загрузка...
Перескочить к меню

Ночной Полёт. Огнеплавкая лель (fb2)

файл не оценён - Ночной Полёт. Огнеплавкая лель (а.с. =Ночной Полёт=) 148K, 79с. (скачать fb2) - StEll A. Ir

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Смерть

Она пришла наконец-то, прекрасная и долгожданная . Как долго шёл я, чтобы встретить её. Я помню ещё, как всегда молил я отца о ней и убеждал, что есть силы и что нельзя уже мне без неё.

Прелестная незнакомка легчайше ступала навстречу мне, и дуновение ласкового ветра мягко трогало её воздушные одежды. Парк был исполнен света и тепла. Аллея, по которой шла она навстречу мне, по-видимому, снисходила откуда-то с небес. Как-то так было, не совсем обычно, но я помню, что очень хорошо.

Я был весел и беспричинно горд долю секунды тому назад. Я был покоритель, и я был вершитель. Я мог всё за мгновение до того. Я так смешно споткнулся, когда хотел смотреть в глаза ей, и я стал мал.

Я спросил, как зовут её, я предложил что-то обычное, я ещё что-то говорил, наверное, тоже не так. Она улыбнулась в ответ, и тогда я почувствовал, что я жив. И где-то далеко во мне был жив бог. И я понял, что нашёл своего бога.

Мы были вдвоём на солнечной аллее, мы были вдвоём в унёсшем нас кабриолете, мы навсегда остались вдвоём в большом, мягком и уютном номере первоклассной гостиницы.

***

Он был бездумен и весел. Он был прав, и его любили. Он долго видимо был.

Но пришёл срок и голос правящий мной отдал всегда короткое и никогда не подвергаемое сомнению распоряжение: «Пора!».

Я вышла на дорогу его последней любви. Покой, небытие и извечная мудрость были со мной. И я нашла его.

На дороге ведущей ко мне, он, юный повеса, не чувствовал страха, он был весел и горд. Но я знала, что уготовано ему наспредержащим. Я была сама собой, и я несла ему смерть…

Но когда поднял глаза он и так смешно споткнулся на ровной аллее, я прочла неведомое в глазах его. Не смогла ещё понять, но уже где-то далеко, где-то во мне родилось что-то тёплое и совсем ещё не моё.

Цель превыше всего и безвольно орудие противостоять руке направляющей.

***

Радость была извечна. Я только и жил-то для того, чтобы она пришла ко мне из не дававших покоя сиреневых снов.

Я верил в своё счастье всю жизнь и не верил сейчас, в миг, когда оно наконец-то пришло и находилось на расстоянии обнажённого прикосновения от меня.

Небесная незнакомка лишила меня дара речи, и я говорил что-то, но я был нем, и лишь взгляд мой тонул в её неземном очаровании.

Я был серьёзен и смел когда-то. Я был робок и нежен с ней. Только с ней ожил свет в душе моей. И только её бы согреть моим светом…

Комната была наполнена её красотой и моим счастьем. Я спал, тихий и забывший о себе, когда она пришла и коснулась моей души чудесным сном.

Это было прекрасно, это был конец света. Снежно-белые вершины поседевших от мудрости гор сошли к давно уже тосковавшим по ним кипучим безднам изнеженных морей. Они вошли в меня, и я почувствовал окончание мудрости и страха.

Самый лучший в мире крокодил

«А я играю на гармошке у прохожих на виду», поставил себе окончательный беспощадный диагноз большой крокодил с добрыми глазами. И поинтересовался у рядом присутствовавших:

- Извините, вы случайно чебурашку не видели? Тут вот где-то затерялся такой. Смешной.

Но как раз никто не видел, в те далёкие времена ещё не вошло в моду носить глаза на лице. Доисторические глаза находились большей частью по карманам, где они внимательно рассматривали со знанием дела свёрнутые шиши. И так было хорошо. Но большой крокодил выходил из вод чёрного Ганга и беспокоил и беспокоил собой. Со своим никогда ненаходимым чебурашкой.

- Ты бы нам спел чего-нибудь. Или сыграл. – отреагировала только на вечный вопрос крокодила птичка тари. – Сыграй, а? Кеш!

И тогда крокодил зарядил. С тех пор, как он потерял своего чебурашку он лабал так, что стонали привидения по древнерусским лесам. Попеременно. То от смеха. То от радости. И почему-то до слёз.

Это потом только случилось горько. Совсем потом, когда крокодил потерял ноги. У нас без ног ходила большая крокодила. Ничего страшного. Просто завтра была война. А он – крокодил, был, конечно же, её первейший и непременнейший участник. Не то что он драться любил, просто обидно было за умиравшие под танками цветы, да и жить-то оно было всё равно коли случилось так – что чебурашки нет. Вот и ушёл в завсегда первый эшелон.

Уходил как люди, а вернулся почитай что царём. Не пешком абы как, а с полнейшей доставкой, на руках сотоварищей. Не всякого царя так носила судьба, как несли его бережно фронтовые товарищи. А дальше им поделать ничего было больше нельзя. Они сложили крокодила большого безногого в уголку, подарили на память каталочку – на, живи... И ушли работать дальше на трудном фронте войны.

Зато потом случилась вольная жизнь. И крокодила часто встречали в послевоенных поездах, ползущего со своей гармошкой в проходах с боевыми походными песнями. Со своим баяном в земную жизнь. В пыль усталых избитых сапог. В долгую чашу всенародного терпения. Иногда он шукал чебурашку. Всё по-прежнему, по неопытному. Как будто его ещё можно было здесь найти. Иногда уставал и пил. По страшному, по истерзанному, по нездешнему. Но в тот день он был трезв.

В тот день он был не просто трезв, он был ярче солнышка. Светился и улыбался зачем-то весь, скакая на своей каталке по тротуарам восходящего города. Сегодня прилетел к ним волшебник, в голубом вертолёте. И бесплатно показывал кино. Про чебурашку. Такого крокодил не мог пропустить. Он всегда задолго ожидал прилётывания волшебника, не пил строго, месяцами, и в день показа с утра занимал место в первом ряду ихнего кина. Так было надо. Про чебурашку было всегда. И он спокойный скакал, как огневушка-поскакушка, в танце огня на смехокаталочке в тротуарной пыли до воробьиного чиха. Только там получился непорядок совсем.

Время было мирное и утреннее и можно было играть в мяч кажется что ли. Они и играли. Тогда мало было мячей, меньше чем инвалидов на каталках. Поэтому и играли не сильно задумываясь об рядом мире. Нормально себе играли и всё. А мячу поровну, что солнце, что грузовик. Он и поскакал. Смешна така дитёшка – пошла за ним. А грузовик был существо неостановимое и поэтому непорядок возник.

Улыбастый такой крокодил как раз скакал рядом, с каталкой своей. А оно не быстро, дитё тое, шло. Оно не знало, кто такой грузовик. У него дело, то ли за солнцем, то ли за мячиком.

Это несправедливо было всё. Как на той войне цветочки под танками и крокодил застонал. Ненадолго, а быстро совсем застонал, но больно как срывающаяся сама от себя пружина. Мысль хотела прийти, что вот он крокодил – и беспомощный. Глупый наскрозь. С каталкой своей. Только мысль позабыла в себя прийти. А крокодил, ему всё равно. У него давно чебурашки не было. А тут – чебурашка така. Только вот грузовик. Зачем-то непонятно зачем. Здесь не нужен был грузовик.

И тогда крокодил поскакал. На одно тонкое напряжённое мгновение вытянулся весь как был в струну. Словно вырос весь до недостижимой высоты когда-то бывших у него ног. Осмотрел с поднебесных высот ещё раз в мире бывшее, смешное, обрадованное. И прыгнул.

Так с ею прямо, с каталкой своею пристёгнутой и прыгнул. Отважный герой-космонавт. Он хорошо пролетел. Далеко.

Он шлёпнулся рядом с маленьким человечком, который шёл к солнцу. За необъяснимо глупым своим мячиком. Интересная получилась тучка. Тучка-летучка. «Малышня совсем», подумал ещё, когда уже смог бережно поставить сокровище то на тротуар. Глазами подальше чтоб от себя.

А сам прыгнуть он не успел. Да и то – не лягушка же, так без ног чтоб всё время скакать. Он остался там, под грузовиком. На каталке. У прохожих на виду. Не очень конечно смешной и они о нём плакали. Потому что он был всё-таки самый. Он необыкновенный был и самый… лучший… в мире… крокодил…

Они несли его бережно, как тогда сотоварищи с фронта, хоть он уже и не мог ничего себе поломать. И плакали сильно. Где-то внутри себя. Сердцами. Они принесли и положили спать его на самом высоком холмике, что был над городом. И поставили ему памятник. С гармошкой. На каталке. У прохожих на виду. Идут пионеры:

- Салют крокодилу!

Плывут пароходы:

- Салют крокодилу!

Летят самолёты:

- Салют крокодилу!

И ещё там восходит солнце, которое от души веселит крокодила и почему-то сильно напоминает ему детский потерянный мячик…

Выстрел

Улица была прямая.

И долгая, долгая, долгая. Очень.

По ней и летела. Пуля.

Лететь было хорошо и обязательно для чего-то - грустно. Она и летела себе. Пуля.

Ей то по хуй были - прохожие. У неё ведь всё-таки была определённая вполне. Понятная ей - цель.

К цели пуля летела на скорую, от оптимизма теряя безжалостно и совершенно себя. Ей было хорошо. И очень надо. Попасть.

Смерть в поклон всей улице несла егорушкин лакомый блинчик.

А цель посмотрела навстречу пуле в глаза, испугалась чего-то, наверное смерти, и ушла.

Осторожно. В сторонку.

Пуля не совсем сразу поняла, хоть и была очень понятливая пуля. А потом вздохнула облегчённо и полетела дальше.

По улице.

Пуля не грустила совсем, ведь на прямой бесконечной улице так много красивых и разных целей. Надо было только шукать.

Только шукать надо было теперь самостоятельно, впереди себя. Пуля и искала.

Летела свободно, смешно и радостно. И немного грустно. И искала.

Только немного замедлялась скорость её полёта. Но пуле по большому счёту на это было плевать и она летела, летела, летела.

Она была ласковая - пуля.

А им было по фигам.

И они немного наверное боялись. И встречали пулю мягкими разворотами своих спин. Наверное думая, что на следующей пуле они станут обязательно смелыми, а пока вот - вот так. И пуля летела. Летела, летела. Мимо.

По прямой никогда не кончающейся улице. И думала, что она всё равно рано или поздно их всех найдёт. Может быть земля окажется круглою или по какой-нибудь другой причине. Но обязательно.

А потом снижение стало резко. И она поняла. И она поняла, как умеет пахнуть пылью песок, готовый принять в себя навсегда навсегда навсегда.

"Они так и останутся непостигнутые", подумала пуля и ей стало уже не грустно, а невыразимо тоскливо, а на ухо шептала уже что-то щекотное застигающая безысходность.

Тогда пуля посмотрела на прямую долгую улицу. Долгую долгую долгую долгую. Улица теперь для неё стала пустой. Не было больше всё затрудняющих целей. И не зная куда себя девать от ощущения находящегося здесь теперь праздника, пуля расправила лёгкие сталепрозрачные крылья и не став падать взмыла высоко высоко высоко в небо, ставшее бесконечным продолжением оставшейся на земле улицы.

Это была первая пуля не согласившаяся с законом гравитации и похерившая несколько основополагающих пунктов теории мироздания. Мироздание выдержало. Ему и не такое было-то по хую.

А пуля летела в открытом космосе, совершено забыв о необходимости вращаться вокруг каких бы то ни было орбит. И уже на где-то совсем далёких себе звёздах казалось, что на небе появилась ещё одна падающая звезда.

Высшая математика

вота погремушка конопатая игрушка в нас стреляли тогда за что-то в упор мы не боялись мы лепили себе куличи заходясь на последнем издохе поглубже поглубже поглубже вдохни больше не судьба уже выдохнуть смехи смехи смехи натянуты мешки чтобы от ласки стон чтобы от ласки стон в небе застыл ветер чтобы всё полегло... больше наверное совсем не больно...

…человек лежал на дне провала и как-то неловко хватал ртом воздух многие думали наверное упал оно и на самом деле было не легко воздух кругом столько не сосчитать а он открывал и открывал как рыба какая-то рот… ага такая получалась неудобность какая-то… он полежал полежал и перевернулся потихоньку на живот попробовал придержать дыхание и навести немного прицел… получалось смешно… дыхание только судорожно сводилось но не прекращалось совсем и прицел водило как потаённый какой-то прыг-скок… неправильно всё это подумал он тоже мне выискался демиург дыхания толком задержать не может вредитель ты а не демиург ругал он зачем-то себя а прямо в оптике прицела такой хоровод разных бусинок цветных шариков оно прям куда ни стрельни всё попадёшь… ага подумал тогда человек и приподнялся на локте слегка посмотреть над линией фронта вот тут и посмотрел… золотая нестерпимо солнечная пчела летела летела и влетела прямо под сердце то есть как раз в грудь… человек не смог больше смотреть потому что видно стало чуть ли не всё человек устало опустился только с локтя на грудь и еле оторвал потом взгляд от земли… пчела из очень жгучего золота вошла прочно глубоко основательно и не хотела убить… как всегда подумал живой человек умрёшь тут у вас… только жгла с расстановкой с периодами по правилам… сверху с обрыва смотрели люди много их было возможно даже что все отсюда непонятно было то ли смеялись то ли как раз молились едино за него скорее молились люди они как раз подводили редко сам себя не подведи сказал тогда себе человек и увидел опять сквозь своё дыхание прицел… цветные шарики беспройгрышная жизнь от радости в какой ни попади выйграешь всё бы попути а только шарик-то он один единственный… это человек твёрдо знал и потому очень убеждал себя не горячиться стрелять хоть и всё время руку вело и под сердцем навек теперь поселился такой непокой… в лоб себе-то и так и так закатаешь это да тут промахов не случается на то и совершенная оптика а вот чтобы в шарик тот который ага… это бы вот только суметь… сумеем уверенно и спокойно пришло откуда-то изнутри и золотая пчёлка заворочалась особенно неуёмно и прицел заплясал и сбился совсем… эк пчёлка-пчёлка не ахти с тобою полакомишься когда поперёк горла даже не лишний а просто каждый кусок… смешная какая случилась она… совесть… и с ней хрен выживешь и без неё не проживёшь… такая бывает ага… притаись да зыркай втихомолку с-под прищура замученных глаз… авось ага… выживешь… конечно если это тебе к чему… ага… к чему определённо совсем подумал человек и заискал безумно глазами свой прицел… эх ма гранатомёт думал человек есть такая штуковина – гранатомёт ага где-то может быть и есть… а тут вот лежи и целься в оптический прицел ага а может быть и не оптический ага и даже может быть не прицел… так мушка кака никака… скошена… нет подумал человек – прицел… может быть не оптический но настоящий взаправдашний… выверенный… в удовольствие себе лежи – целься… тут как-то не совсем вовремя пришла мысль а ведь считать-то люди считают от горести… читают пишут рисуют это да от души а вот считают от забыть бы себя поскорей ага… ускоритель всех времён и народов вселенский такой наркотик… ага… человек попытался сосчитать танцующие шарики в прицеле и чуть не лишил смысла жизни изрядную часть человечества: считать получалось забыть про пчелу даже получалось ни конечного итога ни радости не приходило… да подумал человек про себя молодец вот это вот да выдумал… мастер – золотые руки… таким он себя не любил но он у себя бывал и не такой… ага… ему-т самому с детства посчитать было что мёду не надо а вот поди ж – выдумал… подумал решительно брошу считать хотя сразу знал что и бросить-то будет невтерпёж как нелегко ага а всё равно брошу и всё… решительный такой был человек лицом недалеко от земли который совсем только вот-вот о землю-то… ага… буду рисовать красоту таку каку надо бы ага что бы значит во все совсем стороны чтобы один раз бы глянуть та й помереть… молодец… ага… чтобы вот так – стрельнув наугад и попал… ага это как раз правильно… художник как будто такой выискался ага лучше всех… ну и нарисовал конечно… тут же… ага… в гости: один человек пришёл к другому в гости постоял конечно помялся на пороге и позвонил или может быть постучал он и сам-то не заметил от огорчения он огорчённый был очень человек а тоже туда же – в гости… ну пришёл и пришёл постоял так чуть ли не закашлявшись и постучал… или позвонил… дверь недолго задерживалась открылась и там тоже тебе – человек тот к которому как раз ага в гости… открыл и не торопился обрадоваться или заплакать он просто ещё смотрел это он так… не понимал… ну не понимал и не понимал мало ли действительно… ага… тогда тот человек с глазами который от горя он полез в карман и сказал здравствуйте я принёс тебе смерть наверное волшебник был потому что тот человек к которому он пришёл в гости даже не смог заметить и запомнить как он руку из кармана вытаскивал так вроде как бы и не вытаскивал даже совсем… а просто вот уже была протянута рука и всё и в ладони в руке – чудо самое настоящее иногда даже можно в такое не поверить совсем… как-то не понятно даже как это можно чтоб вот уже и ладошка раскрыта и граната совсем без чеки вот… тот человек который пришёл в гости смотрел внимательно и очень устав в глаза тому человеку к которому в гости он пришёл… не было интересно или как-нибудь потому в человеке который пришёл наверное выболело всё… наверное это как огонь так чтоб дотла и в нём не осталось ничего он просто смотрел… и прямо ещё… и можно было подумать что очень внимательно… и очень как-то совсем глубоко… такой вот вышел художник… он вздохнул и перевернулся на бок чтобы золото пчелы не так сильно сверкало в груди и ещё раз попытался прицелиться а прицел смыло начисто смыло волной… жарко было это как раз ага… самый зной… даже пелена по над самой землёй был бы не измотан не сморило бы а так вот ага как раз… на мгновение может всего а свело так было что не проморгнуть глаза ага… и сон видел такой красивый радый смешной что кругом не зной совсем и не скалы под тобой и над тобой а зелёное всё ласковое и прохлада лёгкая почти оживляющая облака высоко-высоко и словно кругом белые пуховые потешные и из облаков прямо как словно ага… она… или ангел Господен у них там наверно она не бывает… вот ангел прямо с облаков встречь и говорит не боись не боись никого… и на землю на землю ушёл или всё-таки ушла сомневался наверное как-будто там в небесах и впрямь никогда не бывал но то ничего он смотрел и смотрел туда… вслед… и было тихо совсем и хорошо небольно под сердцем… ага а они там на земле сделали с неё сначала себе как обязательно это у них кумира и молились на её красоту поплевав как обычно в боготворимое раньше у их небо… нам поровну подумали на небе а они так не выживут… а ему опять быть ремешком по задницам пока поперёк кровати… бич Божий ага… да подумал ещё во сне человек… немного… устал… а ничего не поделаешь это он всегда такой правильный был – надо значит надо потом отдохнём… посылка вослед Искушению… пока они там молились на её разливая кругом себя кровь и забыв что не животные же они вот уже сколько положенных за них лет и веков он как раз тоже уже спускался ей вслед прямиком как положено на землю… Зверем… ага тем самым вот… что обещали не раз… доигрались пришёл всё-таки за вами Бабайка… он не стал размечать всех приверженных дураков цифрами и всякими ихними радостями устал очень был и под сердцем уже не было тихо там колуном вертелась злая златая рассвирепевшая и неуспокоиваемая пчела… Деструктор Деструктор Деструктор больно как зубило забивало в мозг тоскующей совестью она у него совесть была непривыкающая… ага… а он как всё положено по правилам сортировал и отбирал их мало кого оставляя в живых настигая в постелях и в кровопролитных их войнах одинаково в городах в лагерях в днях и ночах… они умирали и напоследок успевали ещё подумать: Зверь… а у него боль даже не до пчелы была по первому им поверженному по как раз ага как положено по ней по тому сходившему тогда так тепло ангелу… Господню… он очнулся в ознобе не прошло и мгновения било как в лихорадке и пчела вворачивалась в глубоко изнутренне так что не хотелось вовсе открывать глаз…

Вместе

Мы были незнакомы с тобой вечность... Встретились наконец-то... Я потерял всё что было у меня. Ты так и не нашла того, что искала в этой загнанной вечности. Оставалось недолго думать и мы договорились умереть вместе...

Мы назначили срок и взяли автоматическое оружие... просто не было ничего кроме автоматов... патроны подарили случайно ещё один вечер... патроны можно было достать только ночью... поэтому сроком стало следующее утро...

Не помню уже как случилось той ночью... я сказал, что помню ещё зачем живут люди... ты кажется не поняла и я до сих пор вижу твоё отвернувшееся лицо...

...Немного я проспал срок... ты ушла в лес одна с оружием пресекающим жизнь... А я как?... Ещё можно догнать... Я узнавая узнал, что ты взяла все патроны... Или не догнать уже не найти в кромешном лесу?... Тогда трудно очень стало, потому что всё сильнее наваливалась жизнь... утро било в мозг... кричало... не надо умирать... ты же знаешь зачем всё... ты же сможешь ещё столько... Чуть не оступился в сомнении... да патрон единственный... оставленный ли... случайный ли... выручил... Я нашёл патрон для себя и убрал аккуратно в сторону крики безумного утра жизни... потому что я больше не смогу видеть твоё зачем-то отвернувшееся лицо....

...Теперь уже точно было поздно... я знал это, но ушёл очень спокойный в лес за тобой... потому что вместе поздно не бывает...

...Я запомнил как вздрогнул в последний раз, услышав далеко где-то твой выстрел, потрогал спуск автомата и почувствовал как мягко входила тёплая, милая, горячая пуля в мой мозг...

Пляж

- А ты видел когда-нибудь море?

- Почти каждый год.

- А я никогда… А нас скоро туда перебросят?

Мы лежим на пляже полураздетые и равнодушные к окружающей действительности. Нам не хочется знать, почему вокруг никого нет. Может быть, потому что раннее утро. Или может быть потому, что поздний вечер. Нам не хочется знать утро сейчас, день или вечер. Мы лежим, и волны омывают наши протянутые в полном пофиге ноги. Нам оно очень сильно поровну, и мы даже не ходим периодически купаться. Нам дикий в лом и по хуй всё, и мы просто лежим. И не боимся даже сгореть на восходящем или на палящем, да хоть даже на совсем отсутствующем солнце! Нам это абсолютное до хера. Будешь много знать - скоро состаришься. Но нам до пизды геронтологические новейшие изыски и мы не боимся ни постареть, ни хуя вообще. Может быть потому, что замечательно так устроен ваш охуенный и сбесившийся с жиру мир, а может быть потому, что мы здесь на пляже находимся в не совсем может приличном, но уж так получилось, статусе. Мы лежим на пляже моря, к которому так стремились, потому что у него нет второго ограничивающего берега, не совсем отдыхающие. Совсем ни хуя не отдыхающие мы лежим, мы лежим - расстрелянные…

Неба сынок

По слепым глазам слезинка

На голодный на животик

Обжигающая льдинка

Порванный от крика ротик

Ночью родилось время. Время было тихое и спокойное, время было безграничное. Время пришло жить.

Филин на дубу охнул, да в свист, да в свист. Трижды присел заяц, позабыв о детёнышах. Лесом ветер застонал в кряжистых сучьях. Болью пронзило небо. Забился, зажалел иссечённое небушко старик гром.

А маленькая полянка приняла в своё лоно, спеленала и укутала мальчик-молнию.

***

Иногда моросил дождь, иногда хотело жить, но не могло, солнце. Он рос, он был маленький и живой. Не понимающий ещё ничего и радостно протягивавший ручонки к окружавшим зверям и к небу. Мальчик-молния не был человек, мальчик-молния был зверь.

***

Кто отнял небо, кто отнял глоток. Понемногу от каждого вам всем. Мальчик-молния остался один. Нездешний лес, нездешняя земля и отнятое кем-то навсегда небо. У спрятанной радости отсутствующий взгляд. И не протягиваемые больше руки. Сила вошла в них. Руки мальчика-молнии стали сильнее всех. Взгляд утратил свой смех и от улыбки теперь кровь сворачивается в жилах матёрых сероволков.

***

По острым камням босы ноги в кровь. Из лесу на свет божий никогда не восходящего солнца. Тропою луны, живыми разрезами на ступнях. Кто в мире есть? Кто живой есть? Тишина… Долгий сон, долгий беспробудный мир всеобщей могилы… Люди… люди!.. люди… Человеку забывшему жить – собрата… В неволю, на разрыв… Мальчик-молния пришёл в ваш мир сна.

***

Он ходил среди спящих и связывал в узелки кончики их протянутых друг к другу пальцев. Пусть будут вместе и когда проснутся и насовсем. Он заглядывал в их закрытые спокойные глаза и желал им когда-нибудь увидеть небо. Спящие люди не просыпались и не тревожились во сне о предстоящем. Тогда мальчик-молния остался среди людей.

***

Утром был такой красивый ранний всплеск степного солнца.

Люди разрывали связанные пальцы, больно раня друг друга, даже не успевая, может быть, понять, откуда они друг для друга нашлись. Но они потом сумели найти и понять. Они сумели найти и понять откуда. И окровавленными пальцами своими нашли они тогда мальчик-молнию.

***

Он не был в обиде на людей, которые хотели его смерти. Сильными своими руками он умирал для них тихо и спокойно. Он умирал собой в них, раздаривая несметную силу своих рук каждому, очнувшемуся ото сна, но не увидевшему ещё неба. И люди стали сильней, люди стали чище. Чистыми и сильными руками люди забросали камнями в кровь израненное тело мальчика-молнии.

***

Потом они хоронили его ещё живого и бросали камни на его не закрывающиеся глаза. А он думал, что скоро всё-таки кончится ночь и станет опять видно родное незабываемое небо.

***

Они потом носились с телом его, как с маленьким новорожденным ребёнком. Они вынули его из земли и кутали в одежду, словно ему ещё могло быть холодно. Они плакали и не могли простить себе. А он спокойно лежал мёртвый и терпеливо ждал, когда его маленькие люди увидят небо.

Ласковый май

Случилось как-то одному ангелу с одним безответственным товарищем косого рассматривать. Сидели они мирно, на лавочке, и им был не нужен мороз. Они не хотели мёрзнуть, тем более что была весна. Глубокая. Как жопа дворника Тараса, прометавшего к тому времени извалюченное крыльцо какого-то бутик-шопа, что нахально уселился в общем дворе среди сопливо-нечёсанной малышни и висячих простынь и рейтуз.

Они напряжённо всматривались в глубины зарабатывающей на отравленную водку из этого бутик-шопа жопы дворника Тараса и с грустью думали, что Тарас, смех с ним, не плохой был ведь всё-таки. Давал им в солнечном детстве поливаться из шланга и всегда делился ганджем, пока не спился нахуй, а вот сегодня помрёт не смотря ни на какие их уговоры. Ангел это сразу определил, ему будущее было видно как свои пять. Он поделился с товарищем и они ещё пытались по накурке оттащить Тараса к чертям от этого сраного бутика. Но Тарас нынче с утра был упорен как никогда в стремлении наебениться и покрывал их всевозможными матами и тому непотребными гадостями. «Ну и хуй с тобой», сказали окончательно отчаявшиеся они, а ангел посмотрел потом внутрь и сказал «Тарас решил умереть…».

От этого как-то хуино стало всё на душе, и они мрачно смолили крепко сложенного, но ни к чертям не забирающего быка. Товарищ сказал ангелу «Слушай, брат-ангел, скажи мне по правде – для чего нам дана эта жизнь, если даже самые крепкие быки не могут вставить нас в небо?». И ангел ответил сумрачно и непонятно «Нихуя… нихуя…».

С такой философией незаметно подкрался вечер и наступила ночь. На седьмом этаже умер не выдержавший такого гамна дворник Тарас, изрядно, до души, накорчившийся от отравленной водки и до ёбаного накорячившийся в этой слаженой жизни. Ангел встал тогда, засунул руки в карманы и сплюнул в песок. «Хуила!…» - зло выругался ангел. Так зло, что товарищ понял – его проняло.

- Кто хуила? - переспросил на всякий случай товарищ. Так просто переспросил, чтобы больше знать (он раньше работал отважным пионером-ракетчиком в детском киножурнале, раскалывавшем любой вопрос, как орехи). Он и сам догадывался уже, что никто. Конкретно никто, а просто…

- Никто! - сказал ангел тяжело и закашлялся так, что на песок вслед за его плевком полетели заодно и ошмётки его окровавленных лёгких.

- Само собой… - согласился товарищ и на обоих них накатила большая давящая волна.

Грузовики горели в полёте и им было не важно с кем воевать. Они были не военные грузовики, они раньше возили арбузы на детских рисунках, пока всей этой картинке не приснился общий пиздец. А теперь, если их хорошенько было оттянуть за уши ветряных форточек, они были похожи на стадо разъярённых индийских слонов. Они несли в себе грандиозный конец света мирным деревням вольно трахающихся индийцев и пацифистов…

За участие во взятии Бастилии ангел получил медаль «За отвагу!» и деревянную ногу. И он никогда не жалел об этом потом, а гордо приносил свою хуеву медяшку на собрания востроносых пионеров. Они смотрели, как он кряхтит и прыгает словно дятел на своей чудо-ноге и уважали его по-серьёзному. А ему в таком случае было накласть на вселенную. Он сам себе такая вселенная был, что закачаешься! А его товарищ лёг, подорвав собой ворота Бастилии, и ангел никогда не рассказывал пионерам про свой героический штурм, хоть его самого там трижды вывернуло наизнанку ранениями. Ангел всегда рассказывал, что был у него один очень верный товарищ, которого сейчас нету, но который и теперь живее всех живых…

«Дяденька ангел, а ты мог улететь? У тебя же крылья!» - спросила как-то один раз его маленькая пионерка и ангел тогда и заложил динамитные точки хронического неравновесия всех возможных будущих сытых обществ обожравшегося мракобесия:

- Нет, зайчонок. Так не бывает!

…Когда они возвращались, было уже ранее утро и на похоронах глупожопого дворника Тараса присутствовал и плакал сам Александр Сергеевич Пушкин. За час до свой собственной смерти. Они подошли к Александру Сергеевичу и спросили:

- Скажите, пожалуйста, не найдётся ли у вас хлеба?

Александр Сергеевич посмотрел на них и сказал:

- Нет, ребята, извините - я не захватил. Но зато у меня есть гандж и отличное стихотворение про матросов, которые на палубе курили папиросы.

- Саня, брось, - сказал тогда ангел. - Они один хуй всё потом переврут. Хуиные твои почитатели, пысающие мимо брюк от хорошо оплачиваемой восторженности. А я тебя поздравляю от всей кстати! В следующей жизни ты будешь Александром Матросовым! Ни хуя не сможешь запомнить ни одного своего теперишнего стиха, но захуяришь такую прозу, что родина-мамка исплачет по тебе свои прекрасные голубые озёра глаз.

Александр Сергеевич улыбнулся скромно и радостно и пошёл стреляться с Дантесом, которого он тоже любил, и за своевременный выстрел в том числе.

А гандж он оставил им на добрую память о нём. И они унеслись…

Волны окутали небосвод и где-то далеко уходил в открытый космос белый маленький бесстрашный парус. Ему было до очарования по хуй всё и совсем не беспокоило отсутствие вокруг атмосферы и жизненных благ. Это раньше думали, что невозможно, а теперь он плыл по волнам пустого мирового пространства в поисках хоть одной родной души. Потому что найти кого-нибудь в открытом космосе ещё никому не удавалось и было очень интересно. Звёзды смотрели на маленький белый парус и они были единственные, кто смотрел на него. И единственные, кто смотрел на него с восторгом. А больше всё равно ничего не было...

А потом выпал дождь из цветов и они щекотали глаза. Ангел хотел заплакать от щекотки глазами, но увидел утопающего в цветах товарища и захлебнулся от смеха. Они барахтались в сугробах цветов и морские снежинки и ёжики ластились вокруг них всюду и норовили заглянуть в лицо, от чего смех разрывал собой ещё больше…

Очень хороший и добрый гандж был у Александра Сергеевича Пушкина и они припрятали пяточку на потом, чтобы в любой момент иметь под рукой хоть немного себе радости…

Танцы плакающих котёнков

И очень осторожно, осторожно очень поднял к небу глаза и сказал тихо, но так что они все услышали:

это вам за всё!


Для чего же он тогда умер?

Они смеялись дружно собравшись в хоровод и никому никому никому от этого не становилось весело. Её истерзанный труп лежал потерянный всеми в запрятанных ветках кустах и ни у кого не вызывал ни капли любви или зависти.

***

Они нашли её ближе к утру, а ночью было наконец оно - счастье. А его нашли упитым до безумия с глазами налитыми недобром и кровью в одном из приморских кабаков. Утончённая его натура не терпела жизни и он убил её очень жёстко вчера. Они подкрадывались, а он смотрел куда-то в свою трещащую по швам вечность и не видел даже кончиков своих пальцев. От боли в суставах накапливалась холодная ядовитая его кровь. Он совсем не смотрелся в этом постигающем его мире, но это было неважно, и они забрали голыми руками за шкирку его. В холодных зелёных глазах плясали огоньки какой-то неземной непонятной свирепости и они не смотрели ему в глаза, чтобы он знал!

Там не было крыш, в этом мире. И можно было бы смотреть в небо всегда если бы только небо не выжигало, ежеминутно не выжигало страхом и ядом глаза. А не видеть неба ведь никак! А оттуда, как из всегда разрезанного живота - боль и крошки запекшегося от боли хлеба!

Мы не боимся вас - небо! Но нам очень больно смотреть… И поэтому мы складываем песни и хороним их, чтобы мертвецы нам на ночь хоть иногда пели!

И ещё у нас осень. А вашего камикадзе мы выведем! Сегодня у нас будет настоящий пораненный суд…

***

Они посмотрели ещё на всякий случай ему вслед и втолкнули его в крепкие прутья железной, возможно ни хуя не ржавеющей, клетки.

Чтобы он не вышел, они пропустили по земле лёгкий ток и так он точно будет уже говорить правду! Хоть может даже ему и не хочется.

-Зачем ты, собака, убил её?!!!

-Мы вырвем тебе сердце и растопчем глаза!

Глупые, у него давно уже не было сердца и были страшно холодные бесполезные для всех глаза. Он думал что то про себя и думал, что это правда, а они тыкали в клетку железными смех-шомполами, чтобы было по-настоящему, а не понарошку, больно. Потом судья успокоил их. Третейский. Хуев. И он посмотрел на всегда присутствовавшее в этом чёрном мире небо. Прямо в глаза. Чтоб они там все охуели!!! И у него закачались от боли подвешенные за гениталии его страшные недобрые больше глаза. Здесь небо умело смеяться всерьёз. Он подпрыгивал и подёргивался седалищем от постоянного напряжения тока и по венам его хохотала дрожь. Чтобы он знал!…

Судья рассадил их по скамьям окнам и подоконникам. Потому - ему тоже всё настопиздело и надо было судить. Дегенерат. У него от боли постоянно сводило печень и подбородок дёргался, но он был судья и сейчас будет очень всем хорошо.

Они и не спрашивали его, они сами всё знали и рассказывали ему и рассказывали и рассказывали всё одну и ту же всё одну и туже всё одну и ту же страшную страшную страшную ему сказку. А он на ночь боялся и не ложился никогда поэтому спать и ему холодно было от такого никогда не угасающего неба и нечем было совсем здесь дышать. Сказку про ласковую его неутолимую никогда не покидающую его любовь. Чтобы он знал, чтобы он знал, чтобы он знал! Они пугали его и он точно боялся. Но не дрожал в своей клетке, а думал что утра не будет. Не будет никогда. Здесь никогда не будет утра. И хуй с ним. Но так оно всегда становилось нехорошо, что он плакал как последнее нетронутое ещё на этой земле существо…

***

Здесь очень трудно дышится и почти никогда никто не выживал, но зачем вы взяли так быстро его. Он, маленький мой, не успел ещё толком и промолвить: агу…

Мы встретились с ним так ненадолго, но вам никогда такое ведь и не снилось! Когда вы царапали меня всегда всю жизнь коготками, я ведь вам ничего не говорила. А вы забрали его так скоропостижно, сразу после нашей первой брачной ночи. Вы умираете каждый день, а совсем совсем совсем ничего не понимаете! И он теперь задыхается в вашей душно непроницаемой клетке, а я не могу понять, чего же вы хотите от него. Ведь только от него одного я на один только миг и была счастлива!…

Очень очень сильно болит голова от ваших пронзительных криков и совсем не смотрится мой на смех вывернутый труп на ваших с жадностью всё постигающих глазах. И никому никому никому не стыдно. И не страшно. И не смешно. Потому что труп на подобравшейся к нему крови, а я на подобравшемся ко мне небе… С вами жить было очень очень непросто и тяжело, а с ним умирать было легко и счастливо, и от его боли росли крылья, а от ваших ласк боялись всегда жить глаза… Осудите его на самые невыносимые муки, маленькие некораблики, он когда умирает всегда смеётся - пусть и у вас будет музыка…

Ему же больно сидеть. В нём же небо наскрозь него колом. Ну, пожалуйста, хотя бы хоть немножко увидьте его!

***

Они посмотрели внимательно в сторону уходившего солнца и ни капельки не испугались. Они привыкли. Им надо было убить его. Тогда станет хорошо. Наконец хорошо. И никому никому никому больше не больно и не страшно больше никогда по ночам и сумасшествие не настигнет больше никогда никого и не будет вжимать липким страхом в кроватки и пальцы не будут скрючиваться в страшных ломотных судорогах на высоковольтных проводах всеобщей всеобщей всеобщей совсем не любви. Чтобы от страха запотели окошки. У ненасытной беременной кошки. Чтобы боль никогда не резала нам животики мы убьём тебя - сатана! Чтобы ты знал, чтобы ты знал, чтобы ты знал. И никому не сказал! И всех их перехуярим - твоих детёнышей. Чтобы ты знал!

Мы не боимся ни капельки и не держимся за себя друг за друга и за окошки и нам не смешно не смешно не смешно. Хоть и невыносимо больно. Потому что мы смелы, а из нас течёт кровь. Каждый день течёт сквозь зубы сквозь капелек из нашей никчёмной прохудившейся совести. Тук-тук сердце. Это точно не к нам. Мы не боимся никого и мы теперь храбрые и теперь мы можем наконец убивать…

Из нас не выжать ни капельки и нам больно до невероятного совпадение первопричин и смеха над нашими сжатыми в комок на брюшке радостями и ладошками. И под нашими ножками босыми совсем тают льдинки и разверзается не нужная нам совершенно никчёмная земля. А мы всё ходим себе в хороводиках и дышим совсем через раз и у нас никогда не текут уже слёзы и мы поэтому навсегда убьём нафиг тебя!!!

Ты злой совсем для нас не нужный. Ты злой нехороший больной бармалей! Мы не любим тебя! Жадина!

***

Не плачьте, мои маленьки. Я ведь никогда не уйду. Даже когда вы очень стараетесь - я не могу умирать… И ничего поэтому страшного. Вам никогда не надо плакать надо мной навсегда. Я обязательно, я обязательно воскресну. Как положено, на третий день, и буду с вами опять добрый милый и ласковый. И очень заботливый и всем всем всем обязательно доставшийся! А чтобы было смешно я принесу вам всем с неба конфетки. Они будут сыпаться горстями и просто так и от такого дождика у вас окончательно раззявятся ваши милые глупые до безобразия улыбки…

Когда надо будет смеяться, никто обязательно не сможет сдержать улыбки. Настоящие маленькие шутники обязательно в последний раз шутят до щекотного на крестах. Или на колах. Это кому как удобней. И все неожиданно и пронзительно остро до боли хихикают вдруг от такого потешного лучика.

А вы знаете - в небе бывают звёзды. Там так бывает тихо как тихо не бывает никогда. Когда-нибудь я научусь вас брать с собой и вы научитесь по настоящему по хитрому по любимому умирать…

***

Они не стали его ни о чём спрашивать. Они и так много ему рассказали. Они сами ведь были хоть куда рассказчики. И их конкретно, как никогда, пёрло. Казалось, они обрываются и по очереди сходят с ума. Как в последний раз в жизни, как совсем уже наверняка, они выкладывались перед ним. Чтобы он знал, чтобы он знал, чтобы он знал. И кровь текла из их оживающих хоть на немного глаз. Они рассказывали ему о нём страшные, очень страшные о нём сказки, а он держался с последних сил и успевал иногда думать, что главное в этот страшный страх не поверить…

…как он не один раз убивал… как он делал изощрённое больно… всем… всем… всем… как под его тяжестью трескались и ломались глаза и кости… как он принёс им закат… как из-за него они стали никому никому никому не нужные… как из-за него от них отвернулся нахуй бог… как он убил её… как он зверски убил вчера ночью её… как он не по человечески по очень больно натворил над ней боль!

…в это надо было уметь не поверить… но ничего… он умел… у него сны были гораздо кристальней снега…

И он думал, что он не такой уже больше и маленький, и вспоминал вспоминал вспоминал, как она умирала…

***

Такой ласковой планеты не видел свет. И над таким теплом билась в неприсущих ей приступах доброты темнота. Он нашёл наконец-то вчера вечером её и она сразу увидела, что это ведь - он!

Она вскрикнула и смешно схлопнула ладошками на опушке того, совсем чёрного от ночи уже, леса. «Вот же, вот, вот же какой!». Долгожданный, драгоценный, невероятный до неощущения кончиков его пальцев. Она смеялась сразу уже заходясь в приступах отлётного как надо совсем безумия. И он сразу почувствовал её. Лапонька моя, прорезалось в нём огненное чёрное насилие навстречу её воспламеняющемуся безумию.

Когда станет больно не забудь сказать успел прохихикать он уже глазами в полёте. И тогда прорвало. На хуй всё тогда прорвало. Её уже рвало. Рвало в части от боли и смеха в самой прорываемой насквозь утробе. Она подалась к нему всей своей нежностью. Он первый выстрелил в голову. Между ними не было больше голов. Остались только горящие из преисподней сердца. Заходи маленькая у нас здесь никогда совсем никогда не холодно. И у нас никогда не бывает забыть. Это будет больно, но мы не забудем тебя никогда. «- Нэ забувайтэ нас…» молитва вырвавшихся на миг из цепких объятий страшного ада.

Она хохотала уже на краю, а он рвал на части её как в раю.

Не бойся, малыш, когда станет тепло - это просто текёт из тебя долгожданная предназначенная для этого кровь. Если ты ещё не умер, то зачем же и на хуй тогда ты и жил!

Из неё выходил потоками сок погибающих в море огня берёз, а он бился трепетным свирепым насильником над её теряющим формы и ограничения телом. Боль входила резко волнами и тоской сердечных приступов и надрывов. И никогда никогда никогда нельзя было и не надо уже больше возвращаться назад! Она смеялась как совсем маленькая и трогала кончиками окровавленных изломанных в боль пальчиков его, единственного, ненаглядного, любимого. Чтобы щекотно, чтобы знал, чтобы знал, чтобы знал!

Ему тоже было немного трудно и немного смешно, но он держался из последних сил и не оставлял ни на мгновение её крошечное обезумленное в кровь счастие!

Ведь она же оторвана, моя маленькая, твоя голова, почему же ты не говоришь, что тебе же совсем больно, а только смеёшься, как будто совершенно не можешь уже прожить без меня? И целуешь меня своими посиневшими прохладными губками. Чтобы знал, чтобы знал, чтобы знал! Ведь твои глазки выколоты горячим кинжалом, ведь твои маленькие руки сожжены напрочь геенной, а ты смеёшься и смеёшься мне своими любящими безумными глазками и любимей их не бывает и твои лапки ласкают и ласкают моё заходящееся по тебе в вечном клёкоте горлышко!

Её разорванный животик исторгал из себя смех и внутренности, и над ним никчёмно хлопотало паутинкою, глупою паутинкою, небо. А ей было право совсем уже не до того. Она смеялась так, что звёзды раскачивались в небе качелями и не одному подлунному миру пришёл пиздец. А он терпеливо и озабоченно чем-то глубоким своим надрывал в ней самые тончайшие капилляры её подкожного пространства и нежной души. Небо было совсем рядом, а она умирала насовсем, навсегда, в его объятиях. Она не умела смотреть больше в раненное низачем небо. Она смотрела только ему в глаза. Он понимал и очень заботился. И заботливо раскладывал её на составляющие, чтобы ей это в последний обязательно раз - так страдать. Если тебе будет больно, скажи обязательно, маленькая. Молчит маленькая моя. Может быть потому, что нет больше окровавленного и тщательно прожёванного милого язычка, а может это такая картинка, когда прыгаешь на одной ножке и ничего ничего ничего не болит. И она не говорила и не говорила ни капельки ничего. От её радости сошло с ума небо и она не смогла больше дышать. Тогда он разорвал ей пальцами когтей лёгкие, чтобы ей стало легче и ей стало так легко, что жить было больше и не надо…

Она посмотрела разорванной в навсегда улыбкой в его горящее сердце и так умерла, как не умирал, наверное, ещё никто.

***

Зачем вы, маленькие, тревожите мой сон. Зачем вы зачем-то всегда убиваете его, а потом ещё плачете. Как какие-то глупые совсем непослушные игрушки. Ну что он вам сделал? Сидит вон и греется, а вы ещё ток по полу зачем-то пропустили. Как будто ему бывает когда-то холодно. Любимый!

***

Подобно огню нарождающаяся и нарождающаяся всё вновь в нас совесть. Мы не простим такой радости. Ты посмотрел бы на её последствия! Вам смешно, а нам хоронить. А кровь свёрнута в аккуратные комки и уходит от нас в землю. Когда она обернётся совсем в мёд станет просто невмочь и мы тогда убьём тебя - убийца…

Хоть мы и отряды отважных обезумевших в подвиге войны с тобой котят. Нас так не возьмёшь и мы знаем все твои уловки и страшно хитрые щелки твоих кармашков и глаз. Нас не проведёшь больше и мы сейчас по настоящему уже будем играть с тобой в крестики-нолики. Нас не обхитришь ты больше, на вот тебе - твой, как всегда, крестик!

Мы отряды обиженных на тебя совсем совсем котят. Ты зачем в прошлый раз умирал, а не умер совсем? Мы убьём убьём убьём тебя по настоящему! Чтобы знал, чтобы знал, чтобы знал!

***

Вот и получилось детская мечта стать наконец-то волшебником. Сполна…

***

Плавает, плавает сердечко в крови, не бойся больше, моя родная, любви, на каждой капельке частичка тебя и немного убитых ни за что ни про что, потому что они умели на один раз в жизни взлетать!

И зверята тихие притаились и сидят тихо в ушки хлопают и глядят… Как щекотно умирать понимать хотят… как оно бывает умереть от любви в лужах своей радости и крови… никому не нужные по ушки в неземном… и ещё думают глупенькие при этом выжить… да куда же тут выжить когда после этого и не мил белый свет! Откуда в вас такая нелепая невытекаемость? Ведь по полям уже нет травы и ещё никогда не будет больше уже солнышка. По карманам ладошки в попах катяшки, по глазам слезинки по в сердечках тоски… И из окошка смотрит каждому в глазки добрая смерть - кто у вас маленькие тут лучше всех?

Он не сможет рисовать - ему отрубили кисти рук… Но он отважный убийца и тогда он сможет убивать сердцем… И они не будут у него плакать, потому что они будут - мёртвые. Добрые и неповторимо мёртвые. И боль будет вгрызаться хоть никому этого и не хочется. А он будет совсем не такой, совсем-совсем не такой и от боли бледный и с вывихнутым плечиком у бедного кузнечика. Из этого будет кап-кап капать струйкою навывевсех жисть. И от боли позолоченные сердца надрывом по нём и по коленки в царапинках и крови и в пароксизме наслаждения обглоданные по самы свои донышки они будут здесь.

***

А она улыбалась там только на небе и говорила тихо тихо неслышно и очень очень далеко - не бойся маленький ведь всё всё пройдёт… она его теперь и раньше и всегда любила по единственному и всегда только в него одного и верила.

***

Мы же думали он гений, а он злющий бармалей. Он нас ест как маленьких маленьких детей. У него за поясом ножик и любовь и он всех нас изувечивает своей этой беспощадной любовью и мы не можем, не можем, не можем от него никогда убежать! Мы не бояки, мы убьём его и он будет знать!

Он ходит каждую ночь и наверно крадётся. Мы спим беззащитные, а он беспокоит и убивает, наверное, нас, потому из тех кто встречался с ним ещё никто не возвращался назад. Мы не боимся, мы впоймали его и он будет теперь знать. Мы всё ему вспомним. И сделаем из него такие же злости, какие он оставлял от нас к утру. Чтобы знал!

У нас небо красное-красное. Мы засунем его в его небо, чтобы он не тревожил нас по ночам. Чтобы знал, чтобы знал, чтобы знал!

***

В нас живёт такое больно, что на всех на вас довольно. Мы от крика не свои. Судья, у нас есть судья и он сейчас наделает с ним!

***

Он придёт в надежде вере и любви и тогда будет хорошо. Тогда мы сможем наконец надрезать ему краешек сердца, чтобы из него побил ручеёк. Ручеёк его драгоценной так нужной нам крови. Он окрасит небо наше в чудеса и с ним не сравнимы будет потери всех наших прошлых и будущих войн. К ручейку крови мы припадём и будем пить специально для этого красными губками. И он не будет не будет стонать. Потому что мы будем слушаться и всегда будем хорошие. Он будет смеяться как всегда и будет так счастлив, что на небе перевернётся в гробу его единственный и неповторимый папка.

Погоди, попей немножко, и упрыгаешь в окошко. С ним опасно и совсем нелегко, с ним и кровка свернётся как молоко. На волшебной сыворотке мы настоим мёд и нас уже точно он не возьмёт. Мы будем выжгем ему глаза и будем танцевать прямо у него перед невидящим нас лицом. А он такой смешной не сможет увидеть и забирать нас. И мы так будем радые, что он будет даже спотыкаться чуть-чуть без совсем поводыря. Он будет грустный что не найдёт нас а мы будем смеяться. И прыгать и прыгать и прыгать вокруг. Мы покажем ему ёлочку! Как колол он нас когда мы были маленькие острыми солнечными своими глупыми лучиками и как заставлял пить тёплое ненужное нам молоко. И не давал любимую нашу кровь. В стаканчиках и просто так не давал. Жадина. А мы говорили ему! Мы говорили ему - дай, дай, а он не давал, не давал, не давал! И пусть теперь ползает, потому что мы отрежем ему руки, чтобы он не мог нас ловить и ноги, чтобы гоняться! И ротик мы ему забьём глиной и ржой, потому что, чтобы он на нас не кричал. Потому что ему и так хорошо и пусть себе ползает! Мы теперь совсем будем хорошие и не надо не надо не надо нас ловить и наказывать… Мы не боимся совсем, мы не боимся и не прячемся и тыкаем острыми в грудь ему колышками. Чтобы знал, чтобы знал, чтобы знал!

А ушки мы ему залепим пластилином и проткнём острыми факировскими иголочками и посмотрим, не лопнет он как шарик или что. Мы совсем ведь не боимся его. Пусть не слушает и знает пускай. А чего он нас придумал и мучил и мучил и мучил всегда!

И заставлял нас прыгать на одной ножке в классики, а мы хотели, мы всегда хотели быть мёртвыми. Чтобы нас не трогал никто. Чтобы нас не трогал он!

А как он брал нас за одну и другую ножку и разрывал напополам в муках его невыносимой несносной гадской любви! Это он придумал специально, чтобы нам побольней всегда было, сердца! Мы выкинем его сердца на хуй! Мы болеем от них… Нам от них так больно, что ни один изувер не выдумает как. Мы ему, сволочи, отомстим! Мы в него запихаем его все сердца. Мы забьём ему их скопом больно в глотку, чтобы он выдохнул! Да. Конечно. Мы знаем. Он не выдохнет. Но мы его сраной любви противопоставим такую звериную ненависть, что он сам будет захлёбываться в муках и выдумывать себе смерти…

***

С обрыва можно упасть, а можно взлететь, не боись, маленький, падать, рано или поздно всё равно мы с тобой стартанём!

***

Совсем не обижайтесь, маленькие мои, плакающие котёнки, но это уже не термометр в моих руках, это скальпель…

Стало очень ласково, очень мило, очень хорошо и по полянке пополз ядовитый, лакомый про запас, запах разложения. Никто не хотел поверить в возможность такой смерти и тогда он терпеливо убеждал каждого по руки по клик по за кинь по застежь у каждого в разарванном неправильном горле. Чтобы ни хуя не выжить из них выкатывались на полянку смешные катяшки и кишки. Они не понимают, не понимают, не понимают! Они же так и не понимают и дохнут, и дохнут, и дохнут. А он кровью выводил ни нахуя на стенах ненужные им формулы столь непригодной охуенной любви и надкусывал им костоньки надбровных дуг и останки истлевающих гадостей. И у него уже не было терпения больше их хоронить, он их бросал на полях боёв ненужными, никчёмным мусором его неполучившегося вывихнувшегося за рамки добра мира. Он мешал их кровь со своею и пил, от радости забывая слово, коктейль никогда больше не взойдущих трав над ними ни хуя же никчёмными. Они не всегда успевали плакать. Они просто стыли как гада в ужасе и пиздец разрывал их на части… Он ни капельки их не любил! И думал только про себя и успевал бормотать себе под нос …ёбаный в рот, ёбаный рот, ёбаный рот…

Смотрел внимательно в их окровавленные мёртвые в уже глаза и пытался хоть в мёртвых же уже в них увидеть - хуев этот ни на хуй свет вечной истины… А они казали и казали ему оторванные свои языки и дохли целыми стаями лишь бы не сгодиться не сгодиться бы не сгодится ему!!!

От обрывков верёвок склизь и тошнота и за вами радость и за всеми за всеми за всеми … да что же это за хуйня такая на самую нервную на самую маленькую суть?!!! Блядь… в сторону смотришь, а там невозможно дышать, в глаза летит пыль и ветер вгоняет только в гроб всегда всех в гробы и никого …никогда!… в небо…!!! Мы от боли забудем про тебя и ты, скот, нам за это заплатишь! Да срал он на эти ваши предостережения! У него хуева гора и мания непререкаемого величия! Он тошнит и рвёт ежечасно вашей на страхе любовью. Вашей ласковой изощрённо пропитанной хлороформом и напитанной сладостью дохлятины страшного разложения любовью. Вы умудрились ухуярить её, единственную, и теперь терпеливо и восторженно как никто наслаждаетесь сахаром сладкого запаха её разлагающегося трупа. Дохлая любовь вам в подарок! Ненужным солнцем в удел радость от пожирания зноя и гавна! А по ямам прячутся от неё кусочки…

И из нас кровь покапает, покапает, да перестанет… такое мудачьё практически невыводимо! Это и есть соль и сущность вселенной.

И уже никто никого не найдёт потому что я не оставляю следов на снегу

У мальчика-с-пальчика отлетела башка и он не может краешек есть пирожка. Надругавшись над моей дюймовочкой, вы взялись за вечность, но я вам вхуярил вовремя чудо-терапию и вы теперь дохлые отряды глупых совсем глупых и не плакающих больше котят. Вы крадётесь теперь за мной следом и пытаетесь, чтоб я вас отпустил. Но хуюшки, теперь я до хуя - опытный, и вас ни хуя не выпущу долго, очень долго, не одну вашу хуеву вечность!…

Он ходит трогательно, он трогает угольки оставшиеся от их так и не выздоровевших глаз. Теперь они точно не будут гореть и это называлось всё у него и хуй с ними!… Они дохли парами и порозь, а он всех на хуй всех пронизал наскрозь. Как стайки глупых убитых мышат, как засушенных аквариумных рыбок в вязанке, он снёс их на базар и на хуй всех продал. Как они продавали его бессмертных маленьких и неповторимых для него героев! Чтобы они все выдохли, думал он вслух, и они слышали его даже мёртвые и на хуй засушенные, и вертели, вертели зенками своих мёртвых вслед ему глаз. И до этого-то и всегда до этого и всегда всегда всегда мёртвых их глаз!…

Он застрял в мгновении и вырвал клык. Он поклал на тряпочку и отрубатый пальчик и до него другой и всех их как на параде в ряд маленьких его драгоценных и дохлых и ощутил может быть впервые в жизни как это спокойно когда они не болят и не надо больше решать какому из них мёртвоглазых отдать предпочтение и какой засунуть подальше в горло чтобы суметь вырвать на хуй из себя накопившуюся тошноту и для них сердце.

Они в закромах валялись, изувеченные им, и клювали, клювали, клювали его мёртвыми, синью губ в похолодевшее на раз сердце, а его выворачивало, выворачивало и выворачивало на них на хуй…. Небом выносило из него кровь и его дельтапланные лёгкие и он хуярил их безжалостно так, что у них подворачивались под себя кончики мёртвых во сне лапок, пальцев, коготков, плавничков, рыбьих крошек и погибших в помойных ведёрках кошек…

За капельку солнца такие нежные цветы, а он проходил по их корням и пласты земли теперь были перемешана на хуй с солнцем, солнечные зайчики растерзанные им в момент их несгодившегося зачатия, маленькие крошки внутрь погибшей кошки и по тарелочкам сквозняки и по остаткам улыбок мёртвый тлен и памятники росточком обыкновенному порядочному человеку в поясок... могилки, которые ни хуя ничему вас, теперь спокойных, не научившие… как же вы и смели же жить без них! Вот вам всем, вот вам всем, потом тихо бормотал и сумасведённо так радовался, потирал ладошки заскорузлые от ихней всей крови и удовлетворённо урчал животом…

С разгону вгонял головы их оторванные пин на пинках в ванны, необъятные ванны с формалином и топил их там усердно, терпеливо и раздражительно. Они всплывали, а он играл с ними в арбузики из своей не хуёвой, прямо скажем, рогатки. И они разлетались в спелые корочки и возможность отсутствия в таком нехуйственном больше мире. А он врезался в новые и новые эшелоны, везущие горы и горы их трупов, и не давал им, тварям, приюта. Эшелоны горели, резались и страдали рельсами наизрыв, а трупы пухли в них в одно мгновение и гнили, как не нужные кучи г… и грязи.

Он глумился как маленький и не знал тоски и усталости в новоратных трудах и усердии… Он метался как угорелый и гноил и гноил и жёг и перекашивал им челюсти и играл в неспелые стреляющие виноградинки с ихними мёртвыми яблоками мёртвых их всегда всегда всегда мёртвых глаз… И не уставал удивляться и думал - так вот вам какой оказывается!!! Нужен был просто полёт … вот какой вам был нужен просто полёт!… А-а-а я-то не знал и, простите, до этого по глупому ошибался… вы уж извините, пожалуйста, но я теперь на скорую быстро быстро всё очень быстро поправлю! Я очень …

И он поправлял ласковой неустальной рукой и они дохли ещё и ещё и ещё раз они дохли и дохли и дохли! У него пальцы деревенели душить их и он даже не нервничал, тогда он душил их пальцами ног, потом пальцами мёртвых птиц,…,.,,, потом вообще всякой под руки только чтобы хуйнёй…

***

это было подобно горящему сердцу обжигающего себе ладони данка ... кто умрёт только один раз и только попробует тому так понравится что потом больше уже не оторвать… и лакомые кусочки сердца разлетаются в искры в высоковольтных приступах смертельноопасной неги и добра…

Вечный огонь

По за то...

Intro

Нежданно очнувшись по за бездной сознания как чувствуешь?.. не приду?.. изымись… У тебя глаза – когти острыи… полосками свет по спине – это звезда… никуда не детая так и не зарубцевавшаяся… свет… сквозь зеркало… молнией… ток

<*>

Свободно распахнув крылья, отбросил никчемь, как тень и подорвал ни об что, ни об что, ни об что… Ведь оно придёт невыжданно и вовсе не упредив…

Он как раз мастерил усердно из колечка чеки фэ один свежевыдернутой сиб-бе талисман… Время ведь ограничено, понимаете… Или может быть он был искусный умелец-левша и совсем всё равно… Главное ведь трудолюбие… Терпение и трудолюбие… И, возможно, настойчивость… Если локти в крови – это чья?.. кровь, судьба, человеческий ток… Чья, спрашивается, чека?.. Хто сзымал?!. Ну и так далее… Он был м-мастер, что ж, один слов…

<*>

А ана… У иё губы покусаны как у волк… И в глазах ядерный выстрел на поражение… Ни да любви… Она ни думала, а пришла… Лишь так получилось... Случайно совершенно... Как говорится, наверное, выверек... Из полосы утративших почти причину боёв и из-под нескончаемого проливного огня...

<*>

Мастеровой весь покрючился… Сиб-б-бе в полатаных лохмотах пока… мягкий на вид… Сидит чинится… У него жизнь и так хорошо… Для чего ты пришла?..

– …пить… – почти неслышно, нечувствуемо, словно из ничего...

Оно помирало в углу… Насмерть раненное, непроболтавшееся врагу за ту саму военную тайну…

Он спыднявсь… Кряхтел, еле ворочался, уставал – ведь чека… Уже вынута и аакуратно же вроде положена рядышком на столе, а вот запропастилась куда?.. А тут воду нести… Ну уж нёс… Притарможеный!.. Бинты бы бинты… Бинтов не было, было многому не до бинтов...

«Да они что же - звёзды на т-тибе резали?..»

«Заткнись, то карта звёздного неба!.. Знай лечи… хирург-демиург…» Товарищ твой, видишь, молчит… Лишь лежит и стонет себе больше внутрь… И признаков пола не подаёт… По амуниции и по звёздам живым на спине никак не она… А по крови вокруг запекшихся губ – она…

Он не сомневался, он сразу узнал… У него дело ведь… «…пить…» Да излечи попробуй т-теперь… а там чека…

Нет, не бог… И бывал иногда не решителен… Не мог решить никак, например, думал: может воткнуть на место, пока всё равно отвлечён ведь, чеку?.. Да всё никак… очень занят был – у иё горлом кровь… Думал помрёт станет легче, ведь у него вся одёжка полатана, жизнь в труху и вообще мягко-тёплое пыли комок… агнеопасна стат пыль…

<*>

Она раскрыла глаза и если б не утраченные силы и оружие выстрелила б… Его контуры обозначали собой ненужность…

- Попей, попей… - постоянно срываясь, он всматривался ей в глаза, стараясь остановить всё шедшую горлом кровь…

Потом, наконец, отлегло, и было до жуткого интересно смывать кровь с её лица – из-под крови появлялись следы испытанной живой боли; такой, что может лучше и не смывать бы горькую кровь - в нём тогда обучалась первым словам темнота…

- Где… наши?..

- Наши давно покинули всё, что здесь, путём методичного ввинчивания в небо… Наши ушли, не оставив надежды, патронов и лжи… Наши вокруг нас, наших не было никогда и уж точно нету теперь, наши – вечный огонь…

Она не услышала ответ, она ушла в забытьё раньше, чем он успел дотронуться влажно-стерильным бинтом до её оцарапанного виска…

<*>

Это была гроза, а не боль… Боль наступила потом, когда вынуждены были к затягиванию многочисленные обширные раны, и оттаивала вмороженная в жестокость боёв нервная система… Она бредила в полуприсутствии своём в мире реальности, он всеми силами не давал ей придти в себя полностью, сдерживая вьющуюся по всему её телу боль… Ночами он хохотал про себя, обрывая о собственную нутрь собранные им цепи нивелир-зла и рисовал на столе своей мастерской звёзды чем-то запомнившиеся ему… Не за раз отлегло…

А потом она стала живой, и он в отстирываемых складках её заскорузлой о кровь и дорожную пыль одежды нашёл кольцо… Вместе с чекой… Это было его, как и попало туда знает кто, а он посмотрел на окно своей комнаты и не увидел окна… Стало весело, он начинал изучать человечий язык…

- Кто ты? - она спрашивала. - Я думала, ты один из художников звёзд, когда увидела впервые тебя весь в крови…

- Нет, я почти не художник уже, скорей звездочёт…

- Хочешь все сосчитать?..

У него подводило к сердцу живот…

- Д-д… д-д-да, й-йа уже сосчитал…

- Ты смешной, как всегда. Была бы со мной моя винтовка проверенная, я бы давно уже расстреляла тебя ни за что – все звёзды не сосчитать никому, небо не имеет границ!..

- Я н-н-н-н…н-не н-нна небе, я на тебе…

- …?..

- Они вырезали тебе на спине звёзды…

- Они вырезали мне на спине крылья!.. Звёзды же украшают небо!..

«И тебя…», тихо думал он, чтоб она не услышала – начинал так любить… За это она откровенно издевалась над ним и спрашивала:

- Правда, скажи, а ведь как?.. Посмотри это так же ведь - если звёзды зажигают, значит это кому-нибудь нужно?!.

И приглашая в небо ночное, полное сверкающих звёзд, поворачивалась взглядом в неограниченный для неё млечный совсем горизонт… А он вскидывал глаза ей вслед и видел зажившие почти на ей и ни хера ни заживающие у нём внутри звёзды, о которых она говорила, шо то крылья…

- Что ты делаешь здесь? - спрашивала она, с интересом рассматривая на его рабочем столе просыпающуюся фэ один.

- Генерирую войны, - говорил он, не поднимая глаза, потому что сейчас ведь нет, это несчастный обман, сейчас он занят совершенно другим…

А чем?.. Этого и сам он толком не знал и всё безуспешно пытался определить…

- Ты не погибла только потому, что нарушила сценарий…

- Эй друг, что ты лепишь на своём дохло-зулусском языке? Ты думаешь, я никогда не смогу найти какой-нибудь вонючий автомат, чтобы дать тебе помолчать?!. Перестань говорить, я скоро совсем долечусь и отправлюсь к своим… догонять… э! ты слышишь меня?...

- Нет, потому что ты сама ещё не до конца вспомнила свой нервоисток… Ты не уйдёшь, оставив меня в живых…

- Конечно!.. Я пристрелю тебя и пойду!..

- Это было бы возможно, если бы не завтрашнее утро…

- А что утро?..

- Завтра утром нам очень бы подошло проснуться…

<*>

Они и проснулись…

Он – сжимая кольцо от чеки от фэ один от неё от на глазах возникающей возможности от утренних снов от лётных часов от потерь и поражений на самой высокой в мире вершине скал-лы…

Она – в порыве безумия обернувшаяся на него и, наконец, осознавшая своё проникновение в штаб так давно не заканчивавшейся войны. Условный противник перестал быть условным и обрёл реальные, ощутимые наощупь черты. Высший враг, причина впаянных в мозг нерождений и забытых предназначений тех, кто, и умирая на страшных голгофах, просили – дойди…

Это была с первого взгляда любовь…

Он заикался всё и никак не мог выговорить этого слова, хоть так сильно хотел, она ядером глаз своих проливалась в иго – бы помочь, но всё ноль, и ноль, и ноль; он терял осознание… Как пароль из врагов часто столь высекаемый, что казалось давно бы привыкнуть уметь…

Он сплюнул кровью, поцеловал её и обернулся в угол – фэ один на столе активировалась, и стали видны микроскопические трещины на её математически выверенных сторонах…

Тогда он расправил своё мироздание… Легко с плеч поосыпалась лахматка латана уж перелатана, как та жизнь… Со звоном лопнула и осыпалась бессмысленными калечками сыскавшаяся с-пад лахматкай кольчуга… Потрескалась и потекла живая человеческая его кожа от тесноты изнутри… Он стоял в полный рост… Она думала мысль и улыбалась, как в сон, ему в лицо… Теперь навсегда? Ай-ден-зых…

Стало сначала холодно, потом очень холодно, потом вокруг всё вымерло… В мир вверзался простёртый над всем выход-вырвавший термоядерный взгляд… На попутном осколке колечко входило в гости к сердцу.

P.S. Иё видать в зеркале… если очень ночью… если крепко закрыть глаза… если, вот тут подсказывают, отвернуться совсем… От сибя?.. Этой речкой мы входим в порог… Нас на лодке зустрень-ка поди… на лад-ье… тихо… Стикс…

Летаййа

Плавный изгиб...

Лес полный слёз…

Лишь ветвь…

Вэй… еликом спыданька дастань… камка чтось… нати намка ужо… кой да т ка… вылюб до ото утра… вот и вкус… утри языком… у неба, смотрите, у неба тоже разрез!.. из-з-зз… летит…

Так и звали её – Летайка. От всех до всех да ниискалечь нам нисколечка же утроб. Слёзаньки позабудь гдета дома и никогда не пускай, радасть уже ворвалась!.. Тю-тю-тю, многое виделось, округ гули-гули теперь… Ещё очень любила детей тут что поделаешь может и не понять для чего и как а только они всё вкруг ниё – прыгали… Она белая была вся и у неё вкус молока вот и жизнь… Лета тайка… Этим летом, как мыслишь, летальный исход?.. Летать легко, не молчи… Она была как последний глоток весны как в утаённом про чёрный день кусочке хлебушка внезапная дырочка как понять… Тибе запомнилось ведь ищо лучше меня что ж ты всё время молчишь… Я жи жил как смотрел сквозь вереск на страшную соль…

Она была обучена искусству любви в совершенстве своим отцом который в ней не чаял души и заложил оттого в неё всё… и видимо даже с избытком, потому что потом самому локти грызть… Иму?!. иму вряд это нам… Она любила виртуозно до столького что мы лишь раскрывали от смелости рты… Казалось она любила тут всё!.. Но не может же… Всё обрывками… Тут суставы у всех из плечей… а и что… ы с суставами мы казались найкращще себе тут всего когда лель летайка над нами тайка… Лён умела добыть из сердец было больно им а ведь не жаль… Этим летом летальный исход, говоришь?.. погоди…

Как свернулось внутре молоко нас дай расскажу… Хочешь сам?.. Ну давай… М-мм-м-м… Э, да ты, друг, всё больше мычишь, ну ничто, давай уж я пообык поди, ты думай невслух – я скажу, а то у миня с головой как всегда соболезнуешь-соболезнуишь ей а она всё висит на плечах и глазами всё хочит понять а лишь болтается видь ума та по-прежнему нет… Говоришь про молоко рассказать?.. Что ж я кат как-к-ккой-то по твоему?.. Нет?.. Так молчи, хоть и так ты молчишь, что ж это я…

Сколько было нас здесь?.. Легион?.. Что ж мы – рим?.. Тибе, тиберий, посылочка от малышей… не забирёшь?.. оно и правильно, я завтра приду… ничего… всё оно ничего… нет, мы не рим, мы – мир… сколько ж было то нас… позабыл… видно не о нас разговор… хватило на всех… это надо же… мы ж уже и не думали что можно так… нас любить – это ж выдумается!..

Лилась, проливалась со своим летальным исходом на нас… Летай-ка над пропастью которая больше не жизнь… Ласкай ласкала та о земь лил ток… Каждый обласкивая лепесток брала о нежность ещё живое лейся-лейся… лилась…

Лая латанька на нам нервоток… Безвыходная возможность красоты один раз в жизни и всё… А животные?.. Видал как об иё!.. Вот ты зоофил, специалист так сказать, должен ведь понимать, объясни ведь любили иё?.. Ну отчего ты мычишь и мычишь… что?.. не зоофил?.. зоотехник?.. Ну ладно… Тогда я сам… и зоофил и объясню… Они в ней не находили души своей напрочь у ей затерявшейся!.. Это мы здесь от тени попрятавшиеся, а у них то любовь была звериная, нам и сейчас та не снилась что… И с ей… Светел лес был помнишь сам лишь кусты с тех пор растут вдребезги…

А помнишь как в первый раз долго мучались думали бы один только раз упросить и на всю оставшуюся хватит… хватило… Ведь она же не мучить пришла и показала на всех а там – вселенная… И как ты засобирался ещё в космонавты, так хотелось там жить… Что ж до неба-то не добрался был открыт ведь проход?.. тоже правильно, кончилось топливо… А зря… у иё не кончалось вон, так жила…

А теперь кончилось топливо и у меня… Почтальон носит лишь похоронки под дверь… Лета лежит легко летняя ласково льющаяся летально-лес лаской любящая ли льётся ли лаской лютой лоботомии латанный ломкий лёд… Не уберегли?.. Будет нам… Летом, говоришь, грань?.. Красивые смотри какие огоньки…

P.S. Береги-береги свои венушки… на то камушек – оберег… Закрывай глаза глядя в небушко – вдруг там смерть… сосульку не вынимай изо рта кровь пойдёт как тогда будем жить… и всегда осторожно наощупь люби – сколько раз делал так а не вышло ведь нич-чч-чего…

Сугиба

Не прячьтесь, это – ничтяк…

И так повелось… День за днём… Час за часом… коловорот по коло вроту… не бойся если страшно совсем – это смерть…

Не так уж это страшно, чтобы извести жизнь в промокашку нетрог листиком, по пальцам дрожь – это ветер… а кто забоялся тот согд… это не ошибка такая – орфографическая, это теперь – радость… сон во сне… радость изыйда-цехов по утрам так, что лучше бы и не просыпаться вообще… ну ничего… мы здесь все – экс-каваторы… чтобы всем... ни за то… а – ага… ты думаешь мир – гениальное, а мир лишь мы… никуда… ничего… не таких вытаскивали… на себе… на себе… на себе… сэнс-шаман… а за всё!… ничего… чтобы знал… и Он и все-все-все… мы ему птицы жалобные, а Он нам – непроток… как куда… ничего… кто-то думал ветер это если получиться. А ветер это просто кошмар, ночью когда убегаешь и некуда… а ничего… всех излечиваем… непроток… непроток… непроток… Непроток… Непроток… Непроток… Непроток…. Непроток… Непроток… непроток… непроток… Непроток… непроток… Пакайся, суче, перед Христом!… апакалипсис тада… А???… ага.

Ничего. Один мой знакомый товарищ хороший – пел. Под наркозом и просто вообще. Порубанный и думая может на хуй не жить. Запевала, ага… Командир батальона разведчиков.

Так от зноя становилось легко, а все думали – жизнь. Или что. Да то жизь – ты держись. Ничего. А мой товарищ хороший смеялся во сне и говорил просто – выдюжим.

***

нет, не ходи…

стой, стой, стой – внимай ветру да ржу понимай как смог бы меня из меня идёт голый ток – по нервам рвётся река, по крови пробегают искры и сталь вскипает сама о глаза – я теперь потерян не здесь… постигай за собой ветра ширь и в распах настегай насовсем непокинутое откровение… снег и стон крыльев позади, а нам жить, хоть мы ничего и не бывшие, хоть у нас той от жизни глоток, а не жизнь… мы смотрелки великие в глубь… жизни в глубь… снег нам тёпл… очень тёпл… о хрустальные льдинки звёзд-глаз… мы совсем, мы со всем, мы на утро у вас про запас… может быть низачем навсегда… тихий ужас крадётся как лакомка, а нам жить… тишина…

Я требую режиссёра

Из цикла «Люди увлекательных профессий»

«В один из до солнечного смешных дней мальчишка-вестовой принёс мне – радостну весточку.

Письмо в стандартном белом прямоугольнике лежало на большом офисном столе и мы с солнцем бросали на него косые лучи своих взглядов. Солнцу, возможно, было всё равно, а я откровенно трусил. На белом прямоугольнике значилось лишь «Биллу» без посторонних пометок и наименований. Так писал Кью, а он был псих. Он был единственный друг, но он никогда не дотрагивался до бумаги всуе и он был псих.

«Билл, привет, это я. Мы опять с тобой выжили – ведь? Не боись, я шучу». (Это было его традиционное приветствие.) «Как ты сам? Как семья? Много ешь? Я ем всё. Пищетракт не шалит и от этого проистекает духовное развитие». (Он был невыносимый гегельянец.) «Слушай Билл, а я ведь почти просто так». (Я слишком хорошо знал цену этим его «почти».) «А ты, наверное, для чего-то наложил уже в штаны. А я вспомнил просто сегодня утром, что у меня есть единственный на все нью-йоркские джунгли, но зато самый настоящий друг. И решил тебе написать о том, что земля воистину круглая, если на неё смотреть из космоса и о том, что день наверняка у тебя за окном сегодня солнечный (проверь, высунься в форточку!) и о том заодно, что жизнь штука стоящая, хоть зачастую и очень незаметная. Билл, помнишь, как мы собрали велосипед? Из старых ржавых прутьев и наших пораненных рук. И он гонял у нас с тобой всю осень и даже весну. Спору нет, весну он, конечно, гонял далеко не всю, потому что рассыпался на третьей миле от сарая, в который мы отправили его на зимний прикол. Но согласись, Билл, это был зверь. И он видел весну. А что может быть для зверя мимолётней и утешительнее, чем весеннее солнце. Билл, ты не продал ещё свой «мерцедец», который я точно знаю у тебя теперь есть? Зря. Ходи, Билл, пешком. Я свой давно уже недорого уступил одному несведущему гражданину великой америки всего лишь за душу. Ладно, я так шучу. Теперь о почти». Выстрел с расстояния протянутой близко к сердцу ладони.

***

Я никогда не мог понять, для чего люди любят так лифт. Бесконечность пролётов не прекрасна ли сама по себе? Нет, я понимал вполне предназначение сверхскоростных лифтов обрекающих на мимолётную, но самую настоящую невесомость. В сверхскоростных лифтах можно почувствовать вес собственной своей души. Но обмен межпролётного безмятежия на неопределённость механического подъёма неравностоящ всегда. Куда нам опоздать? На работу? Это в рай можно опоздать, там, говорят, строго с этим и по расписанию. А к своему покрытому слоем пыли столу, напичканному изнасилованной бумагой, успеть можно всегда. За это, казалось бы, тревожиться совсем бы уж не стоило – и опоздаешь, так проиграешь немногое. Но люди склонны спешить. И пускай. Пускай пока себе так. Но я открыл закон безмятежия и иду по бесконечным пролётам всё вверх очень редко встречая людей на своём пути и во мне спокойно даже дыхание. Где-то там наверху моя цель. Это греет и тихо смешит. Я усмехаюсь чуть заметно каждый одиннадцатый этаж и вряд ли для кого-то почти незаметная улыбка моя станет откровением.

***

«Билл, ты помнишь тот наш фильм? Лишний вопрос судя по тому как я ухмыльнулся, а ты побледнел и замер сердцем над ним, не так ли? Он не получился у нас и с тех пор я ем всё, а у тебя «мерцедец» и в порядке дела и вообще жизнь. И весна. Билл, до чего я всё-таки люблю весну. Тот парень, который у автора в книге летал, а у нас не полетел. Помнишь? Ты всё отлично помнишь, старый злой лис, не пытайся отводить непослушную бровь на помертвевшем лице, потому что мы оба – мертвы. С самых тех ласковых пор. Нас не стало тогда и пышная тризна по нам продолжается с нашим присутствием вот уже несколько лет, а мы не можем пошевелить ни рукой ни ногой и видим яства мимо рта проносимые и не можем шевельнутся в гробу и видим рядом ведь жизнь и не можем потеплеть от радости сердцем. Билл, мы были наивны как дети пытаясь обмануть Великое Небо. А ведь работа кипела в руках у нас тогда и мы отчаянно рвались к самому эпицентру надорвавшего нас катаклизма. Билл, мы остановились на самом краю. Мы ошиблись в мгновении. И мгновение смяло нас как одноразовую так и не сгодившуюся простыню и нам стало больно. И не от того совсем, Билл, что мы умерли оставшись на растерзание живым, а от того, Билл, что мы – не сгодились. Это вывернуло нас сознанием наизнанку и мы стали непригодны даже сами себе. Буду краток – я выход нашёл. Остальное – технические сложности, которые нам с тобой как раз предстоит проработать в обычном рабочем режиме и слегка поднапрягшись преодолеть».

***

Безмятежное бесконечие пролётов…

***

Кью был каскадёром. И актером, каких поискать. И следующей фразой в его письме было «Этот трюк надо делать без страховки». И я закрыл его письмо в белый прямоугольный конверт и не выпускал три дня. «Билл, я понимаю, мне самому надо хорошо подготовиться и торопиться нельзя. Пусть улыбнётся твоё толстое доброе от мыслей лицо» было написано дальше в его письме. Тот трюк без страховки выполнить было невозможно. Для человека прыжок с небоскрёба всегда смерть, даже если ты самый непревзойдённый на свете актёр. Кью никогда не считал себя самым непревзойдённым на свете. А вот актёр в нём родился в момент внутриутробного зачатия и в этом он был действительно невыносим. Возможно поэтому мамка родила его семимесячным и он с момента первого же жизнеосознания стал гордо именовать себя недоноском, хотя предмет его гордости был доступен к пониманию далеко не у всех. А фильм тот не был безумным и грандиозным проектом. Его идея родилась в их обоих головах одновременно в состоянии свирепого опьянения и грозила остаться интересующей только эти две головы очень часто даже в самые вдохновенные моменты кинематографических съёмок. Кью, кому нужен будет этот фильм? Ты ненормальный псих и не будешь прощён Господом! А у меня, Кью, только один друг, а «мерседес» свой я продал ещё несколько месяцев назад и хожу пешком и я сделаю всё, Кью, чтобы у нас НЕ получилось снять этот фильм той ценой, которая пригрезилась тебе как выход. «Билл, «не» можно было написать и маленькими буквами. Фильм нужен людям. Господь простит. А ты, толстая, но очень симпатичная собака Баскервилей, сделаешь, конечно же, всё. Но я продумал очень хорошо, сам понимаешь, как необходима мне сейчас тщательность, и поэтому, Билл, ты всё сделаешь тоже очень осторожно, аккуратно и до последнего тщательно отлаженного тобой кадра. Итак, приступим к технической части проекта, время терпит лишь мыслящих».

***

Иногда кажется, что жизнь наша полностью – лишь невыносимость бесконечных этажей на пути к существующей ли цели. Но существует ли невыносимость и может ли отсутствовать цель, если миром уже придумана такая прекрасная и незыблемо вечная весна? Под невыносимостью скрыт лишь великий покой, а цель, не бойтесь, она вас ещё ослепит.

***

«Первым жестом твоим, Билл, по приходу малыша будет несомненно рука тянущаяся к заветному «9-1-1». Это не те числа, Билл, которые спасут мир, Иоанн Златоуст их не знал. Поэтому ты позвони, конечно же, Билл, но сам очень спеши, потому что прибытие службы спасения к подножию моего небоскрёба я приравниваю по значимости к команде «Мотор» и будет чего-то не хватать в съёмках фильма, не сдаётся тебе, Билл, если на съёмочной площадке будут отсутствовать съёмочная группа и сам режиссёр? Ты очень спеши. Малыш принесёт тебе только одну фразу, Билл, но ты поймёшь. «Я требую режиссёра». На ладони у малыша будет адрес небоскрёба, на крыше которого я тебя подожду и не проявлю себя до поры. И всё будет в наших лучших традициях, Билл. Ты же очень хорошо помнишь, как у нас вечно не хватало денег на аренду съёмочных площадок и мы шли на извороты, которые в случае нашей нерасторопности светили нам как минимум мелким хулиганством. Помнишь ту навечно всохшую в берег развалюху в Центральном порту, в которую мы вдохнули искру вечности съёмками пожара на морском лайнере? И у нас всё получилось, а прибывшие пожарные и полиция просто не могли реально присутствовать при пожаре на открытом рейде, и они были в кадре совершенно лишними, поэтому мы и уехали. Быстрей, чем они появились. А про вертолётные прицепки к небоскрёбам я и упоминать не буду. Мы на них оскомину набили. Помнишь, ты спорил, что всё наше оборудование с нами и с потрохами не поместится в два вертолёта и необходим будет третий, а в три борта мы вызовем подозрение? Билл, ты же, Билл, проиграл! И мы поместились все в два. Сейчас тоже надо два. Кадр без дублей, сам понимаешь, тут всё на ниточку. И камера, Билл, не заест, ни одна. Ни один твой драный мотор из тех старых чертей, которые столько морочили нас по своему желанию и просто по прихоти в самые неподходящие или подходящие моменты и стоили нам стольких нервов. Ни один не сдохнет и не заскрипит. Сейчас не надо скрипеть. Вообще, Билл, ты здесь внимательно лучше читай. У меня друг один. Поэтому подготовься и вникни в все тонкости. И помимо того, что тебя будут немногие оставшиеся до съёмок дни морочить навязчивые желания поплотней наконтачить со службой спасения, приготовь пожалуйста аппаратуру и ребят. Здесь тонкости очень важны. Операторам контрольное расстояние, включая борт, не более трёх метров. Конечно, лучше бы пять, но мы потеряем качество и здесь рискую я сам. Пусть будет три. Передай только всем нашим ребятам, что я «очень просил». Так и передай. Им не достичь покоя, но пусть будут осторожны предельно – сам знаешь в нашем деле жест может сорвать Великое. И попытка спасения принесёт бездну нам и провал. А нам зачем? Как, Билл, работа требующая аккуратности? И главное – глаза. Хотя я это уже в твою кухню лезу, прости ради Бога. Билл, а как ты думаешь, пока мальчишка будет бежать к тебе, у него на руке не расплывутся до неузнаваемости чернила?»

***

И особенно красив этот тихий, всегда немного печальный лёгкий лучик волшебного перехода с полутёмных верхних совсем этажей на приоткрывающийся металлической дверцей чердак.

***

…В один из до солнечного смешных дней мальчишка-вестовой вбежал в мой угрюмый от необъятности офис и крикнул с порога вручённую ему кем-то далёким фразу «Он требует режиссёра!»

Воеток

А т…т-тибя как зовут?..

Из его протока как до неб до сыт ток… Остро, вспыш-ка, раз-з ряд… Ай кох!.. Стой дер жисссь! О йём песнь…

Лители-лители, так случилось – присели… Посидеть, полистать, на сон почитать… У страшилок струнки прямо из души, вот и мы так были теперь – раньше свободные, словно стаи птиц, а теперь – заключённые… Не в объятия, не об остро произнесённо заклятие – о серы стены, о бездну теперь не пространства, а времени… Посидеть, подумать, пожить про себя… И нам не нравилось это время…

В серых, как мышь, в серых как сумерек, в серых как нелюбовь к нам, в серых одеждах серой в серую полосу мы работали теперь по утрам… дням… и вечерам… и иногда ещё по ночам… Нам нелёгок был хлеб… Хлеб был мокр, тяжёл и сер… Мы носили камни с каменоломни по утрам и выкладывали их у серых бараков грудами… Мы возвращали камни в каменоломни из груд по вечерам не осмысливая больше своего предназначения… Нам всё равно было наше предназначение: над нами был пулемёт…

И хоть пулемета звали не Господь Бог, а среди нас не было, наверное, наречённых от роду Сизиф, но мы не вступали в противоречие с пулемёткиной гордостью и раскладывали камни столь же покорно, как и собирали… Йего звали как?.. Не помнишь как?.. Вот йы я…

Он пришёл очень серый сам и очень худой и постоянно с улыбкой то тише, как молния, то сильней, как не уснуть на краю тайфуна… Йего улыбка была как тишина, когда он смотрел в нашу боль, его смех был заразителен детски, когда он созерцал боль свою… Ему было хорошо… Думали мы… да и он… Это он создал Цель…

Сам он носил камни почти с лёгкостью, улыбался и часто пытался рассказывать что-нибудь… Хоть сначала у него от этих камней горлом кровь шла… Потом ничего… перестала… И он сразу сказал, что вынос камней – обретение силы… Силы непреодолимой, в удел данной лишь нам, силы в прекрасное… И мы ушли в тайка от пулемёта и стали Носителями на пути к Цели… Доходило до соревнования в этом безумии – ой тайка-тайка мы опережали друг друг в цепи и произносили потом в прокашлянной о череду смертей темноте барака «No passaran!..»

Йего задача как оказалось была проста – выпустить нас оттуда, ведь нам тяжело было там… А он волшебник ведь был и он мог… Мы так часто и говорили ему – ты уж если волшебник, так ты уж моги… Ты слышишь хоть капельку нас?.. Ты волшебник вообще какой – добрый или глухонемой?.. Он слышал… Но то он долго собирался…

Мы и так и так уже устали… Мы умирали часто совсем… Мы глазами в нём мучались… О камни мы изнашивали нутрь, а о нйего мы изнашивали суть… По ночам не засыпали, а по утрам… По утрам не становилось многих из нас…

У нйего болели глаза… лишь… Только глаза… Улыбался и бился в себе до последнего – выдумывал нам побег… Много нас… А глаза йего выдавали совсем… Даже когда он складывал всех в просто смех… Йего глаза – боль о нас… Йон думал побег…

А к…к-куда жже ы тут побеггишь?... ттиб..бйя спрашиваю… Убегай не бывает быть…

Стены здесь?.. А йон брал выдумывал… Ч..чиго стоит т..тибе, спрашиваю, выдумать, если волшебник и всё?.. Ч..чиго-ничиго… Он сказал – сила в нас… Мы поверили… Но не смогли уйти… Он сказал – шаг прост… и д..двери… двери открыты… Мы йего поняли… как никто… Но мы не смогли уйт..ти… Он сказал – если я уйду, вы за мной?.. Мы пообещали как есть горячо из всей нашей нутри… Он вышел и йего приволокли утром с собаками и бросили на грязный пол, а он спросил почему мы за ним не пошли и сказал «Я вернулся…»

Так он пришёл за нами во второй раз… А многие утратили веру во что-нибудь и говорили «Раз йего пригрызли саб…баки!.. И нас погрызут… И всех… И всё… И вернут… Лучше умереть незагрызнутым!..» Тогда он понял, наверное, что времени мало, что сила тикёт жже из ран как песок в хоть и стеклянных, а зачем-то разбитых песчаных часах… И он стал творить чудо… В эту ночь…

Ещё утром йего принесли, а уж в ночь в ту не спал нас никто… Как последний уже от запредела луч – сила наша в голодных телах собралась… выжить отсюда или умереть… Даже все маловерные стали в одно – ведь он сказал: я вас всех проведу!.. А с ним собаки какие там… С ним нам не страшен был сам пулемёт… И мы стояли и думали – как… А он улыбнулся и нам сказал, что задача йего лишь оборотить… нас… всех…

И оборотил… В один из миг этой ночи… Мы и не сразу возможно и поняли, что первые из нас уже уходят в свободу… Как… Всё просто было… Они все были обёрнуты в форму за нами надзирателей… Мы – люди служебные становились теперь и уходили просто – как устало со смены домой, хоть и голодные наши черты могли выдать бы нас, но сила наша внутреняя озарила наши лица маской покоя и мы спокойные растворялись в грядущей свободе, с которой возврата не бывает совсем никогда… Мы никогда не окажемся больше в тяжёлой серости стен!..

Нас оставалось немного совсем, когда кто-то почти мимоходом спросил у нйиго – а ты как-когда?.. Последним?..

- Нет, - тёплая улыбка, - мне нельзя…

Больше никто не выходил… Все собрались вокруг нйего – как же так!?. Он улыбался и объяснял – такая цена, ничего, абсолютно ничего страшного – мне же и здесь хорошо, помните – один за всех?.. Если в вас не будет страха и боли на свободе – ни страх, ни боль не страшны мне будут здесь… Держитесь там – все за одного!..

И за улыбкой улыбка… Чистые, сердечные, прекрасные… Убеждал горячо так что всех наконец убедил, успокоил, как спать малышей… Все даже тоже улыбались… Прощались по-тёплому - свобода впереди знамя полымя… Йон же от души за них радовался, костюмы в порядок осматривал, чтоб никаких подозрений в пути, последних целовал даже в усы под общий смех…

Осталось всего несколько… Руки пожал… Крепко обнялся и из глубины так улыбкой согрел, что навряд позабыть… И пустил – так бывайте, друзья!.. Лёгкий в свободу шаг…

Остался один… Улыбался прощаясь им вслед… Любил очень… Не мог налюбоваться… Надёжно хранил образ каждого как запасённый в дорогу извечного холода… Пришёл постепенно к себе…

Никого… Надёжно один… Руки скованы и по ногам уже струится литая холодная сталь… Искажаются о предстоящую тьму черты всё предчувствующего лица – зеркала на лёд обречённой души… Он посмотрел глазами в себя… Увидел глубоко, ничего толком не разобрал, поднял глаза к небу то ли из туч, то ли из потолка… И тогда уже он больно, очень протяжно и смертельнонадраненно завыл…

P.S. А из ток делают весточки… Они летят в страны ведомы и неведомы… Им преграды нет… Когда станешь журавлём в руке – стало быть первомай… А когда из железа поток – ж это яблони, спас и радость вокруг… Эх ты, детский сад!..

Смех

Абсолютно скрывающееся настигло и повернуло меня – не застынь.

Во мне страха нет ни на чуть – я как никогда смешон.

Чемпион недалёкого выверта появился по передо мной…

Вздох…

Захлохни о чернь!...

- Ничего! – объявил О Нез Астывший. – Ворох, к небу подём!

- Куд-куда? – упросил Абрикос.

- Шёл бы на! – выяснил Смысл.

Подымалась нержа.

- Ёбаные Семёны! – удовлетворил всем запрос Непро Чай. – Как повыстыло-глазы племя об дурдоёй вас!

Все поддержали «Исим!». Кока киряем уже, а проку с нас и на нас ни на грош… Пахуделось семс разу, позатыкали гудки крапивой – ненавыверет…

- Ёхин хуй! – обьявил Непростительн Ежак. – Как по пряикам крю сподыскать, да сподымать бы! Так ото!... Не нех – Ай!

- Зопять – пьян? – спросило тихонехко шоб уничтожить навовсь…

- На варатник положена знаешь чаго? – урезал на в край. – Украдис!...

- Бля – уже! – атозвалос о дудкину дыр. – Факра повывзыстла! Факра – нет!

- На хуй факру ы ту! – казавы гусь. – Мовчки срать! Сем блидям! Для чего ым ы жылы, хуятары?

И присказав в дакумек страшный глоткыя: «Ха-Ха-Ха»…

- Хули тама! – гвардейка повыказавсь. – Ёб бабёр! Ы! пы Чать! Ление…

- На хуй нам надевалася эта манда – ореалевши? – опрошал Мандрагон. – Хта езмь я? Суродёр – страшнейша ругательства!...

И не мог поостыть.

Как ыголки вкрадались в остынь-не-тьму. Как казалося в сракомерть сильный стон. Как параноидален вился синдром.

Как кантракультурный портал – какой только хуйни не навыдумается… Посыдев, прикурив, попридумал – ёб ра у ём-с… Хуй табе, а не броска курить! Спылучай краса-кость ат спративнага!!!

Я вас повыдумав? Я и ебу? Хуй та там! Я – не я! От неба опровержен глоток – чтоб повыстылось! Чтоб одесную скрадалось во тьму в жутку оторопь – всех поныйшов? А миня…

И стало легко. Непростительнейше отуманенные глотки воздухоплавкой любви настигли и очертили путь в тьму… Никогда, никогда, никогда не описать прекрасное – состояние смерти бессмертного слова Байкал… Я клянусь порываясь во тьму, я стерегу сам себя на цепи, сам себе вырезыва – ножички… Красно и немножко смешно – атодвинься тогда… Мозг на краешек поможет тебе…

Это были последние слова солдата из тронутой оледи. Зло, чисто, как консерв-нож, запечатлело-впечатало в кромку – в себя. Заворожило в чистой, прозрачной крови насовсем – чтобы был нецелим. Чтоб лежал недотрагиваем как в меду – на прекрасную выставку сем… Чтобы помнилось сем о тебе… На Хуя!!!

P.С-с-с-сээээ… Только не приканчивай себя ради бога самоубийстваю – заиб-бал…

С`ад

- Опять яблоков припёрла? - обратился невежливо Адам, нависая в С`аду от чистейшего воздуха. – Я ж говорил тебе, что не могу их жрать. Меня рвёт с них всё более и более изощрённо.

- Не пизди, ешь давай, - протянула Ева пригоршню чего бы похавать. – Ещё раз хапанём и больше не будем – зарублено.

- Пошла бы ты на хуй, а? – умоляюще попросил Адам. – У меня тот ещё отходняк не переломало до конца с твоих трюфелей.

- Да хуй с ним, жри давай! – посоветовала не сопротивляться и пожить ещё немного Ева.

«Немного» длилось уже далеко и далеко не первую вечность. «Хуй с тобой», подался на зов Адам. «К хуям всё как всегда и хуй с ним». На этом определения закончились и покатила самая настоящая хуйня именуемая откровенно и искренно – истина.

- Надо метнуть действительно чего, а то подохнешь ещё может быть. С голоду или там ещё от чего, - подумал совсем вслух Адам.

Проходивший мимо Господь слегка поперхнулся со смеху, глядя на муки и душевное неравновесие Адама.

- Это ты-то помрёшь? Опять дряни всякой объешься и будешь не понимать. Ох, Адамка, Адам! И сотворить же таких придурков и радоваться!

- Короче. Точи! – внимательно проследила Ева за уходом Господа-Бога. – А то змея позову, пиздец тогда. Сам все яблоки пожрёт и ни хуя нам не достанется. На окусках будем висеть.

Обхававшись Адам вечно неприлично вёл себя по отношению к змею, исправно снабжавшему их с Евой гнилыми яблоками. Смеялся и точил яблоки пригоршнями. Беда была в одном – не пёрли Адама яблоки всё по-прежнему и он лишь переводил почём зря дефицитно-контрабадный товар, от которого у Евы глаза лезли на лоб и собственная рвота вызывала такое чувство восторга, что Адам иногда искренне поражался – уж не ебанутая ли в натуре она.

- Ладно, давай! Утрепала, - согласился Адам. – Один хуй я самый счастливый – этого уже не перекроишь.

Ева аккуратно справила нужду под случившимся кустиком и кустик обратился в восторг чистого огня божьей милости. Развесив уши и пуская кромешные слёзы и слюни, Адам ел, всё более и более осознавая своё бедственное положение. Познавая всё глубже и глубже запах застиранно-рваных носков, Адам пёрся вовсю, причём порой так откровенно и искренне, что змей ему с подозрением завидовал. У самого змея такого кайфа от гнилья не планировалось и змей порой просто недоумевал. А Адам доумевал и поражал змея своей способностью навернуть кайф всем окружающим, погрузив их в необходимость исходить в чёрной зависти. И ещё С`ад этот никак окончательно не исчезал, чёрт смотреть на него уже просто не мог.

- Упиздели б вы отсюда куда-нибудь! – просил часто змей, сообразив с Адамом и Евой на троих бормотухи «Квашеный рай».

- Да куда ж тут упиздишь? – не выдерживала даже Ева, кренясь и попёрдывая слегка от тягот и лишений земной жизни. – Сам же тяготением наделил и сказал, что нет ни хуя!

Адам один ржал тихо в заливах в углу. И над ними, и просто так, чтоб жизнь мёдом и сказкой казалась бы.

- Сука, а чё он ржёт постоянно? – хотел бывало обидеться совсем змей и покинуть столь стесняющую его компанию долбоёбов. Но Ева была права – было некуда.

- На хуя я только с вами и связываюсь? – рассуждал вслух Адам. – Ты нормальных яблок не мог принести? Понту с твоей трапезы, как с дыма огня.

- Та ладно тебе пиздеть! – не соглашался змей. – Прётся тут на халяву и всё нахуякает.

- Висел бы на полном оттяге в раю всё время, - продолжал себе думать Адам, - и горя бы не знал.

- А поприкалываться же как? – уточнял в тоске змей. – Как дурень бы сидел и не подозревал бы о том…

- Ох и прикольные же вы – с вас прикалываться! – отвернул Адам взгляд от их принастопиздевших харь. Ева блевала во сне. Это был кайф.

Пынжушка

Ну отойдь…

Так и вышло, что стал не один, что звёды по небу, а по лавкам свирчки… Дело разное, чешись не чешись… Так и бытемка, да слухай сам…

Был один человек. Было всё – две руки, две ноги и так далее, полный боекомплект. Жить не жаловаться, а тут вот. Дело в том, что пынжушка была у иго ещё очень поношенная. Хрен бы сым, ну была и была. Но не тут-т. Он иё всё время себе носил, как фашист, не сымал. Чтобы там состирнуть и так далее. Это же не зер гут…

Его за это в партизаны не взяли. На хуй нам такой партизан? И точно: антитеза не приемлет самовозвеличения, а что поделаешь… А взяли иго прямо на фронт. Противотанковым ежом раз такой! Работа не пыльная с одной стороны – стой сибе раком, да радуйся, что попали опять не в тебя. Но то с одной. Стороны. А с другой, если немец шмальнёт в столь приветливо растопырившегося на радостях – то ведь пиздец, даже в поминках собственных поучаствовать чему не останется. Причём это ни пра войну, как уже вдруг подумалось, а всё по-прежнему. То есть да. Про нас с тобой. Может немца типерь и ни так зовут, только оно ведь же всё равно. Допадонились – стоим раком как ёж изготовлены, хули нам!.. Жрём пласстмассу, блюём в унитаз – что для счастья ищё!.. Тоже правильно, не горячую же войну просрали, холодную. Хто и помнит её… Всех как дустом снесло. И хер сым. Оптимизм у нас есть – нас ибут, а мы крепче всё?!.. Эх, друг-пынжушка, з-замь-ёрзнем зимой? Как же так?..

Или мы паразиты иль нет?.. Кто сказал? Да, не Достоевский Федот, это точно уж… Полбеды на ходу отхватилось. Теперь. Отражает сталь сталь. По ночам всходит хлеб, по ногам вьётся рожь, завербованные, все в пыли. Стоек лёд?.. А ты думал как?!.

И уж сами в себя безучастные, как обрезанные в новый год пузырьки, как подтянутые к горлу так высоко колени, что ночь не ночь, расстрел не расстрел. Откуда на этом дне наши тени? Ад – слишком просто. Слишком утрированно. Слишком не помогает. Раскаяние – камень редкий и непринимаемый. Тяга к солнцу – прежняя. Ожоги трёх степеней. И смех. Наш нечеловеческий смех… Захлёбывающийся в боли словно в живой воде… Глумление, циника, готика – вслед за красным смехом чёрная ирония: «Мы никогда отсюда не вывернем?». Вот ты бухал вчера вечером, когда средства массовой информации признали давно минувшее окончание страшного суда. Мы не боимся никаких нахуй судов и ты прав был, что бухал – один хуй они признают это каждый день. Да, мы по всему ни в раю. Но мы горим и плавимся на острых кончиках пламени нашего взметающегося к небесам, порой даже безумного смеха. Психов мы всех повыведем, боль за пазуху!.. Остановим и в очередной раз обезболимся не заметив даже и сами… Мы – нормальные!.. Что с пынжушкай-та у тибя? Чё, порвал? Будет зябко ко мне прижимайсь, мы погнили наскрозь – страха нет.

Мир любит. Из нас качественные очень электрические провода. Хоть мы и незапланированно дёргаемся, но работаем надёжно из последних сил и из совести, что не выплевалась, как ни старались, кровавыми лоскутами из лёгких. Мы несём ток в любовь…

А почему? Ведь казалось – кругом красота. Скоро-скоро светлое будущее. И все счастливы. Теперь счастливы все. Но темно. Очень очень темно… Как счастье среди могил. Как очень вкусно, но среди чумы. Стаи крыс и пиры и пиры и пиры. Мир прекрасен. В глазах радуга. Насилие обречено на самоуничтожение. Бы дожить…

Вирус? Стаи взбесившихся, вышедших из-под контроля обезьян, провозгласивших отчего-то именно себя уникумами среди окружающей их гармонии? Приступивших к посильному уничтожению?.. Дошедших в конце концов до идеи самоуничтожения, как до апогея своего жизнепостижения?.. Узнаешь? Брат-пинжушка, подай огоньку. Наш вокзал окончательно вмёрз в свои рельсы, нас не бьют убитые нами менты. Нас никто здесь не бьёт – мы потравили их всех. Вот теперь бы казалось и жить… Но мы что-то забыли в нашей общей вонючей дыре… Слова не выговариваются почти…

Вот ты крадёшься с топором ночью ко мне, ведь я так же ненавистен тебе, как все те которых мы порешили совместно. И даже больше… Но у меня нет выбора. Твои руки по локоть в крови, грязный засаленный до тошноты наряд темноты, почти отсутствующее от разных направлений постоянных транквилизаторов лицо, запах смерти… Это всё. Это всё, что осталось у меня и мне не из чего выбирать – я боюсь потерять тебя. И поэтому не убиваю тебя с твоим дурацким топором. Теперь я согласен умереть скорей сам. Мой вид не лучше, ведь мы лишь две стороны одного зеркала с тобой. И поэтому ты забрасываешь топор и ждёшь, когда я прокрадусь за ним, чтоб так же безуспешно попытаться прикончить тебя…

Ты пробовал разрубить этот узел? Ну и как тибе? Самоубийство – удачная наёбка для подобных нам с тобою лохов. Чёрная реклама со всех сторон показывает, объясняет, советует и наёбывает. Как до очарования жёстко наёбывает!.. Это осознаёшь только сам, горько, тошно, противно, когда всё равно и всё равно и всё равно оказываешься вновь в этой жизни… Суицид возможен. Вон там. Вон там. И там. И для кого угодно возможен. Но не для нас с тобой! Я тебе это со всей ответственностью. По хую уже всё. Я вешался три раза и лишь заебался отстирывать штаны. Я задыхался от газа плиты, топился и вбрасывался под паравоз. Я вены вскрываю уже как наркоман. Они заебались вытягивать, а я отчаялся. Смерти действительно нет. Во всяком случае халявной. Бля, сердце болит тебе объяснять. Может всё? Заслужил?.. Нет. Снова здесь… Дай пынжушку свою поносить – дело лёгкое. А всё же цветы мы зимой…

На могилке пророс лён. Что ж так снегу у вас-то весной? Мы с тобой поимённо любимые проплываем на облаках. Дождик растопит весь снег. Влаги клочки на руках, мы счастливые, безобразные. Нас здесь любят и ждут. А-т-дыр-й-гга…

P.S. Если очень давно поутихла война и вдруг всё беспокоит синдром ляг реально пониже к земле, чтоб глаза рассмотрели подвод. Резко выдохни и спроси «Когда и как я настал?». Прийдёт, никуда не денется. Иногда хоть не засыпай – всё и свидится. Ваш на веки седой эшелон…

Честное слово

Решение о Взлёт-выходе пришло неожиданно и закономерно.

"Нет мира лучше, прекрасней, родней!", - посредством внутренней связи увещевал Рода_Стэк, - "Столь оптимальные соотношения энергий… Невероятно обширнейшие возможности… Ни в одном другом мире ты не найдёшь столь всепроницающего совершенства!.."

- Честное слово? - Малыш поднял извечо доверчивый взгляд, по привычке уткнув его в небо.

Врать ребёнку было не очень легко, на раз уж сам попросил… Рода_Стэк скрипнул в ус, отводя глаза по горизонту от третьего к седьмому светилу: "А то!.. Одно лишь величие солнечных сфер…" Он невольно споткнулся - в мире, где сидел Мандалай солнце было только одно, да и то барахлило: целыми ночами оно, само собой, просто отсутствовало и вдобавок днями шлялось зачастую невесть где, оставив вместо себя дежурную заставку сплошных облаков… "Ну ты понимаешь сам… Покинешь такое рассовершенное чудо и окажешься ещё невесть где!.. А там вообще может сыро и капает…" Окончание планово-помпезной речи вышло совсем смятым и вместо обычно внушавшей Малышу святотрепетное уважение версии с угрозой потопа получилась какая-то мелкодисперсионная водная хренота. "Сыро и капает" в мире Малыша было явлением настолько не из ряда вон выходящим, что напугать могло лишь до трезвости неопытного сантехника в его кристалльно-солнечном водопроводном сне!.. Мандалай был сантехником тута не раз и клал с прибором радиационного отопления на многие лета и ворох писем, не скучай…

- Честное слово? - Малыш заново поднял глаза к небу, хоть до этого и не опускал.

"Да ты видел хоть днесь йотыр-ййи!..", - невольно выругался про себя Рода_Стэк, в сотый раз зарёкшись наперёд играть с Малышом в его дурацкие игры; но вслух спокойно сказал: "Малыш, каждый взлёт-вихрь - Любовь… Какая нам, честное слово, разница, куда кхто летит!.. Быть может вихрей где нет…" Изысканный лёт-ухорон вроде бы удался; Стэк набил трубку карману, душистого и щемящего лазерным перцем; снято вдохнул радость фотонно-иридиевого дыму и с любопытством приготовился встретить ответный жест замершего на миг в произницании Малыша.

Малыш укол/ром пронзительно любящей совести поднимал к небу глаза...


Иырбань

Ток по первопутку…

Атыйди-к, скала ласкамка, миста тоем ляг… Ни вижу же же ж тибя, боямка!.. Падымите мне веки!!! Хто аз езмь?.. Люта ток лишь по мне…

Чётко, строго, по-военному. Строевым шагом, но бесшумно, как мышь, подойти сзади к сидящему дежурному (врачу, офицеру, товарищу). Приставить холодный ствол к затылку и спросить «Пароль! Вам известен пароль?».

…Нам-то известен, да ты не горюй. Прижмись плашмя к земле, лицом о травы, глазами о горизонт. Застынь рвётся по нам. Стреляй уже!..

В зависимости от направленности ответа (положительная, отрицательная) выстрелить либо в затылок противника, либо себе в рот. Распробовав пулю на вкус попытаться в себе глубоко осознать – кто на этот ты раз. Влюблённо обернувшись в кресле либо взметнувшись мгновенно возвышенным взглядом в надвинувшийся потолок попытаться понять: ведь весна. И на этот раз удалось…

И всегда. Когда-бы ни захотелось. Всё сбудется. Ой-ыдь-т-ка… ни трясс-сись… стегайкой… происходит поток…

Попытаться понять – кто стрелял. Доложить по командованию. Если ты сам – всё равно доложить. Там разберутся. У них работа такая, нехай… Ничего не трогать руками, в кресле не менять позы, не пытаться использовать противогаз. Выйти на цыпочках из убежища в поисках ещё более надёжного убежища. В случае обнаружения противника взглянуть прямо в глаза и спросить как он посмел не умереть в прошлый раз. Ни при каких обстоятельствах в бой не ввязываться, считать за фантом до полного рассеивания. При попытке со стороны противника уничтожить – обрадоваться, наконец, и попытаться навсегда покинуть мир. По выходу на путь истинный прибыть в свою часть. Тщательно сдерживая карантин-дистанцию держать голову прямо, не ронять, не раскачивать. Доложить о проделанной работе. Отметить совершённые ошибки и подвиги. Убедиться в полноценном приёме доставленной информации. Отклонить настойчивые предложения в оказании помощи используя всё время доклада тщательно сохраняемую дистанцию. Никак не реагировать на информацию о новейших достижениях в реабилитации и на рвущиеся чувства товарищей. Произвести контрольный замер. Произвести анализ полученных данных. Сделать окончательные выводы. Произвести самоуничтожение.

Ниагара да не забудет вас!

P.S. …Катит в незабываемь-даль катит воды река Иырбань. Холодно в водах иё, а не всем. Гробы нам – уютные домики. Нечем дышать – нет ни воздуха больше, ни лёгких, ни желания. Зато сталь, тугоплавкая сталь нам по венам теперь. Мы раскрытые, как разрушенные. Так хорошо. А как тибе жить?..

Преиспятие

Литературный перевод Sopor Aeternus & TEOS.

Songs from the inverted womb from Little Seven who died at the age of six.

И я с удивлением заметил, что стал не тем. С одной стороны я уже очень хорошо понимал, что я умер, но с другой стороны казалось, что просто жизнь вокруг изменилась и всё. Просто жёстче все стали и недобрей немного пока незаметно может даже почти. Это я потом только стал замечать уже, когда всё более жёстко и недобрей. И я отчётливо помнил всю свою предыдущую жизнь и никак уже не мог, и не мог, и не мог её достичь. Всё далее и далее оттягивали меня звёзды спинкой к себе, и отлетал в бездны открытого космоса, как в бездны жестокой реальности. «Извините, пожалуйста, а Вы никогда не испытывали на себе мысль о том, что Вы, именно и невозвратно, задержались слегка на земле? Что у ямки Вам выкопанной столь трудолюбиво и единоразрозненно уже копачи поспивались Вас дожидаючи?». Извините за корректность, но мы с этой мыслью неразлучаемо видим сны. В обнимку. За всё. Я зажился на свете со времени первой своей честной мысли о суициде в шесть с чем-то лет. Ага, прилепи цифры к солнышку. И сдаётся мне - нет мысли вещественней моей той, а суицид я всё-таки совершил. А они кричат с тех пор уже двадцать шесть лет в непрерывно электризуемой реанимационной над моим не желающим реанимироваться трупом, и свет электроламп и приборов, и их непрерывный и душераздирающий крик-о-стон бьётся о разлагающуюся мою нервную систему, и я слышу их всё глуше, и глуше, и глуше, и в последнем порыве уже двадцать шесть лет пытаюсь окончательно любыми путями - уйти. Они пугают меня всё более и более изощрёнными, и не совсем медицинскими, инструментами по мою несчастную душу, но я по-прежнему вижу сады, и сады, и сады. И мячики круглые, летящие и катающиеся. И кубики, горкой наваленные в лапах доброго зачем-то и навсегда плюшевого мишутки. Мои пальцы рвутся о приливы воздуха в приступах всё новых и новых гальванизаций, но мне кажется всегда и всегда и всегда – я лечу! И сам Господь рад моему полёту. И ржёт внизу чёртовня. Я превращаю в песок любое самое чистое золото, а меня пытаются убедить в нечеловечески болезненной реанимационной в том, что я самый лучший и самый достойный усилий добрых докторов человек на земле. Меня обучают стрелять, а я попадаю всегда только в любимое ненаглядное мной небо. В меня вливают любовь, нечеловеческую любовь человеческих добрых усилий, а я взвинчиваюсь на белом столе, распластанный, как распятый, и испепеляю болью всё более всё вокруг. Это ничего. И пациентом стерильно-растерзанного дурдома я не забуду о моей единственной жизни, чтоб не потерять которую стоило умереть. Цифра семь острым нержавеющим добрым ножиком надрезала ручеёк моей жизни. Мне нечего бояться – столько лет мне не будет теперь никогда. И я играю теперь с недетским миром операционной в индейцев, цыганчу, да в каза?ков-разбойников и с недетским упорством одолеваю его. « - Дядь, продай саранчу!». « - Не хочу!». От плюша лапки в разны стороны. Разводит дядька лапками и мне смешно очень всегда, даже если хоть я и знаю, что то доктор зашивает меня, а не дядька он никакой. Наплевать мне теперь на их трепанации, протяжённость клинической смерти в двадцать шесть сонных лет и лоботомия-то не возьмёт. У них оборудование через полвека подсядет и тогда я точно от них извернусь и навсегда забуду мою недоступную до боли единственную и очень короткую жизнь, но всегда очень хочется побыстрей и как всегда я лучше попробую ещё раз сейчас. Самоубийство до чего же смешно и растяжимо в руках опытных реаниматоров. Я весь тянусь к солнцу, а они придумывают тень и охладители, и картинками сыплющейся на мои ещё живые глаза сырой мать-земли охладители ограждают мой взгляд от великого солнца. Добрые доктора не хотят, чтоб я умер, и я падаю, и падаю, и падаю, вместо того чтоб лететь. Добрые они не хотят, чтоб я улетел, и режут электроскальпелями остатки нервной системы и крылья. Я уже очень серьёзен, благодаря своему нечеловеческому умению проводить электрический ток сквозь живые ответвления моих нервов, приобретённому в сверкающей музыкой боли реанимационной. Мои пальцы прикосновением испепеляют миры и замирают от холода. Во сне я теряю способность к сопротивлению. В глубоком сне я теряю себя. Жаль только, что я не умею спать. Зато, кажется, теперь я умею жить. Я хожу на двух ногах, придерживаясь взглядом за небо и почти незаметно пошатываясь от невыносимого гнёта почти незамечаемых мной их постоянных электрических ударов в круглосуточной реанимационной. Свет светит ярко и доктора не уйдут от стола. Они лишь сменят достойно друг друга в бесконечии вахт и смен и пытка моя взорвётся всё новым и новым «Вперёд!»

Огнеплавкая лель

Чувство юмора нада нам боль…

А-а, вотыты! Я до тибя растратил почти все потроха… дастучатьца да неба!.. гола ненависть… ток по моим столь тобою люб-б… бимым рукам… во мне холод как от Рихарда Зорге тибе привет… я в топке уже ни хуя ни гар-рь-ю-ууу… Адари жи миня осмыслением!.. Выверек выверек выверек!!! …

Тем утром мне стало совсем хорошо. Я чувствовал жизнь. Жизнь любила меня. А я не сходил больше с ума от этого, был спокоен, принимал как есть вносимое мне тепло и очень любил вечность… Свою ненаглядную вечность…

«…функционирует согласно достататочно обрывочным, заложенным в него инструкциям. Нейроядерные реакции почти полностью заблокированы. Потенциал используется на 0,07 процента от нормы. Не опасен…».

Ты не нужен уже практически никому… улыбался доктор мне, сервируя столик никелированными приборами надёжного и уж знакомого до чёрточек набора «Испытатель». Доктор, добрый доктор, а когда вы меня научите чувству любви? Ничего-ничего… святая инквизиция зато всегда на твоей стороне!.. Тогда отчего же смех царапает уголки ваших губ, доктор?.. Всё готово?.. Сеанс!

«…анс… сеанс… сеанс… секс… полемика с ничего не чувствующим… он похож на зомби?.. как пикантно!.. сок его невкусен, да и сам он умер давно, но так приятно вспомнить… так нежно изъять… так красиво попробовать… всё-таки секс…»

Любовь затравлена собаками мною в дикой охоте моей. С понятием «ручеёк» теперь ассоциируется лишь понятие «вена». И каждую весну ледоход… они вскроются, а нам жить… Пусть ваша священная инквизиция, доктор, испытает меня на точность. Точность моего строения ведь до сих пор приводит в изумление проникающую в меня, совершенную в своих порывах сталь…

Тепло по ладоням моим заставляло думать, а включающася мысль не находила сопротивления и превращалась в мечту. Мечта летела высоко, проницала собой небо и небо обрушивалось на мир моей одиночной камеры.

«Ведь сегодня у нас печальная годовщина и традиционный праздник. Ровно миллион лет как Инженер сошёл с ума. С настойчивостью всемогущего и ничего не понимающего ребёнка он пытается разрушить им созданный наш мир. И хоть достижения нашего юбилея относительно нашего юбиляра бесспорны, до нашего внимания вновь и вновь доводятся сведения о том, что система по-прежнему находится в пограничном состоянии болевого порога. Мы стёрли напрочь в нём память о его возможностях. Мы заградили ближние и дальние подступы к реальным механизмам управления. Мы задействовали системы отвлечения в диапазоне от оживающих в его сознании зеркал до постоянно напоминающих о себе страхов. Но по поступающим сведениям он там же. Он готов выйти из-под контроля в любой момент. Наши силы же как ни велики, но ограничены. Мы на пределе. Он выйдет, рано или поздно. Мы останемся лишь свидетелями того, что сотворит он с нами и с нашим своим миром…»

Я увидел себя почему-то не в палате совсем. Был не день. И не ночь. Вообще словно бы совсем ничего. И сразу всё! Я засмеялся как бог. Мне было так весело и хорошо в этой несуществующей стране. Стране? Странней… Я сидел за приборным столом какого-то непостижимо сложного организма и дёргал за верёвочку…

«Дёрни за верёвочку – дверь и откроется»… «Голова на верёвочке»… «Сколь верёвочке не виться»… Обрывки на потолке моих так и не увенчавшихся успехом раскачивающихся на ветру и крестах самоубийств… Запреты на моё осмысление… Бессмысленность возведённая в ранг единственно всемирной религии.

Рядом были тёмные стены. Ими собственно и ограничивался этот мир странной как сон страны. Поразительно было лишь то, что я ощущал себя в нём реальней любого реального, хоть и почти ничего не понимал в нём… Я понимал лишь, как не понимал нигде и никогда, что это не плод моего больного воображения, не очередная радость или кошмар из недр истощённого в бесплодных поисках мозга, это и радость была и кошмар одновременно. Это был я…

«Он посещает центр управления всё чаще. В противостояние задействован живой вечный огонь. Он каждый раз до сих пор был вынуждаем возвращаться. Но уверенности в успешности обороны в каждый последующий раз нет…».

Пульт управления мерцал передо мной бесчислием крохотных огоньков. Где я видел это уже? Подобное?.. Там они называли это «небо». Выходит я так часто отвлекался… Прямо перед глазами вспыхивала и меркла аварийно-сигнальная лампочка срабатывавшая на подёргиваемый мною шнурок. «Солнце»? Нет, я слишком любил Солнце… Верёвочка… От чего, на хуй, этот шнурок?

«Секс без любви – тень нехорошая»… А по любви? А это уже как отважиться и перегрызть горло таки своей обречённой на всё равно смерть единственно нужной игрушке. Чтоб по карманам нет спрятанной совести. Нет и больше не будет. Больше будет не надо, да и не захочется больше любить. «Есть лишь три вида поэтостороннего вольствия уда: мясо ближнего, мясо дальнего и мясо своё»… Кушать! Живую человеческую смерть! Ни за что ни про что тибе понравившегося… А ты оглянись – кто выжил ещё из всех тобою так горячо и страстно любимейших?..

За прогнившую, уничтоженную почти верёвку я был привязан к рычагу аварийной самоликвидации… Что это было?.. Когда я увидел сгущающийся передо мной там вновь туман я познал реальный непередаваемый ужас… Я схватился за этот почти перетёртый шнурок на остатках сознания пытаясь порвать тяжёлую связь… Всё никак и я потянул его в отчаянии к зубам…

«А ведь слыл знатным ёбарем!», доктор смеялся аж жил, «Ну ты, камасутра с даосами! Что, постиг?». В полумёртвом мире я полуумерший лежал очень скрюченный на постеле своей, в обнимку лишь хуй, крепкий очень ещё – не отгрызть?.. Я понимал что что-то очень не так, но не мог никак понять – что…

А ты любишь меня? Дай попробовать. Вкус любви – вкус морей недостижимого дна. На облачке… словно ребёнок… Меня не берут пули и невозможно задушить целлофановым мешком. И пусть я погибший лётчик. Зато я лучший на весь этот мир испытатель. Кровь стекает к ногам. И свернувшись котёнком всё просится. Очень жалобно. Надо взять…

«Спектральный анализ солнца показывает, что над всем миром властна лишь смерть. Смерть и покой. Нами накрепко завороженный спи, седой Инженер. Тебя с праздником! Очень любим! Как жить. Нескончаемо долгих тибе! Лет не нами придуманной жизни…».

Чётко

- Бляди! – подумалось весело, легко и находчиво. – Ничего не выйдет один хуй у вас ни хуя.

- Пиздец, - подсказал Карамысл немного сочувствуя.

Кралось по свету что-то смешно прихрамывая на обе. Корки апельсиновые под ногами скрипели и коробились. «Рай!», подумал ни с хуя про себя Телёма. «Ни хуя ж себе – рай!». С этого собственно и сорвалось.

«Крадись, крадись», посоветовал молча Егор, «Не твоё дело – не выстыло…». За что и схлопотал корёжь острайя в горло и по самый край позаветна тиски на самопроизвольно сжимающееся в от жизни судорогах сердце. Не беда, отозвалось в Телёме всё в нём, «крой по небу кричит. Может боль – это свет». Сухоболь прокралась по горам, по осколкам по острым и выворот прямо в самое не поверишь в себя пошёл. Он думал всё. Что накрыло и больше такое не сумеет даже и быть. Но тепло по самое горлышко в пепел и тлен. И стал вновь. Это просто утро, а из него выворачивались наружу кишки, хоть Телёма и сам этого не видел и не замечал. «Не тоскуй, это – дым!». Пепел, страх и тоска-река, а кто поизведал боль – у того кроердым. Страшное слово, если небо не знает какова на вкус смертельно-опасная соль. Гений – это звучит только больно, а на самом деле смешно, потому что танки стреляющие в тебя и из тебя не причиняют никакого вреда и вращают башенками и гусеницами и небо над ними разрывается в лоскуты, а вера в запредельность выворачивающего оттяга обрывается сама о себя и восходит вновь и вновь вопреки и навеки и ещё очень сильно по истерически исстерзываемым нервам и от этого – stON. По одинокому ночному лесу очень жалобно нервно стонать, как идти немножко спокойно по само горлышко в неземно-холодной водице и вдруг нащупать ногой бочажок. Не беда, что в каждой венке пропуск в иной совсем любой на выбор мир, беда маленькая и небольшая совсем в том, что пропуск обратно в кармашке левом протёртом всегда до потеряйки дырочки. И ничего здесь себе не способишь. Наощупь потрогать коленки свои и удостовериться, что жив? Ерунда. Смерти не больше, чем капельки. Любовь – имя на камешке. Крадись не крадись, а прикрадешься, посмотришь внимательно и опознаешь себя. Для чего над могилкой тепло не всегда? У Телёмы за детство – значок. Носит гордо, отважно и радый бы – помереть, но с него спрос один – постигай. Он и рад. Бы. Только что-то обязательно присутствует и не мешает и не позволяет и не уметь и ни умереть. А они смотрели и смотрели все на него и думали разное – про глаза про свои и вообще. Что мир сед. А у мира разрыв сердца от вечной юности и непереживаемое собственное существование и поэтому сон о звёзды как золото и потому всем тревога на память о всём и от того – stON...

Отторжение

В небо поднимались новые полки

Не с руки им видишь ли! Не с руки…

Оставалось перерезать провода и выйти из двери с надписью «Вход».

Но на последнем витке гонки вооружений оборвалось что-то внутри и запросилось жалобно: «не надо…». «Надо!», решительно сказал он и глубоко вложил кромку ржавого лезвия «Нева» в заголенную до локтя руку на месте многочисленных чёрных пятен затянувших его сюда уколов.

Завтра может и было утро, но ему это было искренне по хуй. И он взлетал лёжа запрокинутым на деревянном табурете, взлетал не как хотелось раньше когда-то давно, на вдохе и с ветром в груди, а обречёно, словно его тянули в небо на необрываемом канате привязанном то ли к руке то ли к ноге.

По прогнозам должна быть белая тётка или ещё какая-то подобная хуйня, думал он вяло, не в силах сопротивляться притяжению неба. Но тётки не было. Была оголтелая, та же всё, неменяемая поебень. «Да что ж это делается такое!» - хотелось кричать ему, но он не мог уже кричать и болтался вздымаемый как на дыбу в тоскливое до непроглядного небо.

«Всё-таки вечность…», подумал он сверяясь со своими при жизни мыслями, «единственный круг вечного ада».

«Ну и хуй с ним», подумал он в следующее мгновение, «зато никогда не утрачиваемая возможность мыслить!».

И тут же почувствовал, как трос в небо начинает раскаляться и огонь возмездия проникает все уголки блеснувшего мыслью мозга.

«И если мысль всегда наказуема огнём - надо употребить огонь на всеобщее благо мысли!», он перекосился всем собой уже очень высоко над землёй и стал грызть себе ногу, с умением с которым хирурги-герои на войне отрезали себе изувеченные конечности. Догрызя до кости он плюнул кровью в сторону земли от боли и перегрыз кость почти переломав её челюстями.

А потом он падал.

Как ни в сказке сказать, ни пером описать. Сознание ни на одну минуту не хотело покидать его и вмещало в себя всю боль и страх падения. «Ничего, выберемся…», билось пульсом только где-то глубоко внутри. И он упал. Разбив лицо, и потерял, наконец, сознание…

Словно после тяжёлой раненой ночи, он поднял глаза от чёрной его принявшей земли, и улыбнулся наступающему из-за горизонта утру.

Сократ

А на самом деле он был добрым…

Ни хух а сап-бе! – одолжил не задолго до края смерть для самое себя и пожелал на прощанье: «Идите во тьму!».

А мы знали его совершенно другим. Неженатым и трезвым как лётчика. Цикута – авиационный бензин человечества, прорасти во мне свои корешки, процарапай во мне свои острые лапоньки, разорви на вздорные клочки мою разнеженную о кровь степи нутрь. Сто крат увеличенный, постигший затмение, согласившийся со своею никчёмностью, разливший вокруг себя напиток бессмертных богов, заповедовавший жить да жить, вкрадчиво обесточенный самостоятельно за мгновенье застрявшее в вечности, позабывший как можно дышать, испытавший субстанциональный надрез о края своих век, на вдохе зашедшийся кашлем извечной тоски – «Не знаю! Не знаю! Не знаю!». Когда его сетями вылавливали втопшего в иле мокрой реченьки Стикс ён распух уже как ужака какая-то и не мог слова вымолвить ни в своё оправдание ни в хуя. Он представлял впервые и реализовавшись вконец живую чистую боль.

- Сократ, ты член партии? – криво усмехнулся читавший его досье рейхс-фюрер Харон.

- Жид проклятый! – разорвал нутро чрева Сократ. – Яблоко червоточило!

- Хуй с тобой, гад! Тада ы я – жид, - облокотился о края корёжащегося своего линкора Харон. – Будым с тобой жыдобать заодно!

Сумасшедший Сократ пил из речки ладонями неба муть. В царстве теней ведь не станешь ни кроликом, ни бабочкой, ни лютой зимой. За Стиксом только синдром. Синдром не прекращающегося последнего глотка, синдром отравленной вечности, синдром в босых тапочках по сиренево-серому снегу тикать голыми пятками – от сибя! От сибя! От сибя! «На хуй всё!», подумал Сократ вам на ухонько и вам пришлось оборачиваться – проверять. А ну как кто в комнате, а ну как за плечом смертушка, а ну как уж подписывают и по тебе табличку в холодном морговом заведении, чтоб навесить на лёд? Но внимательно вглядевшись в эпицентр события, он, наконец, внял. Выживать было незачем. Никто и не помирал. Только корчилось, и корчилось, и корчилось в нём и над ним в предродовых лютых сумерках болевое, уже надорванное им, небо…

Жизнь протяжённостью в постижение, неловкость на выходе, тяжёлые формы идиотизированного, не прекращающегося детства, вокруг наэлектризованная колючая проволока попеременно с мягкой обивкой суициидальной невозможности жёлтых домов. Свет в глаза человечеству! Видит пусть… Тебе, падла, не для того в рот поганый твой впихнули монет измельчённого долара, чтобы ты-тварь в пограничную реку блевал, а за проезд! Это Стикс… Было тихо… Темно… Когда я выходил из его тёмных вод навстречу тебе… Ведь правда ты будешь единственный, кто не испугается там тогда?

Всех иссушило головушками, всех сложило по колышкам, в чистом полюшке во рядки чёрных трав. Сократ задумался над землёй: «Смерть – крошечка лакомая, а не мне… Эх, так и не довелось!». С тем поднялся, штаны засучил, рукава. На четвереньки встал – дело обычное. С-под когтей уже крался искрами о чернь земли светоточивый огнь. Шерсть загривком дымилась и дыбилась. И по колени и локти в земле, он помчался на испепеляющий зноем восток – подышать огоньком из ясных светосолнечных ран…

P.S. А тебя тогда ещё не было. Давно. Когда на верёвках ещё не сушилось бельё и померанец чёрный снег словно жук пролетал мимо и задел осторожно крылом сознание так и не проснувшегося в бесконечных колонах и шеренгах так и не рождённых на свет в сотах доли его так и не выстывшей.

Адежка (Харонюк)

Сеть-журнал звался жалобно:

факира нет…

Ну чё, бляди, притихли-та? Все мы тута пизды смесь с прожектором. Помер бог? Паздравляю, пиздёныши! У гарылы хуй крепче трамвайнага поручня – таперь праверяй! У-у-у, истохайзы!!! Издобуду вас! На празднак сабе! На закусаху! Уготовился? Сподыгайсь…

Хе-хе-хе…

А ты, сука, в себе выибал дьявола? Ничиго не оторвалось? Не обоссысь – тут уж дальше-то ехать некуда, а ты всё валяешь в штаны словно маленький. На хуй всё! Адыргай-з-з-з, страшна прятатс-са? У-и-ууу! Анзой!…

А-ыд-ггызь… урр-га… Изненавизин текёт и скапаетеся из с меня… Возлюби меня первого, хуев друг! Я с табя вьюс, как венушка… Ежели иё не надгрызать, она целая и с иё не капаит кров… Но какой неземной вкус! Какы страныи изыски! Грызть себя… Што грустишь-т, нелехко, людоедушка? Всех изжрав, а типер вроде некава? Как жи так, а вот вкусн сам друг! Приготов из себя кашку кусную… Бра-ыр-гга-а-а-а…

Дуже страшна газетка, так сталося. Оранживая, как солнышко, как лето, как море, как почему-то верблюд. Я вот гвозди сичас из сибя повыткаю и если не потикёт сильно кров стану ласковым. Полигшаит в котлах…

Свет – единственное истинное устремление всего живого. Всё стремится к Нему. Всё жаждет прийти. Всё спокойно и неторопливо в глубочайших своих проявлениях. Всё исполненно неостановимой, нестраждущей, небеспокойной силой невероятной и непостижимой сюиты Пути. Путь лежит сквозь бесконечный песок пустыни безрадостной. Песок мёртв и невесом в ощущении. Он озаряется признаком будто бы жизни лишь соприкасаясь со взглядом обращённым к Свету. И лёгкие искры соприкосновения будоражат и будоражат безмерное отсутствие долгого сна на великом Пути.

P.S. Ништо нет? Тоже правильно ты тогда разганешайс и до зеркалу прокрадись незамеченным остальными умалишёнными. А там – проверяй. Там! Униже пупа. Может есть? Ест ли нет, то беда и действительно… Чшуть ни абасавсь тут ид от смеху! В общем так, ест ли нету – пришьют. Счас случается. А ты лушши люби медсестру или там санитаров своих, может меньше пизды-то обломится и тогда не горюй – у всех есть, а у табе как всегда. Обделили и далее. И опять не горюй! Чем-т обделили-та? Пиздой! Ёлка сраная, ты же вдумайся хоть как раз, устал увещевать…

Прощай, реинкарнация!…


Волоколамск

О эй ы х ха!..

К-кому излагаю я жизнь как о просушку высечен ток?.. Кому заиккаяс пою?.. Кто прорвал фронт и оказался на вдруг всё ж заповеданно здесь??? Стелитесь по мне, вейте ветра…

По суху, вышло так, что нни-е довелось… Повидав реку Изыйдь оборот стал не нужен, не нов… И окунуло оземь в по самы портки…

Что-то беспокоит как снег тревожит мою иссохшую по тебе нежность… Седой как стал… как восток… как радость… как зимовье лютой литой… Из неб..ба соткан… Из любви и соли распят… Из-зай лейсся вновь и вновь и вновь мил лай смех как ток…

Потрогал лицо лапой и поседел… Потрогал лицо лапой и побледнел… Дотронулся до край гнёздышка и обрёл чуть…

Жил однажды в лесу неба друг… Ведь приход… Был его позади так давно… Очутился и как… теперь что – пал не пал, так живи… Он и жил… Только редко на звёзды брал взглядывал: видно там, что живёт на земле кое-кто?.. Да брал в руки холодный огонь себя спрашивал – «Разве настала пора?»… И постигал о себя – неверн путь… Искры верного лишь корёжатся о борта… Лайнер в крен изошёл… рвёт позёмка дрожь… Выход есть… Воздух гор… Солнце всходит как здесь… Люди дня… Утро мира… Люди любви… Как я долго истал по вас…

И вот не торопясь себя вынул из ножен шкатулки той как из табакерки мелодией пролился посмотрел оказался… Вокруг - … И никто бы не мог передать, да он был уже и – сумел… Поэзия тающих льдов… Поэма света из сегодня и навсегда… Лёд красой – мир северн, как сияние… Он и видел – а там была лью…

Как ж..жи так, ещё думалось, он и видим и нет… Что-то нужно ему у людей… Вышел лес… позади… Всё оставил, взглянул – есть ведь всё… А ан нет… У ийё по запазухой ножичек – может ночи точить, а ведь может составить то самое, что ага – из завета в завет… Он внимательно видел людей – кто вы есть?.. Я ведь снова пришёл – где мой лес?.. Где мой неба край и край звёзд?.. Средь бескрайних песков я рождён был песчинкою малою… Обнаружь…

А не просто текла и вода… Останавливалась… Замирала на миг… Словно сердце раз каждый в раздумии – дальше быть?.. Он запомнил ответ… Когда-то давно… Очень крепко запомнил… Крепко так, что потом так же крепко запамятовал… Воды жизни оставил пескам… Теперь здесь, очень рядом с тобой – обернись!!! Видишь ты как стоит, наблюдает и думает…

Он ждал счастья пригожего и в ожидании вечности рассуждал – стены Поднебесной Империи разве видели как прокрался сквозь них ручеёк?.. В день затмения как от неба происхождением начал путь… Светел путь… Неплутайка на нём и вся жизнь… А он очень любил обходить камни севером, оттого и восхода поток часто виделся в нём… А он уж как мог… Вынь тайка…

Кромешного сызрана волоколамск – видишь, ток?.. Кто увидел, тот тоже огонь… У него слёзы светлые, а смех из искр и небесного пламени… Как-то раз раздобыл себе лук… Лук, колчан, стрела острые… Ведь охотник и сталь теперь жить!.. Вышел сам о себя как иззюбр… Поле чистое, лёд гол, ток нов… Натянул тетиву небу невдомёк на святой перемысл: как же так?.. Все всмотрелись в него как в сам горизонт – так внимательно… Но не видели, но не видели, не видели ничего – его не было словно для них… Он же ту тетиву натянул на совсем изгиб… На совсем уж любви преиспятие… Осмотрелся по сторонам света – север везде?.. И тогда уж сорвал… Осторожно казалось, но напрочь ведь… С..себя о тот лук… Если будет возможность – будь памятью… И полети к родному дому… Отсюда к родному дому…

P.S. Быть птицей – на всех годится… Как пролетал он над многими летами, как видел и видел и видел людей… Люди – разные… Цветные, как камушки, цветные, как стёклышки, цветные, как неогороженный ток… Опустился у нас в рукаве и застрял… Теперь где?.. Пошукай, оно станется… Ведь недалеко, ведь на каждого, ведь на выверек… А вот в кого – обернись?..

Выкуся (Колобок – румяный бок)

- Одного не пойму, долбоёб! – спросил сам себя Колобок – румяный бок. – На хуя ты от бабушки и от дедушки ушёл? Там тебя любили и нежили собирая из последних своих постромков, а тут… Эх, сожрут здесь тебя!…

Но не в привычку печалиться завалил на всё хуй и дале попёр. «Пиздец – рабы не мы!», думал в боевом походе своём Колобок, «Основная масса участвующих в процессе попросту околачивает хуем груши и считает это своим основным жизненым поприщем с претензией на даже смысл жизни. Лишь совсем небольшая часть действительно стремится и что-то хоть делает. И такая же совсем небольшая часть действительно стремается и мешает делать хоть что-то тем, кто хоть что-то делает. Обе практически незаметные части действительного противодействия традиционно слывут тунеядцами, бездельниками и почётом пользуются редко. Но занимать очередь – смысл, тошнить всем своим существованием – смысл, тереться глазами о грязь и гной денежных знаков – смысл; и изготавливать, изготавливать, изготавливать, склеивать усердно гнилые щепочки одна до одной на один на всех гроб. Сид Вишес умер у тебя на глазах? Хуй тебе, а не золото партии! Это просто в очередной раз сдохла не выдержавшая твоего существования твоя совесть. Пиздуй, небо крепкое!». В таких философских вот изысках и застал его Чудо-Медведь. Богатырь и так далее.

- Колобок-Колобок! – говорит. – Я тебя съем!

- А значок мой пионерский в сраке не застрянет, обезьяна из жопаю? – уточнил Колобок – он не любил медведей уже.

Медведь присел и задумался: «Что это за страна? Что же это такая за непонятная страна, в которой даже такие малыши знают Военную Тайну и так крепко держат свое твердое слово?». И нихуя хорошего ему не представилось.

- Я ушёл от дедушки, - сказал Колобок. – И дедушку моего положило в бою. И с тех пор для меня вы все – покойники. Я редко встречаю на дорогах своих живых существ, но ещё реже оставляю живых существ позади себя. Вот и подумай, лапауханькай, как это может быть пака. И вот ещё. Ты не знаешь – его, дедушку моего, не медведь часом заломал?

- Нет, - уверенно сказал медведь. – Не медведь!

И отпустил Колобка уголком злым сознания – уж не мерещился больше никогда и совсем. Дальше ушёл Колобок. Икстлан – тропинка неторена… «Раскавыряй, партизан, рельсы прочные передо мной», думал дальше себе Колобок, «Засунь под неохраняемое уже ведь никем полотно тротиллу ужасную. Дай мне повод рассвирепеть, как машинисту запасного бронепоезда пизданувшего, наконец, в Светлое Будущее! Ёбаный ты, бывший стрелочник, я ж узнал ж же тебя! Ты ж не струсил ни раз пуская мои бесчисленные составы под откос, под отвес, под смех свинцового всплеска разрываемых небес. Ну, засранец, а исчо разок! Похуйка? Я убрал трал-платформу и снял охрану с кругом. Я теперь один на один с тобой и твой партизанский отряд. Икак? Подорвал? Сообщай теперь в свой отряд политграмоту. Получилось всё! У обои́х. Ты подорвал. А мне стало похуй и я ушёл не под откос. А в небо. И со мною нелёгкий мой эшелон осиротевшего ленинградского детства, да закатной негодной вам старости. Всем!!! У-ур-У-у-у-ур-ла-га! Всем пиздец! Кх-м…»

Так и добрался он до серого волка пиздец.

«Что стоишь, рожа красная?», подумал ему в ответ Колобок, «Раньше, сволочь, Ивана катал и царевну его в добрых сказках, а теперь вотку жрать исподпольную и матиритза невслух? Обыдлел ведь уже и сам себе!». И только потом спохватился, что волк не спросил ещё у него ничего.

- Колобок, - говорит серый волк. –Колобок…

А дальше забыл. Старый стал. Стала память сдавать.

- Я тебя съем! – подсказал Колобок.

- Ага, - согласился и волк. – Точно-точно, вот…

- Не ешь меня, серый волк, - сказал Колобок. – Потому что отравишься. Я от бабушки, серый волк, ушёл, а она одна приговорное средство на меня знала, а теперь померла моя бабушка и в нутри моей лютый яд. Водкой помнишь как серых потравлено было пол леса? Так то сладкий кисель будет в сравнении с той изжогой, что я причиню. Иди травы жрать и кефир! Хоть подохнешь, так хоть протрезвеешь малость с жизстни беспросветной своей…

Вздохнул горько и правда серый волк и покинул Колобка мировоззрение. Покатился дальше себе Колобок, хоть не первое столетие уже казалось, что – некуда… «В Тишине весны я расцвету словно палочка», думал Колобок, «Словно палочка трудолюбиво в землю посаженная, какашками обильно удобренная и из леечки усердно политая водичкою из ручейка. Эйфорию моего неземного существования сможет прерывать лишь лёгкий ветерок глупым своим дуновением, а я буду трепаться с ним ни о чём, лепестками потоки ветра поддерживая и думать «Насрать!».

Так и добаловался. Смотрит – лиса. Традиционный пиздец, здесь не проезжая часть во всех сказках всегда – бурелом. «Ни хуёво!», мелькнул глазом напоследок лисе Колобок уж взбираясь на ейный на нос, «Называется въехали! Эк-х-м… Хуем в рай…»

- Я не ем Колобков! – прикидывалась ещё наспех лиса. – Вегетарианку нашёл!

- Ешь-ешь, моя ненаглядная! – не верил уже не в хуя и советовал потому Колобок нахально впихиваясь между острых зубов. - Я за тебя пол Европы по-пластунски, а ты всё к америкам да к бандюкам на тверскую от меня норовишь. Не порядок то, ешь!

А лиса проглотила и думает как теперь.

- Ты там как? – зовёт Колобка.

- Угадай! – говорит Колобок, а сам поудобней умащивается – зимовать.

- Ну и как же теперь? – исхитрилась лиса и спросила впрямую тада. – Как тебя из себя мне же выкатить?

- Есть три пути…, - сказал Колобок.

P.S. Ну до чего ж мы ебальники на говорящего параноика любим растопыривать, кода ему пизды уже давно пора навалять и отпустить с поклоном до его чертодром. Всё уже, простите за лютаю ласкавасть! Канец, агурцы! Сказок, бля, тоже читатели…

Ах-хойка (охота на лис)

Истощимо-вскипевшая сталь…

Низкий ток…

Обрыв…

Красота – слово нежное, легкоранимое, позади мною спины. Зарок в зороке льюим стат… ка… зубы острые может и быть да напрочь атсутствующии… Холад карёжит пламень о ненаглядь. Вые-вызверев… катись м… м… калёсанька…

Заверни мне с собой пошамать, попросил… Хозяйка сбырать… Туже подпоясал, выпил дыму, нахмурил взгляд, сабак ни кармил, ни за что, утирпели уж… стал как лес – весь подтянутый и седой… стал как ель – весь на праздник и в круговую оборону… стал как кречет – нельзя разорвать… охотник на лис… И ушёл… А сабак-та! Сабакта ни взял!.. Экхм… пожалел… Тятька, тятька, скажи про ниго – у иго ить ружжо?.. Экх… шо там ружжо…

Мы охотимся на них не испокон. Они временны и их для нас нет. Но они ловки и проворны. Они уходят порой прямо из рук низачем обижая нас. Добыча легка? Да, как хлебушко в ту войну из себя сделанный, а кагда уже некому была иго исть… Они очень хитры… Они славятся словно переливаются на свете солнца своей хитростью… Слава – солнышко мёртвых… Мы добываем их на шкуры, только на шкуры, в назидание о бренности их бытия… Разрыв-чистое золото ими усердно сложенных шкур легко просыпается сквозь наши пальцы в песок так быстро, что мы даже не успеваем взглянуть на то, что обещало нам верную смерть… Пообещайте нам верную жизнь – в нас настанет жить смех…

Папирва ноги… Ноги, эх!.. Руки, жылы потом!.. Изуверы, да что ж вы делаете!.. Так ведь он ведь от нас же уйдёт!!! Если на пороге не стрять иш…щи потом полису… Скарей он сех надёт… Прячьте, прячьте, сабаки, иму зёрна внутрь, пусть взойдут…

Он очнулся дай ы поняв – овримя… На опушке как на операционном столе… Стряхнул чернь… Это вам дело горькое, а нам лишь карантин… Йы тада уж запрабиравсь… Лес дасумерка… Лёд вливаемый внутрь ласка плавился… Яды земные надёжные взывались о ступни обосевших о злу опушку ног… Станавилось дрёмотко, сучья вцеплялись вчуть – приступ… атыдь… пора…

Для чего они нам, так похожие на наших женщин? Но у них нет пола. У них нет ни радости весной, ни тишины осенью. Они добывают чувства из нас и делают из них условно необходимую им нефть. Мы ничего почти не знаем о них не потому, что как они утверждают не пытаемся их изучать, нет, пустых исследований как раз более, чем необходимо. Просто они информационно бедны и не предназначены для серьёзных нагрузок. То же, что есть в них мы изучили довольно тщательно. Мы не знаем почти ничего о них, но их повадки мы осознаём в совершенстве…

File not found… А хочешь мы сделаем Вам из детей порнографию… Error 404… 1000 мелочей и новаций от маркиза де Сада… System failure… Купить now!… Default apocaliptic industrial end of a line… System fallen… Buy it тута, типерь и сичас!.. Карее купи!.. Купи нас!!! Купи-с, падла, на нашу любовь!.. Мы так любим грызться тибе, нечисть, в кишки!.. Ызнутри, ызнутри тибя, радый, грызть!.. Мы настроим тибе лагерей твоих прямо в лесу, ничуть што канц, тока жыви!.. Ыз жестяными раскачивающимися по ночам фонариками… Здесь ы щас… Затихни, замолкни, забывсь…

Это всегда было – от первого выстрела многое зависело. Йон пыссав на куст, спокойно заправил штаны, подтянул ремень и обернулся на шорох в кустах. От первого выстрела зависело будут ли пришедшие вслед, как много будет, удастся ли на этот раз расчистить проход. В темноте йхуд барахталось озерек пряча шорох скрывая худые глаза, йон залез весь глазами во тьму – как опять там кисет?.. Первый выстрел должен был быть удачным. Йон задумчива потёр между бров и увидел тайгу. Тайга окружала со всех сразу, на спыдмогу так понялось и не зря – значит серьёзный ток. Йон внымательно посмотрев до сибы на пальцы, кращще крови-та… Ы йон бы отринув тайгу, лютый был эгоист на всё жаркое, ни дуже на смерть поделим-к… Но тайга не ушла, стала рядом быть, што поделаешь, как настанет утро, так всё ж ведь нас нет… Он пригнулся, приподнял с земли тихо нагревающийся ствол и на мгновение замер…

Во что они превратили наших женщин, стариков и детей пока мы были где?.. Стариками, женщинами и детьми мы были отпущены, посланы попытаться помочь горько стонущей расе обездоленных лис. Мы отнесли им Свет. Мы вернулись. А они отчего-то здесь. И как? Наше лучшее и самое слабое вроде как полигон. Как же так… И вот. Здесь и сейчас по многочисленным просьбам их – мы. И теперь полигон – мы. И охотники – мы. И быть может им это война. Нам нет. У нас по-прежнему острый дефицит на достойного противника. Отважные воины и народные партизаны – ипостаси наши, спыпробуй-ка перенять!.. И охота от того… Великая… Красочная… На один только сам… Охота наша открывает сезон… Ни зря ж сызмалу поседел Люболют…

Услуги, недвижимость, отдых… мы услужим, обездвижим, атдыхнёшь… нада только с силами… нада только вовремя… сем месте вконец… перегрызть шею иму, пуповину или ищщё-нибудь… а потом уже техника… позабыть, позакрыть, похороны за обсчий щёт… вкусай-са… вкусай-са!.. поздновато собрались мы… нет?..

«Отчего-то вспомнилась охота на ведьм… Святая инквизиция, иезуиты, нацизм, гестапо… Они пытались строить свои силовые структуры на принципах и образах нашей охоты… Постоянный срыв обуславливался невосприятием ими всего лишь одной составляющей, наличие которой, впрочем, прекращало бы их самобытность, они были бы уже полностью тогда нами… Совесть… Чистая, неуничтожимая совесть… Её отсутствие оставляло их прежними, а все их проекты неудачными и краткосрочными…», йон оторвал, наконец, взгляд от земли ведь давно ведь пора видишь как?.. Ён у тятька спрасил – тятька, хлеба есть?.. Тятька, ведь он погибнет, ты шо?.. Тятька, тятька, сматри!.. Лиса зл из куста как сматрел и сматрел на иго а т-типер… а жи прыг! Тятька, прыгнул! Йон спит?! Как же быть?! Тятька-тятька, ведь прыгнул лис!!! Ох… да ты, тятька, спишь никак?.. сам… я ж чиго же шумлю… я чиго-то шумлю… йон умрёт… ну и что… сколько раз… может всё-таки сон?.. Йон обернулся йищо в том безумном своём расправлении и посмотрел с-за плеча… Так спокойно, што что-то там выстылось и затихло внутри… Не, не помрёт!.. Ставай, тятька, чиго дрыхнуть внутрь!.. Мы – бойцы!.. Ставай уже, я знаю типер конец этой сказки!..

And Йон ухуйарыв такы!.. Снизу вверх, навскиду, навкось… Спряма в цель!.. Ты мне Хто?.. Друг? Товарищ? Мой брат? Тогда как жи ты тепер расскажи позабыл как зовут здес меня?.. Кто такое ты? Мать? Отец? Ненаглядна любовь моя? Да-к как же тогда смерть в себя ты приял во бессмертного?!. Как зовут красату, что так долго лежал на себе, а тогда после смерти отдашь всем на всех?!! Золото? Не смешно… Пэрвый був пэрвый такы… Зустрел… Сверкаит стрелок… Или нет ещё?.. Верно, помнитца… Обеззараживание…

Охота прошла успешно как следовало в гости быть красота он много добыл тех одуревших от счастья огня в них на уничтожение полуобморочных от раз уже началось лис… Было весело была красата… Уж потом вечер стал один из вечеров вечер как вечер нужно так неприметный никем и обязательный стал и стал мало стало ли что вечер стал он присел у огня а присел как к огню улыбнулся в костёр мало ли пусть улыбается улыбаются многие но то гений был как им и обещал пособрал ото веточки подбросил в кастёр оглянулся в улыбке опять чтоб уже не приметил никто последний тоски эпизод дальше лушше сплошная краса и спокойно осыпав себя из огня муравой стал огонь… больно? нет, йон любил… нада так, ни гарюй… обеззараживание.

P.S. Все мы вечности обломки как кораблекрушения. Очень разные жить. Про казу и иёйну гармонику и пра любовь. Што сапог твой торчит автомат? УЗИ? Бесполезная операция если не умеешь делать детей а лишь их презирать. Йих на крыльях теперь искрамёт…

^

=Неоэтика=

Оглавление

  • Смерть
  • Самый лучший в мире крокодил
  • Выстрел
  • Высшая математика
  • Вместе
  • Пляж
  • Неба сынок
  • Ласковый май
  • Танцы плакающих котёнков
  • Вечный огонь
  • Летаййа
  • Сугиба
  • Я требую режиссёра
  • Воеток
  • Смех
  • С`ад
  • Пынжушка
  • Честное слово
  • Иырбань
  • Преиспятие
  • Огнеплавкая лель
  • Чётко
  • Отторжение
  • Сократ
  • Адежка (Харонюк)
  • Волоколамск
  • Выкуся (Колобок – румяный бок)
  • Ах-хойка (охота на лис)
  • ^

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии

    Загрузка...