — Я не ждал тебя так скоро — думал, ты пропутешествуешь еще с месяц или около того. Что-нибудь случилось или ты испугался наших Великих равнин?

Жан улыбнулся. На правах старшего Люс позволял себе подразнивать молодого человека, хотя сам не принадлежал к знатному роду — он происходил из крестьянской семьи, жившей когда-то в лесистой части Пиренеев на юге Франции. Впрочем, сердце у него было доброе и благородное, и Жан это ценил, понимая, что на самом деле Люс относится к нему как к младшему брату. А Люс за шутками скрывал уважение, которое питал к молодому человеку: Жану не раз случалось бывать в опасных переделках, но он никогда не терял хладнокровия и всегда выходил из них с честью.

— Да, кое-что случилось, — объяснил Жан небрежным тоном, но Люс сразу понял, что произошло что-то серьезное. Его друг выглядел усталым и озабоченным, словно провел в седле несколько дней и ночей подряд. Впрочем, так оно и было, но Люс об этом пока ничего не знал. За спиной Жана он с удивлением увидел незнакомую индианку редкой красоты и догадался, что за всем этим стоит романтическая история. О подробностях Люс допытываться не спешил. Главным было то, что за помощью Жан приехал именно к нему и в его хижине молодой человек и его спутница рассчитывали почувствовать себя в безопасности.

— Как зовут девушку? — спросил Люс. И Жан ответил:

— Ее имя Вачиви. К сожалению, это почти все, что я о ней знаю: она не понимает ни гуронского, ни ирокезского наречия, на которых я пытался с ней говорить. Мне кажется, она была в плену у кроу, которые похитили ее из какого-то другого дакотского племени.

Люсу приходилось торговать с дакотами, и он владел их языком — как, впрочем, и языками других племен: у него были отменные способности. Пригласив гостей войти и располагаться, он обратился к Вачиви и задал ей несколько вопросов.

В ответ девушка произнесла целую речь. Она явно рассказывала свою историю, так как в ее голосе отчетливо слышалось глубокое волнение, но Жан не понял ни слова. Ему оставалось только надеяться, что Люс, который время от времени кивал и задавал девушке короткие вопросы, расскажет ему, почему Вачиви оказалась на озере и кто был человек, которого ему пришлось убить. По правде говоря, Жану не хотелось, чтобы Люс узнал об этом эпизоде, — он не хотел подвергать друга опасности. Если напавший на него индеец действительно был вождем, мстительные кроу могли в конце концов добраться и до Люса, но вмешаться в их разговор и помешать рассказу Вачиви Жан не мог. Единственное, что он считал нужным предпринять в этой ситуации, — это как можно скорее отправиться дальше на восток — в форт Сент-Шарль, а оттуда — в Сент-Луис. Только там кроу уже не будут представлять для них опасности. Что делать с Вачиви, Жан не знал, но надеялся, что Люс сможет прояснить положение и даст ему дельный совет.

Прошло, однако, довольно много времени, прежде чем Люс растолковал другу, во что он ввязался. К этому моменту все трое уже сидели за столом, и Люс поставил перед гостями глиняные миски с дымящимся рагу, которое он приготовил себе на ужин. Он был отличным поваром, а Жан и Вачиви в последние три дня питались только ягодами, орехами и сушеным мясом, поэтому были голодны. Вачиви быстро освоилась с деревянной ложкой, которую вручил ей Люс. Пока она ела, охотник ввел Жана в курс дела.

— Плохи твои дела, приятель, — сказал он и ухмыльнулся. — Твоя Вачиви — дочь вождя сиу Матошки. Это великий вождь, я о нем слышал, хотя встречаться не приходилось: сиу не торгуют с французами — только с другими индейскими племенами. Она говорит, что прошлой весной кроу напали на их летний лагерь, убили двух ее братьев и жениха, а потом похитили ее и еще двух женщин. Саму Вачиви подарили вождю кроу в качестве трофея. Он хотел сделать ее своей третьей женой, но она отказалась наотрез, что, должен заметить, довольно необычно. Женщина, захваченная в плен, обычно становится бесправной рабыней. Вождь кроу оказал Вачиви большую честь, когда решил сделать ее своей женой, — отказаться в таких случаях нельзя, это может плохо кончиться для женщины. Вождь мог убить Вачиви, но, как видишь, он этого не сделал, да и девушка говорит, что он обращался с ней достойно, несмотря на то что она пыталась бежать. Она предприняла две таких попытки, но каждый раз ее ловили и возвращали вождю.

— Должно быть, ей досталась плохая лошадь, — заметил Жан. — Эта девушка ездит верхом намного лучше нас с тобой, да и с лошадьми она обращаться умеет. Я просто поражаюсь, что моя лошадка до сих пор стоит на ногах: за три дня Вачиви сумела выжать из нее больше, чем я за три года. Боюсь, как бы лошадь не пала к утру.

Люс рассмеялся.

— Вачиви — очень храбрая и мужественная девушка. Не каждой индианке хватило бы отваги раз за разом пытаться бежать, рискуя озлобить вождя. Она утверждает, что ты спас ее от кроу. Если хочешь знать мое мнение, это был самый безрассудный поступок, какой ты только совершил за всю свою жизнь. Если бы индейцы тебя поймали, ты остался бы без головы, это уж как пить дать. Просто не представляю, как вам удалось уйти от погони.

— Это все она, — сказал Жан. — Она вела нас через такие места, где я в одиночку в жизни бы не проехал. Кроме того, у нас была приличная фора… — Жан замялся. Похоже, Вачиви не сказала Люсу, что он убил вождя кроу и спрятал тело в кустах. Тем не менее он счел необходимым добавить: — Честно говоря, я не думал оставаться у тебя надолго. Мы теперь слишком опасные гости. Хочу как можно скорее добраться до форта Сент-Шарль, там кроу нас уже не тронут.

Люс кивнул.

— Думаю, вам и сейчас ничто не грозит, но подстраховаться не помешает. Твоя лошадь скакала без отдыха три дня; вряд ли она теперь на что-то годится, поэтому я дам вам свою. Вачиви сказала, что хотела вернуться к отцу, но побоялась навлечь беду на него. Кроу, конечно, очень разозлятся, что пташка ускользнула, они будут ее искать и начнут, разумеется, с лагеря сиу. И если они отыщут Вачиви там… — Люс посмотрел на друга в упор. — Что ты собираешься с ней делать?

— Честно говоря, не знаю. — Жан покачал головой. — Ты прав — к отцу она вернуться не может, это слишком опасно. Но где в таком случае мне ее спрятать?

— Вы с ней любовники? — напрямик спросил Люс.

— Что ты! Я едва ее знаю, — ответил Жан, и это было почти правдой. Они встречались всего несколько раз и при этом почти не разговаривали, но ему почему-то казалось, что он мог бы полюбить Вачиви.

— То, что я ее спас, вышло случайно, — добавил он.

— Она считает, что теперь она твоя рабыня, — сообщил Люс.

— Мне не нужна рабыня, — твердо сказал Жан. — У меня даже дома нет — только лошадь и начерченные мной карты. Я мог бы отвезти ее к моему дяде в Новый Орлеан, но… А вдруг она захочет остаться в Сент-Шарле?

— В военном форте ей нечего делать, к тому же она не знает ни слова ни по-французски, ни по-английски. В большом городе Вачиви тоже никогда не была. Только вообрази, как она будет чувствовать себя в Новом Орлеане! Да она там просто с ума сойдет.

— Даже не знаю, как быть, — в замешательстве повторил Жан, запуская пятерню в бороду. — Ей нужна была помощь, и я помог. Насчет дальнейшего я как-то не думал.

На самом деле ему было ясно, что им с Вачиви необходимо как можно скорее двигаться дальше, чтобы кроу не смогли настичь их ни при каких обстоятельствах, поскольку опасность грозила не только девушке, но и ему самому.

— На твоем месте я бы оставил ее себе, — сказал Люс, хитро улыбаясь.

— Она не вещь, — резко возразил Жан, — и я не могу просто взять и «оставить ее себе», как ты выражаешься. Она еще молода, и у нее, как у всех людей, должна быть своя жизнь — семья, дети. Не могу же я вечно возить ее с собой!

— Ты мог бы купить для нее дом. Она не пропадет — Вачиви умная девушка, и у нее есть характер. Сам посуди, какой храбростью нужно обладать, чтобы раз за разом бросать вызов вождю, который похитил ее из родного дома и сделал своей собственностью. Кроме того, Вачиви говорит, что теперь она ничего не боится, потому что она с тобой.

— Мне, конечно, очень лестно слышать такое мнение, — ответил Жан, — но на самом деле я бы ни за что не добрался сюда так быстро, если бы не она. Вачиви прекрасно ориентируется в лесу, к тому же она ни разу не пожаловалась, а ведь наше путешествие было не из легких.

— Попробуй выучить ее французскому, тогда вы сможете разговаривать.

— А что потом? Даже не знаю… Может, все-таки отвезти ее в Новый Орлеан к моим родственникам? В Сент-Луисе я куплю ей приличное платье, и…

— То, что надето на ней сейчас, на самом деле гораздо приличнее всего, что можно раздобыть в европейских лавках. Посмотри только на эту вышивку, на иглы дикобраза, на бусы… Сразу видно, что она — дочь вождя.

— Не думаю, что мои родственники в Новом Орлеане разбираются в этом так же хорошо, как ты. Нет, если я повезу девушку туда, нужно одеть ее по-европейски. Жена моего дяди Анжелика знает в этом толк, ей вряд ли понравится индейское платье Вачиви.

Упомянутая Жаном Анжелика родилась в Париже и приходилась дальней родственницей королю Франции, о чем она никому не позволяла забыть, хотя к настоящему моменту прожила в Новом Свете уже больше сорока лет. Все в ее доме было устроено на европейский манер, и Жан не сомневался, что она разрешит оставить Вачиви в ее доме только при условии, что девушка выучит язык и будет одеваться как настоящие француженки. Впрочем, думал Жан, носить европейские платья Вачиви научится быстро — в этом ей должны были помочь врожденная грация и достоинство, с которым она держалась.

Сам Жан некоторое время жил с новоорлеанскими родственниками, когда приехал в Америку. До сих пор он иногда останавливался у них в перерывах между своими экспедициями, чтобы, так сказать, «глотнуть цивилизации», но никогда не задерживался в Новом Орлеане надолго. Городская жизнь нравилась ему куда меньше путешествий по девственным лесам и бескрайним прериям, и он сомневался, что Вачиви она придется по душе. Но в Новом Орлеане им уж точно не будет грозить никакая опасность, да и Вачиви нужно было время, чтобы освоиться с жизнью вдали от своего племени.

В том, что девушка сумеет освоиться в новой жизни, Жан был уверен. Природное любопытство сочеталось в ней с пытливым, деятельным умом, да и молодость должна была облегчить ей знакомство с миром белых. Вот и сейчас, поев и поблагодарив Люса за ужин, она быстро вымыла миски в предназначенной для этого лохани и теперь с интересом рассматривала простенькую кухонную утварь.

В хижине была только одна спальня, и Люс уступил ее гостям. Сам хозяин устроился в большой комнате на самодельном диване.

В спальне Вачиви сразу же легла на пол — она никогда не видела кровати, но решила, что это странное ложе предназначено только для белых людей. Молодой человек заставил ее встать и жестами показал на кровать, а потом попытался объяснить, что на полу должен спать он, но Вачиви только отрицательно покачала головой и снова легла на расстеленное одеяло. Некоторое время они спорили на языке жестов, кто где должен спать. Вачиви считала себя рабыней Жана, но для него она была прежде всего женщиной, которая только что проделала долгий и тяжелый путь верхом. В конце концов, чтобы прекратить спор, он лег на пол рядом с ней, и Вачиви хихикнула. Жан хотел показать, что если она будет спать на полу, то и он не должен ложиться на кровать, но Вачиви то ли не поняла его, то ли просто не хотела уступать. Молодой человек едва не рассердился на нее за такое упрямство, но потом понял, что ничего удивительного тут нет. Именно упорство и твердость помогли Вачиви пережить плен и домогательства вождя кроу, а теперь она ехала с ним на восток, ехала навстречу неизвестности, что, конечно же, требовало от нее еще большего мужества. С другой стороны, он видел, что Вачиви доверяет ему и целиком на него полагается. Да и как могло быть иначе, если их судьбы переплелись таким причудливым образом? Если бы не Жан убил Напауши, а вождь прикончил бы молодого человека, Вачиви ждала весьма печальная участь. Скорее всего, ее бы тоже убили за то, что она тайком встречалась с белым. Получалось, что Жан не только вырвал ее из рук вождя, но и спас ей жизнь — до сих пор спасал, и она это понимала. Кроме того, Вачиви считала, что теперь она принадлежит Жану, и с этим ему тоже нужно было что-то делать, а что — он не представлял. Оставить ее Жан не мог — Вачиви некуда было идти.

Ладно, обо всем этом он подумает утром, решил Жан наконец и, уступая настойчивости Вачиви, лег на кровать. Девушке он дал еще одно одеяло, она завернулась в него и уже через пять минут крепко спала. Жан устал не меньше, но он еще долго лежал без сна и думал о Вачиви. Три дня, которые он провел в ее обществе, навсегда изменили его жизнь. Жан по-прежнему не знал, как ему быть дальше, но одно ему было ясно: теперь он отвечает за эту удивительную и прекрасную дакотскую девушку.

Глава 9

Когда на следующее утро Жан и Вачиви проснулись, Люс уже приготовил завтрак и даже успел собрать им в дорогу немного провизии и свежей воды в кожаных флягах. Измученную долгим переходом лошадь Жана он оставлял у себя, а путешественникам отдал своего коня — молодого, но сильного и быстрого, которого он недавно выменял у индейцев. Судя по его виду, конь мог нести двойной груз достаточно длительное время, и Жан горячо поблагодарил друга. Вачиви тоже произнесла несколько слов благодарности на своем языке, а потом добавила робкое «мерси», которому успел научить ее Жан.

— Вот видишь! — рассмеялся Люс. — Она уже делает успехи!

Сразу после завтрака они отправились в путь. Дорога до форта Сент-Шарль заняла почти три дня — чуть больше, чем рассчитывал Жан, зато на их пути уже не было препятствий и опасности, так что до форта они добрались благополучно.

Это место было хорошо знакомо Жану — ему уже приходилось здесь бывать. В форте стоял небольшой французский гарнизон, среди солдат и офицеров которого у него было много знакомых. Увидев Жана и рядом с ним красивую индианку, никто не был удивлен — многие белые путешествовали с индейскими женщинами, но это было допустимо только в лесах и на равнинах. Поэтому Вачиви сразу же отправили в барак, специально предназначенный для туземок. Остаться подле Жана она не могла. В бараке с Вачиви обращались как со служанкой, поэтому когда вечером Жан пришел ее проведать, он сразу заметил, что девушка выглядит потерянной и печальной.

Сам Жан только что поужинал с комендантом форта и несколькими офицерами. Жареный кролик, приготовленный французским поваром, хорошее вино и превосходный кофе, к которому подали отменные сигары из личных запасов коменданта, привели его в отличное расположение духа. Он настолько соскучился по благам цивилизации, что ненадолго забыл о Вачиви, но стоило ему увидеть, что ей дали на ужин миску каких-то помоев и кусок хлеба, как у него защемило сердце от жалости и стыда. Жану и в голову не приходило, что его соотечественники могут так обращаться с женщинами, пусть и принадлежащими к другой расе. Правда, другие индианки в бараке были, казалось, вполне довольны своей судьбой, но ни одна из них не была дочерью вождя и не обладала такими достоинством и красотой, как Вачиви.

Прибегнув к языку знаков, Жан попытался показать, что он очень сожалеет о недоразумении, и Вачиви, похоже, его поняла. Во всяком случае, она кивнула, и Жан начал было успокаиваться, но в это время кто-то из индианок приоткрыл дверь, ведущую в общую спальню, и он увидел, что все они спят там на полу — на грязных циновках и одеялах, словно собаки. Увиденное возмутило его до глубины души, и Жан сразу же решил, что завтра утром они отправятся дальше. По крайней мере, в Сент-Луисе он мог снять для Вачиви комнату в гостинице и купить ей новую одежду.

На следующий день Жан ждал Вачиви возле барака. Когда она вышла, он, показав на вороного коня, которого уступил им Люс, знаками дал понять, что они уезжают, а потом сказал то же самое по-французски. Девушка выслушала его с напряженным вниманием, потом улыбнулась, и Жан понял, что Люс был прав. Он должен научить Вачиви французскому или английскому, а лучше — обоим языкам сразу. Но чтобы жить в мире белых людей, ей нужно было научиться не только языкам, но и многому другому. Впрочем, ум у девушки был живым, память цепкой, и по дороге в Сент-Луис, находившийся еще в двух днях пути, Вачиви успела запомнить на удивление много новых слов и даже пыталась составлять из них целые фразы.

Этого, однако, было недостаточно, чтобы Жан мог расспросить ее обо всем, что ему хотелось знать. Каким было ее детство, как она жила в своем племени, во что верила, о чем думала и мечтала — все это пока оставалось для него тайной за семью печатями, но он надеялся, что со временем сумеет узнать больше. Красоту Вачиви он оценил в первый же миг, как только ее увидел. Теперь Жан знал и то, что помимо красоты она наделена умом и благородным сердцем.

Двигались они уже не так быстро, как в первые дни. Со стороны кроу непосредственная опасность им не грозила, и можно было не торопиться. Правда, теоретически они могли наткнуться на отряд другого индейского племени, но Жан надеялся, что индейцы их не тронут — комендант форта заверил его, что окрестные племена настроены к французам вполне дружелюбно.

Вечером первого дня они остановились на ночлег на лесной поляне. В форте Жан пополнил запас провизии и захватил пару одеял для себя и для Вачиви, и после ужина оба легли у костра. Жан смотрел на звезды и размышлял обо всем, что случилось, когда девушка взяла его руку в свою и положила себе на сердце. Так она благодарила его, и он почувствовал себя тронутым. Вачиви странным образом казалась ему и сильной, и хрупкой, а сейчас он понял, что она еще очень, очень молода и доверчива. Что с ней будет, как сложится ее жизнь, думал Жан с тревогой, которую подогревала наивная и безыскусная вера Вачиви в его помощь и защиту.

В эту ночь, несмотря на усталость, он спал некрепко и проснулся до рассвета, когда вокруг было еще темно и полная луна только начинала склоняться к вершинам деревьев. Приподняв голову, Жан увидел, что Вачиви тоже не спит. Быть может, подумалось ему, она боится его или тоскует о своем племени, в которое она уже никогда не вернется, но спросить об этом он не мог, поэтому лишь легонько коснулся пальцами ее лица, а потом погладил по волосам, словно хотел сказать, что все будет хорошо. Жан твердо решил, что расстанется с Вачиви, только когда будет уверен — она в безопасности и ей ничто не грозит. После всего, через что им довелось пройти, он чувствовал свою ответственность за девушку, что было для него внове. До сих пор Жан отвечал только за себя, но теперь ему казалось — он непременно должен позаботиться о Вачиви и о ее будущем. Она была еще совсем юной, и в первую очередь ему необходимо было найти для нее хороший дом. Жан надеялся, что его родственники в Новом Орлеане будут добры к девушке; быть может, они даже дадут ей какую-нибудь работу. Например, она могла бы нянчить внуков Анжелики или делать что-то по дому… Что-нибудь да найдется, подумал он и, повернувшись на бок, ободряюще улыбнулся девушке.

Заметив его улыбку, Вачиви улыбнулась в ответ, и в свете звезд блеснули ее большие глаза. Приподнявшись на локте, она осторожно коснулась кончиками пальцев его лица, потом наклонилась к нему и поцеловала в губы.

Этого Жан не ожидал — он не знал даже, как ему реагировать на ее поцелуй. Вачиви застала его врасплох, и он продолжал лежать неподвижно и молчал, пытаясь справиться с нежностью, которая захлестнула его горячей волной. Не сразу Жан решился поцеловать ее в ответ. В эти мгновения Вачиви была всем, о чем он мог думать и мечтать, и вместе с тем Жан знал, что никогда не простит себе, если воспользуется ее неопытностью или ее зависимым положением.

Они были одни в лесу — и в целом мире тоже, и его подсознание решило проблему за него. Словно электрический ток пробежал между ним и Вачиви, и страсть охватила Жана. Они вместе пережили многое и теперь, усталые и напуганные, чувствовали себя потерпевшими кораблекрушение моряками, выброшенными на берег после долгих скитаний в безбрежном океане. Им удалось выжить, и это было главным. Ни один из них не знал, что делать дальше и что ждет их впереди, укрыться от неизвестности и одиночества они могли только в объятиях друг друга. Жан целовал Вачиви с жадной страстью, какой ему еще не доводилось испытать, а она обнимала его со всей нежностью, которую ей так долго приходилось сдерживать. С детства ее учили никогда не смотреть в глаза постороннему мужчине — и вот теперь она оказалась в объятиях белого. Взаимное желание вспыхнуло, как порох, к которому поднесли спичку, и Жан, отбросив колебания, скользнул к ней под одеяло, а Вачиви мгновенно освободилась от платья. Теперь он не только видел, но и осязал то бесконечно прекрасное тело, которое раньше наблюдал только издали, и оно казалось ему знакомым и родным — и оно принадлежало ему. И когда над лесом поднялось солнце, Жан и Вачиви заснули в объятиях друг друга в полной уверенности, что отныне они всегда будут вместе и что именно это было им предначертано с самого начала. Но будущее по-прежнему оставалось тайной для обоих.

* * *

Солнце стояло уже довольно высоко, заливая поляну яркими теплыми лучами, когда они проснулись. Приподнявшись на локте, Жан пристально вгляделся в лицо Вачиви, опасаясь увидеть ее огорченной или стыдливо смущенной и чужой. Но Вачиви улыбалась безмятежно и радостно, а потом снова раскрыла ему свои объятия, и Жан вновь пережил то же облегчение, ту же радость и страсть, которую он испытывал к ней несколько часов назад. А ведь совсем недавно ничего подобного он и представить себе не мог, это удивительное единение душ и тел было как дар, посланный свыше.

Оба улыбались, когда спустя какое-то время наконец поднялись, чтобы развести костер и поесть. Они не могли говорить друг с другом о том, что произошло между ними, но взгляды, которыми они обменивались, были достаточно красноречивыми. А эти взгляды свидетельствовали: и Жан, и Вачиви отлично понимают, в чем дело. Когда-то — несколько дней или даже недель назад — они полюбили друг друга. Если бы Жан не убил Напауши, они, наверное, никогда бы не оказались вдвоем в этом лесу, но вмешалась судьба, и все случилось так, как случилось. Интересно, гадал он, будет ли у них теперь ребенок? Когда они в первый раз занимались любовью, Жан понял, что Вачиви — девственница, но ведь после первого раза был и второй, и третий…

Одним словом, последние несколько часов изменили многое, и девушка, которая называла себя его рабыней, превратилась в женщину, с которой Жану хотелось быть всегда, заботиться о ней, опекать и оберегать. В свои двадцать пять с небольшим он еще никогда не любил, но теперь у него не было никаких сомнений в том, что с ним происходит. Пылкая страсть неожиданно превратилась в глубокое и зрелое чувство, и теперь Жан был безумно и безоглядно влюблен в эту индианку из племени сиу, которую он по воле случая повстречал на берегах уединенного лесного озера. Эта история была достойна того, чтобы рассказывать ее внукам — если, конечно, у них когда-нибудь будут внуки. В этом, впрочем, Жан не сомневался, потому что теперь он твердо знал, чего хочет. Быть с Вачиви, любить Вачиви, сделать ее счастливой… Но сначала ему нужно было обучить ее всему, что могло понадобиться маленькой дикарке в мире белых людей.

И когда они тронулись дальше по дороге в Сент-Луис, Жан с особенным рвением пытался разговаривать с Вачиви то по-французски, то по-английски. Они больше не спешили и часто останавливались, чтобы заняться любовью в лесу или на берегу звонкого ручья, и эта неспешная, томная близость раз за разом дарила обоим чистую, всепоглощающую радость. В результате вместо двух дней они добирались до Сент-Луиса трое с половиной суток, а за это время Вачиви успела выучить еще несколько расхожих фраз на обоих языках и множество слов. Правда, она по-прежнему использовала их не всегда к месту, однако Жан видел — она изо всех сил старается, чтобы сделать ему приятное, и ее успехи были поразительными. У Вачиви явно были способности к языкам — она запоминала непривычные звуки и слова быстро и легко, а главное — ей самой это нравилось.

Но город, настоящий большой город, произвел на нее ошеломляющее впечатление. Вачиви никогда не видела ничего подобного и выглядела испуганной, когда они наконец, добрались до гостиницы и зарегистрировались. Из соображения приличий Жан снял две комнаты для себя и для Вачиви. Правда, дежурный портье за стойкой посмотрел на девушку неодобрительно, но ничего не сказал. Вручив Жану два ключа, он вызвал мальчишку и велел ему отвести вороного в гостиничную конюшню, а молодые люди поднялись на второй этаж. Спать они решили вместе в одном номере; второй был нужен только для того, чтобы сохранить репутацию Вачиви. Вряд ли подобный трюк мог кого-нибудь обмануть; и для постояльцев, и для служащих гостиницы Вачиви была просто еще одной скво, которая путешествует с белым, и все же воспитание не позволяло Жану совершать поступки, способные бросить хотя бы малейшую тень на доброе имя женщины. А Вачиви вообще была спокойна — она чувствовала его уважительное отношение к себе.

Вечером они ужинали в общем помещении, причем Вачиви так умело пользовалась ложкой, словно делала это всю жизнь, хотя оловянную ложку она впервые увидела только в хижине Люса Ферье. Индейцы ее племени никогда не готовили суп, а маисовую похлебку или рагу ели с помощью вставленной в расщепленную палку створку раковины-речницы. Ей, впрочем, помогал пример Жана, за которым она внимательно наблюдала, в точности копируя каждый его жест. Как и он, Вачиви расстелила на коленях салфетку и довольно ловко подцепляла вилкой кусочки мяса, которое, впрочем, раскромсала ножом с чисто индейской сноровкой. Жан тем не менее видел ее скованность и понимал, что все вокруг непривычно для нее. Похоже, и от еды Вачиви не получала особенного удовольствия — настолько непривычны были для нее все эти сверкающие приборы, салфетки, супницы и бокалы.

Еще одно серьезное испытание ожидало их обоих на следующий день, когда Жан повел Вачиви сначала в текстильную лавку, а потом к портнихе. В лавке он купил для девушки несколько платьев попроще, а у портнихи собирался заказать что-нибудь для особенных случаев. У портнихи, однако, нашлось три готовых платья, которые по какой-то причине не забрал заказчик и которые оказались Вачиви впору. Два из них более чем подходили для ужинов в доме Анжелики, и Жан решил их купить. Кроме платьев он приобрел для Вачиви две пары туфель (туфли ей не понравились, но она постаралась это скрыть, впрочем, не очень умело) и пять шляпок, в которых она выглядела совершенно очаровательно. Потом дошла очередь до нижнего белья, и здесь Жан сразу оказался в тупике. Он имел очень смутное представление о том, что именно носят дамы под платьями, Вачиви же до сих пор обходилась вовсе без белья. На помощь пришла портниха, которая показала девушке разные предметы туалета и объяснила, как их носят. Вачиви, разумеется, была в полном недоумении, но ей так хотелось сделать приятное Жану, что возражать она не стала, а он по рекомендации портнихи купил ей сразу несколько комплектов.

Потом настал черед перчаток, платков, сумочек, вееров, чулок и прочих мелочей. Все это Жан распорядился доставить в гостиницу вместе с платьями и бельем, и когда покупки прибыли, стало ясно: чтобы уложить их все, понадобится два-три внушительных сундука, не считая шляпных картонок. Жан уже решил, что в Новый Орлеан они отправятся на кильботе, в противном случае им пришлось бы снаряжать целый караван мулов, чтобы взять с собой все вещи.

К концу дня оба изрядно устали, а Вачиви к тому же выглядела растерянной. Она никогда не надевала на себя столько вещей сразу и по-прежнему не понимала, для чего это нужно. Тем не менее девушка поблагодарила Жана за все, что он сделал, воспользовавшись для этого недавно выученными французскими словами. Правда, в гостинице Вачиви сразу переоделась в свое вышитое платье и мокасины, в которых сразу почувствовала себя намного увереннее. Как носить это, она знала с детства, и, глядя на нее, Жан невольно залюбовался ею. В своем привычном костюме Вачиви снова стала похожа на ту юную индианку, которую он повстречал чуть больше месяца назад.

Когда девушка немного отдохнула, Жан выучил с ней новые английские и французские слова — «красивое платье», «туфли», «белье», «чулки», «перчатки», чтобы она знала названия всех купленных для нее вещей. Ужин он на этот раз заказал в номер, и когда еду принесли, еще раз показал Вачиви, как правильно пользоваться вилкой и ножом. Повторяя его движения, она не сделала ни одной ошибки, но когда после еды Жан достал сигару, Вачиви знаками показала, что тоже хочет курить. Рассмеявшись, Жан протянул ей зажженную сигару, но объяснил, что курить она может, только когда они одни. Сначала ему казалось, что Вачиви будет трудно понять, почему при нем ей можно курить, а при посторонних нельзя, но она быстро во всем разобралась. В детстве отец тоже давал ей затянуться из своей трубки, когда никто не видел, и теперь Вачиви с самым серьезным видом поднесла палеи к губам в знак того, что это будет их с Жаном секрет, такой же секрет, как тот труп, который они спрятали в кустах на берегу. Ни ей, ни ему не хотелось лишний раз вспоминать об этом, но оба понимали: они вместе, потому что Жан убил Напауши.

Этой ночью они занимались любовью в номере Жана. Их страсть нисколько не уменьшилась, напротив, она стала более жаркой, взрывной, первобытной. То, что любовь может быть такой, стало для обоих приятным сюрпризом — в начале их близости ничего подобного они не испытали. Ни у Жана, ни у Вачиви не было подходящих слов, чтобы описать свои ощущения, но слова и не были нужны. Их руки, губы, тела словно обладали своим собственным языком, и двое любовников прекрасно понимали друг друга.

Утром Жан помог Вачиви одеться, и они вместе отправились на пристань, куда накануне отвезли сундук с их вещами, чтобы сесть на кильбот до Нового Орлеана. Вачиви была взволнована, но ее растерянность заметно уменьшилась, словно любовь и ласки Жана вдохнули в нее уверенность. Увидев Миссисипи, она радостно улыбнулась — об этой реке ей рассказывал отец, но Вачиви никогда не думала, что когда-нибудь увидит ее своими глазами. Сиу называли Миссисипи Великой рекой, и она действительно была очень широкой и величественной даже здесь, в среднем течении. До Нового Орлеана отсюда было довольно далеко — Жан не без труда объяснил ей, что путешествие займет недели три, так как по пути киль-бот делал много остановок, высаживая одних пассажиров и принимая на борт других. Кроме того, скорость движения во многом зависела от ветра и от течения.

На реке было множество других кильботов, каноэ, плоскодонок и барж. Вачиви разглядывала их во все глаза, и ее лицо при этом сияло. Почти все дни она проводила у борта, хотя Жан, опять же ради соблюдения приличий, нанял для них две каюты: в одной путешественники разместили багаж, а в другой спали. Время от времени у Вачиви возникали трудности с одеждой и нижним бельем, и тогда Жан помогал ей одеваться и затягивать корсет. В корсете Вачиви совершенно не нуждалась, но эта сложная конструкция ей сразу чем-то приглянулась (напоминает остов пироги, говорила Вачиви), и каждый раз, когда он сражался со шнуровкой, девушка весело смеялась. Жан тоже был доволен. Он и не ждал, что Вачиви выучится всему и сразу, однако всего за несколько дней она далеко ушла от той индейской девушки, которая плескалась в озере голышом, и Жан надеялся, что, когда они прибудут в Новый Орлеан, ему не придется краснеть за нее перед родственниками.

А приближающаяся с каждым днем встреча с родственниками-аристократами заставляла Жана нервничать — как-то они отнесутся к Вачиви? Даже здесь, на кильботе, он ловил на себе неодобрительные взгляды других пассажиров, осуждавших его за связь с индианкой. Мужчины, способные оценить внешность Вачиви, были более снисходительны, но женщины надменно отворачивались, стоило ей только появиться на палубе. Жану оставалось только надеяться, что жители Нового Орлеана проявят большую терпимость, да и красота Вачиви должна была сделать свое дело. Он, во всяком случае, не мог перед ней устоять, и каждая их ночь на кильботе была наполнена неослабевающей страстью. Кроме того, трехнедельное путешествие вниз по Миссисипи дало им возможность лучше узнать друг друга, а Вачиви — пополнить свой скромный запас французских и английских слов.

Но вот остались позади форт Сент-Пьер и форт Прюдом, и кильбот подошел к Новому Орлеану.

В этот день Вачиви выглядела особенно неотразимо. На ней было бледно-голубое дорожное платье (которое она надела без помощи Жана), такая же шляпка с широкими, завязанными под подбородком лентами и тонкие белые перчатки. С нижним бельем тоже было все в порядке, а корсет, затянутый Жаном, выгодно подчеркивал ее безупречную фигуру. В этом наряде Вачиви была похожа уже не на ребенка, а на молодую привлекательную женщину, и теперь Жану даже льстило то, что она полностью ему принадлежала. Не рабыня, а возлюбленная. Дочь вождя, Вачиви, Танцующая. Это ее имя перевел Жану Люс. Оно ей очень шло, и Жан еще раз в этом убедился, когда они сошли по трапу в порт. Даже в европейском платье походка Вачиви оставалась легкой и грациозной.

В порту Жан нанял экипаж, который доставил их и багаж в гостиницу на улице Шартрез. Сразу отправиться к родне Жан не рискнул. Вместо этого он отправил дяде, усадьба которого находилась в окрестностях Нового Орлеана, письмо, в котором извещал о своем возвращении и упоминал, что приехал не один, а с «юной леди». Обременять своих близких Жан не хотел, к тому же он все еще беспокоился, как-то примут Вачиви его родные.

Не успели они расположиться и отдохнуть после долгого путешествия, как в гостиницу доставили ответ от Анжелики де Маржерак. В своем послании она настаивала, чтобы «дорогой Жан» непременно остановился в ее доме. О «юной леди» она ни словом не обмолвилась, но Жан решил, что приглашение относится и к Вачиви. В конце концов, в своем письме он совершенно недвусмысленно сообщал, что путешествует не один. Впрочем, послание Анжелики было выдержано в достаточно теплом тоне, и он не сомневался, что родственники не откажут в приюте и Вачиви.

Анжелика даже прислала свой экипаж — элегантную двухместную коляску, запряженную четверкой великолепных лошадей, а также отдельную повозку для багажа. Подсаживая Вачиви в коляску, Жан невольно подумал о том, какой длинный путь они проделали. Аля любого человека это было бы нелегким испытанием, но Вачиви справилась с ним блестяще, и он с гордостью посмотрел на девушку. Жан ни минуты не сомневался, что его родственники тоже влюбятся в Вачиви, как только ее увидят. Иначе и быть не может, думал он, ведь новоорлеанские де Маржераки были его семьей и всегда принимали Жана радушно.

Несомненно, так будет и на этот раз.

Глава 10

Анжелика де Маржерак приходилась Жану теткой. Она была женой двоюродного брата его отца и происходила из Дордони, из древнего аристократического рода, тесно связанного с королевской династией. Сорок лет назад она вышла замуж за Армана де Маржерака, который и привез ее в Новый Свет, куда его отправили управлять делами французских колоний. Ни в какой Новый Свет Анжелика ехать не хотела — она стремилась жить в Париже и блистать при дворе, и ее мужу пришлось очень постараться, чтобы убедить ее пересечь океан. Новый Орлеан к этому времени существовал уже больше тридцати лет, это был большой процветающий город, и Арман сделал все возможное, чтобы сделать свою супругу счастливой. Специально для нее он приобрел в городе роскошный особняк на улице Тулуз и загородную усадьбу, находившуюся в центре обширной плантации. Сам Арман де Маржерак занимал в Новом Свете высокое положение, он не был стеснен в средствах, и очень скоро оба дома были обставлены изысканной мебелью и наполнились предметами роскоши, которые отправляли из Франции Анжелике ее родственники.

Прослужив Франции около десятка лет, Арман де Маржерак вышел в отставку, но вернуться на родину не пожелал. Вместо этого он занялся разведением хлопка и сахарного тростника и скоро стал самым богатым плантатором во всей Луизиане, а элегантный городской дом Анжелики превратился в своеобразный центр, где собирался весь высший свет. Дети Армана и Анжелики родились и выросли уже в Новом Свете. Со временем они тоже обзавелись собственными домами и плантациями, но по-прежнему любили собираться в родительском особняке или гостить в усадьбе. Благодаря усилиям Анжелики де Маржераки пользовались в Новом Орлеане и окрестностях репутацией истинных аристократов, и к тому времени, когда Жан пересек океан, имя его тетки уже гремело по всему американскому Югу. Когда город ненадолго перешел под владычество испанской короны, ее безукоризненное воспитание и безупречные манеры покорили даже испанского губернатора: не раз и не два он обедал и в загородной усадьбе де Маржераков, и в их городском доме на улице Тулуз.

Лишь после Большого пожара на Страстную пятницу, когда в Новом Орлеане сгорело больше тысячи домов, Анжелика перестала бывать в своем городском особняке (пожар случился незадолго до приезда в Америку Жана). Правда, ее дом чудесным образом не пострадал, но Анжелика утверждала, что боится находиться в нем из страха перед новым пожаром. С тех пор она проводила все свое время на плантации, в загородной усадьбе, которая была намного более просторной и величественной. Здесь Анжелика устраивала пышные приемы для многочисленных гостей, которые по сложившемуся обычаю частенько задерживались в усадьбе на несколько дней или даже недель. По настоянию тетки Жан тоже прожил здесь три или четыре месяца, прежде чем отправился в свое первое путешествие в Канаду. За это время Анжелика, однако, успела перезнакомить его со всеми своими друзьями — в особенности с их дочерьми, среди которых было немало привлекательных юных особ. К ее великому огорчению, Жан так никем и не заинтересовался, хотя в Новом Орлеане, ставшем крупным морским портом, а также в его окрестностях жили теперь не только французы, но и испанцы, и даже большая колония немцев, присутствие которых на ужинах и суаре, по уверению Анжелики, придавало этим светским мероприятиям непередаваемый колорит. На балах и приемах в усадьбе де Маржераков всегда было многолюдно; здесь можно было встретить и высокопоставленных чиновников, и самых богатых людей города, хотя сама усадьба находилась довольно далеко — примерно на половине пути между Новым Орлеаном и Батон-Ружем. Жану и Вачиви, к примеру, понадобилось почти два часа, чтобы туда добраться, хотя они и ехали в запряженной четверкой легкой коляске, в которой Жан сразу угадал ее элегантное французское происхождение. Коляска так и сверкала темно-вишневым лаком, сложенный клеенчатый верх приятно пах свежей ваксой, мелькали позолоченные спицы, а сзади ехали верхами два ливрейных лакея. Кучер то и дело погонял лошадей — Анжелике хотелось, чтобы дорогой племянник поспел к ужину, который, как догадывался Жан, наверняка будет очень пышным и церемонным. К счастью, весь вчерашний вечер он готовил Вачиви к тому, с чем ей предстоит столкнуться в доме Анжелики, и теперь надеялся, что она все запомнила правильно. В частности, Жан постарался убедить девушку, что платья, которые он купил ей в Сент-Луисе, — это именно то, что нужно для встречи с его родственниками. Конечно, он понимал, что они не могут идти ни в какое сравнение с нарядами самой Анжелики, которые она дважды в год получала из самого Парижа, но надеялся, что красота Вачиви все искупит.

Усадьба, к которой они подъехали, была названа в честь хозяйки — «Анжелика». К парадному крыльцу вела длинная, обсаженная дубами подъездная аллея. Сам дом, выстроенный в вест-индском колониальном стиле, поражал взор своей величественной красотой. Когда десять минут спустя он показался в конце аллеи, Вачиви невольно ахнула, и Жан ободряюще улыбнулся и похлопал ее по руке, добавив несколько успокаивающих слов, которые она, впрочем, не поняла. Впрочем, простого прикосновения было достаточно, чтобы она почувствовала себя увереннее.

— Все будет хорошо, любимая, — повторил Жан с облегчением, увидев, что Вачиви успокаивается. На нем был темно-синий с золотыми пуговицами парадный сюртук, который он привез с собой из Франции, но до сих пор надевал лишь считанное количество раз. Аккуратно сложенный, сюртук хранился среди его вещей, и Жан решил, что это — самое подходящее, что он может надеть для визита. Для торжественного ужина он, однако, не годился, но молодой человек рассчитывал, что атласный камзол и бриджи, которые он в свое время оставил у Анжелики, чтобы не тащить с собой в Канаду, все еще ему впору — за пять лет странствий Жан похудел, но раздался в плечах. Хорошо еще, мимолетно подумал он, что ему не придется напяливать парик и припудривать волосы, как это требовалось в Европе: его новоорлеанские родственники хотя и считали себя настоящими аристократами, мыслили практическими категориями и отказывались от самых архаичных требований этикета.

Пока он об этом размышлял, Вачиви продолжала с любопытством рассматривать огромный дом с высокими мраморными колоннами. Ее глаза казались огромными на прелестном лице, обрамленном голубыми полями шляпки, и Жан снова ею залюбовался. Потом ему пришло в голову, что Вачиви в очередной раз проявила отвагу, согласившись последовать за ним в совершенно новый и непривычный для себя мир. Наверное, когда они скакали через лес, где из-за каждого дерева в них могли полететь стрелы, Вачиви боялась куда меньше, чем сейчас, и Жан мысленно пообещал себе, что будет защищать и оберегать ее от всего, что может показаться ей непонятным или обидным.

Наконец коляска остановилась перед крыльцом, на котором застыли в ожидании гостей шестеро лакеев в темно-синих ливреях. Все они были чернокожими, и Жан знал, что это — рабы. Несколько сотен их с утра до вечера работали на хлопковых и сахарных плантациях, которые принесли Арману де Маржераку его баснословное богатство.

Жан хотел объяснить Вачиви, которая никогда не видела негров, что это — обычные люди, только с другим цветом кожи, но не успел. Как только они вышли из коляски, на мраморной лестнице появилась вышедшая навстречу гостям Анжелика де Маржерак. Увидев Жана, она приветливо улыбнулась племяннику и стала спускаться, не замечая до поры Вачиви, которая стояла за его спиной. Но стоило только молодому человеку, высвободившись из теткиных объятий, отступить в сторону и представить Вачиви, как лицо Анжелики изменилось, на нем было написано глубокое потрясение. Поспешно отдернув руку, которую она уже протянула гостье, Анжелика отступила назад и бросила вопросительный взгляд на Жана.

Очевидно, выражение его лица сказало ей многое, если не все.

— А-а, теперь понятно… — пренебрежительно протянула она и, повернувшись, двинулась обратно в дом, так и не сказав ни слова Вачиви, которая вслед за Жаном робко вошла в огромную прихожую. — Юная леди, должно быть, устала с дороги, — заметила Анжелика, остановившись, смотреть на Вачиви она по-прежнему избегала. — Я распоряжусь, чтобы ее проводили в гостевую комнату. — И, знаком подозвав слугу, она что-то сказала ему едва слышно. Тот кивнул и взмахом руки предложил Вачиви следовать за ним. Анжелика проводила их взглядом и, как только индианка и ее провожатый исчезли из вида, снова обняла Жана. Она была довольна, что ей удалось так быстро убрать Вачиви с глаз.

Жан не успел спросить тетку, что все это значит и куда повели Вачиви, — в прихожей появился его дядя Арман с сигарой в руке.

— Я слышал — ты приехал не один, а с молодой дамой. Когда мы сможем тебя поздравить? — шутливо спросил он, в свою очередь крепко обнимая племянника. — Может, ей удастся убедить тебя осесть в Новом Орлеане — поближе к нам. В твоем возрасте, дорогой Жан, пора уже остепениться и перестать бродить по прериям и лесам, где живут эти ужасные краснокожие. Кстати, где она — эта юная леди? — И он огляделся по сторонам. Арман де Маржерак рассчитывал увидеть не только спутницу своего племянника, но и ее компаньонку — мать, сестру или родственницу, но, кроме Жана и Анжелики, в прихожей никого не было. Ему и в голову не могло прийти, что молодой человек приехал к ним в дом с любовницей.

Неприязнь, с которой Анжелика встретила Вачиви, не укрылась от Жана, и его беспокоило, что девушка тоже все поняла. Правда, его тетка произнесла не так уж много слов, однако все ее поведение и выражение лица были более чем красноречивыми. С первого же взгляда Анжелика поняла, что Вачиви — индианка, и с этого момента спутница Жана перестала для нее существовать. О том, чтобы принимать ее как равную, не могло быть и речи; больше того, Анжелика никак не могла поверить, что Жан, отпрыск знатного аристократического рода, не только спутался с цветной женщиной, но и осмелился притащить ее к ней в дом. Аля Анжелики де Маржерак это было самым настоящим оскорблением, и только родственные чувства, которые она питала к племяннику, помешали ей попросить его немедленно покинуть дом.

— Я отправила молодую мисс в гостевую комнату, чтобы она отдохнула с дороги, — как ни в чем не бывало ответила Анжелика на вопрос мужа, но Жан заметил, что она не назвала Вачиви ни «леди», ни «мадемуазель» — просто «мисс». А ведь впереди был торжественный ужин, и он боялся, что тетка не разрешит Вачиви выйти к общему столу. «Ну уж нет, — подумал Жан. — Придется ей кое-что объяснить, иначе ни Вачиви, ни меня она в своем доме больше не увидит».

Но момент для объяснений был не самый подходящий — слуга уже подал ему на подносе бокал шампанского, а потом Анжелика проводила Жана в отведенную ему комнату. В доме все комнаты для гостей находились на втором этаже; и Жан не знал, в какую именно комнату поселили Вачиви. Спрашивать об этом прямо он не стал, хотя ему хотелось убедиться, что с ней все в порядке.

К счастью, Жан хорошо знал расположение дома, и когда Анжелика, пожелав ему приятного отдыха, удалилась, отправился на поиски девушки, но двери всех гостевых комнат были заперты. Сначала Жан решил, что Вачиви отдыхает, но по мере того, как близилось время ужина, он начал беспокоиться. Она не так уверенно владела языком, чтобы попросить хотя бы воду, да и с одеждой Вачиви до сих пор путалась, а обратиться за советом к человеку постороннему она не решилась бы.

В конце концов Жан отважился постучать в несколько дверей, но ему никто не открыл, к тому же сколько он ни прислушивался, из комнат не доносилось ни звука. Где же теперь Вачиви — размышлял Жан, и в конце концов он позвонил в звонок, вызывая слугу.

На его зов явился старый негр по имени Тобиас. Он много лет был личным лакеем Армана, а когда Жан гостил в доме дяди, прислуживал и ему. Тобиас узнал молодого человека и с улыбкой его приветствовал.

— Ты случайно не знаешь, в какой комнате молодая леди, которая приехала со мной? — спросил его Жан. — Я не могу ее найти, а мне нужно непременно ее увидеть до того, как мы сойдем к ужину.

— Знаю, мсье… — Тобиас почтительно поклонился. На плантациях де Маржераков с рабами обращались значительно лучше, чем в других местах. Арман даже приглашал врача, чтобы лечить заболевших, а продавая или покупая рабов, никогда не разлучал семьи, и за это слуги платили господам преданностью и почтением. За последний десяток лет с плантаций Армана не убежал ни один раб, и это тоже было показательно. Но Жан решительно не одобрял сложившуюся в Луизиане систему рабского труда. Во Франции о подобном и помыслить было невозможно.

— Где же она, Тобиас? — спросил Жан.

— В хижине рядом с моей, — тихо ответил старый слуга, опустив глаза. Он не знал за собой никакой вины, но почувствовал, что такой ответ очень не понравится молодому человеку.

— Где?! — переспросил Жан. Он решил, что ослышался: в хижинах на заднем дворе жили только рабы.

— Ваша тетя решила, что так будет лучше, — еще тише проговорил Тобиас. Он сам помог Вачиви расположиться в одной из пустующих хижин. Девушка выглядела такой растерянной и напуганной, что старому негру стало ее жалко, и он велел своей жене побыть с ней и помочь всем, чем будет необходимо.

— Отведи меня к ней, — сказал Жан и последовал за Тобиасом.

Спустившись по лестнице, они вышли через боковую дверь и оказались на заднем дворе. Обширный двор был разгорожен на две части высоким забором, в котором была калитка. Слуга открыл ее своим ключом, что тоже было знаком его положения среди остальных рабов — полевым работникам, к которым Анжелика приравняла и Вачиви, доступ на «чистый» двор был запрещен. От калитки Тобиас повел Жана по петляющим между огородами тропинкам к домам — их было несколько, и в каждом жили по две дюжины рабов. Рядом стояли домики поменьше, в них жили наиболее доверенные домашние слуги — каждый со своей семьей. Возле одного из них Тобиас остановился и жестом пригласил Жана войти. В доме были небольшая прихожая и несколько маленьких комнат, в каждой из которых находились люди. В задней комнатушке Жан и увидел Вачиви, она сидела на их дорожном сундуке с выражением отчаяния на лице. Кроме нее в комнате было еще четыре женщины.

— Идем со мной, — сказал Жан. Он не стал ей ничего объяснять, но его глаза пылали гневом, и Вачиви подумала, что он сердится на нее. Она многого не понимала и была уверена, что в чем-то провинилась — иначе зачем бы ее заперли в этом доме с чужими людьми?! Жана не было рядом, и она не знала, почему он не приходит.

Но Жан сердился вовсе не на нее. Он-то думал, что все это время Вачиви отдыхала в одной из гостевых комнат, ему и в голову не могло прийти, что тетушка распорядилась устроить ее вместе с рабами. Теперь Жан винил себя в том, что не настоял, чтобы Вачиви поселили вместе с ним.

Приказав Тобиасу перенести вещи в дом, Жан отвел Вачиви в свою комнату, усадил на кровать, развязал ленты ее шляпки и пригладил волосы. Он пытался объяснить ей, как он сожалеет о том, что случилось. Вачиви трудно было понять все тонкости его объяснений, но главную мысль она уловила и уже спустя несколько минут снова улыбалась.

Когда двое слуг внесли в комнату их багаж, Жан достал из сундука одно из нарядных платьев. Он сам затянул на Вачиви корсет, помог надеть белье, а потом долго расчесывал ее густые черные волосы. Платье и перчатки Вачиви надела без его помощи и, вооружившись веером, подошла к большому, в человеческий рост, зеркалу. Выглядела она потрясающе. Вачиви и сама поняла это и, повернувшись к Жану, благодарно улыбнулась, а он не мог отвести от нее глаз. Элегантная и одновременно такая юная, она была прекраснее всех женщин, каких ему только приходилось встречать.

Но пора было спускаться к ужину, и Жан надел бриджи и камзол, несколько раз провел гребнем по волосам (бороду он сбрил еще в Сент-Луисе). Его сапоги были уже вычищены, и, взяв Вачиви под руку, он повел ее по широкой мраморной лестнице вниз.

Анжелика и Арман уже ждали его в просторной, ярко освещенной гостиной. К ужину они ждали еще нескольких гостей, но те еще не приехали. Еще до того, как родственники Жана узнали, с кем он путешествует, они собирались по-родственному посидеть с ним и его спутницей за бокалом вина, но теперь, разумеется, об этом не могло быть и речи. Индианка за общим столом? Это было немыслимо! И Анжелика, и ее муж, которому она все рассказала, были единодушны: цветным место на заднем дворе. Арман, кстати, испытал огромное облегчение, когда узнал, как ловко его жена убрала туземку с глаз долой. И он, и Анжелика считали, что их племянник, по-видимому, повредился в уме после того, как прожил несколько лет среди дикарей, — в противном случае он бы никогда не позволил себе подобного нарушения приличий.

Вот почему, когда Жан, держа Вачиви под руку, вошел в гостиную, на лицах обоих де Маржераков появилось одно и то же выражение ужаса. Анжелика и вовсе опустилась на стул с таким видом, словно готова была вот-вот лишиться чувств.

— О чем ты только думаешь? — спросила она Жана, пока ее супруг в немом изумлении рассматривал Вачиви. Арман не мог не признать, что она по-настоящему красива, и теперь ему стало понятно, почему племянник не хочет с ней расставаться. Тем не менее он все же подумал, что привозить индианку сюда и тем более приводить с собой в гостиную Жану бы не следовало. То, что он осмелился на подобную вольность, не укладывалось у него в голове.

— О чем я думаю, тетя? — переспросил Жан, и его глаза опасно сверкнули. Ни Вачиви, ни де Маржераки еще никогда не видели его таким. Они и не подозревали, каким может быть племянник, если его что-то по-настоящему заденет. Вывести Жана из себя было довольно трудно, но сейчас он защищал не себя, а свою любимую женщину. — Я думаю, что вы были непозволительно грубы с вашей — и моей — гостьей. Полчаса назад я нашел ее в доме, где живут рабы — полевые работники. Мне хочется верить, что это простое недоразумение, — добавил он холодно. — Как бы там ни было, я распорядился, чтобы Вачиви переселили в мою комнату. Надеюсь, вы понимаете почему?

— Нет, не понимаю! — воскликнула Анжелика, вскакивая на ноги с такой прытью, словно вовсе не она несколько мгновений назад была на грани обморока. — И я не потерплю, чтобы какая-то дикарка сидела за моим столом! Как ты смел вообще привезти ее сюда? Там, в прериях, ты можешь поступать, как тебе заблагорассудится, но сейчас ты не в прериях. Ты — в моем доме, поэтому изволь соблюдать приличия. Вы не состоите в законном браке… — одного предположения, что такое возможно, было достаточно, чтобы заставить Анжелику содрогнуться, — к тому же эта женщина — цветная, и ее место с рабами. Сейчас я позову Тобиаса, и он проводит ее в дом.

Анжелика определенно хотела, чтобы Вачиви исчезла, пока не приехали гости. Арман молчал, но был полностью согласен с супругой, однако Жан не собирался отступать.

— Вачиви не цветная. Она индианка из племени сиу и дочь великого вождя.

— Еще лучше! Значит, она из тех краснокожих дикарей, которые бегают голыми и убивают белых людей? Ты не спрашивал, сколько белых она прикончила, прежде чем ты ее подобрал? Нет, Жан, по-моему, ты просто болен…

— Как это отвратительно — то, что вы говорите, тетя. К сожалению, после всего, что случилось, я не смогу воспользоваться вашим гостеприимством. Мы немедленно возвращаемся в Новый Орлеан. Распорядитесь приготовить экипаж, — твердо сказал Жан.

— Прекрасная мысль! — воскликнула Анжелика, окончательно выйдя из себя. — Не знаю только, удастся ли тебе снять комнаты, потому что ни в один приличный пансион индианку не пустят. Это все равно что притащить с собой в город рабыню с плантации.

— Вачиви — свободная женщина, и я ее люблю, — отрезал Жан.

— Ты сошел с ума, — констатировала Анжелика де Маржерак. — Слава богу, что твои родители умерли и не слышат, что ты говоришь! Они и сейчас, наверное, в гробах переворачиваются.

Пока они пререкались, Вачиви переводила взгляд с Анжелики на Жана и обратно. Она не понимала, о чем идет речь, но интуиция подсказывала девушке, что разговор касается ее и что в этом доме ей не рады. Почему — она не могла понять, однако ей меньше всего хотелось, чтобы из-за нее Жан рассорился со своими родными. То, что он рассержен, Вачиви сразу поняла. За непродолжительное время их знакомства она никогда не видела его в таком состоянии — с ней Жан всегда был терпелив, мягок и нежен, но сейчас он буквально метал громы и молнии. Впрочем, и его родственники, похоже, были в не меньшей ярости.

— Ничего, что-нибудь найдется, — сказал Жан.

— Очень сомневаюсь! — почти взвизгнула Анжелика, и тут все услышали скрип колес по гравию перед крыльцом. Это прибыли гости, и на лицах обоих де Маржераков отразилось настоящее смятение.

— Немедленно убери эту женщину из моей гостиной! — прошипела Анжелика, и Жан, не сказав больше ни слова, взял Вачиви под локоть и повел к лестнице. Они едва успели подняться на верхнюю площадку, когда в дверях появились первые гости, но Жан даже не обернулся. Он отвел Вачиви в свою комнату, усадил на кровать и попытался самыми простыми словами объяснить ей, что произошло и почему они возвращаются в город.

— Твои родственники разозлились из-за меня, — печально сказала Вачиви. Сама она не испытывала обиды, но ей было грустно, что теперь Жану придется уехать из этого красивого дома.

— Я тоже на них рассердился, — признался Жан. Он, впрочем, не спешил объяснять Вачиви все, не желая ее ранить. Да и для него самого бурная реакция Анжелики и ее мужа стали неприятным сюрпризом. Неужели, думал он, с чем-то подобным им придется столкнуться и в Новом Орлеане? Он, разумеется, знал о существовании расовых предрассудков, но не подозревал, что они могут быть настолько глубоки, в особенности среди его соотечественников-французов. Дядя и тетка представлялись ему просвещенными, образованными людьми, и Жан рассчитывал, что в их доме он получит, как бывало и раньше, теплый прием, но то, что произошло, стало для него полной неожиданностью. А главное — он понятия не имел, куда им теперь направиться. Жан не хотел расставаться с Вачиви, но где они будут жить? В убогой хижине где-нибудь на окраине Индейской территории? Как временная мера, это годилось, но Жан понимал, что долго жить вдали от цивилизации он вряд ли сможет, да и для Вачиви он желал лучшей участи. Ну почему, думал он в отчаянии, его самые близкие люди оказались такими непримиримыми, такими закоснелыми в своих предрассудках?

Кроме новоорлеанских де Маржераков, никаких других родственников в Америке у него не было. Его немногочисленные друзья и знакомые сами были путешественниками, исследователями и охотниками и зачастую не имели своего угла, кочуя от форта к форту, от одной стоянки до другой. Самому Жану подобный образ жизни нравился, но он понимал, что нельзя странствовать вечно, к тому же одно дело — путешествовать одному, и совсем другое — вместе с Вачиви. Отправляясь в усадьбу де Маржераков, Жан рассчитывал пожить у родственников несколько месяцев. Этого срока, казалось ему, будет достаточно, чтобы определиться с дальнейшими планами, но теперь никакого запаса времени у него не было. Нужно было что-то решать — и срочно.

Повозку, уже не такую шикарную, им подали через полчаса. Ни Анжелика, ни Арман попрощаться с племянником не пожелали. Тобиас и двое слуг погрузили вещи, черный кучер хлопнул бичом, и Жан с Вачиви двинулись в обратный путь. На этот раз они ехали гораздо медленнее. Только около полуночи они добрались до Нового Орлеана и сразу отправились в гостиницу на улице Шартрез, где уже останавливались раньше. Жану казалось, что коль скоро тогда никаких проблем не возникло, он сможет снова снять здесь номер, но ошибся. Утром, договариваясь насчет номера, Жан сказал служащему, что комната нужна ему всего на несколько часов, но сейчас был вечер, и этого оказалось достаточно, чтобы клерк уставился на него с нескрываемым подозрением. Он долго думал, потом — несмотря на поздний час — пошел советоваться с управляющим и в конце концов выдал им ключ от крошечной комнатушки в задней части дома, куда обычно селили недостаточно почтенных постояльцев. Что ж, по крайней мере, у них было где переночевать.

— Как долго вы намерены у нас пробыть, сэр? — с беспокойством спросил клерк.

— Не знаю, — ответил Жан честно. Он и правда не знал, поскольку никакого желания снова встречаться с родственниками и подвергать Вачиви еще одному испытанию у него не было. Но как им теперь быть? Что делать?

— Может быть, несколько недель, — добавил он мрачно. Жан надеялся, что со временем он что-то придумает, но сейчас у него не было ни одной мало-мальски подходящей идеи.

В комнате Жан снял синий дорожный камзол и, повесив его на спинку стула, помог раздеться Вачиви. Платье, корсет и белье они сложили в сундук. В Сент-Луисе Жан купил ей несколько ночных рубашек и пеньюаров, но сейчас она надела вместо них свое индейское платье из оленьей кожи. Вачиви до сих пор чувствовала себя в нем удобнее и привычнее, чем в европейской одежде. Впрочем, сам Жан тоже с удовольствием сбросил камзол и бриджи и облачился в рубашку и просторные штаны для верховой езды, к которым привык за время своих странствий.

Чтобы отвлечь Вачиви от неприятных мыслей, Жан решил рассказать ей о своей родной Франции. Он не знал, что еще можно сделать, чтобы девушка не думала об инциденте в усадьбе. В чем именно было дело, Вачиви вряд ли поняла, но недоумение и, возможно, обида у нее в душе, несомненно, остались. И пока Жан описывал ей родительский замок и природу родной Бретани, у него появилась идея. Что, если им отправиться во Францию? Вряд ли, рассуждал он, им удастся найти в Новом Свете такое место, где к Вачиви будут относиться терпимо, как к равной белым людям. Только индейцы приняли бы ее, но жить в глуши, вдали от цивилизации… Нет, Вачиви заслуживала большего. Во Франции же люди были свободны от предрассудков и умели смотреть на вещи непредвзято. Жан надеялся, что его соотечественники сумеют оценить не только красоту Вачиви, но и ее способности, ее ум и душевные качества и им будет все равно, какого цвета у нее кожа. В конце концов, побывала же в Париже мавританская принцесса, и никто не заставлял ее есть на кухне; наоборот, все называли ее «ваше высочество» и оказывали подобающие почести. Чем Вачиви хуже? В конце концов, она тоже дочь великого вождя!

И Жан рассказал девушке об огромном озере, которое называлось Атлантическим океаном, и о больших прочных пирогах, которые способны пересечь его и доставить их обоих в страну, где он родился и жил. Им потребуется две луны, чтобы попасть туда, сказал Жан; это, конечно, очень долго, зато она увидит, какие добрые и счастливые люди там живут, и познакомится с его братом, который живет в огромном фамильном замке — каменной хижине, которая даже больше усадьбы де Маржераков и к тому же окружена высокой стеной из крепкого камня.

Услышав эти слова, Вачиви рассмеялась и сказала, что такая большая каменная хижина называется «дом», и Жан тоже улыбнулся свободно и легко. С такой женщиной, подумалось ему, он сумеет преодолеть все препятствия и все трудности, переплыть океан, подняться на самую высокую гору. Унижение, которое ему довелось пережить в усадьбе родственников, понемногу забывалось, обида отступала, однако Жан не обольщался, понимая, что в Америке к Вачиви всюду будут относиться пренебрежительно. Нет, снова подумал он, нужно ехать во Францию. Там ее никто не обидит, напротив, редкая, экзотическая красота Вачиви сделает ее желанной гостьей в гостиных и салонах высшего света. Никто не станет презирать и оскорблять ее только потому, что кожа у нее чуть темнее, чем у жителей южных французских провинций. Да, только во Франции они смогут быть счастливы, к тому же там его родной дом.

Приняв это непростое решение, Жан задумался о том, как можно его осуществить. Завтра же надо написать брату и предупредить его о своем приезде. Правда, учитывая трудности почтового сообщения, письмо это вряд ли намного опередит их самих, но по крайней мере Тристан будет извещен о приезде брата. В Америке им не на что рассчитывать, и Жан решил забронировать каюту на первом же отправлявшемся к французским берегам паруснике. Правда, путешествие им предстояло долгое и опасное, но Жан надеялся, что Бог будет к ним милостив и они доберутся до места благополучно. В том, что Вачиви справится со всеми трудностями, Жан не сомневался — за последний год она пережила столько, что ее стойкости и мужеству можно было только позавидовать.

Самого Жана в Новом Свете больше ничто не держало. Он прожил здесь уже пять лет, повидал новые земли, пережил удивительные приключения и успел соскучиться по брату и по родной Бретани. Кроме того, Жан наконец-то встретил женщину, которую полюбил всем сердцем и на которой хотел бы жениться, жить с ней, растить их детей и не расставаться до самой смерти. Он, правда, не знал, как отнесется к этому старший брат, но полагал, что тот не будет возражать: Тристан всегда отличался мудростью и благородством. Впрочем, о том, что скажет брат, Жан не слишком задумывался. Он знал одно: они с Вачиви созданы друг для друга, и только это имело значение.

Глава 11

На следующее утро после неудачного визита в усадьбу де Маржераков Жан, как и собирался, сел за письмо брату. Это было длинное, подробное письмо, в котором он упомянул все главные моменты и опустил лишь некоторые подробности. Так, Жан не упомянул о том, как убил вождя кроу и похитил девушку, которую тот насильно собирался сделать своей женой. Тристану он написал, что встретил в Новом Свете женщину своей мечты и что наконец-то чувствует себя готовым вернуться домой, чтобы помогать брату управлять семейным поместьем. Жан и в самом деле больше не хотел в одиночестве скитаться по чужим неисследованным землям. Беспечная юность закончилась, пора было остепениться и принять на себя обязанности зрелого мужчины.

Тристан де Маржерак был на десять лет старше брата. Три года назад у него умерла жена, оставив его вдовцом с двумя детьми, младший ребенок появился на свет уже после отъезда Жана в Америку. Насколько Жану было известно, его брат так и не женился во второй раз. Навряд ли он завел себе даже любовницу — Тристан всегда был человеком серьезным, он все делал основательно и весьма дорожил репутацией семьи.

Но одному ему наверняка приходилось нелегко. Поместье де Маржераков было одним из самых больших в Бретани; их род издавна владел здесь обширными земельными угодьями, и Жану казалось — Тристан будет рад появлению близкого человека, способного помочь ему в хозяйственных заботах. В общем-то, Жану и так пора было возвращаться: ему уже исполнилось двадцать пять, и большинство его сверстников уже обзавелись семьями и занимались хозяйством на своих земельных наделах. Что ж, думал Жан, скоро и он станет солидным семейным человеком.

Правда, в письме к брату он не написал, что его избранница — индианка. Жан лишь до небес расхваливал ее красоту, доброту и отвагу, но ни словом не обмолвился о том, что она — язычница, которая еще недавно приносила жертвы Великому Духу вместе со своим племенем. Но он написал, что любит ее и что, когда они вернутся в Бретань, он намерен жениться. Тристан все и сам поймет, когда увидит Вачиви, думал он, поймет и поможет уладить все формальности, связанные с ее переходом в католичество. Жан очень надеялся на это, поскольку после смерти родителей (тогда ему было восемь, а брату — восемнадцать) Тристан, унаследовавший и титул, и связанные с ним привилегии, стал фактическим главой семьи. С тех пор он был для Жана не только братом, но и отцом — великодушным, заботливым и щедрым, и молодой человек не представлял себе, что может встать между ними. Даже когда, охваченный жаждой странствий, он объявил Тристану о своем намерении отправиться в Новый Свет, брат без возражений благословил его в трудный и опасный путь, хотя одному ему уже тогда было очень непросто нести на своих плечах груз ответственности, связанной с управлением замком, земельными участками и другой собственностью, ведь помимо бретанских земель де Маржераки владели долей в судоходной компании, а также домом в Париже. Тристану даже приходилось время от времени ездить в столицу, чтобы появляться при дворе, что тоже отнимало у него и время, и силы.

И вот теперь младший брат возвращался домой и готов был взять часть семейных забот на себя. Почему ему до сих пор не приходило в голову, что брату может быть без него трудно, Жан не знал, но догадывался: все дело в том, что он повзрослел, превратился из юноши в мужчину, и не последнюю роль в этом превращении сыграла Вачиви. Теперь Жан вез ее домой, чтобы вступить с ней в законный брак. То, что он так и не написал Тристану, к какой расе принадлежит его возлюбленная, отяготило его, но Жан не стал ничего менять в письме. Ему не хотелось, чтобы Тристан составил себе предвзятое мнение о Вачиви прежде, чем увидит ее. Так, казалось Жану, брату будет проще принять Вачиви такой, какая она есть, а в том, что именно так и будет, он не сомневался. В конце концов, думал он, дело не в цвете кожи и не в том, кто где родился. Главное, что его избранница была нежной, доброй, любящей, преданной и благородной женщиной, и старший брат должен был понять это без подсказки и просьб с его стороны. Тристан вообще был человеком во всех отношениях достойным — его любили и уважали и соседи, и крестьяне. Сам Жан всегда восхищался братом, и теперь ему хотелось как можно скорее познакомить его с Вачиви. Впрочем, сначала нужно было как следует поработать над ее французским, и Жан решил, что займется этим во время плавания, чтобы она могла свободно беседовать и с его братом, и с друзьями их семьи в Бретани. Все равно во время долгого морского путешествия ему на судне нечем будет заняться. Английский язык, считал он, Вачиви вряд ли понадобится, поскольку теперь они будут жить во Франции. Быть может, когда-нибудь потом Вачиви и сама захочет его выучить, чтобы читать английские книги, но сейчас главное для нее — выучить французский, чтобы свободно говорить с соотечественниками Жана и понимать их.

Пока Жан корпел над письмом, Вачиви не спеша одевалась. На этот раз у нее все получилось, и Жан, оглядев ее изящную фигурку, одобрительно улыбнулся. Запечатав конверт сургучом, он взял ее под руку, и они вместе вышли из гостиницы, чтобы отправиться в порт.

Время близилось к обеду, и на улицах Нового Орлеана было многолюдно. Жану хотелось немного пройтись, поэтому он не стал нанимать экипаж, но скоро пожалел об этом. Прохожие — особенно те, кто был одет получше, — посматривали на них с явным неодобрением. Пожалуй, большего осуждения он удостоился бы, если б вышел в город в обществе голой рабыни с плантаций. Встречные мужчины пожирали Вачиви жадными глазами и только что не подмигивали ей, женщины презрительно отворачивались. Большинство из них, в особенности замужние дамы, прекрасно знали, каким неподобающим образом ведут себя порой одинокие мужчины, когда оказываются вдали от цивилизованного общества, однако мало кому из этих распутников приходило в голову открыто бравировать своей связью с цветными женщинами. И не имело значения, что Вачиви была на редкость красива. Похоже, это обстоятельство, напротив, только усиливало негодование женщин, считавших себя «порядочными».

Даже Вачиви, несмотря на свою невинность и почти полное незнание обычаев, принятых в так называемом обществе, заметила устремленные на нее враждебные взгляды и забеспокоилась. Когда же одна почтенная матрона, едва завидев ее и Жана, поспешно заслонила детей своими юбками и, бросив что-то резкое таращившемуся на Вачиви супругу, поспешила перейти на противоположную сторону улицы, девушка не утерпела. Почему, спросила она у Жана, все эти люди так на нее смотрят.

А он не знал, что ответить. Похоже, люди вокруг не одобряли то, что он позволил Вачиви одеться так, словно она порядочная женщина, и то, что он относился к ней как к леди. Пожалуй, если бы Жан посадил в коляску собственную лошадь и надел бы ей на голову шляпку, люди были бы шокированы меньше, чем сейчас. Как ни странно, негодующие взгляды бросали на него не только женщины. От них не отставали и мужчины, хотя по всему было видно — они завидуют Жану черной завистью. Возможно, впрочем, в этом было все дело — он позволил себе то, на что они не осмеливались, а раз так, он достоин осуждения, и впредь пусть никому не повадно будет нарушать приличия.

Жан понимал, что стоит за всеобщим осуждением, но от этого ему не становилось легче. Напротив, его желание уберечь Вачиви от презрительных взглядов и как можно скорее покинуть этот город ханжей и фарисеев только окрепло, и он невольно ускорил шаг. Только во Франции, думал Жан, Вачиви сможет стать по-настоящему свободной. Здесь к ней всегда будут относиться не как к человеку, а как к рабыне, которая должна жить на заднем дворе и работать не покладая рук от зари и до зари.

В порту Жан побеседовал с двумя капитанами парусников, отплывавшими во Францию. Вачиви все это время стояла с ним рядом, поэтому он решил сказать, что они женаты. Первый капитан, бросив на девушку проницательный взгляд, сразу признал в ней индианку и ответил, что у него нет для них свободной каюты, но Жан ему не поверил. Похоже, капитан просто не хотел, чтобы другие пассажиры были недовольны присутствием на борту цветной женщины. Кроме того, он, вероятно, догадался и о том, что они вовсе не муж и жена, что также могло вызвать резкое осуждение путешествующих на судне женщин из «общества», а капитану лишняя головная боль была ни к чему.

Зато капитан второго судна был человеком не столь строгих правил. Он сразу понял, кто такая Вачиви, но ему, похоже, это было неважно. Правда, от него изрядно попахивало виски, но деньги он взял, не задавая лишних вопросов, и пообедал, что зарезервирует за «супругами» подходящую каюту. На бумаги Жана капитан едва взглянул. Даже то, что у Вачиви никаких документов не оказалось вовсе, его, казалось, нисколько не озаботило. Главным для капитана была плата за проезд, а отчитываться, кого он везет, старый морской волк ни перед кем не собирался. Он только предупредил Жана, что его парусник отплывает в Сен-Мало через две недели, и попросил быть на судне за несколько часов до отплытия.

Решив главный вопрос, Жан спросил капитана, сколько времени может занять путешествие. От полутора до двух месяцев, был ответ. К моменту отплытия, сказал капитан, сезон ураганов уже закончится, поэтому, если ветер будет попутным, судно достигнет французских берегов в начале декабря.

Жан знал, что в начале зимы в Атлантике случаются сильные штормы, но откладывать отъезд не стал. Для него и Вачиви, считал он, будет большой удачей, если им удастся прожить оставшиеся до отплытия две недели в гостинице. Если постояльцы будут недовольны присутствием индианки, управляющий может попросить их съехать — и куда им тогда деваться? Впрочем, сколько-то дней можно будет прожить и на судне, подумал Жан, — для этого, похоже, нужно было только заплатить капитану некоторую сумму сверх оговоренной, и тогда все будет в порядке.

Прежде чем покинуть порт, Жан отдал свое письмо капитану крошечного почтового барка, который отплывал во Францию через три дня. У «почтовика» был такой потрепанный вид, что Жан даже усомнился, доберется ли он до порта назначения. Впрочем, выбирать не приходилось. Если барк не пойдет ко дну, думал он, Тристан получит письмо недели за полторы до их прибытия и, быть может, даже приедет встретить их в Сен-Мало.

В следующие две недели Жан и Вачиви старались без необходимости не покидать свой номер в гостинице. К сожалению, во всем Новом Орлеане — да, пожалуй, и во всей Луизиане тоже — невозможно было отыскать священника, который согласился бы их обвенчать, иначе Жан не стал бы откладывать это дело до прибытия во Францию. Изредка — главным образом по вечерам — они выходили на прогулку. В сумерках никто не обращал внимания на смуглую кожу и черты лица Вачиви, хотя в этот час на улицах Нового Орлеана было еще многолюдно. Днем они отдыхали или занимались французским языком, в котором девушка делала поразительные успехи. Она уже знала названия многих предметов; некоторые трудности Вачиви испытывала с абстрактными понятиями, но с помощью Жана ей удавалось нащупать верную дорогу. Главное — теперь они могли подолгу беседовать, делиться мыслями и планами, даже шутить. Немало времени они проводили и в постели, и это был самый приятный способ изучения языка. За эти дни их любовь и привязанность друг к другу еще больше окрепли, и Вачиви была совершенно счастлива.

Примерно через неделю в Новый Орлеан неожиданно наведался Арман де Маржерак. Он приехал с намерением выяснить, не одумался ли его племянник, и если нет — попытаться отговорить Жана от женитьбы на Вачиви. Узнав, что молодой человек не только не «взялся за ум», но, напротив, собирается везти свою скво во Францию, Арман пришел в ужас. Он убеждал Жана, что тот только опозорит славное имя семьи, что французские де Маржераки будут шокированы этой безумной выходкой не меньше американских, что, женившись на цветной, он навсегда сделает себя парией, но ничто не изменило решения Жана.

— Спасибо за заботу, дядюшка, — холодно ответил Жан. Убеждения, которые исповедовал Арман де Маржерак, были ему глубоко чужды, но он понимал — дядя не одинок в своих взглядах. Но это вовсе не означало, что его пророчества непременно сбудутся. Да, в Новом Орлеане Жан и Вачиви действительно сделались изгоями — для того, чтобы убедиться в этом, им достаточно было только выйти на улицу. Даже родные — Арман, Анжелика и их дети — отвернулись от него, чего же было ожидать от людей посторонних? Пожалуй, оправдать поступок Жана могли только его самые близкие друзья — Люс и гуроны из племени, с которым он когда-то кочевал, но они, к несчастью, не принадлежали к так называемому цивилизованному обществу.

— К сожалению, — добавил Жан, — я не могу с вами согласиться. Почему вы считаете Вачиви человеком второго, а то и третьего сорта? Или, может быть, вам неизвестно, что даже король Франции, желая выразить свое уважение к индейскому населению Америки, пригласил в Лувр нескольких великих индейских вождей не ради экзотики или развлечения, а как почетных гостей? Мне об этом писал брат, который, как вы знаете, бывает при дворе, следовательно, его сообщениям можно доверять. Его Величество даже прислал вождям парадные камзолы, но они все равно надевают головные уборы из перьев и мокасины, а некоторые так и ходят в своих одеждах из кожи и меха. Тристан, правда, не упоминал, были ли при дворе Людовика индейские женщины, но индейские вожди были, и, возможно, из того же племени, что и Вачиви.

Несколько лет назад Тристан действительно написал Жану, что король Франции Людовик XVI искренне восхищается индейцами. Вряд ли с тех пор Его Величество изменил свое отношение к коренным обитателям Нового Света.

— Неужели ты собираешься представить свою… свою женщину ко двору? — спросил Арман, не скрывая ужаса. По-видимому, он прожил в Америке слишком долго и успел пропитаться здешними предрассудками. Для него подобное предположение звучало таким же кощунством, как если бы кто-то вздумал представить королю Франции одну из черных рабынь с его плантации. Правда, Арман и сам был не без греха — он не брезговал вступать в близкие отношения с рабынями, от которых у него было несколько незаконнорожденных детей, но ему и в голову не могло прийти заключить с кем-то из них законный брак или открыто появиться с ними в приличном обществе (если бы, к примеру, его супруга внезапно скончалась). Он бы скорее сам умер, чем представил свету своих черных любовниц. Спать с ним и рожать от него детей — на это они годились, но не более того. Вот почему Арман никак не мог взять в толк, почему его племянник, который отнюдь не был глупцом, так упорствует в своем желании сделать эту краснокожую красавицу графиней де Маржерак. Быть может, думал он, Жан просто еще не повзрослел, а может, слишком одичал за то время, пока скитался вдали от цивилизации.

— Я не исключаю, что Вачиви появится при дворе короля, — улыбнулся Жан, которому начинало нравиться поддразнивать своего «порядочного» дядю. «Пожалуй, — решил он, — в этом нет большого греха, уж больно гадко выглядели те принципы, которых придерживался Арман. — Правда, я был в Лувре всего пару раз, но брат бывает в Париже. У него много друзей среди министров двора, даже король прислушивается к его советам. Быть может, как-нибудь Тристан возьмет с собой и меня, а я — Вачиви. Думаю, она понравится Его Величеству. Кроме того, среди вождей, которых принимает наш добродетельный король, могут отыскаться и ее родственники, которые составят мне протекцию. — Жан улыбнулся. — Вам, верно, будет интересно узнать, что наш король пожаловал вождям дворянство, и некоторые из них решили навсегда остаться во Франции. Они не стали возвращаться домой и, представьте себе, прекрасно вписались в общество. Так обстоят дела у нас на родине, традиции которой вы, дядя, и тетушка так свято чтите.

— И все равно это… это возмутительно, — пробормотал Арман и скорчил такую презрительную мину, словно речь шла о чем-то постыдном. Сама мысль о том, что во Франции краснокожим могут пожаловать дворянские титулы и принимать при дворе, словно нормальных людей, казалась ему кощунственной. Он, впрочем, давно подозревал, что за годы, прошедшие после его отъезда, во Франции произошло ужасающее падение нравов. Пожалуй, теперь только де Маржераки и другие французские аристократы, осевшие в Новом Свете, являются единственными хранителями древних галльских традиций. По крайней мере, они-то знали, как надо обращаться с рабами. Не слишком притеснять, лечить и как следует кормить, но ни в коем случае не пускать в дом, где они могли попасться на глаза гостям (если только они не прислуживали господам за столом). Хорошо вымуштрованные домашние слуги и квалифицированные полевые работники проявляли порой недюжинную смекалку и были по-настоящему преданы своим хозяевам, но Арман считал — это не основание, чтобы садиться с ними за один стол. Есть рабы, и есть господа, так устроил Господь, и не им это менять.

— И все же, я думаю, ты совершаешь серьезную ошибку, — проговорил Арман, делая еще одну попытку переубедить упрямого племянника, которого он любил несмотря ни на что. — Поверь, Жан, право же, не стоит везти эту женщину во Францию. Ее место здесь, а там она всегда будет чужой. Сам посуди: она неграмотная дикарка, которая едва знает десяток слов по-французски. Что скажет твой брат, когда ее увидит? Король на то и король, он может позволить себе привезти из-за океана нескольких утыканных перьями дикарей, чтобы позабавить придворных, но что будешь делать ты, когда эта женщина тебе надоест? Отправишь обратно?!

— Эта дикарка, дядя, — моя будущая жена, — ответил Жан. — Я собираюсь жениться на Вачиви. Она станет графиней де Маржерак, как и ваша супруга. — Этот последний удар он нанес с легкой улыбкой, и Арман вздрогнул. Племянник только что сравнил неграмотную туземку и Анжелику, и это оказалось больше, чем он мог вынести. Все еще внутренне кипя, Арман де Маржерак поспешил откланяться и покинул гостиницу. Прислушиваясь к тому, как загремели по камням колеса его экипажа, Жан подумал, что вряд ли увидит дядю до своего отъезда. Ему, впрочем, не особенно хотелось встречаться со своими новоорлеанскими родственниками, поэтому он с легким сердцем вернулся к Вачиви, чтобы продолжить занятия французским. Жан не сомневался, что к тому времени, когда они ступят на французскую землю, она уже будет свободно разговаривать на его языке.

* * *

Как и велел капитан, Жан и Вачиви прибыли в порт со своими сундуками за несколько часов до отплытия. Последние несколько дней на море бушевал шторм, но сезон ураганов, похоже, подошел к концу, и погода была вполне подходящей для путешествия.

Стоя на причале вместе с другими пассажирами, они смотрели, как матросы поднимают паруса. Их корабль назывался «Марибель» — это было небольшое торговое судно, которое явно знавало лучшие дни, зато его капитан выглядел как настоящий морской волк. Глядя на него, Жан невольно подумал, что добраться до Франции им могут помешать только какие-то чрезвычайные обстоятельства.

Впрочем, путешествие им предстояло долгое и небезопасное, но Жан надеялся, что Вачиви перенесет его легко. У самого Жана было такое чувство, что он больше никогда не вернется в Новый Свет. Он провел здесь больше пяти лет, и это были не самые худшие годы в его жизни, но теперь его душа рвалась домой, на родину. Что ждет его во Франции, Жан не знал, но не сомневался — там ему и Вачиви будет лучше, чем здесь.

Дали сигнал, и они вместе с другими пассажирами поднялись на борт судна по качающемуся трапу. Кроме них на «Марибель» путешествовали еще четыре супружеские пары и двое мужчин, один из которых манерами и выправкой походил на офицера. За исключением этого пассажира, все остальные пассажиры, а также капитан и большинство матросов были французами, и Жан подумал, что у Вачиви будет возможность попрактиковаться в языке. Женщины, правда, поглядывали на его спутницу с любопытством, но Жан не чувствовал в этих взглядах той враждебности, с которой они сталкивались на улицах и в гостинице. Мужчины же откровенно любовались красотой Вачиви, гадали, кем она ему приходится и где Жан ее встретил, но никто из них не позволил себе ни одного грубого замечания, когда он представил Вачиви как свою жену. Впрочем, если у кого-то и были какие-то сомнения, они довольно быстро рассеялись, поскольку сам капитан вежливо именовал ее «мадам графиня».

Причиной этого небольшого недоразумения было письменное поручительство, которое Жан счел необходимым передать капитану, чтобы снять с него ответственность, хотя тот и утверждал, что отсутствие у Вачиви документов его нисколько не беспокоит. Поручительство Жан подписал своим полным титулом — граф де Маржерак, и поставил личную печать, а поскольку в документе он называл свою спутницу «Вачиви де Маржерак», капитан решил, что она действительно графиня. Он, разумеется, видел, что она — чистокровная индианка, но его это нисколько не смутило: за свою жизнь капитан повидал всякое.

Портом назначения «Марибель» был Сен-Мало в Бретани. Оттуда большинству пассажиров еще предстояло добираться до других провинций и герцогств Франции, и только их с Вачиви путешествие практически там заканчивалось: фамильный замок де Маржераков стоял всего в нескольких милях от побережья. Добраться до него можно было за полчаса, и Жан думал, что после двух месяцев океанского плавания эта поездка покажется им легкой и приятной прогулкой.

Когда парусник отошел от причала, Жан и Вачиви поднялись на палубу и долго стояли на корме, глядя, как тает вдали Новый Орлеан. Когда город скрылся за горизонтом, Жан не сдержал вздоха облегчения. Прием, который оказали им с Вачиви местные жители, произвел на него настолько тяжелое впечатление, что он был бы только рад больше никогда его не видеть. В Новом Свете, однако, оставалось немало других, более приятных вещей, которых — он знал — ему всегда будет не хватать. Пышная, цветущая природа, девственные леса, бескрайние прерии, величественные горы, необозримые стада бизонов — все это Жан хотел сохранить в своем сердце еще и потому, что именно эта страна была родиной его возлюбленной.

И Вачиви, думал он, тоже, конечно, будет скучать по своей суровой родине. Глядя в ту сторону, где таял в тумане берег американского континента, она склонила голову Жану на плечо, и он обнял ее за плечи. Палуба мерно покачивалась под ногами, свежий ветер наполнял паруса, корабль нес их на восток — навстречу новой жизни, и Жан уже в который раз мысленно поклялся себе сделать все, чтобы эта жизнь стала для Вачиви счастливой.

Так прошел час, и некоторые пассажиры, ощутив первые признаки морской болезни, разошлись по каютам, но Вачиви продолжала стоять на палубе, крепко держась за фальшборт. Когда Жан спросил, как она себя чувствует, Вачиви знаками (подходящих слов она еще не знала) объяснила, что ей нравится, как качается на волнах «большая пирога». Рассмеявшись, Жан сказал ей, как выразить эту мысль по-французски, и Вачиви несколько раз повторила его слова, чтобы лучше запомнить. Ветер развевал ее длинные черные волосы, рвал теплый платок, который она набросила на плечи, но в глазах девушки Жан видел спокойствие и какую-то дикую свободу. Должно быть, плавание на паруснике по безбрежному океану напомнило ей неистовую скачку по ее родным прериям. Казалось даже — Вачиви нисколько не беспокоит, что с каждым часом ее родной дом оказывается все дальше и что «большая пирога» везет ее в далекую чужую страну. Она любила Жана и полностью ему доверяла; куда бы он ни направился, Вачиви готова была идти с ним до конца. Он обещал, что у него на родине они будут счастливы, и девушка с нетерпением ждала, когда же они наконец пересекут Большую Воду и окажутся в краю, который станет для них домом.

Жан тоже думал о том, что ждет их впереди. Глядя на Вачиви, он решил, что непременно купит ей несколько лошадей, которых можно будет разместить в конюшнях при замке. Она была превосходной наездницей, и, конечно, возможность скакать на лучших лошадях должна была уменьшить ее тоску по родине. К тому же Жан надеялся, что ее умение сидеть в седле произведет впечатление на Тристана, который и сам прекрасно ездил, и еще больше расположит его к Вачиви.

К вечеру качка усилилась, но на Вачиви это нисколько не отразилось; она была словно рождена для моря, и Жан вздохнул с облегчением. Если бы она оказалась подвержена морской болезни, путешествие могло оказаться для обоих серьезным испытанием. После скромного ужина в тесной кают-компании они отправились к себе в каюту, и Вачиви сказала, что чувствует себя на подвесной койке, как в колыбели. И действительно, оба довольно скоро уснули, убаюканные мерным покачиванием скрипучего судна.

На следующий день после завтрака Жан и Вачиви снова поднялись на палубу. Большинство пассажиров оказались не в состоянии покинуть каюты. Найдя на палубе защищенное от ветра место, они сели в легкие плетеные кресла. Жан читал вслух, а Вачиви вышивала для него рубашку, покрывая ее затейливыми узорами, которые сама придумывала. Цветные нитки и понравившийся Вачиви стеклярус, чем-то похожий на индейские бусины, они купили в Новом Орлеане, и сейчас она жалела только о том, что у нее нет игл дикобраза, чтобы украсить ими вышивку. Про себя Вачиви уже решила, что спорет несколько штук со своего любимого платья, которое, заботливо упакованное, ехало с ними в одном из сундуков. Эту рубашку она готовила Жану на свадьбу, и когда она сказала ему об этом, он улыбнулся в ответ. В эти минуты Жан чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

«Марибель» находилась в море уже третью неделю, когда Жан начал испытывать легкое недомогание. У него болело горло и кружилась голова, поэтому он отсиживался в каюте, а Вачиви, которая по-прежнему чувствовала себя превосходно, носила ему с камбуза горячий чай. Она очень жалела, что у нее нет с собой целебных трав, которые могли бы ему помочь, а взять их ей было неоткуда.

Вечером у Жана начался озноб. Его бросало то в жар, то в холод, и Вачиви закутала его в одеяла. Они довольно много времени проводили на палубе, и она решила, что Жан простудился, но ночью ему стало хуже, а на следующий день Жан уже не смог подняться. Его трепала жестокая лихорадка, потом начался бред. Вачиви ни на шаг не отходила от его койки и делала для него что могла. Несколько раз заходил капитан; он считал, что больному нужно отворить кровь, но на борту «Марибели» не было врача. Капитану уже приходилось видеть такие симптомы — болезнь Жана он назвал горловой ангиной. Горло Жана покраснело, железки опухли, он не мог глотать и даже дышал с трудом. Тщетно Вачиви пыталась напоить его горячим чаем или дать несколько глотков воды, когда Жан просил пить, — ничего не получалось, и больной с каждым часом терял силы.

Шли дни, Жан почти не приходил в себя, и Вачиви, сидя рядом с ним, только молилась Великому Духу, умоляя его сохранить возлюбленному жизнь. Она знала, что помочь ему могла бы парильня, но Вачиви не могла представить, как оборудовать ее на небольшом паруснике. Скорее всего, это было невозможно, поэтому она просто старалась укрыть его всем, что было под рукой. Но Жана продолжал бить озноб, и тогда Вачиви ложилась рядом, чтобы согреть его теплом своего тела, но все было тщетно.

Близилась к концу шестая неделя плавания. Капитан считал, что до берега остается около двух недель пути, а Жану было все так же плохо. Болезнь понемногу одолевала его. Как-то ночью Вачиви приснился белый бизон — священное животное многих индейских племен, и она поняла, что духи подают ей какой-то знак. Увы, она не знала, что это может означать, а рядом не было никого, кто мог бы истолковать этот сон. Не было у нее ни целебных ягод, ни трав, из которых она могла бы приготовить лекарственный настой, какой варил когда-то шаман в ее племени. Вачиви была одна посреди океана, а Жану день ото дня становилось только хуже.

На следующую ночь — семнадцатую после начала болезни — Вачиви тоже согревала Жана теплом своего тела. За прошедшие дни она так измучилась, что сама не заметила, как уснула. Ближе к утру что-то словно толкнуло Вачиви в сердце, она проснулась и увидела, что Жан мертв. Глаза его были широко распахнуты, словно перед смертью он ненадолго пришел в себя, чтобы бросить на свою возлюбленную последний взгляд; руки его все еще обнимали Вачиви, но они были холодными, как камень, а рот открыт.

Вачиви не плакала. Она закутала Жана в одеяло и сидела с ним, пока не рассвело, сжимая коченеющее тело в объятиях. Она еще не осознала того, что случилось, разве могло ей прийти в голову, что Жан может умереть и оставить ее одну. Он казался таким молодым, таким сильным, и она не сомневалась в том, что Жан поправится. Почему же духи решили забрать его к себе? Ответа на этот вопрос не было.

Утром, едва рассвело, она бережно уложила тело на койку и пошла искать капитана.

Услышав печальные новости, капитан и огорчился, и обеспокоился. Он не знал, была ли заразной болезнь Жана, хотя тот факт, что не отходившая от него Вачиви была здорова, несколько успокоил его. Других больных на судне не было — похоже, «Марибель» не грозила эпидемия, какие, бывало, в считанные дни выкашивали и пассажиров, и команды менее везучих судов. Несмотря на это, капитан обязан был предпринять определенные меры, и в первую очередь — избавиться от тела. Оставлять его на борту нельзя было ни в коем случае, и капитан как мог объяснил Вачиви, что Жана нужно похоронить в море.

Слушая его, Вачиви машинально кивала. Они только что вышли из каюты, где Жан лежал, укутанный в одеяло, и как будто спал, но подлинные масштабы постигшего ее горя еще не дошли до сознания Вачиви. Предложение капитана предать ее возлюбленного морской пучине показалось ей странным — индейцы никогда не хоронили своих мертвецов подобным образом, да и белые, насколько она знала, закапывали тела умерших в землю, однако возражать Вачиви не стала. Капитану она сказала — пусть поступает как считает нужным, и он решил, что они похоронят Жана ближе к вечеру. Он хотел дать Вачиви время в последний раз побыть с Жаном — кем бы он ни приходился ей на самом деле, и она действительно просидела с ним оставшиеся несколько часов, целуя время от времени его холодные губы и гладя длинные шелковистые волосы. Лицо Жана казалось совершенно спокойным, и Вачиви подумала — теперь она знает, что означает появление белого бизона. Священный бык пришел, чтобы унести Жана в Страну Вечной Охоты, и она стала вполголоса молиться на своем языке, прося Великого Духа принять возлюбленного в свою вечную обитель.

Вечером в каюту пришли четверо матросов с носилками. Они уложили на них мертвое тело и понесли на верхнюю палубу. Вачиви, словно во сне, покорно шла следом.

На палубе собрались все пассажиры, за исключением двух женщин, которые так страдали от морской болезни, что не покидали кают с первого дня путешествия, а также свободные от вахты матросы. Лица у всех были печальные. Один из пассажиров прочел над телом Жана главу из Евангелия и несколько заупокойных молитв. Потом капитан спросил Вачиви, не следует ли накрыть графа французским флагом, но она отрицательно покачала головой — ей хотелось, чтобы он оставался в ее одеяле, которое, как она думала, поможет ему согреться, если в морской пучине будет слишком холодно. Темные неспокойные волны бились о борт судна, и Вачиви было страшно отдавать им Жана, но она понимала, что другого выхода нет.

Но вот капитан дал сигнал, матросы наклонили носилки, и завернутое в одеяло тело с привязанным к ногам Жана камнем скользнуло в воду. Оно сразу исчезло в глубине, и Вачиви, провожая его взглядом, издала протяжный, траурный вопль, как это было в обычае у ее народа.

Потом матросы и пассажиры разошлись, а она еще долго стояла на корме, глядя на воду. Только когда стало совсем темно, Вачиви вернулась в каюту и опустилась на койку, где еще недавно лежал Жан. К ней наконец-то пришли слезы, но они не принесли ей облегчения. Вачиви не знала, что с ней будет, но ей это было безразлично. Жан был единственным, кого она любила, а теперь его не стало, и жизнь потеряла для Вачиви смысл. Она готова была даже броситься в море, чтобы быть с ним и в смерти, но не посмела, и это было первый раз, когда мужество и решительность ей изменили.

За всю ночь Вачиви так и не сомкнула глаз. Утром она снова поднялась на палубу, держа в руках мешок с вещами Жана. С трудом подбирая французские слова, она объяснила, что по обычаю своего племени должна раздать имущество умершего, поскольку ему оно больше не понадобится. У сиу существовали и другие поминальные ритуалы, но из всех них Вачиви выбрала именно этот, поскольку он был больше всего похож на обычаи белых. Матросам она раздала рубашки Жана, похожий на военного пассажир попросил штаны из оленьей кожи, а капитану достался синий камзол с золотыми пуговицами, который оказался ему великоват. Кроме одежды Вачиви отдала морякам мушкет и сапоги Жана, а женщинам-пассажиркам подарила его книги. Единственным, с чем она так и не решилась расстаться, была рубашка, которую она вышивала любимому к свадьбе и которая была почти готова. Слишком поздно ей пришло в голову, что Жана следовало похоронить в ней, и теперь она решила оставить рубашку на память. Впрочем, и без этого Вачиви была уверена, что никогда не забудет Жана — не забудет их первую встречу у озера, их частые встречи у водопада, его борьбу с Напауши и долгое, долгое бегство. Она всегда будет помнить его доброту и нежность, его любовь, его страсть, слова, которым он ее учил, красивые платья, которые он купил ей в Сент-Луисе. Все это осталось в прошлом — в счастливом невозвратном прошлом, но Вачиви знала, что будет любить Жана до тех пор, пока бьется в груди ее сердце.

Глава 12

Благодаря неожиданно поднявшемуся попутному ветру «Марибель» вошла в гавань Сен-Мало на несколько дней раньше, чем планировалось. В целом путешествие через океан заняло около семи недель, и, глядя на приближающийся берег, Вачиви думала о том, что ей делать дальше. Она знала, как называется поместье де Маржераков, но понятия не имела, как туда попасть и что скажет или сделает Тристан де Маржерак, когда узнает, что его брат мертв. Быть может, он прогонит ее — и куда ей тогда идти? Деньги Жана — те, что были у него с собой, — Вачиви отдала на хранение капитану, но хватит ли их на обратный путь, она не знала. В деньгах белых она разбиралась не очень хорошо; в ее родном племени в ходу была меновая торговля: Вачиви знала, сколько бизоньих шкур нужно отдать за коня и сколько — за новую пирогу, однако сейчас эти сведения вряд ли могли ей пригодиться.

Примерно о том же самом думал и капитан. Пока «Марибель» маневрировала в порту, он то и дело спрашивал себя, как поведут себя родственники Жана, когда узнают, что он скончался и что на борту — только его вдова. В том, что Вачиви — настоящая супруга Жана, капитан сомневался и не исключал, что де Маржераки откажутся признать ее своей родственницей. В этом случае ее положению трудно было позавидовать: одна, в чужой стране, практически без средств к существованию… Что ж, он готов был ей помочь. Собственная жена капитана умерла десять лет назад, и с тех пор он жил один. Вачиви была красива, и у нее был сильный характер; правда, капитан был намного старше, но это вряд ли могло иметь значение, к тому же если все будет так, как он предвидел, никакого другого выхода у нее не останется. И капитан решил подождать и посмотреть, как будут развиваться события.

Прошел почти час, прежде чем «Марибель» подошла к причалу и пришвартовалась. Все это время Вачиви стояла на палубе, глядя на скалистые берега и песчаные пляжи, тянувшиеся насколько хватало глаз слева и справа от порта. Что готовила ей чужая страна? Впрочем, суровый пейзаж не произвел на нее гнетущего впечатления — благодаря рассказам Жана она успела полюбить Францию, которую никогда в жизни не видела, и теперь ее тревожило только одно: вдруг для нее не найдется здесь места?

Матросы между тем начали сносить на причал багаж, следом за своими чемоданами и сундуками потянулись и пассажиры. После долгого морского путешествия многие из них отвыкли от твердой земли и двигались неуверенно, с осторожностью, однако задерживаться на борту никто, кроме Вачиви, не стал. Только она не знала, что делать, куда идти. Ее никто не встретил, и капитан предложил ей подождать в каюте, а сам, заглянув в документы Жана, отправил одного из матросов в Шато де Маржерак, чтобы уведомить маркиза о прибытии судна. Через два часа матрос вернулся и доложил: о том, что «Марибель» вошла в порт, он сообщил одному из слуг, слуга поблагодарил его и пообещал передать новости хозяину. Самого маркиза гонец не видел и не знал, приедет ли он в порт. О смерти Жана матрос никому в замке не говорил; так велел ему капитан, которому казалось — пусть лучше маркиз узнает обо всем от него.

После этого капитан спустился в каюту к Вачиви и сказал, что если за ней никто не приедет, она может оставаться на борту еще две недели — именно столько времени «Марибель» должна была стоять в порту перед обратным рейсом. Он был уверен, что маркиз не появится, да и Вачиви начинала думать так же. Зачем ему неизвестная индианка, которая к тому же не была законной женой его брата? Кроме того, Жан и Тристан могли поссориться; правда, сам Жан ничего ей об этом не говорил, но кто знает? Как бы там ни было, ей оставалось только ждать, поэтому она от души поблагодарила капитана за его великодушное предложение, и тот ушел довольный. Вачиви было невдомек, что он намерен сделать ей еще одно предложение, которое, как ему казалось, она будет вынуждена принять.

Вечером Вачиви вышла на палубу и, стоя возле того места, откуда матросы сбросили в воду тело Жана, долго смотрела вдаль. Уже темнело, когда на причале появилась большая черная карета, запряженная шестеркой белых коней. На ее дверце блестел герб, а сопровождали карету четверо лакеев верхами. Такой внушительный выезд мог принадлежать только очень важному вельможе, и действительно, человек, который вышел из кареты минуту спустя, выглядел очень представительно. Капитан сразу понял, что перед ним — сам маркиз де Маржерак. Внешне он был похож на своего младшего брата, но был выше, осанистее, да и черты его лица казались более суровыми. Несмотря на то что Тристан де Маржерак был на десять лет старше, он тоже был очень красив. Мужественные черты его лица и уверенные, но изящные манеры говорили об аристократическом происхождении и утонченном воспитании, хотя одет маркиз был в довольно простой камзол — синий с золотыми пуговицами, очень похожий на тот, гордым обладателем которого капитан стал благодаря щедрости Вачиви.

Маркиз направился прямо к трапу, и капитан поспешил ему навстречу.

— Счастлив приветствовать вас на борту моего судна, ваша милость, — проговорил он, почтительно кланяясь и снимая шляпу.

Прежде чем ответить, Тристан де Маржерак окинул быстрым взглядом палубу и все судно, и на лице его отразилось недоумение. Он явно был поражен скромными размерами судна и тем, что оно сумело преодолеть несколько тысяч лье, отделявших Францию от Нового Света. Маркиз подумал о том, что пассажирам, находившимся на борту «Марибель», путешествие далось нелегко.

— Я — маркиз де Маржерак, — представился он, — и приехал встретить моего брата, графа де Маржерака, который прибыл из Америки на вашем судне.

— Разумеется, ваша милость. — Капитан поклонился еще ниже. Нечасто ему приходилось видеть и тем более разговаривать с людьми, занимающими столь высокое положение. — Боюсь только, у меня для вас плохие новости… Ваш уважаемый брат скончался от злокачественной лихорадки около двух недель назад и был погребен по морскому обычаю.

Услышав эти слова, маркиз де Маржерак вздрогнул так сильно, словно в него попала пуля. Он жил с мыслью о том, что рано или поздно блудный сын или в данном случае блудный брат вернется домой, и вот теперь он узнал, что никогда его не увидит. Мысль эта причинила ему такую боль, что на глазах маркиза выступили слезы, и он без всякого стеснения смахнул их платком. Тристан очень любил брата и за пять лет его отсутствия очень по нему соскучился.

— Боже мой! — воскликнул он. — Всего несколько дней назад я получил от брата письмо, в котором он писал, что возвращается. Я очень ждал его, и как только мне передали, что ваше судно вошло в порт, я поспешил сюда, хотя был по делам в другом городе. Мне и в голову не могло прийти, что он… что его… Как это ужасно! — Маркиз тяжело вздохнул. — Надеюсь, никто больше не заболел?

— К счастью, пока никто, ваша милость. — У капитана уже несколько дней саднило в горле, но жара не было, и он решил ничего не говорить ни команде, ни пассажирам, не желая никого пугать до прибытия в порт. В конце концов, это могла быть обычная простуда, с которой можно будет покончить с помощью хорошей порции рома. — Ваш брат был очень славным человеком, ваша милость. Примите мои соболезнования.

— Да, конечно, благодарю вас… — Тристан низко опустил голову. Жан был для него почти как сын, и вот теперь он его потерял. Ужасная, невосполнимая потеря…

— Супруга вашего брата все еще на судне, — сказал капитан таким тоном, словно имел в виду забытый пассажиром багаж, и маркиз снова вздрогнул. Жан писал ему о женщине, которую он везет с собой и на которой собирается жениться, но Тристан не предполагал, что брат успел с ней обвенчаться. Впрочем, он сразу догадался, в чем может быть дело. По-видимому, Жан, заботясь о репутации своей спутницы, сказал капитану, что они женаты, а тот не стал проверять.

— Где она? — спросил он, и капитан указал ему на одинокую женскую фигуру, которая стояла у планшира спиной к ним. Женщина неотрывно смотрела в океан, Тристана она, похоже, не видела.

Кивнув капитану, маркиз быстро поднялся по трапу, ведущему на верхнюю палубу, и подошел к женщине. Он еще не знал, что ей сказать, — разве только принести свои соболезнования. Но какой прок в словах, если сердце все равно сжимается от боли?!

Остановившись в двух шагах от женщины, Тристан негромко кашлянул, привлекая ее внимание. Она обернулась, и в глазах ее мелькнул огонек узнавания. Женщина поняла, кто перед ней.

Вачиви действительно сразу узнала Тристана. Он был очень похож на брата, только выше, крупнее, строже. Но взгляд у него был добрым; Вачиви даже захотелось обнять его, но она не посмела. Вместо этого она сделала глубокий реверанс, как учил ее Жан, и на лице Тристана появилось изумленное выражение. Он просто не верил своим глазам! Брат не написал ему, что женщина, на которой он намерен жениться, — индианка, и сейчас маркиз был застигнут врасплох. На несколько мгновений Тристан даже лишился дара речи, потрясенный этим открытием и ослепленный красотой Вачиви. Наконец он овладел собой и поклонился в ответ.

— Мои соболезнования, графиня, — пробормотал он и хотел поцеловать ей руку, но девушка попятилась и спрятала руку за спину.

— Я не графиня, — тихо ответила она. — Мы так и не поженились.

Вачиви не хотела лгать, тем более ему, брату своего потерянного возлюбленного.

— Я знаю… Жан писал мне в письме, но капитан сказал… И я подумал…

Вачиви смущенно покачала головой. Пусть Тристан знает: она не графиня и не жена его брата. Впрочем, о формальностях Вачиви думала в последнюю очередь: боль от потери Жана была сильна, и это было единственное, о чем она могла думать.

— Что ж… Поверьте, мне искренне жаль, — мягко проговорил Тристан. — Мне кажется, вы были достойны друг друга… Что вы собираетесь делать дальше? — спросил он. Никаких предложений у него не было — уж очень необычной оказалась ситуация. С одной стороны, он чувствовал свою ответственность перед этой юной отважной женщиной и перед умершим братом. С другой стороны, Тристан даже не представлял, что с ней теперь делать. Никаких родственников во Франции у нее, естественно, не было, своих денег, по всей вероятности, тоже.

— Не знаю, — честно сказала Вачиви. — Я… Обстоятельства сложились так, что я не могу вернуться к своему народу. Это может стоить жизни многим дорогим мне людям.

Тристан ничего не знал об упомянутых ею «обстоятельствах» (тогда как его брату, своими руками убившему вождя кроу, они были хорошо известны), но расспрашивать девушку не стал. Поклонившись еще раз с изысканной учтивостью, он сказал:

— Тогда, быть может, вы не откажетесь погостить некоторое время в моем замке? После столь длительного путешествия вам необходим отдых. Я уверен, что только время поможет вам принять правильное решение.

Он хорошо видел, что женщина близка к отчаянию — и из-за смерти любимого человека, и из-за безвыходной ситуации, в которой оказалась. Сам Тристан, впрочем, чувствовал себя не лучше. Еще несколько часов назад он предвкушал радость от встречи с братом, которого не видел больше пяти лет, а теперь оплакивал его безвременную кончину.

— Так вы согласны? — спросил он мягко, и Вачиви кивнула. Ей некуда было идти.

Поблагодарив капитана, Вачиви и Тристан сошли на причал. Маркиз помог гостье сесть в карету, пообещав прислать отдельную повозку за ее вещами. Кучер на козлах хлопнул бичом, карета двинулась к воротам порта, а оттуда покатила дальше. Дорога все время шла вверх, но сильные кони легко справлялись с подъемом, и Вачиви пожалела, что не может ехать верхом на одном из них. Ей казалось, что бьющий в лицо ветер мог бы умерить ее боль. Но если бы она обратилась к маркизу с такой просьбой, он, пожалуй, ее бы не понял.

Вачиви бросила на Тристана быстрый взгляд. Оказывается, все это время он внимательно наблюдал за ней, он пытался понять, что же такое эта девушка и почему его брат влюбился в эту странную индианку. Увидев, что Вачиви тоже смотрит на него, маркиз чуть подвинулся на обитом бархатом сиденье.

— Мой брат не написал мне, как вас зовут, — сказал он. — Да и я, кажется, забыл представиться — уж очень все это было… неожиданно. — Маркиз слегка склонил голову. — Мое имя Тристан де Маржерак, сударыня.

— Я знаю. Жан много о вас рассказывал. — Сейчас, когда он сидел и не выглядел таким могучим и строгим, его сходство с братом было еще заметнее. Правда, выражение его лица было суровым, но глаза смотрели по-доброму. Вот такой же взгляд был и у Жана.

— Меня зовут Вачиви, — ответила она.

— Вы, вероятно, индианка? — спросил Тристан, но в его голосе не прозвучало ни презрения, ни осуждения. В отличие от жителей Нового Орлеана, в чьих устах слово «индеец» превращалось в ругательство, он просто констатировал факт.

— Мое племя называется сиу, — сказала Вачиви.

Он кивнул.

— Я слышал об этом племени и даже встречался при дворе короля с вашими великими вождями, — сказал Тристан. В это время карета подъехала к воротам замка. — Возможно, среди них был кто-то из ваших сородичей, — добавил он, стараясь быть вежливым, хотя все его мысли были о безвременно и так неожиданно умершем брате. Жан был мертв и покоился на дне океана, так что он не мог даже поставить ему памятник и принести цветы к его могиле. Ничего, ничего не осталось у него на память о Жане, только, пожалуй, вот эта удивительно красивая индейская девушка, которую его брат полюбил и вез на свою родину, чтобы жениться на ней. Что же теперь будет с ней, думал Тристан. Девушка не могла остаться навсегда в его замке, но и вернуться к сиу она, судя по ее словам, тоже не могла. Что ж, быть может, позже они найдут какой-нибудь выход, а пока она поживет с ним и с его детьми…

Подумав о затруднительном положении, в котором оказался, Тристан невольно улыбнулся. Это было так похоже на Жана — влюбился в индейскую девушку, взял ее с собой во Францию, а потом по воле злого рока умер, предоставив брату разбираться с последствиями. Тристан снова бросил осторожный взгляд на Вачиви. Ситуация казалась ему абсурдной, невозможной, даже скандальной, и все же в ней было нечто удивительное, почти волшебное. Тристан не сомневался, что Вачиви во всех отношениях необычная женщина, иначе Жан не влюбился бы в нее и не решился бы взять ее в жены вопреки общественному мнению и установившимся традициям. То, что она ослепительно красива, Тристан видел, оставалось только разобраться в том, какие же другие ее качества заставили Жана потерять голову.

— Добро пожаловать во Францию, Вачиви, — сказал он, улыбаясь девушке теплой отеческой улыбкой.

— Благодарю вас, — ответила она, как учил ее Жан.

В том, как Вачиви произнесла эти слова, Тристан узнал интонацию брата. Должно быть, это брат учил ее французскому, подумал он, а раз так — значит, к решению взять в жены эту туземку Жан отнесся как никогда серьезно.

Эта мысль повергла Тристана в глубокую задумчивость. В какой-то момент ему даже пришло на ум, что если Жан — где бы он сейчас ни был — видит его и Вачиви, он улыбается, может быть, даже смеется. Маркиз даже бросил взгляд на молчавшую девушку и по выражению ее лица понял, что в эту минуту она тоже подумала о Жане.

Тристан угадал. Вачиви не просто вспоминала своего возлюбленного — она буквально ощущала его присутствие совсем близко, почти рядом. Быть может, подумалось ей, его дух и в самом деле поднялся из морских глубин, чтобы успокоить ее. Вачиви чувствовала, что маркиз относится к ней не как к чужой, незнакомой женщине, а почти по-родственному, хотя говорил он мало, а лицо его по-прежнему оставалось суровым. Что ж, подумала Вачиви, быть может, Жан и сейчас не оставит ее без своей помощи, и ее жизнь здесь, на чужбине, как-нибудь устроится, ведь рядом с ней брат Жана…

Глава 13

Поездка от порта до Шато де Маржерак заняла гораздо больше времени, чем предполагала Вачиви. Когда-то Жан говорил ей, что его замок находится почти на самом побережье, и это действительно было так. Тем не менее, чтобы добраться до него, понадобилось больше часа, и это при том, что в карету было запряжено шесть крепких лошадей. Трудность заключалась в том, что замок стоял на утесе и, чтобы добраться до него, приходилось ехать по извилистой дороге, уступами поднимавшейся по склону.

Сам замок выглядел очень внушительно. Он был построен еще в двенадцатом веке и за это время выдержал множество вражеских осад. Кое-где на его стенах виднелись выбоины, оставленные ядрами и пушенными из катапульт камнями. Грозный вид старинной крепости смягчали окружавшие ее сады, в которых даже сейчас, в холод и непогоду, зеленели растения. Картина была настолько живописной, что Вачиви невольно ахнула от изумления.

По дороге к замку Тристан рассказал Вачиви историю своей семьи. Все предки де Маржераков были воинами; именно поэтому их замок был построен как неприступная крепость. Она надежно защищала их от врагов на протяжении столетий. Ни разу врагам не удалось захватить крепость и проникнуть в замок.

Выслушав этот рассказ, Вачиви улыбнулась и сказала, что и ее предки тоже были воинами и охотниками и что ее соплеменники и сейчас сражаются умело и отважно. При этом она думала о своем отце и оставшихся в живых братьях, и ее лицо снова стало печальным. Тристан слушал девушку и пытался представить себе, каким образом его брату удалось похитить Вачиви из ее племени и не расстаться с собственным скальпом. Возможно, подумал он, Вачиви сама убежала с ним, только в этом случае у Жана были шансы сохранить свою жизнь.

— Как-нибудь вы расскажете мне, как познакомились с Жаном, — сказал маркиз, и Вачиви кивнула, но ничего не прибавила. Ей не хотелось признаваться Тристану в том, что из-за нее его брат убил человека.

Наконец карета остановилась. Лакей распахнул дверцу и помог Вачиви сойти на землю. Тристан вышел сам и сразу же повел девушку внутрь замка. В главной башне Вачиви поразили длинные коридоры, увешанные потемневшими портретами предков маркиза, многие из которых — особенно мужчины — были очень похожи на Тристана и Жана. Пройдя по одному такому коридору, маркиз и его спутница оказались в просторном главном зале, стены которого были увешаны охотничьими трофеями и геральдическими штандартами, расшитыми потускневшими золотыми нитями. Когда-то в этом зале устраивались балы, но с тех пор как умерла жена Тристана, эти стены не слышали музыки и голосов гостей. Кроме главного зала в замке были комнаты поменьше, служившие приемными и гостиными; они также казались запыленными и заброшенными, и Вачиви невольно поежилась — до того неуютно они выглядели. Будь с ней Жан, и она, наверное, не испытывала бы ничего, кроме удивления и любопытства, но присутствие его строгого и сдержанного брата смущало Вачиви, и она чувствовала себя скованно. Правда, пока они шли через коридоры и залы, Тристан что-то рассказывал ей о прославленных предках, но Вачиви плохо его понимала, поскольку маркиз говорил слишком быстро. Она, впрочем, пыталась запомнить то, что ей удавалось понять, и не потому, что думала — ей это когда-нибудь пригодится, а просто потому, что ей и в самом деле было интересно узнать все о старинном роде, к которому принадлежал и Жан.

А Тристан уже вел ее наверх по широкой винтовой лестнице. Вскоре они оказались в большой гостиной, где стояло так много кресел, диванов и козеток, что Вачиви показалось — она попала в какое-то подобие Большого Дома в их зимнем лагере, где иногда собирались для решения важных дел старейшины сиу. Должно быть, подумала она, когда-то много лет назад вожди рода де Маржераков тоже собирались здесь и обсуждали планы защиты и нападений на другие племена. Эта мысль заставила ее подумать о том, что если разобраться как следует, то традиции и обычаи индейцев и французов не так уж отличаются. Например, ее соплеменники украшали свои селения тотемными столбами с черепами бизонов, а в большом зале замка Вачиви сразу увидела головы лосей, оленей и серн. Только бизоньих голов там не было, но она не верила, что среди предков Жана не было достаточно искусных охотников. Должно быть, решила Вачиви, бизоны во Франции просто не водятся.

В гостиной Тристан предложил Вачиви сесть и, позвонив в колокольчик, вызвал горничную в черном платье с белым кружевным фартуком. Маркиз распорядился подать чай, и вскоре горничная вернулась в сопровождении еще двух женщин и мужчины, которые внесли в зал огромный серебряный поднос, на котором стояли серебряные чайники, фарфоровые тарелки с крошечными бутербродами и сладостями, а также глиняные кувшинчики с джемами, вареньем и медом. Вся эта посуда да и угощения были Вачиви в диковинку, но она не позволила себе высказать удивление, поскольку была очень голодна. Она, впрочем, старалась есть как можно деликатнее и не спешить, и почти не делала ошибок — Жан, которому не хотелось, чтобы она ударила в грязь лицом, когда приедет во Францию, знал цену этикету и хорошо ее вышколил. И все же удержаться от того, чтобы не запихивать в рот и одно, и другое, и третье, было невероятно трудно, поскольку все блюда оказались на редкость вкусными.

Утолив первый голод, Вачиви стала есть медленно и заметила, что Тристан продолжает внимательно за ней наблюдать, словно пытаясь решить, что же все-таки ему с ней делать. Время от времени он бросал взгляд за окно, где в сгустившейся мгле расстилалось почти невидимое море. Вачиви тоже посмотрела туда и сразу подумала о духе Жана, который скитается где-то там в одиночестве и мраке. От нового приступа печали и боли она даже прекратила есть, стараясь сдержать подступившие к глазам слезы. От грустных мыслей ее отвлекло появление двух детей — мальчика и девочки, — которые вошли в зал в сопровождении высокой, одетой в серое молодой женщины, державшейся на удивление прямо. На ее некрасивом лице отражалось крайнее недовольство. Дети называли ее «мадемуазель».

Увидев Вачиви, дети на мгновение замерли как вкопанные. Девочке на вид было года четыре, мальчику — около шести. Несмотря на то что оба были одеты в изящные европейские платья и ничем не напоминали индейцев, вели они себя точь-в-точь как индейские малыши, которых Вачиви видела и в своем лагере, и в лагере кроу. Едва оправившись от неожиданности, они вприпрыжку подбежали к отцу и, вскарабкавшись к нему на колени, принялись таскать со стола разные вкусности, хотя мадемуазель и пыталась заставить их сесть как полагается. Дети ни за что не хотели сидеть спокойно, они то и дело принимались играть и возиться с отцом, который смотрел на них с обожанием.

Мадемуазель не очень понравилась Вачиви, как не нравилась она и детям. В ее манерах была ледяная холодность, да и на гостью она смотрела как на пустое место. С похожим отношением Вачиви и Жан столкнулись в Новом Орлеане.

— А это мои дети, — сказал Тристан с широкой улыбкой. — Матье и Агата. Жан видел Матье, когда он был еще младенцем, а Агата появилась на свет уже после его отъезда.

Дети уставились на Вачиви с нескрываемым любопытством. Даже несмотря на то, что она была одета в самое обычное европейское платье, а ее смугло-оливковая кожа посветлела за время морского путешествия, они сразу почувствовали в ней нечто необычное, до сих пор не виданное ими.

— Мадемуазель Вачиви — друг вашего дяди Жана, — сказал маркиз, в свою очередь пытаясь удержать детей, которые продолжали уплетать печенье. Глядя на них, Вачиви не удержалась и хихикнула — и тотчас была вознаграждена открытой и дружелюбной улыбкой Агаты и Матье. Гостья явно понравилась детям; она показалась им красивой и доброй.

— Это на этой тете хотел жениться дядя Жан? — спросила Агата, соскальзывая с отцовских колен и взбираясь на диван, что вызвало еще одну неодобрительную гримасу мадемуазель. Гувернантка считала, что в присутствии отца дети должны стоять смирно и не баловаться, и не понимала, почему маркиз им потакает.

— Да, на этой, — подтвердил Тристан, весьма удивленный тем, что Агата запомнила такие подробности. Впрочем, о приезде Жана и его невесты он рассказал дочери всего несколько дней назад, когда получил письмо брата, а Агату — как и большинство девочек в возрасте от трех лет и старше — живо интересовало все, что было связано со свадьбами.

— А где же сам дядя Жан? — тотчас спросил Матье, и в зале на несколько мгновений воцарилось молчание. Наконец Тристан тяжело вздохнул.

— Он теперь там же, где и ваша мама, — в раю. Мадемуазель Вачиви приехала к нам одна.

— Совсем-совсем одна? — Глаза Агаты широко раскрылись. — На кораблике?

Вачиви кивнула и снова улыбнулась девочке. У Агаты были длинные светлые локоны, голубые глаза, круглое ангельское личико и неотразимая улыбка. Должно быть, поняла Вачиви, она похожа на мать. Матье, напротив, был точной копией Тристана, да и на Жана он был очень похож.

— Да, я приплыла в вашу страну на корабле, — подтвердила Вачиви. — Он причалил в порту сегодня утром.

— А тебе было очень страшно? — спросила Агата.

— Нет, совсем не страшно, только мы плыли очень долго — почти две полных луны, — сказала Вачиви и тут же поправилась: — То есть почти два месяца, это почти восемь недель.

— А я не люблю плавать на корабликах, только смотреть на них люблю, — уверенно сказала Агата. — А то они так качаются, что меня все время тошнит.

— Я тоже не люблю, — добавил Матье, разглядывая Вачиви. Он пока не решил, нравится ему новая тетя или нет, но в ней явно было что-то очень, очень привлекательное и интересное. Кроме того, мальчик не сомневался, что тетя со странным именем гораздо добрее, чем мадемуазель.

Первый ледок недоверия был сломан, и дети засыпали Вачиви вопросами, но тут вмешалась гувернантка, сказавшая, что им давно пора быть в кроватях. Матье и Агата пытались возражать, но на этот раз даже Тристан встал на сторону мадемуазель, и дети, пожелав отцу и тете Вачиви спокойной ночи, были выведены в коридор недрогнувшей рукой гувернантки.

— Они очаровательны! — искренне сказала Вачиви, как только дверь закрылась. — А ваш сын очень похож на вас. И на Жана тоже… — Последнее обстоятельство почему-то очень ее ободрило — ей было приятно думать, что с уходом Жана его род не исчезнет, а будет продолжаться.

Тристан улыбнулся.

— Да, Матье очень похож на нас обоих, а вот Агата пошла в мать. К несчастью, моя супруга умерла… но у детей хорошая гувернантка. Она служит у нас с тех пор, как родился Матье, и неплохо справляется. Особенно важно ее присутствие сейчас, когда дети подросли и кто-то должен их воспитывать. Я, к сожалению, не всегда бываю дома и не могу заниматься детьми постоянно.

Тристан и сам не знал, почему он заговорил с Вачиви о детях. Впрочем, ему хотелось получше узнать женщину, на которой собирался жениться его брат. Увидев, что она принадлежит к другой расе, потрясения маркиз не испытал. Конечно, для него это было неожиданно и необычно, но и только, и Вачиви это почувствовала. Она-то боялась, что его реакция будет такой же резкой и непримиримой, как и у новоорлеанских де Маржераков, но Тристан отнесся к ней радушно и был гостеприимным хозяином. По-видимому, как и говорил Жан, он был человеком непредубежденным и по природе своей добрым.

— Ваша гувернантка… она показалась мне излишне суровой. — Слово «гувернантка» было для нее новым, и, выговаривая его, Вачиви слегка запнулась, однако никакого смущения от своей откровенности она не испытывала. В Тристане было что-то располагающее, побуждающее к открытости. Впрочем, о том, что мадемуазель ей не понравилась, Вачиви предпочла умолчать, не желая обидеть хозяина. В индейских поселках присматривать за детьми обычно помогали бездетные родственники, и она подумала, что мадемуазель могла приходиться Тристану дальней родней, хотя Жан и говорил, что в Европе слуги — люди посторонние. Вачиви даже стало жалко детей Тристана — на ее взгляд, их гувернантка была слишком чопорной, к тому же она, похоже, не любила детей.

— Горничная проводит вас в вашу комнату, — сказал Тристан. — Вы устали, вам надо хорошенько отдохнуть. Слава богу, что вы не заразились от брата болезнью, от которой скончался несчастный Жан. Кстати, как вы сейчас себя чувствуете? — спросил он и озабоченно нахмурился. Не хватало только, чтобы Вачиви заболела или заразила детей. Впрочем, больной она не казалась, да и сама Вачиви подтвердила, что чувствует себя хорошо.

По вызову маркиза явилась женщина, и Тристан велел ей проводить Вачиви в гостевые покои. Если она захочет есть, добавил он, ужин ей подадут прямо в комнату, а за завтраком они увидятся.

На самом деле маркиз понятия не имел, как именно ему следует решить щекотливый вопрос совместных трапез. Правила этикета не позволяли ему обедать, а особенно ужинать наедине с молодой незамужней женщиной, пусть она и была его несостоявшейся невесткой. Единственное, что показалось ему приемлемым, — это распорядиться, чтобы Вачиви ела вместе с детьми. Пожалуй, это было наилучшее решение.

Комнаты, в которых разместилась Вачиви, нисколько не напоминали каморку в негритянской хижине, куда отправила ее Анжелика де Маржерак. Это была настоящая квартира с гостиной, из окон которой открывался великолепный вид на море, спальней с огромной кроватью под балдахином, с ванной, гардеробной и даже небольшим кабинетом, где стоял элегантный дамский письменный стол, отделанный слоновой костью. Это были настоящие королевские покои, и в первый момент Вачиви даже слегка растерялась. Как жаль, подумала она, что с ней нет Жана — им было бы так хорошо здесь вдвоем! Ей и в голову не пришло, что если бы Жан добрался до Франции вместе с ней, сейчас они бы жили в его покоях, которые были еще просторнее. Сначала маркиз намеревался поселить Вачиви в комнатах брата, но они располагались на том же этаже, что и его покои, поэтому пришлось подыскать ей комнаты в дальнем крыле замка. Там же находилась и детская; гостиная Вачиви была прямо под ней, так что она порой слышала звонкие голоса Матье и Агаты. Ей даже захотелось подняться к ним, но она побоялась навлечь на себя недовольство гувернантки.

Некоторое время Вачиви бродила по комнатам, заглядывая в шкафы и буфеты и ахая от восхищения, потом усталость дала о себе знать, и она подсела к столу. Не успела она решить, что делать дальше, как в дверь постучали. Это принесли ужин — еще один огромный поднос, на котором были и мясо, и вареные овощи, и фрукты, и десерт. Есть Вачиви не хотелось — чай со сладостями перебил ей аппетит, но из вежливости она заставила себя проглотить несколько кусочков курятины.

В эту ночь она спала на огромной кровати, на мягкой пуховой перине и на атласных простынях, но сон ее не был ни спокойным, ни безмятежным. Вачиви снился Жан, и во сне она плакала. Под утро ей снова пригрезился белый бизон, и снова она не поняла, что это может означать. Быть может, подумала Вачиви, это Жан приходит к ней в образе белого быка, чтобы сказать — все будет хорошо. Но Вачиви хотелось, чтобы он посоветовал ей, как быть, но Жан — если это был он — не произнес ни слова. Неужели, подумала Вачиви, просыпаясь, ей суждено до старости ютиться где-нибудь на чердаке этого огромного замка? Тристан, конечно, добр, и он, возможно, не выгонит ее, но на что она ему нужна? Отослать ее обратно в Америку он не сможет — она сама сказала ему, что обратного пути для нее нет. Быть может, со временем он подыщет ей какое-нибудь занятие, но ведь он не знает, на что она способна. Сама Вачиви, впрочем, думала, что здесь для нее вряд ли найдется дело по душе. В этом отношении мир белых мало чем отличался от мира индейцев, в котором женщина не могла обойтись без поддержки и защиты мужчины.

Утром Вачиви быстро привела себя в порядок и надела одно из подаренных Жаном платьев. Перед завтраком ей хотелось немного прогуляться по саду, но она не знала, как туда попасть, поэтому направилась в детскую, которая находилась прямо над ее покоями. По мере того как она поднималась по узкой винтовой лестнице, детские голоса становились все слышнее. Вскоре она различила и голос мадемуазель, которая за что-то отчитывала Матье. Постучавшись, как говорил ей Жан, Вачиви толкнула дверь и вошла.

Она сразу увидела Агату, которая играла на полу с куклой, и Матье, забавлявшегося с обручем, который мадемуазель велела положить на место. Увидев на пороге улыбающуюся Вачиви, дети тотчас оставили игры и бросились к ней. Они, казалось, были рады ее видеть, и Вачиви заговорила с ними. Она сказала, что хотела бы погулять в саду, но не знает дороги, и Матье тотчас вызвался ее проводить, бросив при этом умоляющий взгляд на гувернантку. Мадемуазель не скрывала недовольства приходом Вачиви, но все же дала согласие, и уже через несколько минут все четверо, накинув теплые куртки, спускались по лестнице к выходу.

Утро было солнечным, но довольно прохладным. С моря дул резкий ветер, но детям, принявшимся носиться между клумбами и кустарниками по лабиринту извилистых дорожек, не было холодно. Вачиви после недолгих колебаний приняла участие в их игре и вскоре тоже согрелась. Только гувернантка осталась стоять на дорожке. Кутаясь в теплый плащ, она недовольно хмурилась и качала головой, но Вачиви не обращала на нее внимания. В эти минуты она почти позабыла о своих бедах и чувствовала себя так, будто снова вернулась в детство.

Они так увлеклись игрой, что не заметили, как на одной из боковых тропинок появился Тристан. Он стоял и смотрел, как они с веселым смехом бегают друг за другом, выражение его лица было задумчивым. Маркиз давно не видел, чтобы его дети так веселились.

Убегая от Матье, Вачиви выбежала на тропинку и налетела на Тристана. Она вздрогнула от неожиданности.

— О, простите меня, милорд… — пробормотала она запыхавшись и смущенно покраснела.

— Не позволяйте им слишком утомлять себя, — сказал Тристан. — Вы, должно быть, еще недостаточно отдохнули после долгого путешествия, а эти сорванцы могут загнать даже лошадь.

— Но мне нравится играть с ними, — возразила Вачиви. Тристан понял, что она нисколько не кривит душой. Ему захотелось сказать ей несколько теплых слов, но тут к ним приблизилась гувернантка. Сказав, что детям пора возвращаться в замок, она увела их.

— У вас чудесные дети, — сказала Вачиви, не скрывая ни восхищения, ни сожаления от того, что игра закончилась так скоро. — Мы чудесно провели время.

— Как вам спалось? — поинтересовался маркиз.

— Хорошо, благодарю вас. — Этот вежливый ответ был одной из первых французских фраз, которым научил ее Жан, и сейчас Вачиви прибегла к ней, хотя сон ее вовсе не был ни крепок, ни глубок. Про себя она все еще гадала, что может означать появление во сне белого бизона.

— Кровать такая удобная и мягкая, — добавила Вачиви с очаровательной непосредственностью, думая о том, что по сравнению с неопределенностью ее будущей жизни удобство или неудобство кровати вряд ли могло иметь существенное значение. Ей, однако, не хотелось показаться неблагодарной, Тристан и так проявил редкостное великодушие, разрешив Вачиви погостить у него. Девушка знала — все, что с ней случилось, вовсе не его забота, и тем не менее он стремился что-то для нее сделать.

— Рад это слышать, — кивнул Тристан. — Я беспокоился, что вы можете замерзнуть. В замке бывает довольно холодно.

— В вигваме тоже, — рассмеялась Вачиви.

Он несколько мгновений смотрел на нее, не зная, что на это сказать, потом тоже засмеялся. Эта молодая женщина была такой открытой, такой непосредственной и к тому же нисколько не стеснялась своего происхождения. Она говорила то, что думала, и при этом ее слова звучали вполне естественно.

— Жан говорил, что у вас хорошие конюшни, — сказала Вачиви. Ей очень хотелось увидеть лошадей, но настаивать она не решалась.

— Хотите, я покажу вам? Это недалеко, — предложил Тристан. — У меня действительно есть несколько неплохих лошадей. Весной я собирался купить еще несколько — специально для охоты. Ну что, пошли? — спросил он, радуясь, что может чем-то занять гостью. Маркиз собирался позавтракать вместе с Вачиви, но не знал, о чем с ней разговаривать, поскольку они совсем не знали друг друга. Осмотр конюшен и лошадей мог дать им общую тему для беседы. Интересно, спросил себя Тристан, о чем разговаривал с ней Жан, или их отношения были построены исключительно на страсти? Впрочем, он не сомневался, что французскому языку, которым Вачиви неплохо владела, ее обучил Жан: в ее произношении, в интонациях, в том, как она строила фразы, Тристан узнавал характерный бретонский диалект, от которого Жан так и не избавился, хотя и получил неплохое образование. Правда, Вачиви делала ошибки, но, как правило, сама же их и исправляла. По-видимому, Жан действительно был настроен в отношении нее достаточно серьезно, раз взялся обучить девушку родному языку.

Они направились к конюшням, и Тристан увидел, как заблестели глаза Вачиви, стоило ей увидеть стоящих там лошадей. Переходя от стойла к стойлу, она окидывала животных внимательным взглядом и иногда даже подходила поближе, чтобы осмотреть ноги или пощупать мышцы. Одновременно она говорила им что-то успокоительно-ласковое на языке, которого Тристан не знал, но предположил, что это наречие сиу.

— Вот эти три самые лучшие, я угадала? — спросила Вачиви, закончив осмотр, и Тристан кивнул. Она действительно выбрала самых быстрых его лошадей.

— Вы, должно быть, любите ездить верхом, — заметил он. Познания и наметанный глаз Вачиви произвели на него впечатление.

— Очень, — ответила она и засмеялась. — У меня было пять братьев, и я часто скакала наперегонки с ними или с их друзьями. Иногда мне даже удавалось их опередить, — добавила она, хотя на самом деле она проигрывала братьям только в юном возрасте.

— Вот как? — удивился Тристан. Он никогда не встречал женщин, которые участвовали бы в скачках, да еще наравне с мужчинами. Но, быть может, у индейцев так принято, подумал он и ошибся. У сиу, как и у других индейских племен, женщины никогда не участвовали в делах, которые считались сугубо мужскими. Девушек, разумеется, учили ездить верхом, но в этом искусстве они уступали мужчинам и никогда с ними не состязались. Лишь для Вачиви было сделано исключение, потому что она была дочерью вождя, к тому же верховая езда ей нравилась. — Если хотите, днем можно будет прокатиться по окрестностям, — предложил Тристан, радуясь тому, что нашел для Вачиви хоть какое-то занятие. Он по-прежнему не знал, что предложить гостье, как ее развлечь. В конце концов, думал маркиз, она прибыла сюда, чтобы стать женой его брата, а значит, он должен относиться к ней соответственно.

Вачиви радостно закивала.

— С удовольствием! — воскликнула она и тотчас смутилась. — То есть если это не будет для вас обременительно, — добавила Вачиви, вспомнив о правилах этикета.

— Нисколько, — ответил маркиз, не покривив душой. — Я распоряжусь, чтобы вам приготовили дамское седло.

— Дамское седло? — не поняла Вачиви, и ему пришлось объяснить, что во Франции женщины если и ездят верхом, то только сидя на лошади боком.

— О нет! — ответила Вачиви, представив себе, насколько это будет непривычно и неудобно.

— Значит, мужское? — удивился Тристан. Несмотря на свое индейское происхождение, Вачиви выглядела вполне светской женщиной, и ему трудно было представить ее сидящей на лошади по-мужски.

Вачиви снова улыбнулась.

— Никакого седла не надо. Только поводья и уздечка — мне этого хватит. Я ездила так всю жизнь, — сказала она, заметив изумление, вызванное ее словами. Вачиви не сказала, что иногда она ездила и вовсе без поводьев, управляя конем только голосом и легкими прикосновениями. Не упомянула она и о трюках, которые переняла от братьев, — о езде, стоя на спине лошади или свесившись набок, так как от Жана ей было известно, что лишь немногие европейские всадники-мужчины способны на что-то подобное. Тристан выглядел изумленным, словно ее заявление потрясло его. Маркиз действительно был поражен, но вместе с тем ему очень хотелось посмотреть, правда ли гостья так хорошо держится в седле, как говорит.

Вачиви истолковала его колебания по-своему.

— Нас кто-нибудь увидит? — спросила она.

— Нет, только конюхи.

— В таком случае я, с вашего позволения, оденусь так, как мне будет удобно. Вы не против?

Эти слова только усилили нерешительность Тристана, но в конце концов он подумал, что, как настоящий гостеприимный хозяин, должен быть вежлив с невестой брата.

— Нет, разумеется, — проговорил маркиз. Ему приходилось слышать, что индейцы часто ходят почти что нагишом, но он надеялся, что до этого не дойдет, да и погода стояла слишком холодная.

— В таком случае я надену свое старое платье, — сказала Вачиви. — Во всем этом ездить верхом довольно неудобно, — добавила она, критически оглядывая свои пышные юбки, башмаки и перчатки. Для скачки они действительно не годились.

— Решайте сами, — сказал Тристан, отбрасывая последние сомнения. — Я не стану вам препятствовать. Отправимся сразу после завтрака, поедем к холмам — там очень красиво и пустынно. Кстати, на какой лошади вы хотели бы поехать? Может быть, какая-то из них понравилась вам больше? — спросил он, когда они уже возвращались к замку.

Вачиви действительно приглянулся один жеребец, но когда она описала его Тристану, лицо маркиза вытянулось.

— Вы имеете в виду Ворона? Но он еще не до конца объезжен и зол как черт! — в волнении воскликнул он. — Садиться на него опасно, а мне не хотелось бы, чтобы вы разбились или ушиблись.

Теперь он чувствовал свою ответственность перед Жаном, который не простил бы его, если бы с Вачиви что-нибудь случилось. Правда, эта ответственность не простиралась так далеко, как у индейцев, у которых брат обязан был жениться на вдове умершего брата, и все же… И не имело значения, что Вачиви и Жан так и не успели вступить в брак. Тристан чувствовал, что обязан позаботиться о ней — в конце концов, это было все, что осталось у него от брата, которого он очень любил. Развлекать ее в меру своих сил и возможностей, предоставить ей жилье, покуда она не решит, что будет делать дальше, — все это Тристан считал своим долгом, и ему не хотелось, чтобы Вачиви покалечила или убила своенравная, необъезженная лошадь.

Они позавтракали в большой столовой, сидя друг напротив друга у ближайшего к камину края длинного стола. На завтрак были поданы чай, кофе, фрукты, несколько сортов сыра и вареная рыба, которую повар маркиза покупал у рыбаков в ближайшей деревне, и Вачиви поела с большим аппетитом. Сразу после завтрака она поднялась к себе, чтобы приготовиться к прогулке верхом. Очень скоро она, однако, вернулась, закутанная в одеяло, чем застала Тристана врасплох. Секрет, впрочем, быстро разъяснился — под одеялом, которое Вачиви накинула для тепла (за ночь ветер не переменился, и теперь в замке было едва ли не холоднее, чем на улице), на ней было ее индейское платье из оленьей кожи, тонкие легинсы из замши и расшитые бусинками мокасины, которые она сшила сама, когда была в плену у кроу. Эта одежда очень шла ей, к тому же теперь Вачиви двигалась с непередаваемой грацией, свойственной истинным детям природы. Впрочем, по французским меркам ее платье все равно выглядело довольно смелым, и Тристан почувствовал себя смущенным, но потом подумал, что, кроме конюхов, их никто не увидит, следовательно, об условностях можно не беспокоиться. Вот почему он ничего не стал говорить Вачиви и только спросил, уверена ли она, что в этом платье ей будет удобно.

По пути к конюшням он снова обратил внимание на ее легкую, будто танцующую походку. Девушка казалась невесомой, и Тристан с беспокойством подумал о том, как ей удастся удержаться на своенравном жеребце, постоянно сбрасывавшем с себя опытных объездчиков. Не желая обидеть гостью, он все же еще раз попытался убедить ее взять для прогулки коня поспокойнее, но ничего не добился. Вачиви продолжала стоять на своем, и Тристан впервые подумал, что помимо красоты и обаяния его гостья наделена не по-женски сильным характером.

Маркиз старался не замечать, как вытянулись лица конюхов, когда они увидели Вачиви в индейском наряде. Когда же она легко взлетела на спину Ворона, которого с трудом удерживали двое сильных мужчин, у них рты открылись от изумления. Зрелище и в самом деле было впечатляющее. Вачиви сидела на жеребце как влитая, ее глаза блестели, спина изящно изогнулась, длинные черные волосы разметались по плечам.

Едва почувствовав на спине всадника, Ворон попытался взвиться на дыбы, и Вачиви мгновенно преобразилась. Она прильнула к его спине, слилась с конем в единое целое, и конь тут же начал успокаиваться. Прошла минута, и Вачиви, тронув жеребца с места, сделала на нем небольшой круг по площадке перед конюшнями. Маркиз тем временем вскочил на своего коня, который был намного спокойнее, и вскоре они уже двигались спокойной рысью к холмам, провожаемые изумленными взглядами конюхов.

В течение первых десяти минут оба молчали. Тристан ехал рядом с Вачиви, исподтишка внимательно наблюдая за своей спутницей. Ее лицо казалось умиротворенным и счастливым, и он снова поразился тому, с какой легкостью она совладала с Вороном. Казалось, это не стоило ей вовсе никаких усилий.

Они уже свернули на тропу, которую Тристан хорошо знал, как вдруг жеребец под Вачиви снова заплясал. Маркиз был уверен, что сейчас она натянет поводья, но вместо этого девушка вдруг пустила Ворона во весь опор, в несколько секунд оставив Тристана далеко позади. Она двигалась так быстро, что он хотя и следовал за ней галопом, с каждой минутой отставал все больше и больше. Провожая взглядом Вачиви с развевающимися волосами, маркиз понял, что девушка — прирожденная наездница, с которой не мог бы тягаться ни он сам и ни один из известных ему мужчин. Казалось, Вачиви не скачет, а летит вместе с ветром. Прильнув к шее лошади, она на полном скаку перемахнула через живую изгородь с такой легкостью, словно это был просто пучок травы, издав при этом громкий ликующий клич, и Тристан подумал, что такие всадники рождаются раз в столетие, причем всадники-мужчины. Что касалось Вачиви, то она была, наверное, единственной в своем роде.

Не без труда ему удалось нагнать Вачиви, да и то только потому, что она придержала коня. Маркиз запыхался, его скакун был в мыле, но девушка дышала ровно и спокойно, словно вовсе не она только что неслась неистовым галопом, перемахивая через препятствия. На губах ее блуждала блаженная улыбка, да и сама она выглядела умиротворенной и спокойной.

— Это было великолепно! — сказал Тристан искренне. — Впредь в разговоре с вами я буду воздерживаться от любых советов, касающихся лошадей. По сравнению с вами я — жалкий ученик. Теперь мне понятно, как вам удавалось выигрывать скачки у ваших братьев — по-видимому, они оставались «в побитом поле» чаще, чем вы мне признались. — Он улыбнулся. — Жаль, что во Франции женщины не могут участвовать в состязаниях на ипподроме. Вы могли бы брать первые призы. — Он замолчал, осознав, что не в силах выразить словами то, что на самом деле чувствовал. Тристану казалось — он только что стал свидетелем настоящего чуда. Нет, подумалось ему, чтобы описать то, что он только что видел, нужно быть поэтом!

— Почему женщины не могут участвовать в состязаниях? — спросила Вачиви, разворачивая коня. Слова «ипподром» и «в побитом поле» она слышала впервые, но ей казалось — она верно угадала их смысл.

Маркиз пожал плечами.

— Так уж сложилось, — туманно ответил он, не желая пускаться в объяснения, которые могли задеть Вачиви.

Она кивнула.

— Вообще-то у нас в племени женщины тоже не скачут. Это считается мужским делом. — Она помолчала и добавила: — Ваш брат был отличным всадником.

Жан и в самом деле держался в седле лишь немногим хуже ее. В противном случае они бы никогда не добрались до Сент-Луиса — кроу нагнали бы их и убили.

— Да, Жан ездил лучше меня, — согласился Тристан. Он действительно был осторожнее брата, к тому же сегодня под ним была не самая быстрая лошадь. Тем не менее маркиз считался, и заслуженно, одним из лучших наездников Бретани, а может, и всей Франции.

Между тем пора было возвращаться, и Тристан не без сожаления свернул на дорогу, которая вела назад к замку. Ему нравилось общество Вачиви, нравилось говорить с ней о всякой всячине.

— И тем не менее до вас ему далеко, — добавил он с улыбкой. — Наверное, все дело в платье. Сознайтесь, оно ведь у вас волшебное, не так ли?

— В каком-то смысле да, — серьезно согласилась Вачиви. — Я была в этом платье, когда мы с Жаном бежали из лагеря кроу. Меня держали там как рабыню.

Услышанное потрясло Тристана. Эта девушка — бывшая рабыня?! Как мало он, оказывается, знает о жизни и традициях индейцев.

— Неужели?! — вырвалось у него.

— Да, — подтвердила Вачиви. — Ваш брат спас меня. Мы ехали много дней, прежде чем оказались в безопасности.

О том, что Жан убил Напауши, ей говорить не хотелось. С ее точки зрения, он поступил как настоящий мужчина, хотя сам Жан всегда вспоминал об этом с сожалением. «Дорого бы я дал, — не раз говорил он, — если бы можно было обойтись без убийства». Впрочем, от этого Жан не выглядел в глазах Вачиви менее мужественным и храбрым.

— Вам, должно быть, нелегко пришлось, — проговорил Тристан, снова подумав о том, что по-прежнему ничего не знает ни об этой женщине, ни о ее отношениях с братом.

— Это так, — подтвердила Вачиви. — До того как появился Жан, я убегала несколько раз, но меня настигали и возвращали обратно. — Она показала на аккуратно зашитую дырку на платье. — Один раз меня даже ранили.

На плече под платьем у нее остался шрам от стрелы, но его Вачиви показывать не стала.

— Ужасно! — воскликнул Тристан и добавил: — Вы, я вижу, очень смелая…

С каждой минутой он узнавал о своей гостье что-то новое. Вачиви была не только красивой женщиной, приятной собеседницей и искусной наездницей, она многое пережила и проявила при этом стойкость, мужество и храбрость, какие даются не каждому. И не исключено, решил Тристан, что у нее есть и другие качества и способности, о которых он пока не имеет представления. Да, внешне она выглядела совсем юной, но обладала мудростью и отвагой, каких не сыщешь и у повидавших жизнь мужчин. Похоже, подумал маркиз, Жан знал, что делал, когда помогал ей бежать. Сначала, правда, Тристан сомневался в этом, решив, что брат просто прельстился ее экзотической красотой, но сейчас он думал, что ради такой женщины можно пойти на любой риск.

— Ваш отец был вождем? — снова спросил маркиз. Он догадался об этом по той уверенности и достоинству, с которым держалась Вачиви.

— Да, великим вождем, — подтвердила Вачиви. — Его зовут Матошка, что значит «Белый Медведь». Когда-нибудь мои братья тоже станут вождями. Они и сейчас великие воины. — И она с грустью посмотрела на Тристана. Вачиви очень скучала по своим близким и часто о них думала. Теперь они были очень далеко — на другом краю земли, и она хорошо понимала, что, скорее всего, они никогда больше не встретятся. — Двое из пяти моих братьев погибли в тот день, когда индейцы племени кроу взяли меня в плен. С тех пор я больше не видела своих родных и, наверное, уже не увижу. Если я вернусь в свое племя, кроу обязательно отомстят за мой побег. Меня ведь как главную добычу подарили их вождю.

— Это… это самая поразительная история из всех, что я когда-либо слышал, — с волнением проговорил Тристан. Да и что еще он мог сказать? В свои тридцать пять лет он тоже повидал многое, но ни о чем подобном ему не приходилось слышать.

За разговором они незаметно подъехали к конюшням и, поставив лошадей в стойла, направились в замок. Их прогулка продолжалась почти три с половиной часа — намного дольше, чем планировал Тристан, но ни он, ни Вачиви ничуть не жалели о потраченном времени — оба получили настоящее удовольствие и лучше узнали друг друга. Тристан, правда, устал, Вачиви же, напротив, выглядела даже бодрее, чем утром. Прогулка верхом явно подействовала на нее благотворно.

Прежде чем они расстались, Тристан предупредил, что на следующий день отправляется в Париж.

— И вы увидите короля? — спросила Вачиви с детской непосредственностью и восторгом. Такой вопрос — и точно таким же тоном — могли бы задать Агата или Матье.

— Возможно. У меня в столице есть дела. А когда я вернусь… — Казалось, Тристан ненадолго задумался. — Когда я вернусь, мы снова отправимся на прогулку, договорились? Быть может, вы даже дадите мне уроки верховой езды.

Вачиви рассмеялась.

— Я научу вас скакать по-индейски.

— Судя по тому, что я видел сегодня, мне это понравится. Спасибо вам, Вачиви. — И улыбнувшись, Тристан направился в свои покои, а Вачиви побрела к себе.

Поднимаясь по лестнице, Вачиви услышала доносящийся из детской смех и решила заглянуть к Матье и Агате. Она совершенно забыла, что на ней индейское платье, и спохватилась, только когда на ее стук дверь отворилась. Дети были в восторге от ее наряда, чего нельзя было сказать о гувернантке. Увидев Вачиви в таком неподобающем виде, мадемуазель с осуждением поджала губы и отвернулась.

— А я видел, как вы катались с папой, — заявил Матье. — Из окна. У меня есть подзорная труба! — похвастался он. — Ух, как быстро вы скакали!

— Да, — призналась Вачиви. — Мне нравится скакать так, чтобы ветер в ушах свистел.

— А я не люблю лошадок, — вставила Агата, и хотя такое заявление несколько удивило Вачиви, она не стала переубеждать девочку. Наверное, подумала она, в мире белых, где женщины не участвуют в скачках, это скорее хорошо, чем плохо.

— А вы научите меня скакать так, чтобы ветер свистел? — с надеждой спросил Матье.

— Если твой папа разрешит, — кивнула Вачиви. Она не стала говорить мальчику, что всего десять минут назад его отец просил ее о том же. При этом он, похоже, не шутил, и Вачиви подумала, что сделает это в благодарность за его доброту и гостеприимство. Быть никчемной нахлебницей она не хотела — в конце концов, она отправилась во Францию не для того, чтобы бездельничать. К сожалению, то, о чем Вачиви мечтала и на что надеялась, так и не осуществилось, но это не означало, что она будет теперь сидеть сложа руки. Найти себе занятие, чтобы быть полезной, — вот о чем она все время думала, и кажется, судьба дала ей такой шанс. Кроме того, обучать маркиза и его сына верховой езде ей было бы и интересно, и приятно.

— Спроси у отца, — повторила она. — Сделаем, как он скажет, хорошо?

При этих ее словах мадемуазель громко фыркнула и презрительно сморщила нос. Ей не нравилась эта дикарка, не нравились ее расшитое варварскими узорами кожаное платье и странные башмаки из мягкой замши. И как только Вачиви вышла, она поспешила высказать свое мнение вслух.

Матье ничего не сказал — несмотря на свои шесть лет, он уже знал, что зачастую бывает лучше промолчать. Агата была в этом отношении более непосредственной.

— А мне нравится тетя Вачиви и ее платьице тоже! — с вызовом сказала она. — И эти синенькие штучки на нем очень красивые. Когда я подрасту, попрошу папу, он мне купит такое же!

Девочка явно гордилась своей новой знакомой, к тому же Вачиви в отличие от мадемуазель была доброй и веселой.

— Носить такие платья неприлично! — отрезала гувернантка и, повернувшись к детям спиной, стала собирать разбросанные игрушки.

А Вачиви, спустившись в свои комнаты этажом ниже, села у окна гостиной и, глядя на океан, глубоко задумалась. Она думала о том, что у нее никогда не будет ни мужа, ни детей. Она вспомнила погибшего Охитеку. Всем другим, кто к ней сватался, Вачиви решительно отказывала; не уступила она и Напауши. Единственным, кого она по-настоящему, по-взрослому любила, был Жан, но он умер. Теперь, думала Вачиви, ее долг сделать все, что в ее силах, для его брата и племянников, вот только будет ли у нее такая возможность? Как долго сможет она жить в замке? Тристан де Маржерак, конечно, человек великодушный и щедрый, но рано или поздно ей придется уехать — в этом Вачиви не сомневалась. Одна, без Жана, она не могла оставаться в этом доме.

На следующий день, еще до света, Тристан отправился в Париж. Вачиви видела, как он уезжает. Она по привычке поднялась рано и, подойдя к окну, увидела, как он садится верхом на коня, который подвели ему конюх и слуга. В карете Тристан ездил редко — только когда погода была совсем уж скверной. Матье еще вчера рассказал Вачиви, что все трое будут скакать весь день, остановятся на ночь в дорожной гостинице и только назавтра прибудут в Париж, где у маркиза был собственный дом. Со слов самого Тристана Вачиви знала, что бывать в Париже он не особенно любил, предпочитая тихую и спокойную жизнь в родной Бретани. Дел, сказал он, у него хватает и дома. Все же иногда он отправлялся туда, чтобы появиться при дворе и тем самым продемонстрировать свое уважение королю и другим знатным вельможам, от которых зависела судьба Франции.

Вачиви было очень интересно, на что похож королевский двор, но она не могла его себе даже представить. Правда, Жан несколько раз описывал ей приемы во дворцах Его Величества, однако воображение рисовало Вачиви лишь толпу важных, разодетых женщин, которые были все, как одна, похожи на Анжелику де Маржерак, да нескольких индейских вождей в синих европейских камзолах и с перьями на голове. Тысячи свечей, огромные зеркала, длинные столы, уставленные разнообразными кушаньями, музыка, танцы, сложные интриги — все это оставалось для нее только словами, не имевшими особого смысла. Для чего все это нужно, спрашивала она, и Жан отвечал, что многие люди стремятся попасть ко двору в надежде удостоиться особого расположения короля или королевы. Так пусть сделают что-нибудь выдающееся, совершат какой-нибудь подвиг, говорила Вачиви. Зачем нужны эти… интриги? Но Жан в ответ только смеялся и говорил, что подвиг совершить легче, чем овладеть искусством интриги.

Вачиви так и не поняла, зачем королю нужен такой двор. Тем не менее ей было трудно представить, что Тристан ездит туда, чтобы интриговать, танцевать с дамами и пить вино с людьми, которые ему неприятны. Несмотря на краткость их знакомства, она уже составила о нем определенное мнение. Брат Жана был человеком серьезным, рассудительным, крепко стоящим на собственных ногах, и уж конечно, заниматься с собственными детьми или скакать верхом ему было намного приятнее, чем танцевать, носить напудренный парик и рассуждать о государственных делах, которые решают другие. Пожалуй, Вачиви была даже рада, что теперь она никогда не попадет ко двору. Уж лучше остаться в Бретани, где жизнь намного проще и понятнее, так, во всяком случае, ей казалось.

Скоро маркиз и его спутники скрылись в густом предутреннем тумане. Погода стояла почти по-зимнему холодная, и Вачиви забеспокоилась, не простудится ли Тристан по дороге. Смерть Жана показала ей, что даже самые сильные мужчины могут быть очень уязвимы. Тристан — тот самый Тристан де Маржерак, о котором Жан отзывался с таким уважением и любовью, — тоже был сильным. Всего за три дня он стал для Вачиви почти как ее индейские братья, и она чувствовала, что может доверять ему. Ей, правда, не хотелось отягощать его заботами о себе, но, кроме Тристана и его детей, у нее никого здесь, на чужбине, не было, к тому же он был братом ее дорогого Жана.

И, опустившись на колени у окна, Вачиви стала молиться Великому Духу, чтобы Тристан благополучно добрался до Парижа и, главное, чтобы он поскорее вернулся. Ей очень хотелось этого.

Глава 14

БРИДЖИТ

Самолет в Париж вылетел из аэропорта Кеннеди в пятницу вечером, перед полуночью, и Бриджит, глядя в иллюминатор, попыталась решить, что она будет делать во Франции. Ей хотелось поскорее попасть в Бретань, но разумнее было начать с Национальной парижской библиотеки. Эта задача не казалась ей сложной. Бриджит не сомневалась, что как только она освоит французскую архивную систему, ей достаточно будет заказать все документы, касающиеся маркиза де Маржерака, и посмотреть, не найдется ли среди них что-нибудь новое и интересное. О том, что он был мужем Вачиви, она уже знала, но ей хотелось раскопать как можно больше подробностей об их жизни. А как только она соберет все эти данные, тогда она сядет на поезд и отправится в Бретань.

Последние полторы недели Бриджит потратила на то, чтобы восстановить свой французский. В колледже она знала язык вполне прилично и даже писала на французском неплохие эссе. Куда хуже дело обстояло с разговорной практикой — вот уже шестнадцать лет Бриджит не пользовалась французским и не могла произнести правильно ни одного слова, ни одной развернутой фразы. Учебные пленки, которые она старательно слушала все эти дни, помогли ей лишь отчасти. Когда стюардесса обратилась к ней по-французски, Бриджит ее поняла, но ответить так и не сумела. Оставалось только надеяться, что в Национальной библиотеке, куда Бриджит собиралась отправиться уже в понедельник, кто-нибудь говорит по-английски.

Еще из дома Бриджит забронировала номер в небольшом отеле на Левом берегу, который порекомендовал ей кто-то из сотрудников приемной комиссии еще два года тому назад. Когда-то они с Тедом мечтали побывать в Париже, да так и не собрались. Собственно говоря, они вообще никуда не ездили вместе — только однажды побывали в Большом каньоне, да еще раз — на художественной выставке-ярмарке в Майами. И вот теперь Бриджит летит в Париж одна, а Тед начинает свои раскопки в Египте. Жизнь развела их — отныне каждому было суждено идти своим путем, но если Тед насчет своего выбора не сомневался, то она по-прежнему не знала, куда приведет ее судьба. Впрочем, сильных переживаний из-за своего одиночества Бриджит не испытывала. Пожалуй, было даже лучше, что она отправилась в Париж без спутника.

Когда на следующее утро самолет приземлился в Париже, там стояла отличная погода. Правда, в воздухе еще ощущалось дыхание минувшей зимы, но солнце светило уже по-весеннему ярко, и Бриджит почувствовала себя бодрой и готовой к действиям. Кроме того, когда она села в такси, ей удалось объяснить водителю — по-французски! — куда надо ехать, и это тоже придало ей уверенности. Для Бриджит это была маленькая, но важная победа. Из Штатов она не выезжала так долго, что срок ее загранпаспорта истек и пришлось оформлять новый, однако сейчас она не чувствовала себя ни растерянной, ни подавленной. Напротив, голова у нее слегка кружилась от волнения и восторга, а сердце стучало часто-часто, словно в предвкушении новых, удивительных открытий, которые ей предстоит сделать в этом городе.

Маршрут, который выбирал водитель, тоже принес ей немало положительных эмоций. Сначала он будто специально провез Бриджит по Елисейским Полям, мимо Триумфальной арки, потом — по площади Конкорд, запруженной японскими невестами-туристками в свадебных платьях. Промелькнула за окном Сена, и вот уже такси катит по узким улочкам Левого берега. Еще несколько минут, и машина остановилась у дверей отеля.

Отель действительно был небольшим, но очень уютным и чистым. Таким же — крошечным и аккуратным — оказался и ее номер, а выглянув в окно, Бриджит увидела расположенные на той же улице бистро, аптеку и прачечную, словом — все, что ей могло понадобиться.

Оставив в номере свой чемодан (она уже зарегистрировалась, и — ура! — снова на французском), Бриджит вышла из гостиницы и, сев за столик в угловом кафе, заказала завтрак или, точнее, ланч, поскольку время близилось к обеду. Пока все складывалось удачно, и она чувствовала себя хозяйкой собственной судьбы. Ожидая, пока принесут ее заказ, Бриджит рассматривала людей вокруг — целующихся молодых людей или проносящиеся по улице парочки на мотоциклах или мопедах. Похоже, Париж действительно был городом влюбленных, как его часто называли, но, несмотря на это, Бриджит не чувствовала себя здесь одиноко. Она была увлечена тем делом, ради которого сюда приехала, и собственные горести и невзгоды отодвинулись для нее на второй план. Единственное, о чем сейчас думала Бриджит, — это о том, чтобы скорее настал понедельник и она могла отправиться в библиотеку, чтобы рыться в архивах в поисках нужных сведений. Хорошо было бы также найти кого-то, кто знал английский и мог бы ей помочь. Если же такой человек не отыщется, ей придется полагаться на свой хромающий на обе ноги французский, который годился, как она хорошо понимала, лишь на то, чтобы объясняться с таксистами и гостиничной обслугой, но вряд ли подходил для обсуждения серьезных вопросов. Несмотря на это, Бриджит нисколько не волновалась. Я все делаю правильно, твердила она себе. А если встретятся трудности, что ж — разберемся.

Поев, она некоторое время бродила по живописным улочкам Левого берега, а потом вернулась в отель. Вечером, перед тем как лечь спать, Бриджит еще раз просмотрела свои заметки о Вачиви. В архивах она надеялась найти какие-то упоминания о ней и маркизе — узнать, бывала ли ее родственница при дворе, а также попытаться выяснить, как, при каких обстоятельствах она познакомилась с Тристаном. Ей уже было известно, что Вачиви стала женой маркиза и у них были дети, но Бриджит интересовали подробности, которые могли бы достойно увенчать ее исследования, послужив, как говорят французы, la cerise sur le gâteau — вишенкой на торте.

Воскресенье Бриджит начала с посещения Сен-Жермен-де-Пре, здесь она зашла в церковь, потом отправилась в Лувр, а после обеда долго бродила по набережным Сены. Как самая обычная туристка, она довольно долго ждала, глядя на Эйфелеву башню, пока главная парижская достопримечательность вспыхнет и засверкает, словно рождественская елка, как это бывало по ночам, но днем иллюминация, по-видимому, не работала. Наконец Бриджит двинулась дальше, гадая, как же она могла забыть город, который всегда любила. Париж был прекрасен, к тому же теперь она считала его в некотором роде частью наследия своих предков — как, впрочем, и Ирландию, откуда происходили родители ее отца. Ирландия, однако, интересовала ее гораздо меньше. Другое дело — Франция, страна, в истории которой тесно переплелись романтика и тайна. Впрочем, Бриджит не исключала, что интересом ко всему французскому она обязана матери, которая много читала и рассказывала ей об этой стране. Отца же, покончившего с собой, когда ей было всего одиннадцать, Бриджит помнила плохо; возможно, именно этим и объяснялся ее слабый интерес к своим ирландским корням.

Воскресенье пролетело незаметно. Вечером уставшая Бриджит поужинала в том самом бистро, которое увидела из окна гостиницы. Еда оказалась довольно простой, но вкусной и качественной, поэтому после ужина Бриджит, немного отдохнув, снова ощутила потребность пройтись. Набережная Сены была недалеко, и она некоторое время стояла у чугунного парапета, глядя, как проплывает вниз по течению расцвеченный огнями экскурсионный речной трамвайчик. Вдали виднелся Нотр-Дам, потом, наконец, включилась и иллюминация на Эйфелевой башне, и Бриджит, наблюдая за игрой огней, снова почувствовала себя маленькой девочкой. По дороге из аэропорта водитель рассказал ей, что в темное время суток Эйфелева башня каждый час включается на десять минут. Иллюминацию ввели в эксплуатацию еще в двухтысячном году, и теперь ею восхищаются не только туристы, но и коренные парижане.

Хотя накануне Бриджит легла поздно, в понедельник она проснулась достаточно легко и, перекусив в гостинице круассанами и кофе, отправилась на такси в Национальную библиотеку. Библиотека находилась на набережной Франсуа Мориака и, когда она добралась туда, была уже открыта. У информационной стойки Бриджит, как могла, объяснила, что ей нужно, и назвала интересующие ее даты. Служащий направил ее на третий этаж, однако работавшая там библиотекарша не выказала ни малейшего желания помочь Бриджит. Сделав раздраженную гримасу, она отвечала на ее вопросы только по-французски, причем так быстро, что Бриджит не понимала и половины. Мормоны из Солт-Лейк-Сити были не в пример приветливее.

Но отступать Бриджит не собиралась — не для этого она проделала такой большой путь. Вырвав из своего блокнота лист бумаги, она написала на нем фамилию де Маржерак и интересующие ее годы, но услышала в ответ лишь несколько слов, произнесенных с нескрываемой враждебностью.

Что теперь делать, Бриджит понятия не имела и готова была расплакаться. Она, однако, взяла себя в руки и, мысленно сосчитав до десяти и обратно, попыталась начать все сначала, но библиотекарша только пожала плечами и, швырнув листок бумаги на стол, куда-то ушла. Бриджит проводила ее беспомощным взглядом, ей хотелось догнать библиотекаршу и стукнуть чем-нибудь тяжелым, но она сдержалась. Низко опустив голову, Бриджит повернулась, собираясь уйти. Похоже было, что здесь, во всяком случае сегодня, она ничего не добьется. Теперь ей нужно было успокоиться и подумать, как быть. Может быть, размышляла она, стоит сначала съездить в Бретань, а уж потом возвратиться в Париж, чтобы попытать счастья еще раз.

Но она только успела развернуться, как наткнулась на мужчину, который в эту минуту подошел к столу библиотекарши. Бриджит была уверена, что сейчас тоже услышит сердитое замечание, но мужчина лишь улыбнулся.

— Я могу вам помочь? — спросил он на превосходном английском. — Здесь не очень любят иностранцев, а вы к тому же выглядите довольно, гм-м… довольно необычно.

Должно быть, он слышал ее разговор с библиотекаршей, так как заглянул в листок, который Бриджит машинально взяла со стола. А Бриджит так растерялась, что молча протянула мужчине листок.

Пока он, нахмурив брови, рассматривал написанные на листке имена и годы, Бриджит разглядывала его самого. На вид ему было лет сорок с небольшим. Скорее всего, француз, решила она, хотя по-английски незнакомец говорил с британским акцентом — как, впрочем, и большинство его соотечественников, получивших хорошее образование. На нем были джинсы, куртка с капюшоном и мягкие ботинки; его короткие, чуть вьющиеся волосы были такими же темными, как и ее.

Но вот мужчина поднял на Бриджит карие глаза и, дружески улыбнувшись, снова шагнул к столику библиотекарши и требовательно постучал по нему согнутым пальцем. Когда женщина вернулась, он объяснил ей на превосходном французском, что было нужно Бриджит. Библиотекарша внимательно выслушала его и снова куда-то ушла, но вскоре появилась снова — с карточкой, на которой были написаны номера разделов и полок, где следовало разыскивать нужные документы. То же самое — и ничего сверх этого — спрашивала у библиотекарши сама Бриджит, просто мужчина говорил по-французски как коренной парижанин. По-видимому, в этом и было все дело.

— Я сожалею, но здешний персонал не очень-то любезен, — извинился мужчина. — Я-то бываю здесь достаточно часто, поэтому меня они знают. Если хотите, я покажу вам, где находится этот отдел… В прошлом году я писал книгу о Людовике XVI и часто обращался к документам той эпохи.

— Вы писатель? — спросила Бриджит по-английски, пока он вел ее в глубь уставленного стеллажами зала.

— Вообще-то я историк, — ответил мужчина. — Но пришлось переквалифицироваться в писатели. Никто не покупает исторические труды, если только там не напридумано с три короба. Читателям кажется, что выдумка всегда интереснее правды, но это не так. Подлинные исторические факты подчас куда занимательнее; беда, однако, в том, что пишут о них, бывает, слишком скучным и сухим языком. А вы? Вы тоже пишете?

И он, улыбнувшись, вернул Бриджит ее листок. Волосы у него слегка растрепались, и от этого он стал похож на проказливого мальчишку. Бриджит чувствовала исходящее от него дружеское расположение, в котором не было ничего сексуального, чего она подсознательно ожидала от всех французов. Эми, подумала она, сочла бы его «милым».

— Я антрополог, но сейчас составляю наше семейное древо для моей мамы. То есть сначала я делала это для нее, но потом сама увлеклась и теперь занимаюсь этим для нас обеих. Здесь, в библиотеке, я надеялась отыскать дневники или воспоминания о французском королевском дворе той эпохи. Кстати, может быть, вы могли бы мне что-нибудь посоветовать? — спросила она с надеждой, подумав, что этот незнакомый мужчина — единственный, кто способен ей помочь.

— Ну, воспоминаний о дворе Людовика XVI сохранилось довольно много, и я боюсь — вы в них просто утонете, — сказал он. — Что конкретно вас интересует?

— Я ищу отчеты о пребывании при дворе Людовика вождей сиу, а также моего предка — маркиза.

— Звучит довольно любопытно. Может быть, вам стоит написать об этом роман? — поддразнил он.

— Обычно я пишу только научные исследования, которые не приносят ни денег, ни славы. Впрочем, их можно давать людям, страдающим бессонницей, в качестве сильнодействующего лекарства, — пошутила Бриджит.

— Раньше я тоже писал книги, основанные исключительно на фактах, но поскольку они были никому не нужны, пришлось заняться беллетристикой. Я попробовал сочинять исторические романы, и — должен признаться — мне это понравилось. Бывает очень интересно играть в историю: выдумывать новых героев или заставлять реальных исторических деятелей поступать так, как мне хочется. В общем, я нисколько не стыжусь того, что делаю… — Он остановился перед стеллажом, который буквально трещал под тяжестью скопившихся на полках пыльных фолиантов. — Вот здесь может оказаться то, что вам нужно, — сказал он, и Бриджит горячо его поблагодарила. Незнакомец ей действительно очень помог.

Потом он ушел в соседний отдел, чтобы подыскать там материалы для очередного «исторического триллера», как он выразился, а Бриджит выбрала на полке несколько дневников и перенесла их на ближайший стол, стоявший в зале. На то, чтобы их просмотреть, у нее ушло несколько часов, однако ни одного упоминания о Вачиви де Маржерак она не нашла. Что ж, похоже, свой первый день она потратила зря.

Уже выходя из здания Национальной библиотеки, Бриджит снова столкнулась с незнакомцем. Поглядев на нее, он с искренним интересом осведомился, удалось ли ей что-нибудь обнаружить, но в ответ Бриджит только покачала головой.

— Жаль, — сказал он. — Но не отчаивайтесь: то, что вы ищете, где-нибудь да лежит. Нужно только постараться и разыскать это.

Он, однако, знал, как искать, а Бриджит испытывала с этим значительные трудности.

— А над чем вы сейчас работаете? — вежливо спросила она, когда они уже стояли на улице напротив библиотеки в ожидании такси.

— Я задумал роман о Наполеоне и Жозефине. Признаю — тема не оригинальна, но писать об этом интересно. Впрочем, если издатели не станут вырывать друг у друга мою рукопись, я не пропаду — я еще преподаю литературу в Сорбонне.

Он по-прежнему разговаривал с ней открыто и дружелюбно, и Бриджит поймала себя на том, что этот человек ей симпатичен. Звали его Марк Анри. Имя показалось Бриджит смутно знакомым; впрочем, это были довольно распространенные французские имя и фамилия.

На следующий день Бриджит снова увидела Марка. Она как раз копалась в очередной порции старых рукописей, когда он подошел к ней и спросил, как ее успехи. Никак, призналась Бриджит. В записках и дневниках придворных той эпохи ей не удалось обнаружить ни одного упоминания ни о супругах де Маржерак, ни — что было довольно странно — даже об индейских вождях, зато она заработала изрядную головную боль, вызванную необходимостью разбирать затейливый почерк аристократов. Кроме того, читать по-французски оказалось труднее, чем она рассчитывала; Бриджит приходилось постоянно пользоваться словарем, что также не способствовало быстрому прогрессу.

— Как, вы говорили, фамилия вашего предка-маркиза? Быть может, мне удастся его разыскать, — сказал Марк, и Бриджит написала фамилию де Маржерак на листке бумаги.

— Попробуем использовать таблицы перекрестных ссылок, — сказал Марк и уже через пять минут обнаружил несколько упоминаний о маркизе. Бриджит даже смутилась — насколько легко и быстро он это проделал, тогда как она потратила впустую почти два дня. Впрочем, французские архивы, по-видимому, не отличались образцовым порядком, да и справочный аппарат библиотеки был почти полностью на чужом для нее языке.

Вместе они проверили первую ссылку и обнаружили документ с парижским адресом Тристана де Маржерака. Его особняк стоял на Левом берегу, причем Бриджит показалось, что это где-то совсем рядом с ее гостиницей. Интересно, задумалась она, сохранился ли этот дом и какой он сейчас. Однако о жене маркиза в бумагах не было сказано ни слова.

— Быть может, завтра нам повезет больше, — обнадежил ее Марк. — Если ваш предок часто бывал при дворе, о нем наверняка упоминали в своих записках и дневниках придворные. Он, кстати, постоянно жил в Париже?

— Нет, насколько я знаю. Фамильный замок де Маржераков находился в Бретани, в окрестностях Сен-Мало. На будущей неделе я собираюсь туда съездить.

— Интересные, однако, у вас предки, — сказал Марк, и Бриджит согласно кивнула. — Одни мои родственники были священниками, другие — бродягами, причем некоторые даже сидели в тюрьмах. Да, хотел вас спросить: при чем тут индейцы сиу, которыми вы интересовались? Или они тоже ваши родственники? — Он снова ее поддразнивал, поэтому когда Бриджит утвердительно кивнула, это стало для него полной неожиданностью.

— Вы не шутите? — удивился он.

— Все может быть, — ответила Бриджит, пожимая плечами. — Впрочем, в первую очередь меня интересуют не вожди племени, а жена маркиза де Маржерака. Она тоже была сиу и родилась в семье вождя в Южной Дакоте. Я пытаюсь выяснить, как маркиз с ней познакомился. Вероятно, это произошло при дворе короля, но я пока не знаю, как именно она попала во Францию. Быть может, ее отец был одним из вождей, приглашенных ко двору в качестве почетных гостей, но не исключено, что все произошло совершенно иначе. Лишь в одном я убеждена твердо — даже по европейским меркам Вачиви была исключительной женщиной.

— Несомненно. Иначе маркиз никогда бы на ней не женился, — подтвердил Марк. — Вы правы, все это очень интересно и загадочно. Но как вы узнали, что среди ваших предков была индианка?

Бриджит рассказала ему о своих поездках в Мормонский архив и в Университет Южной Дакоты.

— Вы проделали огромную работу, — оценил ее усилия Марк. — И добились поразительных результатов. Ваша семейная история на редкость интересна, и теперь я понимаю, почему она вас так увлекла. Примерно то же самое я испытывал, когда читал о Жозефине. Если верить источникам, она была потрясающей женщиной — красивой, одаренной, загадочной. Такой же была и Мария-Антуанетта, супруга Людовика XVI. Если хотите, я дам вам несколько книг, в которых описаны биографии этих великих женщин. Правда, они написаны на французском, — добавил он с улыбкой.

Уже ближе к вечеру, покидая библиотеку, Марк предложил зайти куда-нибудь, чтобы выпить по бокалу вина, и Бриджит согласилась. Обычно она не соглашалась так легко на предложения малознакомых людей, но Марк показался ей вполне приличным человеком, к тому же общее увлечение историей в какой-то мере расположило их друг к другу.

Отыскав поблизости кафе, они сели за свободный столик и сделали заказ.

— Итак, что вы поделываете, когда не разыскиваете своих предков во Франции? — спросил Марк. — Кажется, вы упоминали об антропологии… Вы ее преподаете или, может быть, занимаетесь научной работой? Бываете в экспедициях?

— Нет, я не преподаю, — ответила Бриджит. — Я пишу докторскую диссертацию, а работаю я в приемной комиссии Бостонского университета. — Сначала она хотела этим и ограничиться, но потом решила сказать правду. — Точнее — работала… — добавила Бриджит. — Примерно месяц назад меня отправили в полугодовой оплачиваемый отпуск, а фактически уволили. Теперь вместо меня в приемной комиссии будет работать компьютер.

— Поверьте, я вам искренне сочувствую. Во Франции подобные вещи тоже случаются, причем все чаше и чаще… И чем вы теперь намерены заняться?

— Пока только поисками моих предков и составлением генеалогического древа. — Бриджит улыбнулась. — Потом я поищу себе работу в приемной комиссии другого университета — в Бостоне, где я живу, их довольно много.

— Я защитил магистерскую диссертацию по литературе в Гарварде, потом совершенствовался в Оксфорде и в других местах, но Бостон мне понравился больше всего. Где именно вы там живете?

Бриджит назвала свою улицу, и Марк сказал, что снимал квартиру примерно в четырех кварталах от ее дома. Это было любопытное совпадение, но Бриджит не успела ему удивиться — она вдруг вспомнила, где могла слышать его фамилию.

— Послушайте, не вы написали книгу о мальчике, который разыскивает своих родителей после войны? Я читала ее в переводе, и мне она очень понравилась. Очень трогательная история. Родители мальчика участвовали во французском Сопротивлении и погибли, сироту взяли к себе другие люди, и в конце концов он женился на их дочери. У вас получилась просто замечательная книга — одна из лучших, которые я читала, хотя она, конечно, очень грустная.

Марк, похоже, был доволен ее похвалой.

— Этот маленький мальчик — мой отец. И моя мама действительно была из той семьи, которая приютила его, когда он остался совершенно один. Мои дед и бабка погибли, сражаясь с бошами. Это была моя первая книга, и я посвятил ее их памяти.

— Я помню, как плакала, когда читала.

— А я — когда писал.

Бриджит была весьма удивлена тем, что судьба свела ее с человеком, написавшим понравившуюся ей книгу. Она действительно была хороша даже в переводе — трогательная, за душу берущая повесть о жизни и страданиях маленького сироты. Бриджит вспоминала ее еще долго после того, как перевернула последнюю страницу.

— А знаете, вы ведь и сами похожи на индианку, — заметил Марк, пристально глядя на нее.

— Девушка в Мормонском архиве семейной истории говорила мне то же самое. Наверное, это из-за моих жгуче-черных волос.

— Но что, если в ваших жилах и в самом деле течет кровь сиу? Это довольно необычно… Так, во всяком случае, мне кажется. У большинства людей такие скучные предки, а вот о вас этого не скажешь. Подумать только — ваша прапрапрабабка, индианка, пересекала океан и вышла замуж за французского маркиза!

— Это еще не все, — улыбнулась Бриджит. — В юности ее захватили индейцы враждебного племени, но она сумела спастись. Я предполагаю, что при этом она даже убила их вождя, но документальных свидетельств этому, разумеется, не существует. Интересно, что бежать ей помогал какой-то француз, или, во всяком случае, белый мужчина. Возможно, он и привез ее во Францию. В общем, на долю моей прапрапрабабки выпало немало испытаний, но она вышла из них с честью.

— Да, она была сильной личностью, эта ваша Вачиви де Маржерак, — согласился Марк. — И, насколько я могу судить, ее качества передались и потомкам. Я имею в виду вас. Впрочем, история знает немало подобных примеров. Вы можете гордиться такими предками.

— Вы тоже, — сказала Бриджит, думая о том, что и у самого Марка с предками все было в порядке. Его бабка и дед участвовали в войне и погибли как герои, спасая жизни других. После войны они были посмертно награждены французскими орденами.

— Но я, увы, не чувствую в себе никаких особых способностей, — призналась Бриджит. — До Вачиви мне далеко.

— Кто знает, быть может, характер вашей прапрапрабабки еще даст о себе знать, — сказал Марк. — Особенно если обстоятельства вашей жизни внезапно изменятся к худшему — как, например, сейчас, когда вас решили заменить компьютером. Кстати, вы замужем?

«Почему «кстати»?» — подумала Бриджит, но тут ей пришло в голову, что Марку просто хочется узнать о ней больше — как и ей о нем. И все же открывать ему душу она не спешила. Каким бы приятным человеком ни казался ей Марк, Бриджит не забывала о том, что через несколько дней она улетит домой, в Бостон, а он останется здесь, во Франции. Насколько она знала, расстояние в несколько тысяч миль могло стать серьезным препятствием для любых долговременных отношений, а сторонницей случайных связей Бриджит не была никогда. Спать с человеком, которого никогда больше не увидишь, ей претило, да и рана, нанесенная Телом, была еще слишком свежа. Нет, решила она, в лучшем случае они с Марком могут быть только друзьями, и не более того.

— Я никогда не была замужем, — просто ответила она. — Несколько недель назад я рассталась с бой-френдом, так что сейчас я одна.

— Ага… — заинтересованно протянул Марк. — А почему вы расстались?

Он понимал, что это не слишком тактичный вопрос, но решил рискнуть.

— Тед — его звали Тед — преподавал археологию в университете и всегда мечтал о сенсационных открытиях. И вот его мечта сбылась — ему предложили возглавить экспедицию, которая должна раскапывать какое-то древнеегипетское захоронение. По его расчетам, это может занять несколько лет, поэтому он и решил, что дальше каждый из нас должен жить своей собственной жизнью, — сказала Бриджит, не сумев совладать с нахлынувшей на нее обидой.

— Вот как? — Марк, казалось, был искренне удивлен. — Что ж, я бы сказал — туда ему и дорога. Или вы считаете иначе? — И он пристально вгляделся в ее лицо, словно пытаясь понять, что же она чувствует.

Бриджит пожала плечами.

— Не знаю. Разумеется, я была… разочарована. Я-то думала, что наши отношения — это навсегда, но ошиблась. — Она старалась говорить спокойно, но что-то в ее голосе, видимо, подсказало Марку, что ей все еще очень больно.

— Со мной произошла очень похожая история, — сказал он. — В прошлом году я расстался с женщиной, с которой встречался почти десять лет. Я… я сделал ей предложение, но она ответила, что не хочет ни выходить замуж, ни рожать детей. Пять лет я ждал, пока она окончит медицинский колледж, потом — пока напишет диссертацию, а теперь оказалось, что я ей вовсе не нужен. Откровенно говоря, я чувствовал себя круглым идиотом, когда она мне отказала. Лишь спустя какое-то время мне стало понятно, что на самом деле мы никогда не любили друг друга, за исключением, быть может, самых первых лет. А потом мы были вместе просто по привычке. Нам было удобно и приятно изредка встречаться, спать вместе и при этом не нести друг перед другом никакой ответственности, но когда речь зашла о детях… Можно долго плыть по течению, любоваться пейзажами и ни о чем не думать, но однажды утром ты просыпаешься и осознаешь, что река занесла тебя в далекий и чужой край и что в одной лодке с тобой — посторонний человек, которого ты на самом деле даже не знаешь толком. Я тоже не был женат, Бриджит, и после всего, что случилось, я не уверен, что мне когда-нибудь захочется связать себя узами Гименея… Десять лет жизни я отдал отношениям, которые ни к чему не привели, зато теперь я наслаждаюсь свободой и делаю что хочу. Единственное, о чем я жалею, — это о годах, которые потратил впустую, но… Я все надеялся, что из наших отношений что-нибудь да выйдет, но ничего хорошего у нас так и не получилось.

Слушая его, Бриджит машинально кивала. Марк как будто рассказывал ей ее собственную историю. То же самое — почти слово в слово — произошло и у них с Тедом: из их шестилетней связи так ничего стоящего и не выросло.

— …Мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя, — продолжал Марк, — но теперь все в порядке. С ней мы остались друзьями. Время от времени я приглашаю ее поужинать или пообедать. Она так никого и не встретила, и мне иногда кажется — она была бы не прочь начать все сначала, но я теперь ученый, и со мной этот номер не пройдет. Да и моя нынешняя свободная жизнь мне нравится.

Бриджит вздохнула.

— А вот мы с Тедом, похоже, разошлись окончательно. Во всяком случае, он теперь слишком далеко, чтобы мы могли поддерживать приятельские отношения, а кроме того… Одним словом, наш разрыв сильно на меня подействовал. Я разозлилась на него, да и на себя тоже. Я ведь строила определенные планы, была в них уверена, но потом все рухнуло… А я даже не заметила, что все мои планы — дом, выстроенный на песке.

— Мы все порой не замечаем очевидного и злимся на себя, когда ничего уже нельзя поправить. Взять хотя бы меня: мне сорок два, но у меня по-прежнему ни жены, ни детей… Откровенно говоря, не об этом я когда-то мечтал, но теперь меня это уже не тревожит.

Марк действительно производил впечатление человека, пребывающего в мире и с окружающими, и с самим собой, и Бриджит оставалось ему только позавидовать.

— Я тоже мечтала о семье, — призналась она. — А сейчас я чувствую себя так, словно на меня напялили майку с надписью «Упс! Я, кажется, забыла завести детей!». Впрочем, я действительно забыла — слишком была занята собой и своим затянувшимся детством. Наверное, такое случается с теми, кто работает в университетах и постоянно имеет дело с молодежью. Со временем начинаешь забывать, сколько лет тебе самому, а потом… потом оказывается слишком поздно.

— Вы правы, Бриджит. Мне нравятся студенты, у которых я веду семинары, но мне не хотелось бы всегда быть преподавателем. Университетский мир слишком замкнут, и вырваться из него трудно. Порой забываешь, что настоящая жизнь течет где-то за его пределами. — Марк допил свое вино и улыбнулся. — Может быть, немного пройдемся, поищем дом, который когда-то принадлежал вашему предку?

— Отличная идея, — согласилась Бриджит, машинально нащупывая в сумочке блокнот, в котором был записан парижский адрес маркиза де Маржерака. Ей нравились открытость и откровенность Марка, к тому же с ним было интересно беседовать. Пожалуй, он ей даже нравился — совсем чуть-чуть! — и она искренне жалела, что Марк больше не живет в Бостоне. Они могли бы стать друзьями.

В блокноте, впрочем, не было необходимости — Марк, оказывается, хорошо запомнил адрес. Как и предполагала Бриджит, парижский особняк де Маржераков находился в непосредственной близости от гостиницы на рю дю Бак. Они добрались туда довольно скоро и стали разыскивать сам дом. Бриджит увидела его первой.

Когда-то это был, видимо, очень красивый дом, но сейчас он казался несколько обветшалым. Ворота, ведущие во двор, были широко распахнуты, и они вошли. Глядя на многочисленные таблички на дверях парадного входа, Марк объяснил Бриджит, что сейчас в особняке, как и во многих других старинных зданиях Левого берега, часто размешаются различные государственные конторы и городские службы. Должно быть, поэтому особняк давно не ремонтировался, однако даже сейчас можно было без труда представить, каким он был когда-то. Окна были высокими и узкими, на обваливающихся балконах кое-где еще сохранилась кованая изящная, будто воздушная, решетка. Слева, под сенью вековых деревьев, Бриджит заметила превращенные в гаражи конюшни и каретные сараи, а Марк сказал, что за домом должен быть большой сад. Словом, место было очень красивое, и Бриджит подумала о том, что по этому двору, возможно, ходили когда-то маркиз де Маржерак и Вачиви и что старые дуплистые деревья, наверное, слышали их голоса.

Они еще немного постояли во дворе, потом вернулись на улицу и медленно двинулись обратно к гостинице. По дороге Марк спросил, собирается ли она завтра прийти в библиотеку, и Бриджит ответила, что да, обязательно. Потом он предложил ей поужинать вместе, и она согласилась. Ей было приятно разговаривать с ним о своих семейных разысканиях. Впрочем, когда Марк рассказывал о своей будущей книге про Наполеона, она тоже слушала с интересом.

Когда на следующее утро Бриджит приехала в библиотеку, Марк уже ждал ее в вестибюле. Он не только пришел сюда раньше ее, но и успел отыскать несколько новых ссылок. Бриджит начала их проверять и едва не вскрикнула от радости. Это была самая настоящая золотая жила! Одна из ссылок привела ее к дневнику некоей придворной фрейлины, которая очень подробно писала о Тристане де Маржераке и его очаровательной жене-индианке. Фрейлина побывала на их венчании в небольшой церковке рядом с парижским имением на рю дю Бак, а затем и на небольшом приеме, который маркиз дал в честь этого события. На следующий день после венчания новоиспеченную маркизу представили королю и королеве, и Их Величества лично пожелали супругам счастья и благополучия.

Бриджит было очень приятно узнать, что прием по случаю бракосочетания Тристана и Вачиви прошел в том самом особняке, около которого они с Марком побывали накануне. Стоило ей об этом подумать, как ее охватило ощущение причастности, словно это она сама была на этом приеме и видела все своими глазами. Правда, как именно Вачиви очутилась во Франции, Бриджит по-прежнему не знала, но, пройдя по другой ссылке, Бриджит наткнулась на воспоминания той же фрейлины, в которых она описывала происходившие при дворе события. В них, в частности, упоминалось о рождении первого ребенка де Маржераков — мальчика, которого родители назвали в честь младшего брата маркиза, сопровождавшего Вачиви во время ее путешествия из Америки в Европу. Фрейлина писала также, что упомянутый молодой человек спас девушку из рук дикарей и собирался на ней жениться, но умер в пути от неизвестной болезни. Вачиви осталась жить в родовом замке де Маржераков. Старший Маржерак — маркиз Тристан — к этому времени овдовел, и Вачиви позже вышла за него замуж.

Так вот как Вачиви попала в Новый Свет! Значит, это младший брат, Жан де Маржерак, спас девушку из плена и привез в Новый Орлеан, а оттуда они отправились морем в Бретань. Скорее всего, он и был тем французом, о котором рассказывали в своих воспоминаниях старые индейцы. Не исключено, подумала Бриджит, что именно Жан де Маржерак и убил вождя кроу, поскольку женщина, какой бы сильной и ловкой она ни была, вряд ли сумела бы совладать с опытным воином — таким, как Напауши. Но как Жан вообще узнал о существовании Вачиви, где он встретил ее? Об этом оставалось только гадать, поскольку узнать все наверняка можно было, пожалуй, только отправившись в прошлое на машине времени. Бриджит, однако, почти не жалела о том, что не знает всех подробностей. Главное — ей удалось установить, каким путем Вачиви попала в Европу. К вождям сиу, как она думала вначале, о которых тоже упоминалось в дневнике фрейлины, супруга маркиза не имела никакого отношения. У нее была своя судьба, и к тому же куда более интересная и захватывающая.

Фрейлина, кстати, писала в своем дневнике, что не понимает того интереса, который питал к индейцам король Людовик XVI. Ей самой они казались неотесанными, грубыми дикарями, которых не следовало пускать в приличное общество и тем более принимать при дворе. Только о Вачиви фрейлина писала, не скрывая своего искреннего восхищения. Молодая женщина была описана в дневнике как не только ослепительно красивая, но и умная, ставшая прекрасной женой маркизу де Маржераку.

Бриджит просмотрела еще несколько дневников фрейлины, но не обнаружила больше никаких упоминаний о Тристане и его молодой супруге, из чего она заключила, что они, вероятно, вернулись из Парижа в Бретань. Бриджит, однако, нисколько не огорчилась — теперь она знала почти все, что хотела.

Вечером, когда они с Марком снова отправились в кафе, Бриджит была оживлена и взволнована. С восторгом рассказывала она Марку о своих сегодняшних успехах. Выложив все, Бриджит поинтересовалась его делами. Оказалось, что Марк тоже провел сегодняшний день весьма плодотворно. Ему удалось отыскать несколько малоизвестных воспоминаний о Жозефине, написанных ее фрейлинами и одной близкой подругой.

— И что ты собираешься делать со всем этим? — спросил он Бриджит, закончив рассказ о своих достижениях. К этому времени они уже перешли на «ты».

— Даже не знаю. Нужно, наверное, привести все в порядок и отдать маме для ее семейной истории, — ответила Бриджит. — В конце концов, ради этого все и затевалось.

— Если бы твои предки были заурядными людьми, — рассудительно сказал Марк, — тогда тебе действительно ничего другого не оставалось бы. Но ведь это не так! Взять хотя бы эту девушку — Вачиви. Она была редким, удивительным человеком. На твоем месте я бы написал о ней книгу. Сама посуди: история ее жизни — это же готовый роман! Тебе даже не придется почти ничего придумывать — правда порой бывает куда удивительнее любого вымысла. Взять хотя бы моих деда и бабку… Мне не пришлось ничего менять в их биографиях. Тебе нужно будет только заполнить те белые пятна, которые еще есть в биографии Вачиви и о которых мы теперь вряд ли что-нибудь узнаем. Ну как, попробуешь?

Это предложение было очень неожиданным, и Бриджит долго колебалась, прежде чем ответить. С одной стороны, она не чувствовала в себе соответствующих способностей, но с другой… В любом случае эта тема была намного интереснее темы борьбы женщин за избирательные права. Но что, если она не справится? Вдруг написанная ею история жизни Вачиви выйдет такой же скучной, как и ее диссертация?

— Я восхищаюсь Вачиви, потому что она моя родственница, — сказала наконец Бриджит. — Почему ты думаешь, что и другим людям будет интересно о ней читать?

— Ты же читала книгу о моем отце, а ведь он тогда был просто мальчишкой. Твоя Вачиви не только пережила удивительные приключения у себя на родине, но и рискнула покинуть родину, пересечь океан и выйти замуж за настоящего французского шевалье. Чего же еще тут не хватает? Похищения инопланетянами? — Он усмехнулся, но тотчас снова стал серьезным. — Кстати, ты не знаешь, что случилось с твоими предками в годы Французской революции? Может быть, они погибли?

— Не думаю. У меня есть даты их смерти — они умерли много позднее.

— Во время революции аристократы Бретани сумели организовать сопротивление, и многим из них удалось избежать гильотины. Помогло, конечно, и то, что Бретань находится довольно далеко от Парижа, но факт остается фактом: в этом герцогстве сторонникам короля удалось сохранить и свои позиции, и свое имущество. Во Франции, кстати, роялистов и их сторонников называют шуанами.

— Думаю, я узнаю эти подробности, когда попаду в Бретань, — сказала Бриджит. — Я собираюсь отправиться туда через несколько дней. — И тут ей в голову пришла совершенно безумная мысль — пригласить Марка с собой. Бриджит едва его знала, но с другой стороны, он ей очень помог, к тому же за прошедшие несколько дней они почти подружились.

— Хочешь, поедем вместе? — выпалила она.

— Очень хочу, — без колебаний ответил Марк, а Бриджит уже пожалела о своих словах, столь неосмотрительно сорвавшихся у нее с языка. Она боялась, как бы он не понял ее превратно. В конце концов, она вовсе не делала ему недвусмысленного предложения, ей просто хотелось, чтобы он поехал с ней как друг и коллега.

К счастью, Марк сразу понял, что ничего «такого» она не имела в виду, да ему и самому не хотелось портить их зарождающуюся дружбу поспешными смелыми предложениями. Кроме того, Марк знал, что через несколько дней Бриджит, закончив свои поиски, вернется в Америку и он, скорее всего, больше никогда ее не увидит.

— Кстати, имей в виду: это вовсе не романтическое путешествие для двоих, — все же сочла нужным уточнить Бриджит, и Марк рассмеялся. Ему уже приходилось сталкиваться с грубоватой прямолинейностью американок, когда он учился в Бостоне. Поначалу его это даже шокировало — француженке и в голову бы не пришло сказать нечто подобное, — но со временем он перестал обращать внимание на то, что называл про себя «культурными различиями».

— Я понял, понял, не беспокойся, — сказал он. — Думаю, моя помощь тебе и в самом деле понадобится.

— Ты правда мне здорово помог. Даже не знаю, что бы я без тебя делала, — совершенно искренне сказала Бриджит. Она была уверена, что Марка послало ей само провидение, иначе ей с ее французским пришлось бы уехать из Парижа несолоно хлебавши. Да и в Бретани ей вряд ли удалось бы отыскать человека, который говорил бы по-английски так же свободно, как Марк. Ее благодарность, однако, вовсе не подразумевала никакого романтического увлечения. Все равно оно бы ни к чему не привело, к тому же она боялась нового разочарования — и для себя, и для него. И каким бы обаятельным ни казался ей Марк, Бриджит твердо решила, что будет гораздо лучше, если они останутся друзьями.

Он, по всей видимости, придерживался такого же мнения.

— Между прочим, я знаю там одну симпатичную гостиницу, — сказал Марк. — Если хочешь, я закажу нам номер. Вернее, два номера и пояс невинности для дамы.

— Прости! — Бриджит даже покраснела. — Я была не слишком тактична, но…

— Ты честно сказала, что думала. Мне даже понравилось… Зато теперь мы оба знаем, как себя вести.

— Мне кажется, — проговорила Бриджит, — начинать какие-то отношения было бы глупо, ведь я скоро уеду, и… И тогда мы оба будем жалеть о том, что произошло.

— Ты всегда такая предусмотрительная? — шутливо осведомился Марк.

Бриджит немного подумала, потом кивнула.

— Пожалуй, — согласилась она. — Правда, иногда это мне вредит, но…

— Кстати, уезжать вовсе не обязательно, — заявил он. — Ты могла бы устроиться на работу в приемную комиссию Американского университета в Париже и спокойно писать роман о своей Вачиви. Я думаю, тебе они не откажут: Американский университет нуждается в опытных англоговорящих сотрудниках.

Бриджит посмотрела на него долгим взглядом. Похоже было, что Марк подумал об этом не сейчас. Она заметила, что ему нравится устраивать чужие жизни и помогать людям добиваться своего. Но Бриджит пока не собиралась ни писать книгу о своих предках, ни жить в Париже. Она вернется домой и там попробует разобраться, что ей делать дальше.

— Разве я говорила, что буду писать книгу? — спросила Бриджит и улыбнулась. А может, Марку самому хотелось, чтобы она осталась? Его предложение было, однако, типично французским; она, во всяком случае, не могла вот так ни с того ни с сего остаться в чужой стране, да еще взяться за роман, о котором даже не думала.

— Нет, — заявил Марк с очаровательной непосредственностью. — Но это не значит, что ты не будешь ее писать. Кроме того, что мешает тебе позвонить или наведаться в университет и навести там справки? Тебе ведь не обязательно переезжать во Францию навсегда — поживи здесь хотя бы год. Если тебе не понравится, ты всегда можешь уехать.

Бриджит не выдержала и рассмеялась. Нет, она не ошиблась: подобное безумство могло прийти в голову только французу. Неужели Марк не понимает, что ее дом — в Бостоне, что ей еще нужно закончить монографию о правах женщин и дописать диссертацию? Правда, история Вачиви привлекала ее гораздо больше, к тому же — а эта мысль пришла в голову Бриджит только сейчас — именно в ее родственнице с особенной яркостью воплотилось стремление женщин к свободе, к полноценной жизни, хотя Вачиви и жила два столетия назад.

Настаивать Марк не стал. Час был уже довольно поздний, поэтому они поужинали в том же бистро и расстались. Возвращаясь к себе, Бриджит снова думала о Тристане и Вачиви, о том, что много лет назад они жили совсем недалеко отсюда — здесь состоялось их венчание и торжество по случаю бракосочетания, и именно здесь появился на свет их первый ребенок, которого они назвали Жаном. Возможно, именно эта географическая близость и заставляла ее думать о них как о живых, а возможно, дело было в чем-то другом. Подчас Бриджит даже начинало казаться, будто их тени или тени теней до сих пор бродят по сумеречным парижским улочкам и окликают ее, зовут на неведомом языке, звуки которого ей еще предстояло расшифровать.

Как бы там ни было, мысли о них не оставляли Бриджит. Быть может, подумала она, Марк был прав и ей следует хотя бы попробовать взяться за книгу о них, чтобы выразить таким образом ту благодарность, восхищение и родственную любовь, которые она питала к этим смелым и добрым людям. Кроме того, его идея поискать работу в Американском университете тоже начинала ей нравиться, но… Ее дом в Бостоне, напомнила себе Бриджит, и туда она должна вернуться. Париж со своей вспыхивающей в ночи ажурной Эйфелевой башней, с многочисленными бистро и никогда не засыпающими кафе, с музеями и памятниками казался ей слишком легкомысленным, непохожим на все, к чему она привыкла. Кроме того, здесь жил Марк, который начинал ей всерьез нравиться… Нет, она не позволит себе увлечься этим городом, который соблазнил, совратил с пути истинного уже многих, и она будет изо всех сил сопротивляться его — и Марка — чарам. В исходе этой борьбы Бриджит не сомневалась. Уже очень скоро она уедет в Бретань, чтобы там выяснить все что можно о своих родственниках, а потом сразу вернется в Бостон. Об этом, о реальной жизни, а вовсе не о книге ей нужно думать. Именно в реальной жизни люди постоянно встречаются — и ничего не происходит. Или один из них вдруг говорит, что не создан для брака, и уезжает из дома, а другому приходится возвращаться домой, чтобы начать все сначала.

Это и есть реальная жизнь, и в ней не бывает таких, как Марк.

Или как маркиз де Маржерак.

Глава 15

ВАЧИВИ
1784–1785 гг.

Маркиз вернулся из Парижа через неделю — довольно скоро, если учесть, что из семи дней четыре ушло у него на дорогу, однако в этот раз он особенно торопился вернуться домой, хотя и сам не мог бы сказать — почему. Когда он въехал во двор замка, Вачиви как раз давала Матье урок верховой езды в паддоке у конюшен, выбрав для этого самую спокойную лошадь. Мальчик уже немного умел ездить, и она считала, что если не показывать ему никаких головокружительных трюков, никакого вреда от ее уроков не будет.

Разумеется, прежде чем начать заниматься с Матье, ей следовало спросить позволения у отца мальчика, и разговор этот состоялся перед самым отъездом Тристана в Париж. Маркиз не возражал — он уже имел представление, на что способна его гостья, и не представлял себе учителя более профессионального. Кроме того, Вачиви обещала, что будет очень осторожна — ей только хотелось научить Матье ездить без седла, она считала, что так мальчик быстрее приспособится к каждому движению своего скакуна.

Сам маркиз тоже был не прочь поучиться у Вачиви, хотя и сомневался, что когда-нибудь сумеет скакать, как она. Эта небольшая, хрупкая с виду, но бесстрашная женщина была прирожденной всадницей, и именно поэтому она проделывала самые рискованные трюки с легкостью, для достижения которой другому человеку понадобились бы годы упорных тренировок.

Войдя в замок и удивившись, что сын его не встречает, Тристан тотчас спросил, где он, и гувернантка ответила, что мальчик «на конюшне с этой ужасной краснокожей». Слегка нахмурившись (ему не понравилось, как отзывается о Вачиви мадемуазель), маркиз тут же отправился в паддок.

Он сразу заметил, что Матье хорошо держится на лошади, несмотря на отсутствие седла, и Вачиви, воспользовавшись случаем, попросила у Тристана позволения учить мальчика дальше. Кивнув в знак согласия, маркиз велел ей продолжать занятие, а сам стал смотреть, как Вачиви объясняет Матье, как важно чувствовать себя единым целым с лошадью. Прицепив к уздечке длинный корд, она заставляла коня двигаться по кругу то шагом, то мелкой рысью — и с каждым кругом мальчик сидел на его спине все раскованнее и свободнее. Наконец урок закончился, и Вачиви помогла Матье слезть с коня, чтобы он мог приветствовать отца.

С радостным воплем мальчик бросился в объятия Тристана.

Когда восторг встречи немного утих, Вачиви рассказала маркизу, что вечером собиралась прокатить на пони Агату, чтобы помочь ей преодолеть страх перед лошадьми. У них уже состоялась одна такая прогулка — очень короткая, но девочка, кажется, осталась довольна. Слушая Вачиви, Тристан понял, что за время его отсутствия у него в замке появилась превосходная учительница верховой езды. Правда, ее методы были весьма необычны, зато мастерство было бесспорным, да и дети, кажется, успели к ней привязаться. Если Матье хоть чему-то научится у Вачиви, подумал маркиз, он станет одним из лучших наездников Франции, и надо сказать — эта мысль, приятно щекотавшая отцовское самолюбие, пришлась ему очень по душе.

Глядя на Вачиви поверх головы сына, Тристан улыбнулся и поблагодарил за уроки, которые она дала мальчику.

— Мне эти уроки доставляют больше удовольствия, чем ему, — ответила Вачиви. В самом деле, теперь она проводила в конюшнях почти все время и часто, закончив заниматься с детьми, в одиночку ездила к холмам. Ни одна из местных дам не отважилась бы на подобное нарушение этикета, Вачиви же, напротив, чувствовала себя во время этих прогулок особенно свободно и раскованно. Никакая опасность ей не угрожала — в Бретани не было ни враждебных индейских племен, ни даже разбойников, а если бы и были, она сумела бы от них ускакать.

— Как дела в Париже? — вежливо спросила Тристана Вачиви.

— Все то же самое: суета, толчея, интриги. Лично меня пребывание при дворе всегда утомляет, но бывать там хотя бы изредка — моя обязанность. Кроме того, на человека, который избегает появляться при дворе, рано или поздно начинают коситься, а это может отрицательно сказаться на карьере… — Он усмехнулся каким-то своим мыслям.

— У вас, по крайней мере, есть в Париже дом, где вы можете отдохнуть, — заметила Вачиви. Маркиз кивнул.

— Есть, но с тех пор, как умерла моя жена, я бываю там нечасто. Бедняжка Агнесса любила появляться при дворе гораздо больше, чем я, поэтому мы часто бывали в Париже и оставались там подолгу, но теперь… Теперь мне там нечего делать, к тому же парижский особняк навевает на меня печальные воспоминания.

Оставив лошадь на попечение конюха, Тристан и Вачиви не спеша пошли к замку. Матье бежал впереди, то и дело оглядываясь на отца и свою учительницу. Ему нравились занятия с Вачиви, которая никогда на него не кричала и объясняла все очень понятно, а главное — лошади слушались ее так, словно она знала лошадиный язык! Как-то во время одного из первых занятий, когда он впервые сел на коня без седла и очень боялся упасть, Вачиви что-то пошептала буланому Рыжику на ухо, и Матье сразу стало меньше трясти и подбрасывать.

— Ваш дом находится в самом городе? — спросила Вачиви.

— Да, он недалеко от Лувра, хотя в последнее время король с королевой живут в Версальском дворце, который находится за городом. Возможно, когда-нибудь вы тоже там побываете… — добавил он задумчиво. Тристан рассказал о Вачиви одному из своих друзей, и тот сказал, что ему стоит когда-нибудь взять ее с собой ко двору. Маркиз, однако, по-прежнему не представлял, как сделать это, не нарушая приличий. Вачиви была невестой его покойного брата, то есть женщиной совершенно ему посторонней, и как бы Тристан ей ни сочувствовал, само ее присутствие у него в доме оставалось фактом в высшей степени предосудительным.

Но и выгнать Вачиви у него тоже не поднялась бы рука. Она сразу сумела поладить с его детьми — играла с ними, занималась верховой ездой, и маркиз был ей за это благодарен. В отличие от их гувернантки, она была человеком отзывчивым и добрым, и дети успели к ней привязаться, в особенности Агата, не знавшая материнской ласки. В лице Вачиви и сын, и дочь маркиза обрели разом и учителя, и друга, и Тристан не знал, как ему теперь поступить. К счастью, в провинции — а Бретань была глухой провинцией — общественное мнение не имело такой силы, как в Париже.

Дни шли за днями. Уроки верховой езды продолжались, и очень скоро Тристан заметил, что Матье держится в седле гораздо уверенней, чем раньше, к тому же Вачиви, конечно, не утерпела и научила мальчика нескольким «штучкам», как он их называл. Особенно его воображение поразил трюк, когда Вачиви на полном скаку спряталась за корпусом коня — это нужно, чтобы укрываться от вражеских стрел, объяснила она ему. Правда, мальчик пока не собирался этому учиться, и все же он никак не мог забыть, как Вачиви, держась за гриву коня, буквально висела в воздухе в нескольких вершках от каменистой земли. Казалось, она вообще ничего не боится. Вачиви умела скакать на коне стоя, запрыгивала и спрыгивала с него на полном скаку, а один раз — тоже на ходу — даже пролезла между его передними ногами (правда, для этого ей понадобилась особая сбруя). Кроме того, кони как будто понимали, чего она от них хочет; во всяком случае, слушались они ее беспрекословно и делали для нее то, чего не сделали бы ни для кого другого.

Неудивительно, что дети обожали Вачиви. Благодаря ей даже Агата полюбила верховую езду, и хотя было видно, что из нее вряд ли когда-нибудь вырастет настоящая всадница, она, по крайней мере, перестала бояться лошадей и всегда после прогулки угощала своего пони яблоком или морковкой.

Со временем дети обратили внимание и на то, как бесшумно холит Вачиви. Не только в мокасинах, но и в обычных туфлях она не производила ни малейшего шума, даже когда шла по каменному полу в коридорах замка. Казалось, что она плывет по воздуху, не касаясь земли. Это, впрочем, заметил еще ее отец, который нередко говорил дочери, что она движется с грацией бабочки и производит столь же мало шума. Поистине, Танцующая была для нее самым подходящим именем.

Умела Вачиви и пошутить — в том числе и над собой, что особенно нравилось в ней Тристану. Когда ей случалось совершить какую-нибудь ошибку или промах, она первой начинала смеяться, а остальные смеялись вместе с ней. Впрочем, это было далеко не последнее из ее многочисленных достоинств, открывая которые Тристан проникался к Вачиви все большей симпатией. Еще ни с одной женщиной ему не было так спокойно и хорошо.

— Я хочу такое же платьице, как у Вачиви, — сказала однажды Агата, когда все они вернулись с прогулки в замок, и гувернантка бросила на девочку негодующий взгляд. Платье Вачиви казалось мадемуазель неприличным, поскольку оно плотно облегало ее стройную фигуру и вдобавок было недопустимо коротким, открывая ноги чуть ниже колен. Кроме того, оно успело изрядно износиться. Правда, под платьем на Вачиви были замшевые легинсы, но гувернантка все равно была шокирована. Ни одна дама, считала она, не наденет подобное ни за какие сокровища.

Слова Агаты навели Вачиви на мысль. Шила она так же хорошо, как ездила верхом, на Рождество она даже сшила девочке маленькую куколку, а Матье — медвежонка из овчины, который был очень похож на настоящего. Индейское платье, решила Вачиви, будет девочке очень к лицу, а Матье… Матье она сошьет индейскую замшевую куртку. Нужно только подумать, чем заменить глиняные бусины и иглы дикобраза.

К этому времени в Бретани уже наступила весна — ранняя и необычно теплая для этих краев. Прошедшей зимой король много болел, а королева только недавно разрешилась от бремени, произведя на свет будущего герцога Нормандского, поэтому в Париж маркиз уезжал только один раз. Вскоре, однако, ему нужно было снова появиться при дворе, чтобы преподнести подарок отпрыску королевского рода. Таково было требование придворного этикета, и Тристан скрепя сердце стал собираться в дорогу. Уезжать ему не хотелось — куда с большим удовольствием он провел бы это время дома, в кругу семьи, в родной Бретани, где у него хватало дел. Нужно было расчищать сады от поваленных зимой деревьев, пахать, сеять, ловить рыбу и так далее. Обо всех этих хозяйственных делах Тристан часто беседовал с Вачиви, которая время от времени давала ему ценные советы, каких он не ожидал услышать от столь молодой женщины.

Однажды после конной прогулки по полям, с которых недавно сошел снег, маркиз неожиданно предложил Вачиви поужинать с ним вечером. Ничего подобного раньше он ей не предлагал. До сих пор Вачиви лишь изредка завтракала с маркизом; обедала и ужинала она вместе с детьми, которые были этим очень довольны, чего нельзя было сказать о мадемуазель.

Вачиви с радостью согласилась — ей очень нравилось говорить с Тристаном обо всем. Он очень много знал, к тому же благодаря их беседам ее французский заметно улучшился, так что теперь Вачиви не делала ошибок даже в самых трудных словах. Вот только читать она пока не умела, но очень хотела научиться — в библиотеке замка было очень много книг, которые ее буквально околдовали. Вачиви очень хотелось знать, о чем рассказывает «говорящая бумага», как она называла книги на индейский манер, и Тристан пообещал обучить ее чтению, но из-за многочисленных забот вынужден был отложить уроки на конец весны.

Вечером они сели за стол в большом зале замка, и Тристан рассказал Вачиви о том, что происходит при дворе, какие там устраивают балы, какие интриги плетутся. По всему было видно, что честному и прямому маркизу не по душе придворная жизнь, от которой он уставал больше, чем от хозяйственных работ в собственном поместье. Так, Вачиви узнала, что придворные недовольны королевой, недовольны ее манерами, которые многим казались чересчур экстравагантными. Сам Тристан находил Марию-Антуанетту весьма приятной женщиной; в юности она действительно совершила несколько необдуманных поступков, но сейчас, после рождения нескольких детей, королева стала мудрее и сдержаннее. Ее Величество родом из Австрии, объяснил маркиз, она вышла замуж за Людовика, когда ей едва исполнилось четырнадцать; оказавшись в столь юном возрасте в чужой стране, она не могла не наделать глупостей, но люди никак не хотят простить ей прошлого.

С другой стороны, продолжал маркиз, Мария-Антуанетта действительно тратит на содержание двора огромные средства из королевской казны, и к тому же она имеет большое влияние на короля. Неудивительно, что вокруг нее так и вьются разного рода авантюристы и интриганы, добивающиеся особых привилегий. Любой достаточно предприимчивый и ловкий льстец, рассказывал Тристан, мог бы обогатиться, лишь появляясь при дворе, но этот путь не для него. Куда большее удовольствие он получает от спокойной и мирной жизни в Бретани, управляя поместьем, где все зависит только от него, а не от капризов коронованных особ.

Он еще долго рассказывал ей о королевском дворе и принятых там обычаях. Вачиви было очень интересно его слушать, все это казалось ей удивительным и новым, но маркиза эта тема явно не особенно интересовала. Да и Жан тоже говорил, что при дворе он отчаянно скучал и был рад сбежать в Новый Свет — подальше от интриг и политики. Тристан, однако, не мог последовать примеру брата, и теперь она понимала — почему. В качестве главы древнего рода и хозяина многих земель он нес перед королем определенную ответственность и был обязан регулярно появляться в Париже. Увы, после смерти жены делать это ему стало еще труднее; бывая с ней при дворе, он мог посвятить хотя бы часть времени танцам и развлечениям, теперь же Тристану приходилось ночи напролет разговаривать с другими мужчинами о политике или обсуждать последние придворные сплетни.

Но вот ужин подошел к концу, и, покидая обеденный зал, Тристан с признательностью улыбнулся Вачиви. Он провел очень приятный вечер и даже засиделся за столом дольше, чем обычно. Что поделать, после смерти жены ему часто бывало одиноко, и иногда он даже завидовал Вачиви, которая каждый день обедала и ужинала вместе с детьми. Сам Тристан присоединяться к ним не спешил — кое-кому, и в первую очередь мадемуазель, это могло показаться странным.

Потом маркизу пришла в голову идея, показавшаяся ему довольно удачной.

— Через несколько недель я снова отправляюсь в Париж, — сказал он. — Не хотите ли поехать со мной? Вам будет интересно побывать при дворе, да и королю будет интересно, я думаю, познакомиться с вами.

Это предложение польстило Вачиви, и она сразу согласилась. У нее, правда, не было подходящего платья, в котором прилично было бы предстать перед королем, но Тристан сказал, что в городе есть неплохая портниха. Вачиви даже не нужно будет ездить на примерки, сказал он, портниха будет приходить прямо в замок.

Вачиви была так рада, что, позабыв свою всегдашнюю сдержанность, в восторге захлопала в ладоши и еще раз поблагодарила маркиза за его доброту. На следующий день, обедая с детьми, она рассказала им, что поедет с Тристаном в Париж, и они тоже очень обрадовались. Агата даже предложила Вачиви надеть на прием в королевском дворце ее любимое платье с голубыми иглами дикобраза, но Вачиви ничего не ответила девочке — лишь загадочно улыбнулась. До дня рождения Агаты оставалось всего несколько дней, и у нее уже был почти готов подарок, над которым она трудилась в течение нескольких недель.

Главная трудность, впрочем, заключалась в том, чтобы найти подходящие материалы. В индейском лагере с ними не возникло бы никаких проблем, но в Бретани это оказалось нелегко. Вместо оленьей кожи Вачиви пришлось довольствоваться мягкой кожей лосенка, а иглы дикобраза с большим трудом достал для нее егерь поместья. У него же в кладовке Вачиви отыскала заготовленные еще осенью ягоды, с помощью которых она надеялась выкрасить иглы в синий и красный цвета. Крашеные бусины и стеклярус она без колебаний спорола с рубашки, которую сшила для Жана, — пусть, решила Вачиви, они обрадуют его племянницу. Бусы и иглы она аккуратно нашила на платье, а из остатков лосиной кожи соорудила маленькие мокасины, раскрасив их с помощью собственноручно приготовленных красок.

К дню рождения все было готово, и Вачиви, завернув подарок в красивую красную ткань и перевязав тонким шпагатом, вручила его девочке. Увидев платье и мокасины, Агата взвизгнула от восторга и поцеловала Вачиви. К ужасу мадемуазель, девочка тут же переоделась, и Вачиви вздохнула с облегчением, увидев, что обновки пришлись ей как раз впору. Платье Агаты было точной копией ее собственного старого платья, только краски на нем были ярче, да и иглы дикобраза Вачиви выкрасила не только в насыщенный синий, но и в алый цвет.

Агата была в таком восхищении, что, не спросив разрешения у мадемуазель, сразу помчалась вниз, чтобы показаться отцу. Увидев дочь в новом наряде, Тристан от души рассмеялся.

— Ты выглядишь как настоящая маленькая индианка, — сказал он, и Агата просияла. Тем временем и Вачиви спустилась вслед за девочкой, и маркиз от души ее поблагодарил.

— Если бы вы теперь выучили меня ездить верхом так, как ездят индейцы, мне ничего другого было бы не нужно, — сказал он, но Вачиви только покачала головой. Она уже дала Тристану несколько уроков, благодаря которым он стал ездить намного лучше, хотя и раньше слыл одним из лучших всадников Бретани. Матье под ее руководством тоже делал успехи, и маркиз шутил, что годам этак к десяти мальчик заткнет за пояс и его, и всех остальных французских шевалье. Вачиви и в самом деле успела поделиться с ними многими секретами и приемами, с которыми были хорошо знакомы воины ее племени и которых во Франции никто не знал. Тристану порой даже не верилось, что она живет в его замке всего пять месяцев — столькому она уже успела научить их обоих.

А для Вачиви это был единственный способ хоть как-то отплатить маркизу за его доброту. Ей по-прежнему некуда было идти, и как она ни старалась, все же не могла придумать, чем будет зарабатывать себе на жизнь, если ей все-таки придется покинуть гостеприимный замок де Маржераков. А в том, что рано или поздно ей придется уехать, Вачиви не сомневалась: оставаться в замке на положении нахлебницы ей не позволяла врожденная порядочность. Быть может, думала, со временем она научится шить европейские платья, и тогда девушка сумеет как-то обеспечить себя. Со слов Тристана Вачиви, однако, знала, что неподалеку живет одна портниха, которая шьет наряды для всех местных дам, и прекрасно с этим справляется. Кто будет заказывать платья молодой, никому не известной мастерице, да еще краснокожей? Казалось, выхода не было.

С тем, как умеет работать местная рукодельница, Вачиви познакомилась довольно скоро. Портниха уже дважды приходила на примерку, а за день до отъезда Вачиви и Тристана в Париж она прислала в замок готовое платье, которое выглядело очень богато и идеально подходило к фигуре Вачиви. Оно было сшито из чудесного нежно-розового атласа, с кринолином и глубоким декольте и богатой кружевной отделкой. Цвет платья выгодно оттенял смуглую кожу Вачиви. Когда она в первый раз надела его перед зеркалом, Агата восхищенно ахнула и заявила, что в нем «тетя Вачиви» выглядит как настоящая королева. Тристану платье тоже понравилось, и он посоветовал ей упаковать его в отдельный сундук. Кроме парадного платья Вачиви решила взять с собой и те, которые Жан купил для нее еще в Сент-Луисе, чтобы она была одета как европейская женщина, когда они будут жить в парижском особняке. Багажа, таким образом, набралось довольно много, и Тристан распорядился погрузить чемоданы и сундуки в отдельную повозку. Сами они должны были ехать в Париж в элегантной карете с гербом де Маржераков.

Настал день отъезда. Вачиви поначалу очень волновалась, но потом справилась с волнением. Выехали они на рассвете, а на ночлег остановились только поздно вечером. В небольшой придорожной гостинице они заняли два чистых, хотя и совсем крошечных номера. Для того чтобы переночевать, этого было вполне достаточно. На следующее утро они отправились дальше и около полуночи были в Париже.

Парижский особняк де Маржераков был уже подготовлен к приезду владельца извещенной прислугой. Комнаты были прибраны и протоплены, мебель и полы отполированы до блеска, в подсвечниках горели десятки свечей. Пока карета преодолевала последние лье пути, Вачиви задремала, но стоило ей войти в дом на рю дю Бак, увидеть ярко освещенный зал, мраморную лестницу и предназначенные для нее покои, как ей сразу расхотелось спать. Они, однако, не стали долго засиживаться — только выпили по бокалу вина и перекусили с дороги, после чего Тристан передал Вачиви в руки экономки и ушел к себе, пожелав девушке спокойной ночи.

Вачиви была так взволнована, что долго не могла заснуть и утром встала довольно рано. Маркиз, однако, был уже на ногах: он заканчивал свой завтрак и отправлялся по делам. К обеду он пообещал вернуться. В королевский дворец, сказал Тристан, они поедут только вечером, поэтому у Вачиви будет время отдохнуть и как следует подготовиться к первому появлению при дворе.

Как ей нужно готовиться, Вачиви представляла слабо, но Тристан все предусмотрел. Сразу после обеда в особняк должен был приехать парикмахер, чтобы причесать ее согласно моде и — если она захочет — напудрить волосы. От пудры Вачиви отказалась — она считала, что раз король ожидает появления женщины из племени сиу, он будет разочарован, если волосы у нее окажутся такого же цвета, как у придворных дам. Так она и сказала Тристану, и он с ней согласился.

Тристан уехал, а Вачиви позавтракала и, взяв с собой слугу, как того требовали приличия, отправилась прогуляться по городу. Она ходила довольно долго; узкие парижские улицы в конце концов привели ее на набережную Сены, и Вачиви почти час стояла там, глядя на воду, на проплывающие мимо суденышки и лодки, на мосты и красивые здания на противоположном берегу. После Нового Орлеана большой город ее уже не пугал, а Париж показался ей самым красивым местом из всех, что ей довелось увидеть.

Когда оживленная и довольная Вачиви вернулась в особняк, Тристана еще не было, зато парикмахер уже приехал. Он с воодушевлением взялся за дело, и к тому моменту, когда маркиз въехал во двор особняка, Вачиви была уже причесана по последней моде, и две горничные и экономка помогали ей облачиться в платье. Парижская мода сильно отличалась от той, что была принята в Новом Свете: корсет оказался на редкость сложной конструкции, да и нижнее белье было более многослойным и иначе скроенным. В конце концов Вачиви во всем разобралась, и когда она сошла вниз, Тристан едва сдержал восхищенное восклицание. Его индейская гостья была похожа на принцессу.

Сам маркиз был в бледно-голубых атласных бриджах до колен, белых чулках и алом камзоле с кружевным жабо. Волосы его были завиты и напудрены, на туфлях сияли золотые пряжки, на груди горела алмазная звезда, а в руке у него была шляпа с пером какой-то невиданной птицы. Вачиви едва узнала его в этом роскошном одеянии.

Маркиз приветствовал ее восхищенной улыбкой.

— Вы выглядите совершенно обворожительно, — сказал он и, предложив ей руку, повел к карете. По пути во дворец Тристан попытался дать девушке несколько практических советов, но она слушала невнимательно, видно было, что Вачиви очень волнуется. Тогда он завел с ней шутливый разговор, а потом заговорил о том, как они вернутся в Шато де Маржерак и продолжат уроки верховой езды. Ему удалось отвлечь Вачиви, она немного успокоилась, а вскоре карета уже подъезжала к королевскому дворцу.

Прошедшую зиму король и королева провели в Лувре, но сейчас был уже конец весны, и они перебрались в Версаль — королевскую летнюю резиденцию. На Вачиви произвели большое впечатление окружавшие дворец благоухающие сады, ухоженные клумбы, фонтаны и лужайки, но куда больше поразил ее роскошно убранный зал, в который они вступили, поднявшись по широкой мраморной лестнице. Рассматривать его, однако, было некогда — разодетые в голубые с золотом ливреи слуги, которых Вачиви поначалу приняла за важных вельмож, сразу же провели гостей в кабинет, где их встречали король и королева. Тристан успел шепнуть Вачиви, чтобы она не забыла сделать реверанс сначала перед королем и потом перед королевой.

Вачиви исполнила все безупречно и, что было заметно, произвела впечатление на Людовика, который нашел заокеанскую гостью очаровательной. Мария-Антуанетта, разговаривавшая со своими фрейлинами, напротив, не удостоила ее вниманием, что, впрочем, было у нее в обычае. Но комплименты, которые расточал Вачиви король, в конце концов заставили королеву повернуться к девушке. Природное обаяние Вачиви сделало свое дело, и вскоре она и Мария-Антуанетта уже разговаривали, как две подружки. Тристан тем временем почтительно отвечал на вопросы Людовика, а сам думал о том, что Вачиви успешно выдержала экзамен — аудиенция у короля и королевы прошла превосходно.

Король не спешил их отпускать. Выслушав доклад маркиза о положении дел в Бретани, он стал расспрашивать гостью о ее жизни на родине. Вачиви рассказала Его Величеству об отце и братьях, об охоте на оленей и бизонов, в которой ей не раз приходилось участвовать, а Тристан со своей стороны добавил, что его спутница — превосходная наездница. Наконец король их отпустил, и Тристан с Вачиви вернулись в зал, где присоединились к десяткам придворных, с нетерпением ожидавших выхода королевской четы. Вскоре Людовик и Мария-Антуанетта появились в зале, и после приветствий все общество перешло в пиршественный зал, где был сервирован роскошный ужин. После ужина начались танцы. Танцевали, впрочем, не все — многие придворные стояли и сидели вдоль стен, сплетничали, судачили, обменивались новостями. Тристан представил Вачиви нескольким своим друзьям, которые были поражены ее экзотической внешностью, однако никто из них не выказал ни неодобрения, ни презрения, как это было в Новом Орлеане. Французские аристократы оказались людьми воспитанными и образованными, к тому же — что было особенно важно — отличались известной широтой взглядов, которая не позволяла им относиться с пренебрежением к представителю другой расы. Вачиви их заинтересовала, но только как редкостно красивая женщина.

А она действительно выделялась среди придворных дам, и не только смуглым оттенком кожи, но и иссиня-черными волосами, которые хотя и были завиты и уложены по последней моде, но не напудрены и поэтому больше бросались в глаза. Среди придворных кавалеров Вачиви имела огромный успех, все они завидовали Тристану и наперебой приглашали ее танцевать, но, увы, Вачиви понятия не имела, как это делается, и поэтому была вынуждена отказываться. Несмотря на это, она нисколько не смущалась и не скучала, ей нравились музыка, танцующие дамы и кавалеры, элегантные платья дам, учтивые придворные. Все они были с ней так вежливы и обходительны, что Вачиви невольно вспомнился Новый Орлеан, где ей отвели место рядом с рабами.

Тристан внимательно наблюдал за Вачиви и радовался вместе с ней. Несмотря на незнакомую обстановку и множество людей вокруг, она, по мнению Тристана, держалась лучше, чем он мог предположить. Маркиз решил, что Вачиви непременно надо давать уроки танцев, и корил себя за то, что не подумал об этом раньше. Это умение могло пригодиться Вачиви, если они будут бывать при дворе, а это теперь было весьма вероятно. Среди придворных Вачиви произвела настоящий фурор, да и Их королевским Величествам экзотическая индианка явно понравилась. Главное же было то, что самой Вачиви пришлись по душе блеск и торжественность светского приема. Маркиз был доволен тем, что Вачиви казалась абсолютно счастливой. Да и он, против ожидания, тоже не скучал, хотя после смерти жены необходимость появляться при дворе его тяготила. Это была приятная перемена, и в ней тоже была «виновата» Вачиви.

Но вот прием закончился, король и королева удалились в свои покои, гости стали разъезжаться. В карете Вачиви оживленно болтала обо всем, что она узнала и увидела за сегодняшний вечер, а Тристан слушал ее и улыбался. В эти минуты Вачиви была очень похожа на маленькую Агату, которая обычно долго не могла успокоиться, когда ей случалось побывать на именинах у подруги или на каком-нибудь другом детском празднике.

— Я рад, что вам понравилось, — сказал он, откидываясь на мягкую спинку сиденья. В глубине души маркиз был рад, что прием остался позади и через несколько дней они смогут вернуться в замок. Несмотря на то что сегодня он получил гораздо больше удовольствия, чем обычно, Тристан чувствовал себя утомленным. Бесконечные разговоры об одном и том же были ему скучны, к тому же от пудры в волосах он беспрестанно чихал. Вачиви даже пошутила по этому поводу, но на самом деле она была бесконечно благодарна маркизу за то, что он рискнул взять ее с собой. Никогда прежде Вачиви не была в центре благожелательного внимания стольких важных людей.

— Спасибо вам, Тристан, за все, — сказала она, когда они уже входили в особняк на рю дю Бак. — Вы так добры ко мне! Я прекрасно провела время, и все это благодаря вам.

Единственное, о чем она жалела, — это о том, что с ними не было Жана. Вачиви тосковала по нему, да и Тристану — она чувствовала — очень не хватает брата.

— Это был лучший вечер в моей жизни, — добавила она, и маркиз улыбнулся. Вачиви говорила как настоящая светская дама — любезно и вежливо. Ни один самый строгий блюститель этикета не смог бы к ней придраться. Да и за все время, что они провели во дворце, Вачиви не совершила ни одной ошибки или неловкости. Многие из тех, кто с ней разговаривал, подходили потом к Тристану, чтобы выразить свое восхищение и удивление тем, как она держится. Даже женщины, вопреки его ожиданиям, не сделали в ее адрес ни одного критического замечания. Они, казалось, были рады появлению свежего человека, к тому же Вачиви выглядела такой открытой и безыскусной, что даже придворные дамы приняли ее в свой круг. Король же специально подозвал Тристана и сказал, что он желал бы видеть прелестную индианку при дворе.

Вернувшись, они выпили чаю и, поскольку дело шло к утру, разошлись по своим комнатам. Горничная помогла Вачиви освободиться от платья и корсета, после чего она бросилась на кровать, которая была еще больше и мягче, чем в замке, но заснуть ей никак не удавалось, и Вачиви долго лежала без сна, перебирая в памяти подробности визита во дворец. Ей не верилось, что она действительно побывала в настоящем королевском дворце и что это ее Людовик назвал «мое прелестное дитя». Впечатления и эмоции переполняли девушку, а самым приятным было то, что Тристан все время держался поблизости, и Вачиви это льстило, так как из всех придворных кавалеров он был самым красивым и мужественным.

Наконец она заснула, но спустя всего несколько часов ее разбудили лучи заглянувшего в спальню солнца, так как она забыла задернуть портьеры на окнах. Несмотря на короткий сон, Вачиви чувствовала себя бодрой и, одевшись, поспешила сойти вниз.

За завтраком Тристан вызвался показать ей город, и Вачиви с радостью согласилась. В тот день они побывали в Пале-Рояль, прогулялись по садам Тюильри, осмотрели Нотр-Дам и площадь Вогезов в Маре. В дом на рю дю Бак они вернулись только к ужину, и Вачиви снова чувствовала себя счастливой, несмотря на то что едва держалась на ногах от усталости. Назавтра они уже должны были отправиться обратно в Бретань. Вачиви не терпелось поскорее увидеть Матье и Агату и рассказать им о том, что она видела короля и королеву, а также о том, каким красивым и представительным был их отец в алом камзоле, атласных бриджах и в туфлях с золотыми пряжками. Обычно маркиз одевался намного проще, и дети редко видели его в парадной одежде.

На следующий день Тристан и Вачиви тронулись в обратный путь. Утренний воздух был прохладен, и маркиз заботливо укутал Вачиви пледом, а сам закутался в плащ. Первые несколько часов пути Вачиви дремала, но потом проснулась, и дальше они ехали, беседуя друг с другом. Ехали они небыстро, останавливаясь не только на ночлег, но и для того, чтобы пообедать в придорожной харчевне, и все же обратный путь показался Вачиви намного короче. Тем не менее, когда карета наконец начала взбираться по крутой дороге, ведущей к Шато де Маржерак, было уже очень поздно. В замке все спали, и маркиз пожелал Вачиви спокойной ночи, предупредив, что сундуки с вещами принесут в ее комнаты завтра: долгое путешествие утомило и слуг, к тому же он боялся, что шум может потревожить детей.

На следующий день, еще до завтрака, Вачиви поспешила подняться в детскую, чтобы рассказать детям о Париже и о приеме во дворце короля. Агата тотчас заявила, что тоже хочет блистать при дворе, и Вачиви заверила девочку, что, когда она подрастет, отец непременно возьмет ее с собой и будет очень гордиться ею — своей маленькой принцессой.

— А ты тоже поедешь с нами? — с надеждой спросила Агата, и Вачиви не знала, что ответить девочке. А Тристан, который неслышно вошел в детскую и теперь стоял в дверях, тоже ждал ее ответа с замиранием сердца.

— Я не знаю, как долго буду здесь, с вами, — честно ответила Вачиви после долгой паузы. Она не считала возможным лгать детям, да и кому бы то ни было другому тоже. Каким бы трудным и неудобным ни был вопрос, Вачиви никогда не уходила от прямого ответа. Этому научил ее отец, когда она еще была девочкой, а Вачиви была уверена, что именно мудрость и честность сделали ее отца великим вождем своего народа.

Тем не менее она сочла необходимым подсластить пилюлю.

— Видишь ли, Агата, это будет еще не скоро. За это время я успею состариться и… Нет, я не знаю, что тогда со мной будет и где я буду жить.

— Но я хочу, чтобы ты жила здесь, с нами! — с волнением воскликнула девочка.

— Если ты этого хочешь, значит, так и будет, — сказал Тристан, делая шаг вперед, и Вачиви вздрогнула от неожиданности.

— В таком случае вам всем придется обучаться верховой езде до тех пор, пока вы не научитесь всему тому, что умею я, — сказала Вачиви и улыбнулась. Для всех — и в первую очередь для нее — это был очень неловкий момент. — Я, конечно, буду в это время уже старенькая, и мне придется ездить на Агатином пони, — пошутила она, разряжая атмосферу, и дети захихикали. Потом дети заговорили с отцом, а Вачиви, воспользовавшись этим, бесшумно выскользнула из комнаты и вернулась к себе.

Вскоре Тристан зашел к ней.

— Детям очень хочется, чтобы вы остались, — сказал он. — И я тоже этого хочу, — добавил он по своему обыкновению вполне искренне. Ответ Вачиви не успокоил ни его, ни детей, и когда Вачиви покинула детскую, они долго об этом говорили.

— Простите, Тристан, что огорчила детей, но я не могу вечно пользоваться вашим гостеприимством. Мне бы не хотелось быть навязчивой, — ответила она с достоинством.

— Вы вовсе не навязываетесь, — сказал он. — Дети… и я очень рады вам. С вашим появлением Матье и Агата очень изменились и повеселели. — Маркиз откашлялся и добавил голосом, в котором слышалось волнение: — Я… я тоже чувствую себя почти счастливым, когда вы рядом, Вачиви. Я не говорил этого раньше, но теперь говорю.

И Тристан заглянул ей в глаза — заглянул и понял, почему брат полюбил эту женщину. Она была одновременно и нежной, и сильной, и еще бесконечно доброй. В чем-то Вачиви могла быть неуступчивой и жесткой, а в чем-то мягкой, словно воск. Возможно, у нее и были какие-то недостатки, но Тристан не желал их замечать: Вачиви казалась ему идеалом женщины. Да и в том, что она сумеет стать хорошей матерью его детям, он ни секунды не сомневался. К сожалению, правила этикета не позволяли ему прямо заговорить с Вачиви о своих намерениях, поэтому Тристан лишь спросил:

— Вы останетесь с нами?

— Так долго, как вы захотите, — прямо ответила Вачиви, опуская глаза. Тристан, кивнув в знак признательности, быстро вышел.

Снова они увиделись лишь через несколько часов. Вачиви гуляла в саду, там ее и нашел Тристан. Некоторое время маркиз молча шел рядом с девушкой, потом оба сели на скамью над обрывом.

— Иногда мне кажется, что вы жили здесь всегда, — негромко сказал Тристан.

— Мне тоже, — ответила Вачиви. — Но я часто вспоминаю свое селение, отца, братьев…

— Вы по ним скучаете?

Она кивнула. Одинокая слезинка скользнула по ее щеке, и Тристан ласковым движением стер ее согнутым пальцем. Он впервые прикасался к ней так, и от этого прикосновения в нем будто что-то перевернулось. Не в силах сдержать себя, Тристан порывисто наклонился и горячо поцеловал Вачиви в губы. Он, впрочем, тут же выпрямился — ему не хотелось, чтобы Вачиви решила, будто он злоупотребляет своим положением хозяина дома. А она действительно была изумлена. Раньше Тристан никогда не показывал своего особенного интереса к ней, и теперь Вачиви не знала, как ей следует вести себя с ним. Рассердиться? Но она не могла сердиться на него!

А Тристан уже понял, что пути назад нет, да он и не собирался отступать. Этот его порыв не был неожиданным, Тристан лишь не хотел отпугнуть девушку и решил выждать еще какое-то время, но поездка в Париж заставила его принять иное решение. Он должен сказать Вачиви все сейчас, чтобы она не сомневалась в чистоте и искренности его намерений. Тристану не нужна была любовница — ему нужна была жена.

Такая, как Вачиви. Нужна только она. И никакая другая.

— Я хочу, чтобы вы оставались в моем замке до конца своей жизни, до конца наших жизней, — с волнением сказал он, но Вачиви снова ничего не поняла.

— Вы необыкновенно щедры, Тристан, — ответила она, — но если вы когда-нибудь женитесь, вашей жене может не понравиться присутствие в замке индейской девушки. Во всяком случае, объяснить это будет довольно трудно. — И Вачиви смущенно улыбнулась. Его недавний поцелуй казался ей своего рода минутной прихотью, чудачеством, которое больше не повторится. Когда ее поцеловал Жан, она сразу поняла, что он влюблен в нее, но Тристан был другим — всегда спокойным, выдержанным, вежливым. Не в его характере было открыто демонстрировать свои чувства.

— Не думаю, что нам следует слишком беспокоиться из-за того, как отнесется к вам моя будущая жена, — ответил маркиз.

— Почему? — удивилась Вачиви, глядя на него такими невинными глазами, что у Тристана от невыразимой нежности защемило сердце. Он понимал, что влюбился в Вачиви с первого взгляда, но смерть Жана и неопределенность всей ситуации не позволяли ему ни думать об этом, ни тем более делать признания Вачиви. Но сейчас Тристан вдруг со всей ясностью осознал, что больше не хочет и не может скрывать свои чувства. Он должен сказать ей все.

— Потому что вы — единственная женщина, которая мне нужна, Вачиви… — С этими словами Тристан опустился на одно колено перед скамьей, на которой она сидела, и взял ее руку в свою. — Вы выйдете за меня замуж? — И, немного помолчав, он добавил слова, которые ему давно хотелось произнести: — Я люблю вас.

— Я тоже вас люблю, — прошептала Вачиви, опуская глаза. Как и Тристан, она поняла это несколько месяцев назад и дорожила каждой минутой рядом с ним, которую дарила ей судьба. И все же ей и в голову не могло прийти, что Тристан ответит на ее чувства.

Но главное наконец было сказано, и они поцеловались, а потом долго сидели на скамье над обрывом, разговаривая и строя планы. К тому моменту, когда они вернулись в замок, Тристан и Вачиви уже решили, что в ближайшее время она примет католичество (местный священник полностью зависел от маркиза и мог провести обряд без лишних проволочек), а в июне — июле они обвенчаются в Париже, и тогда он сможет представить ее ко двору как маркизу де Маржерак.

Вернувшись в замок, они рассказали о своем решении детям, и Матье с Агатой прыгали до потолка, вопили от радости и целовали то Вачиви, то отца. Гувернантка, присутствовавшая при этом, ничего не сказала, но на следующий день утром передала маркизу письмо, в котором отказывалась от места. Это, впрочем, никого особенно не расстроило. Дети недолюбливали мадемуазель, к тому же теперь они были так рады, что Вачиви будет их мамой.

Мать и отец — никто другой им и не был нужен.

Глава 16

В течение следующих двух месяцев Тристан и Вачиви катались верхом, гуляли в садах, а по вечерам ужинали вместе в главном зале и строили планы на будущее. Маркизу очень хотелось иметь от нее детей, но он боялся, что может потерять Вачиви, как потерял свою первую жену. Роды подточили силы Агнессы, и она стала быстро угасать.

— Не тревожься, — говорила Вачиви. — Я сильная, меня не убьют ни роды, ни болезни.

— Мать Матье и Агаты тоже была сильной, — сказал Тристан. — Но беда часто случается, когда ее меньше всего ждешь.

Вачиви не могла с этим не согласиться, она-то хорошо знала, что обычно так и бывает. Ведь потеряла же она Жана, да и ее предыдущая жизнь тоже была полна неожиданностей и невзгод. Разве могла она предположить, что ее похитят кроу? Ее отец и три брата тоже остались в опасном и жестоком мире, где с ними могло случиться что угодно. Как жаль, часто думала Вачиви, что она уже никогда не узнает, что с ними сталось.

— С нами все будет хорошо, — сказала однажды Вачиви, и она действительно верила в это. Кроме того, она любила Тристана всем сердцем и хотела родить ему детей. Правда, ее несколько удивляло, что за все время она так и не зачала от Жана, и все же Вачиви надеялась, что она не бесплодна, как некоторые женщины в ее родном селении. На этих несчастных индейцы смотрели осуждающе, как на проклятых Великим Духом. Нет, у нее обязательно будет ребенок от Тристана! Вачиви любила Агату и Матье, но ей хотелось собственного мальчика или девочку, а еще лучше, если детей будет много — так много, как только получится.

— Быть может, через год у нас с тобой уже будет сын, — сказала она с гордостью, но уже в следующее мгновение в ее глазах промелькнула какая-то тень. — Ты не будешь возражать, если мы назовем его Жаном в честь твоего брата?

— Нисколько, — ответил Тристан. — Напротив, я буду только рад.

Он знал, что Вачиви очень любила Жана, но не чувствовал ревности. Иногда ему казалось — сама судьба распорядилась так, чтобы брат привез Вачиви к нему. Кроме того, она сама сказала Тристану, что любит его больше и что до того, как они встретились, она даже не знала, что такое настоящая любовь. В самом деле, когда Вачиви и Жан повстречались у озера, она была совсем девчонкой — наивной и глупой (иначе бы она, наверное, сто раз подумала, прежде чем решилась бежать от кроу). Но сейчас все переменилось, и Вачиви ощущала себя женщиной — сильной, горячей, страстной и… уверенной в своих чувствах. А чувства говорили ей, что она и Тристан созданы друг для друга.

Все эти два месяца Вачиви ходила к местному священнику, который рассказывал ей о вере, и в конце концов приняла католичество в маленькой церкви неподалеку от замка. При крещении ее нарекли Вероникой, но она оставила свое прежнее имя, да и Тристан называл ее только Вачиви.

Когда настал июль, они отправились в Париж, взяв с собой и детей. Агата почти всю дорогу спала на коленях у Вачиви, а Матье развлекался тем, что садился на запасную лошадь и скакал вслед за каретой. В парижский особняк они прибыли поздно вечером, но слуги их ждали: как и в прошлый приезд, дом был чисто убран, полы натерты, а в вазах стояли букеты цветов. Все было готово к венчанию, назначенному на следующий день. Приглашения ближайшим друзьям Тристана тоже были давно написаны и отосланы адресатам. Гостей, впрочем, было немного, поскольку маркиз женился во второй раз, к тому же со дня смерти Жана не исполнилось еще и года.

Чтобы отдохнуть перед завтрашней церемонией, они легли спать сразу по приезде — только выпили чаю и слегка перекусили. Вачиви устала с дороги, но заснуть не могла. Лежа в огромной кровати, она чувствовала себя самой счастливой на свете. Вачиви с нетерпением ждала завтрашнего дня, когда она сможет не только назвать Тристана своим мужем перед Богом и людьми, но и оказаться в его объятиях. Она давно мечтала об этом, но не так, как может мечтать невинная и неопытная девушка. Теперь Вачиви была нежной и мудрой женщиной, которая знала, как важно принадлежать любимому не только душой, но и телом, и готова была подарить Тристану всю себя.

Маркиз тоже долго не спал в эту ночь. Несмотря на внешнее спокойствие и сдержанность, он уже давно желал Вачиви, и только память о брате и уважение, которое он питал к гостье, не позволяли ему открыто проявить свои чувства. Но теперь все было позади, и, стоя у окна в своей спальне и глядя, как близится к завершению короткая летняя ночь, Тристан думал о том, что уже завтра самая прекрасная женщина в мире будет принадлежать ему.

Наутро Тристан отправился в церковь первым. Вачиви с детьми приехали в карете следом. Свидетелями должны были стать двое близких друзей Тристана, поскольку у Вачиви во Франции не было ни подруг, ни знакомых.

И вот венчание началось. Во время церемонии Вачиви и Тристан стояли рядом, держа за руку Агату. Маркиз смотрел на Вачиви так, как не смотрел на нее еще ни один мужчина на свете. Матье стоял рядом с отцом и тоже не отводил от Вачиви восхищенного взгляда — такой красивой она была в белом подвенечном платье, подаренном ей к свадьбе королевой, с букетом ландышей. А маленькая Агата крепко сжимала ее руку. Наконец были произнесены клятвы, и Тристан надел на палец Вачиви кольцо с бриллиантом. В качестве свадебного подарка он уже преподнес ей очень красивый перстень с изумрудами, который принадлежал еще его матери. Вачиви знала, что это венчальное кольцо она будет носить всю жизнь.

Венчание закончилось, и Вачиви, маркиза де Маржерак и дочь вождя сиу, вышла из церкви под руку со своим мужем и села в карету, чтобы ехать домой.

В тот же вечер в особняке на рю дю Бак состоялся прием, на который были приглашены друзья маркиза и несколько придворных, с которыми он был близко знаком. Вачиви блистала среди них, как самая настоящая королева. Они пили вино и танцевали всю ночь и разъехались только под утро, а Тристан и Вачиви поднялись наконец в свою спальню. Там маркиз осторожно снял с нее белое атласное платье, и хотя ему пришлось повозиться с застежками и шнурками, настал долгожданный момент, когда платье наконец упало к ногам Вачиви, которая стояла совершенно неподвижно и, с любовью глядя на Тристана, думала о том, что именно для этого мужчины она появилась на свет за многие тысячи лье отсюда — в безымянном селении индейцев сиу далеко-далеко от Франции. Ее путь к нему был долог — ей пришлось побывать в плену и пересечь океан, познать горе, лишения и страх, но все это осталось в прошлом — новая счастливая жизнь ждала ее впереди. Слабый свет наступающего утра проникал в окно, скользил по обнаженному телу Вачиви, и ее кожа словно слегка мерцала в темноте. Вот она подняла руки, и Тристан увидел ее такой, какой она предстала перед Жаном на берегу лесного озера в далекой стране. Ничего прекраснее он в жизни не видел и потянулся к ней, обнял и бережно уложил на кровать.

Именно этой минуты они оба давно и страстно желали, о ней они мечтали, и вот она наступила. Их тела и души слились, и даже сердца стучали как одно, вторя ритму медленных плавных движений. Вачиви каждой клеточкой своего тела ощущала, что отныне и навсегда она будет принадлежать этому мужчине, а он — ей, покуда не разлучит их смерть. Но сейчас они чувствовали одно — перед ними была целая вечность и с этой минуты они вместе отправятся в долгое путешествие по жизни. Солнце застало их в объятиях друг друга — в объятиях, которые они не в силах были разжать.

В Париже Тристан и Вачиви оставались еще три дня. На следующий же день после свадьбы маркиз представил свою молодую супругу ко двору. Сам король поздравил молодоженов и даже протанцевал с Вачиви один танец. Несмотря на волнение, Вачиви была ему достойной партнершей. У Вачиви от счастья кружилась голова. Ей казалось, что она видит прекрасный сказочный сон — венчание, соединившее ее с любимым человеком, этот дворец, танец с самим королем, влюбленный взгляд Тристана, ночь, полная страсти и нежности. И все это происходит с ней наяву!

Королева тоже поздравила молодоженов, она похвалила платье Вачиви, которое Тристан заказал специально для этого случая. Это было алое парчовое платье, украшенное искусной золотой вышивкой и кружевами; оно изумительно шло к черным волосам и смуглой коже Вачиви. На груди Вачиви сверкало рубиновое колье, которое когда-то принадлежало матери Тристана. «Вы, дорогая, настоящее украшение двора», — тихо сказала ей королева, впрочем, так оно и было.

В этот вечер Тристан и Вачиви вернулись в особняк на рю дю Бак поздно, но это не помешало им предаться любви с неутихающим пылом.

В оставшиеся дни они показывали детям Париж. За это время они еще только раз, да и то по настоянию Вачиви — Тристан после свадьбы был в отличнейшем настроении и не стал возражать, — были при дворе. Им было хорошо и вдвоем, но Вачиви казалось, что прежде чем они отправятся в обратную дорогу, им нужно еще раз засвидетельствовать свою благодарность и признательность королю и королеве. И впоследствии, обсуждая свой визит во дворец, оба пришли к выводу, что этот шаг был подсказан им самой судьбой.

На этот раз среди вельмож и придворных присутствовал один из вождей дакотских сиу — высокий мощный мужчина с бронзовой кожей и пронзительным взглядом черных глаз. Когда Тристан представил ему Вачиви, вождь улыбнулся и сказал, что однажды видел Вачиви и Матошку, но очень давно, когда она была совсем ребенком. Вачиви его совсем не помнила, зато вождь — его звали Вамблиска, Белый Орел — хорошо знал ее отца. Во Францию он приехал с двумя сыновьями, которых тут же подозвал к себе. Молодые люди были такими же рослыми, как их отец, и втроем они представляли собой яркое необычное зрелище в одежде индейцев сиу и в уборах из орлиных перьев, которые казались настоящими коронами.

Разговаривая с Вачиви, Вамблиска перешел на наречие сиу, и она почувствовала, как при звуках родного языка у нее сжимается сердце. Это было как привет с далекой родины, которую она никогда уже не увидит, как весточка от отца и братьев, по которым она так тосковала. Но Вачиви сумела справиться с волнением и, сдержав готовые пролиться слезы, спросила вождя, известно ли ему что-нибудь о ее отце и его племени.

Вождь Вамблиска ответил не сразу. Он сказал, что слышал о ее похищении и что смерть вождя кроу стала легендой среди дакотских племен. Многие считали, что Вачиви убила его и превратилась в духа, поэтому он очень удивился, встретив ее здесь.

— Но что ты знаешь о моем отце? — снова спросила Вачиви, на этот раз по-французски, и Тристан, пристально за ней наблюдавший, забеспокоился, заметив, как сменяют друг друга на ее лице тревога и надежда. Только сейчас он понял, о чем идет речь, и боялся того, что она может услышать, едва ли не больше, чем сама Вачиви. С ее слов он знал, что она — поздний ребенок и что, когда ее пленили, Матошка был уже стар.

Вамблиска долго что-то говорил, и лицо у него сделалось суровым и торжественным. Когда он закончил, Вачиви коротко кивнула, а еще через минуту вождя и его сыновей позвали к группе других гостей. Прежде чем уйти, Вамблиска сделал индейский знак мира, и Тристан, который не понял ни слова, вопросительно взглянул на жену.

— Что он сказал? — спросил он негромко, заметив, что в глазах Вачиви стоят слезы.

— Великий Дух забрал моего отца еще до начала зимы — до того, как племя вернулось в зимний лагерь, — ответила она. Сердцем Вачиви давно чувствовала, что Матошки нет в живых, но не хотела в это верить. Значит, она не ошиблась и никогда больше не увидит отца. Как ни странно, Вачиви испытала даже некоторое облегчение, узнав, что старый вождь наконец обрел покой, которого, наверное, лишился после похищения единственной дочери. Но ее тревожило сознание того, что отец, возможно, умер от тоски по ней, и это с новой силой подняло в ее душе ненависть к Напауши. Теперь Вачиви ничуть не жалела о его смерти от руки Жана. Это возмездие, думала она. Духи наказали Напауши за то, что он сделал с ее братьями и отцом.

— Мне очень жаль, — негромко сказал Тристан, когда они покидали дворец, и Вачиви благодарно кивнула и взяла его за руку. Ей было больно сознавать, что ее отец умер от горя, но, быть может, подумалось ей, сейчас он смотрит на нее и Тристана из своего вигвама в Стране Вечной Охоты. Матошка прожил достойную жизнь и заслужил покой. Ее же жизнь была вся впереди — жизнь с Тристаном и с детьми, жизнь, наполненная счастьем, любовью и радостью. А отец всегда будет жить в ее сердце.

Перед тем как покинуть дворец, она снова подошла к вождю Вамблиске. Вачиви знала, что он собирается вскоре вернуться на родину, и попросила его передать братьям (один из них теперь возглавил ее племя), что она жива и счастлива и вышла замуж за достойного человека. Вамблиска пообедал исполнить ее просьбу, и Вачиви почувствовала, как с ее души упал тяжелый камень неизвестности. В карете она нежно прижалась к Тристану и не шевельнулась до тех пор, пока они не въехали во двор особняка. Этой ночью они снова занимались любовью, а потом долго лежали в объятиях друг друга, разговаривая о жизни, которая ждала их впереди. Наконец Вачиви заснула и во сне снова увидела белого бизона, над головой которого реяла белая голубка. Уже под утро ей приснился улыбающийся отец, а когда она открыла глаза, то увидела лицо Тристана, который нежно склонился над ней. Он тоже улыбался, и Вачиви подумала, что вот оно, перед ней — ее большое белое счастье.

В тот же день они выехали в Бретань. Там Тристан и Вачиви, которая жила теперь в покоях мужа, по-прежнему каждый день подолгу гуляли в саду или по берегу моря. Не оставляли они и своих конных прогулок, но однажды в августе, когда Тристан предложил ей отправиться в дальний лес, она только покачала головой и улыбнулась.

— Я не поеду, — сказала Вачиви негромко.

— Что с тобой? Ты больна?! — встревожился Тристан, но, поглядев внимательнее на ее лицо, он вдруг все понял.

— Боже мой! Ты точно знаешь?! — воскликнул маркиз, и она кивнула. Вачиви зачала в первую брачную ночь, и теперь она точно знала, что ждет ребенка. Ни она, ни Тристан не сомневались, что это будет мальчик, которого они назовут в честь того, кто сделал возможной их встречу. Жан де Маржерак спас Вачиви, полюбил ее всем сердцем, привез во Францию и словно вручил ее своему брату, которого Вачиви полюбила как зрелая женщина, знающая цену любви. Жан заслужил, чтобы имя его продолжало жить.

И, размышляя обо всем этом, Вачиви поняла, что означал белый бизон в ее снах. Это был добрый дух, который привел ее домой.

Глава 17

БРИДЖИТ

Марк и Бриджит выехали из Парижа в Бретань солнечным апрельским утром. У Марка была маленькая машина, увидев которую она едва не рассмеялась — ей еще не приходилось сталкиваться с такими компактными автомобилями. Правда, в Париже, задыхавшемся в бесконечных пробках, малолитражки были, пожалуй, самым подходящим транспортным средством, однако на автостраде ей стало не по себе. И хотя Марк уверял, что машина очень надежная, она по-прежнему казалась Бриджит несерьезной, какой-то игрушечной. Автомобиль был так мал, что ее дорожная сумка заняла почти все заднее сиденье, и свои вещи Марк уложил в багажник.

Правда, ехали они небыстро, и вскоре Бриджит успокоилась. Дорога должна была занять несколько часов, и Марк развлекал ее рассказом о своей книге. Он был всерьез увлечен сложными отношениями, связывавшими Наполеона и Жозефину, — в особенности тем, какое влияние эти отношения оказывали на французскую внешнюю политику. Бриджит эта тема тоже казалась интересной, поэтому она внимательно слушала его. Рассуждения и выводы Марка представлялись ей очень французскими — наверное, никто, кроме коренного парижанина, не стал бы считать любовные отношения между двумя историческими фигурами основным фактором, определявшим внутреннюю и внешнюю политику такого крупного европейского государства, каким была Франция. Похоже, это и впрямь была чисто французская интерпретация истории. Впрочем, в оценках и подходах Марка был здравый смысл; в конце концов, даже великий Наполеон был всего лишь человеком и вполне мог выиграть или проиграть важное сражение лишь потому, что его огорчило письмо Жозефины или, к примеру, разболелись зубы. Как бы там ни было, она не сомневалась, что книга у Марка получится интересная. Он был умным, эрудированным человеком и к тому же искренне старался быть объективным.

— Твоя книга о маленькой индианке, когда ты ее напишешь, будет еще увлекательнее, — улыбнулся Марк, когда Бриджит похвалила его замысел. Улыбка у него была удивительно обаятельной, а лицо — открытым и добрым, однако каждый раз, когда он обращался к Бриджит, в его глазах вспыхивали опасные огоньки, и она подумала: Марк жалеет, что расстояние между Францией и США ставит их отношения в рамки дружеских. А Бриджит все выходящее за эти рамки решительно отсекала.

— С чего ты взял, что я ее напишу? — спросила она, удивленная его уверенным утверждением.

Марк усмехнулся.

— Боюсь, Бриджит, теперь ты просто не сможешь ее не написать, — сказал он. — Ты многое узнала о своей прапрапрабабке, сделала немало удивительных открытий и многое домыслила, уловив между строк. Остались кое-какие мелочи, которые легко воссоздать. Такой материал просто просится на бумагу, и я уж не знаю, кем надо быть, чтобы это не записать. Приключения, опасности, любовь, тайна — этого достаточно, чтобы сделать твою книгу интересной и захватывающей. Кроме того, не забывай об историческом аспекте, ведь Вачиви жила в те времена, когда в Америке еще процветало рабство, и стала свидетельницей Французской революции. Что случилось с ней и Тристаном? Лишился ли маркиз своего замка? Был ли он сторонником короля? Какова была судьба их детей? Все это, я надеюсь, мы узнаем в Бретани. Не менее интересна и индейская часть истории. Как Вачиви удалось бежать из плена? Действительно ли она убила вождя кроу? Да тут материала на десяток книг, а не на одну! — добавил он с некоторой завистью в голосе.

— Так, может, ты ее и напишешь? — серьезно предложила Бриджит.

— Нет! — Марк решительно покачал головой. — Это твоя история, не моя. Обычно писатели не прочь стянуть друг у друга подходящий сюжетец, но я не из таких. — Он рассмеялся, потом снова стал серьезным. — Мне действительно хочется, чтобы именно ты написала этот роман, Бриджит… — Он произносил ее имя на французский манер, и ей это нравилось. — Конечно, понадобятся какие-то дополнительные исследования, но я думаю, организовать это будет легко. Возвращайся домой, покопайся в мормонских и индейских архивах, а потом приезжай в Париж и начинай писать. Думаю, за год-два ты справишься.

— Почему я должна писать свою книгу в Париже? — удивилась Бриджит.

— Потому что большую часть своей жизни твоя прапрапрабабка прожила все-таки во Франции. Кроме того, здесь я смог бы тебе помочь, — прямо ответил он и добавил: — Мне бы очень этого хотелось.

— Ты и так мне очень помог, — сказала Бриджит. — Без тебя я никогда бы не нашла дневники той придворной дамы, которая упоминает о Тристане, и не узнала бы того, что знаю сейчас. Только из этих дневников мне стало известно, что Вачиви привез во Францию младший брат Тристана — раньше я считала, что Вачиви была дочерью одного из приглашенных вашим королем вождей и ей просто посчастливилось выйти замуж за маркиза. — Она вздохнула и добавила: — Да, настоящая история оказалась намного запутаннее и интереснее…

И Бриджит подумала, что Марк прав и что книга действительно может получиться увлекательной. Благодаря ее поискам и открытиям история индианки Вачиви превратилась из обычной семейной хроники в летопись целой эпохи, да еще на двух континентах — американском и европейском.

— Именно поэтому ты и должна написать эту книгу, — твердо сказал Марк. — Имей в виду — я буду тебе надоедать до тех пор, пока ты не засядешь за работу. В конце концов, у меня есть и личный интерес…

— Какой же? — спросила Бриджит с самым невинным видом. Этот разговор с каждой минутой доставлял ей все большее удовольствие. Они с Марком почти не знали друг друга, и тем не менее с ним она чувствовала себя на удивление легко. Интересно, подумала Бриджит, разговаривали ли Вачиви с маркизом вот так вот запросто, или она относилась к нему с подчеркнутым уважением («Господин муж мой, не изволите ли отведать жареных куропаток?»), как требовал этикет того времени? Как хорошо, что все эти сложные правила ушли в прошлое и никакие условности не мешают им с Марком общаться как давним друзьям и обсуждать на равных самые разные вопросы.

— Мой интерес, — честно ответил Марк, — заключается в том, что для работы над книгой тебе придется жить в Париже. Даже дружеские отношения, на которых ты так настаиваешь, могут оказаться довольно обременительными из-за расстояния, разницы часовых поясов и тому подобных мелочей. Признаюсь честно, общение с помощью электронной почты и других технических средств мне не по душе, не говоря уже об обычных письмах и открытках, которым требуется несколько недель, чтобы пересечь океан. В конце концов, такая «дружба на расстоянии» обязательно сходит на нет, а мне бы не хотелось, чтобы подобное случилось с нами. Я не имею ничего против Бостона, но там я уже побывал, и возвращаться мне не очень хочется, к тому же я не в том возрасте, чтобы мне могла понравиться жизнь аспиранта или преподавателя в одном из ваших колледжей или университетов. Ездить в Америку каждые несколько месяцев, пожалуй, тоже будет тяжеловато, да и накладно, к тому же я, как и ты, должен написать свою книгу. В общем, выход один, — добавил он с обезоруживающей прямотой. — Я уже сказал — какой.

Бриджит хмыкнула. Марк говорил так, словно они уже решили стать любовниками. Ей же подобное решение казалось преждевременным.

— Мы с тобой просто друзья, — сказала она.

— Ты действительно хочешь именно этого? Только этого? — спросил Марк, на несколько мгновений отрывая глаза от дороги, чтобы взглянуть на нее. Впрочем, вялое движение на шоссе позволяло ему подобную вольность.

— Я сама не знаю, чего хочу, — честно сказала Бриджит. — Быть может, того, что у меня есть сейчас, мне пока достаточно. Что касается расстояний, то… Тут ты прав. Именно поэтому я и рассталась со своим другом.

— Ты по нему скучаешь? — небрежно осведомился Марк. Он уже задавал ей этот вопрос, но на этот раз Бриджит задумалась.

— Иногда, — призналась она после паузы. — То есть мне не хватает чего-то знакомого и привычного, что же касается самого Теда… Даже не знаю, скучаю ли я по нему. Впрочем, я думаю, что пойму это, когда вернусь в Бостон, к своей привычной жизни.

— Значит, ты по нему не скучаешь, — решил Марк. — Тебе не хватает бойфренда вообще, а не конкретно Теда. Если бы ты скучала именно по нему, тогда тебе не хватало бы его и здесь.

— Железная логика! — рассмеялась Бриджит. Про себя она, однако, подумала, что Марк прав, хотя ей и было странно, почему после шести лет совместных уик-эндов, ужинов, походов в музеи и ежедневных телефонных звонков она почти не скучает по Теду. Ей не хватало его как человека, с которым она могла бы поделиться тем, чем она сейчас увлечена, но вовсе не как любовника. Нет, определенно Тед Вайс не был мужчиной ее жизни. Их отношения были комфортными и беспроблемными, но что-то подлинное и глубокое в них отсутствовало; с другой стороны, Бриджит и сама не стремилась к большему, а виновата в этом была, наверное, ее собственная душевная леность.

Это последнее соображение показалось ей настолько ужасным, что она поспешила поделиться им с Марком. Он, впрочем, не судил Бриджит так строго, как она сама.

— Дело не в твоей лени, — сказал он. — Просто тебе не встретился твой единственный, тот самый мужчина.

Бриджит задумалась. В последнее время она много думала о своих отношениях с Тедом, но ей так и не удалось найти причину, по которой их стоило бы растягивать на целых шесть лет. Они с Тедом не строили никаких планов на будущее, ничего не обсуждали и ни о чем не мечтали; все, о чем думала Бриджит, представлялось ей само собой разумеющимся. Тед, однако, придерживался иного мнения, и когда это выяснилось, произошло… то, что произошло. В результате Бриджит чувствовала себя теперь полной идиоткой. Простота и комфорт их отношений, которые ей так нравились, обернулись катастрофой — в тридцать восемь лет она осталась совершенно одна. Работы у нее тоже не было, потому что Бриджит наивно полагала, что ее работа в приемной комиссии — это навсегда, и не хотела видеть перемены, но все изменилось в одно мгновение, и она осталась ни с чем.

Но, пожалуй, хуже всего было то, что ей ничего не хотелось. То есть она была бы не против, если бы в ее жизни вдруг сами собой появились новый мужчина и новая работа, но менять что-то самой, добиваться чего-то… Нет, уж лучше оставить все как есть, чтобы ненароком не сделать себе еще хуже, еще больнее. Да и нынешнее положение Бриджит в общем-то устраивало, хотя в глубине души она чувствовала, что нельзя так низко опускать планку. Теперь-то она сознавала, что в последние годы относилась к себе недостаточно требовательно и в конечном итоге погрязла в однообразной и скучной рутине. Увы, бороться с ней у Бриджит не было желания, и уж тем более не хотелось ей ввязываться во что-то неопределенное и новое. Например, в новые отношения. Одной мысли о том, что придется перебираться из Бостона в Париж, было достаточно, чтобы повергнуть Бриджит в состояние тихой паники. Марк, правда, тоже не собирался ничего менять, например переезжать в Бостон, о чем он ей сейчас прямо заявил, а значит, они должны остаться просто друзьями.

— А ты? Ты скучаешь по своей женщине? По той, с которой расстался?

— Больше не скучаю, — ответил он. — Вначале мне ее очень не хватало, но потом все прошло. Не то чтобы я ее любил… Понимаешь, наши отношения были достаточно удобными для обоих, но, как я теперь понимаю, одного удобства недостаточно. Нужно что-то еще, но… — Он покачал головой. — Лучше быть одному, чем довольствоваться малостью. Или быть с тобой… — Тут Марк улыбнулся, словно смутившись собственной откровенностью, и Бриджит невольно рассмеялась. Когда Марк хотел, он умел быть неотразимо очаровательным, и все же она не решилась принять его слова за чистую монету. Быть может, его галантность была просто фасадом, маской, своего рода, национальной чертой, наконец, и все же слушать его было очень приятно. «Пусть говорит, — подумала Бриджит. — Ведь я же не собираюсь за него замуж».

После этого они некоторое время болтали о разной чепухе, пока наконец не остановились пообедать в небольшой гостинице в Фужере. Марк неплохо знал этот район и рассказал Бриджит немало интересного о его истории. Он вообще очень много всего знал в самых разных областях, прекрасно разбирался не только в истории, которая была его специальностью, но и в литературе, искусстве, политике и даже в виноделии. Впрочем, думала Бриджит, в этом, наверное, разбираются все французы. Ей очень повезло, что она его встретила, — Марк оказал ей неоценимую помощь в ее исследованиях, и Бриджит подумала, как обрадуется мама, когда она расскажет ей все, что сумела выяснить о де Маржераках. Потом ей пришло в голову, что сами ее поиски уже давно вышли за рамки составления генеалогического древа и теперь она знает о своих предках намного больше, чем только их имена и даты жизни. Да и Вачиви словно ожила и превратилась для Бриджит в символ мужества и свободы.

— Расскажи мне о шуанах, — попросила Бриджит, когда они пообедали. Марк уже упоминал о них, и Бриджит вспомнила, что в эпоху Французской революции так назывались сторонники короля, но ничего больше об этом она не знала. Марк же, напротив, знал хорошо все детали.

— Тебе бы почитать Бальзака, — посоветовал он. — У него есть роман, в котором описаны эти времена. Впрочем, поскольку Бальзака под рукой нет, я расскажу… Шуанами называли аристократов и их сподвижников, которые отказались признать революцию и остались верны королю. Те из них, кто жил в Париже и окрестностях, дорого заплатили за свою преданность — у них отобрали замки, дома, земли, сокровища, а самих казнили. Мало кому удалось спастись. Революционеры были очень решительно настроены против королевской власти и ее сторонников; они истребляли дворян и роялистов сотнями, мстя за десятилетия притеснений и неравенства. Особенно они свирепствовали в самом Париже и центральных провинциях, однако на окраинах страны — в Вандее и в Бретани, — где жили твои предки, роялисты были более многочисленными и сумели организовать сопротивление. Многие аристократы, не пожелавшие расставаться с богатствами, обороняли свои замки до последнего, и многим удалось сохранить не только собственные жизни, но и имущество. В Бретани революционерам и вовсе не повезло. Правда, и там было убито несколько крупных землевладельцев и разрушены замки, однако численный перевес был не на стороне революционеров, и вскоре шуаны выбили их оттуда. — Марк ненадолго задумался. — Интересно, как пережил революцию твой маркиз? Его ведь тоже могли вынудить оставить замок и переселиться куда-то в другое место. Сам-то замок стоит до сих пор — теперь туда, кажется, даже водят экскурсии, — но какова была участь его владельца? Мне было бы жаль узнать, что Тристан и Вачиви вынуждены были скрываться и терпеть лишения…

Он немного помолчал, переводя дух, потом добавил:

— В том, что случилось тогда, многие обвиняют Марию-Антуанетту — дескать, именно ее любовь к роскоши вынудила короля принять несколько ошибочных решений, которые и привели к революционному взрыву, но я считаю, что было бы неверно сваливать вину на нее одну. Знать и аристократы высасывали из народа все соки, и последствия оказались ужасными. Страна дорого заплатила за их недальновидность и пренебрежение нуждами простых французов, но дороже всех заплатили они сами. Короля поддержали только вандейцы и шуаны, да и то только после того, как революционеры, в свою очередь, наделали много роковых ошибок. Движение роялистов, однако, было обречено. Пожалуй, только в далекой от Парижа Бретани они могли чувствовать себя в относительной безопасности — насколько вообще можно чувствовать себя в безопасности в залитой кровью стране.

А ведь все это произошло каких-нибудь двести лет тому назад, подумала Бриджит. Монархия, республика, Наполеон — вот в какую бурную эпоху довелось жить Вачиви и Тристану! Просто удивительно, как им удалось уцелеть — Наполеон хотя и стал императором, старую аристократию тоже не жаловал.

— Интересную роль в этих событиях сыграли женщины, — сказала Бриджит задумчиво. — Я имею в виду королеву Марию-Антуанетту и Жозефину. Их история послужит прекрасной иллюстрацией для моих гендерных исследований. Быть может, я когда-нибудь напишу о них статью… — Идея эта пришла к ней в голову неожиданно, но она ей уже нравилась.

— Не забудь о куртизанках, их роль тоже нельзя недооценивать, — посоветовал Марк. — Они пользовались при дворе огромным влиянием, а в некоторых случаях именно они решали важнейшие вопросы управления государством. Пока мужчины размахивали саблями и палили друг в друга, женщины плели интриги и устраивали заговоры. Один из современников Марии-Антуанетты даже сказал, что одна ловкая фрейлина стоит эскадрона гусар.

— Какая книга могла бы из этого получиться! — улыбнулась Бриджит. — А я-то потратила семь лет на изучение борьбы женщин за избирательные права, полагая, что это может быть кому-нибудь интересно. Да по сравнению с влиянием французских куртизанок на политическую жизнь Франции это просто ерунда!

Впрочем, она знала, что склонность к интригам — чисто французская черта, и Марк вполне с ней согласился, когда Бриджит сказала ему об этом.

— Это и делает нашу историю такой интересной. На поверхности — одно, но на самом деле… Тайные пружины любых важных событий зачастую скрыты, и приходится долго и глубоко копать, прежде чем поймешь, что к чему. Кстати, как ты относишься к тому, что среди твоих предков оказались индейцы? — спросил он неожиданно.

— Мне это даже нравится, — без колебаний ответила Бриджит. — Правда, сначала я думала, что мама может расстроиться — она очень гордилась нашими аристократическими корнями, и мне казалось, ей будет неприятно узнать, что среди наших предков не только французы, но и индейцы. Но история Вачиви произвела на нее очень сильное впечатление. Что касается меня, то я рада, что среди моих предков есть такая удивительная женщина. Ведь все эти аристократы с титулами и прочим — такая скучная публика! — Она бросила взгляд на Марка. — Извини, я не хотела тебя задеть, но…

Марк рассмеялся.

— Не за что извиняться, среди моих предков не было ни одного графа или маркиза — только простолюдины.

— Судя по твоей книге, это не помешало им быть людьми достойными — мужественными и храбрыми, — заметила она.

— Я думаю, что упрямство и стремление идти против течения — наша национальная черта, — сказал Марк. — Мы, французы, никогда не делаем то, что следует делать: в нас сидит самый настоящий дух противоречия. Ведь устроить революцию или организовать сопротивление гораздо интереснее! Даже друг с другом мы никогда не соглашаемся. Ты, наверное, заметила, как любят французы поговорить о политике? Это исключительно для того, чтобы можно было с кем-нибудь поспорить.

Бриджит кивнула. Она действительно обратила внимание, что посетители кафе и бистро чаше всего обсуждают друг с другом именно политические события и новости.

Так они проговорили до самого Сен-Мало. Когда они наконец добрались до города, было уже совсем поздно, поэтому осмотр замка пришлось отложить до завтра. Зарегистрировавшись в гостинице, в которой Марк забронировал номер, они отправились на небольшую экскурсию. Маленький старомодный порт Сен-Мало совершенно очаровал Бриджит. Когда-то давно, сказал Марк, когда у французских берегов еще водились киты, это был городок китобоев, да и впоследствии здесь жили в основном мореходы и рыбаки.

На набережной они купили по мороженому и сели на удобную деревянную скамью. На рейде стояло несколько больших рыболовных траулеров и пассажирских судов, и Бриджит сказала:

— Только представь, каким крошечным по сравнению с современными судами был парусник, на котором приплыла во Францию Вачиви. — И она замолчала, задумчиво глядя на расстилавшиеся перед ней морские просторы. Чего только не натерпелась Вачиви за это путешествие. И качка, и штормы, и смерть любимого человека. Все-таки она была очень храброй и мужественной.

— И думать об этом не хочу, — шутливо отозвался Марк. — При одной мысли об этом у меня начинается приступ морской болезни.

Доев мороженое, они двинулись в обратный путь. У каждого из них был крошечный номер, в котором едва помешалась кровать, и общая ванная, зато стоили они сущие гроши. Каждый платил за номер сам. Марк, правда, предложил заплатить за нее, но Бриджит ему не позволила. Это он, сказала она, приехал в Бретань, чтобы помочь ей, поэтому по-хорошему платить за оба номера должна она. Кроме того, Бриджит не хотелось чувствовать себя обязанной Марку, но об этом она говорить не стала.

В гостинице предоставляли только завтрак, поэтому они поужинали в ближайшем рыбном ресторанчике. Еда здесь была очень вкусной и недорогой, а Марк заказал еще и бутылку отличного вина. Ну и конечно, они снова разговаривали о разных вещах и приятно провели время. Бриджит наслаждалась разговорами с Марком, который, казалось, знал все на свете. Особенно ее поражало, как он умудряется помнить огромное количество исторических дат. В американской истории Марк тоже разбирался едва ли не лучше ее. Во всяком случае, когда речь зашла о современной политике США, он подкреплял свои слова такими историческими примерами, проводил такие исторические параллели, что Бриджит только диву давалась. При этом Марк нисколько не бравировал своими обширными познаниями и не выглядел самодовольным болтуном, что, как знала Бриджит, встречается довольно редко — особенно у мужчин. Она сама была знакома с несколькими профессорами, которые жили в полном отрыве от реальной действительности, но полагали, будто знают все на свете. Марк же при своих обширных познаниях держался скромно, да еще и подшучивал над собой. Его чувство юмора Бриджит весьма импонировало, и она весело смеялась, когда по дороге из ресторана в гостиницу он рассказывал ей о своей студенческой жизни в Бостоне.

В гостинице, пожелав друг другу спокойной ночи, они разошлись по своим номерам. Переодевшись в любимую фланелевую ночную рубашку, Бриджит чистила зубы в ванной комнате, когда туда вошел Марк, — она забыла запереть дверь, а он не услышал, что внутри кто-то есть. Марк был в трусах и майке; на плече у него было полотенце, и выглядел он как самый обыкновенный, уставший от долгой дороги путешественник, мечтающий поскорее завалиться в кровать. Ничего Сексуально-французского в нем не было. Это был просто Марк — вполне реальный и земной. Марк торопливо извинился за вторжение. А Бриджит даже не успела смутиться, к тому же длинная рубашка скрывала ее тело от шеи до самых пяток.

— Очень соблазнительная ночная рубашка, — усмехнулся Марк, когда Бриджит приняла его извинения. — У моей сестры была точно такая же, когда мы учились в школе.

О том, что у него есть сестра, Бриджит уже знала. Марк как-то упомянул, что она сейчас живет на юге Франции — у не