загрузка...
Перескочить к меню

Новый мир, 2012 № 06 (fb2)

файл не оценён - Новый мир, 2012 № 06 (пер. Герман Евгеньевич Власов) (и.с. Журнал «Новый мир») 1509K, 426с. (скачать fb2) - Мария Семеновна Галина - Юлия Винер - Анатолий Владимирович Рясов - Николай Алексеевич Заболоцкий - Дмитрий Алексеевич Данилов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Описание города

Данилов Дмитрий Алексеевич родился в 1969 году. Автор книг прозы “Черный и зеленый” (СПб., 2004; М., 2010), “Дом десять” (М., 2006), “Горизонтальное положение” (М., 2010). В “Новом мире” печатается с 2007 года. Живет в Москве.

я знаю есть город                                                      

он совсем никакой

(из стихотворения Данилы Давыдова)

 

 

Описать город.

Взять и описать город.

Выбрать какой-нибудь город и описать его.

Побывать в городе несколько раз, много раз. И описать его.

Приехать раз десять или лучше двенадцать. Приезжать каждый месяц на протяжении года.

Ходить по городу, ездить по городу, смотреть на город.

Останавливаться в гостиницах города, совершать покупки в магазинах города.

Пройти и проехать его весь из конца в конец множество раз.

Миллион раз пройти по центральной улице города и по другим улицам города пройти миллион раз.

Чтобы город стал как родной. Чтобы пропитаться городом. Чтобы город вошел в печенки.

Интересно, что это значит — вошел в печенки. Странное выражение. Имеется в виду — в печень? Как алкоголь? Войти в печень и произвести в ней разрушения?

Очень странное выражение.

Тем не менее именно так — город должен войти в печенки. И должен быть описан.

Но сначала надо его выбрать.

 

Выбор города

Чтобы был не очень далеко от места постоянной дислокации. Не дальше, чем ночь на поезде.

Чтобы был не очень большой, но и не очень маленький.

Чтобы не был известным туристическим центром с “достопримечательностями”. Но чтобы там все-таки что-нибудь было. Желательно промышленность, очень желательно — профессиональные клубы по игровым видам спорта, предпочтительны футбол, хоккей, хоккей с мячом.

Большая река тоже является плюсом. Или другой большой водоем. А может быть и нет.

Сначала думалось про город В. Но он все же слишком маленький, и там слишком много достопримечательностей.

Рассматривалась кандидатура города К. Его большим преимуществом является наличие клуба по хоккею с мячом. Минус — довольно большое расстояние от места постоянной дислокации.

Хорош город И. Там много промышленности, имеется большой водоем. Но тоже далековато.

Город П. неплох. С другой стороны, и не особо хорош. На карте города П. преобладает зеленый цвет — он весь состоит из парков, садов, огородов, частного сектора. Собственно города в городе П. довольно мало. Нет, не подходит.

Были мысли насчет города С. Близко, удобно. Но как-то там слишком ничего нет. Это нехорошо.

В результате был выбран город на другую букву. Он подходит по всем критериям. Не очень большой по населению и совсем немаленький по площади. Никаких туристических объектов. Много промышленности. Крупный железнодорожный узел. Есть команды по футболу и хоккею, обе играют в первых лигах своих чемпионатов. Ехать шесть часов.

Кроме того, в городе на другую букву жил один выдающийся русский писатель, а рядом с городом на другую букву родился один выдающийся русский поэт. Добровольные пожертвования на памятник выдающемуся русскому поэту собирали в принудительном порядке со всех предприятий и организаций города на другую букву.

Итак, пусть это будет город на другую букву.

 

Первый приезд. Январь

В вагоне исчезающе мало пассажиров. Занята примерно треть мест или даже четверть. Это потому что новогодние каникулы и всем не до поездок в описываемый город.

Дядька-сосед со строгим лицом строго снял строгие черные брюки (под ними были строгие черные тренировочные штаны или, как некоторые говорят, “треники”), строго лег на нижнюю полку и уснул, сохраняя строгое выражение лица. Утром за полчаса до прибытия в описываемый город строго проснулся, строго-резко встал, молниеносно надел поверх черных треников строгие черные брюки (такой способ вставания и одевания иногда называют “по-военному”). Дядьке было сказано доброе утро, дядька строго промолчал, еще что-то надел на верхнюю часть тела, сел и до прибытия поезда на главный вокзал описываемого города строго смотрел на вагонную перегородку.

Да, в описываемом городе не один вокзал, их по крайней мере два или даже больше, а просто железнодорожных станций вообще множество, но поезд прибыл именно на главный вокзал описываемого города.

Идет небольшой снег, по дальнему пути медленно едет коротенькая четырехвагонная электричка, раннее утро, темно, какое-то тревожное и одновременно приятное ощущение, здравствуй, описываемый город, по подземному переходу направо, киоск с прессой, скажите, а у вас есть карта описываемого города, да, у нас есть карта описываемого города, вот такая, а, спасибо, такая уже имеется, ну а какая вам еще нужна, ну, какая-нибудь другая, больше никакой нету, ну ладно, спасибо, спасибо, по лестнице наверх на привокзальную площадь, здравствуйте, не подбросите до гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, двести пятьдесят, поехали, по мосту через реку и потом довольно долго через поле, вернее, через луг, это пойма реки, наверное, весной этот луг заливает и получается так называемый заливной луг, впереди не очень высокой горой с редкими огоньками виднеется центральная часть города, въезд в центральную часть города, по длинной темной улице мимо маленьких темных домиков, потом улица становится светлее и домики больше, потом направо, и вот уже совсем центр, круглая площадь, ярко освещенное здание гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины.

Это лучшая гостиница в описываемом городе. Кстати, лучшая гостиница украинского областного центра, именем которого названа лучшая гостиница описываемого города, названа именем описываемого города.

Тепло и уют гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, за окном холод и темнота. Надо немного поспать, а уже потом приняться за изучение города с целью его последующего описания.

Поспать, поспать. Тепло и уют гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины.

Поспать в тепле и уюте. Поспать.

Сколько же можно спать, а. Да как же это, а. Надо было будильник, это самое. Световой день короткий. Надо многое успеть увидеть в описываемом городе. Световой день скоро закончится. Ну как же так.

Ничего-ничего. Световой день еще будет продолжаться некоторое время. Надо выскочить на улицу и приступить для начала к осмотру главной улицы описываемого города. Скажите, а как тут пройти к главной улице описываемого города? Это совсем рядом. Сейчас выйдете на улицу, повернете налево и еще раз налево, за угол, немного пройдете и выйдете на главную улицу описываемого города.

Вот она, главная улица описываемого города. И одновременно главная площадь описываемого города. На главной площади стоит высокое параллелепипедное здание администрации области, центром которой является описываемый город.

Прежде чем приступить к изучению главной улицы, нужно сначала пересечь главную площадь и выйти на небольшую тихую улицу, параллельную главной улице. Название этой небольшой тихой улицы образовано от названия одного из месяцев, ну вот, например, Январская улица или Февральская, вот и эта примерно так же называется, только не Январская и не Февральская, а в честь другого месяца.

В доме 47 по небольшой тихой улице, названной в честь одного из месяцев, в течение ряда лет жил выдающийся русский писатель, и вот хотелось бы сначала посмотреть на место, где стоял этот дом, а потом уже вернуться на главную улицу и приступить к ее изучению.

Место, где стоял дом, в котором жил выдающийся русский писатель, представляет собой просто пустое место, огороженное железным забором. Сквозь щели в заборе можно осмотреть пустое место, этим забором огороженное. От дома 47 остался только небольшой фрагмент каменной стены. Дом представлял собой обычный купеческий дом конца XIX века, первый этаж был частично каменный, частично деревянный, второй — полностью деревянный. Дом разрушили 28 лет назад, хотели на его месте построить сначала пятиэтажный жилой дом, потом передать территорию ботаническому саду, то один проект утверждали, то другой, и так за 28 лет ничего и не построили и неизвестно, построят ли когда-нибудь, дома 47 на небольшой тихой улице, названной в честь одного из месяцев, просто не существует, стоит дом 45, потом пустое место, огороженное железным забором, а потом дом 49.

Ну вот, осмотр пустого места окончен, теперь можно возвращаться на главную улицу описываемого города по другой улице, названной именем одного выдающегося русского писателя, но не такого выдающегося, как тот, который жил в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев.

На одном из домов висит вывеска: “Адвокат Нужный Владимир Николаевич”.

Возвращение на главную улицу описываемого города. И вперед, вперед, по главной улице. Или назад, смотря что считать передом, а что задом.

Главная улица (вернее, проспект) описываемого города названа именем очень известного человека, который в своей жизни совершил дикое количество немыслимых, почти непредставимых злодейств.

Главная улица (проспект) пересекает по высокой насыпи огромный глубокий овраг. Главная улица идет параллельно реке, а овраг вытянулся перпендикулярно главной улице, по направлению к реке, видно там, на дне оврага, протекает какой-то ручеек или маленькая речка, который (которая) за века и тысячелетия своим слабеньким хилым течением выкопала этот огромный овраг, но сейчас, зимой, ручейка (речки) не видно под снегом.

На дне оврага стоит небольшая покосившаяся избушка, участок вокруг избушки огорожен покосившимся забором, забор частично взбирается на крутой склон оврага, то есть часть территории участка, прилегающего к избушке, располагается на крутом склоне, интересно, там что-нибудь растет, картошка, например, или морковь, на этой крутизне, или просто пустая земля, а если растет, то как же, интересно, летом картошку или морковь не смывает со склона дождями.

От главной улицы вниз, к избушке, спускается узкая тропинка в снегу, по тропинке осторожно спускается пожилая женщина (кажется, что пожилая, а может, и молодая, но все же кажется, что пожилая) с тяжелыми сумками в обеих руках. Сейчас она подойдет к избушке, войдет в избушку, поставит свои тяжелые сумки на пол, или на стул, или на стол, выложит на стол, или на подоконник, или еще куда-нибудь содержимое своих тяжелых сумок и будет существовать дальше в покосившейся избушке на дне глубокого оврага, который по высокой насыпи пересекает главная улица (проспект) описываемого города.

По левую сторону просто дома, советские и частично постсоветские, жилые и административные, а по правую руку пространство более разрежено, там тоже есть дома, но они перемежаются пустыми местами, и видно, что там, по правую руку, город спускается к реке, хотя самой реки не видно.

Довольно красивая церковь, с правой стороны, и еще одна довольно красивая церковь, и, наконец, главная улица (проспект) описываемого города упирается в высокое и отчасти безобразное здание гостиницы, одноименной с описываемым городом. За гостиницей — еще одна церковь, небольшая. А там дальше, за гостиницей и за церковью — спуск к реке и к заливному лугу. Хочется найти такое место, с которого открывался бы вид на заливной луг, реку вдали, железную дорогу и вокзал за рекой. Выдающийся русский писатель, который жил в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, так описал этот вид: “За лугами проходили поезда и сыпали искрами”. Тогда поезда ходили на паровой тяге, и паровозы обильно искрили, а сейчас поезда, ведомые электровозами, практически не искрят, разве только в редких, исключительных случаях, например при резком торможении или обледенении контактного провода, но все равно очень хотелось посмотреть на поезда, пусть и не искрящие, за лугами, но как-то ничего не получилось — за гостиницей начался густой частный сектор, заборы, тропинка почти потерялась в снегах, ладно, может быть, потом, весной или летом получится.

Возвращение к гостинице, одноименной с описываемым городом. Здесь центральная улица (проспект) описываемого города заканчивается, а под прямым углом к центральной улице от нее отходит улица с названием из четырех букв, две согласные и две гласные, оно очень странное, это название, совершенно непонятно, что оно означает, может быть, это имя человека, или животного, или птицы, или название неодушевленного предмета, или какого-нибудь вещества, или, там, небесного тела, в общем, трудно сказать.

Улица из четырех букв. И еще час до начала хоккея. Есть намерение посетить хоккей. Но до хоккея еще целый час, еще рано ехать на хоккей. Сначала прогуляться по улице из четырех букв, потом найти или поймать где-нибудь такси и доехать до места, где произойдет хоккей.

Мимо серых пятиэтажек, мимо маленьких магазинчиков, еще не темнеет, но уже скоро стемнеет, атмосфера тоскливой предвечерней зимней скуки, довольно холодно, остановка, лучше сделать так: лучше дождаться троллейбуса (здесь останавливаются сразу несколько), доехать на нем до какого-нибудь оживленного места, там поесть, поймать такси и поехать к месту хоккея.

Пришел троллейбус 3, и прогулка по улице из четырех букв продолжилась уже внутри троллейбуса. Сначала была городская среда (серо-унылая), а потом начался частный сектор, маленькие и относительно большие одноэтажные домики, и этот частный сектор тянулся бесконечно, все время частный сектор, конца-краю нет частному сектору, но все же в какой-то момент частный сектор закончился, троллейбус 3 проехал по мосту через реку и приехал в какое-то оживленное место.

С одной стороны улицы — гигантское торговое здание, это, кажется, называется гипермаркет, да, гипермаркет, его название обозначает геометрическую фигуру, а с другой стороны улицы — торговый центр, название которого совпадает с названием одного из городов, вот, отлично, там наверняка можно перекусить, и наверняка тут вокруг этих торговых мест дежурят такси, и можно будет поехать в место хоккея.

Обнаружилось, что в торговом центре можно купить кусок пиццы, ну, кусок пиццы так кусок пиццы, хорошо, кусок пиццы — это хорошо, только вот такси что-то не видно, а, вот есть машина, здравствуйте, занят, а, эх, вот, возьмите визитку и позвоните, через пять минут подъедут, здравствуйте, а можно машину, прямо сейчас, как можно быстрее, гипермаркет, название которого обозначает геометрическую фигуру, а в каком районе, у нас их несколько, таких гипермаркетов, в каком районе, в каком районе, а, да, вот, в Таком-то районе, хорошо, ждите, машина будет через пять минут. И машина появилась через пять минут.

Выезд на улицу, по которой ехал троллейбус 3, потом на боковую улочку — и очень долгая езда в темноте (уже совсем стемнело) мимо непонятно чего — мимо каких-то полей, лесов и перелесков, описываемый город так устроен, он состоит из нескольких районов, разбросанных по огромной территории и отделенных друг от друга практически дикой природой — полями, лесами, реками, заливными лугами и тому подобными природными объектами, и вот, чтобы добраться до Ледового дворца в Таком-то районе, надо очень долго ехать по пустой темной дороге, а потом темнота отступает, вокзал (тот самый, утренний, главный вокзал описываемого города), по мосту через железную дорогу, и начинается Такой-то район, неширокие неярко освещенные улицы, уставленные невысокими домами, направо, налево, еще раз налево, какое-то пустынное место, заборы какие-то, и вдруг — сияющий огнями Ледовый дворец в Таком-то районе. Оплата производится по счетчику, таксист возвращает сдачу с точностью до рубля.

В фойе Ледового дворца в Таком-то районе пусто, только какая-то тетенька моет при помощи швабры светлый сверкающий пол, здравствуйте, вы у нас, наверное, первый раз, да, вот, пожалуйста, в кассу, билет сто рублей, и, пожалуйста, поднимайтесь на второй этаж, только ноги вот о тряпку вытрите, да, вот так, спасибо, проходите.

Трибуна на тысячу человек, практически заполненная. Тысяча человек в меру орет. Команда, одноименная с описываемым городом, играет с командой, представляющей один из городов. Первая лига чемпионата страны по хоккею. Уже середина первого периода, счет 1 : 1. Команда, представляющая один из городов, играет плохо, но все же пытается играть хорошо, пытается хотя бы иногда делать точные передачи и даже комбинировать, и иногда это у нее даже получается. А команда, одноименная с описываемым городом, играет просто плохо, без намеков на хорошую игру, она занята обороной, силовой борьбой и безадресными забросами шайбы в зону соперника в надежде, что кто-то из своих шайбу подберет и что-то получится. И, судя по счету, иногда все-таки получается, вот, один раз получилось.

Приятный скрип и визг льда, приятные звуки соприкосновения шайбы с клюшками и бортами. Тащи, тащи, кричит один тренер. Внимательнее, внимательнее, кричит другой тренер.

Перерыв, все пошли в фойе. Лоток с программками и клубной атрибутикой. Буфет с чаем, газировкой и пирожками. Во время стояния в очереди начался второй период, и с трибуны донесся дикий вой и топот, видно, команда, одноименная с описываемым городом, забила, наконец очередь закончилась и появилась минералка, действительно 2 : 1, но очень быстро стало 2 : 2, а потом у команды, представляющей один из городов, удалили сразу двух игроков, и команде, одноименной с описываемым городом, впятером против троих удалось неуклюже затолкать шайбу в ворота команды, представляющей один из городов, 3 : 2, все присутствующие опять заорали, команда, одноименная с описываемым городом, до этого проиграла семь игр подряд, и вот появилась надежда прервать эту мрачную серию, команде, одноименной с описываемым городом, позарез нужны очки, чтобы зацепиться за спасительное восьмое место, дающее пропуск в стадию плей-офф, давайте, ребята, жмите, давайте, и над трибуной гремит речевка, или, как это называют фанаты, заряд: “Вперед, наш <Название описываемого города>, вперед!” Вперед, наш <Название описываемого города>, вперед! И тренер команды, одноименной с описываемым городом, тоже пару раз крикнул вперед, а потом еще внимательнее в обороне и держим шайбу.

В середине третьего периода судья удалил одного из игроков команды, одноименной с описываемым городом, и команда, представляющая один из городов, очень легко и изящно реализовала большинство. 3 : 3 в основное время. В овертайме не было ничего, кроме нудной, тяжелой, вязкой, неумелой борьбы, и вот штрафные броски. Хоккеист команды, одноименной с описываемым городом, разбежался и забил. А хоккеист команды, представляющей один из городов, разбежался и не забил, и потом было еще по две попытки, и никто больше не забил, то есть вратарь команды, одноименной с названием описываемого города, отразил все три броска и таким образом стал героем матча, все присутствующие долго победно орали, а вратарь-триумфатор долго и нелепо размахивал своей вратарской клюшкой, обозначая триумф.

Долгая и какая-то даже захватывающая поездка — по улочкам Такого-то района, по мосту через железную дорогу рядом с вокзалом, через заливной луг, по одной из центральных улиц вдоль реки, потом по огромному мосту через реку в Такой-то район, к гипермаркету, название которого обозначает геометрическую фигуру, купить что-нибудь поесть и попить, и обратно по огромному мосту через реку, по одной из центральных улиц вдоль реки, налево, потом направо на красивую круглую площадь — и вот оно, ярко освещенное здание гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины.

Лежать, смотреть телевизор, рассматривать карту описываемого города, отхлебывать и жевать, снова смотреть телевизор и изучать карту, и так долго-долго, до самого практически утра, а теперь спать.

 

Сон как-то неприлично затянулся, он прекратился уже в самом конце светового дня. То есть когда было светло и можно было осматривать описываемый город с целью последующего подробного описания, происходил сон.

С другой стороны, ничего. Описываемый город можно осматривать не только в светлое, но и в темное время суток, в этом даже, пожалуй, что-то есть, так что надо бодро совершить гигиенические процедуры, бодро одеться и бодро выйти из гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, с целью осматривания описываемого города.

Красивая круглая площадь с небольшим круглым сквером и огромной новогодней елкой посередине. Площадь окружают красивые умиротворенные здания, даже непонятно, какой эпохи эти здания, то ли конца XIX — начала XX в., то ли сталинской эпохи, такие солидные и в то же время красивые здания, в таких зданиях во времена Российской Империи располагались так называемые присутственные места.

Надо купить местную прессу и зайти куда-нибудь поесть. Первое происходит в уличном киоске с прессой, а второе — в пиццерии на одной из центральных улиц, идущей вдоль реки.

Изучение местной прессы. Одна газета называется “<Прилагательное, образованное названием описываемого города> рабочий”, другая — “<Прилагательное, образованное названием описываемого города> коммунист”. Первая официозная, вторая принадлежит местному отделению КПРФ. Главная тема официозной газеты — воровство местными чиновниками денег, выделенных государством на закупку медицинского оборудования. Еще — заметка о том, что резко выросло количество краж и грабежей в новогодние праздники. Статья, воспевающая олимпийских чемпионов, выходцев из описываемого города. Заметка “Вселенная рядом”. Телепрограмма. Большой материал “Чего нам ждать от наступившего года”, подзаголовки — картошка, мясо, кредиты, алкоголь, коммунальные услуги, валюта, бензин. Заметка про Абрамовича “Гламурненько”. Почти целая полоса — про каких-то животных. На фотографии изображено толстое животное, непонятно какое. Календарь народных погодных примет. 17 марта. Герасим Грачевник. Коли грач прилетел, через месяц снег сойдет. 21 мая. Арсений Пшеничник. День с дождями — гриб пойдет полками.

На первой полосе коммунистической газеты — поздравление Зюганова с Новым годом, рядом грубо, топорно нарисован Дед Мороз. Новогодние поздравления депутата Госдумы и первого секретаря местного обкома КПРФ. Заметка “Учитель пробуждается”. Заметка “Единоросс для села — что колорадский жук”. Заметка “Мужчина-боец”. Целая полоса — “Персональная страница Кузьмы Прудкова”. Рядом с шапкой полосы грубо, топорно нарисован глумливо улыбающийся человек алкоголического вида с чрезмерно разросшейся бородой и без нескольких передних зубов. На груди у человека написано “Кузьма”. Частушки-кузьмушки. Пятилетки раньше были / По развитию жилья, / А взамен мы получили — / По развитию жулья. / Губернатор выбрал замов / И назначил вицами, / А они вдруг оказались / С криминалом лицами. Заметка “Губернаторские яйца”. Стихотворение “Рассказ бюджетника”. Рубрика “Новогодние анекдоты от Кузьмы”. Еврейский Дед Мороз: “Здга-а-авствуйте, детишки… Покупайте подарочки!”.

До поезда еще много-много часов. Надо куда-нибудь съездить. Для ходьбы уже поздновато, а вот съездить куда-нибудь надо.

Еще в гостинице, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, при изучении карты описываемого города обнаружилось, что в Таком-то районе (отдаленном) есть железнодорожная станция с невероятным, чудовищным названием. Оно образовано из двух частей. Первая — фамилия крупного деятеля большевизма. Вторая — град. Получается <Фамилия крупного деятеля большевизма>град. Раньше Такой-то район (отдаленный) был отдельным городом, и после революции его переименовали в <Фамилия крупного деятеля большевизма>град, а потом этот отдельный город присоединили к описываемому городу и он стал Таким-то (по прежнему, дореволюционному названию города) районом, а железнодорожная станция так и осталась — <Фамилия крупного деятеля большевизма>град. Это крупная станция, один из вокзалов описываемого города, там даже некоторые поезда дальнего следования останавливаются. Надо обязательно побывать на этой станции с таким невероятным, чудовищным названием.

Рядом с пиццерией обнаружилось одинокое ждущее такси. Здравствуйте, не подбросите до станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град? Что? Ну, <Фамилия крупного деятеля большевизма>град. Какой еще <Фамилия крупного деятеля большевизма>град? Где это? Называние названия Такого-то района. Там еще автостанция рядом. А, Такой-то район, так бы и сказали. Триста. Поехали. Водитель, коренной местный житель, не знал, что железнодорожная станция в Таком-то районе называется <Фамилия крупного деятеля большевизма>град.

Долгая и какая-то странно прекрасная поездка через весь описываемый город — сначала по одной из центральных улиц вдоль реки, мимо вокзала, потом по бесконечно длинной дороге мимо заросшей лесом темной пустоты, по той же, что и вчера на хоккей, только в другую сторону, по мосту через реку, мимо вчерашнего гипермаркета, название которого обозначает геометрическую фигуру. Я тут, у автостанции остановлю, а вокзал — там, по мосту надо перейти. Спасибо, вам спасибо, удачи.

Автостанция — совсем маленькая, рядом несколько автобусов. Магазинчики, ларьки, но не очень оживленно, народу мало. По мосту через железнодорожные пути к вокзалу. Вокзал небольшой, очень красивый, с башенкой. За вокзалом — какая-то тишайшая улица, безлюдная остановка автобусов и маршруток, тишайшие низенькие дома. Внутри вокзала — небольшой темноватый, но уютный зал ожидания, расписание. Примерно через час должна прийти электричка, идущая от описываемого города, а еще через час — к описываемому городу, к его главному вокзалу. Посидеть на вокзале и, как в детстве, встретить электричку, просто так, посмотреть, как вдали из темноты появляются светящиеся фары, как электричка подходит к платформе и останавливается у платформы, как пассажиры выходят, а другие пассажиры садятся, и как электричка уходит и постепенно исчезает в темноте.

А потом дождаться электрички в сторону главного вокзала и доехать на ней до главного вокзала.

В зале ожидания сначала людей было мало, а потом людей стало довольно много, видно, им всем нужна электричка. Люди читают, пьют пиво, дремлют, просто сидят. Из комнаты милиции периодически выходит милиционер с листом бумаги, идет к подоконнику, кладет на подоконник лист бумаги, что-то пишет и возвращается обратно в комнату милиции. Это повторяется раза три или четыре.

Люди начинают выходить из зала ожидания на платформу, вот-вот должна прибыть электричка, уже объявили, что электропоезд такой-то прибывает во столько-то к первой платформе, на платформе уже много людей, группа подростков дебильновато дурачится, они обсуждают каких-то девушек, один из них звонит по мобильному телефону и спрашивает: как ты относишься к сексу без обязательств, и остальные подростки гогочут, а электрички все нет, пять, десять минут, люди стоят, электрички нет, двадцать минут, и ничего не объявляют, подростки куда-то исчезли, и все остальные люди тоже постепенно разошлись кто куда, и не было ни возмущений, ни паники, все сначала молча ждали, а потом молча разошлись.

До нужной электрички полчаса, на улице не очень холодно, можно и даже нужно посидеть на платформе, на скамеечке, тихо, малолюдно, по одному из путей маневровый тепловоз тихо и медленно тянет вереницу цистерн, если бы это была не зима, а весна или лето или так называемая золотая осень, можно было бы просидеть так весь день, в блаженно-тревожном оцепенении, как же здесь хорошо, хотя непонятно, что может быть такого уж хорошего на станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град, на дальнем краю описываемого города, в темноте и относительном холоде, но вот хорошо, хорошо, хорошо.

И если бы встал пораньше и бодро бродил весь световой день по главной улице (проспекту), или улице из четырех букв, или улице, названной в честь одного из месяцев, или по другим улицам, то, скорее всего, не было бы этой прекрасно-долгой поездки на станцию <Фамилия крупного деятеля большевизма>град, и этого прекрасно-оцепенелого сидения на станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град в ожидании электрички в сторону главного вокзала.

Фотографирование при помощи коммуникатора опор пешеходного моста, в просветах между которыми видны круглые колеса проезжающих мимо цистерн, очень удачный снимок, какая-то завораживающая геометрия в тревожном мертвенном свете станционных прожекторов, одна из лучших фотографий, которые когда-либо удавалось сделать.

Электричка приехала минута в минуту, в электричке тепло и светло, всего три небольших перегона — и уже главный вокзал. Сидение в течение некоторого времени на платформе главного вокзала, блаженно-тревожное состояние, достигнутое на станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град, еще не выветрилось, и хочется еще посидеть и посмотреть на железнодорожные пути и разнообразный подвижной состав.

Объявили, что скоро прибудет поезд, который едет из столицы одной страны в столицу другой. Досидеть до поезда, и пора ехать в гостиницу и уезжать из описываемого города.

Поезд, который едет из столицы одной страны в столицу другой страны, медленно вползает на станцию, и на этом первый приезд в описываемый город можно, в основном, считать оконченным.

Фотография, сделанная коммуникатором на станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град, бесследно исчезла из коммуникатора. Что-то там с картой памяти случилось, часть данных куда-то невосстановимо подевалась. Ну да ладно.

 

Второй приезд. Февраль

Во второй раз получилось приехать только на один день. Так сложились так называемые обстоятельства.

Один день — это мало.

Если вдуматься в эту фразу, она, эта фраза, покажется довольно странной. Один день мало — для чего? Для обследования описываемого города. А два дня для обследования описываемого города — много? Тоже мало. С другой стороны, два дня — это больше, чем один день.

А один день — меньше, чем два дня.

Это точно.

Лучше не увлекаться подобными рассуждениями.

В гостинице, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, не было мест, и произошло вселение в гостиницу, одноименную с описываемым городом. Это высокая и довольно уродливая гостиница, но ее большое преимущество в том, что она стоит на возвышенности, и из ее окон открывается вид на пойму реки и заливные луга, за которыми располагается железная дорога и главный вокзал описываемого города. То есть это тот самый вид, который выдающийся русский писатель, который жил в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, описал словами “За лугами проходили поезда и сыпали искрами”.

И как раз дали номер, окно которого выходит именно на эту сторону. Правда, вокзала не видно, и железной дороги тоже, и искрящих поездов не видно, потому что далеко и видно только заснеженную равнину, и поезда, как уже говорилось выше, не искрят в связи с полной ликвидацией паровозов, на смену которым пришли электровозы и тепловозы, которые если и искрят, то очень редко, в связи с какими-то чрезвычайными обстоятельствами.

Но все равно вид отрадный, и еще прямо под окном — небольшая церковь с красивой шатровой колокольней.

Сначала было темно, потому что поезд очень рано прибывает, а потом рассвело, и пейзаж стал каким-то совсем открыточным.

В отличие от первого приезда, в этот раз удалось выйти из гостиницы, одноименной с описываемым городом, и приступить к обследованию описываемого города относительно рано, около полудня.

Сначала недолгое блуждание по главной улице (проспекту) описываемого города, любование на овраг (не тот, что был осмотрен в первый приезд, а другой, главная улица (проспект) пересекает два оврага), на дне оврага существует жизнь, там стоят многочисленные избушки, петляют дорожки, дети под воздействием силы земного тяготения съезжают со склонов оврага на санках. Потом — на улицу, названную в честь одного из месяцев, к пустому месту, на котором раньше располагался дом 47, в котором жил выдающийся русский писатель. Металлического забора вокруг пустого места теперь нет, и прямо с улицы виден кусок кирпичной стены, единственное, что осталось от дома 47, надо же, произошли изменения, что бы это значило, неужели все-таки опять собрались что-то строить. Очень странно.

Потом по улице, названной именем одного выдающегося русского писателя, но не такого выдающегося, как тот, который жил в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, вниз, к реке.

Здесь, на берегу реки около моста, раньше стоял огромный кафедральный собор, построенный во второй половине XIX века, чем-то напоминающий храм Христа Спасителя, только поменьше, но все равно очень большой. Через некоторое время после так называемой “революции” собор закрыли, демонтировали купол и устроили внутри киноконцертный зал. В таком виде собор пережил войну и немецкую оккупацию, после чего в конце 60-х годов был взорван, а вместо него был построен киноконцертный зал.

Маленький жалкий железный мост через реку, в разных источниках он называется “понтонный” или “наплывной”, трудно сказать, что означают эти слова, просто железный мост, совсем низенький, он не висит над рекой, а как бы плавает в ней, наверное, поэтому он и “наплывной”, в этом месте река совсем маленькая, она в основном подо льдом, только по обеим сторонам моста имеют место неопрятные проталины, в берег уткнулся носом небольшой белый катер, других судов не наблюдается, река не судоходная.

На другом берегу реки обнаружилось странное место. Просто такое место, пустое. Покрытое снегом. Слева, если смотреть от моста, тянется какое-то непонятное здание, вернее, просто глухая стена. Посреди заснеженной поверхности земли стоит ярко-синий пластмассовый туалет.

Раньше на месте этого пустого места находилась железнодорожная станция <Название описываемого города>-Город. Это была конечная станция на коротенькой ветке, которая вела к главному вокзалу описываемого города. По этой ветке людям было удобно добираться из центра описываемого города до главного вокзала и до Такого-то района. В одном из текстов выдающегося русского писателя, который жил в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, есть такие слова: “Человек сошел с поезда”. Местные литературоведы и краеведы установили, что это схождение человека с поезда произошло на станции <Название описываемого города>-I, а прибыл этот поезд со станции <Название описываемого города>-Город.

Коротенькую ветку от станции <Название описываемого города>-Город до главного вокзала весной и осенью заливало речной водой, так что пользоваться ею можно было только несколько месяцев в году, поезда ходили редко, к тому же в описываемом городе постепенно наладилось нормальное автобусное и троллейбусное сообщение, и можно было добираться из центра описываемого города до главного вокзала и Такого-то района на автобусах и троллейбусах, надобность в коротенькой ветке отпала, и ее разобрали, а станцию сровняли с землей. И теперь здесь просто пустое место.

Пустое, да не совсем пустое.

Позади мост, впереди лес, в лес уходит широкая протоптанная в снегу тропа, параллельно тропе — лыжня. Видно, что лыжней давно никто не пользовался, ее слегка занесло снегом. А несколько вдалеке, параллельно — еще одна лыжня. Вот появились две женщины с лыжами и палками в руках, они подошли к началу той, второй лыжни, положили лыжи на снег, воткнули в снег лыжные палки, прикрепили свою обувь к лыжам при помощи лыжных креплений, взяли в руки палки и устремились в лес.

И тишина. Вернее, она и в присутствии женщин была, эта тишина, женщины производили свои манипуляции с лыжами и палками очень тихо, практически беззвучно.

По широкой протоптанной в снегу тропе из леса вышли пожилой мужчина и пожилая женщина. Они беззвучными тенями миновали пустое место, где раньше располагалась станция <Название описываемого города>-Город, и исчезли где-то за мостом.

Тут опять можно было бы написать “и тишина”, но тишина была не “и”, а просто тишина, все время, пожилые мужчина и женщина своим едва заметным присутствием не нарушили тишины, тишина была до их появления, во время их медленного прохождения по пустому месту и продолжилась после их исчезновения за мостом.

А описываемый город-то совсем рядом, прямо вот тут, рукой подать. За мостом видна улица, названная в честь одного из деятелей большевизма, она довольно оживленная, там ездят машины, автобусы и троллейбусы, там много магазинов, а здесь, посреди пустого места, почему-то стоит практически полная тишина.

Практически полная — потому что если постоять и прислушаться, то можно услышать еле заметный, но устойчивый, однотонный гул. Это не “звуки большого (маленького) города”, это похоже на звук зависшего на огромной высоте в одной точке, не приближающегося и не улетающего самолета.

Пустое место, тишина и гул.

Голубое небо пересекает широкая белая облачная полоса.

Можно было бы, конечно, прогуляться вглубь заснеженного леса по утоптанной тропе, по трассе бывшей коротенькой железнодорожной ветки, наверное, там красиво. Но тогда, наверное, не будет слышен этот гул, будет слышен скрип шагов и так далее, а хотелось послушать гул, лучше слушать этот гул, чем прогуливаться среди заснеженных деревьев, и поэтому некоторое время было посвящено стоянию в неподвижности посреди пустого места и слушанию гула неизвестного происхождения.

Собственно, больше ничего интересного во второй приезд не было. Была поездка на автобусе 2 в Такой-то район, до первой остановки после вокзала. Какое-то дикое, корявое, невозможно унылое место. Была еще поездка на станцию <Фамилия крупного деятеля большевизма>град, хотелось там посидеть, как в прошлый приезд, но ничего не получилось — станция <Фамилия крупного деятеля большевизма>град при свете дня оказалась какой-то туповато-обычной, к тому же практически сразу подошла электричка до главного вокзала описываемого города, и надо было на ней ехать, и вот уже главный вокзал описываемого города, а вот уже гостиница, одноименная с описываемым городом, тупое лежание перед телевизором в ожидании ночи, поезд, домой.

 

Пустое место, тишина и гул.

 

Третий приезд. Март

А в этот раз в гостинице, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, места были, женщина по телефону бодро ответила да, конечно, хорошо, да, одноместный номер, когда заезжаете, фамилию вашу назовите, пожалуйста, и телефон для связи на всякий случай, отлично, ждем вас, ждем вас, ждем вас. И приезд в описываемый город состоялся, и состоялось раннее утреннее заселение в гостиницу, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины.

В результате вяловатых размышлений было решено сделать так. Сначала посетить книжный магазин с целью приобретения картографической продукции и книги или книг краеведческой тематики. Потом съездить в Такой-то район и осмотреть железнодорожную станцию <Название описываемого города>-II. А дальше, как говорится, по обстоятельствам. Как говорится, как получится. Или, как некоторые еще говорят, по ситуации.

Но сначала — посещение пустого места на улице, названной в честь одного из месяцев, на котором раньше стоял дом 47, в котором жил выдающийся русский писатель. С прошлого приезда ничего не изменилось — металлический и какой-либо другой забор отсутствует, из середины участка торчит кусок стены бывшего дома 47.

Большой книжный магазин располагается в непосредственной близости от гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, на улице, названной именем местного деятеля большевизма, который в молодом возрасте умер от тифа. В магазине приобретен атлас автомобильных дорог области, административным центром которой является описываемый город, и план-схема описываемого города. Обнаружена также книга о выдающемся русском писателе, который жил в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, вернее, о выдающемся русском писателе и об описываемом городе, о том, как выдающийся русский писатель описал описываемый город в своих текстах. Эта книга издана уже много лет назад и до сих пор продается, наверное, она никому не нужна в описываемом городе, да и в других городах тоже. В данном случае покупать ее не было смысла, потому что она и так имелась в наличии.

Вниз по улице, названной в честь местного деятеля большевизма, спуск очень крутой, лед, скольжение, почти падение, и еще почти падение, и еще. Улица, названная именем одного из деятелей большевизма. Троллейбус 2, следующий до конечной остановки “Такой-то комбинат”. Окна троллейбуса покрыты густым слоем грязи, которая в связи со слякотной погодой постоянно летит из-под колес проезжающих мимо машин и самого троллейбуса. Усаживание на свободное переднее сиденье с целью рассмотрения проплывающих мимо видов через стекло кабины водителя, приход кондукторши, оплата проезда (10 руб.), кондукторша встает около кабины водителя, полностью заслоняя обзор. Кондукторша разговаривает с водителем, рассмотрение проплывающих мимо видов становится невозможным. Потом она отходит с целью обилечивания других пассажиров, и становится видно, что мимо проплывают какие-то виды, а потом снова встает около кабины водителя и разговаривает с водителем, и снова ни хрена не видно, что же это такое.

Все-таки видно, что троллейбус переезжает реку по высокому длинному мосту и въезжает в Такой-то район, справа проплывают неясные очертания гигантского гипермаркета, название которого обозначает геометрическую фигуру, того самого, в котором в первый приезд покупались продукты и напитки. Еще несколько остановок, и вот уже остановка <Название описываемого города>-II, пора выходить.

Широкий проспект, названный в честь одного из городов. Грязно, мокро, слякотно. Все тает, кругом валяется грязный почерневший снег, кое-где сменяющийся коричневой земляной жижей. Серые дома, практически в каждом — один или несколько небольших магазинов. Множество людей движется по загаженным природой и климатом тротуарам. Множество маршруток проносится по широкому проспекту, названному в честь одного из городов.

Вбок, на перпендикулярную проспекту улицу, названную в честь одной из стран и/или одноименного народа. Пасмурно, грязно и как-то немного мерзко. Слегка.

Небольшой новенький пассажирский павильон станции <Название описываемого города>-II, небольшой зал ожидания. Из расписания следует, что минут через 20 на станцию <Название описываемого города>-II прибудет пригородный поезд, следующий до станции <Название описываемого города>-I, то есть до главного вокзала описываемого города. Надо бы съездить по этому внутригородскому короткому маршруту, это должно быть интересно или не интересно, а просто приятно, наверняка поездка будет приятной, пусть даже и не особо интересной.

Билет от станции <Название описываемого города>-II до станции <Название описываемого города>-I стоит 15 рублей.

До пассажирской платформы надо идти по длинному пешеходному мосту через многочисленные пути, сплошь заставленные товарными составами. <Название описываемого города>-II — грузовая станция, поезда дальнего следования на ней не останавливаются, хотя эта станция находится на большой магистрали, связывающей столицу одного государства со столицами сразу нескольких других государств, здесь очень интенсивное движение, но все поезда дальнего следования останавливаются на станции <Название описываемого города>-I, то есть на главной станции, которая расположена на другой, гораздо менее важной магистрали, и для этого поездам приходится делать большой крюк. А на станции <Название описываемого города>-II пассажирское движение ограничивается только пригородными поездами, один из которых как раз и должен сейчас подойти и отправиться по направлению к станции <Название описываемого города>-I.

Пустая платформа (абсолютную пустоту нарушает только стоящий в отдалении паренек), скамеечка, сидение на скамеечке в ожидании поезда. Тихо, влажно, пути, вагоны, провода. Приятность неподвижного станционного сидения.

Приехал небольшой симпатичный бодренький дизель-поезд, путешествие началось и очень быстро закончилось, оно получилось не особенно интересным, но, как и предполагалось, очень приятным, даже непонятно почему, вокруг ничего нет, кроме снежного поля и ветвящихся во всех направлениях железнодорожных путей, здесь настоящее железнодорожное царство, вдали можно различить возвышенность, на которой располагается центральная часть описываемого города, именно оттуда открывался вид, который выдающийся русский писатель, живший в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, описал словами “За лугами проходили поезда и сыпали искрами”. Описываемый город находится вдали, эта дорога, хоть и проходит в черте описываемого города, идет сквозь пустые заснеженные места. Поезд несколько раз остановился у мельчайших, еле различимых в снегу платформ, немногочисленные люди несколько раз вышли и несколько раз вошли, и вот уже станция <Название описываемого города>-I, бессмысленное путешествие окончилось, жаль, что оно было таким коротким, хотелось ехать и ехать сквозь снега, смотреть на разбегающиеся в разные стороны железнодорожные пути, маленькие платформы и центральную часть описываемого города вдали, такие короткие путешествия, в которых толком ничего не видишь, почему-то бывают очень приятными, как, например, январская поездка на вечерней электричке от станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град до станции <Название описываемого города>-I, тогда за окнами вообще ничего не было видно, кроме темноты, а все равно как-то хорошо, трудно объяснить этот феномен.

Было решено вернуться в гостиницу, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, потому что в этот день начинался чемпионат страны по футболу и должны были играть “Динамо” и “Локомотив”, и было решено посмотреть эту игру по телевизору. “Динамо” моментально пропустило гол, потом пропустило еще и еще, счет стал 0 : 3, и все стало безнадежно, как же они задолбали своим унылым безнадежным лузерством, продолжающимся уже многие десятилетия, а потом вдруг в добавленное время “Динамо” забило подряд два гола, и для спасения матча просто не хватило времени.

Было еще достаточно светло, и можно было бы выйти из гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, и продолжить обследование описываемого города, но страсть уныния, порождающая грех праздности, победила, и было принято решение остаться в номере и продолжить обследование описываемого города путем изучения местной прессы, купленной утром в газетном киоске.

Газета “<Прилагательное, образованное названием описываемого города> рабочий”. Заметка “Несчастливый номер” в рубрике “Гримасы бытия”. Заметка “Вспыльчивый ухажер”. Телепрограмма. Заголовок “Волчара снова в деле” (анонс сериала “Мент в законе-2”). Заметка “Кто круче Игоря Крутого?”. Огромная статья “Приговоренные” о том, как люди насмерть отравились стеклоочистителем. Заметка “Чисто по-русски” о русских словах, вошедших в другие языки. Фигурируют слова vodka, sputnik, matrioshka, apparatchik, dacha, bortsch, perestroika, glasnost, intelligentsia, samovar, balalaika, troika . Заметка проиллюстрирована изображением группы матрешек.

Газета “<Прилагательное, образованное названием описываемого города> правда”. Маленькая, блеклая, черно-бело-красная. Заметка “Первый камень не первой свежести”. Заметка “В ущерб национальным интересам”. Огромный текст “Мы обвиняем Путина!”, представляющий собой запись выступления В. Илюхина на Общероссийском офицерском собрании. Статья “Сердце, отданное людям”. Статья “По долгу и совести”. Телепрограмма, а потом снова они обвиняют Путина, примерно четверть всей газеты посвящена обвинению Путина. Карикатура, на которой изображена группа людей, предающихся пьянству и разврату на фоне вывесок “Игровой зал” и “Вкусные наркотики”. Карикатура сопровождается текстом: “Денег нет? Это не ново! Нет работы? Наплевать! Но зато всегда готовы мы за власть голосовать!”. Один из предающихся пьянству и разврату людей держит в руках плакат с надписью “Спасибо!”. Статья “Уход за кожей лица в домашних условиях”, содержащая, в частности, совет: “Ведите кусочки льда по массажным линиям лица”. Статья завершается словами: “Это лишь малая толика масок на основе натуральных компонентов, которые вы смело можете приготовить дома”.

Газета “<Прилагательное, образованное названием описываемого города> факты”. Заметка “Смелый поступок”. Заметка “Задолженность погашена”. Заметка “Начался Великий пост”. На последней странице напечатано стихотворение “Мужичок за 50…”, вернее, не стихотворение, а текст песни:

 

Одинокий мужичок за пятьдесят, неухоженный.

На тебя глаза недобрые косят все прохожие.

Ты и вроде бы не бомж и не алкаш да не на паперти,

Но не можешь ты сидеть, пришла весна, дома взаперти.

И единственный твой друг, твой надежный друг — это старый пес.

Рядом молча семенит, помнит запах рук и сует в них нос.

А вокруг снует народ, он тебя не узнает, не касается.

Жизнь тихонечко идет, да легонечко грызет, да не кусается.

Припев:

И ты не думай о том, что весна твоя вдаль улетела.

Не сумел, не сберег, не скопил ты на старость гроша.

Стареет тело, стареет только тело

И никогда, слышишь ты, никогда не стареет душа.

 

И потом еще долгое тупое лежание в гостиничном номере перед телевизором, долгий тупой просмотр тупых телевизионных программ, и так до поздней ночи, страсть уныния — лютая штука.

 

Следующее утро — солнечное, происходит интенсивное таяние снега и льда, и образовавшаяся в результате таяния вода обильно падает вниз с различных возвышенных предметов и поверхностей. Решено было для начала обследовать некоторую часть центральной части города.

Из гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, через сквер, мимо памятника выдающемуся русскому поэту, который родился рядом с описываемым городом. Фигура выдающегося русского поэта сделана из какого-то металла. Выдающийся русский поэт одет во что-то длинное типа плаща, в руках у него трость, цилиндр и какая-то тряпка, хотя, возможно, это не тряпка, а пола длинной одежды, трудно сказать. Выдающийся русский поэт гордо вскинул голову и гордо смотрит куда-то вдаль, в сторону Такого-то района, гипермаркета, название которого обозначает геометрическую фигуру, и станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град.

По центральной улице (проспекту), по насыпи через гигантский овраг, к главной площади, названной в честь участников неофициальных воинских формирований.

На другой стороне центральной улицы (проспекта) — крошечная толпа и большой плакат “Еда вместо бомб”. Еду накладывают (или наливают) в тарелки из некоей большой емкости вроде военного термоса. Люди подходят, им дают еду, они стоят на тротуаре и едят выданную еду. Не очень понятно, что означает вот это “вместо бомб”. Может быть, люди приносят бомбы, сдают их организаторам акции и получают вместо бомб еду. Или, может быть, имеется в виду, что вот, могли бы всех вас бомбами закидать, разбомбить тут все на хрен, а вместо этого раздаем еду. Или что обычно раздаем бомбы, а вот сегодня вместо бомб раздаем еду, так уж получилось.

Площадь, названная в честь участников неофициальных воинских формирований, украшена памятником участникам неофициальных воинских формирований и огромным новым жилым домом с башенкой и часами на ней. Сидение на скамеечке, потому что что-то разболелась поясница.

Две фигуры бродят по тротуару и раздают прохожим листочки бумаги. Фигуры изображают гигантских врачей в айболитовской стилистике. На фигурах белые халаты, фигуры искусственно утолщены, фигуры венчаются огромными головами с усиками и очками. Одна из фигур подошла и вручила листочек бумаги с рекламой аптечной сети. На бумажке можно было различить слова “мы переехали” и “торжественное открытие”.

Потом фигуры устали, сели на скамеечку, сняли с себя свои гигантские головы и оказались небольшими юными пареньками. Они сидели, держа свои гигантские головы на коленях. Потом надели головы обратно на головы и стали снова бродить по тротуару и раздавать листочки бумаги. У одной из фигур зазвонил телефон, фигура достала телефон из кармана, просунула его между внешней и внутренней головами и ответила на телефонный звонок.

По улице, названной в честь официальных воинских формирований, вниз, по направлению к реке. Скромное великолепие площади, названной в честь участников неофициальных воинских формирований, быстро улетучивается, появляются домики частного сектора. Направо, на улицу, названную именем крупного деятеля большевизма. Справа — квартал многоэтажных домов, слева — домики частного сектора, а дальше начинается сплошной частный сектор, дома за заборами, некоторые из домов выглядят благополучно и зажиточно, даже, пожалуй, чуть ли не все. Улица при этом ощутимо дичает: тротуаров как таковых нет, по краям проезжей части высятся сугробы, и через эти сугробы петляет узкая тропинка. Улица круто спускается вниз и по насыпи пересекает очередной овраг, в описываемом городе три больших оврага, каждый из которых разветвляется на несколько оврагов поменьше. Потом улица круто карабкается вверх. Тропинка узкая и скользкая, идти по ней трудно и неудобно. Непонятно, как тут ходят местные жители, как они подходят к своим домам, особенно пожилые, неужели они все пользуются личным автотранспортом, или, может, здесь не живут пожилые люди — трудно сказать.

Ряд домов частного сектора прерывается низеньким зданием не частного сектора, оно как бы утопает в окружающих снегах, от тропинки к двери здания ведет короткая лестница вниз, полностью заваленная снегом. Снегом завалена и нижняя треть двери. Над дверью — синий полукруглый козырек с надписью “…ал…-ма…а…ин”. На двери — надпись “Кекs”, нанесенная при помощи пульверизатора.

Вдруг — оживление: толпа людей на автобусной остановке. Толпа процентов на 90 состоит из пожилых людей. Значит, здесь все-таки живут пожилые люди, и они ходят по этой ужасной петляющей среди сугробов скользкой тропинке.

Возникла странная идея: выйти на время за пределы описываемого города и поехать в небольшой поселок километрах в пятнадцати от описываемого города. Название поселка состоит из двух слов. Первое обозначает цвет, второе — элемент рельефа местности. Примерно как Коричневые Бугры, только не коричневые и не бугры. В 20-е гг. XX в. в поселке из двух слов строили большую электростанцию, и выдающийся писатель, который жил в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, собирался устроиться работать на строительстве электростанции, на какую-то, судя по всему, ничтожную канцелярскую должность. В одном из его писем есть такие слова: “Я нанялся с начала сентября на постройку электрической станции — третья остановка по железной дороге. Поезд отправляется из описываемого города без двадцати в шесть утра, сиденье там с семи до четырех и возвращение в описываемый город в половине шестого”. Правда, в итоге выдающийся писатель отказался от идеи работы на строительстве электростанции по причине слишком больших временных затрат и слишком маленькой зарплаты.

Кстати, поселок из двух слов в административном плане относится к Такому-то району описываемого города.

Чтобы отправиться в поселок из двух слов, надо сначала дождаться автобуса 1 и доехать на нем до площади у реки, для этого надо перейти на другую сторону улицы, названной именем крупного деятеля большевизма, но это очень долго не удается сделать, потому что по улице с большой скоростью движется нескончаемый поток машин, эта улица, несмотря на свою диковатость и полузаброшенность, — важная транспортная магистраль описываемого города. Все же удается обнаружить в нескончаемом потоке машин небольшой промежуток и перейти на другую сторону улицы, и дождаться автобуса 1, и добраться до Набережной.

Захотелось посетить пустое место за понтонным (наплавным) мостом, на месте несуществующей железнодорожной станции <Название описываемого города>-город, которое посещалось в прошлый приезд и в котором была абсолютная тишина и ровный небесный гул, а зря, зря, не надо было туда снова идти. На сей раз место оказалось туповато-обычным, просто пустое место — и все, и никакой абсолютной тишины (слышны обычные звуки описываемого города), и никакого гула, сколько ни вслушивайся. Наверное, это объясняется разными состояниями наблюдателя в первом и во втором случае.

Рядом с остановкой городского общественного транспорта стоит автомобиль ВАЗ-2105 с таксистскими шашечками на крыше, в автомобиле спит водитель. Тут-тук. Водитель панически просыпается. Не подбросите до станции <Название описываемого города>-I? Сто рублей. Поехали. Водитель управляет автомобилем, и на его щеке виден след от только что прерванного сна.

В дизель-поезде много народу, но все же удается найти свободное место у окна. Напротив — женщина с уклоном в пожилой возраст, но пока еще не пожилая, вокруг нее много сумок, она подвигает сумки, освобождая место.

Дизель-поезд довольно быстро вырывается за пределы описываемого города и едет сквозь сплошной дремучий лес. Описываемый город, вернее, связанный с ним регион славится своими дремучими лесами. Они действительно очень дремучие, эти леса.

Солнце, голубое небо, сплошная стена высоких заснеженных деревьев.

Так сказать, красота.

Дизель-поезд проходит под мостом, по которому раньше проходила торфяная узкоколейка, а сейчас ничего не проходит, просто бессмысленный мост, сплошная стена деревьев расступается, и дизель-поезд останавливается на станции, название которой совпадает с названием поселка из двух слов.

В принципе можно было бы просто посидеть на станции, но надо, наверное, все-таки пройтись и что-нибудь увидеть, именно не хочется, а надо, раз уж приехал, ну ладно, пройтись так пройтись. Надо, например, найти автостанцию, от которой отправляются автобусы и маршрутки до описываемого города. Потому что обратный поезд придет еще очень нескоро.

Не подскажете, как до автостанции дойти. Идите до переезда, и налево, через пути, и дальше прямо, увидите. На всякий случай еще раз, для подстраховки: не подскажете, как до автостанции дойти. Вот сейчас до переезда и направо, нет, не через пути, а направо, в поселок, и там увидите. Надо еще спросить, вот, например, у этих девушек старшешкольного возраста. Не подскажете, где тут автостанция. Это вон туда надо, идите прямо. Все-таки туда или туда, через пути или в поселок? Вон туда, там, за путями увидите.

Опрос показал: большинство населения поселка (два голоса против одного или даже три против одного, если учитывать количество девушек старшешкольного возраста) считает, что для попадания на автостанцию нужно идти через пути, а в поселок идти не нужно. Ну, через пути так через пути.

Через пути, прямо, прямо. Автобусная остановка (не автостанция). Посидеть. Просто посидеть. Сидение на автобусной остановке.

Что называется, вечереет. Тихо, безветренно, неподвижно. Напротив остановки — новый коттедж, чуть в стороне — небольшая церковь и рядом с ней строится другая церковь, большая. Уже построена бетонная коробка, на куполе сияет крест, остались, судя по всему, отделочные работы.

В этом месте какая-то странная акустика. По противоположной стороне улицы идут два мужичка и разговаривают вполголоса, мужички еще довольно далеко, а их тихий разговор слышно так, словно они проходят в метре от слушателя.

К дереву примотано прозрачным скотчем мятое, рваное, уродливое объявление: “Выполним качественно ремонт офисов, квартир, магазинов. Кл <бумага разорвана> щик”.

На остановке — несколько женщин, в разной степени пожилых. А все-таки не подскажете, где здесь автостанция, то есть конечная автобусов и маршруток, которые идут в описываемый город. Это вам вон туда надо, через переезд, в поселок, вот так прямо идите и увидите.

Наверное, автостанции здесь вообще нет, и каждый вопрошаемый подразумевает под автостанцией что-то свое, заветное.

Надо бы, конечно, в поселок сходить, посмотреть, что там. Но не хочется идти в поселок. А хочется еще посидеть на остановке. А потом пойти обратно на станцию и посидеть на станции, на скамеечке. Хорошо ведь тихим весенним вечером сидеть на железнодорожной платформе на скамеечке, особенно если станция маленькая и тихая, а поезда редки и малы, просто сидеть, наслаждаясь железнодорожной тишиной и собственным сосредоточенным оцепенением.

Собственно, так все и было, а потом на платформе стал собираться немногочисленный народ, пришел дизель-поезд и состоялось возвращение на станцию <Название описываемого города>-I, и на этом мартовский приезд в описываемый город можно считать законченным.

Да, еще удалось совершить интересный поступок — опоздать ночью на поезд. Но это ничего.

 

Четвертый приезд. Апрель

Выход из гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, направо, в арку, наискосок через скверик, мимо памятника выдающемуся русскому поэту, перекресток. За перекрестком — так называемый Центральный универсальный магазин, правее — величественный Драмтеатр.

В описываемом городе странно устроены светофоры на центральных перекрестках. Сначала машины ездят во всех возможных направлениях, и перейти никуда нельзя. А потом врубаются зеленые пешеходные светофоры, все одновременно, а для машин врубаются светофоры красные, и машины замирают на своих местах, а пешеходы идут во всех направлениях, в том числе по диагонали.

Так и здесь, так и сейчас.

Переход перекрестка по диагонали, от сквера с памятником выдающемуся русскому поэту к Центральному универсальному магазину.

Вот оно, вот оно. Вот оно. В процессе перехода перекрестка по диагонали от сквера с памятником выдающемуся русскому поэту к Центральному универсальному магазину почувствовалось, что описываемый город начинает входить в печенки. Не вошел, а только-только начинает.

Какое все же дикое выражение — войти в печенки. Но по-другому сказать затруднительно.

Есть намерение побывать в поселке у самой границы описываемого города. Название поселка обозначает тип документа. Как, например, поселок Накладная или Справка, только не накладная и не справка.

И еще есть намерение осмотреть старый аэропорт, который находится прямо посреди описываемого города.

На главной улице (проспекте) описываемого города очень быстро обнаруживается маршрутка, идущая в поселок, название которого обозначает тип документа. Все окна в маршрутке, кроме лобового, тонированы, и видно довольно плохо, зачем это сделано, непонятно, но кое-что все-таки видно.

Площадь, названная в честь участников неофициальных воинских формирований, поворот на улицу, названную в честь официальных воинских формирований — не налево, как в прошлый приезд, не к реке, а направо, в другую сторону.

Улица, названная в честь официальных воинских формирований, — одна из главных магистралей описываемого города. Она очень суетлива. Здесь много суетящихся живых существ и неодушевленных предметов. Рабочие при помощи своей смрадной, чадящей техники ремонтируют дорожное покрытие, образовалась пробка, дым, грохот отбойного молотка, жарко, неприятное ощущение летней душной полуденной тупой суеты. Рынок с обычной рыночной суетой. На другой стороне улицы — автовокзал, на автовокзале — обычная автовокзальная суета. Много магазинов, несколько огромных торговых центров. Ювелирный магазин “Взятка”. Суетящиеся машины, троллейбусы, автобусы, маршрутки. Кладбище. Продажа венков, изготовление памятников, ритуальный центр “Ангел”.

Довольно странное использование прилагательного “ритуальный”. Ритуальный центр — это место, где совершаются ритуалы. Человек приходит и заказывает за деньги какой-нибудь ритуал. Здравствуйте, а вы можете провести Дурга-пуджу? Нет, знаете, у нас специалист по пуджам заболел, приходите где-то через недельку. А сейчас можем, например, заклать тельца. Или вот у нас новый сотрудник появился, очень хорошо строит мандалы, не желаете? Нет, спасибо, мне бы Дурга-пуджу, ладно, через недельку зайду.

Почему в таких случаях не используется прилагательное “похоронный” — непонятно.

Все это торгово-рыночно-похоронно-суетливое благолепие завершается площадью, имеющей две архитектурно-планировочные доминанты. Первая — гигантский гипермаркет, название которого обозначает геометрическую фигуру (их в описываемом городе три). Вторая — самолет-монумент, реактивный истребитель примерно 50-х годов, закрепленный на гигантском дугообразном кронштейне. Самолет даже не закреплен, а насажен на кронштейн своим реактивным соплом в задней части фюзеляжа. Инженерная смекалка. Посаженный на кол самолет как бы торжествующе парит в небе, стремится ввысь.

На площади около мертвого самолета многие вышли. Здесь принято говорить: сделайте остановочку, пожалуйста, и далее называется объект, около которого просят сделать остановочку, например у самолета. Многие пассажиры сказали: у самолета сделайте остановочку, и водитель сделал остановочку у самолета, и пассажиры вышли на сделанной водителем остановочке, то есть получается, что все водители маршруток постоянно создают по всему городу сотни разовых, на несколько секунд, остановок, которые тут же упраздняются, и вместо них тут же создаются новые остановочки, две сети, две системы — одна состоит из обычных стационарных остановок общественного транспорта в виде в той или иной степени уродливых павильонов с неудобными скамейками, а другая — из вот этих в мгновение ока рождающихся и умирающих невидимых остановочек, создаваемых и уничтожаемых водителями маршруток.

Практически пустая маршрутка развернулась на площади и устремилась к поселку, название которого обозначает тип документа. Описываемый город быстро кончился, и практически сразу начался поселок, название которого обозначает тип документа, поселок был слева, а справа располагалось пустое безобразное место, холмистая землистая пустота, усеянная каким-то мусором, а вдали — кучка маленьких жалких домиков, и стало очень жалко все это — и пустое безобразное замусоренное место, и эти несчастные домики, очень жалко, говорят, жалость унижает, но, с другой стороны, как можно унизить это бедное пустое место, эти скудные домики, а.

Въезд в поселок оформлен парадно — некое подобие арки, на которой крупными буквами написано название типа документа, которое одновременно является названием поселка.

В поселке, название которого обозначает тип документа, можно увидеть все то же, что и в других поселках.

В поселке есть небольшие двух- и трехэтажные дома.

В поселке есть небольшие бедноватые магазинчики.

В поселке есть учреждение общепита, что-то вроде кафе, мысль о посещении которого заставляет содрогнуться.

В поселке есть главная улица, в поселке есть немного людей, чуть-чуть. По крайней мере, сейчас их практически не видно.

В поселке есть учреждение культуры, называется Государственное автономное учреждение Культурно-спортивный комплекс <Название поселка>. Под самой крышей Культурно-спортивного комплекса огромными черными буквами написано: “Я люблю Марину”. Перед Культурно-спортивным комплексом — некоторое подобие площади, уставленное по периметру скамейками. Посреди площади клумба — круглый участок земли, из середины которого торчит древесный пенек. На одной из скамеек сидят две очень полные женщины — одна просто очень полная, а другая — ну очень, очень полная, женщины разговаривают, и во время прохождения мимо их скамейки до слуха доносится обрывок их разговора, вторая, совсем полная женщина, говорит другой, полной, но не совсем: “Индивидуальные предприниматели работают и платят налоги”.

В поселке есть образовательное учреждение, называется школа. Рядом со школой устроена аллея с элементами торжественности. В конце аллеи — скульптурная композиция, изображающая двух мужчин. Один взрослый, другой — подросткового возраста. Взрослый опирается на палочку, у него, судя по всему, проблемы с опорно-двигательным аппаратом. У подростка проблем с опорно-двигательным аппаратом, наверное, нет, он стоит прямо, вытянувшись, а может и есть, но он просто их скрывает или они не мешают ему стоять, вытянувшись, а вот ходить он, может быть, и не может, трудно сказать. Если смотреть на скульптурную группу метров с пятидесяти, невозможно понять, кто эти люди. Это просто люди, взрослый и подросток, дядька и пацан, памятник неизвестному дядьке и неведомому пацану, простым людям труда или, может быть, сложным людям науки или искусства, памятник просто людям, символ гуманизма и веры в человека, или, наоборот, неверия в него. Но если подойти вплотную и приглядеться, то можно увидеть на груди у взрослого дядьки ордена и / или медали. Дядька опоясан военного типа ремнем, брюки заправлены в сапоги. Вблизи видно, что дядька имеет какое-то отношение к военной сфере, может быть, он ветеран войны, с другой стороны, он мог получить свои ордена и медали не за воинские подвиги, а за мирный, но напряженный труд, за научные достижения, за большой вклад в развитие отечественной культуры, а сапоги — ну, бывает, что и мирные люди носят сапоги, поздней осенью и ранней весной здесь грязно, как тут без сапог, а подросток держит в руках какой-то странный предмет — то ли небольшой букет цветов, то ли очень пышное мороженое-рожок, ну, допустим, дядька — действительно ветеран войны, а почему у пацана мороженое, что хотели этим сказать авторы скульптурной композиции, может быть, что вот, они воевали, а вы теперь имеете возможность держать в руках мороженое, или что вот, вы сейчас стоите с мороженым, а они практически в вашем возрасте уже воевали, ох, лучше об этом не задумываться, а отойти от скульптурной композиции и от школы и продолжить движение по главной улице поселка, название которого обозначает тип документа, идти, пока вокруг не окажется совсем дремучий пыльный частный сектор, людей нет, за заборами дико лают собаки, теперь следует повернуть обратно, пройти мимо скульптурной композиции, мимо школы, мимо маленькой розовой будки с черной надписью “ИЕОИ”, мимо Культурно-спортивного комплекса, пройти через арку, сесть в маршрутку с тонированными стеклами и поехать в сторону старого аэропорта.

Маршрутка проезжает мимо мертвого самолета, по улице, названной в честь официальных воинских формирований, сворачивает на главную улицу (проспект) описываемого города, проезжает ее всю из конца в конец, поворачивает на улицу из четырех букв. Судя по карте, к старому аэропорту ведет улица, название которой обозначает природно-климатическую зону. Это должно быть уже где-то примерно здесь. Маршрутка практически пуста, из пассажиров осталась только девочка начального школьного возраста и еще один пассажир, девочка говорит: сделайте остановочку, пожалуйста, на остановке, и водитель сделал свою эфемерную остановочку рядом с остановкой стационарной, а не подскажете, где здесь улица, название которой обозначает природно-климатическую зону, что, какая улица, улица, название которой обозначает природно-климатическую зону, нет, не знаю такой, выход из маршрутки, маршрутка проезжает немного вперед и поворачивает налево, и очень скоро выясняется, что улица, на которую повернула маршрутка, и есть та самая улица, название которой обозначает природно-климатическую зону, то есть водитель каждый день много раз проезжает по этой улице и не знает, что ее название обозначает природно-климатическую зону, это очень, очень странно.

Улица тиха и невзрачна, на ней ничего нет, кроме крайне расшатанного дощатого забора, когда-то давно покрашенного грязно-голубой краской. На заборе огромная длинная надпись: “Я не верю, что ты меня любишь”. Справа, над унылым пустым местом, поросшим худосочными голыми деревцами, висит зеленая растяжка с надписью “Экспресс-замена масла”. Впереди маячит невысокое современное здание, как раз в подобных зданиях нередко размещаются аэропорты в небольших городах, странно, неужели это здание аэропорта, надо же, такое новое, аэропорт же вроде бы не работает, а вдруг работает. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это юридический факультет университета описываемого города, и здесь как раз и находится конечная остановка маршрутки, можно было не выходить из нее, а доехать до юрфака, если бы водитель знал, что он каждый день дикое количество раз проезжает по улице, название которой обозначает природно-климатическую зону.

А здание аэропорта рядом — низенькое, двухэтажное, серо-зеленое, с приземистой диспетчерской вышкой. Здание окружено забором, оно не выглядит заброшенным, люди, видно, нашли ему какое-то применение после смерти аэропорта. Между зданиями юрфака и аэропорта — широкий выход на летное поле, видимо, на бывшую рулежную дорожку, которая сейчас используется просто как дорога для местного служебного транспорта, несущего непонятно какую службу. Вдоль рулежной дорожки тянется некое подобие горной гряды метра два высотой. Гряда состоит из свежей коричневой земли, эту землю, судя по всему, недавно выкопали из земли, и на месте этой земли в земле образовался ров. Наверное, со временем в этот ров поместят какие-нибудь трубы или кабель или еще что-нибудь такое, что обозначается словами “инженерные коммуникации”, а может быть, ничего не положат, так и оставят, и будет просто вал и ров, пойдут дожди, во рву скопится вода и мусор, потом все это засыплет снегом, потом снег растает и будет снова вода и грязь, а потом опять снег, и так далее, до скончания века.

На одном из склонов земляной гряды валяется несколько использованных шприцев.

Несколько минут ходьбы — и вот бывшая взлетно-посадочная полоса. Она тянется параллельно рулежной дорожке, валу и рву, вернее, рулежная дорожка, вал и ров тянутся параллельно взлетно-посадочной полосе, потому что взлетно-посадочная полоса главнее рулежной дорожки и тем более вала и рва. Между взлетно-посадочной полосой и рулежной дорожкой — просто голая коричневая земля.

Взлетно-посадочная полоса покрыта бетоном, но покрытие давно утратило ровность, тут и там оно повреждено и разрушено, много кочек, ям и прочих неровностей. Бетонные плиты, которыми покрыта взлетно-посадочная полоса, — местами прямоугольные, местами шестиугольные.

Бескрайность и тишина. Вдали — маленькое здание аэропорта с приземистой вышкой. Бескрайность и тишина. Вдали — ангар, в котором может уместиться небольшой самолет. Бескрайность и тишина. Вдали, если смотреть в северном направлении, виднеется лес. Бескрайность и тишина. Человек тихо моет небольшую красную машину. Бескрайность и тишина. Какая-то женщина, судя по всему, учится водить, медленно ездит из конца в конец взлетно-посадочной полосы на небольшом джипе. Бескрайность и тишина. Табличка на палке, воткнутой в землю: “Территория находится под охраной. Въезд на территорию участка воспрещен. Свалка мусора, выемка грунта запрещены”. Бескрайность и тишина. Над взлетно-посадочной полосой повисло облако, напоминающее огромную линзу, выпуклой стороной обращенную к земле, а если посмотреть в южном направлении, то там висит точно такое же облако, две линзы зависли над территорией заброшенного аэропорта описываемого города.

Бескрайность и тишина.

Все это чем-то похоже на то, что было во второй приезд в описываемый город на пустом месте около наплывного моста, на месте несуществующей станции <Название описываемого города>-город. Только там не было бескрайности, а была звенящая напряженная тишина и всеобщее оцепенение, а здесь — бескрайность и тишина, но не звенящая и не напряженная, а какая-то спокойная и, приходится использовать дурацкое слово, хорошая, да, спокойная хорошая тишина. Если бы кругом не было грязи и пыли, можно было бы лечь на краю взлетно-посадочной полосы и лежать, лежать, но тут кругом грязь и пыль, и уже наступает вечер, надо идти, если остаться здесь подольше, станет обычно и скучно, да, надо идти, какое хорошее место, бескрайнее, тихое и хорошее.

Было принято решение вернуться на улицу из четырех букв, оседлать общественный транспорт и поехать к станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град. Просто так. Почему-то полюбилась эта станция с диким названием, хотя в ней нет ровным счетом ничего особенного. Просто так съездить. Если расписание электричек будет благоприятствовать — доехать на электричке до главного вокзала описываемого города, то есть до станции <Название описываемого города>-I, и оттуда уже в гостиницу.

Так все и получилось. Автобус долго ехал по практически сельской улице мимо домиков частного сектора, потом пересек реку по мосту, въехал в Такой-то район, попетлял по тихим улочкам такого-то района и подъехал к станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град. По пути была замечена вывеска “Ювелирный магазин. Лучшая цена в городе на цепи”. Город на цепи? Почему город на цепи? Город как цепная собака? Город посажен на цепь? Что это значит? Как это? Может быть, это какой-то острополитический намек? Или что?

А, это не город на цепи (ударение на последнем слоге), а цена на цепи (ударение на первом слоге). Цена на цепи. То есть цепи стоят недорого. Или дорого, но дешевле, чем в остальных местах города, который не на цепи, а просто город. Какие цепи? Велосипедные? Те, кроме которых нечего терять пролетариату? Почему цепи?

Только минут через пять или даже десять случилось озарение — это ювелирный магазин, и имеются в виду цепочки, которые надевают на шею.

Расписание электричек благоприятствует — как раз через полчаса будет электричка до станции <Название описываемого города>-I. Блаженное сидение на скамеечке в ожидании электрички. Блаженная езда на электричке по короткому маршруту, мимо гигантских полузаброшенных заводских корпусов. Еще недавно в описываемом городе была огромная промышленность, а сейчас она хоть и не умерла совсем, но съежилась до небольших размеров, и в память о былом индустриальном величии остались эти циклопические, тянущиеся километрами заводские корпуса с выбитыми стеклами, пустые, скончавшиеся.

На стене одного из заводских корпусов написано: “Думай головой, а не жопой”.

Поездка на такси от главного вокзала описываемого города до гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, так же блаженна, как и поездка на электричке. По невысокому мосту через реку, впереди гористая центральная часть описываемого города, высотное здание гостиницы, одноименной с описываемым городом, по улице имени одного из деятелей большевизма мимо небольших домиков частного сектора вдоль подножья горы, с красивыми домами рубежа позапрошлого и прошлого веков, вверх по улице, названной в честь местного деятеля большевизма, умершего от тифа, красивая круглая площадь, гостиница.

Опять возникло ощущение, что описываемый город начал потихоньку входить в так называемые печенки.

Просмотр передач местного телеканала. Передача, имеющая целью повысить грамотность населения в вопросах взаимоотношений с банками. Участники — немолодая заскорузлая женщина, которая стала жертвой банка-хищника, две дамы, представляющие областной орган власти, регулирующий банковскую деятельность, и руководитель одного из банков (не того, жертвой которого стала заскорузлая немолодая женщина, а другого, жертвами которого, наверное, стали другие люди). Ведет передачу симпатичная молодая ведущая. Женщина-жертва рассказывает свою историю. Ей пришел по почте конверт с кредитной картой банка-хищника. Она ее активировала, сняла через банкомат все деньги, на что-то их потратила и начала ежемесячно выплачивать банку положенную сумму — три с чем-то тысячи рублей. Потом финансовое положение женщины-жертвы пошатнулось, срочно понадобились деньги на что-то, и она не смогла в срок сделать очередной платеж. Банк-хищник начал угрожать женщине-жертве по телефону страшными расправами и выкатил ей такие штрафные санкции, что она теперь не знает, как с этим банком-хищником расплатиться. А вы внимательно читали договор, спрашивает руководитель другого банка-хищника. Ну, я, это, так, посмотрела, я не очень тут понимаю. А видите, вот здесь, мелким шрифтом все санкции прописаны, как же вы не изучили. Ну, они мне не сказали. А надо было все внимательно изучить, и вообще, когда вы с банком вступаете в договорные отношения, надо предварительно зайти на сайт банка, там все почитать, поизучать другие сайты, вникнуть во все детали.

При попытках вообразить немолодую заскорузлую женщину-жертву изучающей сайт банка-хищника становится как-то не по себе.

Дамы, представляющие контролирующий орган, начинают как бы успокаивать женщину-жертву, что-то ей советовать (обратиться в банк, попробовать объяснить ситуацию, может быть, они пойдут навстречу), но в целом посыл передачи выглядит так: люди, не делайте как эта женщина-жертва, ей уже ничем не помочь, она, что называется, попала по полной, потому что не прочитала то, что написано мелким шрифтом, потому что не изучила материалы, опубликованные на сайте банка-хищника, будьте бдительны, вас везде могут обмануть, все проверяйте, во все вникайте, ничему и никому не верьте на слово, а то будете как эта заскорузлая немолодая женщина-жертва, которой уже ничем не помочь, а она сама виновата.

Во время каждой рекламной паузы рекламируется предстоящая выставка известной фотохудожницы. Известная фотохудожница делает так. Она берет какую-нибудь знаменитость, певца какого-нибудь или артиста, одевает его в специальную одежду и размещает его в такой позе и на таком фоне, чтобы было похоже на какой-нибудь шедевр мировой живописи. И нажимает на кнопочку фотоаппарата. Получается фотоискусство. Голос за кадром говорит, что на выставке будут представлены портреты Миши Галустяна, Григория Лепса, Жанны Фриске и так далее. В кадре появляется тетенька культурного вида и говорит, что на выставке представлены выдающиеся артисты, за каждым из них — мощный пласт русской культуры.

Еще рекламируется спектакль Драмтеатра “Жена-интриганка”. Рекламный ролик очень короткий. Он состоит из двух почти мгновенных фрагментов. Сначала по сцене ковыляет, держась за поясницу, какая-то женщина, у нее, кажется, некоторые проблемы с опорно-двигательным аппаратом. А потом появляются пританцовывающие мужики и бабы. Они расположились рядком, обнимают друг друга за плечи и по очереди выбрасывают вперед нижние конечности. Все это длится секунд примерно семь, и программа первого дня на этом заканчивается.

 

Начало утреннего маршрута второго дня совпало со вчерашним — из гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, направо, в арку, наискосок через скверик с памятником выдающемуся русскому поэту. И дальше — по главной улице (проспекту) описываемого города к площади, названной в честь участников неофициальных воинских формирований. Потому что было решено посетить краеведческий музей описываемого города. А краеведческий музей описываемого города находится как раз на площади, названной в честь участников неофициальных воинских формирований.

Три этажа, на первом — непонятно что, на втором и третьем — экспозиция. Смотрительница говорит, что начинать надо с третьего этажа. С третьего, так с третьего.

Экспозиция краеведческого музея описываемого города, как и все подобные экспозиции, построена по хронологическому принципу — сначала прошлое, потом будущее, вернее, сначала очень отдаленное прошлое, а потом уже прошлое не очень отдаленное, которое по отношению к очень отдаленному прошлому является будущим, и так далее.

В очень отдаленном прошлом на месте описываемого города и области, центром которой является описываемый город, была только дикая природа. Диорама “Ландшафт Девонского периода”. Мутная речушка (возможно, это река, на берегах которой ныне стоит описываемый город), по берегам растут какие-то мерзкие хвощевидные растения, небо имеет оранжевый оттенок. Диорама “Ландшафт каменноугольного периода”. Джунгли, папоротники, среди страшной зеленой растительности крадется мерзкая тварь с гребешком сверху туловища. Диорама “Ландшафт юрского периода”. Две мерзкие твари — одна, здоровенная, идет по земле, другая, поменьше, летит в мутно-зеленоватом небе. Диорама “Ландшафт третичного периода”. Одна мерзкая тварь со страшными саблеобразными клыками пытается умертвить другую мерзкую тварь, похожую на лошадь, страдающую олигофренией. Скелет мамонта. Ископаемые хоботные. Плейстоценовые травоядные.

Потом появляется человек, разгоняет большой дубиной плейстоценовых травоядных, лошадей-дебилов, мамонтов и других мерзких тварей и приступает к преобразующей созидательной деятельности. Три бюста, реконструкция облика древних людей. Неандерталец имеет харю полуживотного, кроманьонец своим обликом не особо отличается от наших современников, злоупотребляющих тяжелым физическим трудом в сочетании с интенсивным употреблением алкоголя, а девушка племени вятичей прекрасна, ее легко можно принять за телеведущую, литературного критика или руководителя департамента по работе с персоналом. Женские статуэтки из бивня мамонта. Наконечники стрел и боевые топоры эпохи бронзы. Предметы юхновской культуры раннего железного века — какие-то крючочки, иголочки, колечки, загогулинки. Глиняные сосуды эпохи бронзы. Сосуды глиняные, а эпоха бронзовая. “Му-му” написал Тургенев, а памятник — Пушкину. Неплохие, кстати, сосуды, ровненькие такие, пригожие. Женские украшения славянских племен — висюльки, ободочки, кружочки, завитушки. Изделия древнерусских мастеров — множество мелких хреновин разной формы и не всегда понятного назначения. Реконструкция древнего описываемого города, который находился между нынешним центром и Таким-то районом. Позже описываемый город был перенесен оттуда на гору у реки, где сейчас, собственно, находится центр описываемого города. Вооружение русского воина XIV века. Оружие русского воина XVI века. Дубель-шлюпка, построенная на верфи описываемого города в XVIII веке. Пушки XVIII века. Две штуки. Одна — какая-то корявая, с неровной поверхностью. Другая — аккуратная, гладкая, блестит.

Ну и все в таком духе.

Предметы дворянского быта. Рисунок, изображающий карету, несколько ружей, портрет Государя Императора. Обстановка дворянской усадьбы — два стула, столик, на стене картина, изображающая какие-то голые фигуры.

Панорама старого завода.

Военный мундир образца 1812 года, карта боевых действий, пушка. Несессер офицера, 1-я половина XIX века — два дуэльных пистолета, вилка, нож, тарелка, два металлических стакана.

Одежда и предметы была крестьян. Рубахи, прялка, деревянные емкости, плуг.

Жилая комната рабочего. Стол, стул, два огромных сундука у стен, на вешалке висит предмет верхней одежды, на стенах — ходики с гирьками, какие-то картинки, чьи-то фотографии. На столе самовар, керосиновая лампа и пять бутылок — одна большая, литра на два, и четыре примерно по 0,5. Рабочий возвращался с производства в жилую комнату рабочего, вешал на вешалку предмет верхней одежды, садился за стол и пил алкоголь из бутылок — из большой водку, а из маленьких пиво, запивая первую вторым, пьяными глазами смотрел на картинки и фотографии, возможно, у него был какой-нибудь музыкальный инструмент, например гармонь или балалайка, и он, пьяный, издавал при помощи этих музыкальных инструментов немузыкальные звуки, а потом засыпал на одном из сундуков или на полу, а утром наливал себе некоторое количество водки из большой бутыли и/или выпивал одним глотком одну бутылку поменьше и уходил приободренный на свое производство, а потом возвращался с производства в свою эту жилую комнату рабочего, вешал на вешалку тужурку, убирал со стола предыдущие бутылки, ставил бутылки новые, такие же, садился за стол и пил алкоголь из бутылок, такой же, как и вчера, и пьяными глазами смотрел на ходики, не в силах определить время, а потом просто вырубался, засыпая тяжелым сном на полу или на одном из сундуков, утром похмелялся остатками вчерашнего алкоголя и топал на свое постылое производство, а вечером возвращался в жилую комнату рабочего с множественными бутылочками, вешал на вешалку свое пальтецо, и, в общем, наступила революция.

Картина, изображающая выступление местного деятеля большевизма, умершего впоследствии от тифа. На местном деятеле большевизма элегантная шляпа, белая рубашка, галстук, шарфик, в кармане пальто — какая-то, судя по всему, большевистская газетенка. Элегантный местный деятель большевизма стоит на трибуне и вешает на уши собравшихся граждан большевистскую лапшу.

Плакат “Долой кредитъ! Торговля в кредитъ — зло! Съ нимъ нужно бороться!”

Плакат-комикс “Советская репка”. Сцена первая. Из земли торчит небольшой красный конус, увенчанный зелеными листиками. Как бы похоже на воображаемую репку. К репке подходит толстая мордастая фигура во фраке и цилиндре. В правой части сцены изображены ворона и кролик, они расположены друг относительно друга таким образом, что кажется, будто находящийся позади вороны кролик пытается вступить с вороной в сексуальный контакт. Ворона и кролик помечены надписью “Обыватели”.

Смотрит на репку мусье Капитал

“Выдерну так, чтоб никто не видал”

С красною репкой прямо беда

Дергает он и туда и сюда

Тянет-потянет, вытянуть не может

Сцена вторая. Мордастая фигура тянет репку за зеленые листики, сзади к мордастой фигуре пристроилась уродливая толстая фигура в пестром красном платке и пестром зеленом платье, почему-то с усами.

Дед Капитал злобно мечет и рвет

Контр Революцию бабку зовет

Сцена третья. Позади бабки появляется третья фигура — тоже в платке, в круглых очочках, с болезненным румянцем на щеке. На черной юбке третьей фигуры надпись “Социал соглашатели”.

Репке дадим мы хорошую взбучку

Кликнула бабка помощницу-внучку

Сцена четвертая. В группе тащащих появляется четвертая фигура — существо с головой (условно) собаки и туловищем непонятно кого, одетым в красную кофту и зеленую юбку. На юбке написано “Саботажная Жучка”. Репка начинает вылезать из земли, оказываясь на поверку красным красноармейским шлемом с хитро выглядывающим из-под него красным красноармейцем.

Дед надрывается

Бабка и внучка

Сзади старается

Верная сучка

Сцена пятая, кульминация. Выдернутый из земли толстощекий красномордый красноармеец то ли дует, то ли плюет в сторону группы тащивших, отчего участники группы, кувыркаясь, улетают вдаль. Вместе с ними, судя по всему, улетают и “обыватели” — их на сцене не видно.

Все полетели,

Ударились крепко,

Всех наказала

Советская репка

Плакат “Антанта готовит новый поход. Смотри в оба”.

Газета первых послереволюционных лет. В подвале первой полосы — “Черный список предприятий, где часть рабочих праздновала Пасху”. Рядом заметка “Не поповский праздник, а трудовой субботник”.

И еще много всякой революционной и послереволюционной мерзости.

Дальше — война. Эта часть экспозиции — самая большая. Она вызывает содрогание.

И послевоенный отдел, вялый и скучный. Производство, наука, спорт. Развитой социализм. И еще немного постсоветского, еще более вялого и скучного. Например, побывавший в космосе флаг области, центром которой является описываемый город.

Приятный разговор с интеллигентной смотрительницей о местах описываемого города, связанных с выдающимся русским писателем, который жил в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев. В частности, о том, где находилось первое место жительства выдающегося русского писателя в описываемом городе. Место, где стоял этот дом, точно не установлено, известно только, что это было совсем рядом с главным вокзалом описываемого города.

Уже вечер, но надо еще прогуляться к пустому месту, на котором раньше стоял дом 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, как заведено. Там все без изменений.

С улицы, названной в честь одного из месяцев, на улицу, названую в честь выдающегося русского писателя (другого), потом в парк. Раньше здесь было кладбище, и стояли кресты и надгробные памятники, а потом кладбище уничтожили, сделали парк и поставили в нем так называемые деревянные скульптуры — подобия каких-то языческих идолов, нелепо-стилизованные изображения животных и вовсе неизвестных существ.

Желтая классицистская церковь начала XIX века. Раньше она была кладбищенской церковью, а теперь это просто церковь, а в промежутке между двумя этими состояниями она выполняла функцию спортивного зала. В одном из текстов выдающегося русского писателя, который жил в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, есть такие слова: “Пузатенькая церковь с выбитыми стеклами смотрела из-за кленов”. Это было, судя по всему, еще до превращения церкви в спортзал, потому что какой же это спортзал с выбитыми стеклами. Церковь трудно назвать пузатенькой, ничего особенно пузатенького в ней нет, разве что округлый купол, но вот так ее увидел выдающийся русский писатель, который жил в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев.

Возвращение на улицу, названную в честь одного из месяцев, решение пойти по ней не в сторону центральной площади и гостиницы, а в другую сторону, к оврагу. Тихая улица по мере приближения к оврагу становится еще более тихой, нет ни людей, ни машин. В конце концов улица, названная в честь одного из месяцев, упирается в другую улицу, названную в честь непонятно кого или чего, которая петляет по краю огромного оврага. Это даже не улица, а почти тропинка, неасфальтированная, узкая и убогая. Улица негусто застроена маленькими старенькими домиками частного сектора, хотя совсем рядом проходит главная улица (проспект) описываемого города. Домики явно обитаемы.

Никого нет, тихо.

Где-то прямо здесь находился дом, где перед своей гибелью во время оккупации некоторое время жили мать и сестра выдающегося русского писателя, который жил в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев.

Никого нет, тихо.

После войны на склоне этого оврага было обнаружено массовое захоронение расстрелянных жителей описываемого города.

Тихо, никого нет.

Ладно.

Теперь можно идти в гостиницу. Собирать вещи. Ехать на главный вокзал описываемого города. Садиться в поезд. И следовать к месту постоянной дислокации.

Так в итоге и получилось, и даже удалось не опоздать на поезд.

 

Пятый приезд. Май

К остановке подъехал автобус.

Небольшой, красный. Перекошенный, завалившийся на один бок. Что-то, видно, с подвеской, амортизаторами или как там это называется.

Этот автобус был спроектирован в начале 60-х годов. А серийное производство этого автобуса началось в конце 60-х годов. И продолжалось оно аж до середины 2000-х годов. А потом прекратилось. За все это время было выпущено почти двести тысяч таких автобусов.

Раньше это был очень передовой автобус. У него автоматическая коробка передач, двухступенчатая. Всего две ступени. Водитель давит на газ, автобус трогается, едет некоторое время на первой передаче, потом с характерным звуком переключается на вторую и уже едет на второй, дальше переключаться некуда. Если набирает скорость, двигатель надсадно воет.

Это очень характерный звук — вой двигателя такого автобуса, едущего со скоростью примерно 40 километров в час, еще в так называемом далеком детстве этим звуком пропитались стенки черепа.

Один водитель со стажем рассказывал, что у них в автобусном парке на такие автобусы переводили только самых опытных и заслуженных водителей. А менее опытные и не самые заслуженные ездили на совсем древних автобусах, тесных, смрадных, разваливающихся, и завидовали опытным и заслуженным, у которых есть счастливая возможность ездить на передовом ультрасовременном автобусе с двухступенчатым “автоматом”.

На табличке было написано, что этот автобус идет до поселка, название которого обозначает принадлежность его жителей к определенному предприятию. Примерно как Судоверфевец или Овощебазовец, только не Судоверфевец и не Овощебазовец.

Это на самом краю описываемого города.

Как было не сесть в этот автобус.

И посадка в автобус состоялась.

Народу мало. Можно занять место у окна и смотреть в окно. Можно и нужно.

Это происходило на улице, название которой обозначает технологический процесс в металлургии. Автобус проехал небольшое расстояние по улице, название которой обозначает технологический процесс в металлургии, свернул под мост и вырулил на улицу, название которой тоже обозначает технологический процесс в металлургии, в принципе тот же самый, и вообще эта улица называется практически так же, как и та, первая улица, только к названию первой улицы приставлено буквосочетание “Стале”.

В этом районе описываемого города вообще многие объекты называются по-металлургически. Можно предположить, что где-то здесь располагается внушительное металлургическое производство.

Вдоль улицы идет однопутная железнодорожная линия. На этой линии, совсем недалеко, находится станция <Фамилия крупного деятеля большевизма>град.

Автобус проезжает мимо железнодорожной платформы, название которой почти совпадает с названием улицы, по которой он едет, только вместо буквосочетания “Стале” в названии платформы присутствует буквосочетание “Фасоно”.

Надо будет потом побывать на этой станции и исследовать ее окрестности. Но сейчас следует достичь поселка, название которого обозначает принадлежность его жителей к определенному предприятию.

Автобус ехал мимо непонятно чего.

Нет, серьезно. Это не для красного словца. Действительно, автобус ехал мимо хрен знает чего.

Не жилой район с жилыми домами и не промзона с заводами, с дымящими или не дымящими трубами, и не сельская местность. А что-то трудноопределимое. Заборы попадаются все время, да. Вот заборы — это что-то определенное. Какие-то строения. Не промышленные и не жилые. Может быть, складские. Вот улицу пересекла железнодорожная колея, подъездной путь. Подъездной путь скрывается за железными воротами. Что там, за железными воротами — не видно. Видно только деревья. Вообще, вокруг много деревьев, но это не лес и не перелески, а просто беспорядочно, тут и там понатыканные деревья. И куски голой земли. И тут и там нелепо растущая трава, не сплошным газоном, а отдельными вялыми зелеными полупятнами. И лужи. Земля, трава, лужи. Деревья. Железные ворота.

За очередным длинным забором виден громадный козловый кран. Больше из-за забора ничего не видно. Наверное, кран возвышается среди каких-то грузов. И он эти грузы куда-то грузит. Может быть, в железнодорожные вагоны, которые подаются по подъездному пути, который только что переехал автобус и который скрывается за железными воротами. Но грузов не видно, и вообще больше ничего не видно, только земля, трава, лужи и деревья, а вот уже появился еще один забор, за которым возвышается полукруглый в сечении металлический ангар. В ангаре, наверное, хранятся какие-нибудь товары, грузы, материальные ценности.

И еще какой-то ангар.

И какое-то серое бетонное сооружение без окон.

На сером бетонном заборе граффити: “Пацаны против фигни”, только вместо слова “фигни” написано другое слово.

Автобус остановился посреди большого участка поверхности земли, покрытого неровным асфальтом. Конечная остановка. Поселок, название которого обозначает принадлежность его жителей к определенному предприятию.

Три серых пятиэтажных дома стоят в некотором отдалении от конечной остановки. Между остановкой и домами — земля, трава, лужи.

В еще большем отдалении — еще какие-то вроде бы дома.

Рядом с остановкой — небольшой магазин. Купить воды.

В магазине две продавщицы. Одна сортирует мелочь в кассе, другая возится с товаром. На потенциального покупателя не обращают внимания, обсуждают отпуск, который вот-вот начнется у одной из продавщиц. Наконец: что вам. Воды с газом. Долгий поиск воды.

Одна из продавщиц говорит, что ей выдали отпускные — двенадцать тысяч. Говорит она это ровным, обыденным тоном, и по ее тону нельзя понять, много это для нее или мало — двенадцать тысяч. То есть не ну как на такие копейки жить, ну что же это такое, ну как можно человеку на отпуск выдавать только двенадцать тысяч, но и не ой, целых двенадцать тысяч, представляешь, как здорово, нет, просто — двенадцать тысяч. Наверное, двенадцать тысяч — это в порядке вещей. Вернее, не наверное, а точно.

Выдача воды, передача денег, выдача сдачи.

Конечная остановка.

Переменная облачность. Не то чтобы прямо пасмурно, свинцовое небо и все такое, но и солнце практически не показывается. Нечто среднее, желтовато-сероватая погода.

Красный перекошенный автобус стоит, стоит, а потом водитель врубает зажигание, жмет на газ, и автобус на первой передаче подъезжает к остановке, салон наполняется несколькими пассажирами, опять можно сесть у окна и смотреть на непонятно что, потом водитель опять жмет на педаль, и автобус трогается с места, потом коробка-автомат с характерным звуком переключается на вторую передачу, автобус разгоняется и начинает надсадно выть.

Железнодорожная платформа с металлургическим названием, улицы с металлургическими названиями, потом пешком по улице, названной в честь одного злодея всемирно-исторического масштаба, до гостиницы.

В гостинице, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, на этот раз не оказалось свободных номеров, и пришлось поселиться в другой гостинице, не в центре, а в Таком-то районе.

Название гостиницы состоит из двух слов. Первое слово — Клуб, а второе — название города в США, примерно как Клуб Милуоки, или Клуб Скоттсдейл, или Клуб Сан-Хосе, или Клуб Оклахома-Сити, только другой город.

Гостиница Клуб <Название города в США> гораздо хуже, чем гостиница, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины. Хотя она позиционирует себя как чрезвычайно современная и комфортабельная.

В номере нет окон. Ни одного. Вернее, есть одно окно, не в комнате, а в маленьком коридорчике между комнатой и дверью. В окно виден торец старого зеленоватого деревянного двухэтажного дома и фасад более нового сероватого бетонного девятиэтажного дома.

Зато в номере есть кондиционер. Можно задать кондиционеру температуру воздуха, и кондиционер будет поддерживать заданную температуру воздуха.

Была еще масса каких-то мелких действий на грани бездействия, но в целом программу первого дня можно считать исчерпанной.

 

Это была не очень удачная идея — поехать в описываемый город на один выходной и один рабочий день. Пришлось большую часть времени провести в гостинице — в первый день из-за уныния, лени и бессилия, а во второй — из-за необходимости выполнить некоторое количество мелких, ничтожных действий, связанных с работой.

Сидение с нетбуком в ресторане гостиницы Клуб <Название города в США> (здесь есть вайфай), написание ничтожного текста.

Сидение в номере без окон (здесь тоже есть вайфай, только слабенький) в ожидании важного письма по работе. Можно было бы, конечно, исследовать описываемый город и проверять почту по телефону, но письмо очень важное, когда оно будет получено, нужно будет немедленно приступить к написанию другого ничтожного текста, очень срочного и важного.

Поэтому сидение, вернее, лежание в номере без окон, проверка почты каждые пять минут, попытки вслушаться в тупой бубнеж телевизора, неудачные.

Вот уже начинается вечер, очень важное письмо так и не пришло, сегодня уже не нужно писать очень важный ничтожный текст, есть еще несколько часов, можно немного поизучать описываемый город.

Вот, например, вчера была мысль — исследовать железнодорожную платформу с металлургическим названием. Для этого как раз есть время.

Опять на том же красном автобусе, по улице с одним металлургическим названием, потом по улице с другим, почти таким же металлургическим названием.

Железнодорожная платформа с другим, но очень похожим металлургическим названием.

Узкая длинная платформа, довольно много потенциальных пассажиров.

Старое вокзальное здание с претензиями на элегантность, чрезвычайно запущенное. Вход в зал ожидания закрыт. Касса не работает. К стене прилеплен лист с расписанием. Из расписания следует, что через пятьдесят минут будет электричка до станции <Название описываемого города>-I. Надо будет доехать до станции <Название описываемого города>-I, мимо полюбившейся станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град. А потом погулять по Такому-то району рядом со станцией <Название описываемого города>-I. Где-то в тех местах стоял когда-то дом, в котором жил выдающийся русский писатель, который потом переехал в дом 47 по улице, названной в честь одного из месяцев.

А пока следует слегка исследовать окрестности.

Рядом с платформой женщина продает чулочно-носочные изделия. Ассортимент чрезвычайно велик. К лотку подходит другая женщина. Покупающая женщина говорит торгующей женщине: почем у вас эти следки.

Следки.

На карте этот район выглядит красиво. От платформы с металлургическим названием перпендикулярно железной дороге отходит аллея, названная в честь представителей определенной профессии. Аллея заканчивается площадью со сквером, от которой лучами расходятся три улицы. Одна названа в честь летчика, вторая — в честь летчицы, а третья — в честь то ли матери, то ли сестры (отчество не указано) злодея всемирно-исторического масштаба, именем которого названа улица, на которой находится гостиница Клуб <Название города в США>. Район этот выглядит на карте так, что сразу хочется там побывать, увидеть аллею имени людей определенной профессии, увидеть площадь и сквер, увидеть улицы-лучи.

И вот представилась такая удивительная возможность.

В аллее нет ничего особенно аллейного. Растут какие-то деревья, но назвать эту улицу аллеей — все же преувеличение. По сторонам аллеи — сначала просто пустое пространство и стена какого-то околопромышленного здания. Потом появляются пятиэтажные жилые дома, магазин продукты.

Народу очень мало.

Пустая площадь, сквер. В сквере — безобразное здание кинотеатра. Кажется, он не работает, и кажется, уже давно.

Улицы-лучи. Можно пойти направо или налево. Прямо пойти тоже можно, но там сквер, а третья улица-луч (названная в честь летчицы) начинается дальше, за сквером.

Если все равно, куда идти, и если при этом можно пойти направо или налево, надо, конечно, идти направо. Направо — улица, названная в честь летчика.

Слева сквер, справа — несколько двухэтажных домов, такие обычно строили пленные немцы. Дома покрашены в ярко-зеленый цвет и не лишены некоторой привлекательности.

Потом потянулся частный сектор.

Довольно трудно понять, каково покрытие проезжей части и тротуаров (едва намеченных) улицы, названной в честь летчика. Вроде бы, кажется, это асфальт. Но если приглядеться повнимательнее, то видно — это просто земля, обычная земля. Но если приглядеться еще внимательнее, то можно заметить — вот фрагмент асфальта, и вот еще асфальтовый кусок, и это асфальт, в общем, асфальт, а потом можно еще более внимательно приглядеться и увидеть, что все же это скорее земля, чем асфальт, но все же и не совсем земля, а где-то в некотором смысле и асфальт, асфальтовая земля или землистый асфальт. Кто-то из древних философов предложил ввести в дополнение к стихиям Огня, Воздуха, Воды и Земли пятую стихию — стихию Грязи. Он, наверное, был прав, стихия Грязи существует, для того, чтобы убедиться в его правоте, надо приехать в описываемый город, доехать на электричке или на старом красном покосившемся автобусе до железнодорожной платформы с металлургическим названием, пройти по аллее, названной в честь людей определенной профессии, пересечь пустую площадь, оказаться на улице, названной в честь летчика, и посмотреть себе под ноги.

Улицу, названную в честь летчика, пересекает улица, названная в честь одного из населенных пунктов области, центром которой является описываемый город. Тут уже совсем какая-то почти деревня.

У одного из домов стоит группа парней в тренировочных штанах и кожаных куртках.

Надо бы возвращаться на платформу с металлургическим названием, тем более, скоро электричка.

Платформа заполнена людьми, желающими в ближайшее время стать пассажирами электрички. Электричка будет через десять минут. Электричка будет через пять минут. Электричка будет через минуту, по идее, ее уже должно быть видно, путь совершенно прямой, но ее не видно. Электричка должна быть вот прямо сейчас, но ее нет. Электричка должна была быть минуту назад, но ее нет. Электричка должна была быть пять минут назад, но ее нет. Электричка должна была быть десять минут назад, ее нет, народ постепенно расходится, электрички уже не будет, вернее, будет, но в какое-то другое время, неизвестно в какое, и лучше воспользоваться другими видами транспорта или вовсе отказаться от поездки. А те, кто не может воспользоваться другими видами транспорта или отказаться от поездки, остаются на платформе, они будут ждать электричку до победного конца, до упора, ведь когда-то же она все-таки придет и унесет их в ближние и дальние населенные пункты области, центром которой является описываемый город.

Покидание платформы, ловля машины, не подбросите до гостиницы Клуб <Название города в США>, сто рублей, поехали.

Собственно, это практически и все. Не совсем, но почти. На такси на улицу, названную в честь одного из месяцев, к пустому месту, где раньше стоял дом 47, в котором жил выдающийся русский писатель. Все без изменений — забора нет, из земли торчит кусок стены бывшего дома.

Потом еще зачем-то на том же такси в Такой-то район, рядом со станцией <Название описываемого города>-I, туда, где выдающийся русский писатель жил до переезда в дом 47 по улице, названной в честь одного из месяцев. Там можно было бы погулять, серовато-желтоватый мутный день сменился прекрасным солнечным майским вечером, рядом парк, рядом улица, названная в честь выдающегося русского поэта, сыгравшего выдающуюся роль в развитии русской литературы, какое приятное место, но уже совершенно нет времени. И остается только перейти на другую сторону улицы, названной в честь выдающегося русского поэта, поймать машину, доехать до гостиницы Клуб <Название города в США>, собраться и поехать на вокзал. И таким образом завершить этот скомканный и нелепый майский приезд в описываемый город.

 

Шестой приезд. Июнь

От станции <Название описываемого города>-I ежедневно в 7.20 утра отходит кольцевая электричка. Нельзя сказать, что траектория ее маршрута образует геометрическую фигуру “кольцо”, скорее, это некая петля на длинной извивающейся веревочке. Но электричка отправляется от станции <Название описываемого города>-I и на эту же станцию прибывает. В этом смысле она — кольцевая.

Как не проехать на такой электричке. Надо проехать.

Первая часть маршрута (она же последняя) уже знакома по третьему, мартовскому приезду. Платформа, названная в честь объекта железнодорожной инфраструктуры. Платформа <Прилагательное, образованное от названия одного из городов> пост. Пожилая женщина, ссутулившись, бредет по соседнему пути. Платформа <Цифра> км.

Вокруг неутомимо ветвятся железнодорожные пути, во всех направлениях.

Рельсы, мосты, поезда, локомотивы, вагоны.

Как уже было сказано, описываемый город — великое железнодорожное царство, другое такое поискать. Здесь очень много железной дороги, описываемый город в значительной степени ею пропитан.

Табличка: “Внимание, подложи башмак после полной остановки поезда!”

Станция <Название описываемого города>-II. В марте была осуществлена поездка от этой станции до станции <Название описываемого города>-I.

В вагоне никого не осталось, кроме одного пассажира. А до этого их было пять или шесть.

Дикое количество товарных составов.

Это была длинная извивающаяся веревочка. А дальше — петля.

Платформа, названная в честь одной из сторон света. Степень концентрации железнодорожности достигает максимума. Вокруг не видно ничего, кроме разнообразного подвижного состава, в основном грузового. Составы, составы, везде, до горизонта (впрочем, горизонт не виден из-за составов).

А дальше железнодорожность спадает. Ее все равно много, она есть, но ее теперь в разы меньше.

Вокруг появляется лес.

Платформа, названная в честь одной из сторон света (другой). Тихая, пустая.

Электричка долго стоит около тихой, пустой платформы, названной в честь одной из сторон света. И едет дальше.

Платформа, названная в честь еще одной стороны света. Железнодорожность опять лавинообразно нарастает. Составы, составы. Составы.

Стесненная со всех сторон товарными составами, электричка снова прибывает на станцию <Название описываемого города>-II.

Петля закончилась, и снова началась длинная извивающаяся веревочка.

Количество пассажиров стало больше одного. Среди появившихся в вагоне пассажиров — две пожилые женщины. Они сели у окна и заговорили о яблоках.

Яблоки.

Какие бывают яблоки.

Какими свойствами обладают разные сорта яблок.

Что можно делать с яблоками.

Как можно обрабатывать яблоки.

Например, их можно печь.

Их можно тереть на терке, делать из них яблочное пюре, варенье.

А можно не печь, не тереть и не делать варенье, а есть яблоки просто так, необработанными. Это даже лучше, так в яблоках сохраняются полезные вещества.

Но обрабатывать яблоки — интереснее.

Потом разговор двух пожилых женщин перешел на апельсиновые корки.

Что можно сделать из апельсиновых корок.

Из апельсиновых корок можно сделать много чего.

Платформа <Цифра> км, платформа <Прилагательное, образованное от названия одного из городов> пост, платформа, названная в честь объекта железнодорожной инфраструктуры.

Станция <Название описываемого города>-I. Конечная, она же начальная.

В принципе можно было бы свести изучение описываемого города к бесконечным внутригородским поездкам на электричках — от станции <Название описываемого города>-I до станции <Название описываемого города>-II, или по петле мимо платформ, названных в честь разных сторон света, или по другой петле, большой (в этом железнодорожном царстве есть еще одна петля, большая) мимо станции, названной в честь еще одной стороны света, или от станции <Фамилия видного деятеля большевизма>град до станции <Название описываемого города>-I, или еще как-нибудь, или по каким-нибудь еще пригородным маршрутам, например от станции <Название описываемого города>-I до станции, название которой совпадает с названием поселка из двух слов. И потом бесконечно описывать эти поездки, ничего не значащие подробности этих поездок, одни и те же станции и платформы, одни и те же виды, проплывающие за окнами электричек. Вот это было бы действительно здорово и интересно, потому что что может быть интереснее и прекраснее езды по одним и тем же маршрутам и наблюдения еле неуловимых изменений, происходящих с привычными, набившими визуальную оскомину объектами и пейзажами.

Но так, конечно, нельзя. Потому что надо все-таки иметь совесть. И раз текст называется “Описание города”, надо добросовестно, со всей ответственностью и тщательностью изучить и описать описываемый город.

Хотя…

Ладно.

Обратно в гостиницу, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, потому что надо немного поспать.

Принятие решения поизучать Такой-то район. Еще в марте были предприняты попытки его изучения, которые ограничились добреданием от остановки троллейбуса до станции <Название описываемого города>-II с последующей поездкой на электричке до станции <Название описываемого города>-I. Теперь надо подойти к изучению Такого-то района более серьезно, ответственно.

Из гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, по бульвару, названному в честь космонавта, вниз к площади у реки. Бульвар представляет собой широкую, длинную, как бы парадную, лестницу.

На троллейбусе, по улице, названной именем одного из деятелей большевизма, по мосту через реку, мимо гипермаркета, название которого обозначает геометрическую фигуру, по мосту через железную дорогу, мимо станции <Название описываемого города>-II. Здесь следует выйти из троллейбуса и начать изучение Такого-то района.

Широкий проспект, названный в честь одного из городов, от него отходит бульварообразная улица, названная именем одного выдающегося злодея. Бульварообразная улица имени злодея заканчивается большой квадратной площадью с красивыми цветочными клумбами, с еще более красивым Домом культуры людей, принадлежащих к определенному профессиональному сообществу, и с памятником местному деятелю большевизма, умершему в цветущем возрасте от тифа. Его именем, вернее, фамилией как раз и назван Такой-то район (правда, это не значит, что у местного деятеля большевизма была фамилия Такой-то, нет, у него была другая фамилия). Среди клумб — неудобные скамеечки без спинок, на которых неудобно сидят люди. По краям площади много деревьев.

Ну, в общем, как бы красиво.

Возвращение на бульварообразную улицу имени злодея, сидение на удобной скамеечке со спинкой.

Деревья, аллея. Слева виднеется просторная площадь, справа — оживленный проспект.

Пожилая женщина роется в урне в поисках пустых бутылок или еще чего-нибудь полезного.

Аллея, деревья, садово-парковые кустики.

Красота.

Но почему-то не хочется здесь сидеть.

И дело не в женщине, роющейся в урне. Подумаешь, женщина роется в урне. Эка невидаль. Тем более, что она порылась, порылась и ушла.

Просто как-то неуютно. Почему-то.

Лучше вернуться на оживленный проспект и углубиться в Такой-то район.

Красивое здание суда Такого-то района, старое, но в хорошем состоянии, элегантное, радующее глаз. Потом — длинный ряд одноэтажных барачного вида домиков. Вроде бы, жилых. Это справа по ходу движения. Слева — что-то промышленное, в частности монументальный элеватор.

Народу мало. Взгляду не за что зацепиться, кроме элеватора, но слишком часто цепляться взглядом за элеватор утомительно.

От широкого проспекта, названного в честь одного из городов, ответвляются небольшие улочки. Одна из них названа в честь отрасли экономики. Можно и нужно пойти по ней. Зачем-нибудь.

Продвижение по улице, названной в честь отрасли экономики, приводит на площадку, предназначенную, судя по всему, для развлечений детей и отдыха взрослых.

Развлекать детей призваны два объекта. Первый — группа уродливых бетонных полукруглых фрагментов, выкрашенных блеклыми красками. Фрагменты образуют что-то вроде лабиринта. Создатели объекта, наверное, считали, что детям будет интересно бегать, извиваясь, между этими полукруглыми хреновинами. Или, может быть, прятаться от других детей или от взрослых и, спрятавшись, совершать там, среди бетонных хреновин, какие-нибудь гадкие поступки. Второй объект — так называемая “горка” — металлическое нагромождение с двумя искривленными желобами. По замыслу создателей горки, развлекающийся ребенок должен подняться на металлическое нагромождение, поместить себя в один из желобов и скатиться по нему под действием собственной тяжести.

По краям площадки стоит несколько скамеек, предназначенных для отдыха взрослых. Над одной из скамеек нависает навес сложной формы, состоящий из расположенных под разными углами друг к другу квадратов, покрытых каким-то частично отвалившимся материалом. На одном из квадратов написано: “Даша Лунина я тебя <символическое изображение сердца> Антон”.

Удобная скамейка со спинкой. Посидеть. Посидеть на этой площадке, в этом нелепом дворике, окруженном с трех сторон неказистыми серо-кирпичными домиками хрущевской эпохи. Посидеть, а дальше как получится.

На скамейку почти тут же прилетел голубь кофейно-белого цвета, неожиданно красивый. Ходит по скамейке, вспархивает на ее спинку, пристально смотрит. Что это за голубь, интересно. Голубь ли это мира, или войны, или голубь дипломатического конфликта, или голубь контртеррористической операции, или голубь эскалации ядерных вооружений. Наверное, все-таки мира. Потому что как-то вокруг мирно.

На площадку пришли парень и девушка в состоянии алкогольного опьянения средней тяжести и расположились на скамейке под навесом сложной формы. Парень достает из пакета бутылку водки, пластиковые стаканчики, какую-то закуску, и они начинают (вернее, продолжают) процесс алкоголизации.

По идее, их появление должно было вызвать чувство неловкости, неуюта, желание уйти. Но почему-то ничего такого не ощутилось. Спокойствие и умиротворение. Голубь мира ходит по площадке и склевывает с асфальта какую-то гадость.

Парень уговаривает девушку куда-то поехать. Девушка говорит, что ей нельзя никуда уезжать. Менты позвонят, и если ее не будет дома, посадят. 99-я статья.

99-я статья УК гласит:

Виды принудительных мер медицинского характера

1. Суд может назначить следующие виды принудительных мер медицинского характера:

а) амбулаторное принудительное наблюдение и лечение у психиатра;

б) принудительное лечение в психиатрическом стационаре общего типа;

в) принудительное лечение в психиатрическом стационаре специализированного типа;

г) принудительное лечение в психиатрическом стационаре специализированного типа с интенсивным наблюдением.

2. Лицам, осужденным за преступления, совершенные в состоянии вменяемости, но нуждающимся в лечении психических расстройств, не исключающих вменяемости, суд наряду с наказанием может назначить принудительную меру медицинского характера в виде амбулаторного принудительного наблюдения и лечения у психиатра.

Значит, девушка совершила какое-то преступление и при этом имеет проблемы с психическим здоровьем, и ей назначено амбулаторное принудительное наблюдение и лечение у психиатра. А если она куда-нибудь уедет, то амбулаторное принудительное лечение может превратиться в стационарное.

Парень говорит: не ссы, не позвонят. Девушка говорит: ты совсем, что ли, дебил.

Они пьянеют и спорят, пьянеют и ругаются, и еще пьянеют.

На площадке появляются маленькая девочка и маленький мальчик. Девочка задорно командует мальчику: вперед, Семен! И Семен покорно лезет на горку и скатывается по желобу. Семен, сюда! И Семен протискивается между полукруглыми бетонными хреновинами. Семен, за мной! Девочка убегает с площадки, Семен в роли догоняющего.

Парень, уже совсем пьяный, говорит, что, типа, да пошла ты. Без тебя поеду. Достала уже. Достала. Ну и сиди тут. Задолбала ты меня уже. Пошла ты.

По улице, названной в честь отрасли экономики, проехал невероятных размеров самосвал “мерседес”.

Девушка что-то ответила, и парень несколько сбавил тон.

Кофейно-белый голубь мира снова сел на скамейку и пристально смотрит.

Принятие твердого решения пересидеть эту пьяную пару, оставаться в этом странно мирном дворике до тех пор, пока они не уйдут. Тем более, что уходить совершенно не хочется. Хочется здесь сидеть, сидеть.

Два молодых парня проходят мимо. Один молодой парень говорит другому молодому парню: прикинь, меня всего пять дней не было, и от шпал ничего не осталось.

Пьяный парень отхлебывает водки, говорит пьяной девушке что-то угрожающее и встает. Пьяная девушка отхлебывает водки и говорит парню: если ты сейчас уйдешь, ты будешь чмо. Парень отхлебывает еще водки и уходит, девушка кричит ему вслед: чмо, чмо. Девушка еще некоторое время сидит одна под навесом сложной формы и уходит. Чуть позже тот же пьяный парень появляется с другой девушкой, они проходят мимо площадки и куда-то уходят.

Ну вот теперь можно и возвращаться в гостиницу, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины. Но сначала надо съездить к пустому месту на улице, названной в честь одного из месяцев, где раньше стоял дом 47, в котором жил выдающийся русский писатель. Там ничего не изменилось — забора нет, из земли торчит кусок стены разрушенного дома. Интересно, в первый приезд забор был, во второй — уже не было, казалось, что и дальше должны произойти какие-то изменения, — может, снесли бы остаток стены, начали бы строительство какого-то объекта. Но нет, со времени второго, февральского приезда так ничего и не изменилось.

Как и в третий приезд, по телевизору в этот вечер показывали футбол, “Динамо” — “Локомотив”. “Динамо” за прошедшие месяцы обрело некоторую победоносность и разгромило “Локомотив” со счетом 4 : 1.

 

На следующий день состоялась поездка в знаменитый древний монастырь, располагающийся совсем рядом с описываемым городом. Монастырь основан по повелению князя, который получил на этом месте исцеление от чудотворной иконы.

Посреди монастыря — руины гигантского собора, взорванного в начале 30-х гг. XX в. Посреди руин стоит большой навес на столбах, под навесом — престол. Здесь накануне служил патриарх.

Можно было бы подробно рассказать о монастыре, о двух сохранившихся храмах, о восстановительных работах, о захватывающих видах, открывающихся с монастырской стены, но делать это совершенно необязательно.

На автобусе от монастыря до автовокзала, по улице, названной в честь какого-то болгарина.

На автовокзале нет ничего особенного, просто именно сюда идет единственный автобус от монастыря.

За стеклом кассы, где продаются билеты на автобусы, — рекламное объявление, из которого следует, что здесь можно заказать специальные овальные таблички с фотографиями и/или именами умерших людей для размещения на могильных памятниках. В качестве образцов готовой продукции представлены три таблички. На одной — черно-белая фотография немолодого импозантного мужчины и надпись: Свиридов Анатолий Яковлевич, с указанием дат рождения и смерти. На другой табличке, пониже — фотография того же немолодого импозантного мужчины, только уже цветная и без надписи. На третьей табличке, рядом со второй, нет фотографии, только надпись: Панкин Андрей Петрович, с указанием дат рождения и смерти.

Долгое остолбенелое рассматривание этих табличек.

Интересно, изображенный на фотографиях немолодой импозантный мужчина — это Свиридов Анатолий Яковлевич или Панкин Андрей Петрович? Или, может быть, какой-то и вовсе другой человек? Умер он или пребывает в добром здравии? Если умер, то как его родственники относятся к рекламному использованию его фотографии? А если жив — как он сам к этому относится? И Свиридов Анатолий Яковлевич и Панкин Андрей Петрович — это действительно реальные люди, родившиеся и умершие именно в указанные дни, или эти фамилии, имена, отчества, даты рождения и смерти придуманы просто от балды? И если это реальные умершие люди, то опять-таки, как их родственники относятся ко всему этому?

И еще другие вопросы.

Да.

Надо поехать в какое-нибудь другое место описываемого города. Например, снова попытаться поподробнее обследовать местность рядом со станцией <Название описываемого города>-I, где в первые годы своего пребывания в описываемом городе жил выдающийся русский писатель, который потом переехал в дом 47 по улице, названной в честь одного из месяцев.

У автовокзала дежурит бомбила на раздолбанной Audi. До Такого-то района, двести пятьдесят, поехали.

Раздолбанная Audi внутри чудовищно грязна. Кажется, здесь не делали уборку, ничего не мыли и не протирали лет десять. Сам бомбила тоже редкостно неопрятен, на нем засаленные треники, обвисшая грязная светлая майка, он небрит и немыт.

Ну и ладно. Главное — происходит процесс перемещения в пространстве.

Попытка исследовать первое место жительства выдающегося русского писателя снова потерпела крах, как и в предыдущий приезд, и во второй. Стоило добраться до привокзальных улиц, как пошел сильнейший ливень, просто потоп, и пришлось укрыться под крышей автобусно-троллейбусно-маршруточной остановки. Сплошная стена воды стояла, наверное, минут сорок. Потом все это прекратилось, но ходить все равно невозможно, воды на тротуарах по щиколотку.

Ну, что делать.

А что делать. Пробираться, перепрыгивая лужи и потоки, к вокзалу. И возвращаться в гостиницу, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины. И собираться в обратную дорогу. Как-то не получается это место обследовать. Может быть, пока не получается.

 

Седьмой приезд. Июль

В прошлый приезд была поездка на электричке по малой железнодорожной петле описываемого города. А есть еще большая. И по ней, конечно, тоже надо обязательно проехать.

Большую петлю, в отличие от малой, на одной электричке не проедешь. Надо сначала доехать на одной электричке от станции <Название описываемого города>-I до станции, названной в часть стороны света, там подождать другую электричку и на ней вернуться на станцию <Название описываемого города>-I.

Приятно солнечным летним утром ехать в полупустой электричке мимо всякой трудноопределимой железнодорожной фигни. Платформа, названная в честь непонятно кого или чего. Описываемый город заканчивается, и начинаются пригороды. Платформа, названная в честь одного из деятелей большевизма. Пригороды описываемого города заканчиваются, и начинается лес. Станция, названная в честь стороны света. Покидание электрички вместе с еще несколькими пассажирами.

Станция пустынна. Четыре параллельных пути. Ни одного состава или отдельного вагона на путях. Смысл существования станции неясен.

Лютое солнце, очень жарко. В электричке это не ощущалось, а на станции, названной в честь стороны света, ощущается.

Небольшая скамеечка под навесом. Тень от навеса покрывает примерно треть площади скамеечки. Женщина, которая приехала на той же электричке и, похоже, ждет ту же электричку, заняла эту тенистую треть скамеечки, достала мобильный телефон и стала прослушивать при помощи телефона какие-то дебильные мелодии.

Два мужика расположились на траве. Они обсуждают пиво и водку, особенности употребления пива и водки по отдельности и вместе, а также последствия такого употребления. У одного мужика “г” фрикативная, как и у многих жителей описываемого города. У другого — обычная, взрывная.

Больше людей нет.

Электричка будет через полчаса. Надо как-то эти полчаса провести.

Очень жарко. Ох.

Блуждание вокруг станции, названной в честь стороны света. У путей на противоположной стороне от вокзальчика стоит старый гусеничный трактор, вроде бы в рабочем состоянии. Гусеницы и колеса трактора обильно загрязнены землей. Фотографирование трактора.

Мимо станции пронесся, не останавливаясь, пассажирский поезд.

Возвращение к вокзальчику (там нет зала ожидания и кассы, туда нельзя войти, там внутри какие-то технические службы), к скамеечке, к женщине и мужикам. Женщина перестала прослушивать дебильные мелодии и просто сидит. Мужики продолжают обсуждать пиво и водку.

На дальнем краю платформы появилась группа людей туристического вида. И еще какие-то люди появились. Женщина покинула скамеечку и побрела к платформе. Мужики продолжают сидеть. Может быть, они не ждут ожидаемую электричку, может быть, им нужна какая-то другая электричка, или они приехали в это диковатое место среди сплошных лесов, чтобы просто посидеть на траве и поговорить о пиве и водке, трудно сказать.

Вот уже скоро должна появиться ожидаемая электричка. Электричка должна появиться уже совсем скоро. Она должна появиться вот уже прямо сейчас. И она появляется.

Это не электричка, а маленький жалкий дизель-поезд из двух вагонов, заполненный сидящими и стоящими пассажирами. Посадка в дизель-поезд, вернее, не посадка, а постановка, потому что свободных мест нет. Поехали.

Дизель-поезд едет очень медленно. Движения воздуха нет. Очень жарко. Приходится стоять и держаться за рукоятку на спинке соседнего сиденья. На сиденье сидит девушка с очень густыми длинными волосами, и ее волосы постоянно касаются руки, держащейся за рукоятку.

В окна ничего не видно, кроме леса.

Казалось, это будет приятной, увлекательной поездкой. А оно вон как вышло-то.

Платформа с названием, обозначающим человека духовного звания. Какой-то мужичок встал и начал протискиваться к выходу, освободив место. Никто не порывается сесть. Значит, можно это место занять, что и происходит.

Хорошо, что волосы теперь не касаются руки. Напротив сидит одноглазая толстая цыганка, рядом с ней — небольшой вертлявый цыганский мальчик. Запах пота и еще разного человеческого.

Леса отступили, начались пригороды описываемого города. Станция, названная в честь непонятно кого и чего. Платформа, названная в честь объекта железнодорожной инфраструктуры. Мучительно медленное вползание дизель-поезда на станцию <Название описываемого города>-I.

Глубокий вдох, выдох, глубокий вдох, выдох, глубокий вдох.

Организму требуется отдых, который и был ему предоставлен в гостинице, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины.

Организм полежал, отдохнул, и его можно подвергать дальнейшим нагрузкам.

Сначала к стадиону за билетами. Завтра будет кубковый матч, команда, представляющая описываемый город, будет принимать команду, названную в честь одного из регионов, сильную, играющую в премьер-лиге. Она гораздо сильнее, чем команда, представляющая описываемый город, которая играет в первой лиге. Но за счет преимущества своего поля у команды описываемого города есть некоторые шансы, правда небольшие.

У касс — никого, за исключением неопрятной женщины неопределенного возраста в футболке команды, представляющей описываемый город. Кажется, она слегка пьяна или не слегка. Женщина сначала болтала с кассиршей, а потом отошла от кассы и прокричала что-то такое: завтра команда, представляющая описываемый город, размажет, порвет команду, названную в честь одного из регионов! Порвет! Команда, названная в честь одного из регионов, — <бранное слово>!

И ушла.

Куплен билет на хорошую трибуну и хорошее место. Странно, что билеты на такой важный матч так свободно продаются.

Теперь к дому 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, где жил выдающийся русский писатель. Там ничего не изменилось. Отсутствие забора, кусок стены бывшего дома, посередине пустого участка — углубление, яма. Надо бы эту яму осмотреть поближе. Да, квадратная яма метра два глубиной, с плоским бетонным дном, в центре — куча сухих древесных веток. Наверное, эту яму вырыли давно, под фундамент какого-то задуманного на этом месте сооружения, которое так пока и не возведено (а может быть, и не пока).

А потом — пешком до главного вокзала описываемого города, до станции <Название описываемого города>-I. Прежде чем переехать в дом 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, выдающийся русский писатель жил рядом со станцией, а работал в центре описываемого города. Сообщение между пристанционной слободой и центром было в те годы нестабильным — железнодорожная ветка <Название описываемого города>-I — <Название описываемого города>-город весной и иногда осенью была заливаема разливающейся рекой, пароходики ходили только летом, и выдающемуся русскому писателю часто приходилось преодолевать расстояние от дома до работы и обратно пешком. И вот возникло намерение повторить этот путь.

Это недалеко, километров пять. Но жара.

От дома 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, на улицу, названную в честь выдающегося русского писателя, но другого, не того, который жил в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, вниз к реке, мимо магазина “Модный буржуй”, мимо офиса адвоката Нужного Владимира Николаевича, мимо офиса государственной организации по производству спирта, если идти прямо, то можно выйти к мосту и попасть в тихое место, посещение которого состоялось во второй приезд, но сейчас надо идти не прямо, а налево, на улицу, названную именем крупного деятеля большевизма.

Жара, надо купить воды. Ради этого можно было бы отклониться от маршрута и дойти до скопления ларьков невдалеке, но ладно, потом, где-нибудь по дороге.

По мере удаления от центра улица, названная именем крупного деятеля большевизма, стремительно избавляется от признаков городской цивилизации и из улицы превращается в просто дорогу. Слева — нависающая лесисто-землисто-травяная гора, где-то там, наверху — центральная часть города. Справа — глухие заборы и невзрачные здания завода, название которого совпадает с названием одного из английских футбольных клубов. Тротуар есть только на правой стороне улицы (солнечной).

Воды купить негде, ни магазинчика, ни ларька.

На одном из заводских зданий висит табличка, на которой написано, что в этом здании когда-то давно выступал перед кем-то видный деятель большевизма, именем которого названа улица, на которой и стоит это здание.

Огромное помпезное классицистское здание завода, с колоннами и лестницей, чрезвычайно обшарпанное, с заколоченными дверями.

Слева у подножья горы ютятся небольшие деревянные домики. Некоторые из них — старые, покосившиеся, а некоторые — ничего, бодренькие, крепенькие.

Городская цивилизация по-прежнему отсутствует, если не считать глухого кирпичного заводского забора.

Очень жарко. Каждый столб украшен рекламой: утепление квартир (снаружи). И телефон.

Слева — симпатичный желтый каменный домик с вывеской “памятники”. Если рассуждать логически, любой желающий может зайти в этот домик и попросить изготовить какой-нибудь памятник, для личного или общественного использования. Например, памятник Пушкину для дачного участка. Или бюст Гагарина в скверик рядом с домом. Или, допустим, памятник покорителям чего-нибудь, воздуха, воды или льда (то есть тоже воды, но в твердом состоянии) высотой 10 см для установки на рабочем столе. Или памятник Христофору Колумбу высотой 50 м для преподнесения его в дар Колумбийскому университету. Но, наверное, люди, работающие в домике с вывеской “памятники”, не возьмутся за такие заказы, они, пожалуй, еще и возмутятся, воспримут это как издевательство и, пользуясь глухостью этого места, нанесут потенциальному заказчику телесные повреждения, возможно тяжелые и даже несовместимые с жизнью, и потом, устыдившись, воздвигнут ему памятник, потому что в домиках с такими вывесками делают памятники строго определенного вида, ну и писали бы тогда не просто “памятники”, а “памятники кладбищенские” или “памятники вашим умершим родственникам и/или друзьям”, но они пишут просто “памятники”, это как-то слишком собирательно, это, по сути, означает “все, связанное с памятниками”, от заведения с вывеской “памятники” можно ожидать, что там не только можно заказать любой памятник кому угодно, но и приобрести наборы инструментов и материалов для самостоятельного изготовления памятников или наборы открыток с изображениями известных памятников или, там, фотоальбомы про памятники, в общем, какие только мысли не придут в голову при такой дикой жаре и при полном отсутствии воды, надо было все-таки тогда отклониться от маршрута и запастись водой, ведь в принципе было известно, что здесь только гора и заборы, в каждый приезд приходилось по несколько раз ездить на такси и общественном транспорте по этому маршруту, какое легкомыслие, памятники, памятники, памятник неизвестному идиоту, бредущему по улице, названной именем видного деятеля большевизма, мимо глухого забора и домика с вывеской “памятники”, по жаре и без воды.

Заводской забор кончился, вправо отходит красивая сосновая аллея. Почему бы и не прогуляться по красивой сосновой аллее, тем более что там, впереди, маячит что-то белое, навевающее ассоциации с городской цивилизацией. Может быть, там есть вода.

Оказалось, что белизна, вызывающая приятные ассоциации, принадлежит центральной проходной завода, название которого совпадает с названием одного из английских футбольных клубов. Чуть в стороне — обычная кирпичная пятиэтажка, на первом этаже виднеется какая-то вывеска. Мелькнула надежда на воду. Оказалось — банк.

Вода тут тоже есть — за деревьями виднеется водная гладь, это старица реки, на берегах которой стоит описываемый город.

Возвращение на улицу, названную именем видного деятеля большевизма, продвижение в сторону вокзала.

Слева — очень красивое красно-белое здание начала XX века. Раньше здесь располагалась торговая школа, теперь — наркологический диспансер.

Вдали на горе возвышается здание гостиницы, одноименной с описываемым городом, высокое и довольно уродливое. Услуги этой гостиницы пригодились во второй приезд в описываемый город.

Наконец — перекресток, поворот на дамбу. Посредине перекрестка — памятник пушке, вернее, просто пушка времен войны, выполняющая функцию памятника самой себе.

Дальше дорога идет по дамбе, возвышающейся над болотистой низменной речной поймой, которую весной заливает разливающаяся река.

Бензоколонка, магазин запчастей. Внутри магазина виднеется красный холодильник с логотипом кока-колы. Неужели вода. Неужели вода. Неужели вода. Да, вода. Вода. Приобретение двух бутылок холодной минеральной воды. Пить воду, лить воду на собственную голову. Вода. Вода.

Это только половина пути, но дальше не особо интересно — все время по дамбе, справа и слева внизу заросшая деревьями болотистая местность. Раньше, во времена выдающегося русского писателя, жившего в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, на дамбе было оживленно, туда и сюда ходили люди, здесь даже работало несколько чайных, потому что людям, утомленным долгим пешим путем, хотелось зайти и выпить чаю или алкоголя или того и другого вместе, для ободрения и укрепления сил, и они заходили и выпивали, и владельцы чайных получали прибыль, а сейчас никаких чайных и вообще ничего, только бензоколонка и спасительный магазин запчастей с водой.

Высокий длинный мост через реку, вокзал, такси, гостиница, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, организм опять, уже второй раз за день, довольно сильно утомился и требует отдыха.

Организм отдыхает, а сознание изучает купленную утром на вокзале местную газету. Название газеты состоит из двух слов. Первое слово — “К”, второе обозначает вид человеческой деятельности, примерно как “К бисероплетению” или “К утилизации бытовых отходов”, только вид деятельности несколько другой. Из материалов газеты следует, что в этот день вечером в одном из городов области, центром которой является описываемый город, состоится матч на первенство области по футболу между местной командой, название которой обозначает хищное животное, и молодежной командой главного футбольного клуба описываемого города. Название города, где состоится игра, представляет собой уменьшительно-ласкательное обозначение типа населенного пункта, примерно как деревня Городок или село Поселочек, только не городок и не поселочек. Ехать — полчаса на электричке.

Надо все-таки еще напрячь организм, съездить в этот город и посмотреть матч между командой-животным и молодежным составом главного клуба описываемого города.

Утром было приятно ехать в полупустой электричке, и вечером приятно ехать в полупустой электричке, мимо станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град, мимо платформы с металлургическим названием, мимо платформы, название которой обозначает эмоциональное состояние, мимо платформы, название которой напоминает еврейскую фамилию, мимо еще нескольких платформ и станций, названия которых обозначают неизвестно что, и, наконец, станция, название которой совпадает с названием города, где скоро должен начаться матч между командой-животным и молодежной командой.

Это называется “прекрасный летний вечер”.

Тихая привокзальная площадь, новодельный неправославный остроконечный храм (в области, центром которой является описываемый город, силен протестантизм), маршрутка, недолгая поездка по тишайшим улицам мимо тишайших домиков, маленький тишайший стадион. У стадиона одна трибуна, девять рядов пластиковых кресел. Три верхних ряда — белые, три средних — синие, три нижних — красные. На стадионе дежурят три милиционера, на трибуне — человек пятьдесят или сто. Вопрос к милиционерам насчет туалета. Тут туалет только вон в том здании, это спорткомплекс, там туалет. Вход в спорткомплекс защищает массивная женщина административного темперамента. Нет! Ни в коем случае! Туалет только для спортсменов! А что, а как. Идите на стадион, там под трибуной есть туалет. Вопрос к милиционерам насчет как быть. Нет, под трибунами никакого туалета нет, и вообще больше нигде туалета нет, у нас в городе нет общественных туалетов, только в кустики.

Проблема решается при помощи кустиков.

Вокруг стадиона растут сосны. Тихо, хорошо, умиротворенно.

Матч начался вялой возней в центре поля. В одной из редких корявых атак молодежная команда затолкала в ворота хозяев случайный гол. Тренер команды-животного произнес в адрес своего игрока, допустившего ошибку: как же он мне <бранное слово, близкое по значению слову “надоел”>.

Потом команда-животное активизировалась. Это выражалось, в основном, в безадресных длинных забросах вперед. Между вратарем и полевым игроком команды-животного состоялся следующий диалог:

— Хорош подавать! Поиграй в пас!

— Кому мне пасовать, тебе, что ли?!

— Можно и мне.

После этого диалога команда-животное заработала штрафной и сравняла счет.

Перерыв команды провели прямо на поле, наверное, на стадионе нет раздевалок.

Трибуны усыпаны семечками.

После перерыва команда-животное довольно легко забила еще два гола, причем если второй гол игроки праздновали сдержанно, то третий почему-то очень бурно, образовав на поле кучу-малу, как будто они в еврокубковом матче добились нужной разницы мячей и прошли в следующую стадию.

Очень долго нет маршрутки обратно в описываемый город, уже темнеет, наконец маршрутка появляется и едет в сторону описываемого города.

Маршрутка переезжает железную дорогу по высокому мосту, с которого открывается головокружительный вид на реку, на берегах которой стоит описываемый город.

Еще некоторое количество перемещений, заканчивающихся возвращением в гостиницу, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины.

 

В одном из текстов выдающегося русского писателя, жившего в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, есть такие слова: “В маленьком бревенчатом костеле было темно и холодно”. Как выяснили местные краеведы, здание, в котором было темно и холодно, существует и поныне, это дом 1 по улице, название которой указывает на ее близость к заводу, название которого совпадает с названием одного из английских футбольных клубов. Надо обязательно увидеть это здание.

Улица, название которой указывает на ее близость к заводу, круто спускается от центральной, нагорной части описываемого города к заводу, реке и старому центру. Вправо от нее ответвляется маленькая улочка, и между улицей и маленькой улочкой стоит дом 1. Он ничем не напоминает костел. Это зеленый одноэтажный жилой дом барачного типа. Раньше у костела были стрельчатые окна и высокая, с крутыми скатами, крыша. Теперь окна обычные, прямоугольные, крыша покатая. В торце здания — крыльцо с открытой дверью, внутри видна коммунальная тьма. Темно, хоть и не холодно.

Дальше по улочке — красивая старая церковь и площадка, на которой возвышается высокий многоугольный белый постамент, на котором установлена женская, кажется, фигура, держащая в одной руке одновременно серп и молот. У подножья монумента — скульптурная группа, изображающая мужчину-военнослужащего (на лошади, с копьем и в кольчуге) и юношу-музыканта (с гуслями). Они смотрят с высокой горы на описываемый город, вернее, на его старый центр на берегу реки, и на саму реку, и на заречные дали.

Военнослужащий и музыкант увешаны с ног до головы цветными ленточками, словно буддистские бурханы. Наверное, это возвышенное место посещают свадебные процессии и повязывают ленточки из языческих соображений, так сказать, на счастье. Только непонятно, как они (женихи, друзья женихов, свидетели или, может, невесты) туда залезают, они очень высокие, эти фигуры, особенной статью выделяется военнослужащий, а у него даже копье все в ленточках. Может быть, это тест на ловкость, который должен пройти каждый уважающий себя жених, своего рода свадебная инициация, посвящение в мужчины, — непонятно.

А вечером был футбол, кубковый матч между командой, представляющей описываемый город, и командой, названной в честь одного из регионов, и получился чуть ли не матч года. Сначала была на удивление равная игра практически без ошибок и острых моментов. Все уже настроились на дополнительное время, и тут за восемь минут до конца команда, названная в честь одного из регионов, забила. Стадион, как пишут футбольные обозреватели, погрузился в гробовое молчание. Основное время матча закончилось, судья добавил четыре минуты, и на исходе четвертой добавленной минуты команда, представляющая описываемый город, заработала пенальти и забила его, и стадион погрузился в экстаз, а потом, в самом начале дополнительного времени, команда, представляющая описываемый город, забила в течение минуты два гола, все просто с ума посходили, и вот тут стало понятно, что описываемый город уже довольно основательно “вошел в печенки”, потому что была испытана дикая, несусветная радость от этих голов и победы над сильной командой, названной в честь одного из регионов, вместе с еще семью тысячами жителей описываемого города, собравшихся на трибунах симпатичного обновленного стадиона в двух шагах от дома 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, в котором жил выдающийся русский писатель.

Матч закончился, и возбужденные болельщики говорили в свои мобильные телефоны: да, мы выиграли 3 : 1, прикинь, мы их размазали, мы их сделали, мы порвали команду, названную в честь одного из регионов, да, в натуре, прикинь, круто, вообще, молодцы, офигенно, молодцы, молодцы, молодцы.

Молодцы.

Пешком до гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, хороший вечер, кругом ходят довольные и даже счастливые люди, не хочется уезжать, но надо.

 

Восьмой приезд. Август

В этот раз все получилось как-то обычно, обыденно.

Описываемый город предстал совершенно знакомым, известным, понятным.

Это ощущение знакомости всего окружающего накатило в самом начале, во время поездки в такси от вокзала до гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, — по дамбе, мимо памятника пушке, мимо наркологического диспансера, мимо облупившегося здания завода, название которого совпадает с названием одного из английских футбольных клубов, через бывшую главную площадь рядом с рекой, все это успело стать знакомым-знакомым, может быть, еще не родным, конечно, не родным, с другой стороны, почему не родным, грань между “знакомым” и “родным” тонка и неуловима, в общем, все это, все эти виды, дома, улицы, горы, овраги и описываемый город в целом уже довольно основательно вошли в печенки.

Все-таки это очень странное выражение.

Этому приезду предшествовала напряженная рабочая неделя, получается, что после напряженной рабочей недели надо опять работать, потому что обследование описываемого города — это не развлечение и не отдых, а именно работа, а работать после напряженной рабочей недели очень не хочется.

В процессе изучения материалов купленной на вокзале газеты “К <вид человеческой деятельности>” выяснилось, что на следующий день на стадионе, название которого обозначает мягкие ткани на лицевой части головы человека или животного, состоится матч чемпионата области, центром которого является описываемый город. Встречаются команды, идущие на первом и втором местах. Название первой команды обозначает нечто, связанное с вторичной переработкой металла, второй — класс общества, примерно как “Крестьянин” или “Буржуа”, только другой класс.

Нельзя не посетить эту схватку лидеров.

В результате долгой маеты в гостиничном номере был выработан такой план: на троллейбусе 3 доехать до стадиона, узнать там, во сколько завтра начнется матч лидеров, а потом предаться исследованию троллейбусных маршрутов описываемого города (их больше десятка) и конечных троллейбусных остановок.

Третий троллейбус идет от площади имени одного из величайших злодеев в мировой истории по проспекту его же имени, по дамбе через огромный овраг с домиками на дне, мимо цирка, мимо строящейся огромной церкви, мимо построенной небольшой церкви, мимо гостиницы, название которой совпадает с названием описываемого города, и поворачивает на улицу из четырех букв.

Эти места обследовались еще в самый первый приезд.

Пятиэтажки. Магазинчики. Аллея, ведущая к некоему монументу (надо будет его осмотреть в следующий приезд).

Длинный-длинный маршрут.

Улица, ведущая к заброшенному аэропорту.

Кажущийся бесконечным частный сектор. Некоторые домики частного сектора (одноэтажные, в четыре окна с пристроенным сбоку крыльцом) явно построены по одному типовому проекту.

Иногда рядом с домиками можно заметить странные деревянные объекты — столбы, а на них сверху — какие-то квадратные или кубические деревянные конструкции. Эти объекты выглядят как-то древне, что ли. Предназначение их неясно.

Серо, дождливо.

Где-то здесь, внизу, на берегу реки раньше, в глубокой древности, располагался описываемый город (крепость), который был позже перенесен на место нынешнего центра описываемого города, а потом разросся и вобрал в себя бывшее место своего расположения. То есть город сначала переместили с одного места на другое, а потом он на новом месте разросся и поглотил свое бывшее место.

Лес, мост, названный в честь одной из дат, примерно как двадцатидевятиапрельский, только другая дата, опять небольшой лес, въезд в Такой-то район, гипермаркет, название которого обозначает геометрическую фигуру, уютные улицы и дома Такого-то района, который был когда-то отдельным городом, а потом стал Таким-то районом описываемого города.

Станция <Фамилия крупного деятеля большевизма>град, улица, названная в честь одного из великих злодеев, гостиница Клуб <Название города в США>, здесь в пятый, майский приезд пришлось жить в номере без окон, остановка “<Вид металла>завод”, поворот направо, еще раз направо, тихая улица, названная в честь одного из городов, остановка “Стадион, название которого обозначает мягкие ткани на лицевой части головы человека или животного”.

На территории стадиона находятся собственно стадион, офис хоккейного клуба, одноименного с описываемым городом, и ледовый дворец, сделанный из какого-то, кажется мягкого, материала, словно бы надутый. У входа во дворец установлен огромный камень с табличкой, на которой написано, что постройка этого дворца является благодеянием одной из политических партий.

Никаких афиш, вывесок, объявлений, ничего. Из людей — только стайка девушек, курящих на крыльце офиса хоккейного клуба. На вопрос, во сколько завтра будет футбол, девушки отвечают, что в двенадцать, но это будет не чемпионат области по футболу, а турнир по пляжному футболу среди женщин. И происходить он будет на пляже.

Дождь, холодно. Женский пляжный футбол.

Назад, к остановке “<Вид металла>завод”. На улице, названной в честь одного из городов, — ни души.

У остановки “<Вид металла>завод” стоит ларек с вывеской “ООО „Хлебушко””.

Троллейбус 11, езда до конечной остановки “Такой-то комбинат”. Никакого комбината не видно, вокруг обычные серые дома разной, но небольшой этажности.

Маршрутка, езда до конечной остановки “Телецентр”. Невдалеке виднеется телецентр, вернее, высокая металлическая телевизионная вышка.

Троллейбус 1, езда до бывшей центральной площади, где раньше располагался огромный кафедральный собор. В разговоре двух пожилых пассажирок промелькнула фраза: “Начал увлекаться водочкой”. Пересадка на троллейбус 2, езда до конечной остановки “Такой-то комбинат” (другой). Никакого комбината не видно, вокруг — обычные серые дома разной, но в основном большой этажности. Покупки в супермаркете рядом с конечной остановкой, такси, гостиница, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины.

Изучение материалов газеты “<Прилагательное, образованное названием описываемого города> факты”. Заметка “Крепкое единение: газета — читатель”. В заметке приводится стихотворение одного из читателей газеты.

 

НАША ЛЮБИМАЯ

 

<Прилагательное, образованное названием описываемого города> факты — газета

Очень многим нравится.

Пишут в ней всё без прикрас —

Такой редактор дал указ.

Коллектив у них отличный,

Подобрали хорошо.

Все районы охватили,

Даже мелкое село.

Мы, любители-селькоры,

Вам согласны помогать:

О своих писать в газеты,

Чтоб о них могли все знать.

Пусть газета Факты <Прилагательное, образованное названием описываемого города>

Входит в каждое село,

В каждый дом одновременно,

С ней живем мы весело.

Пусть рассказывают люди,

Кто чем занимается.

Чтоб друг другу помогали,

Если кто нуждается.

Коллектив газеты нашей

Очень дружный, деловой.

Я желаю всем удачи,

Чтоб всегда он был такой.

Пусть газета процветает,

Читателей удивляет.

За правдивость, чистоту

Стойте честно на посту!

 

Заметка “Позавидовал фермеру Кривцову”. Читатель пишет: “В вашей газете читал о фермере Николае Кривцове. Хочу тоже заниматься выращиванием свиней. Пока я безработный, надеюсь на субсидию 58 800 рублей. Можно ли на эти деньги приобрести у фермера свиней, чтобы начать свое дело?”. Фермер отвечает: “Через недельку у меня можно будет приобрести 15 поросят по цене две тысячи рублей. Проблем с их выращиванием не будет. А дело это выгодное. При серьезном подходе можно жить в достатке”.

Заметка “Лишь удочка на берегу” — о гибели людей на водах, при рыбалке и купании. Один пьяный человек полез в воду и начал тонуть. Один из присутствующих не растерялся, прыгнул в воду и спас тонущего пьяного человека. Заметка заканчивается словами: “На одного утопленника стало меньше”.

Заметка “50 счастливых лет” в рубрике “Судьбы людские”.

Заметка “Жителям Такого-то района дышать стало легче”.

Заметка “Если есть призвание”, о рынке труда в области, центром которой является описываемый город. “Каждый человек сам строит свою судьбу. Но есть места, где сделать это легче, и те — где сложнее. Все условия, чтобы неплохо устроиться, созданы в Таком-то районе. Вакансии на любой вкус”. Далее — перечень вакансий и зарплат. Агроном — 4611 рублей. Водитель автомобиля — 4611 рублей. Ветврач — 10 000 рублей, предоставляется жилье. Оператор машинного доения — 4611 рублей, предоставляется жилье. Заведующий — 7000 рублей. Социальный работник — 4611 рублей. Энергетик — 8000 рублей, предоставляется жилье. Инспектор по кадрам — 5000 рублей. Мельник — 8000 рублей. Маляр-штукатур — 4611 рублей. Швея — 4611 рублей. Телятница — 4611 рублей.

Заметка “Мечта современного молодого человека”, о перспективах обучения в сельскохозяйственной академии.

Заметка “Миллион за преданность”, начинающаяся словами: “Жить в глубинке очень полезно”.

Заметка “В день по яблоку — и врач не требуется!”, заканчивающаяся словами: “Яблоко на ночь способствует спокойному сну”.

Рубрика “Народное метеобюро”. “К дождю — собаки валяются по земле, мало едят и много спят, кричат иволги, раки выходят на берег, кричит журавль, сыч кричит по ночам”.

Заметка “Элементы эти важней всего на свете”. “Нехватка хрома диабетикам знакома. Чтоб седою не стать, надо медь употреблять. Цинк очень важен для мужчин, элемент номер один”.

Заметка “Когда стричь волосы”. “24 августа. Не стригитесь: рискуете разгневать фортуну. 25 августа. Измените прическу — и в дом придут счастье и благополучие. 26 августа. Чтобы жить в мире с родными и близкими, повремените с визитом к парикмахеру. 27 августа. Стрижка угрожает душевному спокойствию. 28 августа. Не желаете встретить врага — не стригитесь. 29 августа. Длинные волосы — долгая жизнь. 30 — 31 августа. Не трогайте ножницы, не то наживете большие неприятности”. Автор и источники данных не указаны.

Изучение материалов газеты, название которой обозначает одну из рук человека.

Заметка “В ночном клубе устроили секс-оргию”.

Заметка “Щенок спас хозяйку от голодной смерти”.

Статья “Дал по попе — потерял ребенка” (про ювенальную юстицию).

“Ольга Кабо: Я пригодна к полетам в космос” (интервью).

Заметка “Кустики любят короткую стрижку” (о садоводстве).

Статья “Мифы о стерве. Как оборзеть, чтобы мужчины начали с тобой считаться”.

И все в таком духе.

Первый день на этом закончился.

 

При помощи коммуникатора удалось посетить сайт областной федерации футбола и узнать время начала матча лидеров чемпионата области.

Приезд на стадион минут через десять после начала игры. Команда, название которой обозначает класс общества (гости), к тому времени уже успела забить. Счет 1 : 0.

Команда гостей приехала на матч на собственном автобусе.

Стадион достаточно велик и чудовищен. Только на одной трибуне установлены кресла. На остальных трех нет не только кресел, но даже скамеек, но там сидят люди, человек пять или десять. А на основной трибуне, с креслами, людей больше — человек двести. Среди них выделяется группа поддержки команды гостей с большим барабаном. Группа поддержки команды гостей активно поддерживает команду гостей криками и ударами в барабан.

За все оставшееся время (примерно 80 минут) обеими командами не было создано ни одного опасного момента. Игру такого низкого уровня в официальных соревнованиях не доводилось видеть вообще никогда. И это лидеры областного первенства. Наблюдаемая в прошлый, июльский приезд игра середняка и аутсайдера была куда интереснее и качественнее.

Болельщик интеллигентного вида в соседнем ряду говорит по мобильному телефону: “Олег, ты мне триста рублей должен, ты забыл? Тебе опять харю набить? Приходи, в общем, к стадиону”.

В один из моментов игроку команды, название которой обозначает нечто, связанное с вторичной переработкой металла, нанесли травму, на поле выбежал врач команды — худенькая блондинка в белом халате — и все засмеялись.

Игра так и закончилась — 1 : 0 в пользу команды, название которой обозначает класс общества. Правда, команда, название которой обозначает нечто, связанное с вторичной переработкой металла, осталась на первом месте. Вся борьба впереди.

Болельщики тихо покинули стадион и тихо разошлись, только еще некоторое время было слышно уханье гостевого барабана.

Уже вечер, времени остается мало. На такси вниз, к реке, на бывшую центральную площадь описываемого города. Троллейбус 6, езда мимо облезлого здания завода, название которого совпадает с названием одного из английских футбольных клубов, мимо наркологического диспансера, мимо памятника пушке, по дамбе, мимо вокзала, мимо места, где в первые годы своего пребывания в описываемом городе жил выдающийся русский писатель, который потом переселился в дом 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, мимо парка, мимо вечерних низеньких домов до конечной остановки “Бульвар, названный именем деятеля времен Гражданской войны”.

Асфальтовое кольцо, вернее квадрат. Посередине — пустое место, заросшее травой. С одной стороны — длинное одноэтажное здание с заколоченными окнами. С другой — одноэтажное и двухэтажное здания, тихие, замершие, возможно мертвые. С третьей — забор, за ним видны заводские трубы. С четвертой — непонятно что, оттуда приехал троллейбус и туда уехал.

Молодой парень пришел на остановку из пустоты, постоял несколько минут и ушел в другую пустоту. Зачем он приходил, зачем стоял, зачем ушел.

Мимо то и дело проезжают машины, но они почему-то не нарушают оцепенелости и тишины этого места, как будто это не машины, а какие-то птицы или стремительные насекомые.

Чем-то это напоминает пустое место около моста через реку, обнаруженное во время второго, февральского, приезда.

Людей нет, только отсутствующе проносящиеся мимо машины.

Темнеет. Приехала маршрутка, уехала. Тихо.

Интересно, зачем здесь сделали конечную остановку троллейбуса. Наверное, чтобы привозить людей к заколоченному одноэтажному зданию, к двум другим замершим зданиям, к бетонному забору. И увозить обратно.

Вот как раз приехал совершенно пустой троллейбус 6. Он приехал очень вовремя, ровно в тот момент, когда стряхнулось оцепенение, когда перестало хотеться продолжать сидеть в этом пустом, покинутом, заброшенном месте. Надо ехать обратно — и из этого пустого места, и вообще из описываемого города. Что и было сделано.

Да, еще было посещение места, где стоял дом 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, в котором жил выдающийся писатель, это было в самом начале, в первый день, до того, как сесть в троллейбус 3 и поехать к стадиону.

Никаких изменений нет.

 

Девятый приезд. Сентябрь

Скоро все это закончится.

Закончатся приезды в описываемый город ранними утрами и отъезды из описываемого города поздними вечерами, вернее ночами.

Закончатся поездки на такси от вокзала по дамбе, мимо памятника пушке, мимо здания завода, одноименного с одним из английских футбольных клубов, до гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины.

Закончится лежание на удобных кроватях в удобных номерах гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины.

Закончится просмотр передач телевидения описываемого города, закончится изучение прессы описываемого города.

Возникают смешанные чувства.

С одной стороны, хочется доделать задуманное, совершить задуманное количество приездов в описываемый город, описать описываемый город и поставить точку.

С другой стороны, как-то, что ли, жалко. Непонятно, кого или чего.

Не будет, например, январского приезда в описываемый город. И февральского. И тем более мартовского.

Хотя, почему “тем более”.

Жалко, как известно, у пчелки.

Тем более, что пока ничто из перечисленного не закончилось, все продолжается. И надо продолжить обследование и описание описываемого города.

Немного отдохнуть с дороги на удобной кровати в удобном номере гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, посмотреть телевизор.

Новости описываемого города и области, административным центром которой он является.

Сюжет о коневодстве в городе, название которого обозначает один из суставов, примерно как город Колено или город Плечо, только другой сустав. По экрану бегают кони. Вернее, они бегают не по экрану, а по ипподрому. Кони выглядят чрезвычайно ухоженными. Коневодством в городе-суставе занимается серьезный широкий мужчина с неподвижным взглядом. Серьезный широкий мужчина говорит: мы тут в городе, название которого обозначает сустав, очень серьезно занимаемся коневодством, у нас тут этим серьезные люди занимаются, вкладываются серьезные средства, очень серьезно относится к коневодству местная администрация, коневодство — это очень серьезно, особенно когда им занимаются настолько серьезные люди.

Сюжет о молокозаводе в описываемом городе. Серьезная тетенька-молокозаводчик говорит: у нас в коллективе хорошая дисциплина, строго соблюдаются все нормы, сотрудники понимают, что это молоко.

На улице пасмурно, дождь. Гулять не хочется — прежде всего не из-за дождя, а из-за лени, из-за томящей весь род человеческий в целом и отдельного его представителя в частности страсти уныния.

Было принято решение еще углубиться в гущу местного областного футбола, копнуть глубже — посмотреть игру второго дивизиона чемпионата области. Выбранная игра должна состояться в поселке из двух слов, который хотя и находится на некотором отдалении от описываемого города (полчаса на дизель-поезде), но административно входит в состав Такого-то района описываемого города. В поселке из двух слов находится большая электростанция, на строительстве которой собирался работать выдающийся русский писатель, живший в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, но потом передумал — денег мало, ездить долго и далеко. Этот поселок был посещен и частично описан во время мартовского приезда в описываемый город.

Значит, надо доехать до вокзала, сесть в трехвагонный дизель-поезд и поехать в поселок из двух слов, и приехать в него. Что и было сделано.

На протяжении всего пути до поселка из двух букв по вагону ходил человек лет шестидесяти и предлагал пассажирам подписаться под каким-то воззванием. “Народное голосование, — механическим голосом говорил человек лет шестидесяти. — Протестуем против засилья олигархата. Развивать социальную сферу. Повысить зарплату бюджетников. Защита материнства и детства”. Все это произносилось без малейших эмоций, без сокращения мимических мышц лица. Человек лет шестидесяти был одет в старый, но опрятный серый плащ, в старые, но опрятные серые брюки, в старые, но опрятные черные ботинки, в старую, но опрятную белую рубашку и в старый, но опрятный черный галстук. По его внешнему виду можно было практически безошибочно определить его партийную принадлежность.

Некоторые брали, подписывали.

Пожилой дядечка, сидевший на соседней скамейке, увидел газету “Спорт-экспресс”, попросил посмотреть. И долго, вдумчиво смотрел на газету. Никогда, говорит, такой газеты не видел, никогда в жизни.

Поселок из двух букв. На вопрос, где тут стадион, парень с нарушениями речи косноязычно ответил — вот туда и там потом туда вон. Спасибо.

Тишайшая улица, идущая перпендикулярно железной дороге, тишайшие двухэтажные кирпичные домики, не частные, а на четыре, кажется, квартиры, с балкончиками, внешне очень уютные, а внутри-то, наверное, не очень.

Парк культуры и отдыха имени человека с грузинской фамилией (так написано на небольшой стеле). Парк представляет собой поверхность земли, заросшую деревьями и пересеченную несколькими дорожками. К парку примыкает площадь с памятником одному из величайших в мировой истории злодеев. Дом культуры, желтый с белым. За Домом культуры — стадион. Трибуна на довольно большом расстоянии от поля — наверное, раньше между полем и трибуной была беговая дорожка, сейчас — просто трава, продолжение травяной поверхности поля. Пять рядов пластиковых кресел, белых и синих. На противоположной стороне поля — еще одна трибуна, вернее две, и между ними — просто провал, пустое место. Очень странное планировочное решение. Зачем этот провал. Противоположная трибуна (трибуны) лишена кресел, и даже скамеек там не видно, это какие-то уже чуть ли не руины.

Название команды хозяев (десятое место во втором дивизионе чемпионата области) обозначает ремесло, примерно как Сапожник или Скорняк, только другое ремесло. Гости приехали из одного из городов области, центром которой является описываемый город, они занимают второе место. Название команды гостей обозначает направление в искусстве, примерно как Символизм или Постимпрессионизм, только другое направление.

Вышли на поле, разминаются, пинают мячи, неточно бьют по воротам. Команда-ремесло в белом, команда-направление в оранжевом с черным.

Постепенно на трибуне расселось человек сто болельщиков. На соседнем ряду расположилась компания дядек, типаж — “советский болельщик из рабочих”. Таких было очень много на советских стадионах в период примерно с 40-х по 80-е гг. XX в. Советские болельщики принесли с собой бутылку водки, бутерброды, огурцы, стали разливать и закусывать.

Другие болельщики тоже приносят с собой алкоголь (как правило, водку и/или пиво) и демонстративно его употребляют.

За порядком следит 1 (один) полицейский.

Футбольный марш (музыка Матвея Блантера), выбегание команд на поле, бросание жребия (кому выбирать сторону поля, кому начинать), свисток, игра.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, нарушение, свисток, штрафной, удар, неточно.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, третья передача, обалдеть, четвертая передача, ну надо же, нарушение, свисток, пенальти, удар, гол, 1 : 0 в пользу команды-ремесла.

Команда-направление начинает с центра поля, одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, третья передача, навес, вратарь забирает мяч.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, навес, вратарь переводит мяч на угловой.

Подача с углового, удар головой, вратарь переводит мяч на угловой.

Подача с углового, вратарь в высоком прыжке переводит мяч на угловой.

Подача с углового, защитник в подкате переводит мяч на угловой.

Подача с углового, борьба в воздухе, защитник переводит мяч на угловой.

Подача с углового, мяч достается защитнику, одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

На верхнем ряду расположилась группа крикливых девушек разной степени некрасивости. Девушки пьют пиво, чем-то его закусывают и ругаются матом. Девушки болеют за команду-ремесло. Девушки называют игроков команды-направления женскими именами. Когда мяч достается кому-нибудь из игроков команды-направления, девушки орут: Клава, колготки подтяни! Люся, юбку подоткни!

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Перерыв.

На поле выбегают девушки-чирлидеры и некоторое время совершают своими телами ритмичные движения, в меру безобразные. Из динамиков звучит песня. Женский голос ритмично произносит слова:

Viva la fiesta. Viva la noche. Viva los DJ’s. What the fuck.

Johnny, la gente esta muy loca.

Слово “вива” женский голос произносит как “фифа”. Фифа ла фиеста, фифа ла ноче, фифа лос диджейс. What the fuck.

Johnny, la gente esta muy loca. What the fuck.

Фифа ла фиеста. Фифа ла ноче. Фифа лос диджейс.

What the fuck.

What the fuck.

Начался второй тайм.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, вход в штрафную, падение, судья не дает команде-ремеслу второй пенальти, и игрок команды-ремесла долго сидит в штрафной и разводит руками.

Судья, ты Люся.

Одна передача, вторая передача, потеря и тут же опять потеря, проход по флангу, навес, вратарь и нападающий неловко сталкиваются в воздухе, мяч вкатывается в ворота команды-ремесленника. 1 : 1.

Люся, юбку подтяни.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Пошел сильный дождь. Зонта нет.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

В составе команды-ремесленника есть игрок без номера.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

В составе команды-направления есть игрок с явно обозначившимся пивным животом.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Были планы сходить на водохранилище, вообще погулять по поселку из двух слов, а потом вернуться в описываемый город на автобусе или маршрутке, но очень сильный дождь, гулять в такую погоду было бы странно, скоро должен прийти дизель-поезд, лучше поехать на нем, а не на автобусе и не на маршрутке, правда, тогда не получится досмотреть игру, ну и ладно.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Одна передача, вторая передача, потеря.

Уход с игры за десять минут до ее окончания при счете 1 : 1, станция, прибытие дизель-поезда, отправление дизель-поезда.

Перед прибытием на станцию <Название описываемого города>-I дизель-поезд долго стоит около уродливого бетонного индустриального здания.

Скудная, куцая программа первого дня выполнена.

 

В одном из текстов выдающегося русского писателя, жившего в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, есть такие слова:

Обмахнув скамейку, поэтесса Липец села и откинулась. В сегодняшней газете были напечатаны ее стихи:

гудками встречен день. Трудящиеся.

Вот так и тут. День встречен гудками, вернее, доносившимися с улицы музыкально окрашенными воплями, многократно усиленными звукоусиливающей аппаратурой.

Что, как, где, почему так громко поют. Почему из уличных репродукторов льются эти мучительно звонкие музыкальные произведения. Надо пойти и посмотреть.

Из гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, направо в арку, через сквер, мимо памятника выдающемуся русскому поэту. Кстати, именно в этом сквере обмахивала скамейку, садилась и откидывалась поэтесса Липец, стихотворение которой “гудками встречен день. Трудящиеся” было напечатано в газете.

Главная улица (проспект), названная в честь одного из величайших в мировой истории злодеев, перекрыта, везде стоит полиция. Из репродукторов льются звонкие, яростно-бодрые песни, а в промежутках между песнями мужской голос оглушительно сообщает, что ровно в полдень на площади, названной в честь неофициальных воинских формирований, стартует легкоатлетический “Кросс нации”. То есть нация возьмет да и побежит от площади, названной в честь неофициальных воинских формирований, по главной улице (проспекту), названному в честь одного из величайших в мировой истории злодеев, потом по улице из четырех букв и куда-то там еще. Нация будет при этом разделена на несколько категорий — мужчины от пяти до, кажется, четырнадцати лет, мужчины от четырнадцати лет до тридцати, мужчины от тридцати до бесконечности, женщины от пяти до четырнадцати и далее вплоть до древних старушек, и еще отдельный VIP-забег для политической и бизнес-элиты описываемого города на 2014 метров (в честь олимпиады, которая должна состояться в соответствующем году в одном из городов).

В одной из люто-бодрых песен, льющихся из репродукторов, есть слова: “Мы сможем и сумеем”.

Это очень интересно — кросс нации. Надо будет посмотреть. Но сначала — к месту, где стоял дом 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, в котором жил выдающийся писатель. Там все по-прежнему без изменений. Тихая улица, заваленная осенними листьями, невысокие солидные сталинские дома, детский сад, между детским садом и домом 49 — пустое место, ничем не огороженное.

Наверное, здесь так ничего никогда и не построят.

И обратно, на главную улицу (проспект), по дамбе через огромный овраг (один из трех в описываемом городе), к площади, названной в честь неофициальных воинских формирований.

На площади — огромное столпотворение людей в трусах (тренировочных штанах) и майках. Линию старта обозначает цепочка держащихся за руки молодых людей в специальных ярких желтых жилетах с символикой кросса наций. За линией старта — огромная толпа стартующих — преобладают небольшие пареньки (те самые мужчины от пяти до четырнадцати лет), но есть и взрослые мужички, женщины от пяти до четырнадцати, и спортивного вида дамы бальзаковского возраста, и неестественно бодрые дедушки.

Распорядитель объявил, что старт первого забега состоится через пять минут, и из репродукторов полились одна за другой песни, написанные несколько десятилетий назад специально к олимпиаде, которая состоялась в одном из городов. Во времена отрочества эти песни практически непрерывными потоками исторгались из любого радио- и телевизионного приемника, они, эти песни, еще тогда, в те довольно-таки далекие годы основательно въелись в стенки черепа, и теперь они зловеще-победно и оглушительно звучали над площадью, названной в честь неофициальных воинских формирований.

здравствуй самый лучший на свете

стадион моей мечты

Мужчина средних лет подчеркнуто бегового телосложения, в обтягивающих трениках и белых кроссовках, отчаянно разминается — то приседает, то, поставив ногу на уличное ограждение, совершает наклоны, то мнет руками те или иные части собственных нижних конечностей.

одержимость пусть к победе

спорта нет без красоты

Мимо прошел подтянутый пожилой человек в майке с номером участника соревнований и в полупрозрачных красных обтягивающих шортах, под которыми угадывались очертания трусов. Абсолютно лысая голова подтянутого пожилого человека была опоясана тканевой ленточкой бело-сине-красных цветов.

жажда счастья жажда рекорда

и борьбы прекрасный миг

На тротуаре стоит группа подростков в майках с номерами, экипированных для забега. Они почему-то не там, у стартовой черты, а здесь, на тротуаре, странно, ведь сейчас должны бежать именно они, мужчины от пяти до четырнадцати, но они праздно стоят, грызут семечки и периодически произносят матерные слова.

мастера большого спорта

учат рыцарству других

Еще тогда, в отроческие годы, эта фраза вызывала неприятное, зудящее непонимание — кого других? Каких других учат рыцарству мастера большого спорта? Других мастеров большого спорта? У одних мастеров большого спорта с рыцарством полный порядок, а у других мастеров большого спорта — не очень, и вот первые мастера большого спорта учат рыцарству вторых? Или, может быть, мастера большого спорта учат рыцарству спортсменов-любителей? Например, олимпийские чемпионы по стрельбе из лука учат рыцарству участников первенства штата Оклахома среди пожарных команд по американскому футболу? Или они учат рыцарству мастеров, но других, не большого спорта, а, например, резьбы по кости или по ремонту обуви, или мастеров дзэн? Или, может быть, мастера большого спорта учат рыцарству людей, которые не имеют никакого отношения к спорту, в том числе и большому, и при этом не являются мастерами, то есть неких Абсолютно Других, например умственно отсталых школьников?

И какому “рыцарству” учат мастера большого спорта? Как держаться в седле, как действовать копьем, мечом и шпагой, как драться на дуэлях, как воевать с сарацинами, как правильно вести себя в церкви и при дворе и что нужно для участия в крестовых походах, как покорять сердца прекрасных дам? Именно этому учат неких “других” олимпийские чемпионы по водному поло, рекордсмены мира и Европы по спортивной ходьбе, обладатели Кубка Стенли?

В общем, вопросы, вопросы. Причем сколько уже лет прошло, а вопросы остались.

нам с тобой вручен

этот миг солнечной радости

Распорядитель объявил минутную готовность.

спорт отвагой рожден

вся страна это наш стадион

Весь описываемый город — это наш (их) стадион.

Распорядитель вышел к линии старта и пальнул из стартового пистолета, молодые люди в специальных ярких желтых жилетах с символикой кросса наций бросились врассыпную, к тротуарам, уступая дорогу бегущей толпе мужчин и женщин, взрослых, старых и совсем крошечных. Толпа пробежала и убежала вдаль, по главной улице (проспекту), по дамбе через овраг, через центральную площадь, к строящемуся кафедральному собору, к цирку, к гостинице, одноименной с описываемым городом, и дальше — на улицу из четырех букв, вперед к победе и участию.

И снова льются старые, но почему-то претендующие на вечную молодость, олимпийские песни.

мы верим твердо в героев спорта

нам победа как воздух нужна

На старт приглашаются женщины от мала (пяти лет) до велика. Толпа подтягивается к стартовой линии (молодые люди в жилетах опять образовали свою цепочку). В толпе преобладают означенные женщины, в основном, подросткового возраста, но, как и в первом забеге, среди готовящихся к старту много представителей других полов и возрастов, и их почему-то никто не изгоняет.

мы хотим всем рекордам

наши звонкие дать имена

И эта строчка в далекие отроческие годы вводила в какой-то мысленный ступор. Почему звонкие? Что звонкого в именах Миша, Вася, Света, Лена, Коля, Толя, Ваня, Оля, Дима, Петя, Славик, Валера, Шура? Логичнее было бы написать “наши тихие дать имена” или “наши свистящие и шипящие дать имена”, но никак не звонкие. Или, может быть, авторы песни хотели дать всем рекордам какие-нибудь другие имена, например, Рубен, или Брэндан, или Рэзван, или Габсбург, или Бурбон-и-Бурбон? Вряд ли, хотя в этих именах и присутствует некоторая звонкость.

скажут нам что мы боги

скажут молодцы черти

Последняя фраза когда-то тоже вызывала некоторое недоумение. С первой фразой все понятно: некие спортсмены продемонстрировали выдающиеся спортивные результаты, и им сказали, что они “боги” своего вида спорта, так говорят иногда — “футбольные боги” и т. п. Это ладно. Но почему при этом “молодцы черти”? То есть получается, что вы, ребята, конечно, боги, но и черти тоже молодцы, в общем, выдающиеся результаты достигнуты, так сказать, бесовскою силою. Только через некоторое время стало понятно, что эти условные выдающиеся спортсмены, воспеваемые в песне, — одновременно и боги и черти, какое, должно быть, странное и болезненное духовное состояние.

старт дает <название одного из городов>

старт дает <название одного из городов>

старт дает <название одного из городов>

зовет на старт наша <название одного из городов>

Стартующая толпа на этот раз гораздо меньше, чем первая. Подтянутый пожилой человек в красных полупрозрачных шортах стоит в толпе стартующих, периодически подпрыгивая то на одной, то на другой ноге.

Из репродукторов льются сомнамбулические девичьи голоса:

самое мирное

сражение спортивное

Матерившиеся подростки — в толпе стартующих. Впрочем, почему матерившиеся — они и сейчас продолжают материться. Странно, что они решили стартовать именно сейчас, а не в первом забеге, когда преобладали как раз пареньки их возраста.

нет крепче оружья

чем верная дружба

И об это утверждение приходилось спотыкаться в те далекие пред- и постолимпийские годы. Почему “нет крепче оружья”? Человечество за свою историю создало огромное количество разнообразного оружия, способного легко уничтожить любую дружбу, вернее ее носителей, а какая же дружба без носителей. Тут сгодится даже какой-нибудь банальный пистолет Макарова (ПМ). Еще лучше — автомат Калашникова, или УЗИ, или винтовка M-16. Очень эффективны против дружбы бронетранспортеры, боевые машины пехоты, танки, самоходные артиллерийские установки. Никакая дружба, даже самая, как поется в песне, “верная”, не устоит против систем залпового огня, химического оружия, боевых вертолетов, истребителей и стратегических бомбардировщиков, не говоря уже о более серьезных видах вооружения. Может быть, автор слов считал, что если обладатели вышеперечисленного оружия крепко подружатся, то их дружба перевесит силу оружия, они побросают свое оружие, простят друг другу прошлые обиды, мирись-мирись-мирись-и-больше-не-дерись, в общем, обнимитесь, миллионы, но дальнейшее развитие событий показало, что надежды автора слов не оправдались.

все будет отдано

для радости родины

Старт, рванули, побежали, замелькали прозрачные красные шорты.

Человек легкоатлетического телосложения продолжает разминаться. Почему он снова не побежал — непонятно.

и крылья отваги

окрепнут в атаке

Теперь на старт приглашаются все остальные, это последний старт, странно, ведь должно быть много категорий участников, а в итоге всего три забега. Всех остальных совсем мало, третья толпа — совсем реденькая и жалкая по сравнению со второй и особенно с первой.

честно и молодо

спортивное золото

Выстрел стартового пистолета, молодым людям в жилетах даже не приходится разбегаться врассыпную, они просто отходят в сторону, уступая дорогу жиденькой толпе.

плывут над планетой

фанфары победы

Сомнамбулические девичьи голоса допели свою странную олимпийскую песню и умолкли. Распорядитель объявил, что старт кросса нации завершен, желаем всем победы, это чудесный праздник для нашего города, всем спасибо.

Разминавшийся человек легкоатлетического сложения перестал разминаться и медленно побрел по главной улице (проспекту) в сторону оврага. Зачем он, интересно, пришел в спортивной форме, зачем разминался, почему не стартовал и побрел к оврагу.

И VIP-забега почему-то не было. Возможно, он проводился где-то в другом месте. А может быть, политическая и бизнес-элита накануне что-то отмечала или просто отдыхала, употребила в связи с этим много алкогольных напитков и наркотических веществ и теперь спит тяжелым похмельным сном или проснулась и похмеляется, какие уж тут 2014 метров, но вообще это странно, обычно если затевается что-то такое, в чем по замыслу должна участвовать политическая и бизнес-элита, то участие строго обязательно, сколько бы алкоголя, кокаина и т. п. накануне ни употребила политическая и бизнес-элита, в какую бы зюзю и до каких бы зеленых ферзиков ни нажралась, она должна приползти на старт VIP-забега хоть на карачках и преодолеть заявленные 2014 метров как угодно, хоть по-пластунски, потому что неявка на такие мероприятия может быть рассмотрена как протест, фрондерство, и могут возникнуть неприятности с санэпидемстанцией, пожарным надзором, налоговыми органами, могут быть заведены уголовные дела, в общем, страшно даже представить, что может произойти из-за неявки политической и бизнес-элиты на VIP-забег, странно, что забега не было. Хотя, может быть, политическая и бизнес-элита пребывала в это утро в настолько плачевном физическом и моральном состоянии, что вместо забега по главной улице (проспекту) на 2014 метров ей устроили забег во дворе здания областной администрации на десять или двадцать метров, а потом налили коньяка и отпустили с миром, трудно сказать.

Давно была мысль съездить в аэропорт описываемого города. В описываемом городе есть не только заброшенный аэропорт (он был обследован во время четвертого приезда), но и действующий. Вернее, он располагается не в самом городе, а в недалеком пригороде. Он имеет статус международного. Надо туда отправиться немедленно.

Пешком до автовокзала, по улице, названной в честь официальных воинских формирований. Центральная часть города, престижный район, много новых, качественных и иногда даже красивых жилых домов.

На углу одного из домов вывеска — вертикальная надпись “Ломбард” и горизонтальная — “рылись”. Рылись. Рылись в ломбарде? В сейфах с драгоценностями? Или в чем? Может быть, это фамилия хозяина ломбарда — Рылись? Или, может быть, имя, может, у какого-то народа есть такое имя — Рылись. Рылись Альбертович. Мало ли. Почему бы и нет. Или название населенного пункта, откуда родом владелец ломбарда. Родился в дальнем глухом поселке Рылись, выучился, приехал в описываемый город, что называется, “поднялся”, заработал кучу денег честным трудом или преступной деятельностью или сочетанием того и другого, и открыл ломбард, увековечив в его названии имя своего родного поселка, так бывает.

Потом выяснилось, что вывеска охватывает собой угол дома, и на другой стороне вывески написано “Ломбард” и “Мы отк”, и мир стал чуть более устойчивым.

В кассе автовокзала по-прежнему рекламируются овальные таблички с фотографиями и/или именами умерших людей для размещения на могильных памятниках. Из-за стекла приветливо смотрит немолодой импозантный мужчина, рядом написано “Свиридов Анатолий Яковлевич” и “Панкин Андрей Петрович” с датами рождения и смерти, и по-прежнему непонятно, кто же все-таки этот импозантный мужчина — Свиридов, Панкин или какой-нибудь совершенно другой человек, умерший или живой.

Автобус до аэропорта отчаливает от автовокзала, недолго едет по проспекту, названному в честь какого-то болгарина, потом довольно долго едет через осенние поля и леса по широкой трассе, сворачивает на узкую дорогу и останавливается около аэропорта. И уезжает дальше, аэропорт — это не конечный пункт автобуса, ему еще надо заехать в какую-то деревню.

Странное здание аэровокзала. Обычно аэровокзалы строятся сильно вытянутыми по горизонтали, чтобы можно было уместить там зал ожидания, стойки регистрации, рестораны, кафе, магазинчики. А тут — почти кубическое шестиэтажное зеленое здание. Вокруг — никого, ни одного человека. На стоянке — несколько дорогих машин.

Дверь в аэровокзал открыта. Рамка-металлоискатель, охранник. Вам что, вы куда. Да просто так, посмотреть. Посмотреть аэропорт. А, посмотреть. Рюкзак на ленту транспортера, досмотр, проходите, смотрите.

Крошечный зал ожидания с несколькими рядами старых кресел. Расписание, три регулярных рейса — в курортный арабский город, в курортный турецкий город, в некурортный армянский город. Все — раз в неделю. В некурортный армянский город сейчас не летают, говорит охранник. Дверь с надписью “выход на посадку”.

Сегодня, говорит охранник, улетела главная футбольная команда описываемого города, полетели в один из городов на очередной матч, поздно вечером обратно прилетят.

Еще тут чартеры иногда летают, говорит охранник.

Это все.

Охранник говорит, что автобус до описываемого города должен быть уже скоро.

Спасибо, до свидания, до свидания, спасибо.

Ожидание автобуса на пустой асфальтовой площади перед аэровокзалом.

Пять минут.

Десять минут.

Двадцать минут. Автобуса нет.

И вообще никого и ничего нет. Тишина.

Серое небо, на сером фоне — отдельные более темные облака. Ветер. Кругом — осенние поля, вдалеке — осенние леса. Они, осенние леса, еще пока не одеты в багрец и золото, но уже начинают потихоньку одеваться, уже кое-где заметны и багрец и золото, но пока еще немного.

Тишина и шум ветра иногда прерываются шумом проезжающих по трассе грузовиков, перевозящих какую-то светло-зеленую сельхозпродукцию.

Есть что-то общее у двух аэропортов описываемого города, заброшенного и действующего, — и там и тут царят пустота, тишина и покой, небо, ветер, поля и дальние деревья.

Тридцать минут. Автобуса нет.

В принципе, если бы не было холодно, можно было бы так стоять и стоять, когда-нибудь автобус все равно появится, здесь хорошо стоять в неподвижности, а было бы лето, можно было бы даже и полежать, но не лето и холодно, да и вообще надо возвращаться в описываемый город, а автобуса нет.

Из аэровокзала вышел человек, подошел к одной из дорогих машин, открыл капот и начал производить там, под капотом, какие-то манипуляции.

Вопрос насчет автобуса. Автобус теперь только часа через полтора будет, вы лучше идите вот туда, на трассу, кто-нибудь вас до города подбросит.

Стояние на трассе. Никто не едет мимо, только протарахтел трактор и медленно удалился в поля, и его призрачное тарахтение еще долго было еле слышно оттуда, из полей.

Вот еще какое-то тарахтение. Автобус. Это тот же самый автобус, он съездил в деревню и теперь едет обратно. Автобус медленно сворачивает с трассы и удаляется в сторону аэропорта.

Блин.

До остановки уже не дойти и не добежать. Остается только надеяться на то, что автобус остановится в неположенном месте по просьбе пассажира.

Надежды оправдались.

Примерно на полпути к описываемому городу автобус останавливает сотрудник ГИБДД. Впереди по ходу движения стоит автомобиль ГИБДД, а еще чуть впереди — фургон “Газель”, рядом с которым другой сотрудник ГИБДД разговаривает с отчаянно жестикулирующим человеком.

Вскоре водитель автобуса возвращается в автобус, а за ним бежит отчаянно жестикулирующий человек кавказской внешности и, продолжая отчаянно жестикулировать, отчаянно орет, обращаясь к водителю и пассажирам: вы видели, разве я обгонял, я не обгонял, нет, ну вы видели, разве я обгонял, да нет, я не обгонял, вы же видели, что я не обгонял, скажите им, что я не обгонял, не обгонял я, не обгонял, клянусь, не обгонял, ну вы же видели, что не обгонял.

Весь этот ор сопровождается отчаянной жестикуляцией.

Водитель автобуса предлагает отчаянно жестикулирующему человеку покинуть автобус. Ор продолжается: я буду заполнять протокол здесь, при вас, вы все свидетели, я никуда отсюда не уйду, вы свидетели, вы видели, что я не обгонял, а они говорят, что я обгонял, это беспредел, они совсем озверели, беспредельщики, я не обгонял, вы же видели, скажите им, что я не обгонял.

Все угрюмо молчат, и только два или три голоса высказались в том смысле, что освободил бы ты, дядя, салон автобуса, ничего мы не видели, не знаем и знать не хотим, иди сам разбирайся, нам всем надо в описываемый город, шел бы ты, дорогой, отсюда и не мешал бы дальнейшему движению автотранспортного средства общего пользования.

К автобусу подходит сотрудник ГИБДД и предлагает отчаянно жестикулирующему человеку покинуть салон автобуса. Отчаянная жестикуляция и ор усиливаются, не обгонял, не обгонял, скажите ему, я не обгонял, это беспредел, не обгонял, не пойду, буду здесь заполнять протокол, не пойду, не обгонял, не обгонял, не обгонял.

К автобусу подходит другой сотрудник ГИБДД, они вдвоем грубо вытаскивают отчаянно жестикулирующего человека из автобуса, появляются наручники, что, урод, сопротивление оформлять будем, дверь закрывается, автобус продолжает движение в сторону описываемого города и через некоторое время достигает описываемого города.

Остается еще полдня. Принято решение поехать в Такой-то район и просто по нему погулять.

Странное явление: еще не обследовано огромное количество мест описываемого города. Совсем мало изучен Такой-то район. Такой-то район изучен очень фрагментарно. Не был посещен поселок, названный в честь одного из месяцев. Не был осмотрен поселок, название которого похоже на еврейскую фамилию во множественном числе, примерно как поселок Коганы или поселок Каценеленбогены, только другая фамилия. Но в целом описываемый город ощущается знакомым просто до крайней степени. И Такой-то район, который сейчас захотелось посетить, представляется абсолютно родным и знакомым, хотя ни разу толком не удалось до сего дня по нему погулять, но множество раз проезжал его на такси и троллейбусах, жил в гостинице Клуб <Название города в США> в номере без окон, неоднократно бывал на станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град — и район стал восприниматься как знакомый. Как, впрочем, и все другие районы. Это, наверное, один из признаков вхождения города в печенки.

Какое же все-таки странное выражение.

Тем не менее, несмотря на это ощущение знакомости, надо обязательно погулять по Такому-то району.

От автовокзала на такси до станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град, дальше пешком. По улице, названной в честь крупной международной политической организации, ныне не существующей, мимо рынка с двумя огромными красивыми павильонами, мимо магазина “Мир крепежа”, мимо красивых двухэтажных домиков в стиле “пленные немцы”. Потом налево, на улицу, названную в честь молодежной политической организации, которая когда-то была огромной и могущественной, а сейчас, если и сохранилась, влачит жалкое существование. Тихая зеленая улица, ухоженный парк, огромный, но не подавляющий окружающий пейзаж Дом культуры гигантского завода, расположенного в Таком-то районе, бюст инженеру (за создание новой техники), бюст военачальнику (за воинские подвиги), памятник одному из величайших в истории злодеев (за величайшие злодейства), который тоже не подавляет собой окружающий пейзаж и выглядит как-то мирно.

Сидеть в тихом красивом парке на скамеечке, потом еще бродить по тихой красивой улице, названной в честь молодежной политической организации, забрести в огромный двор, ограниченный с четырех сторон невысокими сталинскими домами, сидеть на детской площадке. Потом еще брести по улице, названной в честь одного из городов, свернуть на улицу, названную в честь одного из съездов одной крупной, когда-то невероятно могущественной политической организации.

Осенью Такой-то район особенно прекрасен, словно специально для этого времени создан.

Еще бродить, гулять по небольшим зеленым (желтеющим) улицам, мимо конструктивистских и пленно-немецких домов.

Из открытой двери небольшого кафе слышна песня, в которой есть такие слова:

А ты кричи, моя душа

Миша Круг, играй

Это знак, что пора выпархивать из-под странного осеннего очарования Такого-то района и начинать потихоньку двигаться в сторону гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, собираться и уезжать из описываемого города.

Что и было сделано.

 

Десятый приезд. Октябрь

Надо сделать хоть что-нибудь.

А может, и не надо.

Была сначала идея один из приездов в описываемый город полностью посвятить безвылазному сидению в гостинице, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины. И даже постараться не смотреть телевизор и не читать местную прессу, а по большей части спать. Приехать в описываемый город, поселиться в гостинице, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, проспать в номере два дня и одну ночь, увидеть сновидения и описать их. Или не увидеть никаких сновидений и констатировать: сновидений не было, ничего не было.

Нет, это уже какая-то совсем дикость. Так нельзя. Что же это получается. Безобразие. Даже нет, не так: форменное безобразие. Нет, нельзя, нельзя. Надо, в конце концов, как некоторые говорят, совесть иметь. Надо иметь совесть и сделать хоть что-нибудь.

Например, сесть на автобус 2 и доехать на нем до конечной остановки.

Из гостиницы вниз по бульвару, названному в честь космонавта, мимо монументального здания, когда-то принадлежавшего жене брата деда выдающегося русского писателя, жившего в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев (сейчас в монументальном здании располагается организация, ведающая спиртом), к улице, названной именем крупного деятеля большевизма, там остановка многих троллейбусов, автобусов и маршруток, в том числе автобуса 2.

Тупо сидеть и ехать. По улице, названной именем крупного деятеля большевизма, по до боли знакомому маршруту мимо нависающей горы, мимо красивого здания наркологического диспансера, мимо памятника пушке, по дамбе, заезд к вокзалу, потом по мосту через железную дорогу, въезд в Такой-то район, по улице, названной в честь одного из имен, примерно как улица Викторовская, или Генриховская, или Жанжаковская, только другое имя, потом по улице из двух слов, первое обозначает цвет, второе — объект мореходной инфраструктуры, мимо стойко-убогих домиков частного сектора, они не такие симпатичные и бодрые, как домики, выстроившиеся вдоль дороги из центра в Такой-то район, эти домики какие-то пыльные, скучные, унылые, и не хочется выходить ни на одной остановке, выходить и идти или стоять среди этих скучных сонных домиков, одна остановка, другая, третья, выходить не хочется, потому что, во-первых, изначальная идея была доехать до конечной, а во-вторых, потому что как-то не из-за чего выходить, вокруг только приземистые домики (частные и многоквартирные), приземистые магазинчики, пыль, грязь, люди, по большей части тоже приземистые, хотя и высокие попадаются, земля, асфальт, опять домики, и опять земля, асфальт и люди, в общем, автобус прибывает на конечную остановку.

Остановка называется <Прилагательное, образованное названием осадочной горной породы> завод.

Край описываемого города.

Большая асфальтовая площадь, на которой хаотично стоят многочисленные маршрутки.

Железная дорога, разветвляющаяся на две линии.

Дощатый пешеходный переход через железнодорожные пути, вдали за переходом виднеется сероватое кирпичное промышленное здание, возможно, это и есть <Прилагательное, образованное названием осадочной горной породы> завод.

К бетонному столбу у железной дороги прикреплены венок и цветочный крест. Наверное, здесь кто-то попал под поезд.

Течет крошечный ручей, рядом с железной дорогой впадающий в крошечное болотце.

Серое небо, зеленые товарные вагоны поезда, проехавшего мимо конечной остановки <Прилагательное, образованное названием осадочной горной породы> завод.

Водители маршруток черпают ведрами воду из крошечного ручья и моют полученной водой свои маршрутки, что является грубым нарушением природоохранных норм.

Очень тихо, только иногда очередная маршрутка тихонечко взревет и уедет.

Водители маршруток почти не нарушают тишины, только плещут воду из ведер на борта желтых и белых маршруток. Или просто сидят в кабинах и ждут своего часа.

Немолодая (или, может быть, молодая) женщина пришла со стороны железной дороги, не спеша пересекла асфальтовую площадь с маршрутками и ушла.

Трава, ручей, деревья, асфальт, маршрутки, вода, водители, земля, железная дорога, пустота.

В принципе это одно из тех мест описываемого города, где можно, замерев, сидеть неподвижно часами, но скамейка на остановке очень неудобная, пошел дождь, пришел автобус 2, надо отсюда уезжать, надо сесть в автобус 2 и уехать, что и было сделано.

Потом был просмотр футбола в гостинице (результат приемлемый), изучение местной прессы.

Газета “<Прилагательное, образованное названием описываемого города> факты”.

Заметка “Лоб в лоб”.

Заметка “Большое спасибо”.

Заметка “Даю тройную цену!”. В киоске “Союзпечати” мужчина купил “<Прилагательное, образованное названием описываемого города> факты”. Этот номер оказался последним. Следующий по очереди мужчина сильно расстроился и просит первого:

— Продай, даю тройную цену!

Тот отрицательно закачал головой:

— Прости, не могу. Кроме меня, эту газету читает жена и семья сына. Не хочу их расстраивать.

Второй мужчина с досады махнул рукой:

— Пойду на почту и подпишусь заранее. Я всегда делал это своевременно, а на нынешнее полугодие не получилось — уезжал к сыну.

Заметка “В поисках драгоценной гармонии”.

Заметка “Заметка меня чем-то зацепила”.

Приметы. 15 октября. Кроты носят в норы много соломы — к холодной зиме. 16 октября. Гуси не разбиваются, а ходят стадами — к чернотропу. 17 октября. С Ерофея холода сильнее. Утром серенько — к красному деньку.

Рубрика “Прокуратура разъясняет”. Вопрос: существует ли ответственность за частичную невыплату заработной платы? Прокуратура разъясняет: существует.

Заметка “Крутилась, словно белка в колесе”. Пенсия у бабушки Ани не ахти какая, но она не унывает. У 70-летней женщины проявился предпринимательский талант. Нет, она не занялась куплей-продажей или шитьем, хотя есть швейная машинка. Бабуля вышла с напольными миниатюрными весами на одну из улиц описываемого города: хочешь узнать свой вес — становись! Плата символическая — 50 копеек. Желающих нашлось немало, и в первый же день Анна Николаевна заработала почти 60 рублей.

Рубрика “Знакомства”. Мужчина 41/185, в/п в меру, познакомится с женщиной до 40 лет, без м/ж проблем.

И еще несколько газет, в названиях которых присутствует прилагательное, образованное названием описываемого города, с примерно таким же содержанием. Первый день закончился.

 

Да, кстати, в газете “<Прилагательное, образованное названием описываемого города> факты” был прочитан еще вот такой текст:

“В 17 час. 15 минут на проспекте, названном в честь одного из городов (Такой-то район), 20-летняя девушка, управлявшая автомобилем „Фольксваген”, допустила наезд на переходивших проезжую часть дороги по нерегулируемому пешеходному переходу 29-летнюю женщину и ее трехлетнюю дочурку, в результате чего малышка погибла на месте, а ее мама госпитализирована”.

Еще несколько дней назад по телевидению был сюжет об этом случае. Было сказано, что виновница аварии испытывает тяжелый стресс и в связи с этим стрессом находится в больнице под охраной. Сразу возникло подозрение о принадлежности виновницы к какому-нибудь высокому сословию.

Утром в первый день октябрьского приезда в описываемый город таксист рассказал, что девушка, сбившая девушку и девочку, — дочь военного прокурора то ли описываемого города, то ли области, центром которой он является.

Возникла мысль съездить на проспект, названный в честь одного из городов, на место аварии. Непонятно, правда, зачем. Но надо же куда-то поехать.

Задуманное осуществилось. Широкий проспект, названный в честь одного из городов, остановка троллейбусов и автобусов, пешеходный переход без светофоров. На разделительной полосе — огромная гора из цветов, много детских игрушек. За примерно три минуты наблюдения за горой к ней подошли человек семь или десять и пополнили гору своими цветами.

Говорят, пару дней назад стихийная толпа требовала выдать ей девушку на растерзание, но, конечно, не выдали, нельзя, самосуд.

Тут очень кстати подошел автобус 29, следующий в микрорайон, название которого обозначает тип отношений, например микрорайон Партнерство или микрорайон Неприязнь, только другие отношения, давно хотелось там побывать, вперед, поехали, через весь описываемый город, из Такого-то района в Такой-то район, весь маршрут известен и знаком, потому что описываемый город вошел-таки в печенки, каким бы странным и диким ни было это выражение.

Парадным фасадом микрорайона, название которого обозначает тип отношений, служат три 14-этажных кирпичных дома, на вид довольно новых. А за ними — пятиэтажное запустение.

На серой кирпичной трансформаторной будке написано “Оля”.

Из железной будки “Ремонт обуви” доносится песня:

Огоньки огоньки огоньки

Здесь не место для печали и тоски

Пятиэтажки, мусорные баки рядом с огромным мусорным контейнером. Хилые деревья.

Дворик, вернее просто кусок земляной поверхности. Посередине поверхности — маленькая жалкая песочница без песка, это, собственно, не песочница, а просто дощатая квадратная рамка со стороной не больше полутора метров, зачем-то поставленная на поверхность Земли, но на самом деле это, конечно, песочница, просто песка нет, и использовать ее в качестве песочницы затруднительно, трудно себе представить детей, которые бы играли в этой песочнице, ровно с таким же успехом можно “играть” и вне этой песочницы, ничего от этого не изменится, тогда какая же это песочница, если в ней песка нет и она не создает никаких дополнительных возможностей для “игры” по сравнению с окружающим пространством, это не песочница, а просто какая-то бессмысленная квадратная рамка, но все-таки каждый разумный, в своем уме, понимающий хоть что-то в жизни человек знает, что это песочница, песочница, песочница. Просто без песка.

Рядом с “песочницей” (не внутри, а вовне) стоит черный сапог, короткий, возможно мужской, а возможно и женский, трудно сказать. Он просто стоит, один. Вернее, не один — рядом с ним лежит пустая пластиковая бутылка из-под кока-колы.

Еще во дворике есть две маленькие кривые скамейки, одна рядом с “песочницей”, другая поодаль.

На краю дворика стоит белый грузовой автомобиль-фургон с надписью “Аварийная”, земля рядом раскопана, наверное, там, в толще земли, проложены какие-нибудь “коммуникации”, с которыми случилась авария, и вот люди приехали на машине “Аварийная” и устраняют последствия аварии. Людей, кажется, двое, один устраняет последствия аварии, там, в толще земли, а другой сидит в машине.

Прекрасная солнечная погода, голубое небо, прохладно, но не холодно, хорошо.

За время часового сидения на скамеечке рядом с “песочницей” по небу на огромной высоте пролетело множество самолетов, судя по всему, пассажирских. И на небе в результате осталось множество белых инверсионных следов. Самолеты очень редко залетают в описываемый город, зато они очень часто пролетают над ним, он — часть их маршрутов, и, наверное, если в ясную погоду, вот как раз такую, посмотреть вниз из иллюминатора, то можно увидеть проплывающий внизу описываемый город, Такой-то район, микрорайон, название которого обозначает тип отношений, может быть, даже отдельные улицы можно разглядеть, но вот разглядеть с высоты десять тысяч метров дворик, “песочницу”, кривую скамеечку и сидящего на ней человека, конечно, не получится.

Была еще мысль сесть на троллейбус и съездить в другой микрорайон (он имеет числовое обозначение), но в процессе сидения на скамеечке стало темнеть, ладно, может быть, в следующий раз, да и вообще, необязательно, все, программа выполнена.

 

Где-то между этими куцыми, скудными событиями состоялось посещение места, где стоял дом 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, в котором жил выдающийся русский писатель. Тихо, пусто, трава, земля, собака. Изменений нет.

 

Одиннадцатый приезд. Ноябрь

Приезд с целью уезда. Главным содержанием ноябрьского приезда в описываемый город стал уезд из описываемого города.

Выдающийся русский писатель, живший в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, не любил описываемый город, считал годы, проведенные в описываемом городе, “убитыми”. Он предпринимал неоднократные попытки перебраться в другой город, который расположен севернее описываемого города и где у него были некоторые литературные знакомства. Наконец очередная попытка удалась, ему выделили комнату в коммунальной квартире от так называемого Союза писателей, и выдающийся русский писатель, живший в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, уехал из описываемого города в город, расположенный севернее описываемого города. Возникла мысль повторить этот путь, то есть приехать в описываемый город и уехать из описываемого города.

 

Но сначала был первый день, в который не было ничего, кроме футбола. Главная команда описываемого города принимала на своем стадионе команду, название которой обозначает человека, имеющего отношение к водоему, примерно как Персидскозаливец или Мичиганоозерец, только другой водоем.

Главная команда описываемого города очень быстро забила, а потом весь матч была упорная, но малоинтересная борьба практически без острых моментов. Только однажды футболист главной команды описываемого города красиво обыграл в чужой штрафной нескольких защитников и пробил мимо ворот.

Главная команда описываемого города выиграла со счетом 1 : 0, и на стадионе было большое ликование, потому что благодаря этой победе главная команда описываемого города обеспечила себе место в первой восьмерке.

У главной команды описываемого города форма очень красивого цвета — нечто среднее между фиолетовым и темно-синим.

Да, перед футболом еще было посещение пустого места на месте бывшего дома 47 по улице, названной в честь одного из месяцев. Изменений нет.

 

Второй день начался со странной поездки к месту, название которого состоит из двух слов. Первое обозначает элемент рельефа местности, второе — некое состояние, примерно как Овраг Беспамятства, только не овраг и не беспамятства. Оба слова пишутся с больших букв, потому что это место считается мемориальным.

Большая площадь со скамейками по краям. Ларек с надписью: “Удели минутку своему желудку”. Посередине площади — колонна, наверху колонны — металлический герб одного из государств. Герб имеет форму птицы, несуществующей в живой природе. Вдали — массивное пирамидальное сооружение из белых бетонных блоков. Между колонной и пирамидальным сооружением — металлический строительный забор, пройти к пирамидальному сооружению и полюбоваться видом на речную долину — нельзя.

Сидение на скамеечке в течение некоторого времени. Возвращение к гостинице, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины. Сидение на скамеечке в сквере рядом с гостиницей, на другом конце сквера возвышается памятник великому русскому поэту, родившемуся в окрестностях описываемого города.

Мимо прошла очень пожилая женщина в зимних сапогах и темных очках, ее вел под руку мужчина средних лет, очень похожий на одного известного литературоведа.

Подошел бомж и протянул руку. Его ладонь была совершенно черной, как будто он долго ползал по черной земле, опираясь о черную землю ладонями. Возможно, так оно и было. Выгребание из кармана мелочи и вытряхивание ее в черную ладонь, так, чтобы не коснуться черной ладони, но бомж специально поднимает руку, и происходит касание. Бомж отходит на несколько шагов и кланяется.

Перед самым отъездом — прогулка по большой квадратной площади с круглым сквером посередине. На этой площади расположена гостиница, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины. По кругу, по часовой стрелке. Серое конструктивистское здание почтамта. Приземистое здание ресторана в сквере, во всю стену — фотография накрытого стола, посередине — мертвый поросенок, приготовленный в качестве изысканного кушанья с сохранением внешней формы. Массивное красно-желтое здание, принадлежавшее жене брата деда выдающегося русского писателя, жившего в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев (там, в массивном красно-желтом здании, сейчас располагается что-то связанное со спиртом). Бульвар, названный в честь космонавта, уходящий вниз, к реке. Аллея, пересекающая круглый сквер, сверху баннер-растяжка: “Здесь корни, здесь истоки описываемого города”. Не лишенное величественности бело-желтое здание с колоннами — областная дума. Огромное трехэтажное красно-белое кирпичное здание бывшей женской гимназии, сейчас там располагаются разные государственные организации. Не лишенное величественности бело-желтое здание библиотеки имени великого поэта, памятник которому стоит в соседнем сквере. Гостиница, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины. Круг замкнулся.

Только сейчас пришло осознание, что эта квадратная площадь с круглым сквером, виденная и пройденная множество раз, — очень красивое место, одно из самых красивых в описываемом городе. Вернее, единственное красивое место.

 

Неизвестно, как именно выдающийся русский писатель, живший в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, покидал описываемый город. Тогда уже ходили автобусы, и он, наверное, воспользовался именно автобусом — сел в него на улице, названной в честь другого выдающегося русского писателя, или на нынешней главной улице (проспекте) описываемого города, автобус спустился вниз к реке и сначала по улице, названной в честь одного из деятелей большевизма, а потом по дамбе и мосту довез выдающегося русского писателя до главного вокзала описываемого города.

В данном случае маршрут был именно таким.

Вокзал, третья платформа, пятый путь, поезд номер такой-то, пятый вагон, в купе никого нет. Наверное, пока нет. Провожающих просят выйти из вагона.

Поезд начинает движение.

Поезд направляется по кольцу, которое было исследовано во время июльского приезда.

Надпись на заборе: “Смерть фашизму”.

Гигантский завод, частично работающий, частично разрушающийся.

Поезд покидает описываемый город.

Пошел дождь и немного снег, кажется первый.

Станция, названная в честь стороны света. Она была осмотрена во время июльского приезда, при страшной жаре.

Проводница предлагает купить газеты (вид их отвратителен) и лотерейные билеты. Спасибо, не надо, ну почему же, смотрите, в каждом билете выигрыш, нет-нет, не надо.

Маленькая, тихая станция, название которой образовано от названия животного, примерно как Бегемоткино или Волчаткино, только другое животное.

Мужской голос из коридора несколько раз громко произносит: “Я вас люблю”.

Станция, название которой обозначает непонятно что, крошечный населенный пункт, длинный одноэтажный заброшенный желтый дом, три огромных черных джипа у маленького убогого домика.

Поезд несется сквозь дремучие леса, которыми славится область, административным центром которой является описываемый город.

Населенный пункт, поражающий своей крошечностью и убожеством. Огромное серое кирпичное заброшенное здание типа коровника.

Серое небо, желто-бурые осенние поля. Бетонные руины непонятно чего.

Станция с очень странным названием, первая остановка. Красивая бело-голубая водонапорная башня. Пристанционный населенный пункт мал и жалок, на его краю стоит двухэтажное серое кирпичное здание, вид которого символизирует тоску и покорность судьбе.

Опять снег, его можно считать вторым, потому что первый был на выезде из описываемого города.

Все станционные здания на этом направлении имеют бело-голубую расцветку.

Два веселеньких новых кирпичных домика, крытые синей металлочерепицей.

Станция, название которой похоже на сербскую фамилию во множественном числе, примерно как Караджичи или Обрадовичи, только другая фамилия. На перроне — очень красивый, аккуратненький бело-голубой туалет.

Леса, перемежающиеся полями. Или еще можно сказать: поля, перемежающиеся лесами. И то и другое верно.

Периодически в прилегающей к железнодорожному полотну полосе, так называемой полосе отчуждения, попадаются странные одинокие небольшие здания неясного назначения, некоторые без окон. А некоторые — с окнами.

Мимо проехали зеленый электровоз и синий тепловоз, сцепленные между собой.

Огромное депо, вереницы огромных синих электровозов чешского производства.

Крупная станция, название которой тоже похоже на сербскую фамилию во множественном числе. Из коридора доносятся звуки пивоводичкамороженое, несколько раз подряд.

По платформе идет угрюмый человек и угрюмо тащит пустую тележку для перевозки багажа.

Из коридора доносятся звуки марожинапирожина.

На платформе стоит девушка в ярко-желтом пальто. В одной руке у девушки сигарета, в другой — ярко-розовый коммуникатор.

Из коридора доносится звук, похожий на мяукание. Непонятно, кто его издает, человек или животное.

На платформе идет оживленная торговля мягкими игрушками и куклами. Мягкие игрушки изображают животных (преобладают зайцы и медведи), а куклы — людей женского пола. Две куклы висят, привязанные к железной решетке, ограждающей платформу, очень страшное зрелище.

Долгая стоянка окончена, поезд снова едет сквозь чахлые лесочки и унылые осенние поля.

Поезд пересек границу облачной зоны, теперь над поездом ясное голубое небо.

Что-то промышленное или складское пронеслось мимо.

Крошечная, чуть выше человеческого роста, часовенка с жестяным куполом-луковицей.

Длинный высокий мост через огромный овраг и небольшую реку.

Станция, название которой ассоциируется с женским полом, рядом со станцией — маленькая белая церковь.

Много поваленных деревьев.

Поселок или небольшой городок. Две красивые новые краснокирпичные пятиэтажки. Мертвый самолет-памятник, такой же, как в описываемом городе.

Мост через широкую реку. Поля до горизонта, ясное небо, закат, красота.

Поселок, пятиэтажки, гаражи. Группа подростков у костра, один из них — на костылях.

Крупная станция, название которой не обозначает ничего определенного. С одной стороны путей — бело-голубой вокзал, построенный, судя по его виду, в XIX веке, и небольшой пристанционный поселок. С другой — лес.

У вокзала стоит памятник, изображающий голову и верхнюю часть туловища какого-то человека. Наверное, этот человек родился и жил и, может быть, умер в крупном городе, расположенном недалеко от станции, может быть, он не только жил, а еще и работал здесь, прославил город своими научными или творческими трудами, ратными подвигами, спортивными достижениями, может быть, это один из предыдущих начальников станции, а может быть, этот человек вообще не имеет отношения к городу и станции, бывает ведь, что какой-нибудь тиран и негодяй государственного масштаба родился в одном городе, злодеяния свои творил в другом городе или нескольких городах, а памятники ему стоят во всех городах соответствующей страны, даже в тех, где он никогда не был и даже не проезжал на поезде, машине или автобусе и не пролетал на самолете.

Памятник, кажется, гипсовый, покрашенный краской-серебрянкой.

Долгая стоянка. И снова движение.

Населенный пункт, состоящий из двух домов, — двухэтажного кирпичного и одноэтажного деревянного.

Стемнело. В купе по-прежнему нет других пассажиров, можно погасить свет и смотреть в окно.

Большая станция, небольшой городок, примечательный тем, что рядом с ним когда-то давно происходили сражения.

Уютный свет окон многоэтажных домов.

Длинная вереница желтых и красных огней — машины ждут на переезде перед шлагбаумом.

Далекие огоньки далеких мелких населенных пунктов.

Небольшая станция, большой город, примечательный тем, что в нем когда-то давно построили атомную электростанцию, которая сейчас не работает и используется как учебный объект для подготовки молодых атомщиков.

Пятиэтажки в этом городе особенные, не типично хрущевские — их строили по специальному советскому проекту.

Поезд замедляет ход и описывает большую петлю, переходя с радиального на кольцевое направление, чтобы потом перейти на другое радиальное направление.

Рядом с путями в свете вагонных окон стоит женщина в белом платке. Одна, кругом лес, темнота. Женщина в белом платке стоит совершенно одна в ночном лесу, рядом с железной дорогой.

Стоящее между путями и лесом страшное покинутое одноэтажное здание с чернеющим пустым дверным проемом.

В стоящей у платформы четырехвагонной электричке сидит одна женщина, больше никого.

Из коридора доносится мужской голос: я без тебя ничего не могу.

Поезд идет по глухим местам, почти сплошной лес.

Из коридора доносится мужской голос: я и так все для тебя делаю, что я еще должен сделать?

Маленькая, затерянная в лесах платформа, название которой представляет собой уменьшительное наименование птицы во множественном числе, примерно как платформа Кукушата или Петушки, только другая птица.

Из коридора доносится мужской голос: я тебя очень, очень сильно люблю.

В окно видна Большая Медведица и другие созвездия. Рядом с Большой Медведицей летит самолет.

Одинокий гусеничный трактор стоит у края леса.

Через Большую Медведицу пролетают сразу два самолета.

Станция, название которой образовано названием профессии, примерно как станция Электриково или Бухгалтерово, только другая профессия. Техническая стоянка (без посадки и высадки пассажиров).

Поезд сделал еще одну петлю и перешел на радиальное направление, ведущее к городу, расположенному севернее описываемого города. Сон наступает и побеждает.

Утро, начало шестого.

Промышленно-складские окраины города, расположенного севернее описываемого города.

В купе так никто и не появился.

Платформа, название которой обозначает тип керамики.

Мост через канал и параллельно — еще несколько мостов, эти мосты названы в честь одной из частей света, примерно как Азиатские мосты или Австралийские мосты, только другая часть света.

Поезд прибывает в город, расположенный севернее описываемого города.

По проспекту, названному в честь одной из рек, в сторону центра.

По мосту через реку, названную в честь элемента городской инфраструктуры.

Изредка попадаются стайки пьяной молодежи.

По мосту через канал, названный в честь одного выдающегося драматурга.

Налево, на набережную реки, названной в честь санитарно-гигиенической процедуры.

Набережная совершенно пустынна. Ни одного человека, ни одной машины.

Дом 62 по набережной реки, названной в честь санитарно-гигиенической процедуры. В этом доме, в квартире 8, выдающийся русский писатель, живший раньше в описываемом городе в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, провел последние полтора года своей жизни. Закончилось все трагически.

Дом, судя по всему, недавно отремонтирован. Свежий, красивый. Четырехэтажный, с четырьмя колоннами на фасаде. Арка, ведущая во двор, закрыта железной решеткой.

На этом программу приезда в описываемый город и уезда из описываемого города можно считать выполненной.

 

Двенадцатый приезд. Декабрь

Быстрее, быстрее, все успеть, в обратном порядке. Так сказать, по следам впечатлений.

Вернее, не совсем в обратном порядке, а как получится. В строго обратном порядке — это было бы слишком затруднительно с точки зрения логистики.

С поезда в гостиницу, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, оставить вещи — и обратно на вокзал, вернее, на станцию <Название описываемого города>-I. В 7.20 отправляется электричка, следующая по кольцевому маршруту, по малому кольцу, вернее, не кольцу, а петле на веревочке. Как в июне. Только в июне было светло и все видно, а сейчас темно и ничего не видно. Почти ничего.

Звонкий женский голос произносит: “Осторожно, двери закрываются, следующая остановка — платформа, название которой обозначает объект железнодорожной инфраструктуры”, электричка трогается, и тот же женский голос произносит звонко и громко: “Внимание! Убери башмак!”. И еще через несколько мгновений: “Внимание! Проверка тормозов!”. И действительно, электричка резко затормозила, и если бы в вагоне было много народа и пассажиры стояли бы в проходе, то кто-то наверняка бы упал, но в вагоне только один пассажир-тетенька, и еще один пассажир, и все, поэтому никто не стоял в проходе и никто не упал.

На платформе, название которой обозначает объект железнодорожной инфраструктуры, в электричку вселилось неожиданно много людей, в основном, пареньки пролетарского вида. Есть и тетеньки. На соседних сиденьях, через проход, расположилась группа тетенек, волосы на головах которых организованы по системе “начес”. Наверное, они работают в бухгалтерии какой-нибудь железнодорожной организации. Все пассажиры этой электрички работают на железной дороге, за редкими исключениями. Может быть, даже за одним исключением.

Платформа <Прилагательное, образованное от названия одного из городов> пост.

Платформа <Цифра> км.

Вдали — описываемый город, нитью огней.

Станция <Название описываемого города>-II. Многие вышли. Практически все. Но не все.

Тьма, мгла. Мимо проносятся смутные очертания вагонов, локомотивов, огни светофоров.

Платформа, названная в честь одной из сторон света.

Платформа, названная в честь одной из сторон света (другой).

В вагон ворвался стремительный парень, пронесся по вагону и скрылся в соседнем вагоне.

И еще одна платформа, названная в честь одной из сторон света.

Долгое стояние.

Параллельно пути воздвигнута стеклянная стена непонятного назначения, сверху светит мощный прожектор, стеклянная стена сияет ярко-оранжевым светом, и вообще все вокруг сияет ярко-оранжевым светом, за стеклом — бесконечные составы, вагоны, огромная сияющая станция, названная в честь одной из сторон света.

Станция <Название описываемого города>-II, в вагоне опять появились люди в количестве примерно десяти.

Платформа <Цифра> км.

Мгла.

Платформа <Прилагательное, образованное от названия одного из городов> пост.

Ничего не видно, только нить огней на горизонте.

Платформа, название которой обозначает объект железнодорожной инфраструктуры

Станция <Название описываемого города>-I. Электричка остановилась, и звонкий женский голос произнес: “Внимание, подложи башмак после полной остановки поезда!”.

Все еще темно и мало что видно, но надо торопиться, надо все успеть и, значит, надо сесть в автобус 2 и доехать до конечной остановки <Прилагательное, образованное названием осадочной горной породы> завод.

Тьма, мгла. Холодно. Пустое темное место, наполненное немногочисленными маршрутками и одним автобусом.

Утренняя зимняя декабрьская предрассветная мгла.

Во мгле тускло святятся огни маршруток.

Тьма над железнодорожным переездом.

Мгла вокруг столба, к которому привязан венок и цветочный крест в честь погибшего человека.

Железнодорожные пути появляются из мглы и исчезают во мгле.

Крошечный ручей неслышно течет во мгле и впадает в крошечное болото.

Водитель маршрутки зачерпывает ведром воду из крошечного ручья и выплескивает ее на грязный борт маршрутки.

С двумя пересадками на другой конец города, в микрорайон, название которого обозначает тип отношений, примерно как микрорайон Соперничество или микрорайон Ненависть, только другие отношения.

Пока ехал, рассвело. Было темно, стало серо.

Три четырнадцатиэтажных кирпичных дома, за ними — пятиэтажки, дворы, мусорные контейнеры.

Серые дома, серая земля, серовато-белый снег, серое небо. Но не одинаково серые, а разных оттенков серого. Например, серая земля гораздо темнее лежащего на ней серовато-белого снега. А серое небо — светлее земли, но темнее снега.

Дворик с песочницей без песка и скамеечкой, на которой в октябре так хорошо было сидеть и наблюдать пролетание самолетов по голубому небу, а теперь на этой скамеечке уже не очень-то посидишь — раньше она состояла из двух опор и двух параллельных горизонтальных дощечек, и можно было сидеть, а теперь осталась только одна дощечка, теперь это уже не скамеечка, а какая-то жердочка, сидеть неудобно, да и, пожалуй, скамеечка может рухнуть, да и не хочется сидеть, холодно, серо, надо двигать отсюда, туда, к четырнадцатиэтажным домам, к транспорту и к пусть вялому, апатичному, но все же оживлению.

Некоторое время было посвящено хождению туда и сюда, покупкам в магазинах и так далее. А потом обнаружилось одиноко стоящее такси, до нового аэропорта, сколько это будет, ну, рублей шестьсот, нормально, поехали.

Поля, леса, серо-желтая земля, белый снег, серое небо.

Аэропорт погружен в практически абсолютную тишину. Такая тишина поразительна для действующего аэропорта.

Из звуков — тихий вой ветра, еле слышный шум проезжающего по дороге грузовика. Водитель такси, чтобы скрасить ожидание своего непонятного пассажира, вышел из машины и помочился у небольшой аккуратненькой елочки, тем самым тоже произведя тихие звуки.

У входа в аэровокзал курит охранник. Наверное, все это странно выглядит — из машины вышел человек, постоял десять минут на пустой привокзальной площади, озираясь по сторонам, сел обратно в машину и уехал. Чего он приезжал, зачем, что ему тут нужно, шпион, что ли, бывают такие непонятные кексы, делать, что ли, нечего, не, ну прикинь, стою, курю, подъезжает тачка, выходит этот перец и стоит. Просто так стоит! По сторонам озирается. Минут десять стоял. Потом сел обратно в тачку и уехал. Не, ну вот как это, а? Что за хрень? Вообще не понимаю! Чего вот он приперся, а? Чего тут смотреть? Не, ну я понимаю, по делу бы по какому-то приехал, подошел бы, сказал, так и так, надо то-то и то-то, это бы понятно было бы, а он просто постоял, посмотрел и свалил! Даже вот прям руки зачесались, захотелось прямо вот подойти и в таблище заехать, чтоб не выделывался, блин, приехал и стоит, придурок, денег, небось, дохрена, сколько он за тачку заплатил из города и обратно, да я бы за эти деньги, вот суки, зажрались совсем, если бы он еще минут пять постоял, я бы ему точно по щам надавал, но он молодец, быстро смотался, а еще водила его, прикинь, вышел и под елку нассал, надо было им обоим надавать, да. Эх, здоровье уже не то, реакция не та, когда молодой был, такие от меня не уходили, да, старость не радость, ну ладно, давай, давай, будем здоровы, будем здоровы.

Обратно в описываемый город, к остановке троллейбусов, автобусов и маршруток “Бульвар, названный именем деятеля времен Гражданской войны”. В августе здесь было хорошо сидеть среди зеленой тишины и пустоты, а сейчас уже, конечно, не так хорошо, хотя все равно посидел некоторое время. Слякоть, мокрый снег, грязь, грязные маршрутки, раздолбанный старый белый грязный “икарус”. Народу мало (в частности, присутствует цыганенок, клянчащий мелочь), но обстановка какая-то суетливая, нет той неподвижности и застывшести всего, как тогда, в августе.

Цыганенок, вот тебе монета, и исчезни.

На маршрутке до вокзала, электричка до поселка из двух слов. В поселке находится большая электростанция, на строительстве которой собирался работать выдающийся русский писатель, живший в доме 47 по улице, названной в честь одного из месяцев, но работать не стал — слишком далеко ездить. Поселок из двух слов был посещен дважды, в марте и сентябре, было очень приятно сидеть мартовским ясным вечером сначала на остановке автобусов напротив строящейся церкви и другой, уже построенной, в этом месте какая-то очень странная акустика, а потом на станционной платформе в ожидании поезда.

На выезде из описываемого города заснул, проснулся, посмотрел в окно — электричка покидает поселок из двух букв. Пришлось ехать еще примерно столько же, до ближайшего города, название которого обозначает непонятно что, и там ждать еще час в темном, воняющем краской станционном павильоне, и потом примерно час ехать обратно в описываемый город, в чрезвычайно комфортабельном, теплом дизель-поезде.

Уже совсем стемнело, поэтому программа прогулок первого дня на этом закончилась.

Гостиница, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, — очень хорошая, лучшая в городе. Здесь очень удобно лежать на диване и, например, смотреть телевизор. Надо в последний раз воспользоваться этой возможностью.

По местному телеканалу показывают рекламу молочного завода, расположенного в одном из городов области, административным центром которой является описываемый город. За столом сидит мальчик лет десяти с выражением порочной невинности на миловидном лице. Босые ноги мальчика не достают до пола, и он ими болтает (крупным планом — болтающиеся босые ноги). У стола хлопочет женщина раннего пожилого возраста с добро-зловещим выражением на не очень миловидном лице, судя по всему, няня, и произносит следующий текст:

Купчик едет на торжок

Везет Саше творожок

Молоко, сметану

Сливки для румяны

И гостинчик, мил дружок

Сладкий будто мед снежок

Станет Саша кушать

Папу с мамой слушать

Мальчик слушает текст, глаза его стекленеют, и весь он как-то даунически застывает. Бодрый закадровый голос призывает употреблять в пищу рекламируемые молочные продукты.

И сразу другой рекламный ролик, рекламирующий молочные продукты того же производителя. Молодой кудрявый человек, слегка похожий на А. С. Пушкина, изображает писание стихов — водит пером по бумаге. Крупным планом — образующиеся в результате процесса письма буквы.

Закадровый голос произносит следующий текст:

Ночами сиживал я в Болдино, бывало

И мыслей сладостных немало

Кружилось в светлой голове

И муза тихо шла ко мне

Писалось мне и быстро и легко

Когда в рассветный час ко мне входила

Дворовая девчонка босиком

И поила меня молоком, произведенным в одном из городов области, административным центром которой является описываемый город

Крупным планом — босые ноги дворовой девки.

Бодрый закадровый голос призывает употреблять в пищу рекламируемые молочные продукты.

И сразу, без перерыва, опять первый ролик, про болтающего ногами Сашу, про купчика, торжок и творожок.

А потом — опять про Пушкина.

И снова про Сашу и страшноватую няню.

И опять про Болдино и босую дворовую девку.

И обратно про Сашу со стекленеющим взором.

И вновь с нами Пушкин, пишущий буквы.

Причем мальчик отдаленно напоминает Пушкина, черненький такой, кудрявый, наверное, имеется в виду, что это Пушкин в детстве и что его прославленная в веках няня говорила ему изуверские слова “купчик”, “мил дружок” и “гостинчик”. А потом, дескать, Пушкин вырос, стал великим русским поэтом, родоначальником современного русского литературного языка, написал множество выдающихся литературных произведений, сохранив при этом верность молочным продуктам, произведенным в одном из городов области, административным центром которой является описываемый город.

Смотрел минут двадцать подряд, не отрываясь. Удивительное, гипнотическое зрелище. Интересно, что будет, если смотреть подряд, например, час.

Нет, лучше не пробовать. Лучше напоследок поизучать местную прессу, прекрасную и родную.

Газета “<Прилагательное, образованное названием описываемого города> рабочий”.

Заметка “На задах”.

Заметка “Позарились на чужое”.

Заметка “Выкупила зятя”.

Заметка “Спасибо, школа!”.

Статья о таджиках “Истинные арийцы”.

Статья об алкоголе “Излишества нехорошие”.

Газета “<Прилагательное, образованное названием описываемого города> регион”.

Заметка “Ядовитое наследие”.

Заметка “Икра, алкоголь и селедка не устояли”.

Заметка “Кушайте сами”.

Заметка “Цена „удовольствия” изменится” (о ценах на водку).

Заметка “Не засидишься” (о ротации государственных чиновников).

Заметка “Химичат потихоньку” начинается со слов: “Меня беспокоят соседи”.

Рецепт “Утка с яблоками в духовке”. Именно яблоки во время приготовления забирают лишний жир из утки.

Рубрика “Неделькин опыт”. Волосы не станут ярче, если вы вместо положенных тридцати минут будете держать краситель час.

Рубрика “Девчонки!”. Когда до обеда еще далеко, многие из нас не отказывают себе в небольшом перекусе. Помните, что это может серьезно сказаться на здоровье. А девушки, следящие за фигурой, и вовсе должны отказаться от подобной практики. Именно в это время организм получает ударную дозу калорий. И ладно, это было бы средством утоления голода, но большинство из нас перехватывают кусочек-другой машинально! Подпись — Танюша.

Рубрика “Шкатулка”. Чтобы вывести муравьев из дома, следует разложить по углам и полкам несколько веточек петрушки или гвоздики.

Гороскоп на неделю. Телец. Вы будете с удивительным упорством оказываться в центре практически всего, что будет происходить вокруг. Рак. Запаситесь терпением и выдержкой. Осторожнее с информацией, особенно если она касается вас. Козерог. Если есть возможность, постарайтесь избегать контактов и столкновений с начальством.

Газета “<Прилагательное, образованное названием описываемого города> перекресток”.

Статья на целую полосу “Женщина у руля”, о главе Такого-то района. На фотографии — полная женщина с тяжелым административным взглядом. Жителям района хочу сказать, что двери администрации и моего кабинета всегда открыты. Ко мне на прием попасть очень легко, а если нужно, приеду по звонку жителей туда, куда они меня пригласят. Хотя я люблю ездить и без приглашений.

Рубрика “Анекдоты”. Если в твой огород за капустой лезут какие-то козлы, не говори худых слов, а дай им лучше по кочану, но от всей души. Ты чего такой пьяный? Литр водки выпил. Один?! Ну почему один, с пельменями!

Рубрика “Афоризмы”. Мы не видим себя глазами других людей, оттого порой и ошибаемся в людях. Иные так закаркать умеют, что рычание воплем покажется. Где подвиг одного, там исправление глупости другого.

Продается кроватка дет. (без балдах.), мало б/у, в отл. сост.

 

Утром — пешком на улицу, названную в честь одного из месяцев, к пустому месту, где раньше стоял дом 47, в котором жил выдающийся русский писатель. В феврале, когда неожиданно убрали окружавший пустое место забор, казалось, что с этим пустым местом начнут происходить какие-то изменения, может быть, на нем наконец что-нибудь построят, это ведь очень странно, что уже многие десятилетия пустует это пустое место в самом что ни на есть центре города, на тихой уютной улице, но нет, почти год прошел, и никаких изменений, забора нет, небольшой котлован завален сухими ветками, припорошенными снегом, из земли торчит кусок стены разрушенного дома, тишина и полное запустение.

Можно было в принципе и не приходить. Хотя все-таки нет, нельзя.

Пешком по улице, названной в честь выдающегося русского писателя (другого), вниз к реке, по понтонному мосту, к другому пустому месту, на котором раньше находилась железнодорожная станция <Название описываемого города>-город. Посещение этого места было единственным содержанием однодневного февральского приезда. И сейчас здесь, среди деревьев так же тихо, как и тогда, в феврале. Не просто тихо, а Абсолютно Тихо, хотя совсем рядом проходит оживленная улица, названная именем одного из деятелей большевизма, с той стороны вроде бы доносятся звуки проезжающего транспорта, кроме того, периодически вскрикивает петух (рядом — какое-то хозяйство, связанное с разведением лошадей, и именно оттуда доносится кукареканье), но эти звуки воспринимаются не как звуки, а как знаки отсутствия звуков. И люди, если и появляются в этом тихом пустом месте, производят впечатление не людей, а движущихся символов отсутствия человека. Неслышно прошли мимо два молчащих подростка. Неслышно прошел беззвучный старичок. Проехала вдали машина, прокукарекал петух. И это все была тишина, и это было отсутствие.

Хотя все же на этот раз тишина в пустом месте была не такой абсолютной, как тогда, в феврале, когда был слышен гул вращающихся небесных сфер, нет, сейчас все было немного по-другому, как-то более обычно. Может быть, потому, что в феврале был мороз, всюду снег и заиндевелые деревья, а сейчас — около нуля, слякоть, земля, грязноватый снег. А может быть, сыграло роль состояние наблюдателя, трудно сказать.

Дальше — быстро, быстро, в режиме заполнения пустых клеточек.

Поездка на электричке от станции <Название описываемого города>-II до станции <Название описываемого города>-I, как в марте. Двадцать минут езды через незаселенную местность, мимо убегающих в разные стороны железнодорожных линий. На горизонте — гора, там центр города, все вертикали хорошо узнаваемы — монумент, собор, гостиница, одноименная с описываемым городом. Правее — серые многоэтажки Такого-то района.

Платформа <Прилагательное, образованное от названия одного из городов> пост. Слева по ходу электрички — разрушенный дом. Справа — сгоревший дом. И еще какие-то дома, маленькие, неказистые, еле живые.

На платформе <Прилагательное, образованное от названия одного из городов> пост вышло много пассажиров, и вот они все стоят на платформе и ждут, когда уедет электричка, чтобы перейти на другую сторону, а электричка все стоит, одну минуту, две минуты, три минуты, а люди все ждут и ждут, неподвижно и угрюмо, и электричка наконец уехала и приехала на станцию <Название описываемого города>-I.

Внимание, подложи башмак после полной остановки поезда.

Следующий пункт — старый заброшенный аэропорт. Таксист повез диковинным путем, впервые — не как обычно, по улице, названной именем одного из деятелей большевизма, вдоль подножья горы, мимо красивого здания наркодиспансера, через старый центр и так далее, а по-другому, по маленьким круто взбирающимся вверх, на гору, улочкам, мимо старых маленьких домиков, мимо красивой небольшой церкви, какой интересный маршрут, хорошо, что под конец удалось по нему проехать, в результате поднялись на гору очень быстро и практически рядом с местом назначения, улица из четырех букв, улица, название которой обозначает природно-климатическую зону, здание юридического факультета университета, водитель говорит, что именно в этом здании раньше располагался аэровокзал.

Огромное пустое тихое место посреди описываемого города. Траншею, которая тогда, в апреле, была раскопана и в которой валялся всякий мусор, в том числе использованные одноразовые шприцы, закопали, теперь бывшая рулежная дорожка выглядит вполне опрятно. Бывшую взлетно-посадочную полосу используют начинающие водители для самостоятельного обучения вождению. Несколько машин очень медленно, объезжая многочисленные неровности взлетки, бесшумно курсируют туда-сюда, место такое просторное, что звука двигателей не слышно, звукам здесь не от чего отражаться, и машины своим присутствием только подчеркивают пустоту этого места, примерно тот же эффект, что и в пустом месте у понтонного моста в феврале и на конечной остановке “Бульвар, названный именем деятеля времен Гражданской войны” в августе, когда проходящие мимо люди и проезжающие машины воспринимаются не как присутствующие объекты, а как знаки отсутствия каких-либо объектов вообще.

Со стороны соседней улицы приехала машина, из нее вышли две женщины и пошли не спеша по взлетно-посадочной полосе, вдаль, постепенно удаляясь, и ушли, совсем исчезли с горизонта, интересно, куда и зачем они пошли и почему пошли, а не поехали на машине, удивительно.

На огромном рекламном щите объявление: участки на территории старого аэропорта от собственника. И телефон. Старого аэропорта скоро не будет. Тишина и пустота умрут, придут шум и человеческое присутствие. Хорошо, что это произойдет потом, уже после завершения описания города.

Теперь в Такой-то район, во дворик на улице, названной в честь отрасли экономики. Здесь хорошо сиделось в июне, здесь был кофейного цвета голубь мира, и здесь пили и ссорились парень с девушкой.

За прошедшие месяцы была уничтожена группа уродливых бетонных полукруглых фрагментов, выкрашенных блеклыми красками. А так называемая “горка” продолжает стоять и служить средством развлечения детей.

Уже почти темно. Скамейка, на которой происходило июньское сидение, свободна, а на противоположной скамейке, у горки, расположились два чувака, один из которых огромен, а другой, наоборот, мал. Они пьют алкоголь (кажется, пиво с водкой) и разговаривают.

Были некоторые колебания относительно того, стоит ли присаживаться на скамеечку в темном дворике в соседстве с выпивающими алкоголь чуваками. Все-таки стоит.

Огромный чувак говорит: ну и что, что у меня жены нет. Главное, я сам себя уважаю. Захочу пива выпить — и выпью, и никто мне ничего не скажет. Надо жить так, чтобы себя уважать. Малый чувак высказывается в том смысле, что жена нужна. Огромный: ну и женись, кто тебе не дает... Малый: нет стабильности, стабильности нет, чтобы жениться, нужна стабильность, жена, дети, стабильность. Огромный: когда у меня ребенок родился, у меня не было никакой стабильности, работы постоянной не было, чем только ни занимался.

Мимо идет человек на костылях.

Во дворик прибегают два ребенка, в темноте трудно определить их возраст и пол. Дети пару раз скатились с “горки” и ушли.

Огромный: мне по барабану, у меня завтра выходной.

Зима меняет акустику. Разговор парня и девушки летом был слышен полностью. А сейчас — только обрывки доносятся. Может быть, летом машины ездят тише.

Мимо идет группа старых людей. Один говорит: надо за все платить. Другой отвечает: а мы платим. За землю, за воду.

Огромный и малый чуваки притихли, разговаривают почти шепотом. Ничего не слышно, темно.

Надо выполнить последний пункт программы.

Быстро, быстро, успеть.

На такси к станции <Фамилия крупного деятеля большевизма>град, где так блаженно сиделось на скамеечке в январе, в самый первый приезд, и откуда потом так блаженно ехалось в электричке до станции <Название описываемого города>-I. Надо это повторить.

Маленькая районная автостанция, пешеходный мост через железную дорогу, красивое станционное здание с башенкой, покупка в кассе билета за 15 рублей, сидение на скамеечке, на той же самой, что и тогда, в январе, пришла электричка, сел в электричку, в электричке светло, а на улице темно, ничего не видно, три полустанка, названия которых обозначают непонятно что, и электричка прибывает на станцию <Название описываемого города>-I.

Никаких эмоций.

Органы, ответственные за получение впечатлений, устали и хотят спать.

Надо дать им такую возможность.

Последний раз из гостиницы, название которой совпадает с названием одного из областных центров Украины, на вокзал, с хорошо знакомым таксистом, бывшим милиционером, сначала вниз к реке, потом по улице, названной именем одного из деятелей большевизма, вдоль подножья горы, мимо домика с вывеской “Памятники”, мимо красивого наркологического диспансера, мимо памятника пушке, по дамбе через пойму реки, по мосту, к вокзалу.

Ну давайте, счастливого пути, до следующего приезда. Приедете к нам еще?

Нет.

Громкоговорящие объявления на главном вокзале описываемого города предваряются короткой грустной мелодией, всего шесть нот, удивительная мелодия, печально-завораживающая, нигде больше такой не слышал. Всегда было приятно ее слышать, когда ранними утрами выходил из поезда в предвкушении очередной порции впечатлений от описываемого города и когда поздними ночами садился в поезд в предвкушении следующего, через месяц, приезда в описываемый город.

Печально-завораживающая мелодия из шести нот прозвучала в последний раз, от такой-то платформы отправляется поезд номер такой-то сообщением <Название описываемого города> — <Название другого города>, желаем вам счастливого пути.

Поезд проехал под мостом, за окнами поплыли желтые огни многоэтажек Такого-то района, потом огни закончились, потому что закончился описываемый город. И закончилось описание описываемого города.

 

* * *

 

Можно сказать, что цели, поставленные в самом начале, достигнуты.

 

Приехать раз десять или лучше двенадцать. Приезжать каждый месяц на протяжении года.

Получилось.

 

Ходить по городу, ездить по городу, смотреть на город. Останавливаться в гостиницах города, совершать покупки в магазинах города.

Ходил, ездил, смотрел, останавливался, совершал.

 

Пройти и проехать его весь из конца в конец множество раз.

Прошел и проехал множество раз.

 

Миллион раз пройти по центральной улице города и по другим улицам города пройти миллион раз.

Ну, не в буквальном смысле миллион, конечно. Но, в общем-то, миллион, да.

 

Чтобы город стал как родной. Чтобы пропитаться городом. Чтобы город вошел в печенки.

 

Город настолько вошел в так называемые печенки (все же дикое какое-то выражение), что однажды произошел такой случай. В сентябре нужно было лететь в один из городов, в том же направлении, что и описываемый (вернее, теперь уже описанный) город, только гораздо дальше. Сел в самолет, заснул, проснулся, посмотрел в иллюминатор — внизу, в разрывах облаков, проплывал описываемый (описанный) город, сразу узнал его очертания — излучину реки, дорогу по дамбе к вокзалу, разбегающиеся от вокзала железнодорожные линии, круглое здание цирка на главной улице (проспекте), это был именно он, описываемый (описанный) город, он проплывал внизу всего несколько минут, и именно в этот короткий отрезок времени состоялось пробуждение, и облака стали немного реже, а потом снова сгустились, и тогда стало окончательно ясно, что описываемый (описанный) город вошел в печенки.

Да что уж там говорить про какие-то печенки. Надо назвать вещи своими именами. Удалось полюбить этот, прямо скажем, не самый веселый и красивый город на Земле, потому что побывать в городе двенадцать раз в течение года и так и не полюбить его — для этого надо быть какой-то запредельной, безупречной, кристально-стальной сволочью. Да, удалось полюбить этот город. И описать его.

 

Надо как-нибудь так сделать, чтобы больше сюда не приезжать.

(обратно)

Охапка света

Андрей Тавров родился в 1948 году в Ростове-на-Дону. Окончил филологический факультет МГУ. Автор двенадцати поэтических книг, продолжающих и углубляющих поэтику метареализма, двух романов, эссеистических “Писем о поэзии” (2011) и нескольких книг сказок для детей. Главный редактор поэтической серии издательского проекта “Русский Гулливер”, главный редактор журнала “Гвидеон”. Работает на “Радио России”. Живет в Москве. В “Новом мире” публикуется впервые.

          

 

          Конь

Копыта оторвать от дола, словно грушу

пересадить на холм, и облака в глазах

плывут, как два кита, и их снести на сушу

ты хочешь храпом в брызгах и слезах.

Ты скатан, как шинель, как гуталин, подробно

ты вылепил в башмак рассыпчатый галоп.

Кто штангу рвет в тебе так медленно и злобно,

что гнет в коленях бег и наливает лоб.

И я забыл, зачем ты так рассыпчат

и как назвать слепую букву рта,

кто почву отворял, кто деву в глине ищет,

кто кровь у розы брал и как она тверда.

Уже не поднимается копыто —

а яблоко растет из пустоты.

Есть вдох и тишина и снова выдох,

и свет как бомж встает из борозды.

 

          Снегири

           (Патмос-3)

Вот красный зверь из моря вышел,

молодой, да увалистый, да задорный,

лает на всех, да рычит, да свищет —

и шкура с людей тотчас заживо сходит.

О десяти рогах зверь тот, космос небывалый.

А над Невой — сады, да платьице белое, тонкое,

да поцелуй звенит как серебряная монетка,

комиссар Авров лежит на Марсовом поле,

а из сердца его не корни растут — вечное пламя,

и извозчик Веру Холодную везет с кокаином.

Идет Зверь, несет на себе тонкую гимназистку,

а дракон снимает хвостом треть солнц с синего неба,

Данте в гробу блестит злой готовальней,

империя крепнет и рушится, у Алянского обыск.

А гимназистка юна, неподкупна.

Первый муж, когда руку просил, обещал, как отказ, застрелиться,

а второй сам стрелял ненавистных людей в подвалах,

а Зверь все идет, все песни про себя шепчет

итальянские, русские да немецкие,

а звезды все валятся с неба, и Солнце как власяница.

Господи наш Христе, когда ж придешь на защиту,

чтоб белело то платьице по садам, не уставало,

чтобы дети играли снегом, а речка — солнцем

и поцелуй звенел не как револьвер — как монетка?

А Зверь идет да небо хулит, улыбчатый.

Мы две куклы, Господи, Петрушка да Коломбина,

что мы можем, Господи, против того Зверя? —

стоим обнявшись догола на ветру морозном,

слышим выстрелы, а хозяина вчера убили,

вот мы и храним свой страх в общем одном дыханье.

Сходит на наше дыханье город Алатырь с неба,

а в нем матросы уже не стреляют в подвалах,

в нем Александр-Блок-Соловьиный-сад да башня

с часами и кукушка — вещая птица.

И сады шумят и лягушки.

Коломбина да Петрушка в тех садах с жирафой играют,

гимназистка со львом разговаривает, не пошла замуж,

и, если зажмурить глаза, как листву, сильно,

то видно, что не было истории вовсе, кортесов-марсельез-бескозырок,

а если вполсилы, то опять разглядеть можно.

Господи, русский бог, Христос-Николай-Путята,

пусть бы этот Алатырь-город повисел бы еще, поцвел бы.

Ах ты, зверь, супермаркет, макдоналдс, гуччи,

смотри, вот из гроба Ангел встает как липа,

если хочешь, говорит, выбери меня, липу.

Если хочешь, говорит, замкну кровь, уже не прольется,

не спалит никого озеро огненное да злое,

сделаю это за ту гимназистку, за всех, кто от боли плакал,

и за двух кукол — Коломбину с Петрушкой.

Если хочешь, говорит, выбери меня, липу.

А над рекой Сеной-Москвой все сады, да трубы,

да храмы, да острова, да змей-горынычи, да витрины,

пежо бегут, башня вокруг смотрит,

из ноги комиссара Нотр-Дам растет да бульвары,

на другой ладони гимназистка стоит, плачет.

Выбирали кровь и огонь, не выбрали липу,

выбирали пежо, да вольво, да Красную площадь с огнями,

выбирали петлю, да флакон шанели, да пулю.

А липа растет одна на острове белом,

а под ней Исайя-пророк, как хлеб, ест свои слезы.

Снегири мои, снегири, что над снежком кружите?

Что, родные мои, чирикаете да скулите?

Зачем, голубы, вы сюда опять прилетели,

или вместо Жар-птицы гореть хотите в России,

неказистые птички с громом смертельным в сердце?

 

 

*      *

    * Гребок совьется раковиной белой

и встанет, будет ждать, хоть и ушла галера.

И свист, что птица вынула из горла,

застыл, как оловянный воин с саблей,

и ждет, когда она вернется.

Улисс ушел, а человечье тело

стоит, словно хлоп о к,

                  как светоносный отпечаток иль юла.

Стоит, не распадаясь.

 

 

 

          Память павших воинов — 2

Краб побережье измерит, а небо — луна,

и где шире клешни — туда оно и войдет.

И кораллом солдат растет — как в рукав из льна

пустотелый воздух, плывущая связь пустот.

Шире ль объятья охапка смертная, впопыхах?

Крабу какому красный снести стакан?

И пузырится в ней воздух в кузнечиках-битюгах,

и Ионин лоб приклеен, как ураган.

Дудка дикая скрепится, склеится, пропоет,

в дом лучи войдут, крепкие, как стволы.

Новый век, как яблоко, настает,

ты зарой его под окно, в белый слой золы.

Чтоб созвездия мимо плыли в горящих своих плотах,

как орган лесосплава спускает бревно за бревном,

чтобы ангелу пела мулатка с аккордеоном в руках,

строя огненный дом бытия, как корзину с цветком.

Чем корявей ребро, тем больше в него войдет

воздуха, мощного, как бомбардира ядро,

там и встанет клубок, и туда тромбон пропоет

белой осью морей, идущей через бедро.

Отчего же земля одевает грудь одеялом —

ей другое назначено слово и голос другой.

Ходит в поле лиса откровеньем кровавым и малым,

мускул нового мира кругля и являя собой.

А фугасную землю сперва надо вынуть из клети

позабившихся ребер, чтоб выпал котел пустоты,

чтоб входили туда, словно яблоки, белые дети,

возводя из берцового света дома и мосты.

Череп волка и воина — только ли щебень, щебенка?

Крылья бабочки снова из детских лопаток растут.

Стол белеет, и дудки поют, и выводят теленка.

Холм могильного света, как сын обретенный, разут.

 

 

          Георгий и дерево

Внутренний ветер ходит кругами, как мастерок Давида-

строителя, ширится мировое лягушечье древо,

в душу Георгия вкопано, посажено и зарыто,

и воздушные змеи в ней мерят собою небо.

В бурунах стоит воин, как погружается наутилус,

все, что от мира осталось, — нить соответствий,

словно ладонь расширилась, натрудилась,

проросла кристаллами света, растаяла в занавеске.

Его правда накрыла, словно полдень лучом цикаду —

светоносных отрезков лес движется, словно поршни,

ткет весь мир, к бытию восставляя и град и брата,

разрежаясь обратно в свет, безрукий, родной, порожний.

Он же ходит по кругу, как кукла, с копьем своим тонким,

с драконом, заряженным, как паровоз, поршнями света,

и как жизни куб, его экскаватор из неба

вынимает и кладет в глину и дождь ребенка.

Ах, не все ли мы состоим из охапки

света да боли в груди — врасплох, вполнеба! —

не из жил вещества, а из одной огранки,

как земля из звезды или лучи — из хлеба.

И играет ничьим веществом, нижет Георгий змия,

строит Георгий дом для людей и леса,

и ребра, как сруб, кладет вовнутрь золотые,

и небо вставляет в грудь взамен стеклореза.

 

 

          Память Марка-Евангелиста

Есть растворяющий конец водоворота,

и есть — творящий. Есть леса без крон,

есть звезды без ворот, есть ворот и ворота,

где встал лишь света ковш как мера всех времен.

Его вложить в базилику и в клетку

живой груди — вот тяга и тоска.

И кров сужает мир, но изощряет сетку —

сетчатки луч: лучину для зрачка.

Он слово слышит, как форель немую,

и в авиатрубе светла ладонь,

что вложена не в рану копьевую,

а в Духа-мальчика, в рождающий огонь.

Как танкер носом встал, ловя звезду и крышу,

встал Ангел на порог. И небо спит, как лев,

в твоей груди. И груз земли и мыши

осилит чистый лоб, от буквы побелев.

(обратно)

Амадеус

Кобрин Кирилл Рафаилович родился в 1964 году в Горьком, окончил исторический факультет Горьковского государственного университета. Литератор, историк, радиожурналист, автор более десятка книг прозы и эссеистики и многочисленных публикаций в российской и зарубежной периодике. Живет в Праге.

Представьте такую картину: заснеженный двор бывшего епископского дворца, ныне музея. Даже не двор, а внутренний садик, в котором тщеславным тщанием барочных дел мастеров уместились пышнозадые скульптуры, дорожки, кое-какая растительность и даже небольшой прудик, посреди него пухлый каменный пацан фонтанирует из маленькой своей пипки. Фонтанирует весной, летом и в начале осени; сейчас же на дворе зима, ни листвы, ни фонтана, ни посетителей, некому полюбоваться на полузамерзший пруд, где сероватый лед плавает в черной воде. Впрочем, люди здесь есть, вернее, были — еще относительно недавно: из изогнутой массивной двери, ведущей на главную аллейку двора, кто-то прошелся туда-сюда, до дальней стены с увитой плющом галереей, от которой нынче остался только тонкий деревянный каркас, переплетенный сухими, колючими на вид, тонкими щупальцами побегов. Сквозь все это просвечивает желтая, в разводах сырости стена, основательно украшенная орнаментом трещин и облупившейся штукатурки. Следы ведут прямехонько к галерее, а потом назад — к двери; они четко оттиснуты на нетронутом с ночи снегу, никто сюда в такое время не ходит, никто не заглядывает. Так что само их появление странно, но еще более странным, непонятным представляется другое: две пары ног по пути туда превращаются в середине двора в одну пару, которая спокойно доходит до галерейки, разворачивается и, как ни в чем не бывало, возвращается назад. Второй след обрывается на пути туда, внезапно, безо всякой причины, даже повода, просто так: вот кто-то шел рядом с человеком номер один, молча или, быть может, даже беседуя, мирно или нервно, этого мы не знаем, и вдруг раз — и нет его. Странная вещь, странная, непостижимая уму.

Двор в музейном окне выглядел сиротливо, как, впрочем, и положено там, где большой стиль ушел, оставив всю свою материальную параферналию, которая продолжает пребывать совсем в ином мире, — обшарпанную, поистертую, но тем не менее тщательно оберегаемую, отчего сиротство камня и железа, обточенного, выкованного, объединенного в странные конструкции во славу непонятных потомкам идей, кажется особенно безнадежным. Следов на снегу было множество, но они кружили, не пересекая главной линии: цепочки из четырех паралельных отпечатков, потом из двух, туда-обратно. Отвернувшись от окна, я задал первый, самый важный вопрос: “И что, вы так и сказали им?” Андрей Морвид радостно закивал большой головой, глаза веселые, возбужденные, испуганные. Полицейские только что оставили его в покое, но они кружили по музею, который по такому поводу был закрыт, сотрудники допрошены и отправлены домой, вход перегораживает полосатая лента, вялый гигант в форме, с огромным пистолетом в слишком маленькой кобуре (как он его туда запихнул? Или все это вместе — пушка и кожаный футляр — есть муляж, игрушка, пугало для нервных пражских карманников и угрюмых, истерзанных дешевой дрянью джанков?). Ни наглости, ни моего уродливого чешского не хватило бы на то, чтобы вступить с полицейским в интересный разговор по поводу больших пистолетов и маленьких коб у р (что-то аристократическое, французское слышится в этом слове, поставленном в родительный падеж множественного числа); довольно того, что он пропустил меня — иностранца, журналиста, то есть человека вдвойне опасного и подозрительного, — внутрь. Мол, пан Морвид адвоката не имеет, оттого попросил приехать своего друга, поддержать его как морально, так и советом в этой странной, непостижимой уму ситуации. Будь там настоящее преступление, грабеж, изнасилование, убийство, любой бы такого мазурика отогнал, но здесь... Чего расследовать, когда ничего нет: только следы и россказни свихнувшегося музейщика о том, как он гулял по двору с сумасшедшим гостем из России и как в разгар неторопливой беседы о Божьей каре и способах ее обрушения на головы грешников один из дискутантов внезапно исчез, растворился в сыром воздухе Пражского града — или по мановению Господней руки был мгновенно утащен в неизвестном направлении, ад или рай — сказать невозможно. “Так в рай или ад? Вы-то что думаете?” Морвид почесал подбородок миниатюрной обезьяньей рукой и выпалил: “В рай!” — “Отчего же, дорогой Андрей? Ведь он был... то есть есть... в общем, он же богохульник?” — “Апофатически, Петр, апофатически. Нынче мало кто думает о Боге. Не поминает его всуе или по делу, а думает. Пусть скверно, безо всякой подготовки и способности к тому, но думает. Барбос думал”. — “В прошедшем времени?” — “Конечно, милейший Петр! Сейчас он уже не думает, а видит !” Возражать на сию экзальтацию, порожденную смешением долгой привычки к самопальному кисло-сладкому теоложествованию с тихой истерикой по поводу дикого происшествия было сложно. Поезжайте в Лурд и научно расскажите исцелившимся о ремиссии.

“Так что, так и исчез?” — “Исчез!” — восторженно воскликнул Морвид, взгляд блестит, руки перебирают музейные бумажонки, по двору растерянно бродит полицейский эксперт с большущей сумкой. Остановился. Достал фотоаппарат. Поснимал. Убрал фотоаппарат. Опять бродит. “Вы им все рассказали?” — “Конечно! Все, что они хотели знать”. — “Значит, не все?” — “Петя, скажите, зачем полицейским концепция разбуженного Бога?” — “Какого-какого?” — “Разбуженного. Пробужденного от сна. Растолканного. Вышедшего из комы”.

Если верить Морвиду, дело было так. Барбос, приехав в Прагу на раннем поезде, тут же отправился в музей — как они договорись с Андреем, который по такому случаю приплелся на службу в семь тридцать утра. Идея заключалась в том, чтобы провести целый день в теологическом диспуте, после чего поздно вечером художник садился на московский поезд и отправлялся домой. Морвид — тоже домой, но гораздо ближе, в свою квартирку недалеко от Страховского монастыря, пешком минут тридцать от бывшего епископского дворца. Андрей считал годы до пенсии, чтобы можно было ездить на трамвае бесплатно; пока же скудное жалованье заставляло его каждый рабочий день упражнять ноги и сердце на внушительных градчанских булыжниках. Однажды, в разгар январского гололеда, он рухнул на них, да так, что долго потом лежал по больницам, где его переломанные ноги собирали, склеивали, сживляли. Потом Морвид долго учился ходить заново; врачи насоветовали ему пользоваться лыжными палками; так он и передвигался по Градчанам — лыжник без лыж, несапожник с огромными сапожищами, которые ему прописали по поводу тяжкой травмы эскулапы, палки ходят туда-сюда, стучат по мостовой. Зрелище — комичнее не бывает, хоть святых выноси — ну уж последних-то Андрей в обиду бы не дал. Некогда, еще до нашего знакомства, то есть до моего переезда в Прагу, в синие девяностые, он даже сочинил нечто вроде трактата о чешских святых. Книгу издать не удалось, но распечатка этого опуса была вручена мне при первой же нашей встрече осенью 2001 года — именно так, а не иначе Морвид советовал мне начать изучение местной жизни. Не с кнедликов, пива, полиции для иностранцев и дискуссий по поводу второго брака президента Гавела, а со святых Чехии (Моравии тож). Сочинение я не осилил, но все-таки просмотрел; автор исходил из выдуманной им концепции специальной мягко-лукавой разновидности славянской святости; его герои все как один обладали, по выражению автора, “доброй хитростью”, что было следствием промежуточного положения чешского народа между воинственными восточными славянами и не менее жестокими и грубыми немцами. Никакие мои доводы по поводу, как мне казалось, истинных особенностей местных жителей на Морвида не действовали; по его мнению, даже в хоккей чехи играли мягко и лукаво. Дискутировать о доброй хитрости Ягра было уже выше моих сил.

И вот я сейчас сижу в его кабинете, как сотни раз до того; у входной двери стоят те самые легендарные лыжные палки, на коврике — не менее легендарные сапожищи на четыре размера больше Морвидовой ноги. Именно они и отпечатаны там, внизу, на снегу, рядом с мистически исчезнувшими следами богохульственного русского художника, которого наказал (или наградил) сам Господь. “А что вообще за идея такая вдруг пришла к вам? Какие еще такие теологические диспуты? Даже дуэли — так вы ведь это дело обозвали...” — “Петр, а как вы себе еще представляете разговор о Божьем гневе и каре? Что сие должно быть? Срач в ЖЖ?” Морвид эмигрировал сюда сразу после белодомских расстрелов, гениально выучил местный язык, но при этом странным образом остался при своем русском. То есть даже не остался, скакал, летел, мчался, испражнялся, размножался делением и массовым развратом вместе с родной мовой, впавшей в совершенно невозможное состояние, дававшей и дающей всем направо и налево: веселому американцу, златозубому урке, дистиллированному аудитору и даже таджикскому дворнику. Лексическими бастардами мы и довольствуемся лет двадцать, а вместе с нами — теологический эмигрант, чехофил и святознатец Андрей Морвид.

“Да-да, ЖЖ... Но, Андрей, вы же с Барбосом там и столкнулись в первый раз?” — “Петя, дорогой, умоляю, что же вы какую чушь несете! По-вашему, если случайно встретишь интересного собеседника в грязной пивнухе, то и дальше за ее обоссанные пределы ни-ни?” “Обоссанные пределы” мне понравились, что-то в этом иезуитское, латинское, меркаторовское. Уж не католик ли он? Вряд ли. Тем паче что вознесшийся (низвергнувшийся) Барбос, говорят, дружил с автором нашумевшей в свое время книги “Обоссанный пистолет”, о чем Морвид прекрасно знал — именно он и дал мне почитать это творение дерзкого художественного гения, поднявшего руку на Казимирову чернуху. Год в голландской тюрьме... Когда-то, в полуголодные российские годы, мне казалось, что это не так уж и плохо... Что же до Барбоса, то он книг не сочинял. И картин, слава богу, не писал. Сначала он лаял, причем так похоже, что собаки сбегались на его тявканье и вступали с ним в перепалку. Как это удавалось Борису Митрич-Коровину, только позже получившему свою добрую псиную кликуху, непостижимо. Кинологи разводили руками, специалисты что-то такое бормотали о специальных частотах, на которые якобы попадал барбосов голос, но проверить сие никто не решался. Так или иначе, Барбос начал карьеру бодро, на задних лапках и с гордо задранной мордой: уже через год он разъезжал со сворой собак, с которой исполнял гимн Советского Союза и “Боже, царя храни!”. Команда сук и кобелей отчаянно фальшивила, но зрелище все равно получилось незабываемое; главную же роль в успехе перформанса “Собачьи гимны” сыграли коммунисты и монархисты, устраивая бурные протесты, сочиняя открытые письма с требованием прекратить и наказать. Барбоса даже как-то поколотили в московской подворотне, но не сильно, что дало публике повод усомниться в подлинности происшедшего. Мол, сам себя побил художник. В сомнениях был свой резон: дело в том, что Барбоса никто никогда не видел. На перформансах он всегда был в комбинезоне из собачьих шкур, в маске, изображавшей потешного полкана-опричника, голоса его тоже не слышали, ибо художник не говорил, а лаял. В Австрии Барбоса окрестили “Шавка Икс”, а в Британии — “русским Бэнкси”. Впрочем, псиное мелошоу довольно быстро прискучило, к тому же мало ли кто может сорвать с его трепетного тела собачью шкуру — или воскликнуть: “Барбос, снимай маску!” В общем, он исчез.

Не совсем, конечно. Барбос просто переехал, заведя себе конуру в Интернете. Там он устроил главную акцию своей жизни под названием “Боженька, накажи!”. Барбос упражнялся в богохульстве, вывешивал разные нехорошие картинки, которые тянули не только на гром и молнии небесные, но и на обычную уголовную статью. Педофилия, шуточки над жертвами холокоста и ГУЛАГа, призывы к свержению законных — все это перемешивалось со смачным антиклерикализмом и поношениями Самого. Блог Барбоса атаковали православные и либеральные хакеры, его закрывали угрюмые саранские и магнитогорские прокуроры (а московские и вовсе выдали ордер на арест) — все тщетно. “Конура” (так он называл свой интернет-блиндаж) воскресала все время в разных местах; педантичный борец со Всевышним и Мировым Порядком выкладывал очередные документы о преследованиях себя, нелюбимого, а потом вновь принимался за пакости. Публика улюлюкала, негодовала, аплодировала — в общем, не забывала стервеца. А тот наслаждался властью над умами и воображением и раз в месяц отправлял Господу подробный электронный список своих подвигов, неизменно прибавляя в конце: “Ну что, Боженька, накажи!” И вот теперь мой приятель Морвид уверял, что наказал-таки. Или хотя бы обратил внимание.

Тишайший Андрей сразу влип в эту историю. Сначала он честно писал комменты к возмутительным барбосовским постам, а затем даже завел специальный блог, где вступил с художником в теологическую полемику. О нет, он не подвергал взгляды богохульника суровой моральной оценке, не собачился с ним по поводу гуманизма и даже здравого смысла, не убеждал, не проклинал, не гоготал. Нет. Морвид выступил интерпретатором, толмачом Бога — только не высказываний Господа, а их отсутствия. Отчего молчит Всевышний, когда над ним — и его людьми — глумится полуграмотная, невежественная, тупая, циничная скотина, пес смердящий, шавка мерзкая Барбос? Андрей спокойно и логично предлагал объяснение оному; выходило все как надо: шут ярится, царь усмехается в бороду и молчит. Чем истеричнее неистовствовал фигляр, тем разумнее убеждал теолог. Наконец, Барбос, выведенный из себя, объявил, что начистит Морвиду рожу. Андрей откликнулся на это предложение вполне доброжелательно: мол, приезжайте в Прагу, встретимся, поговорим. Вот и поговорили.

Попив чайку и кое-как успокоив Андрея, я отправился в редакцию — сдавать материал о произошедшем. Местной англоязычной экспатской газетенке не было никакого дела до достоевских споров бывших русских мальчиков, однако историю про следы на снегу оторвали с рукам. Так образовалось два сюжета. Один — собакабаскервильский — про исчезновение второй пары ног. Второй — лесковский — про психованного богохульника и спокойного праведника. Только я знал третий, честертоновский, про теологическую дуэль с летальным (летательным?) исходом.

Дело замяли довольно быстро; вернее, оно само замялось , учитывая, что потерпевшую (или, скорее, пропавшую — а уж претерпел ли при исчезновении Барбос, неизвестно) сторону никто никогда не видел. С границы сообщили, что российский гражданин по фамилии Mitrich-Korovin действительно въехал на поезде на территорию Чешской Республики ночью накануне рокового диспута. Обратно он не выезжал. В России Барбоса, по понятным причинам, никто не искал, а сетевые зубоскалы, решив, что художник затаился, сочиняя новый трюк, переключились на некоего скандального лексикографа и его нукеров и нукерш. Самозваный лингвист Тимур издавал один за другим словари, посвященные кулинарной лексике русского языка, а его команда нападала на посетителей известных московских ресторанов, связывала и запихивала буржуинам в рот страницы, вырванные из бессмертных творений своего чернобородого гуру. Акция называлась “Попугай гурмана”. Одна из жертв не выдержала издевательств и скончалась прямо на руках арт-революционеров. Лексикографическая война кончилась судами, поспешным бегством за границу, ордерами Интерпола и масштабной международной дискуссией о границах дозволенного в современном искусстве. Как водится, ни до чего не договорились. Разве тут упомнишь про какого-то жалкого пса-богохульника? Что же до чешской полиции, то для нее, понятно, нет человека — нет проблемы. А кто этого человека видел? Кто его искал?

А искал его Морвид. Он забрасывал письмами полицейский комиссариат, ходил на прием к замминистра внутренних дел, заставил знакомых журналюг написать статьи о странном, непостижимом уму исчезновении дерзкого богохульника. Тщетно. В конце концов власти намекнули, что если пан Морвид будет и дальше упорствовать, то придется нам поинтересоваться состоянием его психики — впрочем, как и тем, имеет ли право столь экзальтированный (пусть и очень знающий, культурный, профессиональный) человек по долгу службы ежедневно иметь дело с сокровищами чешской живописи. А что, если и вправду не может? Андрей замолк, замкнулся в себе, почти перестал звонить. Он не верил, что кто-то верит в его историю исчезновения Барбоса; признаться, я и сам не очень-то верил в то, что верю в нее.

 

Прошел год. Опять зима, опять снег — обычно вещь в этих краях нечастая, но в последние годы почти обязательная — глобальное потепление, похолодание, черт их разберет. Я пробирался по чудовищно скользкой площади между Лореттой и Министерством иностранных дел, туристы вокруг ковыляли, падали, хохотали (итальянские), матерились (русские). Было весело и страшно перебирать ногами с одного ледяного булыжника на другой, да еще и на покатой мостовой; в общем, когда я таки грохнулся и стоял на четвереньках, размышляя, какую руку следует первой оторвать от земли, перед моим взором предстали те самые чудовищные сапоги Андрея. Он стоял надо мной, в руках лыжные палки, на губах смущенная добрая улыбка, над головой странно-голубое небо, которое бороздили аллегорические кучерявые облака. “Извините, что не подал вам руку — сам ведь навернусь!” — “Ничего-ничего. — Я уже стоял на своих двух, отряхиваясь, поправляя на спине рюкзак, приветствуя доброго приятеля: — Я сам. Сто лет вас не видел! Что нового?”

Нового было много, очень много — почти тысяча страниц второго морвидовского трактата, но на этот раз не о чешских святых, а о самом источнике святости — о Боге. Андрей рассчитался — и с историей исчезновения Барбоса, и с самим Барбосом, который теперь уже не мог ответить ни на что. А ему было бы что сказать, что протявкать! Не довольствуясь банальными рассуждениями об апофатическом доказательстве бытия Божия, Морвид предложил и вовсе невозможный ход: назвал богохульника “святым”, который оскорблениями пытался “растолкать Бога от спячки”. “Вы же не станете упрекать хулигана, который треснул впавшего в кому старичка, от чего тот волшебным образом пробудился? Наоборот. Благодарностям не будет конца. Художник Барбос поставил своей целью растормошить Бога, который перестал жаловать своим вниманием этот мир. И у него получилось. Бог проснулся и забрал Барбоса, как забирал к себе святых после окончания их многотрудной жизни”. Все это я прочитал потом, вечером — и в последующие несколько вечеров, а пока мы сидели в чайной на Нерудовой улице, за спиной Морвида висел сертификат о том, что именно здесь, в этом помещении, Милош Форман снимал какую-то сцену “Амадеуса”. Я прихлебывал полуостывший гиокуро, Андрей боролся с затейливым аюрведическим напитком, в тихое кафе ввалилась группа веселых русских, с фотоаппаратами, мелкими сумочками, путеводителями, обмотанная тщательно завязанными яркими “небрежными” шарфами, три девки, два парня. Один из них тут же отправился на поиски сортира, обмишурился, вместо двери в туалет попал в помещение для персонала, неловко извинился, зацепился за стул, что-то уронил... “Боря, ты что, двинулся?” — заорала одна из девах, румяные щеки, черные глаза маслинками, задорные кудри из-под тибетской вязаной шапочки. Морвид вздрогнул. “В общем, я вас не тороплю, но очень просил бы прочесть эту мою книгу. Вы же понимаете, после того что произошло год назад, я не могу вернуться к привычной жизни. Мне одиноко. Будто себя потерял”. Я было усомнился в искренности его слов, но, наткнувшись на его серьезный, почти страдальческий взгляд, понял, что он не кривит душой.

Трактат имел посвящение “Б. М.-К.” и был шедевром Морвида. Лет четыреста назад, в барочной Праге, его обсуждали бы, перепечатывали, передавали из рук в руки, из библиотеки в библиотеку, воспевали и опровергали. Сейчас это не было нужно никому, включая и меня. Не знаю, как Всевышний, но Бог Теологического Жанра не то что спал — он давно уже лежал в могиле, не давая никаких намеков на воскресение. Но вот история Барбоса из моей головы не шла; и ключевым здесь был не вопрос, куда исчез богохульник, и даже не исчез ли вообще, а совсем иное: в своем ли уме главный и единственный свидетель происшествия, Андрей? Я перебирал в памяти тот наш разговор, когда я примчался в его кабинет по первому же зову, как расспрашивал его, смущенного, испуганного, ликующего, как смотрел во двор, на цепочки следов на снегу, как переводил взгляд в комнату: вот письменный стол с устаревшим компьютером, вот лыжные палки и сапожищи в углу, вот рядом с ними потемневшая от сырости черная сумка, вот смешной журнальный столик времен эпохи стабилизации, две чашки, чайник, заботливо укутанный еще более винтажным полотенчиком с вышивкой, фактически рушничком, вот очень такой советский бутерброд с маслом и сыром, который нервный хозяин предлагает разделить с ним, извините, Петя, я же никогда никого не жду, ношу все только для себя одного, но для меня тут много, очень много, да я вообще и есть-то не хочу... Господи, что за бред.

В отличие от 2001 года, отвертеться от обсуждения Морвидового опуса мне не удалось, да и трактат был совсем иного качества и свойства — не говоря уже об обстоятельствах и мотивах его сочинения. С Андреем надо было встретиться; как только я понял это, тут же принялся за подготовку: зная музейный, библиофагский характер моего приятеля, я должен быть во всеоружии — говорить убедительно, иметь на руках все факты и версии, интерпретировать серьезно, логично и — в конце концов — неотразимо. Я старался. После (а частенько вместо) работы я бродил по русским форумам и блогам, я изучил бесславную биографию Бориса Митрича-Коровина ака Барбос, его завывания, тявканье и щелканье зубами, его подленькое провокаторство, его тяжкую шизофрению, которая, я уверен, и определила его судьбу от покрытого советской мглой начала до нелепого конца. Наконец я был готов. Созвонились. Договорились встретиться в той же чайной, что и раньше. Странно, что это место не называется “Амадеус”.

Аюрведический чай. Гиокуро. Все как две недели назад, только вот русских туристов нет, никто не принимает место отдыха персонала за сортир. “Борис...” — Морвид оторвал взор от мутной коричневатой жидкости в своей чашке и странно зыркнул на меня. “Что?” — “Помните, здесь в прошлый раз русские были, кричали громко...” — “Ах да. Ну так что же книга? Как вам?” — “Удивительная, Андрей, удивительная. Вы, как сказали бы сейчас в России, закрыли вопрос. Больше тут сказать нечего. Истина явлена во всем своем свете. Черном свете”. — “Почему же в черном? Уж не в гностицизме ли вы меня обвиняете?” — “Нет, вряд ли... Хотя что-то от гнозиса во всей этой истории есть... Нет. Тут не гностицизм, а непомерное, чудовищное, ничем не обузданное тщеславие”. — “?..” — “Ну да, конечно тщеславие, а что же еще? Тихая жизнь на излете совка, нищета провинциального доцента в гайдаровской Рашке, что дальше?.. Сбежали в убогую Богемию, музей, чужие люди, чужие книги, все чужое, холодное, бессмысленное. Остается только сказки про чешскую святость плести... Еще чаю?” — “Нет-нет, у меня есть, спасибо! Так что дальше?” — “Да... А тут вдруг, спасибо тебе, Бог Силиконовой долины, Интернет какой-то появляется, русские разговорчики, форумы, блоги... Можно проповедовать, сочинять, придумывать... Вы кого-то упросили там, в России, собакой выть?” — “Петя, вы все-таки скептик, а таким не дано понять все величие и могущество Господа, пусть и регионального, силиконового. Кто же моего Барбоса самолично видел? И собак его? Никто. О перформансах писали, это верно; даже видео вывешивали, но, сами понимаете, найти в сети несколько собачьих видеоминут и наложить на них другой звук... Ну, в общем...” — “Черт, вы оказались еще хитрее... А я, наивный, думал о соучастниках, подельниках, подручных... В общем, это уже не важно. Потом ваш Барбос записался в богохульники и негодяи. Зачем?” — “Петя, вы же прочли мою книгу! Или не прочли опять? Нет? Да?” — “Понял-понял. Ага, разбудить Бога от спячки. Точнее, разбудить почтеннейшую публику от спячки по поводу Бога. Прекрасная, очень достойная цель...” — “А что именно вам не нравится?” — “Вранье, дорогой Морвид, вранье, изощреннное, истеричное, изобретательное вранье. Нет, не теология — вранье шизофреника. Ведь это все про власть, а не про Бога, так ведь? Придумали стервеца, потом вразумили его, тем самым вразумив Всевышнего, а потом и трактат написали об этом, не так ли?”

Морвид молчал. Он не был смущен. И даже расстроен. Он ликовал.

“Ну а потом вы дошли до финала, настоящего честертоновского финала, ведь где теология плюс исчезновение человека посреди города — это типичный Кит Гилбертович. Тут и пригодился ваш второй паспорт, на настоящее имя?” — “Первый, Петя, первый паспорт”. — “Ну да, Борис. Именно. Первый. Все бы ничего, только вот не надо дергаться при этом слове. Мало ли Борисов?” — “Петя, дорогой, я знал, что погорю на этом”. — “А вторая, сырая пара ботинок в сумке? А один бутерброд на двоих, на вас с — не дергайтесь — Борисом? Вы же его ждали с поезда? Как не покормить богохульника?” — “Каюсь. Несколько недочетов. Но ведь план исполнен! Все получилось!”.

В его взгляде опять вспыхнуло лукавство, только оно было тяжелым, недобрым, безнадежным, ничего кроме него, кроме желания обмануть, просто так, мистифицировать все, свою жизнь, другую, жизнь вообще, теологию, криминалистику — все. Нет ничего, кроме обмана, этого бесконечного подмигивания самому себе в зеркало, которое отражается в зеркале напротив, так что все в этом мире — бесконечная злая лукавая усмешка, безнадежная ухмылка Мары, оскаленный череп Херста, усыпанный бриллиантовой крошкой. “Ну, в общем, гностицизм, да”. — “Вы думаете?” Мне послышалась робкая надежда в его голосе, нет, не давать никаких даже намеков на исполнение желаний, планов и т. д., никаких, а то опять лукавство, эта святость для жалких. “Я расплач у сь”. — “Вы очень добры, Петя...” — “Думаете?”

Мы плелись вверх по Нерудовой, то есть плелся я, а Морвид буквально лез, размахивая палками. Народ смущенно сторонился, только дети позволяли себе хихикать, но издалека, на безопасном расстоянии. “Если надеть на палки те самые ботинки, то нас уже не двое, а трое. Вы долго тренировались? Следы были очень похожи на настоящие”. — “Я серьезный человек, Петя. Конечно. Пару месяцев. Съездил в Россию. Купил две пары. Одну потом выбросил, слетали с колец. Дома рассыпал по полу песок, учился, изучал следы. По-моему, получились!” — “Вышло просто отменно, просто отменно. А дальше — как я и думаю? Пришли в музей раньше всех, надели на палки башмаки, прогулялись с ними до середины двора, потом палки в одну руку, ботинки в другую, до стены, потом назад и тю-тю? И нет никакого Барбоса? Был да сплыл?” На Морвида было приятно смотреть: он раскраснелся, то ли от ходьбы, то ли от удовольствия, то ли бог знает от чего. Не приятно смотреть, конечно, нет, странно, просто странно; это все-таки была радость, но не имевшая ко мне, к другим, к роду людскому никакого отношения. Он будто возносил благодарности неведомому мне Богу, а я присутствовал при этом, посторонний его радостям и играм, неловко как-то... Да и вообще, я устал и пора домой.

Мы вышли на площадь, посреди — чумной столб, сзади и слева — церковь, превращенная в отель, лавки безделушек, кафе для зевак. Тряпичное серое небо. Зябко, по-сиротски зябко. “Ну что, мне пора. Спасибо, Петя, что прочли мой трактат. Вы почти все верно поняли, браво”. Он перехватил палку другой рукой и протянул мне ладонь. Господи, ну конечно же! “Слушайте, а ведь они вам не нужны!” — “Что не нужны?” — “Палки. Эти палки. Лыжные”. — “Ну не нужны, и что?” — “А зачем же вы с ними таскаетесь десять лет? Кого дурите?” — “Нет, Петр, зря я вас похвалил. Ничего вы не поняли. Прощайте”.

Вряд ли он менял их хотя бы один раз за все годы, эти лыжные палки. Концы совсем сбились о градчанские булыжники. Кольца перекореженные и нещадно исцарапанные. Ручки затерты, петель на них нет и в помине. Я успел внимательно разглядеть их, пока ждал следователя на следующий день, в дворике бывшего епископского дворца, на неглубоком, тающем снегу. Испуганные музейщики толпились за огромной стеклянной дверью, мне видны были их неопределенные вялые жесты, серые гримасы, беззвучные реплики. От двери тянулись две цепочки следов, в середине двора две пары ног превращаются в одну пару, которая спокойно доходит до галерейки, разворачивается и, как ни в чем не бывало, возвращается назад. Второй след обрывается внезапно, безо всякой причины, даже повода, просто так: вот кто-то шел рядом с человеком номер один, молча или, быть может, даже беседуя, мирно или нервно, этого мы не знаем, и вдруг раз — и нет его. Странная вещь, странная, непостижимая уму. Но еще страннее другое. У двери, рядом с урной, лежат лыжные палки. Рядом с ними, прислонившись к стене, сидит их хозяин, Андрей Морвид, он морт, простите, мертв. Он окоченел постмортем. Голова нелепо свисает с неестественно вытянутой шеи, на которой болтается обрывок веревки. Другой обрывок привязан к роскошной барочной медной ручке двери. Ноги Морвида вытянуты. Желающие могут сравнить рисунок подошвы его огромных сапожищ с отпечатками на снегу, теми, что прошлись туда-сюда. Что же до другой пары, то она лежит, наспех засунутая в мокрую черную сумку, в урне. Я знаю это, но никому не скажу.

(обратно)

Вырванные листы из переписки императрицы Екатерины и философа Вольтера, а также иные исторические стихотворения

Херсонский Борис Григорьевич родился в 1950 году. Окончил Одесский медицинский институт. Заведует кафедрой клинической психологии Одесского национального университета. Автор нескольких стихотворных сборников, лауреат премии “Anthologia” за поэтические книги “Площадка под застройку” и “Вне ограды”. Живет в Одессе.

 

          Л. Лосеву

*      *

    *

Чику везут рубить на куски за тридевять царств-земель,

в каждом царстве не счесть бунтовщиков-Емель.

В каждой церкви сидит на престоле, как на печи, друзьям говоря:

давно не сидел я на Божьем месте посреди алтаря.

Пушкин смеется, называет Емельку свиньей.

Речка скована льдом. Звезда над черною полыньей.

Снег хрустит под полозьями, бесы кружат во мгле.

Праотцы, вытянувшись, смиренно лежат в земле.

Желтые волчьи глаза глядят на уставших коней,

чем дальше едешь, тем путь впереди длинней,

чем гуще кроны, тем выше стволы дерев,

чем крепче мороз, тем праведней Божий гнев.

Чику везут, колокольчик гремит под дугой.

Долго будут везти, вот век прошел, вот другой,

вот и третий подходит к концу, но до этих пор

колокольчик гремит, Чику везут под топор.

Чика спит, видит во сне эшафот,

содрогается, надеется, что до казни не доживет,

сани еле ползут, может, не довезут,

а может, и волки помилуют — загрызут.

 

 

*      *

    *

          

мало нам врагов татары да турки

а тут еще и этот безумец в шлиссельбурге

всю жизнь в одиночке в каменном мешочке

не отличит облака от тучки дня от ночки

запятой от точки финки от заточки

ленина от сталина руси от брауншвейга

солдата чонкина от солдата швейка

ох досталось кате наследство от лизы

несчетные наряды бабские капризы

фрейлины стареньки фавориты молоденьки

картежная игра на большие деньги

киргиз в тюбетейке и кавказец в бурке

не в последнюю очередь — безумец в шлиссельбурге

ему бы в монастырь а он на царство метит

нужно объяснить ему что ему не светит

захотят освободить его зарежет стража

пропади он пропадом невелика пропажа

тут необходимость она же и свирепость

рубль иоанн антоныча теперь большая редкость

в цене у нумизматов много есть подделок

так всегда как дело касается денег

 

 

*      *

    *

          

Суворов, генералиссимус, сидит за столом —

росинки маковой в рот не берет.

Императрица интересуется — нездоров желудком или сердцем скорбит.

Генералиссимус отвечает: сегодня сочельник, православный народ

не ест до первой звезды — при чем здесь плохой аппетит?

Екатерина, императрица, ценит шутку,

и вот, бриллиантами украшенная звезда

с полуоткрытой груди переходит на грудь, затянутую в мундир.

Радуйся, росско земле! Возвеселитесь, покоренные города.

Мир воцарися, хороший, военный мир!

Радуйся, Империал-банк, с рекламой на весь экран,

на всю имперскую, тверскую-ямскую, на весь кредит!

На весь еврейский геволт, российский дефолт, на все загран-

командировки и паспорта. Мундир хорошо сидит!

Звенят бокалы с орлами двуглавыми, в церквях ударили в колокола:

слава в вышних Богу, слово бе плоть и вселися в ны.

На фарфоровых блюдах щебечут жареные перепела.

Перед Господом птица на блюде, Фелица — на троне — равны.

Кто Бог велий, яко Бог наш? Ты еси Бог, творяй чудеса!

Огненная работа — ввысь полетели цветные огни.

Замирают черные, звездные, зимние небеса.

Кто бы ни победил, а в проигрыше — они.

 

 

*      *

    *

          

От Петра Третьего Первый Павел

унаследовал склонность к смерти в результате переворота.

Вот солдатиков на плацу, как на столе, расставил.

Ходит циркулем — видно, та же порода.

Территорию делит на шахматные квадраты.

В мальтийском облачении служит литургию в своем кабинете…

Отменил ассамблеи, говорит, ненужные траты.

Во всем подражает Гольштейн-Готторпскому мальчику Пете.

Видно, и впрямь Петр обрюхатил Екатерину,

завалив на высокую царственную перину.

И все издает указы, и все не уймется, падла.

Ну, ничего, попостимся, помаршируем.

Но дождемся праздника убийства Петра и Павла,

а тогда разговеемся, отдохнем, попируем.

*      *

    *

          

четыре пары штанов над ними юбка одна

памятник екатерине в одессе жезл в кулаке

символизирует фаллос под бронзовой юбкой видна

сами знаете кто или что у царицы она

распушена, одушевлена, властью облечена

имеет повадки хищной рыбы в мутной реке

еще говорят под юбкой на фаворите сидит фаворит

погоняет любовником не ведает что творит

блудливой повадкой величайшей из жен

целый город на двести с лишним лет как чумой заражен

что не входит в противоречие с настоящей чумой

и холерой вытрави блох и руки умой

все равно симпатичных крыс портовых полки

розовые носы суют во все уголки

есть поверье в один прекрасный день поутру

все крысы залезут под ту же юбку в ту же дыру как в нору

если такое случится то говорят не к добру

 

*      *

    *

          

В Великий пост духовник Екатерину благословил

поститься неделю. Она выдержала все семь.

Каялась с плачем на исповеди. Тайна, конечно, но, мил

человек, как скроешь то, что известно всем?

 

Не ест ни мяса, ни рыбы, не пьет молока,

а стол, понятно, ломится от всякой скоромной еды.

Не сказать, чтобы этим Катя радовала духовника:

лучше бы не блудила, хоть бы скрывала следы!

Но все — как на параде. Глядишь, один

военный любовник спускается по лестнице вниз,

навстречу ему поднимается новый титулованный господин,

несет Ея Величеству понятный пикантный сюрприз.

Что нового произошло? — вопрошает тот,

кто поднимается. Второй отвечает ему:

То и ново, что я спускаюсь, а вы поднимаетесь. Вот,

пожалуй, и все. Подробности ни к чему.

Расширются русские земли — императрица тогда

сама разрастается, тяжелеет, будто масса ее телес

пропорциональна размерам страны, и это в ее года!

Стране — территория, Кате — излишний вес.

Где-то за кадром Крым, степь юго-запада, флот,

Константинополь-то будет наш, на то и внук — Константин.

Россия проглотит Турцию, быстро, в один проглот.

А дальше все как обычно: бал, конфетти, серпантин.

Оды высокоторжественные по случаю новых побед.

Поэт читает, откинув голову, выставив ногу вперед.

Обед в честь генералиссимуса. Вполне хороший обед.

Скачки на жеребцах благородных пород.

Охота пуще неволи. Лай собак, трубы, окрики егерей.

И опять гром победы, и вновь — веселися, росс!

А Вольтера интересует, как там живет еврей

на захваченной территории. Довольно жалкий вопрос.

Не сказать, что Катя уродлива. Скорее — крупна и полна.

Лицо краснеет — приливы избыточной крови. Опять же, дама в летах.

Но отвращение к горлу любовника подкатывает, как волна,

и Ея Величество чувствует — что-то опять не так!

И этот тоже не справился, службу не сослужил,

и этот тоже не понял счастья, выпавшего ему.

Приходит врач с ланцетом — выпустить лишнюю кровь из жил.

Царица не терпит запаха крови.

Обморок. Все проваливается во тьму.

 

 

*      *

    *

          

Вопиют в небесах ангельские хоры,

на землю направляют умиленны взоры,

на белые стены, на город Холмогоры,

на келии тюремны, на крепкие запоры.

Плачут о покойных Антоне и Анне,

а паче о во младости погибшем Иоанне.

Собор пятиглавый меньшей головою

кивает солдатикам — секретному конвою.

Кого стерегут, солдатики не скажут —

языки урежут или хуже накажут.

Тюремщики тоже на вечном поселенье,

все-то их провинности — знание и зренье.

Что тут, в Холмогорах, — российская столица,

а в Санкт-Петербурге лже-императрица.

А истинных царевичей Петра и Алексея

забыла полоумная матушка-Рассея.

И ходят наследники в рубахах полотняных,

в рубахах полотняных, рубахах покаянных,

а каяться им, бедным, незачем и не в чем,

подпевают на земле ангелам певчим.

Живут и не знают, как с ними обойдутся,

авось и на земле им защитники найдутся:

задушат, обезглавят, а потом прославят,

а может быть, бесславно в Данию отправят.

*      *

    *

          

Философ Вольтер — государыне Екатерине:

“Катя, а что ты думаешь об Украине?

О Днепре-Днестре, о горах Карпатах,

о соломою крытых беленых хатах,

не в последнюю очередь и об этих, пархатых,

которых ты проглотила совместно с большей

частью страны, именуемой Польшей?

Что думаешь делать с их мишпухой и их кагалом,

их писателем Шолом-Алейхемом, живописцем Шагалом,

эсерами и эсдеками, больше-меньшевиками,

с их убеждением, утвержденным веками,

что до них народы были только черновиками,

а на них, как на свитке, Господь начертал Свою Тору.

Тору читала, Катя? Хорошая книга, нет спору”.

Екатерина — Вольтеру: “Вчера приказала

испечь пирог с начинкой из медвежьего сала.

Также ели ломтики подсоленной лососины.

И еще — велела мужчинам носить обтягивающие лосины.

Чтобы достоинство было видимо сразу

близорукому, но пытливому глазу”.

Вольтер — Екатерине: “Что делать с украинской речью,

к которой вы, россияне, относитесь как к увечью,

как быть с Запорожской Сечью, саблями и картечью,

как быть с казаками и казацким барокко,

с морем, которое раскидывается широко,

с броненосцем „Потемкин”, кстати, а как сам Потемкин, здоров ли?

Как его деревни, с домами, лишенными стен и кровли?

Что до хаджибеевских турок, они не хуже одесских урок

и комиссаров с маузерами из-под тужурок.

Мне все равно, жизнь моя на закате,

а ты молодая, есть над чем задуматься Кате”.

Екатерина — Вольтеру: “При личной встрече

я бы тебе положила, Вольтер, ноги на плечи,

прямо в парадном зале, не слазя с трона,

от этого дела с меня не упадет корона.

За ум я плачу любовью, за любовь отплачу сторицей.

Почему бы философу не встретиться с императрицей?

Приезжай в Петербург, познакомься со мной поближе!”

Вольтер — Екатерине: “Знакомиться лучше в Париже”.

 

*      *

    *

          

Ночь. Петр Третий пошел смотреть на пожар.

Бревна трещат. Пламя возносится к небесам.

С самого детства Петя огонь обожал.

Горит дом камердинера. Поджог совершил он сам.

Дым затмевает Луну. Говорят, Луна это — шар.

А выглядит как тарелка. Не стоит верить глазам.

Еще известно, что на Луне людишки живут,

размером гораздо меньше, но в остальном

такие же, как и мы, живущие тут,

глазеющие на пожары, упивающиеся вином.

Говорят, что на Луне такие цветы цветут!

У роз не шипы, а штыки на стебле стальном.

Но Петя думает: лунные люди — это наверняка

ожившие наши игрушки, наши любимые, те,

что послушны, не плачут из-за каждого пустяка,

маршируют рядами, подчиняясь любой мечте.

И это не суеверие, не какая-то мистика,

это порядок, возможный лишь на большой высоте.

Огонь облегчает фантазию. А в дальнем крыле дворца

Екатерина мучится родами. Сын или дочь?

Все равно, Петра тут не выставишь, как отца:

два года не прикасался. Лишь пламя может помочь.

Пока не родится младенец, дом не должен сгореть до конца,

пока младенца не спеленают и не вынесут прочь.

Камердинер молится: пусть она побыстрее родит!

Пусть дом подольше горит, пусть искры взлетают ввысь!

Господь, простри над несчастной Катей огненный щит!

Гори-гори ясно, дом, гори, но не торопись.

Екатерина рожает, пламя стихает, дерево, догорая, трещит.

Петр мочится на головешку, как брюссельский манекейн-писс.

*      *

    *

          

Снится Катерине убиенный Петр,

в камзоле гольштинском, выпрямлен и бодр.

Стоит, топочет ножкой, просит: “Кать, а Кать,

пошли оловянного солдатика искать!

Как душили меня, так во время смертных мук

выпал тот солдатик у меня из рук.

Красивый солдатик, в треуголке, в парике,

косичка сзади, сабелька в руке.

Он лежит в траве, я лежу в гробу,

оба мы не жалуемся на судьбу.

Ты лежишь в кровати, рядом — фаворит

тяжко дышит в ухо, радости дарит.

Любимцы твои, убивцы мои,

я лежу в забвении, в забытьи.

А ты при полной памяти, Кать, а Кать,

пошли оловянного солдатика искать!”

(обратно)

Былое и выдумки

Винер Юлия родилась в Москве, закончила сценарное отделение ВГИКа. Прозаик, поэт. С 1971 года живет в Израиле. Постоянный автор “Нового мира”.

Я хотела бы похвастаться, что в раннем детстве встречалась с разными известными людьми, но на самом деле хвастаться нечем. Я была тогда слишком мала и едва помню те времена и этих людей. Мельчайшие крохи этих воспоминаний не имели бы вообще никакой ценности, будь они о ком-либо другом, не о них. Да и так я не уверена, что они чего-то стоят. Однако один хороший поэт говорит мне, что и эти крохи представляют какой-то интерес и что их следует зафиксировать на бумаге. Не знаю. Боюсь, что процент сочинительства и украшательства, обычных в таких случаях, может перевесить ценность мелких этих осколков памяти. Однако не мне судить.

 

Чистополь, война (Вторая мировая, разумеется). Я в эвакуации, живу в детском доме. Меня отпустили в гости к дедушке. Дедушка, еврейский писатель Ноах Лурье, арестованный в тридцать седьмом и чудом выпущенный в тридцать девятом без права проживания в больших городах, поселился в избушке на окраине, и визиты к нему — единственные просветы в моей тоскливой и полуголодной детдомовской жизни. У дедушки мне дают “пирожное” — кусочек хлеба, намазанный топленым маслом, а сверху медом, и кружок мороженого молока. Так хранили там молоко: замораживали в блюдцах, затем блюдца снимали, а полученные кружк и молочного льда складывали стопками в глубоких ледниках.

Я дорожу каждой минутой этих кратких визитов. И вот — я пришла к дедушке, а там сидит какая-то чужая женщина. Она не понравилась мне с первого взгляда. И даже испугала. От нее неслась ощутимая волна неприкаянности, подавленности, отчаяния. Я и сама была тогда придавленная и несчастная, и ее присутствие подействовало сильно и тягостно. Сразу захотелось плакать, вспомнилась мама, которой нет рядом, и папа, которого уже нет совсем. А хуже всего — она отнимала у меня дедушку, он разговаривал с нею и совсем не занимался мной. Женщина тоже не обращала на меня внимания — и к лежавшему перед ней угощению (явно приготовили для меня, а теперь отдали ей?) даже не прикасалась. Я очень хотела, чтобы она ушла, и, кажется, даже сказала ей что-то в этом роде. Кто она — я не знала и не хотела знать. Главное — чтоб ушла поскорей.

И она скоро ушла и вскоре после этого уехала в назначенную ей властями Елабугу. И вскоре после этого ее не стало. Не стало Марины Цветаевой, которая так не понравилась шестилетней мне.

 

* * *

 

Год был, по-видимому, сорок третий на исходе или начало сорок четвертого. Во всяком случае, зима. И война. Меня недавно привезли в Москву из маленького городка под Казанью, где я пробыла два года в эвакуации, в детском доме. Мы с матерью жили в старом деревянном доме на улице Воровского, в огромной коммунальной квартире, где занимали длинную, коридорообразную комнату. В одном ее конце была дверь, а в другом — окно. Вдоль стен плотно стояли книжные полки — книги были собраны умершим перед самой войной маминым вторым мужем Владимиром Грибом, известным тогда литературным критиком, чьи писания вскоре после этого надолго впали в глубокую немилость (о чем я тогда, разумеется, не имела ни малейшего понятия).

Мать моя была молода, едва за тридцать, и необычайно хороша собой. Возраста ее я, разумеется, не замечала, но красоту видела даже я. Вокруг нее было немало мужчин, и я все время надеялась, что один из них станет мне папой, — мой собственный отец погиб на фронте в самом начале войны. Но мама тогда была всецело занята другим: мой брат от второго маминого мужа, отвезенный ею перед началом войны на лето к бабушке на Украину, оказался под немцами. Немцы наступали и отступали, городок, где жили брат с бабкой, то освобождали, то отдавали обратно, и мама выклянчивала пропуска (бронь это называлось), выбивала билеты на поезд и дважды ездила на Украину. Невообразимые трудности этих ее поездок описывать не буду, но возвращалась она оба раза ни с чем. А в перерывах между поездками она лихорадочно металась в поисках литературного заработка, чтобы прокормить меня и себя.

И очень часто мужчины, заходившие повидать маму, заставали дома меня одну. Среди них наверняка были всякие интересные люди, и некоторых я даже помню по именам, но никаких существенных воспоминаний о них не сохранилось.

А вот одного, оказывается, немножко запомнила. То ли потому, что он приходил чаще других, то ли он казался мне добрее других и я особенно хотела иметь его папой. Другие заходили, узнавали, что мамы нет дома, задавали какой-нибудь скучный детский вопрос — и уходили. А он никуда не торопился и, казалось, рад был и моему обществу. Разговоров с ним я, разумеется, не помню, но помню, что ничего нарочито детского в них не было, что обсуждалось всегда что-нибудь существенное и жгуче для меня интересное. Поэтому приходы его я особенно любила, и именно без мамы, потому что при маме он становился каким-то прибитым, суетливым, а на меня переставал обращать внимание.

Внешний его облик почти забылся. Неясно и скорее всего недостоверно мелькают в памяти редкие темно-русые вихры, стертые краски небольшого круглого лица, не слишком чистая и слишком легкая по сезону одежда.

Вот сейчас вспомнила вдруг, что однажды (без мамы) он принес бутерброд с селедкой, я думала, что весь мне, но он разделил его пополам и свою половину сразу съел.

Но отчетливее всего я помню эпизод с одеколоном. Он пришел с мороза, увидел, что мамы нет, и тут же начал открывать разные шкафчики и шарить по полкам за книжками. И на полке над маминой кроватью, где стояли кое-какие баночки и бутылочки, нашел флакон “Тройного” одеколона. Он вытряхнул его в стакан и выпил. Я знала, что мама этим одеколоном очень дорожит, но сказала ли ему что-нибудь — не помню. Мама, узнав об этом, очень огорчилась, чуть не плакала. Впрочем, может быть, не из-за самого одеколона.

Еще помню, как мы с ним и с мамой сидим вечером вокруг печки-буржуйки и топим эту печку немецкими книгами и номерами журнала “Литературное обозрение”. Электричества нет. Бумажные листы горят легко и живо, и мне весело и уютно в тепле, в полутьме, в обществе милых мне людей.

Все это я пишу сейчас, вспоминая скорее всего не сами события, а свое воспоминание о них, относящееся к концу пятидесятых годов. Имя Андрея Платонова начало циркулировать тогда в интеллигентской среде, и тут-то все и всплыло в памяти. И я, выбрав посреди такого разговора подходящий момент, нередко вставляла: “А Платонов ухаживал за моей мамой и один раз выпил у нее одеколон!” И все вздыхали, с пониманием и сочувствием.

Впрочем, это ведь мог быть и не Платонов. Точно ли о нем это скудное воспоминание или о другом поклоннике моей матери? Она, мне кажется, подтверждала, что о нем, но спросить теперь уже некого.

* * *

Никаких параллелей между Платоновым и человеком, о котором расскажу сейчас, я проводить не собираюсь. Общее у них только то, что оба они были пишущие люди в советскую эпоху. А различий столько, что для параллелей и места не остается.

Еврейского поэта Льва Квитко я помню гораздо ярче и увереннее, потому что это был, наряду с Перецом Маркишем (о котором у меня, однако, не сохранилось ни малейших воспоминаний), ближайший друг моего отца. И еще потому, что последний раз видела его в чрезвычайно драматических обстоятельствах, которые, впрочем, тоже мало тогда сознавала.

Дядя Лейба был в моем раннем детстве всегда. Мой отец очень любил его, а значит, не могла не любить его и я. Среди прочих интеллектуальных друзей моего отца он резко выделялся для меня своим мощным физическим присутствием. Его всегда было много, он заполнял собой пространство, никого при этом не вытесняя. У него были большие, до лоска выбритые щеки, которые мне приятно было гладить, сидя у него на коленях. И большой, тоже гладкий и приятный на ощупь нос. И свежие, красиво блестящие толстые губы. Хотя отец наверняка говорил мне, что хвататься за чужое лицо нехорошо, сам дядя Лейба никогда мне этого не запрещал.

Обязанность занимать меня, когда отец брал меня с собой в гости к дяде Лейбе, выпадала на долю его дочери Эти, девушки лет, вероятно, пятнадцати-шестнадцати. Однажды, не зная, чем еще отвлечь меня от попыток помешать беседе наших отцов, она разложила передо мной на письменном столе толстый том энциклопедии. Книга открылась на статье о питонах, которую сопровождала весьма выразительная и реалистическая иллюстрация. Этя начала читать статью вслух. Там говорилось много интересного, но меня так поразила и испугала картинка, что я схватила со стола карандаш и стала ее закрашивать, да с такой яростью, что моментально прорвала бумагу. Этя не успела меня удержать и резко прикрикнула. Подбежал отец — слезы, крик, замешательство. Подошел и хозяин дома. Отец стал перед ним извиняться за испорченную книгу, одновременно выговаривая мне. “Чего там, Винер, — сказал дядя Лейба (они называли друг друга по фамилиям), — оставь. Чем ругать девочку, лучше ей помочь”. Он взял из каменного стаканчика ручку, обмакнул перо в чернильницу и аккуратно обвел прорванную картинку жирной фиолетовой рамкой. Затем тщательно заштриховал ее вдоль, поперек и наискось. Змеи исчезли.

Они, правда, долго еще жили в моем воображении, особенно по вечерам, когда я засыпала в полутемной комнате, глядя на середину потолка, откуда спускался толстый шнур, державший люстру. Шнур постепенно утолщался, начинал шевелиться, вокруг него обвивался второй, третий... но тут я брала ручку, макала перо в чернила и жирными штрихами закрашивала все эти шевелящиеся шнуры вместе с люстрой. И спокойно засыпала.

...После гибели отца я видела Льва Квитко нечасто. Как и многие друзья моего отца, он, видимо, не мог простить моей матери, что она в свое время ушла от него к другому. Правда, зная, что живется нам трудно, он все же изредка навещал нас, подкидывал кое-какую помощь. Во время этих визитов он бывал обычно натянут, рассеян, обменивался с мамой короткими сухими фразами на бытовые темы, спрашивал, как я учусь, и спешил уйти. Я сидела молча, глядя на любимого дядю Лейбу и думая, что вот и мой папа был точно такой же. Мне страстно хотелось, чтобы он поговорил со мной, обратил на меня внимание, хоть ненадолго вновь заполнил собой так сильно опустевшее пространство. Но я знала, что ни заговорить с ним самой, ни тем более залезть на колени и погладить лоснящиеся щеки уже нельзя. Да и щеки уже были не такие гладкие, и сам он не такой широкий, громкий и дружелюбный.

Однако желание мое исполнилось — как полагается, совсем не тогда и не так, как было нужно. Лев Квитко и поговорил со мной, и времени своего уделил мне много — больше, чем я тогда хотела. Произошло это, мне кажется, в конце сорок восьмого года (или, наоборот, в начале сорок девятого — это сейчас легко проверить, но не хочется привносить излишний педантизм в это смутное воспоминание).

Я встретила Квитко на переходе в метро, торопясь куда-то по важным для меня делам. И было мне в ту минуту совершенно не до него. Поэтому я хотя, по привычке, и обрадовалась встрече, но, поздоровавшись, рвалась бежать дальше. А он почему-то удерживал меня, расспрашивал о вещах, совершенно, как я полагала, ему не интересных. И наконец, видя, что мне не стоится, спросил, в какую сторону я еду. И сказал, что ему туда же, поедем вместе. Как я была бы счастлива этой встречей и совместной ездой всего два-три года назад! А сейчас мне не терпелось от него отделаться. Ведь он не мог так быстро бежать по переходу, как я, не мог ловко вскочить в смыкающиеся двери поезда. Тем более что и выглядел он как-то необычно громоздко. Не так уж и холодно было на улице, а под его распахнутой на груди шубой я видела, поверх рубашки, два джемпера, пиджак и еще какую-то кацавейку на меху.

В поезде я хотела стать у дверей, чтобы сразу выскочить на своей остановке, но он оттеснил меня в конец вагона и с напряженным оживлением продолжал расспрашивать, говорил, как я похожа на папу и как папа радовался бы, что у него растет большая и умная дочь — именно все то, что мне еще недавно страстно хотелось услышать. При этом он часто оглядывался по сторонам. И я чувствовала, что он, как и всегда, думает о другом — о чем, я тогда не любопытствовала, — и мне вдвойне не терпелось с ним расстаться. Но он и с поезда сошел вместе со мной, и к выходу шел, держа меня за рукав и продолжая говорить без умолку. И тогда, с инстинктивной детской проницательностью и жестокостью ощутив в этом сильном и авторитетном человеке какую-то слабину, я позволила себе то, что мне и в голову не пришло бы сделать прежде. Я приостановилась и сказала: “Дядя Лейба, простите, я очень спешу. Вы как-нибудь зайдите к нам, и обо всем поговорим”. Он тут же отпустил мой рукав, лицо его опало и утратило оживленное выражение. “Конечно же зайду, — сказал он. — А может, и нет. А ты беги. Беги и будь счастлива!”

Когда я рассказала об этой встрече маме, упомянув, что дядя Лейба был какой-то странный, она прижала меня к себе и сказала: “О господи”. Но ничего не объяснила. А я, с двенадцатилетним безразличием к чужим, как я думала, бедам, и не расспрашивала. Сколько раз потом, уже зная, что предстояло тогда еврейскому поэту Льву Квитко, я переигрывала в воображении эту встречу!

 

Больше я дядю Лейбу не видала. И может быть, никто из родных и друзей больше его не видал.

 

* * *

 

Дело происходит в самом начале шестидесятых годов, то есть уже значительно ближе к нашим дням, чем описанное ранее, но и это воспоминание сильно подернуто все сглаживающей — и все искажающей — патиной времени. И в нем, как ни странно, снова существенную роль играет “Тройной” одеколон. Интересно, что бы это значило.

В отличие от людей, о которых шла речь в предыдущих отрывках, большинство участников эпизода, который я хочу рассказать теперь, живы. Правда, в живых нет как раз центрального персонажа.

 

В качестве дочери погибшего на войне писателя мне удалось раздобыть путевку в писательский Дом творчества в Ялте. И Ялта, и море, и богатое писательское питание, и неслыханная роскошь — отдельная комната — все было прекрасно. И — верх удачи! — среди обитателей дома находился столь тогда неофициально-любимый Виктор Платонович Некрасов, автор хорошей по своим временам военной книжки “В окопах Сталинграда”, герой множества историй о гражданском мужестве и анекдотов об аморальном пьяном поведении. Сотни, да что — тысячи интеллигентов на своих кухонных толковищах перебрасывались именем “Вики” Некрасова со скромной гордостью причастности.

Я к тому времени написала несколько рассказов и жаждала показать их кому-нибудь авторитетному.

Просто подойти к незнакомому человеку с рукописью в руках представлялось мне невозможным. И я повела подкоп под Некрасова на пляже. Я долго и, как мне казалось, незаметно подползала по песку к тому месту, где он, худой, черный и красивый, сидел вместе со старушкой-мамой в постоянном своем густом окружении. Устроившись так близко от него, как позволяло приличие, я долго выжидала, пока окружение ушло купаться. Мама дремала в тени грибка. Я вытащила из пляжной сумки скатанную в тугую трубочку рукопись и сделала бросок. Держа трубочку за спиной, я подползла к нему совсем близко и забормотала что-то о своем им восхищении. Он откликнулся дружелюбно и с сочувствием:

— Пишешь?

— Пишу...

— Много?

— Мало...

— Уже приятно. Хочешь, чтобы я прочел?

— Если можно...

— Нельзя, конечно. Но ты столько времени ползла... Приноси ко мне в комнату после обеда.

— А у меня с собой...

И я сунула ему пропотевшую, облепленную песком трубочку, перевязанную шнурком.

В результате к дальнейшей судьбе моих сочинений причастны были уже другие легендарные персонажи того времени — Александр Твардовский и Ася Берзер. Но это было позже, и это отдельная история.

А в качестве непосредственного результата моей вылазки в тот же вечер за ужином, вместе с возвращенной рукописью, поступило приглашение от Некрасова:

— Заходи попозже, посидим, познакомишься с людьми.

Что за блаженные это были времена, шестидесятые годы, для сочинителей, обладавших хоть какой-нибудь способностью к своему ремеслу и кожей, хоть слегка чувствительной к подспудным веяниям времени!

Люди читали книги. Ах, как читали тогда в России! Каждая книга, в которой прозвучало хоть несколько десятков живых человеческих слов, где ситуация хоть отдаленно напоминала элементарные ситуации живой жизни, становилась тем, что теперь мы назвали бы бестселлером. Начинался подлинный пир физиологического (в понимании середины девятнадцатого века) бытописательства. Пишущее сословие заново открывало для себя и для читателя — не литературу, до этого было еще далеко, — но вот именно эту “физиологическую” ткань жизни. Умиление и восторг первооткрытия вызывало у читателей любое хоть сколько-нибудь похожее описание болезни, смерти, одиночества, горя, пьянства, неудачного брака, безденежья, тяжелой кухонной женской работы (не говоря уж о солженицынском прорыве в лагерную тему) — всего того, что так хорошо было знакомо по жизни и совсем не знакомо по тогдашней советской литературе. И авторы таких книг обретали среди умеренно вольнодумствующей публики статус и известность, вполне сравнимые со статусом нынешних поп-звезд.

Вот с такими-то восходящими звездами поп-культуры шестидесятых годов я и познакомилась в тот вечер у Некрасова. Каждый из них успел к тому времени написать одно-два произведения, вызвавшие недовольство номенклатурной критики, что в те дни представляло собой надежный знак качества. Каждый успел вкусить от сладости официального отщепенства и неофициального признания у интеллигентного читателя. Не сознавая еще, какой счастливый момент выпал им для начала писательской карьеры, каждый страдал от невозможности пробить в печать то, что лежало в ящиках письменного стола и казалось главным, лучшим, революционным. Членские билеты Союза писателей лежали, правда, уже в карманах, но кроме этого в карманах еще мало что имелось.

На маленькой терраске при некрасовской комнате сидели: Георгий Владимов, недавно совершивший своей “Большой рудой” переворот в понятии соцреалистического производственного романа и уже известный ходившим в списках “Верным Русланом”; Владимир Войнович, чей рассказ, тоже производственный, “Хочу быть честным”, казался мне действительно почти что честным, и Анатолий Гладилин — одно из воплощений сравнительно свежего по тем временам “юностевого” духа.

Все они были тогда полунищие, бедно и немодно, хотя и с трогательными потугами на богемную элегантность одетые, опутанные бесконечными бытовыми и семейными неурядицами. Мрачно веселые и обольстительно (для не слишком еще разборчивой меня) циничные, с лицами хотя и вполне обыкновенными, но покрытыми тем тонким блеском возбуждения от недавней удачи, который электризует все вокруг и притягивает восприимчивые души, это были тогдашние любимцы советской судьбы.

Еще не слишком избалованные, не заснобевшие в своей полудозволенной славе, они приняли меня достаточно дружелюбно, хотя на восторги Некрасова по поводу открытого им нового таланта особого внимания не обратили.

Говорили, как принято в интеллигентной компании, разумеется, матом. Все были слегка на взводе.

Выпито, в сущности, было не так много — бутылка водки да бутылки три пива на четверых. И все время толковали о том, как хочется еще. Хотелось главным образом Некрасову. Купить же, по причине позднего времени, было негде, кроме как в приморской забегаловке, куда никто идти не вызывался. Решили поспрашивать по соседним номерам.

Нашлось не много — початая бутылка вина и две бутылки пива. Выпили быстро и снова пошли шарить по соседям. На этот раз вышло совсем скудно — фруктовое ситро да вымоленный у какого-то писателя с периферии флакон “Тройного” одеколона. Некрасов, гостеприимный хозяин, заявил, что, поскольку питья мало, половина пойдет ему, а половина — девушке, которая раньше не пила, то есть мне. Все, кроме меня, охотно согласились. Я же отнекивалась как могла, но безрезультатно. Под радостные подначивания кумиров молодой литературы Некрасов с мрачной настойчивостью совал мне стакан одеколона пополам с ситро, уверяя, что это будет мне полезно и познавательно, что я должна пройти боевое писательское крещение, и вообще неприлично трезвому сидеть среди выпивших, и либо пей, либо пошла вон.

Идти вон мне показалось обидно, и я выпила. И все очень веселились, пока я вытирала слезы, перхала, икала и пыталась подавить рвотные позывы.

Описывать вкус и аромат принятого внутрь “Тройного” одеколона, да с добавкой сладкого липкого ситро, не стоит. Кто пробовал, знает, а кто не пробовал, пусть благословляет судьбу. Я не большая поклонница и наружной парфюмерии, а уж носить эти прелести в желудке, непрестанно обоняя нутряные пахучие эманации...

Мерзкий напиток, однако, расшевелил меня и помог освободиться от застенчивости, от которой я в молодости бесконечно страдала, хотя и научилась прикрывать ее либо умным молчанием, либо вызывающим цинизмом и клоунством. И, послушав полупьяные разговоры молодых литераторов и их старшего ментора, я вдруг отбросила бережный пиетет и понятную зависть, с которыми смотрела на них до сих пор, преисполнилась ощущения собственного трезвого превосходства над этими косноязычными фрондерами и решила отомстить им. Отомстить и за несоответствие идеалу, и за дешевый интеллигентский мат, и за то злорадство, с которым они вынудили меня нахлебаться вонючей дряни. Ну и значительности, которой мне в их обществе сильно не хватало, тоже хотелось себе прибавить (то, что я была молода и недурна собой, не казалось мне тогда достаточным для привлечения внимания).

Разговор как раз вертелся вокруг вечного вопроса, чего кто хочет в жизни. Несли, разумеется, вздор. И мне припомнился некий хитрый фокус, которым морочил меня в ранней юности Гриша Чухрай. И я решила угостить им компанию.

— Все вы говорите о вещах, по-настоящему для вас несущественных, — объявила я. — Если хотите, я могу угадать ваши истинные желания.

— Это как? — спросил кто-то.

— Да, — сказала я, притворно запинаясь и непритворно содрогаясь от предвкушения позора, если фокус не удастся, — вот есть у меня такое... такая способность, что ли... Правда, это не всегда получается... концентрация нужна большая... напряжение всех сил... но если выходит, то я не только угадываю... это желание обычно исполняется...

Некрасов загорелся:

— Ну давай, угадывай!

Началась подготовка к магическому акту. По моему требованию достали лист бумаги, который я расчертила на множество квадратов и в каждом написала разные цифры, некоторые по два или три раза. Затем от другого листа я нарезала четыре узенькие полоски (на самом деле больше, но в суматохе никто этого не заметил). И велела каждому из участников написать на этих полосках бумаги свое желание, предупредив, что исполниться может, только если написано самое истинное, самое заветное. Все, кроме Некрасова, пошучивали и похмыкивали, однако разошлись по углам и принялись писать. Некрасов же был совершенно серьезен и как будто протрезвел, а лицо у него, пока он писал, было глухое, темное.

Когда все были готовы, я велела каждому скатать свою полоску в тугой маленький шарик.

Первым был, кажется, Войнович. Сжав губы и сведя брови, я тихим голосом попросила его положить свой шарик на расчерченный лист, в любую клетку с четной цифрой. Затем в клетку с нечетной. Затем вообще в любую клетку. Затем опять в клетку с четной. И опять с нечетной. И так далее. Я напряженно следила за его пальцами. Иногда он ошибался, и мне приходилось его поправлять. На террасе стояла мертвая тишина. Минуты через две я достигла определенного результата и тогда предложила Войновичу проглотить свой шарик, чтобы не было никаких сомнений.

— Или можно сжечь, — прибавила я, — но проглотить вернее, больше шансов, что исполнится.

Затем я проделала те же манипуляции по очереди с каждым из присутствующих. Любопытно, что почти все они предпочли проглотить шарик, и только, кажется, Гладилин сжег свой в пепельнице. Затем мы торжественно сожгли и расчерченный лист бумаги с цифрами.

Все снова зашумели, требуя немедленных ответов. Я объявила, что должна сосредоточиться, и мне предложили уйти с террасы в комнату, что я и сделала, закрыв за собой дверь.

Честно говоря, я была в некоторой панике. Развлекательная мистификация в подвыпившей компании оборачивалась чем-то совсем другим. Их затаенные желания были передо мной, и меня пугала эта полная обнаженность незнакомых мне людей. Я чувствовала, что у меня не хватит духу, да и не следует раскрывать эти пожелания публично. Между тем они ведь ждали, что я это сделаю, — и не боялись? Или просто не верили, что я угадаю? Тогда зачем же написали? Неужели все-таки подспудно надеялись, что моя угадка осуществит эти их желания? А с террасы уже снова доносились насмешливые крики, советы признаться в своей несостоятельности.

И я решила вызывать их по одному, говорить им разгадку с глазу на глаз.

Желания Владимова и Войновича были столь интимны, что их не стоит разглашать даже сейчас. Скажу только, что к литературе они не имели ни малейшего отношения.

Войновичу я объявила свою разгадку, краснея и отводя глаза. Он тоже сильно покраснел, пролепетал даже что-то вроде извинения за вульгарность, но тут же бросился на террасу и закричал остальным:

— Мистика, полнейшая мистика!

Владимову я вообще сказала, что не сумела отгадать.

— Значит, не сбудется? — криво ухмыльнулся он.

— Боюсь, что нет, но кто знает, — ответила я.

— Так я и думал, — сказал он с каким-то даже удовлетворением. — Ну да это все ерунда.

Желание Гладилина было вполне прозаическое, но самое, по тем временам, невозможное — и самое, как оказалось впоследствии, осуществимое: жить в Америке. Правда, на практике это получилась Франция, но таков уж, значит, был его позднейший выбор. Разгадку мою он выслушал спокойно, удивления не выразил, сказал только что-то вроде:

— Да, ловко, как вы это делаете?

Я начала было бормотать насчет особого дара, озарения свыше, он кивнул:

— Ну пускай! — и больше не настаивал.

Наступила очередь Некрасова. И это было труднее всего. Желание его звучало так: “Покоя, Господи, покоя!”

 

...Много лет спустя я, не помню уж в который раз, навестила Некрасова в его парижской муниципальной квартирке. Было это дней за двенадцать до его смерти. Он был уже очень нехорош, совсем не пил и был подавлен и беспокоен.

Несмотря на слабость, он настоял, чтобы мы непременно пошли “на Бульвары пить пиво” (представляю себе, в скольких мемуарах появляются и еще появятся эти слова в связи с Некрасовым). Мы уселись в кафе, по неясным мне причинам особенно им любимом, и он, не обращая внимания на мои слабые стоны, что пива я терпеть не могу, начал заказывать кружку за кружкой, повторяя, что я должна пить и за себя и за него. И посреди разговоров об Израиле, куда он охотно бы снова поехал, но сначала, если даст Бог оклематься и позволят другие обстоятельства — в Россию, в Россию, по которой он, записной обожатель Франции, страстно тосковал, — посреди всех этих разговоров я, давясь ненавистным пивом, напомнила ему, как много лет назад он точно так же заставлял меня пить — правда, не пиво — и я точно так же давилась, но пила.

— Это когда же? — спросил он безразлично.

— А в Ялте, помните, когда мы только познакомились.

— А мы в Ялте познакомились?

— Да вы не помните? Еще Войнович был, Жора Владимов, я еще ваши все желания угадывала.

— А, да, да, было что-то такое... — слегка оживился Некрасов. — И мое угадала?

— И ваше.

— И что же это было, ты помнишь?

— Я-то помню... — с грустью ответила я.

А он забыл?

Все остальные участники тоже, я полагаю, давно забыли этот маленький эпизод далекой привольной домтворческой жизни. Слишком много водки выпито с тех пор, слишком много переменено стран и обычаев, слишком много желаний осуществилось — так или иначе. Да ведь и не знали они про ту горькую мольбу о покое, которая таким болезненным диссонансом прозвучала для меня посреди пошловатой интеллигентской посиделки и от которой весь тот вечер подернулся в моей памяти неким флером высокого трагизма писательской судьбы.

Нечто похожее на прежнюю некрасовскую усмешку шевельнулось под усами на уже запятнанном близкой смертью лице.

— А вот и я помню. Вспомнил теперь.

— Ну, скажите?

— Нет, ты первая скажи.

— Да вы скажите мне сначала, осуществилось ли оно.

Некрасов посмотрел на меня с некоторым недоумением:

— Ведь ты сама не хуже меня знаешь.

— Могу, конечно, догадаться, но...

— Да ты что? Совсем маразм одолел?

Теперь наступила моя очередь недоумевать.

— Вы тогда просили у Бога покоя... — пробормотала я. — Как знать, а может здесь, в Париже...

— Покоя?! — Некрасов даже поперхнулся. — Какая девичья нетронутость души! — (Мне к этому времени было под пятьдесят.) — Нет, это надо отметить. — И он отпил чуть-чуть из моей кружки. — Да я просил Бога позволить мне хоть разок тебя... и задавался вопросом, кому из ребят ты достанешься в ту ночь!

Меня облило жаром. Я вспомнила смутные слухи, ходившие о Некрасове по этой части. И мне стало нестерпимо неловко и за него, за его старческое предсмертное обнажение, и за себя, за свою “девичью нетронутость души”, и за высокий писательский трагизм, который я столько лет носила в памяти. И чтобы поскорей замять эту неловкость, я воскликнула с возмущением:

— Еще чего, кому достанусь! Никому я не досталась!

— Ладно, ладно, — махнул рукой Некрасов, снова погаснув. — Какое это теперь имеет значение.

И правда, это не имело уже никакого значения.

...После того вечера в Ялте меня еще долго мучила одеколонная отрыжка. Смешиваясь с различной съедаемой мною пищей, она ежечасно приобретала все новые обертоны и привкусы, один другого тошнотворнее и душистее.

Но я точно знаю, что “покоя, Господи, покоя” Некрасов все-таки тогда просил. Иначе и я скорее всего тоже не запомнила бы этого легкомысленного и незначительного эпизода. А что он помнил другое — так ведь и это, вероятно, была правда. Насколько возможна правда в воспоминании.

 

* * *

 

А этот эпизод, относящийся уже к самому концу шестидесятых, носит совсем анекдотический характер. И тоже касается одного из тогдашних литературных кумиров, вряд ли особенно читаемых сегодня. И происходит тоже в Доме творчества писателей.

Советские Дома творчества! Они заслуживают поэмы, оды, эпического повествования.

Дом — творчества...

Люди собираются в специальное место, чтобы — творить. Рисуется нечто поистине античное — креациум, скрипториум, литераториум... Нет, местечки и в самом деле были завидные. Путевка стоила сравнительно недорого, а иные получали ее от щедрого Литфонда (еще одно учреждение, которое просит эпического пера) вообще даром. Творцам предоставлялись отдельные комнаты, а по тем временам и признанные не всегда были этим избалованы. Улыбчивые подавальщицы стучат каждому в дверь, приглашают в столовую: “Кушать, пожалуйста!” Неназойливо и незаметно прибирают и подчищают. Сытно, чисто, тепло, беззаботно. Кругом тихая подмосковная (или другая какая-нибудь, домов этих по всей стране было немало) природа. Островок задумчивого коммунизма. Твори — не хочу.

И чаще всего не хотели. То есть какие-то сочинения там, наверно, писались, но в основном ехали туда элементарно передохнуть — от города, от семейства, от быта, от пьянок, от цеховых и партийных драк и интриг. И пообщаться.

В Доме творчества в Голицыне, совсем маленьком и менее престижном, нежели большой и труднодостижимый дом в Малеевке, было особенно блаженно-нирванно. Это была попросту двухэтажная подмосковная дача, прозрачно затененная высокими лиственницами, и живало в ней обычно не более десяти-двенадцати человек. Сюда попадали творцы рангом пониже — престарелые-устарелые, переводчики-редакторы, гости из провинции, которых кому-то в Союзе писателей хотелось погладить, незначительный молодняк, а также и люди поизвестнее, чье положение в обойме было по тем или иным причинам сомнительно.

На сей раз я попала сюда уже за собственные заслуги, в качестве начинающей, но многообещающей переводчицы с польского. У меня и с собой был толстенный том польского классика, суливший мне по меньшей мере год бесхлопотной жизни (базовый тираж, по которому рассчитывалась оплата, составлял 15 тысяч экземпляров, книга, как тогда было принято, должна была выйти многосоттысячным тиражом, и за каждые дополнительные 15 тысяч прибавлялось не то сорок, не то пятьдесят процентов! Есть по чему ностальгировать).

Я мусолила своего поляка, но душа моя к работе не лежала, ибо горела уже к тому времени ярким сионистским пламенем. Заявления в ОВИР я еще не подавала, а то бы мне в Голицыне не быть, но дело быстро шло к тому. И ничего, к этому делу не относящегося, я вокруг себя уже не видела и не слышала. Поэтому, выйдя вечером погулять по скрипучему декабрьскому снежку с Юрием Домбровским, знаменитым и гонимым тогда автором хитросплетенного “Хранителя древностей”, я быстро перетянула разговор с обычных писательских сплетен и рассуждений о пороках советской власти на эту волнующую тему.

Впрочем, Домбровского она волновала не слишком. Приняв, видимо, перед ужином некоторую дозу, он находился в состоянии приятной расслабленности и довольно кротко выслушивал мои пылкие рассуждения о том, почему евреям невозможно и не нужно жить в этой стране. В какой-то момент, явно заскучав и желая положить конец неинтересному разговору, он прервал меня:

— Ну, я с вами не могу согласиться. Мы к этому вопросу всегда относились иначе, чем русские.

— Мы? — удивилась я. — Кто это?

— Я имею в виду, польские аристократы. Они ведь евреев в свою страну сами позвали и все права дали.

— А вы польский аристократ? Верно, фамилия у вас типично польская...

Домбровский был человек недемонстративный и в личном общении скромный, поэтому ответил с некоторой запинкой:

— Да нет, сам я, конечно, обыкновенный русский. Но род наш польский, аристократический и очень древний.

— Древние-то, положим, все человеческие рода...

— Конечно, но большинство людей рода своего не помнит и не знает. А в нашей семье из поколения в поколение передавалась реликвия, доказывающая древность нашего рода. Теперь она у меня, и я ею очень дорожу.

— И что это?

— Старая-престарая, бог знает какого века, грубая оловянная ложка с выгравированным на ручке именем моего пращура.

— И как его звали?

— Имя очень древнее, еще, видимо, языческое славянское, теперь его поляки совсем не употребляют, хотя оно, по-моему, очень красивое. Моего прапрапра звали Гедалья.

От неожиданности я чуть не прыснула. Моих еврейских познаний к тому времени уже хватало, чтобы понять, какое это языческое славянское имя. Но я сдержалась.

— А вы уверены, что эта ложка действительно принадлежала вашему пращуру?

— Абсолютно. Она неуклонно передавалась от отца к сыну, были даже записи.

— Тогда, милый Домбровский, ваше отношение к еврейскому вопросу приобретает совершенно иной аспект. Ваш предок был, видимо, правоверным евреем. И жена его, конечно, тоже была еврейка.

— Да вы что? С какой стати?

— Гедалья — библейское имя, характернейшее еврейское, весьма в те времена распространенное. Поляк такого имени носить не мог. Вот когда польские аристократы евреев к себе позвали, тогда и появился в Польше ваш предок Гедалья.

— Но на ложке есть герб! Евреи ведь не бывали в Польше дворянами и у них не было гербов!

— А какой там герб? Что изображено?

— Ну там рыбы и всякие значки. Они сильно стерлись, но, наверное, греческие буквы. Типично христианская символика.

Это слегка поставило меня в тупик. Я тогда не знала, что рыбы — типично еврейская символика тоже, и не вспомнила, что поляки-то католики, при чем тут греческие буквы. Впрочем, и на это нашелся ответ:

— Ну так, может, он был выкрест. Хотя нет, если бы выкрест, он поменял бы имя на христианское.

— Да нет, вряд ли, вряд ли, — с легким нетерпением проговорил Домбровский, — если бы что-то такое было, я бы знал. Да бог с ним. Это в вас говорит запал неофита — везде евреи чудятся. Вот лучше послушайте, мне вчера звонил такой-то, и знаете, что он мне сказал? Позавчера в ресторане клуба писателей... — И он начал рассказывать про очередной писательский скандал. Это было неинтересно мне, но я отчетливо почувствовала, что мои слова вызвали у собеседника некоторое недовольство, и больше в этот раз еврейских разговоров не заводила.

Вернувшись с прогулки, мы зашли в маленькую гостиную, где, среди прочих, сидел литератор, носивший характерно русское имя и фамилию, хотя на самом деле звали его совершенно иначе. Возможно, он был известен и своими писаниями, но в основном тем, как прилежно он пасся при Литфонде, что и побудило кого-то наградить его прелестным прозвищем: “Вскормленный Литфондом Арон молодой” (еще он был известен тем, что неуклонно дарил своим вниманием любую не совсем старую женщину. Как-то раз за общим столом я пожаловалась на усталость и сонливость. “Пойдем поспим? — немедленно встрепенулся он. А получив отказ, укоризненно заметил: — Нет, не француженка вы, Юля, не француженка”).

Так вот, войдя в эту гостиную, Домбровский глянул на сидевших в ней и сказал мне:

— Что же, я, получается, вроде Арона молодого? Под чужой личиной?

Довольная, что разговор наш все-таки занозил душу, я с жаром возразила:

— Ну что вы! Ничего общего! Вы же не могли знать. И потом, если и есть в вас эта кровь, то так мало, было это так давно и далеко, что уже неважно.

— Серьезно? Так это у вас считается?

— И я могу ошибаться насчет имени, — прибавила я лицемерно.

— Да наверняка ошибаетесь.

— Очень может быть.

— А с другой стороны... может, и жаль, что ошибаетесь.

— Жаль? — изумилась я.

— А что? Уехал бы и я в вашу Палестину, покончил бы со всем этим, жил бы себе там припеваючи. Под пальмой на берегу моря, с апельсином в зубах...

(обратно)

Койот

Захаров Владимир Евгеньевич родился в 1939 году в Казани. Академик РАН. Лауреат двух Государственных премий в области физики. Автор нескольких книг стихов и многих журнальных публикаций. Живет в Москве и по нескольку месяцев ежегодно преподает в США.

 

 

После посещения сына плачу

в стиле княгини Урусовой

 

Дети мои, дети,

Светы мои, светы,

Внуки мои милые,

Звездочки ясные,

Что-то станется с вами,

Когда

То,

Что некогда было Россия,

Превратится в пространство для битвы

Между далеко продвинутыми,

Технически оснащенными,

Изощренными,

Беспощадными

Восточными народами

За земли Поволжья.

За нефть Сибири,

За чистую воду Байкала.

 

 

 

Эмигрант — скупой рыцарь

 

Вот оно,

Богатство мое неразменное —

Русский язык.

Спущусь в подвал,

Крышки сундуков все подыму,

Свечи все запалю,

Праздник себе устрою.

 

Тынянов

С его «Вазир-Мухтаром»,

Платонов,

«Чевенгур»,

Бунин —

Выбирай

Хоть «Солнечный удар», хоть «Чистый понедельник»,

 

Бабель,

«Смерть командира»,

Прочитал,

И уже с начинкой,

А вот Цветаевой стихи искрометные,

О каждой строчке готов говорить.

 

И я — скупой рыцарь?

Никакой я не скупой рыцарь.

Эй, Альбер,

Иди-ка сюда!

Возьми почитать

Хоть «Капитанскую дочку»!

 

Да некогда ему!

Он «дейтрейдер».

 

 

Натуралист

 

Когда вешние воды нахлынули,

Дерево и упало.

Верхушка в болото далеко завалилась,

Но ствол, кора, камбий —

Все к услугам моего интереса,

Только надо соблюдать осторожность, —

Там, в дуплах,

Скрываются

Окукленные,

Известные по каталогам,

Боеголовки.

 

Разрешите представиться — Фабр,

Да, да, из тех самых Фабров,

Пять поколений натуралистов,

Прапрадедушка мой знаменитый [1] .

Он не только энтомологом,

Но и художником был.

В популярных книгах можно видеть его шедевр:

Дохлая крыса,

Пожираемая личинками бабочек и жуков.

 

Я этих талантов не унаследовал,

Но со мной прекрасная цифровая камера,

Воображаю, какая будет сенсация,

Когда в «Нейчур» появятся мои фотографии.

Никто никогда еще не наблюдал,

Как из гниющего дерева

Вываливаются ядерные боеголовки.

 

Сюда на лошадке удобно ездить,

Стреножу ее, пусть на травке пасется.

Ежели волки — пальну из двустволки.

Целое лето у меня впереди,

До снега, надо думать, все кончится,

Главное — не пропустить момент,

Когда из дупел проклюнутся

И начнут шлепаться в болотную жижу

Ядерные боеголовки.

 

 

Постановление

 

Вынесено постановление

Об избавлении

От старшего поколения

Путем повсеместного его задавления.

 

Наняты киллеры,

Юноши стройные,

Девицы стильные,

Права куплены им автомобильные,

Джипы выделены с кенгурятниками,

Задача определена перед ратницами и ратниками:

 

Увидал старика —

Жми на газ, дави,

Это выражение к старцам любви,

Проявление милосердия,

Так и так, у него эмфизема

И аритмия предсердия,

Так что лучше ему

Покинуть наш свет.

 

Ничего личного здесь нет.

 

 

Койот

 

Памяти Лианы Фиббс,

которая и койотов прикармливала,

не говоря уж про аризонских рысей.

 

Я койот, я Божий карат,

Мало кто в мире мне рад,

Я худ, неведомо в чем душа,

На моей шкуре парша.

 

Я плачу ночью у разных стен,

Я не мистический феномен,

Я гангрены реальнее, Ваша Честь,

Mне тут оставляли прежде поесть.

 

Все внезапно в жизни, все вдруг,

И тебя допросят, любезный друг:

«Не вы ль на койота смотрели вчера

В инфракрасный прицел в три часа утра?»

 

Отвечай, нет, не смотрел, ни-ни,

Вверху небесные плыли огни,

Внизу городские мерцали огни,

Были чудные ночи и дивные дни!

 

 

 

Неожиданное знакомство

 

На скамье в черноголовском парке

Познакомился с дворником,

Симпатичнейшим человеком.

Поэт,

Хоть и говорит с украинским акцентом,

Отставной офицер.

 

Интересно,

В солнечной Атлантиде

Тоже было много таких отставных офицеров,

Пока она с треском и грохотом не провалилась

В теплые воды дружественного океана?

 

[1] Жан Анри Фабр (1823 — 1915) — знаменитый французский энтомолог.

 

(обратно)

Кукольник

Горланова Нина Викторовна и Букур Вячеслав Иванович родились в Пермской области. Закончили Пермский университет. Прозаики, эссеисты; печатались в журналах “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь” и др. Живут в Перми.

 

Средь хода жизни зимне-скрипучего… короче, в Фиалохолмске начали цикл радиопередач “Семь чудаков нашего края”.

В селе Ручейки проживал один такой — кукольник Петр Федорович Фролов, он же Петрофан.

— Это островок невинного света! — выскользнула из внедорожника журналистка Карина Бедуин (три кости, обтянутые хорошенькой физиономией, а не оторваться!).

Уста ее почти лобызали серебристый диктофон.

— У него счастливые глаза, как у композитора Журбина! Его зеленые варежки — как листики весенние…

На самом деле эти “счастливые глаза” кукольника уже полгода передают только один процент света в мозг.

— Как же так, а где впечатления для спектаклей берете?

— А что во сне приснится, то и впечатление…

 

С Кариной приехал из Фиалохолмска режиссер кукольного театра Лев Воробьев. Сам! Выбрался из джипа и поправил волчий малахай, подаренный казахскими кукловодами. Он хотел понять, как это в наши дни, в XXI веке, по селам ходит кукольник. Неужели наступает новое средневековье?

— Я не поверил своим глазам, — говорил он в пути, — когда прочитал в Сети: на табуретке все представление! Петрофан играет на гармони, поет про злободневное, а куклы на табуретке как бы сами пляшут. И вот погнало меня любопытство за сто верст — в Ручейки.

Не верьте ни одному его слову!

На самом деле в капустнике на юбилее театра он играл черта, после чего заснул и трое суток не мог проснуться… уж думали, что в коме. Позвонили знакомому батюшке, а тот спрашивал: крещен ли режиссер. Никто не знал, даже жена — завлит театра.

Вдруг Лев очнулся в палате интенсивной терапии, как ни в чем не бывало пощелкал длинным полированным ногтем мизинца, выкрашенным в стальной цвет. И говорит медсестре:

— Спасибо. У вас дети-внуки есть? Сказки они любят? А кукол? На всех контрамарки выдадут в кассе… Игорь, ты что здесь делаешь?

— Бог и черт боролись за твою душу, — сказал отец Игорь, бывший саксофонист, а еще ранее — бывший хирург, который, уходя из профессии, заявил: “Довольно я пролил крови”.

Внешность Льва Воробьева сочетала в себе и льва и воробья: на темени хохолок, а взглянет — чистый царь зверей. В общем, режиссеристый весь. Впрочем, мог представиться: “Президент общества дураков”. И раскланивался.

В кукольном театре все поголовно отращивали ногти на мизинцах. Чем-то грело их такое подражание Пушкину.

Так вот: поехал Лев к кукольнику — после трех суток тех, без сознания когда лежал…

 

Между тем народ в магазине собрался. Петрофан сел на одну табуретку, другую поставил перед собой. Снял зеленые варежки и черные валенки, заиграл и запел:

 

Приходится пить

То, что в колодце,

Приходится петь

То, что поется…

 

Кукла вышла по прорезям в центр табуретки, поклонилась и сказала голосом Петрофана, но не обычным, а очищенным от годов:

 

Не для меня блестит алмаз,

Не для меня кафе открыли,

Не для меня бабло нарыли,

И бренды тоже не для нас.

 

Куклы другие выскользнули на “сцену”, стукались лбами, зрители хохотали.

 

Когда терпенью край,

Играй, душа, играй:

Как будто все о’кей!

Спокойно чай попей

Иль книжку почитай.

Играй, душа, играй:

Как будто близко рай…

 

Петрофан отложил гармошку и растопырил пальцы на правой руке. Правнук с серьгой в ухе надел на его пальцы куклу в виде условного животного: четыре лапы, хвост и человеческая голова.

Лев Воробьев оторвался от видеокамеры (снимал все для архива театра) и шепнул Карине:

— Это наш древний образ! Был в русских сказках зверь Китоврас…

Тут изнутри истории древнегреческая рука протерла изрядный такой портал, и кто-то звучно сказал:

— Вообще-то, это наше все, а не ваше. Наш кентавр.

 

Вдруг на краю табуретки оказалась красавица Заря, расшитая пестрым бисером. Она заманчиво водила огромными глазами, ну и доигралась: Китоврас ее похитил! Он имел на нее свои виды:

 

Щас я ей овладею,

Пущу в ход все, что имею...

 

Но герой Урал тут как тут:

 

Вот тебе в глаз,

Китоврас,

Это раз!

Щас слетит голова —

Это два!

 

Китоврас, пораженный дубиной, слетает с руки кукловода и скрывается в бездне его кармана. А Краса Заря дальше ходила по всему миру табуретки и раздавала прибавку к пенсии. Ну тут герой Урал после всех подвигов выпил, крякнул и упал за край табуреточного мира. Путем всея земли.

Мужики громко вопрошали воздух: не пора ли им тоже принять? И посматривали на приезжих со значением.

— Поставлю, — благородно-кратко пообещал Лев. — Но давайте досмотрим. Маэстро, просим вас.

Заря в это время безмятежно завершала:

— Старичье, которое ничье, получит бесплатный проезд на сто верст.

 

Вошел в магазин Пашка — колом рубашка и сразу закричал:

— Да зачем вы смотрите эту хреновину! Все устарело! Вы что тут — первобытные?

— Почему же ты ходишь сюда? — спросила продавщица и задвигала глазами не хуже Красы Зари.

— Да кто-то должен вас уму-разуму учить!

Тут чьи-то губы подышали на пространство-время, опять протерли портал и сказали приезжим про Пашку: работать не умеет — ему лишь бы прислюнявлено было…

 

Петрофан запел, завершая:

 

В старости ночи

Становятся длиннее,

А в беде — хочешь не хочешь,

Становишься стройнее.

У меня давно старость

И давно беда.

Но любви самая малость

Прибывает только тогда.

 

И натянул на длинные кисти свои зеленые варежки, которые как листья весенние.

“Как будто у него пахали на лице, — торопливо писала Карина. — А когда он заплакал, завершая спектакль, борозды на лице заполнились сверкающей влагой”.

Правнук Петрофана закутал табуретку вместе с куклами в лоскутное одеяло… “Под Пауля Клее, — записала Карина, — все в треугольниках”.

Лев, двигая царственными брылами, сделал продавщице дневную выручку. Сгребли водку-тушенку с прилавка и пошли все к Петрофану.

Правнук нес цветастую торбу с реквизитом. Закатное солнце на миг поселилось в его серьге, затем — в серьгах Карины, огляделось — в чем бы еще поработать, и зажгло окна домов.

Рядом бежала еще собачка в шкуре на два размера больше. Ее звали Наволочка.

 

Пришли, врезали.

С полатей доносился сладковатый запах душицы, а на полу младший правнук Петрофана собирал сложный пазл.

— Что это у тебя? — спросила Карина.

— Сеятель.

Старший правнук подвинул Петрофану тушенку и пошептался с ним, затем в двух словах рассказал о плане спасения его глаз:

— Мама пазл этот — Ван Гога — прислала. Она в Голландии — нянчит буржуйского ребенка… операцию оплатить.

Старик Сергеич, который в этой компании играл роль Щукаря, высыпал:

— И поздней осенью бабочке хочется жить.

— Мы вам поможем, Петр Федорович, — сказал Лев. — Для того и приехали. Я вхожу в состав благотворительного общества “Жизнь — Игра”, помогаем пожилым артистам.

 

— Из какой вы семьи? — Карина протянула кукольнику серебристую коробочку диктофона.

— Ну… рассказывалась семейная история. Отец у красных был мобилизован писарем в контору… Пришли белые и послали за ним. Он сказал: “Им я нужен, пусть сами ко мне и идут”. Офицер прибежал, кипит — шашку наголо, и вдруг вышла бабушка. Сейчас вы будете смеяться — она была дворянка. Увидев ее, офицер спрятал шашку и сказал: “Как мы все огрубели с этой гражданской войной!”

В это время народ уже пытался от пития перейти к пению. Получалось мимо нот, но почему-то хотелось слушать.

 

В лунном сиянии снег серебрится,

Вдоль по дороженьке троечка мчится…

 

— Учились ли вы кукольному делу, Петр Федорович?

— В детстве… у нас ссыльный один вел кружок, говорил: “Ты пересели часть себя в перчаточную куклу. И она должна двигаться поперек жизни”.

— И что — выступали тогда?

— Ходили по сельским школам с марионетками, была еще одна тростевая кукла… А какие он умел показывать фокусы, ел горящую паклю!

— Лексей Лексеич, — вспомнил имя учителя старик Сергеич, который не без выгоды был здесь за Щукаря, и уронил в себя маленькую стопку — за упокой.

— Да вот Сергеич был тоже в этом кружке.

— Но он не стал кукольником. А вы стали! Как это случилось?

— Я пришел из армии — учитель уже умер. И мне был сон, что хожу и куклами развлекаю детей. Проснулся, подумал: какая глупость — не до кукол, надо жениться.

— Но вы все же стали кукольником…

— Это сначала всю жизнь проработал учителем труда… И вот вещий сон увидел…

— Тот же самый?

— Почти. В двухтысячном году, в феврале. Голос говорит: “У куклы нет мимики, вся сила ее в маске — подними правую руку” (я во сне поднимаю), “иди” (я иду)… Возьмите вот мои записи, там ход моих жизненных мыслей. Берите, я слепой, мне уже они ни к чему… Дистанция еще одолела… то есть дистония…

 

Записи из амбарной книги.

“Немножко жив. Надеюсь снова подняться до кукол”…

“Сосед по палате все пел: „Девушки-голубушки, у вас четыре губушки…” Замутило меня. Но он все время под капельницей с температурой, ничего ему не говорю”.

“Если не справлюсь с рулением самим собой, вылечу в кювет существования”.

“В реанимации лежу, а мозг-то все слышит. Хирург сказал: к утру умрет. А мой мозг: хрен я вам умру!”

…Последние записи в амбарной книге были помечены осенним числом: пятое сентября:

“Вчера попал под ливень, реки текли по дорогам, а вечером начались судороги на ногах. Хожу — дергаюсь. Вот так будет дергаться Петрушка, когда убегает от Мента.

Устал. Зато чувство жизни”.

 

И вдруг Лев Воробьев себя обнаружил таким: стоит над поющим “Снился мне сад в подвенечном уборе” народом и говорит:

— Я понимаю, я все понимаю, вам весь этот юмор животный на экране надоел, и начинается что-то вроде самозарождения искусства в лице маэстро Фролова.

 

Дочь Петрофана подала на завтрак морковь, тушенную в сметане. Это была жилистая северная морковь, которая возросла, наливаясь соками, навстречу всем непогодам. Долго тушилась эта морковь, но все еще оставалась стойкой, как орех.

Дочь покачала головой и сказала:

— Ты весь высох. Гербарий!

И глаза заволокло влагой — об отце.

Когда она вышла поить корову, Петр Федорович протер сухие глаза:

— Чужие дети растут быстро, а свои не вырастают никогда… Она вся в мать — раньше я видел — коралловая помада, какие-то сравнения всегда… в молодости фразы изо рта жены казались мне вышивками…

— А зять ваш?

— Он воевал в Афгане, приехал в отпуск по ранению, никому не говорит, куда ранили. Из военкомата, однако, просочилась информация: нож в задницу моджахед ему сунул… рубил дрова и наклонился, а то бы в спину. Смеялись: покажи, герой, афганскую рану! А потом его убили там… поехали на охоту, говорят, на бронетранспортере, горючка кончилась… пока по рации вызвали, пока ждали… “духи” их на куски порезали…

Петрофан устал и усмолк. Лев вложил ему в руку горючее — полсотни грамм.

— А ваша жена?

— Наталиша умерла. Но не буду говорить — как будто оса в сердце жалит. И из-за угла подмигивает тоска. И тогда я взялся за кукол.

— А вы говорили: учитель приснился.

— В тот момент и приснился.

Карина наконец-то приготовила вопрос момента истины, который вскрывает человека, как консервную банку:

— Петр Федорович! Значит, хорошо, что Сталин ссылал? Вы у ссыльного научились кукольному ремеслу.

Кукольник понурился. Он понимал: бесконечная глупость часто проделывает туннели в будущее, в апокалипсис, и оттуда сыплются черные вопросы.

Глина древнего лица его треснула морщинами ответа:

— Готов отдать это счастье кукольной игры, только чтобы палача Сталина никогда не было.

Захорошевший Лев Воробьев поплыл улыбкой:

— Восьмидесятилетнее сверкание! — он повернулся к Карине: — Помните, как Ахматова назвала Жданова? Кровавая кукла палача!

Карина (она была за рулем) решительно сказала:

— Ну давайте собираться.

 

После операции Петр Федорович несколько дней гостил у Льва Воробьева и даже побывал в кукольном театре на “Кандиде”. Счастливые глаза Петрофана, так долго находившиеся в разлуке с реальностью, заново открывали ее, полную красоты лиц.

Потом он слушал передачу Карины о себе, о куклах, об успешной операции на оба глаза.

Радиослушатели дозванивались и указывали:

— Это нетипичная история, зачем вы нам ее рассказываете!

— Только нетипичные истории движут миром, — отвечал гость передачи отец Игорь, настоятель храма Георгия Победоносца.

 

В день отъезда Петра Федоровича налетели журналисты городских газет. Ах, ох, прямо так вот с куклами вы ездите по селам, а сколько берете за представление, ах, ох, неужели правда, что символическую плату? В наше время и с куклами?!

— Ну почему вы удивляетесь моим куклам? Посмотрите, вон мужики идут, выпили, руки болтаются, как у тростевых кукол…

(обратно)

просыпайся, бенедиктов

Москва

некто

            ошибочно думающий что он не человек

высовывается из окна

            с земли пищит домофон

                       из подъезда выходит панк

вдали инкассаторская машина

то ли привезли увезли

                       то ли грабят сбербанк

кто-то кричит:

                       мужчина!

                             горит

путевка в египет

                       но лучше на крит

рустам

             обещает маше

                             любовь до гроба

и левый правому говорит:

я с тобой

                       в одну яму не лягу

но лягут оба

 

                Надя

зло и добро рифмуются как ботинки и полуботинки

изнасиловали но не убили вот и добро

девочка надя покушай тартинки

или пиццу <Сб а рро а не Сбарр о >

девочка надя чего ж ты не рада

завтра с утра на работу

девочка надя чего тебе надо

— я хочу Барона Субботу

*      *

    * кудри — кольца! кудри — змейки!

с мрачным спутником своим!

бенедиктов! бенедиктов!

а белинский был не прав

не смиряйся, бенедиктов

я смирился, говорит

просыпайся, бенедиктов

отвечает: не проснусь

 

 

*      *

    * ангел пролетает

             над заброшенными огородами

                       заросшими городами

                        уходящими в землю народами

ангелу чудится

             всех во грехе упертых

                       массовое самоубийство

                        после воскресения мертвых

вряд ли возможное

             если глядеть отсюда

                       такие накладки

                        противны природе чуда

 

то ли хранитель то ли гонец летучий

спрашивает:

             Господи?

                              на всякий пожарный случай

(обратно)

Старый дом

Долгопят Елена Олеговна родилась в Муроме Владимирской области. Закончила сценарный факультет ВГИКа. Печаталась в журналах “Новый мир”, “Знамя”, “Дружба народов” и др. Живет в Подмосковье.

Вроде бы она входит в дом, где родилась. И никто не замечает, что она старая, неловкая, что ей сорок шесть лет, и волосы крашеные, и морщины уже в углах губ. Ей сорок шесть, а они все из прошлого, из времени, когда она была девочкой, ребенком, который в ней живет, но никому не видим.

Они все сидят за столом, и она садится, и начинается их обычный разговор, обычный для того прошлого, которое, когда оглянешься на свою жизнь, кажется самым важным. Единственно верным — так и хочется сказать. Самое удивительное, они не видят, что она не девочка, говорят с ней как с девочкой, что-то об уроках, о косичках, что надо переплести. Видят косички, которых нет. Она пробует волосы — нет косичек.

На отрывном календаре 9 сентября 1975 года, брату пятнадцать лет, ей одиннадцать, матери тридцать шесть, а она, настоящая, сегодняшняя, старше матери на десять. Брат говорит, что в девятый класс не пойдет, что они с Витькой уедут в Горький, поступят в техникум. Она помнит, что брата уже нет на свете. И матери нет. А она есть. Берет чашку и отпивает чай, который мать ей только что налила. Дверь хлопает в терраске. Мать удивляется: кто там? Брат встает со словами: я посмотрю. Она просыпается.

Где-то. В какой-то утробе, пещере, в темной норе. От хлопка двери.

За ветровым стеклом горит фонарь, освещает тротуар, крыльцо ночного магазина. Она в автобусе. Ночь, пассажиры спят, водителя нет, он вышел только что, хлопнул дверью, и она проснулась в душном автобусном чреве. На черном асфальте золотой лист с ржавыми краями, хотя золото не ржавеет, золото вечно, оно не стареет, время ничего с ним не может сделать, золотое кольцо у нее на пальце как будто выпало из времени, она стареет, а кольцо нет, и если ее с ним похоронят, она растворится в земле, а оно нет. Какой-то есть в этом жуткий смысл для человека.

В круг света вошел мальчик. Поднялся на крыльцо, докурил сигарету.

Она его видела из темного чрева, он ее — нет.

Он курил, а она разглядывала его бледное, невыспавшееся лицо, утомленные взрослые глаза. Мятый воротник рубашки выглядывал из ворота свитера, шея казалась тонкой, беззащитной. Мальчик докурил сигарету до самого фильтра, отбросил и вошел в магазин. Она ждала, когда он выйдет, смотрела на застекленную дверь, за которой угадывалось движение.

Кто-то пробормотал во сне. Мальчик все не появлялся. Наконец дверь отворилась. Из магазина вышел шофер. Он сбежал с крыльца, дернул на себя дверцу автобуса, пахнуло улицей, осенней сыростью.

На водителя она не смотрела, только слышала, как он усаживается, шуршит, покашливает, приоткрывает окно, щелкает зажигалкой, заводит мотор. Она не сводила глаз с магазинной двери, ждала, что мальчик выйдет.

Автобус тронулся, крыльцо исчезло.

“Что он так долго в этом магазине? — подумала она. — Наверно, какая-нибудь продавщица. Девчонка. Наверно, с ней”.

Начался дождь, “дворники” заскользили. Она закрыла глаза. Хотелось вернуться в тот сон, в тот дом, от которого ключ лежал у нее в кармане, но время все украло, все сокровища, никакой ключ от времени не спасет. Надо быть золотым кольцом, чтобы укрыться, закатиться в щель и спастись.

 

В Москву приехали утром. Хрустели подмерзшие лужи. Она не любила этот звук.

Выскочила из метро, перебежала дорогу. Проскочила арку и очутилась во дворе.

Набрала номер у подъезда.

— Да? — спросил тихий голос из домофона.

— Анна Васильевна? Здравствуйте.

— Здравствуйте. — Неуверенность в голосе. Не узнаёт.

— Это Галина Петровна. Насчет вашего сына.

— Что? — Страх в голосе. Будто ослепший от страха голос.

— Насчет Сережи.

— Что? Что?

Галина Петровна не отвечала, и голос в домофоне смолк. Дверь отворилась.

— Заходите. Пожалуйста.

Она переступила порог квартиры, и только тогда Анна Васильевна ее узнала, только в этот момент. Узнавание — будто вспышка. Мгновенное.

— Здравствуйте, хозяюшка.

— Что насчет Сережи?

— Узнали меня?

— Да. Что с Сережей?

— Я его видела.

— Где? Когда?

— Недавно. Где — не скажу.

— Что?

— Ничего.

— Вы смеетесь надо мной?

— Нет, Анна Васильевна, не смеюсь. Прощайте.

Анна Васильевна вцепилась Галине Петровне в рукав. Галина Петровна посмотрела спокойно на ее побелевшие пальцы.

— Отпустите.

— Вы не можете вот так уйти!

— Руку уберите.

— Где мой сын?

— Не скажу.

— Послушайте, Галина Петровна, вы же знаете, этим не шутят, я с ума схожу третий месяц, не знаю, что думать. Вы его правда видели?

— Правда.

Заглянула ей в глаза:

— Скажите, где?

— Ни за что.

— Галина Петровна, умоляю.

— Нет.

— Что вы хотите? Денег? Сколько?

Галина Петровна рассмеялась. Попыталась отодрать ее пальцы.

— Погодите, умоляю, давайте поговорим, я виновата, простите, я наказана больше некуда, простите!

Замолчала. И вдруг выпалила:

— Хотите чаю? Хотите?

— Мне сегодня снилось, что я чай пью.

— Давайте чай, Галина Петровна, давайте поговорим, мы с вами ни разу не говорили, это неправильно, проходите.

— Смешно.

— Зайдите, прошу, смилуйтесь.

— Рукав отпустите. Как я пройду, вы в меня вцепились.

В кухне были задвинуты занавески, горело электричество, так что казалось, что на улице все еще ночь. На плите стояла кастрюля, томилась на огне, Анна Васильевна его поспешно завернула.

— Что варите?

— Кашу. Геркулес.

— Вам с утра сегодня?

— Нет. Я с трех.

— Тогда чего вскочили до света?

— Я не умею поздно, всегда рано просыпаюсь.

— А Митя поспать любил.

Затравленный взгляд в ответ.

— На работу, бывало, не добудишься.

Молчание и затравленный взгляд.

— Митя был страшный франт. И сам любил хорошо одеваться, и чтобы я, обожал, когда я на высоких каблуках, вся такая из себя, красивая и недоступная, рядом с ним. Это сейчас я подраспустилась, без него.

Молчание. Взгляд умоляющий, жалкий. Шепот:

— Простите.

— Бог простит, — встала и направилась к выходу.

Анна Васильевна потащилась следом, но ничего уже не смогла вымолвить.

Уткнулась лбом в закрывшуюся за Галиной Петровной дверь.

Митя был муж Галины Петровны. Он умер несколько лет назад. От того, что Анна Васильевна, их участковый терапевт, не распознала болезнь.

Галина Петровна жила в этом же доме. Анна Васильевна во втором подъезде, она — в четвертом. Анна Васильевна на пятом этаже, она — на третьем.

 

Лифтом Галина Петровна не воспользовалась. Она поднималась на лифте, если очень уж уставала. В это утро, особенно после разговора, она даже чувствовала прилив сил, как будто бы не было четырех душных часов в ночном автобусе, как будто она отлично выспалась и даже кофе уже выпила — такая была кристальная ясность сознания.

Дома она первым делом раздвинула занавески, распахнула форточки. Сумку оставила в прихожей неразобранной. Долго, с наслаждением, стояла под душем, закрыв глаза, представляла сильный тропический ливень, зарядивший на полгода, и — завернула кран, распорядилась погодой. Вышла из ванной оглушенная, обновленная. По квартире ходили сквозняки, пахло осенью, а не старым, затхлым жильем, и это было замечательно.

Она поставила варить кофе. И, уже выпив кофе, накрасившись, одевшись, преобразившись в элегантную, холодную женщину, с холодным запахом, уже не дома, в вагоне метро, в подземном туннеле, по дороге на работу, она почувствовала усталость. Исчезла свежесть, вернулась ночь, навалилась тяжесть. И ей показалось, что ее лицо исказилось не только в черном, неровном, как бы расползающемся стекле.

Она дотронулась до своего живого лица, до прохладной ухоженной кожи. На месте?

 

Анна Васильевна вернулась в кухню. От кастрюли поднимался жар.

Все в Анне Васильевне точно остановилось. Ей хотелось забраться в постель, еще не убранную, лечь и уснуть, проснуться в будущем веке, когда ее судьба станет неразличима. Она отправилась в душ и долго, упорно стояла под тугими струями. Вышла и глянула на часы. Около семи утра. Есть не хотелось. Она включила телевизор, посмотрела новости. Начало восьмого. Пошла в комнату. Одежда была приготовлена с вечера, висела на спинке стула. Серая юбка, черный свитер.

Она увидела себя в зеркале в черном свитере. Будто у нее траур. Стянула свитер, отбросила. Распахнула шкаф, выбрала цветное, натянула. Изумилась себе в зеркале. Слишком уж ярко, легкомысленно. Не по делу. Часы тикали за спиной. Настенные часы, с маятником. И она поняла, что уже не успевает за временем, надо выбираться из зеркального стекла, и тогда в ней все сдвинулось, рухнуло, и пришлось пить успокоительное, иначе тряслись руки, и она не могла закрыть дверь, попасть ключом в скважину.

Так и пошла в ярком.

 

Видно было, что он ее жалеет. И Анна Васильевна подумала — есть надежда. Хотя он сказал уже, что ничем помочь не может. Но она не уходила. Молчала. И он не выпроваживал.

Повторил:

— Что я могу сделать?

— Вы должны ее допросить.

— Предположим, я ее вызову и спрошу, где она его видела. Она скажет, что не видела, что пошутила.

— Вы ей объясните, что так нельзя. Мужа ее не вернешь, а мой Сережа ни в чем не виноват, она же меня хочет наказать, но получается, что Сережу, вдруг он… вдруг она его в больнице видела? Или он милостыню просил? — Голос ее осел.

— Или она его вообще не видела. Единственная цель — вас помучить.

— Она думает, я не намучилась? Думает, мне мало? Скажите ей, что он мне снится, ее Митя.

— Я не буду ее вызывать, Анна Васильевна.

— Я заявление напишу.

— Я его не приму.

— Вы объясните. Скажите ей. Скажите, чтобы простила, что так нельзя.

Он помолчал. Поднял на нее глаза.

— Анна Васильевна. А вы бы — на ее месте — смогли простить?

Глаз она не отвела.

— Не знаю.

Она бы хотела рассказать, как в тот же день, лишь только узнала о смерти ее Мити, написала заявление. Заведующая не подписала, сказала, что в любом случае она должна отработать две недели, по закону. И кроме того, она должна еще две недели отработать, которые ей давали в начале года, когда Сережка болел. Итого — месяц. Она бы рассказала, как шла по коридору; у них в поликлинике узкие коридоры, по стенам — стулья, все заняты людьми. Сумрачные взгляды, мимо которых она шла долгим коридором. Вдруг кто-то произнес: “Здравствуйте”. И она ответила: “Здравствуйте”. Медсестра была в кабинете, допивала чай. Анна Васильевна сняла пальто, принялась мыть руки, заледеневшие руки постепенно отходили под горячей водой. “Зови”, — сказала медсестре и завернула кран.

Поначалу ей казалось, что люди смотрят с недоверием и со смирением. Смирение — оттого, что им не к кому идти больше, нет другого пути, кроме как к ней, убийце. Первым был ребенок, мальчик, его привела мама, он покашливал. На всякий случай Анна Васильевна выписала направление на флюорографию. Но они так и не пришли к ней с этой флюорографией. И она поняла, что от недоверия не пришли. Нашли, наверно, другого врача. С другой репутацией. Через несколько дней она их встретила в магазине. Они поздоровались. Мальчик выглядел здоровым. И так как мама его смотрела доброжелательно, она решилась спросить про флюорографию, почему не пришли показать. “Да мы ее и не делали, — ответила мама, — у нас в поликлинике аппарат не работает, вы знаете, а ехать в сто пятую мне недосуг было, мне посоветовали солодку и в молоке инжир кипятить; и тьфу-тьфу, обошлись солодкой”. — “Но вы все же сделайте на всякий случай, не так уж далеко до сто пятой ехать”. Очень она ее благодарила за внимание и всем рассказывала, какой внимательный врач. И через месяц Анна Васильевна уже не стала совать заведующей свое заявление. Заведующая не напоминала. Да и уходить, признаться, было некуда. В сорок лет с лишним жизнь заново не начнешь.

Ничего этого Анна Васильевна не объяснила следователю. Но призналась зачем-то:

— На самом деле мне ее Митя не снится. Если честно. Я его даже не помню. Хотя в одном доме жили. И температуру я ему мерила в тот вечер. И глотку смотрела. И легкие слушала. И живот щупала, когда он сказал, что болит живот. И не помню. Вот так.

Слова ее нисколько его не удивили. Как будто он их не услышал.

— Давайте подумаем, — сказал он.

— Что? — не поняла она.

— Где она могла его видеть?

— Я не знаю.

— Почему она к вам явилась с утра пораньше?

— Я не знаю.

— Как она была одета?

— Обыкновенно.

Он сказал, что в таком случае действительно ничем не может помочь, что дел много, она извинилась, что отняла его время.

Вышла из кабинета и увидела, что несколько человек дожидаются приема. И эти несколько человек разом взглянули на нее, у них она тоже время отняла.

 

Она силилась представить. Анна Васильевна в каком-то детективе это вычитала, что надо представить. Она сидела в кафе, в крохотной забегаловке, за столиком у окна. Дождь протекал сквозь щель в раме, она пила кофе, по глотку, глядела в лужицу на подоконнике и пыталась представить.

Утро. Очень раннее. Галина Петровна подходит к двери подъезда, набирает номер ее квартиры.

Зачем так рано? Ну хорошо, положим, Галина Петровна боялась ее не застать, она ведь не знала, что ей к трем. Но к чему спешка? Почему не вечером? Почему не накануне, в конце концов? Выходит, что накануне она его не видела. А когда видела?

Сумка. Большая сумка у нее на плече. Зачем? Лицо утомленное, несвежее, тушь осыпалась с ресниц.

Она приехала только что, вот оно как, и сразу, не заглянув домой, не скинув сумки, к ней. Точно. Спасибо следователю, задал правильные вопросы.

Но куда она ездила? Тут сколько ни представляй, не догадаешься. Далеко? На самолете летела? Близко? Но совершенно ясно, что Сережа там, в том самом месте, где она была. Или они в одном поезде ехали? Как узнать?

Анна Васильевна взглянула на часы. Пора было на работу. И она оставила простывший кофе.

Она шла по узкому больничному коридору, и взгляды людей, сидевших вдоль стен, казались ей тяжелыми. Она прошла побыстрее, прошмыгнула. Буркнула “здрасте” на их “здравствуйте”, прикрыла плотно за собой дверь. Медсестра пила чай, как всегда по утрам. В больнице еще не топили, но в кабинете был обогреватель, окна запотели. Анна Васильевна сняла пальто и вымыла руки с мылом.

— Звать? — спросила медсестра.

— Нет еще.

Медсестра долила себе чаю и вытянула ноги поближе к обогревателю. Анна Васильевна позвонила в регистратуру.

— Олечка, милая, не сочти за труд, найди мне телефоны в картах. По улице Крымова, дом шестьдесят три, квартиры сто восемь и сто девять. Да, я подожду. Лучше мобильные.

При медсестре звонить не хотелось, попросила ее сходить за бланками.

— Отчего же, — сказала медсестра, с большой неохотой оставляя свой чай. Медленно поднялась. Поглядела в запотевшее окно. Принялась искать в сумке очки.

— Они у вас на столе лежат. Прямо перед вами. Возле кружки.

Наконец дверь за ней затворилась, и Анна Васильевна набрала первый номер. Она сказала, что звонит из поликлиники, вопрос конфиденциальный и важный. Знают ли они свою соседку из сто седьмой, Галину Петровну? Не в курсе, куда она ездила на днях? А кто может знать? Ничего не случилось. Спасибо.

Не знали. И даже что ездила куда-то, не знали.

Медсестра шлепнула на стол бланки, Анна Васильевна и не заметила, как она вернулась, не знала, слышала ли она разговор.

Все едино.

— Начнем прием, — сказала Анна Васильевна. — Чай уберите со стола.

Медсестра взяла кружку и выплеснула в рукомойник.

Когда-то они сплетничали, рассказывали друг другу о детях, обновками хвастались, угощали пирогами, ворчали на больных. Но однажды Анна Васильевна услышала, как медсестра говорит о ее Сереже кому-то в больничном коридоре, она и не рассмотрела кому, какой-то черной тени. Говорит, что растет уголовник. С тех пор ни разу не улыбнулась ей Анна Васильевна, ни разу не обратилась по имени. Если и смотрела на нее, то невидящим, пустым взглядом.

В половине восьмого Анна Васильевна закончила прием, отправила медсестру домой, закрыла фрамугу, надела пальто, погасила свет. Все она делала механически, себя не чувствуя, не помня. И если бы кто-нибудь ее спросил на выходе из больницы, погасила ли она в кабинете свет, не забыла ли там медсестру, она бы затруднилась ответить.

В вагоне метро возле нее встал мужчина. Он поглядывал на нее сбоку, но она не замечала. Очнулась оттого, что поезд слишком долго не трогался, от тишины. И встречный не приходил на платформу. Так что тишина стояла непривычная для подземной станции. Старик, сидевший напротив, перевернул газетный лист, и она услышала шорох.

— От вас лекарством пахнет, — произнес мужчина.

Она промолчала. Поезд все стоял.

— Осторожно, — предупредил машинист, — двери закрываются, следующая станция...

Название станции она не дослушала и выскочила на платформу. Двери за ней сомкнулись, она уловила растерянный взгляд мужчины.

Поезд ушел. Она дождалась следующий и села. Не то чтобы ей неприятен был тот мужчина, но она не хотела ни с кем разговаривать, не хотела внимания к себе, даже такого легкого, поверхностного. Она боялась, что закричит, если он скажет ей хотя бы слово.

Больше к ней никто не обращался, и она благополучно добралась домой.

Дома она поела холодной утренней каши, вскипятила чай, выпила полчашки, принесла в кухню альбом с фотографиями. Разглядывала снимки сына, совсем маленького, вспоминала его младенческий запах, светлые голубые глаза, они потемнели и обратились в карие, когда он подрос. Она его не видела три месяца, он исчез три месяца назад, его мобильный был недоступен, друзья ничего не знали, в милиции приняли заявление, но найти не могли, да и не искали, она была уверена. Она не знала, зачем ей жить без него. Зачем пить чай, есть, ходить на работу, мыться, ложиться спасть.

Прозвенел телефонный звонок, она вскочила, альбом рухнул на пол, выскользнули снимки.

Пока она говорила по телефону, с пола на нее смотрело лицо с фотографии. Она не помнила, кто это. Старая черно-белая фотография, молодое незнакомое лицо. Откуда? Почему смотрит на нее? Как очутился в их старинном альбоме?

— Да? — сказала она в трубку.

— Это Галина Петровна. Я слыхала, вы интересовались, куда я ездила. Так вот, ездила я в город детства, моя родина, дом продавала, возле старого парка по Физкультурной улице, а как моя родина называется, вы в милиции спросите, паспортные данные пусть смотрят. Будьте здоровы.

Гудок.

Анна Васильевна отключила телефон, нагнулась и подняла с пола снимок. Посмотрела на строгое лицо незнакомца, вложила в альбом. Нашла фотографию сына, недавнюю, кто-то снял его на улице, в дурацкой вязаной шапчонке. Нос красный, замерзший, пушок над верхней губой.

 

В автобусе Анну Васильевну укачивало, но ей повезло, до городка шел еще поезд, не каждый день, но этим утром шел, она дозвонилась до вокзала, билеты были. Заведующей дозвонилась уже из поезда, попросила отгулы. Ехать не так много, четыре часа. Она обошла состав, расспросила проводников, официанток в вагоне-ресторане, показала фотографию. Никто ее мальчика не помнил.

В городе было тихо. Начинался и почти тут же смолкал осенний дождь. Она расспросила кассиров на вокзале, уборщицу. Не помнили ее мальчика. Добралась до старого парка. Стучала в калитки по Физкультурной улице, окраинной, почти деревенской. Собаки лаяли, пахло печным дымом и яблоками, антоновкой. Показывала фотографию, расспрашивала. Не помнили, не знали. В проданном Галиной Сергеевной доме зудела дрель, рабочие начали ремонт.

Не помнили, не знали. Один из рабочих посоветовал зайти в фотомастерскую — размножить снимок, расклеить. Она поблагодарила. Оклеила стены, столбы. Отовсюду он теперь смотрел, ее мальчик. Вдруг она подумала, что неправильно дала номер, подошла к листовке поближе, перечитала цифры. Все было правильно, но телефон молчал, никто не звонил, не откликался. Она поела в кафе на вокзале. Поезд на Москву был через два дня, она купила таблетки от укачивания и пошла на автостанцию, автобусы ходили каждую ночь.

На автостанцию вела узкая заросшая улица вдоль заводской стены. И вдруг Анна Васильевна увидела вереди себя, буквально в десяти шагах, сына, его сутулую худую спину в черной куртке. Крикнула:

— Сережа!

Бросилась за ним, нагнала. Он обернулся, и она остановилась, пораженная. Лицо было чужое.

— Что? — спросил парень.

— Нет, — сказала она. — Ничего.

Отступила. Ее мальчик стал оборотнем.

 

От таблеток веки тяжелели и закрывались, Анна Васильевна забылась сном. Проснулась, когда автобус стоял. Горел фонарь и освещал крыльцо магазинчика. Водителя не было. Моросил дождь. Дверь магазинчика отворилась, и водитель вышел на крыльцо. Она закрыла глаза. Слышала, как он садился в автобус, как заводил мотор. Очнулась, когда все уже вставали выходить.

— Москва, — сказали ей.

Ключ вошел в замочную скважину, повернулся.

В темной прихожей Анна Васильевна споткнулась обо что-то. Зажгла свет и увидела ботинки сына. Грязные, раздолбанные ботинки, полгода назад всего купленные. Но обувь он убивал быстро.

Она сняла сапоги и прошла в квартиру.

Сын спал на диване под пледом. Немо мерцал экран телевизора. В блюдце на журнальном столике горой лежали окурки. Форточка была распахнута. Анна Васильевна села перед сыном на корточки, заглянула ему в лицо, словно хотела увериться, что это точно он. Поднялась и тихо вышла из комнаты.

В кухне она нашла две бутылки из-под пива, на полу, у раковины. Хлебные крошки на столе, нож со следами сливочного масла. Она вернулась в прихожую и взяла ботинки. Летние, легкие, в них уже холодно. Ботинки она вымыла, протерла и оставила досыхать, чтобы потом начистить кремом. Заглянула в комнату. Сын перевернулся на спину и приоткрыл рот во сне.

К обеду он проснулся — от запаха тушенного с картошкой мяса.

— Почему же ты не звонил? Где ты был? Работал? Кем? С кем ты? Как ты мог не звонить? Что я пережила, передумала, ты хоть представляешь?

Она его спрашивала, он ел, отвечал.

Так получилось. Уехал. Все достало. Все. Не мог. Потому что ты бы стала звонить, доставать. Я не хотел. Хотел один. Так. Грузчиком. Там, в магазине. Нормально. Я тут взять хотел. Свидетельство о рождении. Надо, сказали. Вкусная картошка, да. Чего ты плачешь? Извини, правда. Я не хотел. Я буду звонить. Ладно. Правда буду. Извини. Я тебе духи привез. Так. В подарок. Я права получу. Дальнобойщиком. Я не люблю на одном месте. Скучно.

— Ботинки у тебя холодные.

— Нормальные.

— Зима скоро, надо зимние.

— Куплю.

— Денег тебе хватает?

— Нормально все.

Он уехал в этот же день. Она досидела в кухне до сумерек, до темноты. Все слышала — и тиканье часов, и гул лифта, слышала, осознавала, но так, как будто бы ее самой не было. Из небытия.

Позвонили в дверь, и Анна Васильевна подумала, что это сын, что-нибудь позабыл, за чем-нибудь вернулся. Тихо, шаркающей походкой пошла открывать. Старушечьи шаги. Не заглянув в глазок, отворила. На пороге стояла Галина Петровна.

— Можно?

Прошли обе в кухню.

Сидели в полумраке, молчали. В полумраке им легко было говорить, не видя друг друга, не различая.

— Сын был?

— Да.

— Уехал?

— Днем.

И молчать в полумраке легко, как бы с собой молчишь наедине.

— Спросить хочу.

— Да.

— Как там дом? Видели?

— Дом?

— Ну да. Видели? Подходили?

— Да.

— Как он там?

— Нормально. Стоит. Ремонт. Вроде бы говорили, что газ собираются проводить. Я слышала разговор.

— Значит, печку сломали?

— Наверно.

— А мебель?

— Не знаю. Вынесли, наверно.

— Я мало чего взяла. Нарочно, чтобы не тащить рухлядь. Прошлое — в прошлом.

Помолчали.

— Я бы не хотела туда совсем вернуться, в то время. Но я бы хотела взглянуть хоть одним глазком на них, на маму и на брата, и на себя в косичках, услышать, как тогда часы тикали, войти в дом невидимкой и посмотреть на нас всех, разговоры подслушать. Но мне остался только один вечер в старом пустом доме, где давно уж никого — ни мамы, ни брата, ни меня. Я нашла книгу на этажерке, “Тарас Бульба”, сунула ее в сумку, прибор столовый для горчицы, соли и перца, я его купила с первой зарплаты и маме подарила, и больше я ничего не взяла, мы договорились, что они сами распорядятся, хотят — на помойку, как хотят.

Галина Сергеевна помолчала и сказала:

— Пойду.

Анна Васильевна ее не провожала. Слышала, как защелкнулась дверь. Посидела еще немного и пошла спать.

В субботу она все в доме прибрала, перемыла. Фотографии разложила и надписала. Но кто был незнакомец на снимке, так и не вспомнила.

(обратно)

«Былые буквы выводя по новой…»

Возможно, в поэзии ценнее не прямое высказывание, а подбор послевкусий, следов события. Это как вино, когда букет распадается на ароматы, живущие своей отдельной жизнью. Событие, толчок для творчества рассматривается здесь с разных, часто неожиданных ракурсов. Наложение нескольких взглядов, как наложение светокопий, позволяет увидеть происшедшее в неожиданной полноте и развитии.

Современники обозначают творчество Игоря Рымарука словом «филигранность». Добавим еще: слух, взвешенность, метафористичность и интеллектуальность плюс гибкость и теплота украинской речи.

Свой особый взгляд и позиция позволили Рымаруку по сути способствовать становлению новой украинской поэзии. По признанию Сергея Жадана, один только поэтический авторитет обеспечил Рымаруку «постоянное присутствие в силовом поле поэзии, более того, постоянное формирование и „ведение” этого силового поля» [1] . Здесь стоит напомнить, что Игорь много работал редактором, переводил на украинский язык классическую и современную русскую поэзию.

Добавим также, что с 2001 года Рымарук возглавлял журнал независимой украинской мысли «Сучаснiсть» («Современность»). Иван Михайлович Дзюба говорил, что как русская литература вышла из гоголевской «Шинели», так современная украинская — из «Сучасности». Игорь Рымарук — автор семи стихотворных книг, лауреат Национальной премии имени Тараса Шевченко.

В настоящую подборку вошли переводы из книг «Дева Обида» (2002) и «Бермудский треугольник» (2007).

 

Другу

 

Омоешь душу вечером в Днепре,

к девичьей песне тенью у стены

прильнешь — и тянет петь о той поре...

Двадцатый век. Последний день весны.

 

Кто перескажет, на каком суде,

кто выскажет — ему свидетель мрак —

вот этот алый отсвет на воде,

заломленные руки у коряг?

 

Исчезнут голоса — так письмена

исчезли — так стушует тень волна.

И песня — «не светла и не грустна» —

омоет ли другие имена?

 

Они сойдут в безмолвие, боясь

вот этих стен с проломами, где лишь

видна следов причудливая вязь

и наши спины гнутся, что камыш...

 

 

*      *

    *

 

Худую скатерть — праздника заплату —

задумчиво огню мы предадим,

но раньше вспомним весело цитату,

что даже дым нам сладок... даже дым.

 

Сгорает ветошь. Грезы хочет тело —

и тот, чья поступь все еще тверда,

на поиски ушел. В рубахе белой

есть женщина, чья речь — всегда вода.

 

Так на немой и на бездымной суше

проходит некто пасмурную глубь:

и не прощенья ищет он, а душу, —

застуженные ноги так идут!

 

Как будто ждут его на свадьбе этой,

чей отзвук поглотил три сотни сел,

там — пенье, и подсвечники при этом

не весь залили воском голый стол.

 

 

A la Villon

 

1

 

Так и живешь — ни дома, ни ключа.

Не капают ни слезы, ни свеча.

Смеркается, и на задворках тучи.

 

Земля, как стул, из-под ноги бежит.

На улице апрельский снег лежит, —

Глотай его. Что кактус твой колючий,

 

Белесый, с моложавой сединой,

Выспрашивай паромщика и ной,

Вымаливай, проси покоя, охай.

 

В Днепре глубоком, где кромешен ил,

Утопленник-старик слезу пустил,

И Водяной, которому всё по…

 

 

2

 

На небе будут с бельмами века,

Мимозы, наподобие песка,

Осыпятся, как будто при раскопках...

 

Но даром под землей гробы лежат:

Ненайденный тобою тайный клад

В последних не указан гороскопах.

 

Все позабудь — планет бездумный лад,

Виденья пирамид и анфилад,

Как книгу пожелтевшую, эпоху…

 

И вечный эпос, где на фоне плах

Есть всадники на клячах и ослах,

И рифмоплет, которому всё по…

 

3

 

Приют всегда найдется для двоих:

Их носит Бог в кармане брюк своих,

А что карман с дырою — позабудет.

 

А может, так задумал — ибо вниз,

К лесам, цветам летят под видом птиц

Блаженных опечаленные люди.

 

Так усмири же ветхий свой испуг,

Встречай рассвет, щенка корми из рук

И Смерти не буди любовным вздохом —

 

С высот, куда глазам не прорасти,

Взирает ибо (Господи прости)

Предряхлый Бог, которому всё по…

 

 

Снега

 

равен шелкам

снег на погосте

он должникам

кутает кости

гаснет не в миг

вещая зорька

слово горит

светом и только

 

сходят снега

встанут как поросль

не на врага

но и не порознь

алеет март

в медленной скорби

слово-бастард

тряпкою в горле

 

снежный посев

слетает тихо

кто насовсем

выбелил лихо

заревом рок

грозно сияет

слово-зверек

полем петляет

 

 

*      *

    *

 

Былые буквы выводя по новой,

прочитывая жизнь свою назад, —

ты, будто в палиндроме бестолковом,

в нелепости отыскиваешь лад.

 

То вещий сон, то снег, то росчерк дивный,

то строфы — утру тесен их размер...

Картинки вешаешь, бормочешь непрерывно

про музыку одну, про пенье сфер.

 

Мелодий, букв и красок поселенья,

полки тщеславия, чья плоть была легка!

На ваши башни ветер провиденья,

как самолеты, выдвинул века.

 

 

 

*      *

    *

 

Оком ли, словом ли, пеньем

сглазил тебя ворожей?

Злою неправедной тенью

год омрачился. Уже

 

трижды свеча отгорала —

и не развеяла тьмы.

Трижды слеза набегала —

ты отмахнулся дверьми.

 

Так пропадай же без сна и

не приходи никогда!..

Ты оглянулся:

босая

       свечка

               спешит

                         сквозь снега .

 

Острые плечи ласкаешь...

И пропадает зимой

свечка живая, другая —

отзвук волшбы земляной.

 

 

*      *

    *

 

Стена веков. Стихов лоза гибка.

Ищи, ищи!.. — найдешь одну подкову.

Да высмотришь нечаянное слово

в звезду — как будто в дырку от сучка.

 

Ищи! — и остановится рука,

впотьмах нашарив острие полыни:

уколешь душу, но расколешь имя,

оцепенеешь — легкий, как река...

 

Такую участь ты найти готов

во тьме стихов, во тьмущей тьме венков?

Стена веков — в Иванов день оконце.

 

Река времен — крутой круговорот,

мгновенною полынью свяжет рот,

как тем, другим, что встали раньше солнца.

 

 

 

Игорь Рымарук — вечная загадка таланта

 

Его уже нет с нами почти четыре года. И, как это часто бывает, его уход только подчеркнул, оттенил важность личности в контексте украинской поэзии периода перелома столетий.

Он появился в украинской поэзии где-то в начале 1980-х, по крайней мере для автора этих строк. Выглядел как настоящий поэт — длинные волосы, худощавая фигура, очки. Два-три года разницы (в его пользу) только подчеркивали в глазах младших по возрасту его значимость. Первая книга Рымарука называлась «Высокая вода» — она увидела свет в относительно свободные годы, когда сотрудники издательств уже не так пристально искали двойное и тройное значение в самых простых фразах и предложениях. Тогда и пришли к читателю первые «восьмидесятники» — Василь Герасимьюк, Иван Малкович, Светлана Короненко. Игорь был среди них — среди первых.

Но Рымарук не только блестящий версификатор и глубокий философ. Игорь сделал нечто большее: он практически создал наше поколение. Прежде всего, это именно он, а не кто-то другой, составил, отредактировал и подготовил к публикации знаменитую антологию с названием «Восьмидесятники» — сорок имен, составлявших в то время еще не окрепший костяк новой, уже не советской украинской поэзии. Книга вышла в Канаде, в далеком Эдмонтоне. Издал ее KIUS — Канадский институт украиноведческих студий. Позже были и серьезные статьи об этом издании, и банальные обиды тех, «кого не взяли», — но Игорь действительно сделал,  совершил это: сформировал поколение. Далеко не каждый поэт может записать себе в актив такое достижение. Игорь Рымарук имел на это право и как поэт, как талантливый редактор, — а такой талант встречается гораздо реже писательского.

Благодаря мягкому и ровному сангвиническому характеру Игорь не имел и не мог иметь врагов, недоброжелателей. Люди любили или по крайней мере уважали его. Он никогда не обидел, не унизил другого поэта при обсуждении чужого творчества. Хотя вкус имел тончайший и фальшь чувствовал за версту. И сказать об этом — редкостное свойство! — умел тихо и убедительно, ни на йоту не оскорбляя автора. В то же время чувство юмора у Рымарука было ярким и сильным.

Он не был публичным поэтом, хотя свои (да и чужие) стихи читал красиво — негромко и проникновенно. Но что еще важнее — он умел слушать, когда читали другие. На него ориентировались, его реакция была важной и ожидаемой. Не печатный отзыв, а сказанное в глаза, по горячим следам замечание почти всегда поражало глубиной видения и ясностью восприятия.

В жизни он дружил с Василем Герасимьюком. Ни в какие литературные объединения и группы (кроме очень недолго просуществовавших «Псов святого Юра») Игорь Рымарук не входил принципиально. А с Герасимьюком их объдинял возраст (всего лишь около двух лет разницы) и общие взгляды на литературу. Мы, поэты помладше, уже в конце 1980-х относились к Игорю и Василю как к мэтрам. Слово каждого из них имело огромный вес в нашей внутренней «тусовке». Это должно быть знакомо каждому, кто грешил сочинительством, — когда мнение старшего товарища равно вердикту высшего суда и либо повергает в уныние, либо возносит все естество молодого поэта к небесам.

Игоря Рымарука нет с нами, но он остался надолго — если не навсегда — неотъемлемой частью пейзажа украинской поэзии. И его незримое присутствие будет ощущаться еще очень долго. Как минимум — несколько поколений.

Александр Ирванец

 

 

Власов Герман Евгеньевич родился в 1966 году. Окончил филологический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова. Публиковался во многих литературных журналах и альманахах, автор пяти поэтических книг. Лауреат Международного литературного Волошинского конкурса (2009). Переводит стихи и прозу с английского, белорусского, грузинского, узбекского, украинского и других языков. Живет в Москве.

 

Александр Ирванец — поэт, прозаик, драматург, переводчик. Родился в 1961 году во Львове, жил в городе Ровно. Закончил Литературный институт имени А. М. Горького. Автор многих книг стихов и прозы. Пьесы Александра Ирванца переводились на европейские языки, ставились в театрах Германии, Польши и Люксембурга. Один из учредителей популярного общества «Бу-Ба-Бу» (в состав которого входили также Юрий Андрухович и Виктор Неборак). Лауреат нескольких национальных и зарубежных премий. Живет в городе Ирпень под Киевом. В «Новом мире» публикуется впервые.

(обратно)

Град земной и град Божий

 

1

 

Среди обитателей Дантова ада были и те, кто попал туда по политическим мотивам: великий гуманист поселил туда врагов своего родного города. В этом, пожалуй, он был не столько представителем Средневековья, сколько истинным италийцем, наследником гражданского духа древней Италии. Античное отечество менее всего было абстрактной идеей, оно было вполне предметно, его материальные границы совпадали с линией городских стен, внутри которых — родные очаги и кровли... Патриотизм древних римлян — это всегда любовь к Риму, к его славе, а не к бескрайним просторам Римской империи. В свою очередь, гражданские добродетели для древних были неотделимы от личных добродетелей. Вопрос был не в том, за что ты, а с кем ты, по какую сторону городских врат. И похоже, античность видела в христианах злодеев не потому, что они чтили своего еврейского Бога — ведь в Риме процветали все культы, — а прежде всего потому, что христиане отвергали гражданскую религию Рима, празднества и жертвоприношения которой были признаком лояльности и нормой доброго общежития. Цельс негодовал на христиан именно за это, для него античная религия была в первую очередь цементом имперской системы, хотя пряная дикость мифических представлений его самого смущала [1] , — но пройдет время — и христианство само станет «гражданским культом» и его тоже будут ценить за «цементирующие» свойства. Кроме того, богослужебная жизнь христиан строилась вокруг таинств, в полумраке катакомб, в интимных собраниях. Частный, слишком приватный культ, который избегал публичных пространств — как это контрастировало с открытостью античного полиса, где все формы жизни так или иначе выплескивались на улицы и площади! Христианство, казалось, замыкалось в себе, в своих интересах, не совпадающих с интересами государства. Точнее, эти интересы лежали в другой плоскости. Будь они враждебны именно Риму, Италии, — еще полбеды: римляне быстро научились восточных богов делать союзниками империи, а греческие и римские боги окончательно стали двойниками друг друга. Христианство не то чтобы было против государства и рода, просто само благо оно формулировало по-другому. Апостолы нигде не говорят об «общем благе»,  которое более всего волновало античность, отсюда грандиозные замыслы Платона, отсюда культ публичных героев — военачальников и тираноборцев, законодателей, цивилизаторов, императоров, наконец. Христос был публичным человеком, Он собирал толпы слушателей и очевидцев, Он публично спорил с фарисеями и совершал публичные поступки. Но Он был как бы вне существующих институтов, и хотя Он называл себя Царем Иудейским, к разочарованию многих, стало очевидным, что власть захватывать Он не собирается. Он иногда игнорирует Моисеев закон, но не отвергает его. Он несомненно иудей, но остается вне партий и иерархии израильского общества. Иисус избегает самой острой темы — темы римской оккупации — и дает озадачивающие ответы на провокационные вопросы. Он как бы скользит поверх острых вопросов современности. На самом деле Он отказывается мыслить в жесткой логике вопрошающих — будь то фарисеи, синедрион или римский прокуратор.  И самые главные события Евангелия совершаются втайне, для немногих, заранее оставляя поле для сомнений и неоднозначности.

Эрнест Ренан видел причину гибели античной цивилизации, о которой так скорбел, именно в христианах, а не в германцах и не в падении римских нравов. Новая религия, считал он, высасывала соки из империи, морально подтачивая ее изнутри, отбирая лучших людей у армии, государства, культуры [2] . Это почти перекликается с ницшевским определением христианства: «вампиризм бледных подземных кровопийц» [3] . По Ренану, христианство вырабатывало слишком равнодушное отношение к гражданскому деланию, проповедуя уход от жизни, аскезу и подготовку к концу мира. Иными словами, христианство погубило античный мир тем, что игнорировало его ценности. В какой-то момент, если развивать мысль Ренана, напрашивается параллель между позицией христиан по отношению к античному миру и позицией мусульман, непримиримых по отношению к западным ценностям, уже в наше время: даже становясь гражданами западных демократий, они остаются принципиально чуждыми Западу, скорее даже враждебными, пусть и пассивно. Но это — неверная аналогия. У воинствующих мусульман свое видение «общего блага», которое не совпадает с общим благом в понимании Запада. Это «общее благо» — только для верных, оно наступает в результате победоносной войны и расширения границ исламской уммы, в основе которой лежит Закон, регламентирующий почти все стороны жизни. Этот закон не рационален, он как бы дан свыше, и нет нужды обосновывать его внешними, в том числе западными, ценностями. Здесь не может быть синтеза, может быть только тактический компромисс. У христиан же очень быстро появляется апологетическая литература, которая оправдывает новую веру именно с позиций античного мира — в терминах греческого рационализма и с точки зрения римского общественного правопорядка. Христиане с самого начала ищут примирения с миром и дают свои, христианские истолкования ценностей языческого или секулярного общества. Для начала христианскими становятся империя и философия... И выглядит это превращение так убедительно, что швы этого соединения уже едва различимы в дымке времен.

 

2

 

В самом деле, Новый Завет не предлагает никаких моделей общественного устройства, не призывает объединиться для священной войны, вообще нигде не говорит об общем благе, об идеальном государстве. Сказать вслед за Павлом «ибо нет власти не от Бога» (Рим. 13: 1) — это значит сказать менее чем ничего, так как если взять буквальное понимание этой фразы, то апостол просто уравнивает свирепую тиранию цезарей и, скажем так, кроткое правление Нумы Помпилия или уравнивает самодержавную власть православного российского императора, демократическое Временное правительство и большевистскую «диктатуру пролетариата». То есть любая власть de facto — божественного происхождения. Во всяком случае, очевидно, что Павел не отрицает государство как таковое и считает, что порядок, обеспечивающий гражданскую безопасность, необходимо поддерживать. Но нигде в Новом Завете не говорится о том, как приобретать и как применять власть в государстве, то есть какова цель государства и какие у него могут быть средства. Христианам входить во власть было как бы противоестественно: первые члены Церкви совершенно спокойно себя чувствуют в роли маргиналов, в качестве одного из меньшинств и далеко не самой влиятельной общины империи. Их понимание «общего блага» в то время — это, пожалуй, победа веры над идолопоклонством, но это не более чем всеобщее обращение в христианство, то есть то же «личное благо», но в массовом масштабе. Между тем христиане с самого начала участвовали во всех институтах общества, просто потому что в Церковь приходили все — первоначально это были иудеи, но вскоре в ней начали преобладать греки, египтяне, сирийцы, римляне... Из истории мученичества мы знаем, что христианство могло казаться заговором: язычники неожиданно обнаруживали христиан в своей среде. Тайные или явные христиане пронизывали все классы общества и внешне ничем не отличались от окружающих. Лионские мученики твердили суду: «Мы ничего дурного не делаем», тем самым ссылаясь на понимание общего блага, доброго и дурного, своих мучителей...

Итак, Данте, заселяющий свой ад врагами отчизны, был патриотом именно в античном смысле. Его гуманизм, о котором говорила позднейшая критика, заключается и в этой его заинтересованности в гражданской жизни, в его открытости мирским бурям, в гуще которых проходит граница между добром и злом и где цена ложного выбора — не исключено — вечные мучения за гробом... Эта гражданственная пылкость нам очень импонирует, но... но на самом деле, несмотря на грозные видения Дантова ада, Средневековье и Ренессанс все-таки не знали того драматизма политического выбора для христианина, как Модерн... Политика тогда не была связана с борьбой, скажем так, теизма и деизма, с борьбой разных социально-этических систем. Политика была вещью прикладной. Другой гуманист и тоже итальянец, Никколо Макиавелли  советует государям в борьбе за власть вырезать всю родню соперников, и речь идет не о борьбе за идеалы, когда, допустим, цель оправдывает средства, а о «страсти к завоеваниям», которую автор считает естественной, главное — правильно оценивать свои возможности [4] . Там же он объясняет, как нужно дозировать злодеяния, чтобы не стать жертвой народного гнева. Его «Государь» весь написан о средствах, и ни слова о конечных целях политики, которыми грезят люди Модерна — будь то реформаторы, революционеры или реакционеры. Строго говоря, Средние века и их более рафинированное продолжение в виде Ренессанса не знают идейных войн (между католиками и протестантами — не в счет), сотрясавших Европу в эпоху, начальным моментом которой стала, условно говоря, Французская революция. Средние века не знают непримиримости политических дискурсов. В самом выборе партии еще нет той остроты экзистенциального риска, когда за гражданскими столкновениями, за борьбой исторических начал, возможно, стоят духовные, мистические реалии. Данте мог поселить в аду только участников уже давно ничего не значащих и ничего не могущих изменить междоусобиц — он не мог поселить туда якобинцев, декабристов, масонов, карбонариев, социалистов, анархистов и сепаратистов, покусившихся на целостность «священных империй».

Средневековье, рассматривающее себя как Pax Christiana, не тяготилось жестокостью и политическим имморализмом в духе Макиавелли, картину мира которого можно сформулировать вполне по Ницше, — «плюрализм воль». Даже папа римский, объединяющий под святительской властью все страны Запада, отнюдь не был гарантом мира между западными христианами, а порой и сам был участником международных интриг и даже феодальных войн, как, например, папа Александр. Этот парадокс, когда христиане воевали против своего первоиерарха, представляющего в их глазах Церковь, не остался для современников незамеченным: например, шутка на эту тему стала сюжетом одной из фацеций Поджо Брачоллини — так что особо мучительной рефлексии по поводу такого рода парадоксов Запад не знал. Папа, кардиналы и епископы были субъектами феодального права и в этом качестве участвовали в борьбе феодалов за власть. Даже конфессиональные различия не были решающими: римо-католики сражались друг с другом, равно как и православные, порой заключая союзы с теми, кого они считали еретиками или погаными. Русские княжества подвергались нападениям православных подданных Золотой Орды; московский великий князь насилием присоединил к своему государству православный Новгород, который, в свою очередь, сопротивлялся как мог; православные подданные Великого княжества Литовского воевали со своими единоверцами на востоке, будучи преданы своим государям-латинянам, — как легендарный Константин Острожский, покровитель православия в Литве. Собственно, тема верности государю, сюзерену, господину и есть главная тема социальной этики Средневековья. Именно в этом моменте субъекты общественных отношений прибегали к Богу как к посреднику. Здесь намеренно ставился вопрос о спасении души и намеренно дело спасения души подвергалось риску: на Востоке целовали крест, придавая политическому договору мистический смысл. Предательство, измена, клятвопреступление — это и была та единственная «политическая статья» в средневековом кодексе, которая уготавливала место в Дантовом аду. Русские, присягая Михаилу Романову на Земском соборе, призывали на себя и на своих потомков страшные бедствия за нарушение клятвы — в этом веке и в будущем. Римско-католические короли Речи Посполитой оспаривали право московского митрополита снимать крестное целование с тех своих православных подданных, которые бежали из-под их короны на единоверную Московскую Русь. Та же логика действовала уже в царствование Петра, когда украинский гетман Иван Мазепа был подвергнут анафеме не за ересь, а за измену своему православному сюзерену.

Но встает вопрос о том, кому давать клятву верности, кто может быть государем, кто истинный государь и кто ложный. И право крови играло здесь, в общем-то, решающую роль. Дело даже не столько в суеверной вере в особенную «голубую кровь». Здесь еще была и проблема объективной легитимности, то есть внешней, независимой по отношению к субъекту власти. И право наследования было самым простым решением этой проблемы. В свою очередь, буржуазная эпоха знает субъективную легитимность, находящую оправдание в личных качествах и действиях властителя, в его соответствии задачам исторического момента. Порядок и право престолонаследия — пожалуй, самая острая, накаленная тема добуржуазной эпохи. Традиционный сюжет фольклора: принц может быть подменен во младенчестве, но кровь и судьба в конце концов берут свое, и он воцаряется на уготованном ему престоле после многих злоключений и подвигов. Для государя достаточно было обладать правом на престол по рождению. В этом видели гарантию того, что в выборе властителя не участвует падшая человеческая воля. Так короли превратились в особую расу: во Франции им приписывали способность творить чудесные исцеления. Пушкинский Пугачев показывал на теле «царские знаки» — отметины судьбы, печать высшей санкции. Узурпаторы Ренессанса выдумывали себе фальшивые генеалогии — ибо только королевская кровь могла оправдать насильственные и вероломные действия на пути к власти. Даже Рюриковичи, царившие на Руси веками и чьи права на престол едва ли могли быть кем-либо оспорены, возводили свою генеалогию к цезарям. Королевская кровь была достаточным основанием, чтобы взять власть и властвовать, а для остальных — чтобы повиноваться, рискуя спасением души за нарушение долга. Парадоксально, но именно на этом фундаменте, на «священном праве королей», пытались строить правопорядок христианской цивилизации на протяжении столетий, и это при том, что в самом Новом Завете ничего об этом нет. Что касается Ветхого Завета, то вся история Израиля будто нарочно складывается так, чтобы дискредитировать саму идею монархии. Даже пример царя Давида свидетельствует, насколько неограниченная власть может быть опасна для души самого властителя и для его ближайшего окружения. А уже преемники Давида показали, насколько она может быть опасна для всего Израиля. Даже династия, основанная ревностными Маккавеями, сразу пустилась в ожесточенные междоусобицы, что в конце концов привело страну к римской оккупации. Однако позже из этих библейских историй извлекались лишь обобщенные нравоучительные сентенции, которые — не без подтекста, конечно, —  верноподданнейше подносились венценосцам, точно так же, как в эпоху абсолютизма им же верноподданнейше подносились идеи естественных прав человека [5] .

 

3

 

Конечно, христианское Средневековье пыталось подняться над грубой эмпирикой «плюрализма воль» и создать некое совершенное государство, в котором бы воцарились мир, закон и порядок. Мечтали именно об этом — то есть, по существу, о безопасности . В условиях того времени это было не банальным выражением обывательского конформизма, а насущной потребностью, воплем человеческой природы: мирные сословия были постоянным объектом грабительских набегов и военных поборов, — собственно, ведь и государство в истории возникает как придаток армии, как ее тыл, а не наоборот: государство начинается не с идеи , а с дани, которую мирные труженики выплачивают вооруженным людям на регулярной основе. Но угрозу частной безопасности представляла собой и внутренняя власть, располагающая возможностью безнаказанно уничтожить любого своего подданного. Поэтому мечтали о предсказуемости, последовательности власти. В ответ на проблему мира и безопасности Запад и Восток дали образ всемирной империи, Нового Рима. Сильная, централизованная власть воспринималась как власть самодостаточная и уверенная в себе, которая не только может удержать внешние границы, но и не имеет нужды в спонтанном, отчаянном насилии внутри страны. Именно междоусобицы, борьба за престол, заговоры были причиной вспышек внутреннего террора. Средневековье на самом деле было достаточно прагматично и менее телеологично, чем Новое время, знающее небывалый массовый фанатизм, вдохновленный отдаленными целями и эмансипацией низших сословий. Люди Средневековья втайне мечтали не столько о величии государства, сколько о гражданской, частной безопасности, но выражали это в прославлении могущественного и милостивого повелителя.  

Между тем Средневековье стремилось всему придать высшую, религиозную санкцию, и любой социальный идеал должен был быть осмыслен в терминах религиозной философии, снабжен соответствующими ссылками. В целом все эти проекты совершенного социального миропорядка сводились к символизму : дополнить иерархическую структуру космоса иерархией и гармоний на земле, увенчать божественное творение неким подобием его в человеческой истории, в общественной жизни. Космос иерархичен и симметричен, он размерен и пропорционален, он есть единое целое, состоящее из упорядоченно соединенных частей. Таким мыслили и государство. Мировая гармония, мировая иерархия должна быть завершена единым государством, облеченным высшей санкцией, патриарху или папе будет соответствовать один император, который, по мысли того же Данте, соединит множественное в единстве. Совершенный государь — недостающее звено в иерархической структуре мира. Империя мыслилась как диалектически необходимое симметрическое отражение Церкви, заполняющее те жизненные пространства, которые Церкви чужды, но которые суть часть истории и мироздания, — а это прежде всего ведение войны и вообще санкционированное насилие. Роль «последней империи», воплощающей земную гармонию, применялась к Византии, к империи франков, к Московскому царству, к Священной Римской империи... Однако даже не все единоверцы соглашались безоговорочно принять тотальное силовое господство этих наций за безоговорочный религиозный императив. Всегда существовали региональные движения против греков, московитов, германцев — и все благочестивые имперские утопии в конце концов рухнули. Как замечательно сказал когда-то архиепископ Иоанн Сан-Францисский, «всякое поражение людей есть всегда Божья — спасительная для всех — победа» [6] . Для нас, конечно, очевидно, что сам по себе институт империи de facto первичен, а его осмысление в логике иерархического символизма — исторически вторично. То есть империи возникают естественно, в ходе завоеваний, в условиях «плюрализма воль», а религиозная философия уже задним числом придает им смысл и возлагает на них свои высокие надежды.

Таким образом, если Новое время искало легитимность в естественном праве , то Средневековье — в естественном порядке , в симметрии и иерархии мироздания, в природном, космическом дуализме, в системе аналогий и дихотомий. Средневековые концепции государственности, в силу античного происхождения средневековой философии, можно назвать космогенными. Свою диалектику они строят не от человека, а от объективной данности античного мироздания, от тварного всеединства. Это — наивная поэтическая натурфилософия, спроецированная на общество. Чтобы проиллюстрировать эту концепцию, не обязательно обращаться за примером к отдаленным временам раннего  Средневековья. Можно процитировать Патриарха Московского Кирилла, имеющего при этом репутацию либерала. На приеме в Кремле по случаю своей интронизации он сказал: «Государство заботится о земном, церковь заботится о небесном. Невозможно представить небо без земли и землю без неба. Земля и небо образуют гармонию божественного бытия, божественного творения» [7] . Конечно, вполне вероятно, что эта фраза была произнесена с учетом уровня аудитории и не без некоторого расчета, но она все-таки характерна. Здесь именно схематичность наивной космологии является отправной точкой для моделирования общества и церковно-государственных отношений. И здесь очень важными словами являются «забота» и «гармония». И конечно, идея единства двух функций — государства и церкви, которые только в паре образуют «гармонию божественного бытия»; более того, их даже «невозможно представить друг без друга». Эта формула отражает тот симметричный, вертикально структурированный миропорядок, против которого поднялся Модерн, рискуя оказаться в аду... Модерн поднялся против королей, против привилегированных сословий, против государственной религии, против различных видов векового единства, против земли и неба в их гармонии, точнее — против институтов, которые полагают свою легитимность и свои права в аналогияхс землей и небом.

Вместо земли и неба и их гармонии Модерн провозглашает две абстракции. Во-первых, личность, гражданина, социальную неделимую единицу вне каких-либо связей и референций. И — нацию, народ как субъект власти. Res publica — это буквально вещь общественная, и в основе ее лежит самопровозглашенный и самодостаточный народный суверенитет. Республика в эпоху буржуазных революций становится уже не просто сообществом горожан, союзом свободных ремесленников и торговцев, а как бы неким мятежом против мировой гармонии, против системы космических аналогий и сакральных санкций. Если монархия — это своего рода придаток небесного мира, то республика метафизически существует «сама по себе». И надеется она, пусть тоже наивно, не на высшую санкцию, не на вековой завет с небесами, а на человеческое братство, на естественный Золотой век. Не случайно Деррида, говоря о демократии, использует образ колеса, оборота, вращения, как бы самодостаточной замкнутости, закольцованности демократии [8] . Она не соединена ни с чем по вертикали, с каким-либо высшим порядком, с идеальным миром. Субъект власти, абстрактный «народ», обращен на себя же. Субъект и объект полностью тождественны. Это замкнутая система, пребывающая в себе и, как справедливо заметил Деррида, рискующая обратиться на самоуничтожение. И здесь образ змеи, кусающей собственный хвост, — образ, изображенный над текстом Декларации прав человека и гражданина, оказывается поразительно точным.

В этой автономии действительно есть что-то жуткое, и, вероятно, страх перед этой призрачной абстрактной метафизикой во многом питает христианский антилиберализм. Спокойнее держаться за единство земли и неба, за систему вертикальных референций... В демократии видят восстание греховной человеческой природы, которая отныне ничем не связана, не вовлечена в мировую гармонию, в божественный замысел истории. Демократия — это царство человеческого произвола, человеческого непостоянства, поэтому в ней усматривают апокалиптическую опасность, путь, ведущий к погибели [9] . Для борьбы с ней предлагают различные формы удерживания, и если нет самодержавной монархии, с сакральным обрядом помазания на царство, — значит, сойдет диктатура, которая искусственно затормаживает общественное движение вперед, от Средневековья — к хаосу, к распаду, к апокалиптическим перспективам, к антихристу... В этом разгадка парадоксального превращения Сталина из гонителя веры в великого охранителя — превращения, происшедшего в умах многих российских православных. Конечно, не обязательно прямо призывать к диктатуре и необязательно называть вожделенный строй диктатурой. Речь может идти всего лишь о балансе, о гармонии ... «Существуют ценности, которые стоят не ниже прав человека. Это такие ценности, как вера, нравственность, святыни, Отечество. Когда эти ценности и реализация прав человека вступают в противоречие, общество, государство и закон должны гармонично сочетать то и другое», — сказано в Декларации о правах и достоинстве человека [10] . Итак — «когда вступают в противоречие». Намеренно огрубляя, можно сказать, что нацисты готовы были соблюдать права человека, если они не вступали в противоречие с интересами расы, а большевики, соответственно, — если они не вступали в противоречие с интересами революции.

Абсурд скрыт уже в самой попытке создать сбалансированную систему ценностей, в которой бы нашлось место и свободе, — хотя вроде бы человечество всегда искало «золотую середину», всегда было вынуждено уточнять позиции тех или иных ценностей, принципов, парадигм по отношению друг к другу.  И в данном случае, казалось бы, религиозный консерватизм готов идти на теоретический компромисс, признавая либеральные ценности как таковые. Едва ли авторы декларации мечтают об инквизиции, о ежовых рукавицах — о нет, они мечтают о самой деликатной и разумной коррекции, о самой мягкой цензуре, о самых нечувствительных запретах. Но все-таки такой подход, как мы видим, слишком легко доводится до абсурда. На самом деле в западной демократии права человека — единственная публичная, общественная ценность. Все остальные ценности являются личными либо ценностями групп, общин. Кто-то благоговейно встает при поднятии государственного флага, а кто-то демонстративно полощет его в ведре с мыльной водой перед зданием парламента... Европеец уплетает говяжьи котлеты, не заботясь о том, не совершает ли он преступление с точки зрения индуса или идейного вегетарианца. Примеры можно продолжить. Иными словами, права человека нельзя укладывать в чью-то систему ценностей, ниже, выше или наравне с семьей, верой, родиной, ибо это лишает их всякого смысла; права человека — это всего лишь условие сосуществования систем ценностей, а стало быть, сосуществования людей в обществе. Это условие гражданского мира, того мира, к которому Запад шел чрез войны и мятежи, через кровавые застенки и казни, и первой гражданской свободой стала свобода выбора веры, на которую, во многом скрепя сердце, не сразу и поначалу частично, согласились христиане Запада. А ведь «блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» (Мф. 5: 9)...

 

4

 

Модерн разрешил оставшиеся ему от Средневековья проблемы просто и грубо — разделением светского и религиозного. Это один из принципов современной западной демократии, и именно этот принцип продолжает действовать — уже доведенный до крайностей, — когда Рождество пытаются лишить христианского содержания, запрещают ношение креста или паранджи в общественных местах и тому подобное. Решение Модерна — техническое, и именно как техническое оно работает и послужило делу гражданского мира в Европе, разделенной Реформацией, и, конечно, не только ею. Но на более глубоком, на личном уровне такое разделение противоречит самому существу веры. Оно так же невозможно, как разделение собственного Я. Не существует изначально двух Я — одно для общества, для земного града, другое для себя и Бога. Единая неделимая воля и самосознание человека не терпят таких разграничений. Естественно, что для христианина любая идея, любая ценность внешнего мира должна получить прежде библейское, богословское осмысление. Неверующие очень ошибаются, полагая, что в полемике с верующими, скажем, о кощунствах, о статусе церкви самый безотказный довод — ссылка на конституцию, на светский характер государства: нужно ведь еще обосновать саму конституцию, чтобы конституция «побила» авторитет великих мужей прошлого. В Евангелии о конституции ни слова, как, впрочем, и о православном царстве, о симфонии и тому подобном... И еще менее убеждают бросаемые в пылу полемики инвективы: «средневековье», «реакционность», «тянут в прошлое», — поскольку Средневековье было эпохой великих святых, а прогресс ввиду апокалиптических перспектив человечества остается серьезной историософской проблемой. Поэтому в этих ожесточенных спорах — о принципах построения общества, о статусе церкви в нем, о школе, о семейном законодательстве, о кощунствах — наблюдается почти комичная глухота, когда стороны бомбардируют друг друга доводами, работающими наоборот. Всякая верующая совесть может согласиться с атеистами или агностиками в спорных вопросах общественных норм только по своим внутренним мотивам. Здесь мы натыкаемся на порог, за которым sensus communis [11] открытого общества, гражданский рациональный дискурс, апеллирущий к абсолютному равенству и справедливости, перестает действовать. За этим порогом возможно всякое: могут побить камнями, пронзить копьем, как библейский Финеес, повергнуть идолов в чужом святилище, — все в полном противоречии с нормами демократии, а могут и пройти с вами лишнее поприще и подставить вторую щеку для удара.

В православном мире уже давно идет глухая борьба вокруг этой политической казуистики, причем борьба с громами и молниями, с угрозами загробного взыскания тем, кто потакает секулярному духу «последних времен», выступает, так сказать, на стороне творцов апокалипсиса — либералов, западников, масонов. В лучшем случае позиция православных либералов воспринимается как малодушное угождение духу «века сего». Да и в самом термине «либеральное христианство» заложена двусмысленность — это как бы очередная, современная версия христианства, как в нацистской Германии была своя версия арийского, «народного» христианства, а в Советской России — обновленческая революционная церковь, идущая «в ногу со временем». Где же подлинное, беспримесное христианство? Самым надежным кажется искать христианство в прошлом, потому что прошлое по времени ближе к Боговоплощению и потому что там, в прошлом, грезится симфония, единство, цельность — то есть снятие противоречий в схеме общественного мироздания. Там стройная законченность, пленявшая даже искушенных интеллектуалов-романтиков, которые и создали миф об органичном Средневековье.

Кроме того, не будем забывать, что символом, кульминацией Модерна стала Французская революция, которая развязала ожесточенные гонения на христиан, в частности требуя у римо-католиков присяги Французской Республике в ущерб Риму, то есть отречения от их священноначалия в пользу власти палачей и безбожников. Вообще склонная к парадоксам история навсегда соединила Декларацию прав и свобод человека и гражданина с якобинским террором. Костры инквизиции — эпизод истории Церкви, а гильотина — истории либерализма... Так христиане не могут простить Модерну террора и, возможно, в некоторых случаях не могут простить того, что простой и ясный принцип свободы и равенства впервые провозгласили в Европе не князья церкви, а гонители христианства и хулители слова Божьего. Вероятно, многие умы тайно, неосознанно уязвлены именно этим. Если бы у истоков либерализма стоял афонский игумен или хотя бы французский схоласт, многое было бы по-другому. Христианские истоки западного либерализма — эта мысль не нова, но ее справедливость не столь очевидна, требует сложной диалектической реконструкции, той работы, которую в свое время так и не проделали блестящие умы Церкви, принимавшие современные им порядки как норму. Эти истоки были обнаружены позже, задним числом. Зато всем бросаются в глаза какие-то подозрительные, оккультно-инфернальные, жутковато-двусмысленные масонские символы, которыми украшен апофеоз республик Нового времени. И если даже не рассматривать тему масонской, «мистической» составляющей в истории Модерна и его институтов, остается фактом, что освободительное движение против абсолютизма в Европе во многом осуществлялось носителями отвлеченного деизма, скептиками, если не атеистами. Верующие церковные христиане преимущественно держались за троны и династии, веря в богоустановленность векового порядка и по смирению своему, — а может, и не по смирению, а по страстям своим, — отказываясь от свободы. Но — смиренно ли отказывать в свободе ближнему?

 

5

 

В России с упоением пересказывают легенду, как Серафим Саровский с гневом отослал декабриста, пришедшего к нему за благословением, и как он ликовал, узнав о подавлении восстания на Сенатской площади. В легенде также упомянут мутный колодец — образ революционной, взвихренной России. Мотовилов, автор записок о преподобном, публично отказался поддержать тост за земство и разбил бокал, как бы проклиная этот вполне лояльный царю демократический институт [12] . Однако в наше время уже никто не пытается вернуть крепостное право, сословные привилегии и абсолютное самодержавие без каких-либо представительных институтов — смелые цели декабристов стали нормой жизни; мир не рухнул, жива и Церковь — жива при республиках и конституционных монархиях. И существенная деталь: сам декабрист все-таки пошел к старцу-иеромонаху, а не жертву приносил перед истуканом какого-нибудь Бафомета [13] , готовясь к перевороту. Но факт, мучительный факт, на который обращал внимание Мережковский [14] , — не российская церковь в лице своих иерархов подняла свой голос за свободу чад своих от крепостной неволи, а духовные изгнанники: декабристы, дети многомятежного Модерна, вдохновленные не святыми отцами, а новейшими идеями масонов, романтическими грезами о «древних вольностях» славян. Да, переворот означал насилие, к которому декабристы были готовы, но ведь и превознесенная в храмах как «благочестивейшая» Екатерина II тоже пришла к власти через насилие и цареубийство. Только благословения при дворцовых переворотах никто не спрашивал — законность заговорщиков, как и в Византии, провозглашалась задним числом. Известно, что декабристы были людьми преимущественно глубоко религиозными. Их вожди взошли на виселицу как истинные христиане, в том числе якобинец Пестель, но вообще свержение тронов в Европе шло одновременно с беспощадной критикой веры в Откровение и церковное предание [15] . И вот вам образ: гражданская свобода продается в лавке истории, но продается в одной упаковке с насмешками над Библией и духовенством, вместе с масонскими грезами о Золотом веке, о мировой республике, основанной на братстве, — как будто бы нет Апокалипсиса и его грозных предупреждений о будущем человечества! Итак, враги исторического христианства, исторической  Церкви принесли свободу, чтобы освободить умы от авторитета Библии и святых отцов?! Можно ли принять такую свободу, более того — бороться за нее? Вот вопрос, вставший перед христианами еще тогда, в эпоху шатающихся тронов, и который стоит сейчас — в спорах ли о кощунствах, об однополых браках, о гей-парадах, о непризнанных религиозных общинах, вообще о либеральных принципах в широком смысле. Возможно ли солидаризироваться с врагами исторического христианства, не будучи отступником? Какая солидарность и на какой платформе допустима? Тактическая, прагматическая — не ее ли мы видим в Римско-католической церкви, которая забыла свои энциклики и, по предсказанию Достоевского, оставила троны, переметнувшись к демосу? В порядке возвращения кесарю кесарева? В порядке икономии, снисхождения к человеческим заблуждениям, к «многомятежному человеческому хотению»? Для многих, очень многих, чей голос слышнее, такой вопрос не стоит — то есть решен он отрицательно.

Мы знаем уваровскую триаду «Православие. Самодержавие. Народность». Первая часть триады — это связь с Абсолютом, с Небом; последняя — это стихия земли, истории, материи; средняя часть есть связующее первое и третье. Классическое снятие противоречий в синтезе, вполне в духе классического идеализма и господствующего в то время романтизма. Романтизм впервые обращается к стихии низовой жизни, к органичному быту, к народности — но в то же время держит в уме Абсолют, который являет себя в истории. Та же логика делает самодержца отражением небесной идеи, или живой иконой Бога, как выражаются некоторые православные. В этой схеме найдется место губернаторам и полицмейстерам — далее следуют по нисходящей все градусы мироздания. Это одна из версий политического романтизма наряду с романтизмом декабристов. Французская революция дает другую триаду: «Свобода. Равенство. Братство», в которой все члены лежат в одном горизонте и своей размытой абстрактностью образуют подвижную цикличность. Здесь нет Абсолюта, нет запредельного, нет ссылок на него. Солидарность республиканского братства — солидарность для внутреннего, только человеческого употребления. Ничего религиозного, никакого библейского императива. Это выглядит почти как заговор человечества против небес: человечество строит свое общество само, без оглядки на небо, не требуя помощи свыше, вдохновляясь аллегориями в античном вкусе — прекрасными девами в красных фригийских колпаках. На каком фундаменте будет строиться это братство, если мы видим, что религия постепенно вытесняется из публичного пространства, — чтобы создать вакуум, пустоту, где человек, очищенный от религиозного, будет готов стать кирпичиком грядущего Храма, — какого такого храма, не того ли, где поклонятся антихристу?! Древний Израиль вступил в войну с народами Ханаана, а по сути дела — со всеми культурами идолопоклонников. А здесь Израиль, что же, должен устроить братство с идолопоклонниками, с содомитами, с богохульниками? Демократическая республика игнорирует вопрос о религиозных основаниях жизни, о последних критериях истинности в этике и праве — о чем в первую очередь спрашивает верующее сознание, — но требует полной лояльности к себе. Здесь к братству призван исторический человек, социальный человек, человек-животное эволюционизма, человек-машина Модерна, а где же человек вечный, небесный, внутренний, где сыновство Богу?..

Такие риторические вопросы могли возникнуть только в последние два-три столетия, и не только потому, что в новозаветные времена, в истории ранней Церкви в эпоху ранних Отцов еще не было либерализма, гуманизма, сциентизма, не было идей светского государства и прогресса и прочих идеограмм Модерна, которые никак не состыковываются с апокалиптическими ожиданиями христиан и мешают создавать общество, комфортное для аскетического образа жизни. Дело в том, что само христианство не было идеологией и не нужно было никаких идеологический синтезов — ни с патриархальным обществом, ни с Модерном. Весь Новый Завет — о практике жизни, повседневной жизни на уровне человека, а не цивилизаций или идеологий, хотя практика эта не только социально-прикладная, но и внутренняя. Это было новое откровение о Боге и человеке. О том, что прешел Закон, и побивать камнями грешников уже не надо, что нет ни эллина, ни иудея, ни мужчины, ни женщины, ни свободного, ни раба. Вместо Закона дана была жестокая, самая беспощадная  заповедь: не судить ближнего, не говорить брату своему «рака», благословлять проклинающих и гонящих. «Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми» (Рим. 12: 18), — говорит апостол Павел в Послании Римлянам, — и «радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими» (Рим. 12: 15), — и после подобных увещеваний он произносит слова о власти, о покорности высшим властям. Чтобы понять, в чем тут было откровение, как это прозвучало тогда, нужно, вероятно, рассматривать эти слова в контексте грядущей Иудейской войны, итоги которой со скорбью прозревал Спаситель, направляясь на Голгофу, — когда еврейские женщины рыдали о Нем. Восставших против римского владычества иудеев вело религиозное рвение — убеждение, что богоизбранный народ не должен терпеть над собой власть язычников и борьба за еврейскую власть на Святой земле должна быть духовным императивом. Впрочем, многие в Израиле в условиях злоупотреблений прокураторов желали непосредственного подчинения императору, и, в частности, многие фарисеи, к которым в свое время принадлежал Павел, предпочитали на тот момент римское правление. Сражения, если иудеи не в состоянии были одержать победы, сопровождались массовыми самоубийствами и убийствами собственных семей. Борьба была исступленной, хотя из всех захватчиков Рим был наиболее почтителен к еврейским святныням: в Храме даже приносились ежедневные жертвы от императора и римского народа. Уже после полного поражения Израиля захваченых в Египте повстанцев пытали лишь с одной целью — чтобы они признали цезаря своим повелителем, но еврейские борцы и здесь были непреклонны. И вот за много лет до этой национальной катастрофы Павел, сам иудей и обращаясь преимущественно к иудеям, снимает вопрос о сакральности власти, о высшей санкции для нее: он принимает римскую власть — власть язычников — и сам не преминул при своем аресте заявить о своих правах римского гражданина. В подходе к власти, таким образом, Павел скорей рационален и прагматичен: всякая власть, будь  то римская республика или чистокровная иудейская династия (царствующая тогда династия была идумейской, эллинизированной, коллаборационистской и многими не признавалась), — от Бога, если поддерживает общественный порядок и безопасность. Это видно в последующих словах: «…ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое» (Рим. 13: 4).  Сущность власти, как мы видим, раскрывается в карательно-полицейских функциях, функциях совершенно служебных, прикладных, и нет здесь и намека о великом предназначении Римской империи в перспективе конца времен, нет никакой историософской мистики, «симфонии», «земных икон Небесного царствия» и «живых икон Бога», то есть никаких подобных риторических уступок дальнейшему политическому моменту и привычкам позднеантичного синкретического философствования.

При этом Римская империя в те времена была отнюдь не «Священной», каковой она стала позже в христианской риторике, а некой моделью секулярного глобализованного мира, в котором есть место и иудеям, и идолослужителям, и вере, и неверию, и аскетам, и развратникам. Это был глобальный Земной град, в который христиане должны были войти как миротворцы, радующиеся с радующимися и плачущие с плачущими. Апостолы были посланы не прямиком во дворец цезаря, чтобы организовать симфонию, одним дипломатическим маневром сделать христианство государственной религией, а в города и веси пестрой, многоликой ойкумены — и вовсе не для того, чтобы судить мир, отделять зерна от плевел, а последние бросать в огонь. И зерна и плевелы, оберегаемые либеральным светским правом, должны остаться в истории до ее окончания.

 

Торонто, Канада

(обратно)

Стихи

Лощилов Игорь Евгеньевич — литературовед. Родился в Новосибрске в 1965 году. Окончил Новосибирский государственный педагогический институт. Кандидат филологических наук. Автор статей о жизни и творчестве Н. Заболоцкого, В. Хлебникова, Л. Добычина. Отмечен “Отметиной им. Отца русского футуризма Давида Бурлюка” (1998). Живет в Новосибирске. Материалы, подготовленные Игорем Лощиловым, неоднократно публиковались в “Новом мире”.

 

 

*      *

    * И куколку я видел, и она

Лежала в яслях золота литого

Вокруг произрастали семена

Посаженные старцем из Тамбова

Была та куколка таинственно бледна

Быть может не вполне была здорова

Примерно 1957

Москва

Не приютом, не причалом,

Не оплотом старине,

Этот город стал началом

Жизни, созданной вчерне.

Сколько дедовских преданий,

Пропитавших нас насквозь,

У ворот высотных зданий

Навсегда оборвалось!

Сколько старых колоколен

Разлетелось на кирпич,

Хоть подчас и богомолен

Именитый был москвич!

Помню, как, звериный норов

Спрятав в бороду едва,

В полутьму своих соборов

Шла торговая Москва.

Как, пред Господом исплакан,

Пел смиренный иерей,

Как трубил архидиакон

Благоденствие царей.

Полагалось тут, хоть тресни,

Строить куры старине,

Только люди с Красной Пресни

Оставались в стороне.

В кутерьме своих домишек,

В суете своих невзгод

Сил нетронутых излишек

Трудно сдерживал народ.

Не крестилась, не молилась,

Не растила черева —

Бочкой с порохом дымилась

Православная Москва!

Час настал — взметнулся порох

На громадах баррикад,

Разметал толпу в соборах

И построил новый град.

Из деревни несуразной,

Где ревел архистратиг,

Новый мир звездообразный

Чудодейственно возник.

Город Университета,

Стадиона и Кремля,

Он простерся на полсвета,

Облаками шевеля.

Начинаясь с дальних далей,

По холмам Москвы-реки

Протянулись магистралей

Лучевидные клинки.

Это люди или боги

Рассыпают серебро,

Пролетая сквозь чертоги

Радиального метро?

Выйди в полдень на Волхонку

Или утром на Арбат —

Засосет тебя в воронку

Человечий водопад.

Упирается столица

Головою в небосвод,

И в Москву-реку глядится,

И себя не узнаёт.

1958

 

 

О неизданных стихах Николая Заболоцкого

В домашнем архиве Н. А. Заболоцкого сохранилась подборка поздних стихотворений, содержащая материалы, до сих пор остававшиеся вне поля зрения публикаторов наследия поэта. Это 11 машинописных листов, соединенных скрепкой; здесь аккуратно перепечатаны 8 стихотворений, 6 из которых хорошо известны; под текстами проставлены даты. Состав подборки таков: “Генеральская дача” (1958; л. 1 — 2); “Железная старуха” (1958; л. 3); “Во многом знании немалая печаль…” (1957; л. 4); “Тбилиси” ([1958]; л. 5); “Медленно земля поворотилась…” ([1957]; л. 6); “И куколку я видел, и она…” ([1957?]; л. 7); “После работы” (1958; л. 8); “Москва” (1958; л. 9 — 11).

Тексты всех этих стихотворений поэт оставил вне основного корпуса своих сочинений, узаконенного Литературным завещанием (6 октября 1958 года). Два из них — незавершенный набросок “И куколку я видел, и она…” и “Москва” — предлагаются читателю впервые.

Набросок “И куколку я видел, и она…” датирован приблизительно: “Примерно 1957”. Он перепечатан поэтом без пунктуационных знаков (лишь в первом стихе присутствует запятая, акцентирующая перенос-анжамбеман). Текст обладает известной степенью завершенности; он свидетельствует о возвращении к натурфилософской линии начала 1930-х годов, к поэтическому воплощению мира “тонких капсул” и “блаженного младенчества” насекомых и растений. “Старец из Тамбова” — Иван Владимирович Мичурин (1885 — 1935), образ которого присутствует во всех редакциях стихотворения “Венчание плодами” (1932 — [1948]). Художественная самодостаточность при очевидной незаконченности (и, заметим в скобках, присутствие слова куколка — правда, в разных формах и в разных значениях) роднит публикуемый отрывок с пушкинским текстом “Царь увидел пред собою…” 1833 года. Если будет уместна метафора, это тексты-куколки , в которых, возможно, теплится жизнь будущей бабочки — стихотворения или сказки (известно, что пушкинский набросок связан с работой над “Сказкой о золотом петушке”). Заслуживает внимания и неожиданный иронический контекст для романтического клише “таинственная бледность”.

Соседство “Москвы” и “Тбилиси” в составе подборки, возможно, указывает на обстоятельства, вызвавшие к жизни оба стихотворения: в марте 1958 года в Москве проходила декада грузинского искусства и литературы. Вероятно, работа над стихотворением о Москве предшествовала созданию перекликающегося с ним стихотворения “Подмосковные рощи”, которое Заболоцкий включил в итоговое собрание своих поэтических сочинений. Хореическую “Москву” и написанное четырехстопным ямбом стихотворение о природе Подмосковья роднит своеобразное серьезно-ироническое отношение к истории, хорошо знакомое читателям Заболоцкого по циклу стихотворений (иногда называемому “поэмой”) о Рубруке.

Еще один материал, обнаруженный среди бумаг поэта, также заслуживает публикации — хоть и с некоторыми оговорками.

Пять листов машинописного формата соединены скрепкой; на первом, титульном, напечатано: “Реквием Моцарта. Текст”. Листы 2 — 5 заполнены в два столбца: слева от руки синими чернилами переписан — с неточностями — латинский текст траурной католической мессы (двенадцатичастный вариант); справа — машинописный перевод.

О происхождении этого документа ничего не известно.

Перевод явно предназначен для живого исполнения — для пения, а не для публикации. Текст намеренно архаизован и хранит следы памяти о тексте православной заупокойной службы. Вместе с тем перевод близок к эквиритмическому, с сохранением порядка чередования ударных и безударных слогов и, по возможности, словоразделов. Некоторые слова и сочетания букв в правом и в левом столбиках подчеркнуты, что свидетельствует о целенаправленных поисках фонических эквивалентов.

Текст мессы переводился и неоднократно публиковался при переизданиях клавиров “Реквиемов” Моцарта, Верди и Берлиоза; наряду с анонимными известны переводы О. Г. Шершеневича (Одесса, 1884), А. Н. Майкова и А. А. Фета (СПб., 1870 и 1890 соответственно). Ни с одним из известных вариантов машинопись из архива Заболоцкого не совпадает. Вполне вероятным представляется, что это — неизвестная работа Заболоцкого-переводчика, сделанная по просьбе или по заказу кого-то из знакомых музыкантов, наподобие “Песен Шуберта”, переведенных в 1946 году по инициативе Марии Вениаминовны Юдиной, которая считала Заболоцкого “колоссальным литургическим поэтом” (Ю д и н а М. В. Лучи божественной любви. М. — СПб, 1999, стр. 181).

Сомнения в принадлежности перевода Заболоцкому остаются, но сам факт его присутствия среди бумаг поэта создает новый контекст для таких стихотворений, как “Прощание с друзьями” и “Воспоминание” 1952 года, с их высокой траурной тональностью.

Благодарю Антона Кюналя (Таллин) за консультации по истории переводов и традиции исполнения “Реквиема” на русском языке, а также за сверку латинского текста мессы.

 

 

Реквием Моцарта

Текст

1

Requiem aeternam dona eis, Domine,

et lux perpetua luceat eis.

Te decet hymnus, Deus, in Sion et

Tibi reddetur votum in Jerusalem;

Exaudi orationem meam ad te omnis

Caro veniet, Kyrie eleison, Christe.

      1

Вечный покой даруй им, Господи,

и свет непрестанный да светит им.

Тебе подобает песнь в Сионе и

Тебе воздается обет в Иерусалиме.

Услышь моление мое, к Тебе придет

всякая плоть, Господи помилуй, Христе!

2

Dies irae, dies illa

Solvet saeclum in favilla,

Teste David cum Sibylla.

Quantus tremor est futurus,

Quando Judex est venturus,

Cuncta stricte discussurus.

         2

Гнева день тот жестокий

потрясет весь мир глубоко

по свидетельству пророка.

Будет страх и трепет многий,

как Судья приидет строгий,

поразит сердца тревогой.

3

Tuba mirum spargens sonum

Per sepulcra regionum,

Coget omnes ante thronum.

Mors stupebit et natura,

Cum resurget creatura,

Judicanti responsura.

Liber scriptus proferetur,

In quo totum continetur,

Unde mundus judicetur.

Judex ergo cum sedebit,

Quidquid latet apparebit,

Nil inultum remanebit.

Quid sum miser tunc dicturus?

Quem patronum rogaturus,

Cum vix justus sit securus?

      3

Возгремит труба большая,

все могилы оглашая,

мертвецов на суд сзывая.

Вся природа и сама смерть оцепенеет,

когда восстанет вся тварь,

чтобы давать ответ Судии.

Принесен будет свиток,

в котором написано всё,

в чем мир должен дать ответ.

Когда воссядет Судия,

всё, что скрыто, откроется

и ничто не останется без наказания.

Что сказать могу решиться,

Чем я в силах защититься,

Коль и праведник страшится?

4

Rex tremendae majestatis,

Qui salvandos salvas gratis,

Salva me, fons pietatis.

      4

Царь ужасающего величья,

ты легко спасаешь всякого избранника,

спаси и меня, источник милости!

5

Recordare, Jesu pie

Quod sum causa tuae viae,

Ne me perdas illa die.

Quaerens me sedisti lassus,

Redemisti crucem passus;

Tantus labor non sit cassus.

Juste judex ultionis,

Donum fac remissionis

Ante diem rationis.

Ingemisco tanquam reus,

Culpa rubet vultus meus;

Supplicanti parce, Deus!

Qui Mariam absolvisti,

Et latronem exaudisti,

Mihi quoque spem dedisti.

Preces meae non sum dignae,

Sed tu, bonus, fac benigne,

Ne perenni cremer igne.

Inter oves locum praesta,

Et ab haedis me sequestra,

Statuens in parte dextra.

      5

Помяни, благий Иисусе,

что ради меня сошел Ты на землю

и не погуби меня в тот день.

Ища меня, Ты нес труды и томленье,

Ты искупил меня, претерпев распятие,

да не погибнут напрасно те муки!

О праведный Судия-мститель,

даруй мне утешение

раньше судного дня!

Как преступник, я рыдаю,

от стыда огнем пылаю,

пощади меня, взываю!

Ты, Марию оправдавший,

на кресте злодею внявший,

тем и мне надежду давший!

Недостойные моленья

ты прими, дай снисхожденье,

да избавлюсь от мученья!

Я к овцам твоим пристану,

отдели меня от козлищ

и поставь меня направо.

6

Confutatis maledictis,

Flammis acribus addictis,

Voca me cum benedictis.

Oro supplex et acclinis,

Cor contritum quasi cinis,

Gere curam mei finis.

      6

Разразивши осужденных,

страшным пламенем сожженных,

призови мя средь блаженных!

Умоляю униженно

сердцем, в пепел обращенным,

пусть умру непостыженным!

7

Lacrimosa dies illa,

Qua resurget ex favilla

Judicandus Homo reus.

Huic ergo parce, Deus,

Pie Jesu Domine,

Dona eis requiem.

      7

Сколь плачевно то мгновенье,

встанет вновь из гроба тленье,

на суд Господа творенье.

Боже, дай ему прощенье,

Иисусе преблагой,

вечный дай ему покой!

8

Domine Jesu Christe, Rex gloriae,

Libera animas omnium fidelium defunctorum

De poenis inferni et de profundo lacu.

Libera eas de ore leonis,

Ne absorbeat eas tartarus,

Ne candant in obscurum:

Sed signifer sanctus Michael

Repraesentet eas in lucem sanctam,

Quam olim Abrahae promisisti,

Et semini ejus.

      8

Господи Иисусе Христе, царю славы!

Избави души всех почивших

от мук ада и от глубокой

пропасти. Избавь их от уст львиных,

да не поглотит их бездна, да не

падут во мрак! Но пусть знаменосец

святой Михаил сопроводит

их к свету вечному,

который Ты древле обещал Аврааму

и семени его.

<9>

Hostias et preces tibi, Domine loudis

offerimus, tu suscipe pro animabus

illis, quarum hodie memoriam

facimus, fac eas, Domine, de morte

transfre ad vitam, quam olim

Abrahae promisisti et semini ejus.

      9 Возношение даров

Жертвы и моления приносим Тебе,

            Господь славы,

            прими их за души,

            о них же ныне поминание

творим, да перейдут они, Боже, от смерти

к жизни вечной, которую ты древле

обещал Аврааму и семени его!

10

Sanctus, sanctus, sanctus, Dominus

Deus Sabaoth, Pleni sunt

caeli et terra gloria tua.

Hosanna in excelsis.

      10

Свят, свят, свят, Господь

Бог Саваоф! Исполни

небо и земля славы Твоея!

Осанна в вышних!

11

Benedictus, qui venit in nomine

Domini. Hosanna in excelsis.

      11

Благословен грядый во имя

Господне! Осанна в вышних!

12

Agnus Dei, qui tollis peccata

mundi, dona eis requiem.

sempiternam. Lux aeterna luceat

eis, Domine, cum sanctis tuis

in aeternum quia pius es.

Kyrie eleison

      12

Агнец Божий, вземляй грехи

мира, даждь нам покой

вечный. И свет непрестанный да светит

им, Господи, со святыми Твоими

во веки, ибо Ты милосерд.

Господи, помилуй!

Новый свет на историю текста стихотворения “Город в степи” 1947 года, впервые опубликованного в журнале “Новый мир” (1947, № 5), проливают два источника из фонда А. Е. Крученых в Российском государственном архиве литературы и искусства (Москва). Эти материалы связаны с именем О. В. Ивинской, от которой, вероятно, они и перешли в руки фондообразователя. С Ивинской и ее дочерью Крученых поддерживал дружеские и соседские отношения; по воле случая он был среди лиц, присутствовавших в квартире Ивинской в момент ее ареста в октябре 1949 года

Первый документ — небольшое деловое письмо, посланное 11 мая 1947 года из Тбилиси (РГАЛИ, ф. 1334, оп. 1, ед. хр. 505), куда Заболоцкий был командирован Союзом писателей, согласно официальной формулировке, “для ознакомления с новыми промышленными объектами Грузии”. Поездку организовал В. В. Гольцев; кроме Заболоцкого, в состав московской делегации входили Н. С. Тихонов, П. Г. Антокольский и А. П. Межиров. Ивинская заведовала тогда отделом работы с начинающими авторами в редакции, которую возглавлял К. М. Симонов. Текст письма таков:

 

Дорогая Ольга Всеволодовна!

Посылаю “Город в степи” — исправленный вариант. Думаю, что теперь возражений не будет. Но верблюд, конечно, стал беднее. Простите за плохо переписанные стихи. Здесь, по правде говоря, пока не до стихов, т. к., прилетев вчера, мы попали в шум и суету первых встреч, что продолжается и сегодня. Прошу передать мой привет Лидии Корнеевне. Будьте здоровы и пишите мне по адресу Симона Чиковани.

Н. Заболоцкий.

 

В архиве Крученых хранится автограф первоначальной редакции стихотворения (РГАЛИ, ф. 1334, оп. 1, ед. хр. 1136, л. 17 — 18). “Верблюд” из 3-й части представлен здесь в своем изначальном пространном великолепии:

 

И вот, ступив ногой на солончак,

Стоит верблюд, Ассаргадон пустыни,

Дитя печали, гнева и гордыни,

С тысячелетней тяжестью в очах.

Косматый лебедь каменного века,

Он плачет так, что слушать нету сил,

Как будто в этом царстве человека

Остаток жизни стал ему не мил.

Как будто все отчаянье природы

Он воплотил в надменности своей.

И что ему высокий мир свободы,

Коль нет ему свободы от скорбей?

Он — азиат, он с головы до ног

Пропитан черной мглой магометанства,

Преодолев пустыни и пространства,

Он сам себя преодолеть не мог.

 

“Компромиссный” вариант, напечатанный в журнале, вероятно, был наскоро придуман Заболоцким, чтобы не “затормозить” публикацию, и послан Ивинской; после стиха “Косматый лебедь каменного века” осталось лишь:

 

В сухих волнах тяжелого песка

Преодолевший рядом с человеком

Пустыни дикие и грузные века.

 

Вынужденная “скомканность” этих строк явно не соответствовала изощренной поэтике и сложной музыкальной композиции стихотворения (см.: E t k i n d Е. Словесная аналогия музыкально-симфоническому циклу. Поэма Н. Заболоцкого “Город в степи”. — В кн.: Э т к и н д Е. Г. Материя стиха. Paris, 1978, стр. 479 — 490; то же. СПб., 1998, стр. 479 — 491).

В авторском Своде 1948 года появляется третий вариант; его принято считать окончательным. После строки “С тысячелетней тяжестью в очах” здесь следует:

 

Косматый лебедь каменного века,

Он плачет так, что слушать нету сил,

Как будто он, скиталец и калека,

Вкусив пространства, счастья не вкусил.

Закинув череп за предел земной,

Он медленно ворочает глазами,

И тамариск, обрызганный слезами,

Шумит пред ним серебряной волной.

 

При подготовке сборника 1957 года поэт внес изменение в стих “Закинув череп за предел земной”, который обрел вид, знакомый по всем позднейшим переизданиям: “Закинув темя за предел земной” (З а б о л о ц к и й Н. А. Стихотворения. М., 1957, стр. 61).

“Гонителей” Заболоцкого из редакции “Нового мира” 1947 года (главными, судя по воспоминаниям Л. К. Чуковской, были А. Ю. Кривицкий и А. М. Борщаговский) в исходной версии насторожили, вероятно, не только слово “азиат”, идеологически “сомнительное” упоминание ислама и противопоставление “высокого мира свободы” и неких “скорбей”. В отвергнутых строках слышна спрятанная за холодноватой одической риторикой нота глубокого экзистенциального отчаяния, незримо присутствующая в поэзии Заболоцкого после лагерей: “...Как будто все отчаянье природы / Он воплотил в надменности своей”.

В контексте поэтической системы Заболоцкого пропитанный “черной мглой магометанства” верблюд — отсылка (содержащая, впрочем, и элемент полемики) к “Зверинцу” Велимира Хлебникова (1909, 1911), где “верблюд, чей высокий горб лишен всадника, знает разгадку буддизма и затаил ужимку Китая”, а “в лице тигра, обрамленном белой бородой и с глазами пожилого мусульманина, мы чтим первого последователя пророка и читаем сущность ислама”.

 

На сегодняшний день литературное наследие Николая Заболоцкого опубликовано почти полностью. Несколько произведений, однако, упоминаются и учитываются довольно редко; их публикация была включена в состав книг и статей, не всегда прямо связанных с именем Заболоцкого. По разным причинам их не принято включать в состав сборников поэта; редко учитываются они и при подготовке новых изданий. Приведем в заключение список этих сочинений:

стихотворное послание к Михаилу Касьянову “Здорово, друг, от праздной лени…” от 21 июля 1921 г. (Л о щ и л о в И. Е. Поэмы Николая Заболоцкого: комментарий к утраченному. — В сб.: “Текст — комментарий — интерпретация”. Новосибирск, Изд-во НГПУ, 2008, стр. 147 — 150);

стихотворение “я голого не пью и не люблю”, написанное 12 сентября 1926 г. после посещения мастерской П. Н. Филонова (Э р л ь В. Вокруг Хармса. — “Транспонанс”, 1984, № 11 [февраль-март], стр. 100 — 101; Э р л ь В. И. С кем вы, мастера той культуры? СПб., “Юолукка”, 2011, стр. 31 — 32; здесь же содержится указание на то, что стихотворение “По дороге я бегу…”, нередко приписываемое Д. И. Хармсу, было сочинено Н. А. Заболоцким и Е. Л. Шварцем, в соавторстве);

стихотворение “Закон простоты”, написанное не позднее 1928 г. (С м и р- н о в И. П. Зачеркнутое стихотворение. — “Нева”, 1973, № 5, стр. 199; “Н. А. За- болоцкий: Pro et Contra”. Антология. СПб., Изд-во РХГА, 2010, стр. 588 — 589);

“Ночные беседы” 1929 г., ранняя редакция первых трех глав поэмы “Торжество Земледелия” (З а б о л о ц к и й Н. А. Ночные беседы. Публикация, подготовка текста и вступительная заметка Самуила Лурье. — “Звезда”, 2003, № 5, стр. 58 — 64; З а б о л о ц к и й Н. Н. К истории создания поэмы Н. А. Заболоцкого “Торжество Земледелия”. — В кн.: “„И ты причастен был к сознанью моему…”. Проблемы творчества Николая Заболоцкого”. М., Изд-во РГГУ, 2005, стр. 13 — 25);

“сценарий к детскому игровому фильму” “Приключения барона Мюнхгаузена” 1934 г. (“Киноведческие записки”. Историко-теоретический журнал. 2007, № 84, стр. 228 — 254);

стихотворение “На Высокой горе у Тагила” 1948 г. (Л о щ и л о в И. Е. Николай Заболоцкий: три сюжета. — В сб.: “Поэтика финала”. Новосибирск, Изд-во НГПУ, 2009, стр. 111 — 112; “Заболоцкий: Pro et Contra”, стр. 711 — 712);

текст Государственного гимна СССР, посланный на конкурс в 1955 году, и перевод аналогичного текста Симона Чиковани (“Тексты Гимна Советского Союза (Десять вариантов)”. М., 1956 [брошюра, изданная без указания тиража для членов комиссии по подготовке нового текста Государственного гимна]; Л о щ и л о в И. Е. Николай Заболоцкий: три сюжета. — В сб. “Поэтика финала”, стр. 118, 125 — 126; “Н. А. Заболоцкий: Pro et Contra”, стр. 719, 726 — 727);

строфа из незавершенного стихотворения “Энгельс” 1957 г. (Л о щ и- л о в И. Е. Поэзия Николая Заболоцкого: наука и паранаука. — В сб.: “Язык как медиатор между знанием и искусством. Проблемы междисциплинарных исследований художественного текста”. М., ИРЯ РАН; “Азбуковник”, 2009, стр. 186);

текст песни для кинофильма Г. М. Козинцева и Л. З. Трауберга “Одна”, 1931 г. (К о з и н ц е в Г. М. Собрание сочинений. В 5-ти томах. Т. 5. Л., “Искусство”, 1982, стр. 193 — 194).

Игорь ЛОЩИЛОВ

(обратно)

«Чистый понедельник»

Лекманов Олег Андершанович — филолог, литературовед. Родился в 1967 году в Москве. Окончил Московский педагогический университет. Доктор филологических наук, профессор факультета филологии НИУ ВШЭ. Автор книг «Книга об акмеизме и другие работы» (Томск, 2000), «Осип Мандельштам» (М., 2004) и др. Живет в Москве.

 

 

1

 

В самом начале рассказа «Чистый понедельник» Иван Бунин, показывая героиню сквозь призму восприятия героя, набрасывает непроницаемый до поры до времени покров тайны на ее личность: «…она была загадочна, непонятна для меня, странны были и наши с ней отношения, — совсем близки мы все еще не были; и все это без конца держало меня в неразрешающемся напряжении, в мучительном ожидании…» (VI, 189) [1] .

Ключ к личности героини и к загадке ее отношения к герою Бунин ненавязчиво протягивает внимательному читателю ближе к концу рассказа, в том месте, где она вслух цитирует обширные выдержки из древнерусской «Повести о Петре и Февронии»:

«— Я русское летописное, русские сказания так люблю, что до тех пор перечитываю то, что особенно нравится, пока наизусть не заучу. „Был в русской земле город, названием Муром, в нем же самодержствовал благоверный князь, именем Павел. И вселил к жене его диавол летучего змея на блуд. И сей змей являлся ей в естестве человеческом, зело прекрасном...”

Я шутя сделал страшные глаза:

— Ой, какой ужас!

Она, не слушая, продолжала:

— Так испытывал ее Бог. „Когда же пришло время ее благостной кончины, умолили Бога сей князь и княгиня преставиться им в един день. И сговорились быть погребенными в едином гробу. И велели вытесать в едином камне два гробных ложа. И облеклись, такожде единовременно, в монашеское одеяние...”» (VI, 196).

Это место заинтересовало Е. А. Яблокова, который посвятил ему специальный абзац в своей интересной работе о бунинском рассказе: «…следует обратить внимание на то, что текст жития привлекается автором „Чистого понедельника” в существенно переработанном виде. Героиня, знающая этот текст, по ее словам, досконально <…> контаминирует две совершенно разные фабульные линии „Повести о Петре и Февронии”: эпизод искушения жены князя Павла, к которой в облике ее мужа является дьявол-змей, затем убитый братом Павла, Петром, — и историю жизни и смерти самого Петра и его жены Февронии. В результате создается впечатление, будто „благостная кончина” персонажей жития находится в причинно-следственной связи с темой искушения (ср. объяснение героини: „Так испытывал <…> Бог”). Абсолютно не соответствуя действительному положению вещей в житии, данная идея вполне логична в контексте бунинского рассказа: „сочиненный” самой героиней образ не поддавшейся искушению женщины, которая даже в браке сумела предпочесть „суетной” телесной близости вечное духовное родство, психологически близок ей» [2] .

Здесь верно абсолютно все, кроме интерпретации, которая абсолютно неверна: ведь бунинская героиня вовсе не отказывается от телесной близости с героем, а, наоборот, кощунственно отдает ему себя в ночь после чистого понедельника, между первым и вторым (строжайшими) днями пасхального поста. Пасть физически как можно ниже, чтобы потом духовно вознестись как можно выше — вот как героиня самой своей жизнью «интерпретирует» ею же «смонтированный» из двух разных глав «Повести о Петре и Февронии» эпизод «жития» никогда не существовавшей «княгини».

В финале «Чистого понедельника» в пару к князю и княгине из монолога героини упоминаются настоящие княгиня и князь — Елизавета Федоровна и Дмитрий Павлович Романовы, в чьих пореволюционных биографиях уже за пределами бунинского рассказа воплотятся два диаметрально противоположных варианта судьбы представителей царской семьи. Дмитрий Павлович более или менее благополучно доживет в эмиграции до 1942 года. Елизавета Федоровна будет сброшена большевиками в шахту «Новая Селимская» близ Алапаевска (сравним в рассказе героини микрофрагмент о «гробном ложе» в «камне»), причем рядом с телом великой княгини найдут тело сестры Марфо-Мариинской обители Варвары Яковлевой. Это биографическое обстоятельство может быть без натяжки спроецировано на предполагаемую участь героини Бунина, чья фигура на последней странице «Чистого понедельника» отчетливо подсвечена метонимическим отсветом не только от облика, но и от судьбы Елизаветы Федоровны.

Героя же героиня первоначально обрекает на незавидную роль «змея», причем в интересующем нас сейчас эпизоде он сам невольно подыгрывает своей возлюбленной, делая «страшные глаза» во время ее рассказа о «городе Муроме». Напомним также ту реплику героини, в которой она необдуманно передоверяет характеристику героя пьяному актеру (Василию Качалову): «Конечно, красив. Качалов правду сказал… „Змей в естестве человеческом, зело прекрасном…”» (VI, 198).

Как видим, поведение героини только кажется герою и вслед за ним читателю загадочным и немотивированным: «Всё причуды, московские причуды!» (VI, 197).

На самом деле большинство ее поступков рационализировано до предела — подчинено жесткой логике неуклонно воплощаемого плана.

Эта сухая рациональность вступает в «Чистом понедельнике» в противоречие с подлинной загадочностью и непредсказуемостью человеческих чувств, не желающих соответствовать никаким, пусть даже идеально выстроенным, предначертаниям.

Особенно важной и выразительной представляется нам та вроде бы проходная сцена рассказа, в которой героиня на несколько мгновений вырывается из-под власти жесткой схемы и внезапно для себя самой устанавливает с героем зрительный, а не умозрительный контакт (здесь и далее курсив в цитатах везде мой. — О. Л. ):

«Я шел за ней, с умилением глядел на ее маленький след, на звездочки, которые оставляли на снегу новые черные ботики — она вдруг обернулась, почувствовав это:

— Правда, как вы меня любите! — сказала она с тихим недоумением, покачав головой» (VI, 194).

Здесь исподволь подготовляются не только трогательные подробности расставания героев («прижалась своей щекой к моей, — я чувствовал, как моргает ее мокрая ресница» — VI, 199), совершенно не укладывающиеся в схему праведная «княгиня»/«змей-искуситель», но и почти мистическое угадывание героиней присутствия героя, смотрящего на нее из темноты в финале рассказа: «И вот одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом, загородив свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как раз на меня... Что она могла видеть в темноте, как могла она почувствовать мое присутствие?» (VI, 200).

Нужно, впрочем, отметить, что почти неизбежная мученическая кончина героини снимает для Бунина все вопросы о правильности или неправильности ее выбора.

Сходные ощущения владеют в финале и героем. Он оказывается способным почувствовать, что не должен препятствовать героине пройти ее крестный путь, и добровольно с него самоустраняется: «Я повернулся и тихо вышел из ворот» (VI, 200).

 

2

 

Возвращаясь на ту страницу «Чистого понедельника», где героиня произвольно перетолковывает два эпизода «Повести о Петре и Февронии», еще раз обратим внимание на ситуацию резкого перелома , которая воспринимается ею как необходимое условие перехода от греха к праведности, а потому бескомпромиссно воссоздается в рамках собственной жизни.

Это словосочетание — «резкий перелом» — помогает многое объяснить и в рассказе «Чистый понедельник», и в разговоре об особенностях авторской позиции Бунина.

Начнем с того, что резкий перелом от масленичного легкомысленного веселья к суровому стоицизму Великого поста обозначается как раз тем днем в году, чье нецерковное название стало заглавием рассказа, — чистым понедельником. Героиня, как мы помним, сознательно и многократно грешит вечером этого дня: уподобляет себя «певице» «на эстраде» (VI, 197), потом отправляется в театр на капустник, там много курит и «все прихлебыва<ет> шампанское» (VI, 197), а ночью — отдает себя герою.

Резким переломом — от аскетизма к роскоши — делится надвое едва ли не каждый московский день героини: «…за обедами и ужинами ела не меньше меня, любила расстегаи с налимьей ухой, розовых рябчиков в крепко прожаренной сметане <…> выезжая, она чаще всего надевала гранатовое бархатное платье и такие же туфли с золотыми застежками (а на курсы ходила скромной курсисткой, завтракала за тридцать копеек в вегетарианской столовой на Арбате)» (VI, 190, 191).

Резкие переломы между тьмой и светом, холодом и теплом, белым снегом и черными силуэтами прохожих описываются в зачине «Чистого понедельника»: « Темнел московский серый зимний день, холодно зажигался газ в фонарях, тепло освещались витрины магазинов — и разгоралась вечерняя, освобождающаяся от дневных дел московская жизнь: гуще и бодрей неслись извозчичьи санки, тяжелей гремели переполненные, ныряющие трамваи, — в сумраке уже видно было, как с шипением сыпались с проводов зеленые звезды — оживленнее спешили по снежным тротуарам мутно чернеющие прохожие...» (VI, 189).

Сходный контраст значимо возникает и в финале рассказа: «…шагом ездил, как тогда, по темным переулкам в садах с освещенными под ними окнами <…>. На Ордынке я остановил извозчика у ворот Марфо-Мариинской обители: там во дворе чернели кареты, видны были раскрытые двери небольшой освещенной церкви <…> только я вошел во двор, как из церкви показались несомые на руках иконы, хоругви, за ними, вся в белом , длинном, тонколикая, в белом обрусе с нашитым на него золотым крестом на лбу, высокая, медленно, истово идущая с опущенными глазами, с большой свечой в руке, великая княгиня; а за нею тянулась такая же белая вереница поющих, с огоньками свечек у лиц, инокинь или сестер <…>. И вот одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом, загородив свечку рукой , устремила взгляд темных глаз в темноту , будто как раз на меня... Что она могла видеть в темноте , как могла она почувствовать мое присутствие?» (VI, 200).

Изображая в «Чистом понедельнике» архитектурный облик Москвы, Бунин тоже акцентирует внимание читателя на тех городских объектах, которые не переживут резкого перелома в новейшей истории России и падут жертвой градостроительной политики советского государства. В рассказе упоминаются уже давно уничтоженные к моменту его написания Красные ворота, храм Христа Спасителя, Иверская часовня, собор Спаса на Бору, Чудов и Зачатьевский монастыри…

Все эти резкие переломы идеально накладываются на хронологию бунинского рассказа, основная часть действия которого разворачивается зимой 1913 года (в этом году чистый понедельник пришелся на 25 февраля), а финал — в декабре рокового для России 1914 года — «Приближался не календарный, / Настоящий двадцатый век», по позднейшей формуле Ахматовой. Но, может быть, еще важнее обратить внимание на число, месяц и год, которыми датирован рассказ, — 12 мая 1944 года. Этот день мог восприниматься Буниным как день важнейшего лично для него перелома в великой войне России с нацизмом, за ходом которой писатель напряженно следил из оккупированного фашистами французского Грасса. Именно 12 мая 1944 года, по официальной советской версии, была завершена военная операция по освобождению того места, откуда многие соотечественники автора «Чистого понедельника» в свое время навсегда покинули Россию, — Крымская кампания. По сводкам, передававшимся по радио и напечатанным в советских и европейских газетах, 12 мая войска Четвертого Украинского фронта полностью закончили ликвидацию остатков войск противника в районе мыса Херсонес.

В день, когда в очередной раз переламывалась судьба России, Бунин закончил работу над рассказом, события которого также происходят в переломном для России году и чья героиня, сознательно переломившая свою судьбу на «темную» и «светлую» половинки, как подметил еще Л. К. Долгополов, воплотила в себе загадочную душу России [3] .

В последнем пункте (прибавим мы от себя) Бунин неожиданно оказался близок к Александру Блоку.

 

3

 

Русский модернизм и великая русская литература в «Чистом понедельнике» тоже предстают двумя полюсами в сознании героини. С одной стороны, она приходит слушать лекцию Андрея Белого в московский «Литературно-художественный кружок» и пытается читать «Огненного ангела» Брюсова.  С другой — «долго» глядит «на чеховский могильный памятник» (VI, 195) на Новодевичьем кладбище, а на стене в ее комнате висит репродукция репинского портрета «Лев Толстой босой».

При этом Андрей Белый со Львом Толстым, изломанный (по Бунину) модернизм с великим реализмом, как и падение с вознесением, не только противостоят друг другу в прихотливом сознании героини (и, что еще важнее, в самом «Чистом понедельнике»), но и взаимодополняют друг друга, уживаются друг с другом.

Задача третьего, заключительного фрагмента нашей заметки — на примере отсылок в бунинском рассказе к Александру Блоку показать, что резкость и простота многочисленных переломов в «Чистом понедельнике» смягчается и отчасти компенсируется сложностью отношения Бунина к некоторым из тех явлений, которыми, казалось бы однозначно, маркируется в тексте негативный полюс, полюс «падения».

Как известно, автор «Чистого понедельника» терпеть не мог Блока, что отразилось, например, в его «Окаянных днях», где Блок попросту назван «человеком глупым» (VI, 277). В бунинских «Воспоминаниях» 1950 года черновые блоковские записи к неосуществленной пьесе о Христе обозваны «чудовищными низостями» (IX, 32), трагический финал поэмы «Двенадцать» — «галиматьей» (IX, 150), а сам Блок — «нестерпимо поэтичным поэтом» ( IX, 146).

Тем интереснее убедиться в том, что уже в первый абзац «Чистого понедельника» инкрустирована цитата из Блока. Приведем еще раз отрывок из этого абзаца: «…тяжелей гремели переполненные, ныряющие трамваи, — в сумраке уже видно было, как с шипением сыпались с проводов зеленые звезды» (VI, 189).

Словосочетание «зеленые звезды», разумеется, встречается в русской прозе не только у Блока, в частности, мы находим его в книге «Сестры» «Хождения по мукам» (1922) Алексея Толстого, в «Чапаеве» (1923) Дмитрия Фурманова, да и у самого Бунина в раннем рассказе «Танька» 1892 года: «Сани тихо бежали в чащах, опушенных, как белым мехом, инеем. Сквозь них роились, трепетали и потухали огоньки, голубые, зеленые звезды… » (I, 273).

Однако для позднего Бунина образ «зеленой звезды», несомненно, ассоциировался именно с Блоком, а конкретнее — с тем блоковским инскриптом Валерию Брюсову на книге «Стихи о Прекрасной Даме», который автор «Чистого понедельника» привел и раздраженно откомментировал во все тех же «Воспоминаниях»: «Законодателю русского стиха, Кормщику в темном плаще, Путеводной Зеленой Звезде… » (IX, 27).

Еще одна явная цитата из Блока возникает на второй странице рассказа, когда героиня делится с героем своим обонятельным наблюдением: «Непонятно, почему, — говорила она в раздумье, гладя мой бобровый воротник, — но, кажется, ничего не может быть лучше запаха зимнего воздуха, с которым входишь со двора в комнату...» (VI, 190).

Реплика героини почти прямо отсылает нас к хрестоматийным строкам:

 

Морозной пылью серебрится

Его бобровый воротник… —

 

из первой главы «Евгения Онегина», причем эта отсылка функциональна, поскольку и в первой главе пушкинского романа, и в «Чистом понедельнике» праздная жизнь центральных персонажей показана через посещение ими театров, услаждение изысканными яствами и возведенное в ранг ритуала одевание и раздевание.

Но пушкинская цитата сплавлена в «Чистом понедельнике» с воспроизведением ситуации из начальных строк известнейшего стихотворения Блока 1908 года:

 

Она пришла с мороза,

Раскрасневшаяся,

Наполнила комнату

Ароматом воздуха и духов… 

 

В бунинском наложении цитаты из «Евгения Онегина» на реминисценцию из Блока было бы соблазнительно усмотреть попытку ненавистника модернизма «подправить» Блока с помощью Пушкина.

Однако к полемике диалог Бунина с Блоком в «Чистом понедельнике» отнюдь не сводится.

Во-первых, при помощи подтекстов из едва ли не самого известного блоковского стихотворения Буниным конструируется тот загадочный образ героини, о котором мы писали выше. Героиня часто предстает перед героем именно что «незнакомкой»: «…она была загадочна, непонятна для меня…» (VI, 189), «Это вы меня не знаете…» (VI, 194), «…вы даже и не подозреваете этого…» (VI, 194) и проч. и проч. Сначала сообщается, что герой «каждый вечер» «возил» героиню «обедать» в «рестораны» (VI, 189). Затем дважды и особо подчеркивается ее пристрастие к «шелкам» (сравним у Блока — «Девичий стан, / Шелками схваченный»). Потом героиня изображается проходящей «меж столиков»: «И она, улыбаясь, поднялась и, ловко, коротко притопывая, сверкая сережками, своей чернотой и обнаженными плечами и руками, пошла с ним среди столиков , провожаемая восхищенными взглядами и рукоплесканиями» (VI, 198). А в эпилоге к рассказу уже сам герой отчасти уподобляется лирическому герою «Незнакомки»: он «долго пропадал по самым грязным кабакам, спивался, всячески опускаясь все больше и больше» (VI, 200).

Во-вторых, в эпилоге к «Чистому понедельнику» бунинская аналогия «героиня — Россия», как мы уже отмечали, подкрепляется отсылкой к соответствующему стихотворению Блока. В его пятой строфе, как все помнят, Россия наряжена в «плат узорный до бровей», а в финале «невозможное» становится «возможным», когда и если «блеснет в дали дорожной / Мгновенный взор из-под платка...». В эпилоге к бунинскому рассказу абсолютно «невозможная» со всех точек зрения встреча героя с героиней и узнавание героя героиней обставляются почти «по-блоковски»: «…одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом , загородив свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как раз на меня …» (VI, 200).

Но и тут Бунин не только цитирует автора «России», но и «исправляет» его. «Сколько было противных любовных воплей Блока: „О, Русь моя, жена моя”, и олеографического „узорного плата до бровей!”» (IX, 150), — негодовал Бунин в своих «Воспоминаниях». Сам он в «Чистом понедельнике» симптоматически заменил « узорный плат» на « белый плат».

Напомним также, что его героиня (Россия?) решительно отводит матримониальные притязания героя: «Нет, в жены я не гожусь. Не гожусь, не гожусь…» (VI, 192).

[1] Здесь и далее произведения Бунина цитируются по изданию: Б у н и н  И. А. Полное собрание сочинений в 13-ти томах. М., «Воскресенье», 2006, с указанием номера тома и страницы в круглых скобках.

 

[2] Я б л о к о в  Е.  А. Толстовский подтекст в рассказе Бунина. «Чистый понедельник» и «После бала». Цит. по ресурсу <http://likbez24.ru> .

 

[3] См.: Д о л г о п о л о в  Л.  К. Рассказ «Чистый понедельник» в системе творчества Бунина эмигрантского периода. — В кн.: Д о л г о п о л о в  Л.  К. На рубеже веков.  М., «Советский писатель», 1977, стр. 319 — 344. 

 

(обратно)

А было ли «Слово…» в начале?

Ранчин Андрей Михайлович родился в Москве в 1964 году. Доктор филологических наук, профессор кафедры истории русской литературы филологического факультета МГУ. Автор научных книг «Статьи о древнерусской литературе» (М., 1999), «Вертоград златословный. Древнерусская книжность в интерпретациях, разборах и комментариях» (2007). Живет в Москве. Постоянный автор «Нового мира».

 

 

«Слово о полку Игореве» — воистину «трудные повести», как назвал свое творение сам автор во вступлении. Уникальная рукопись в 1812 году сгорела вместе с домом ее владельца графа Мусина-Пушкина на Разгуляе. Пожар захваченной Наполеоном Москвы не только «способствовал ей много к украшенью», как считал беспечный грибоедовский полковник Скалозуб. Рукописи, к сожалению, горят…

К тому времени, правда, текст «Слова…» был издан по рукописи — единственный раз — в 1800 году. Кроме того, сохранилась так называемая Екатерининская копия — рукопись, изготовленная для императрицы Екатерины II скорее всего в 1795 — 1796 годах. Но как издание 1800 года, так и Екатерининская копия, по-видимому, содержат опечатки и описки, а иногда — примеры ошибочного воспроизведения оригинала, вызванные его неверным пониманием.

Но это «мелочи». В сущности, в произведении неясно всё. «Слово…» не похоже ни на один из известных нам жанров древнерусской книжности и устного творчества. Несмотря на многочисленные переклички отдельных образов или выражений и с древнерусской оригинальной и переводной словесностью (от летописей и проповедей до Библии), и с русским фольклором, этот памятник остается одиноким, в старинной книжности он чувствует себя неуютно: мы не знаем его исконного контекста, словесного окружения. Это окружение, этот контекст были живым воздухом, наполнявшим ткань «Игоревой песни». Питательной почвой, в которой был укоренен памятник. Без их знания читающим произведение сиротеет, превращаясь в предмет для толкований, в лучшем случае оказывающихся более-менее убедительными гипотезами. А в худшем — мыслительными химерами.

Не случаен грандиозный разброс мнений о жанре, авторской позиции, мировоззрении автора «Слова…», о его отношении к князю Игорю. Никакой другой памятник древнерусской книжности таких споров не вызывает.

Некоторые черты этого сочинения — если считать его творением древнерусской эпохи — изумляют. Удивительно изображение Игорева похода не в форме последовательного описания событий (как в летописных повестях или же в народном эпосе, в былинах), а с помощью прихотливого «пунктира» из символических образов — иносказаний. Чтобы понять смысл текста, нужно прежде прочитать летописное сказание об этом трагическом событии. И только тогда станет ясно, что строки «Темно было в третий день: два солнца померкли, оба багряные столба погасли, и с ними два молодых месяца <…> тьмою заволоклись и в море погрузились…» (перевод Д. С. Лихачева) [1] означают пленение четырех князей — участников похода. Старшие, Игорь и его брат Всеволод, названы «двумя солнцами» и «багряными столпами», а двое младших — «месяцами». Необычна и яркая и контрастная образность. О гибели полоцкого князя Изяслава Васильковича сказано, что он «изронил <…> жемчужную душу из храброго тела через златое ожерелье» (перевод Д. С. Лихачева [2] ). Неожиданна не сама метафора «жемчужная душа» — в переводной книжности встречается уподобление чистой души блистающему бисеру. Новизна заключена в столкновении двух образов, «изготовленных» искусным автором из драгоценных материалов: жемчуг — иносказание, а золотое ожерелье — предметная деталь.

Имена языческих богов соединены в «Слове…» с христианскими элементами, причем языческие божества упоминаются без уничижения, не именуются бесами, не считаются порождениями ложного сознания, соблазнительными и губительными фантомами. А именно так, уничижительно, трактовались боги дохристианской Руси в древнерусской книжности. «Слово…» в этом отношении, — как, впрочем, и во многих иных, — уникально и парадоксально. «Слово…», несомненно, не языческое произведение, и в нем отчетливы христианские мотивы. Но в религиозный контекст древнерусской словесности оно не вписывается. В истории изучения «Слова…» были попытки истолковать «поэму» как памятник христианской книжности, исполненный религиозного смысла и созданный по библейским образцам [3] . Однако такое истолкование связано с насилием (ничуть не меньше половецкого!) над текстом «Слова…» [4] .

Во второй половине XVIII и в начале XIX столетия и в Западной Европе, и в России распространяется мода на «свою античность», утверждается культ собственной древности, публикуются и изучаются старинные памятники. В разных странах создавались мистификации: писатели и ученые творили «древние поэмы», движимые желанием открыть для своих соотечественников национальный эпос, избавиться от чувства «ущербности» в сравнении с греками, осчастливленными поэмами Гомера, или скандинавами — обладателями «Старшей Эдды» и немцами, гордыми своей «Песнью о Нибелунгах». Начинает цениться языческая мифология европейских народов, прежде казавшаяся глупым суеверием и дикостью. А ведь именами языческих богов щедро украшено и «Слово о полку Игореве»!

В 1760-х годах шотландский собиратель фольклора Джеймс Макферсон издал поэмы кельтского барда Оссиана. С Оссианом русские литераторы сравнивали и героя «Слова…» певца Бояна, и самого автора «Игоревой песни». Позднее выяснилось: кельтские поэмы — мистификация, их написал «издатель» Макферсон. А в 1810-х годах чешский славист и поэт Вацлав Ганка «открыл» старинные Краледворскую и Зеленогорскую рукописи с текстами древних поэм. Все сначала поверили ему, как и Макферсону. Но какой же конфуз вышел потом! Поэмы, «обнаруженные» Ганкой, как выяснилось спустя десятилетия, сочинил он сам, причем использовал для своей мистификации текст «Слова…».

Но «Слово…» мало похоже и на литературные произведения XVIII века.

Сомнения в древности «Слова…» были высказаны литератором, филологом и историком профессором Московского университета М. Т. Каченовским, собирателем русских древностей графом Н. П. Румянцевым, историком и библиографом митрополитом Евгением (Болховитиновым), литератором, журналистом и филологом-востоковедом О. И. Сенковским. Но первые «скептики» не утверждали категорически, что «Слово…» — подделка, написанная на исходе XVIII столетия; большинство склонялось к мысли, что это произведение древнерусское, но созданное не в конце XII столетия, а несколькими веками позднее.

В конце XIX века это мнение высказывал французский славист и писатель Л. Леже (впрочем, он не исключал, что «Слово…» — фальсификат, изготовленный на исходе XVIII столетия), а в ХХ веке — французский лингвист А. Вайян и английский историк Дж. Феннелл. Особое мнение принадлежит этнографу и историку Л. Н. Гумилеву. Он считал, что в «Слове…» аллегорически отражены события истории Руси XIII века, оказавшейся под властью монголо-татар.  Л. Н. Гумилев относил создание произведения к XIII столетию.

Но в 1920 — 1930-е годы в цикле статей и в 1940 году в отдельной книге французский литературовед-русист А. Мазон высказал соображения, обосновывающие версию о создании «Слова…» в конце XVIII века. В 1960-х годах были изданы книга и цикл статей отечественного историка А. А. Зимина, также доказывавшего, что «поэма» об Игоревом походе написана в конце XVIII столетия; ее авторами А. А. Зимин считал архимандрита Иоиля Быковского и А. И. Мусина-Пушкина, дополнившего и переработавшего текст, сочиненный Иоилем. Иоиль был настоятелем Спасо-Ярославского монастыря, в котором, по свидетельству Мусина-Пушкина, была найдена рукопись «Слова…». (Достоверность этого свидетельства вызывает некоторые сомнения, в сохранившихся описях монастырской библиотеки такая рукопись не числится.) Книга А. А. Зимина была издана в 1963 году ротапринтным способом ничтожным тиражом в 101 экземпляр и после обсуждения специалистами-древниками по распоряжению властей изъята. В общедоступные фонды библиотек она не поступила. Зимин ответил своим оппонентам — сторонникам подлинности «Слова…» в новой большой книге. Но издать ее удалось лишь в 2006 году, спустя четверть века после смерти автора. На сомнения в подлинности «Слова…» был наложен официальный «полузапрет», действовавший до самого конца советской эпохи. Знаменитый памятник был превращен в неприкасаемую «священную корову»: отрицание его древнего происхождения воспринималось властями как идеологическая диверсия.

Позднее создание «поэмы» относили к XVIII веку австрийские и немецкие слависты (один из них назвал автором «Слова…» Н. М. Карамзина) и американский историк Э. Кинан, приписавший ее авторство чешскому слависту-языковеду Й. Добровскому, в конце XVIII века работавшему в российских древлехранилищах. Недавно литератор Андрей Нарваткин выдвинул в кандидаты на авторство книжника митрополита Ростовского Димитрия, жившего во второй половине XVII — начале XVIII века [5] .

После 1852 года, когда была издана «Задонщина», фольклоризованная древнерусская повесть о Куликовской битве, написанная на исходе XIV или в XV веке, проблема подлинности «Слова о полку Игореве» оказалась неразрывно сплетена с вопросом о взаимосвязи этих двух памятников. Между «Задонщиной» и «Словом…» были обнаружены значительные текстуальные совпадения, объяснить которые можно только влиянием одного из этих произведений на другое. 

Но в спорах о подлинности «Слова…» решающими должны, конечно же, быть данные лингвистики — науки несоизмеримо более строгой, чем литературоведение. В 2004 году известный языковед академик А. А. Зализняк опубликовал книгу «„Слово о полку Игореве”. Взгляд лингвиста», в которой скрупулезно рассмотрел практически все лингвистические аргументы «за» и «против» [6] . Его вывод: в тексте нет явных свидетельств, что «поэма» не памятник XII века, зато имеются данные, доказывающие, что ни Н. М. Карамзин, ни чешский славист Й. Добровский не могли создать это творение. Книга приобрела известность не только в научных кругах: ее автор был удостоен премии А. И. Солженицына.

Аргументы А. А. Зализняка (как ему принадлежащие, так и заимствованные из работ других языковедов) неравноценны. В нескольких случаях, вопреки заявлению, что он ограничится только лингвистическими доказательствами, автор приводит аргументы, ссылаясь на здравый смысл, на реальные факты и на требования литературного вкуса. Так, он сопоставляет строки «Задонщины» «Доне, Доне, быстрая река, прорыла еси ты каменные горы и течеши в землю Половецкую» [7] с обращением Ярославны к Днепру в «Слове…»: «Ты пробилъ еси каменныя горы сквозе землю Половецкую» [8] . Автор книги делает решительный вывод: в повести о Куликовской битве допущена «нелепость», а в «поэме» об Игоревом походе образ уместен и логичен: в «Задонщине» «про тихий Дон, текущий по равнине, почему-то сказано, что он пробил каменные горы. А Днепр действительно с гулом и грохотом пробивает себе дорогу через каменные пороги» [9] . Этот аргумент не новый, и А. А. Зимин давно напомнил, что в северорусских говорах горами называли холмы, что Дон течет сквозь меловые горы и что в одной из русских летописей — Никоновской — эти «горы каменные» прямо названы [10] .

В «Задонщине» есть невыразительное и неясное «диво», которое «кликнуло <…> в Русской земле», а потом было повержено на землю. А в «Слове…» имеется загадочное существо «Див». Для А. А. Зализняка соотношение этих образов нетрудно объяснить тем, что «в XV — XVI вв., когда языческое божество Дивъ было прочно забыто, непонятное слово Дивъ могло быть принято за привычное слово диво ». Обратный случай почти невероятен. Получается, что фальсификатору удалось превратить безликое «диво» в мифологическое существо, название которого имеет глубокие индоевропейские корни («идеальное фонетическое соответствие авестийскому daevo и древнеперсидскому daiva „демон”… а также словам со значением „бог” в ряде других индоевропейских языков» [11] ).

Однако нам неизвестно, в какой форме читалось это слово в той рукописи «Задонщины», которой мог пользоваться фальсификатор. Кроме того, возможно, «див» из «Слова…» лишь созвучен индоевропейскому названию демона или божества, но обозначает удода [12] или какую-то другую  птицу [13] . Такое толкование тоже не лишено лингвистических оснований. Ведь нет никаких — кроме самого «Слова…»! — свидетельств, что такое языческое божество вообще существовало в Древней Руси.

Слишком поспешно и бездоказательно А. А. Зализняк отверг текстологическую концепцию А. А. Зимина. А. А. Зимин считал: первична краткая, а не пространная версия (редакция) «Задонщины». Между тем — в отличие от действительно беспомощных лингвистических аргументов в пользу поддельности «Слова…», которые приводит А. А. Зимин, — эта идея подкреплена сильными доказательствами, требующими обстоятельного анализа и обоснованного опровержения. А если первична краткая, а не пространная редакция, то получается, что в истории бытования «Задонщины» текст «Слова…» использовался дважды. Сначала к «Слову…» обратился ее автор, составивший текст краткой версии, а потом редактор, сильно этот текст расширивший. В пространной редакции совпадений с текстом «Слова…» намного больше, чем в краткой.  В этом не было бы ничего необычного, если считать, что в краткой редакции они были изъяты, как пытаются доказать сторонники первичности «поэмы» о князе Игоре. Но если прав А. А. Зимин, то приверженцам древности «Слова…» нужно признать: составители обеих редакций «Задонщины» обращались к тексту «Игоревой песни». Это, конечно, возможно, но с точки зрения простой вероятности — сомнительно.

Не могут доказывать подлинности «песни» и совпадения отдельных выражений в «Слове…» и в древнерусских памятниках. Так, А. А. Зализняк сопоставил слова из «Игоревой песни» «стукну земля; въшуме трава» [14] (в переводе Д. С. Лихачева: «стукнула земля, зашумела трава» [15] ) со словосочетанием «В се же время земля стукну, яко мнози слышаша» из Лаврентьевской летописи под 1091 годом (в переводе Д. С. Лихачева: «В это же время земля стукнула, так что многие слышали» [16] ). По летописцу, этот стук раздался после падения на землю «превеликого змия» с неба.

Но Лаврентьевская летопись с 1792 года хранилась как раз в коллекции Мусина-Пушкина! К тому же этот же пример имеется и в Радзивилловской (Кенигсбергской) летописи [17] , которая была прекрасно известна историкам и любителям древностей в XVIII веке. В этом столетии с оригинальной рукописи конца XV века были сняты две копии (одна из них — по приказанию Петра I), а в 1767 году Радзивилловская летопись по одной из этих копий была напечатана.

Конечно, знакомство гипотетического фальсификатора со всеми памятниками, содержащими переклички со «Словом…», маловероятно. Однако доказательством подлинности «Слова…» эти переклички могут стать лишь в случае, если удастся обосновать три трудно доказуемых утверждения: 1) выражения не содержались в рукописи «Задонщины», с которой мог работать мистификатор XVIII века; 2) они точно не заимствованы из фольклора; 3) они не скомбинированы фальсификатором самостоятельно.

Намного весомее именно лингвистические аргументы А. А. Зализняка. Анализируя язык «Слова…», прежде всего грамматику, ученый показывает: в памятнике содержатся как архаические черты, присущие древнерусскому языку XII века, так и явления, характерные для языка XV—XVI веков. Согласно Зализняку, признаки раннего времени восходят к оригиналу «Слова…», датируемому XII веком, а черты XV — XVI веков внесли в текст позднейшие переписчики. По соотношению орфографических и грамматических признаков этих двух эпох «Слово…» напоминает другие произведения XII века, дошедшие до нас в поздних копиях, и решительно отличается от написанной не ранее конца XIV века «Задонщины».

Особенно показательно употребление форм двойственного числа, которое исчезло из живого языка вскоре после XII века: автор «Слова…» обычно употребляет их правильно. Причем ему знакомы древние формы двойственного числа, которых не было в грамматиках церковнославянского языка, составленных в XVII и XVIII веках.

Не менее показательно достаточно строгое соблюдение в «Слове о полку Игореве» закона Вакернагеля. Швейцарский лингвист Якоб Вакернагель установил этот закон в 1892 году на материале праиндоевропейского языка.  В древних индоевропейских языках существовали слова, которые в лингвистике именуются энклитиками. Это слова безударные и неполноударные. Закон Вакернагеля утверждает: в древних индоевропейских языках энклитики располагаются непосредственно после первого полноударного слова фразы.  В древнерусском языке энклитиками были частицы же, ли, бо, ти, местоимения ми, ти, ны (мне, тебе, нам), мя, ся (меня, себя). Как замечает  А. А. Зализняк, особенно интересен случай с энклитикой ся. В живом древнерусском языке домонгольской поры она еще не «приклеилась» напрочь к глаголу, как в современном русском языке: мы теперь говорим «мне не можется», а в домонгольские времена говорили (и писали, когда воспроизводили особенности устной речи) «мне ся не может».

В тексте «Слова о полку Игореве» закон Вакернагеля соблюден достаточно строго, причем он выполняется в отношении расположения энклитик разных разрядов, если они оказываются рядом. Так, в зачине «Слова…» автор говорит о своем творении: «Начати же ся тъй песни по былинамь сего времени, а не по замышлению Бояню» [18] . (В переводе Д. С. Лихачева: «Да начнем же песнь эту по былинам нашего времени, а не по замышлению Бояна» [19] .) Здесь за первым полноударным словом — глаголом начати — следует сначала энклитика же и только потом энклитика ся . Эта последовательность в точности соответствует данным новгородских берестяных грамот, отражающих устную речь XI — XII столетий. В списках «Задонщины», созданной не ранее конца XIV века, соблюдение закона Вакернагеля прослеживается уже слабо: к этому времени ему подчинялись только некоторые энклитики, как и в современном русском языке.

Итак, подытоживает ученый, «общий вывод ясен: в „Слове о полку Игореве” картина поведения энклитик как в целом, так и во многих деталях чрезвычайно близка к тому, что наблюдается в древнерусских памятниках и прежде всего в ранних берестяных грамотах и в прямой речи в Киевской летописи <…>. При этом имеющиеся нарушения <…> носят точно такой же характер, как в списках XV — XVI веков с раннедревнерусских оригиналов» [20] .

Лингвистические аргументы, приведенные в книге А. А. Зализняка, — самый весомый за всю историю изучения «Слова о полку Игореве» набор доказательств подлинности «песни».

Однако они тоже неравноценны. Ученые-«скептики», перечисляя слова, которые встречаются в «Слове…» и в русских говорах, но неизвестны по древнерусским памятникам, утверждали: автор-фальсификатор позаимствовал их из диалектов. А. А. Зализняк же напомнил, что недавно в Новгороде были обнаружены древние берестяные грамоты, где эти слова имеются. Но все не так просто. Во-первых, подлинность «Слова…» была бы доказана этим аргументом, только если бы удалось объяснить, что автор не мог взять эти слова из русских диалектов. Но такое обоснование, увы, невозможно. Во-вторых, как считают все приверженцы древности «Слова…», эта «повесть» была сочинена южнорусским (скорее всего, киевским или черниговским) книжником, но вовсе не уроженцем Великого Новгорода. Древненовгородский диалект, как показал сам А. А. Зализняк, во многих отношениях решительно отличался от остальных древнерусских говоров [21] . И мы не знаем, были ли слова из новгородских берестяных грамот частью общерусского словаря или же они — диалектизмы, чуждые южнорусским говорам.

Примеры с энклитиками тоже имеют неодинаковую убедительность.  В нескольких случаях даже не особо искусный фальсификатор мог расставить энклитики в соответствии с требованиями закона Вакернагеля: для частиц же и ли этот закон действовал и в языке XVIII века, как действует и в современном русском языке. Мы и сейчас говорим: «Что же делать?», но не можем сказать: «Что делать же?» Произносим: «Придете ли вы?», но не произнесем: «Придете вы ли?»

А. А. Зализняк придает особое значение фразе «Вежи ся половецкии подвизашася» [22] . Вежи — шатры на кибитках, на повозках. (В переводе Д. С. Лихачева эта фраза звучит так: «Вежи половецкие задвигались» [23] .) Первое ся расположено в этом предложении в точности «по Вакернагелю». Правильная по нормам устной речи XII века фраза была бы такой: «Вежи ся половецкии подвизаша». Кто-то из позднейших древнерусских переписчиков автоматически приписал ся еще и после глагола: он уже привык (как и мы) к тому, что возвратная частица ся навсегда срослась с глаголом и без него не употребляется. Получается, что в этой фразе заключено и свидетельство в пользу написания «Слова…» в XII веке, и указание на то, что список Мусина-Пушкина или его непосредственный оригинал были составлены позднее, вероятно в XV или XVI веке.

Конечно, для фальсификатора, записывающего текст с намного большим вниманием, чем простой копиист, такая описка почти невозможна. Уж если он, подражая примерам из древних рукописей, решил безжалостно «оторвать» частицу ся от глагола, то вряд ли по ошибке написал бы ее потом еще раз. Однако описка вполне возможна, если текст с оригинала, составленного фальсификатором, переписывал древнерусским почерком писец-каллиграф в XVIII веке. Так все, наверное, и должно было происходить, если «поэма»  о князе Игоре — подделка. Едва ли ее автор сам корпел над беловой рукописью, которая должна была производить впечатление древнего списка, и старательно выводил каждую буквицу. А копиист XVIII века мог бы сделать эту ошибку почти с той же вероятностью, что и средневековый книжник в XV или XVI веке. Кстати, в этой фразе допущена орфографическая ошибка: окончание прилагательного «половецкии» имеет древнюю форму именительного падежа мужского рода, в то время как слово «вежи» — женского рода.

К тому же как раз в этом случае предполагаемый фальсификатор мог попросту скопировать встреченную в подлинном древнерусском тексте и бросившуюся ему в глаза конструкцию с двойным ся. Такая конструкция, невозможная в языке XVIII века, могла бы послужить фальсификатору как «сертификат», удостоверяющий древность созданного им сочинения. А. А. Зализняк, отвергая это предположение, замечает, что такие конструкции в древнерусской письменности очень редки. Но одна из них — ее приводит сам ученый [24] — находится как раз в повести о походе князя Игоря на половцев, содержащейся в Ипатьевской летописи. Летописец говорит о половце Лавре, который помог бежать князю из плена: «...тамо ся налезеся моужь родомъ половчин именемъ Лавор» [25] . (В переводе О. В. Творогова: «...нашелся там некий муж, родом половец, по имени Лавр» [26] .) А ведь все исследователи, подозревавшие, что «Слово…» — фальсификация XVIII века, были убеждены: автор досконально знал текст Ипатьевской летописи. Этот текст был его главным историческим источником.

Между прочим, двойное ся встречается в «Игоревой песни» лишь единожды. А. А. Зализняк находит еще один пример, но в нем вместо первого ся находится предлог съ . Ученый считает, что это съ появилось вместо ся в результате неверного прочтения рукописи первыми издателями [27] . Это вполне вероятно, но все-таки недоказуемо.

Наконец, не очевидно, что все энклитики в тексте «Слова…» действительно лишены ударений: «Слово…» — текст поэтической природы, в котором прослеживается ритмическая система. В реконструкции ритмики «Слова…», принадлежащей современному языковеду В. В. Колесову [28] (тоже не сомневающемуся в древности памятника), некоторые энклитики сочтены полноударными словами. Но тогда их расположение может диктоваться не столько свойствами устной речи XII века, которые воспроизводил древний автор, сколько особенной, поэтической ритмикой текста. Реконструкция В. В. Колесова небесспорна, но учитывать ее (как и другие опыты в изучении стиха «Слова…») необходимо.  А. А. Зализняк этого не делает.

Интересна одна деталь. В знаменитом плаче-заклинании Ярославны, обращенном к стихиям — к ветру, к Днепру и к солнцу, закон Вакернагеля дважды нарушен. Ярославна обращается к Днепру: «О Днепре Словутицю! Ты пробилъ еси каменныя горы сквозе землю Половецкую; ты лелеялъ еси на себе Святославли носады до плъку Кобякова…» [29] . По закону Вакернагеля энклитика глагол-связка еси («ты есть») в обоих случаях должна стоять после местоимения ты , а не после глаголов.

У А. А. Зализняка есть несколько вероятных объяснений этого казуса. Во-первых, в Ипатьевской летописи имеются примеры, когда местоимение ты , присутствие которого портит картину, «возможно <…> не опущено в связи с тем, что оно несет некоторую эмфазу, а тогда после него возможен ритмико-синтаксический барьер, которым и объясняется позиция связки. Эмфаза не исключена и во фразах из <„>С<лова> <o> п<олку> И<гореве”> (если понимать их как „это ты пробил…”, „это ты укачивал”…».Во-вторых, нарушение закона Вакернагеля может быть «данью церковнославянской норме» — книжный, церковнославянский язык такое нарушение допускал. В-третьих, А. А. Зализняк склонен видеть в этом нарушении след руки переписчика XVI века, и это, по его мнению, самое вероятное [30] .

Но любопытно, что сбой приходится на один из самых «подозрительных» фрагментов памятника. Плач Ярославны — загов о р, призванный воздействовать на природные силы. Он проникнут живым, почти осязаемым языческим чувством. В древнерусской книжности он уникален.

Б. В. Сапунов, ученый, подробно проанализировавший плач и сопоставивший его с устной народной словесностью, убежденно утверждал: «В трагический момент, когда половецкие орды вторглись в русские земли, неся смерть и разорение, Ярославна не вспоминает о христианском Боге, всемогущем и всепрощающем, как изображают его христианские проповедники. Не к небесной заступнице Богоматери обращает она свои мольбы, не к Христу взывает она о помощи». Это языческое заклинание, обращенное к Солнцу, Воде и Стрибогу — богу ветра.

«Можно легко установить, что по своему характеру „плач” Ярославны в основной своей части (три абзаца из четырех) является типичным языческим заговором. Структура „плача” повторяет обычную четырехчастную форму заговора, сохранившуюся до XX века, — обращение к высшим силам, прославление их могущества, конкретная просьба и заключение. Большое количество заговоров, записанных в XIX в., еще сохранили обращения к солнцу, месяцу, звездам, заре, ветрам, огню, молнии и другим силам природы» [31] .

Именование солнца, Днепра и ветра из плача Игоревой жены языческими богами, а самого плача — языческим заклинанием, пожалуй, — неосторожное упрощение. Но с христианской молитвой княгинина речь и вправду не имеет ничего похожего.

Удивительно, но существует перекликающееся с плачем Ярославны реальное заклинание-загов о р против наведенной болезни («порчи») на собаку, сохранившееся в старинной записи: «Ты еси вода, ты еси чистота. Течеши из моря в моря сквозе землю Русскую и Половетцкую (так! — А. Р. ) под землею, а под копаменью (искаженное: по каменью. — А. Р. ), и по подкаменью, и по подкорению, измывая всякую скверну и нечистоту» [32] . А в «Слове…» Ярославна, обращаясь к Днепру, говорит: «Ты пробил еси каменныя горы сквозе землю Половецкую» — и упоминает море, олицетворяющее печаль, горе [33] .

Остается лишь гадать: отражено ли в плаче Ярославны древнее заклинание, отголосок которого звучит в заговоре на собаку, или же сами сетования несчастной княгини из «Игоревой песни» некогда, став достоянием фольклора и «низовой» словесности, стали использоваться в магической практике для исцеления домашних животных?..

 

Языковые признаки «Слова…», описанные А. А. Зализняком, парадоксальны. С одной стороны, оно предельно близко к текстам, отражающим живую речь: к берестяным грамотам и к фрагментам из Киевской (Ипатьевской) летописи, воспроизводящим устное слово, реплики. (Эта часть Ипатьевской летописи была создана в XII веке, но сохранилась в рукописи XV века.) С другой стороны, в «песни» об Игоревом походе довольно часто встречаются древние формы прошедшего времени — аорист и имперфект, которых, по-видимому, уже не было в разговорном, устном языке XII века. В тех же берестяных грамотах XI — XII веков имперфект отсутствует напрочь, а примеры с аористом единичны [34] . И при этом в «Слове…» лишь единожды встречается повторяющийся предлог в составе словосочетания «на реце на Каяле» («на реке Каяле») [35] . Между тем в живом языке предлоги как раз повторялись. А. А. Зализняк напоминает: «…в литературных текстах эта черта явно избегалась — считалась простонародной» [36] . По его мнению, автор «Слова…» здесь следует именно литературной норме, а не особенностям устной речи. Но остается загадкой, почему в одних случаях создатель «Слова…» с этими литературными нормами абсолютно не считался, а в других — соблюдал их со строгостью педанта. А ведь черты разговорного и книжного языка в «Слове…» не разделены, как в летописи, где лингвистически разграничены воспроизводимое устное слово и повествование книжника: нет, и те и другие содержатся в авторской речи.

Доказывая типичность языковых черт «Слова…» для XII века, А. А. Зализняк парадоксальным образом одновременно — еще раз, но по-новому — обнаружил уникальность «песни» в словесности этой эпохи.

И все-таки книга «„Слово о полку Игореве”. Взгляд лингвиста» свидетельствует: вероятность, что древнерусскую «песнь» написал автор XVIII века, ничтожно мала, она почти что нулевая. Наука XVIII века еще не открыла те особенности древнерусского языка, которые прекрасно известны безымянному сочинителю. А предположение, что автор, живший на исходе XVIII столетия, смог сам открыть или интуитивно постичь эти языковые черты, относится к области ненаучной фантастики. Правда, недавно украинская исследовательница Татьяна Вилкул предположила, что фальсификатор мог воспроизвести особенности языка XII века посредством простой имитации — подражая грамматике и синтаксису прочитанных им старинных рукописей [37] . Но, как доказал А. А. Зализняк во втором издании своей книги (2007), такое объяснение неубедительно: многих древних словоформ и конструкций, содержащихся в «Игоревой песни», попросту нет в письменных памятниках. Гениальный фальсификатор должен был их конструировать сам, причем не делая ошибок. «Версия с лингвистически не подготовленным имитатором здесь в качестве объяснений ничего, кроме чуда, предложить не может» [38] . Ведь получается, что «интуиция нашего имитатора должна была быть мощнее аналитической мысли лингвистов» [39] .

Однако если с высокой долей вероятности можно доказать подлинность текста «Слова…» в целом, то это невозможно сделать для отдельных фрагментов, чья древность вызывает наибольшие сомнения. Это отрывки, содержащие имена языческих богов и языческие образы. В некоторых из этих мест тоже есть языковые черты, воспроизведение которых затруднительно для имитатора. Но утверждение А. А. Зализняка о подлинности «Слова…» обладает почти несокрушимой мощью, только когда подкреплено всей «ратью» аргументов.  В небольших же фрагментах встречаются только некоторые признаки древнего языка. И сам ученый не может отрицать: эти фрагменты могли быть написаны позже, чем основной текст, они могут оказаться вставками. «Наличие какой-то локальной редакционной правки и каких-то вставок в первоначальный текст в принципе вполне возможно», причем «лингвистическими методами их <…> обычно нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть: несколько слов или не очень длинную фразу, конечно, можно построить так, чтобы они ничем существенным не отличались от основного массива» [40] .

Отбрасывая это предположение, автор книги прибегает уже не к лингвистическим, а к психологическим и этическим аргументам, а также апеллирует к здравому смыслу: «Дело в том, что очень трудно объяснить, как физически могли быть реализованы эти вставки. Поскольку они уже присутствуют в Екатерининской копии 1795 — 1796 годов, они не могли быть внесены в текст только при типографском наборе. Куда они были вписаны? Если просто на поля рукописи (или между строк), то необходимо признать соучастниками обмана всех видевших рукопись. <…> Остается допустить, что ради вставок был переписан заново либо просто весь текст <„>С<лова> <o> п<олку> И<гореве”>, либо по крайней мере листы, где были вставки, а затем старые листы были из сборника, куда входило <„>С<лово> <o> п<олку> И<гореве”>, удалены и на их место вмонтированы новые. В том, что касается почерка, размещения на листах, замены листов и т. п., это требовало почти такого же объема работы, как и подделка полного текста сочинения. Поскольку фальсификатор не имел никакой гарантии того, что сборник через двадцать лет сгорит, он должен был все это проделать так безупречно, чтобы ни современники, ни будущие исследователи ничего не заметили.

Важно то, что при такой операции фальсификатор должен был уничтожить (полностью или частично) подлинную рукопись XV — XVI в. и заменить ее фальсификатом <…> — и все только для того, чтобы в тексте прибавилось несколько фраз. Иначе говоря, выдающийся филолог и непревзойденный знаток рукописей должен был совершить акт вандализма. И трудно понять, какие единичные фразы <„>С<лова> <o> п<олку> И<гореве”> могли иметь в глазах фальсификатора столь великую конъюнктурную ценность, чтобы пойти на такой варварский шаг» [41] .

Эти соображения заслуживают внимания, но не во всем убедительны. Круг видевших рукопись «Слова…» — или, как предпочел бы осторожно выразиться подозрительный скептик-«следователь», заявлявших об этом — неширок: сам владелец граф А. И. Мусин-Пушкин, историк Н. Н. Бантыш-Каменский, начальник Московского архива Государственной коллегии иностранных дел А. Ф. Малиновский, Н. М. Карамзин, палеограф А. И. Ермолаев и типографщик С. А. Селивановский. Но любопытно, что датировали они рукопись по-разному: кто XIV, а кто XV и XVI веком [42] . Самым ценным надо признать сообщение А. И. Ермолаева — единственного знатока древних книг из тех, кто рассматривал рукопись. Но его свидетельство дошло из чужих уст, и неясно, в какие годы он познакомился со списком — незадолго до его утраты, когда приобрел солидный ученый опыт, или еще в молодые годы [43] .

Репутацию же самого графа А. И. Мусина-Пушкина и по крайней мере одного из первых издателей — А. Ф. Малиновского — как квалифицированных знатоков древней письменности подмочил один досадный случай.

Вскоре после «грозы двенадцатого года» рукопись «Слова…» нашлась! Правда, это был другой список: в 1815 году радостный Алексей Федорович Малиновский, готовивший памятник к печати в 1800 году, приобрел пергаментный свиток с текстом «Слова…», написанным письмом, напоминающим древний почерк — устав. В рукописи стояла дата (1375 год), указано было и имя переписчика — суздальского монаха Леонтия Зяблова.

Малиновский торжествующе объявил о намерении издать «Слово…» по новому списку. Почти одновременно с Малиновским великая и невероятная удача выпала и первооткрывателю «Слова…» графу Мусину-Пушкину: и ему  предложили купить похожий список памятника!

Но судьба не столь щедра, и счастье отыскать бесценное сокровище не даруется дважды. Трагедия трехлетней давности обернулась фарсом: обе рукописи оказались поддельными. Фарс в точности пародировал историю рукописи «Слова…» из Мусин-Пушкинского сборника. Происхождение рукописи Малиновского, как и утраченной в 1812 году, было темным и запутанным. Принес ее московский мещанин Петр Архипов, получивший ее от иностранца Шимельфейна, который в свой черед выменял ее у некоей калужской помещицы, запретившей «ему объявлять о имени ее». Позднее выяснилось: рукопись Малиновского изготовил известный в 1800 — 1830-е годы торговец древними книгами А. И. Бардин, не брезговавший созданием подделок. Пергаментных рукописей он не знал: в старину их листы никогда не склеивали в свитки .

Чисто теоретически нельзя исключить, что — если фальсификация имела место — в разное время в руках у ценителей русских древностей побывали разные рукописи со «Словом…». Такие сомнения рождает свидетельство Н. М. Карамзина: а одну ли рукопись видели он и первые издатели «песни» Н. Н. Бантыш-Каменский и А. Ф. Малиновский? Автор «Истории государства Российского» показал, что в оригинале было «сечи Трояни», а не «вечи» (века), как читается в Екатерининской копии и напечатано в издании 1800 года. Согласно его выписке, получается, что в рукописи отец Ярославны Ярослав Осмомысл метал-бросал через облака не «времены» (времена), а «бремены» (бремена — множественная форма слова «бремя») [44] . Во втором случае нельзя исключать, что Н. М. Карамзин воспроизвел текст «Слова…» с собственной смысловой правкой [45] . Но первое расхождение такому объяснению не поддается. Едва ли первые издатели попросту исправили «сечи» на «вечи», заметив, что в «Слове…» в другом месте встречается выражение «на седьмом веце Трояни» [46] («на седьмом веке Трояна»). Ведь в других случаях они старательно избегали даже напрашивающейся правки.

А вдруг в руках у безымянного мистификатора было какое-то древнерусское сочинение — возможно, именно об Игоревом походе — и оно отразилось в тексте «Задонщины», а известный нам текст «Слова…» — лишь переработка этого сочинения? Может статься, как заметил по другому поводу австрийский писатель Стефан Цвейг, «неизвестный издатель проделал примерно то, что делают владельцы антикварных лавок, когда они из подлинного ларца эпохи Возрождения, умело используя настоящие и поддельные материалы, мастерят два-три ларца, а то и целый гарнитур, вследствие чего тот, кто отстаивает подлинность этих вещей, так же не прав, как и тот, кто называет их поддельными» [47] .

Так, может быть, языческая образность «Слова…» все-таки плод усилий «соавтора» из XVIII века?

Вопросы остаются. Это признает и сам А. А. Зализняк: «Всё это не значит, что в <„>С<лове> <o> п<олку> И<гореве”> нет больше ничего странного, что всё загадочное объяснилось. Темная история находки памятника остается. Темные места в тексте остаются. Слова спорного происхождения остаются. Озадачивающие литературоведов литературные особенности остаются. <…> Просто мы увидели, как мало шансов, несмотря на все эти подозрительные обстоятельства, оказалось у той прямолинейной, родившейся из надежды развязать все узлы одним ударом гипотезы, что перед нами продукт изобретательности человека XVIII века» [48] .

Мало того, серия лингвистических аргументов рождает еще и новые недоумения. По сочетанию лингвистических свойств «Слово…» оказывается памятником таким же необычным, как и по художественным особенностям.

Так или иначе, версия о создании «Слова…» в конце XII столетия остается, на взгляд автора этих строк, только гипотезой . Но гипотезой, лингвистически более обоснованной, чем все прочие.

(обратно)

«Так смеется маска маске»

 

11 января 2012 года новостные ленты самых разных агентств сообщали одну и ту же новость: «Борис Акунин признался, что писал под псевдонимом Брусникин»; «Акунин признался, что Борисова и Брусникин — это он»  и т. п. Не думаю, что газетчики не понимали некоторую комичность заголовков: под псевдонимом пишет все же реальный человек, Григорий Чхартишвили, а не Акунин, его маска. Но что логика, когда тайна псевдонимов раскрыта в «Блоге Бориса Акунина», и поди разберись, когда именно хозяин блога пишет от имени Чхартишвили, а когда от имени Б. Акунина. Вот беседу с Навальным точно ведет Чхартишвили: инициалы Г. Ч. проставлены. Но интервью «International Herald Tribune» дает Борис Акунин. А кто выступает на митинге? Кто обсуждает с читателями то стратегию поведения на выборах, то кандидатуру на роль Фандорина в предстоящей экранизации «Алмазной колесницы» — Чхартишвили или Акунин? Или некий персонаж по имени borisakunin c лицом Григория Чхартишвили, но в сюртуке и котелке по моде конца ХIХ века, как он изображен на юзерпике?

Маска Борис Акунин, по признанию писателя, так приросла к нему, что начала мешать беллетристике: не позволяла менять правила игры. Для этого якобы и потребовались новые псевдонимы, и возник проект «Авторы»: два писателя, не вписывающихся в границы акунинского мира. Позволительно в этом немного усомниться. Если Акунин может писать о впечатлениях от митинга или обращаться к читателю с вопросом «с какой конкретной цели следует начинать борьбу за восстановление демократии в стране», то уж тем более он может написать историко-приключенческий роман. Стало быть, истоки проекта «Авторы» следует искать не в неудобстве акунинской маски. Тогда в чем?

Но попробуем сначала проследить, как реализовывался проект «Авторы». Не будем нарушать и сложившейся уже традиции неразличения Акунина-Чхартишвили.

В блоге Акунина сказано, что первой выдуманной писательницей стала Анна Борисова. Но на прилавках книжных магазинов первым появился роман Анатолия Брусникина «Девятный Спас» [1] . Ему предшествовала назойливая рекламная компания.

«Акунин расстроен. Дашкова очарована. Лукьяненко поражен. Минаев восхищен», — кричали рекламные щиты и растяжки в ноябре 2007 года, советуя публике немедленно приобрести роман никому не известного Анатолия Брусникина. Чем же был расстроен Акунин? Тем, что хотел было написать роман из истории XVIII века, да пришлось отказаться: «Лучше, чем у Брусникина, не напишешь».

Задним умом, конечно, понятно, что рекомендация двусмысленна, что она иронически обыгрывает мифическую фразу Потемкина «Умри, Денис, лучше не напишешь», якобы сказанную Фонвизину на премьере «Недоросля» (где екатерининский вельможа не был), что Анатолий Брусникин — почти анаграмма Бориса Акунина, да и сам псевдоним, учитывая болотное соседство клюквы и брусники, носит игровой характер.

Но инерция отталкивания от книги, рекламируемой теми же методами, что сникерс, перевешивала любопытство. И вот уже Лев Данилкин в статье с фельетонным названием «Пляска головой и ногами» («Афиша», 14 ноября 2007) едко иронизирует над романом, его языком, его героями и витиеватым сюжетом, а Евгений Белжеларский в «Итогах» (10.12.07) беспощадно резюмирует: сюжетные нагромождения автора бессмысленны, а написана книга бестолково. Коллегам же советует не подыгрывать попыткам назначить в бестселлеры коммерческий проект.

Критик «Итогов» беспокоился не зря: действительно, журналистика принялась подыгрывать рекламе, занявшись поисками автора, что оказалось интереснее и проще, нежели писать о самой книге. Как ни странно, на рекламную кампанию Брусникина сыграла и Елена Чудинова, вряд ли того желая. Вскоре по выходе романа она обвинила Брусникина в плагиате.

По ее утверждениям, она предлагала издательству «АСТ» роман «Ларец», его отвергли, а спустя некоторое время вышел «Девятный Спас» и Чудинова увидела в нем использованные ею сюжетные элементы. Перечень этих сюжетных элементов заставил меня улыбнуться: совпало время действия (XVIII век), три героя (только у Чудиновой девушки, а у Брусникина юноши), волшебный предмет, вокруг которого вертится действие (у Чудиновой — ларец, у Брусникина — икона), тайна рождения царского отпрыска, ну и дальше в том же роде. Возник вопрос: неужели Чудинова искренне считает эти сюжетные элементы собственными? Три сестры (или три брата, три царевича, три медведя) волшебных сказок, тайна рождения царского сына (царской дочери), поиски волшебного предмета — все это общие сюжетные места, топы, присутствующие во всех фольклорах мира и тысячу раз воспроизведенные в литературе.

Я начала было читать «Ларец» Чудиновой и вскоре оставила эту затею, поняв, что для исторического романа он слишком фантастичен, а для приключенческого — уныл.

Зато брусникинский «Девятный Спас», открытый нехотя, неожиданно увлек. Если Чудинова использует общие сюжетные места, кажется даже не подозревая о том, что они таковыми являются, то Брусникин весело выставляет их напоказ и постмодернистски играет с ними.

Его три героя, конечно же, имеют источник, но не малоизвестный роман Чудиновой с тремя девицами, а куда более очевидный. Евгений Белжеларский, которого мы уже упоминали, досадливо замечает, что три героя — крестьянский сын, попович да дворянин «символизируют трогательный союз сословий, коего на Руси отродясь не бывало». На Руси, может, и не бывало, но вот в фольклоре, в предании, в былине — сколько угодно. А кто изображен на популярном полотне Васнецова «Три богатыря»? Крестьянский сын Илья Муромец, сын священника Алеша Попович да аристократ, княжич Добрыня Никитич — самые популярные былинные герои. Чем не трогательный союз сословий?

Вот отсюда и поскакали герои прямиком на страницы книги Брусникина, роняя по пути свои рыцарские доспехи и превращаясь в простодушного и незлобивого крестьянского сына Илью, наделенного недюжинной силой; поповича Алексея, не столь сильного, сколь ловкого и хитроумного, охочего до женского пола; и боярского отпрыска Никитина, честного, прямого, отважного и не способного хитрить — в полном соответствии с былинными качествами богатырей.

Илья Муромец, как известно, сиднем сидел тридцать лет и три года, пока чудом не исцелился. Ну вот и у Брусникина Илья хоть и силач, да не может ходить: парализовало его, как и положено по преданию. Былина вот только не объясняет, каким образом у Ильи ноги не атрофировались (тьфу, слово из двадцатого века). А Брусникин об объяснении позаботился: «бабинька» — знахарка, воспитавшая обезножевшего Илью, наказала ему ноги упрямо мять руками, чтобы, когда он не на шутку испугается, мог бы вскочить и пойти. Так и произошло.

Елена Чудинова думает, что знахарку-травницу Брусникин у нее позаимствовал. Нет, оба они позаимствовали наделенную тайными знаниями старуху, Бабу-ягу, из волшебной сказки.

Не обошлось у Брусникина и без Василисы Прекрасной, она же Премудрая (Василисой назвала царевна Софья свою тайно рожденную дочь, конечно же умницу и красавицу). Не обошлось и без спящей царевны: похищенная злодеем Василиса, освобожденная Никитиным (подобно тому как Добрыня Никитич освободил княжну Забаву Путятичну из плена у Змея-Горыныча), впадает в летаргический сон.

Что движет сюжет волшебной сказки? Поиски — волшебного предмета, пропавшей царевны, Василисы Прекрасной. Эти фольклорные мотивы изобретательно наложены Брусникиным на исторический фон Петровской эпохи. Брусникин, в отличие от Акунина, как бы почвенник, стало быть, и в Петровской эпохе он видит не продуктивную попытку модернизировать страну, а заговоры, интриги, лихоимство, разгул политического сыска, быстроту бессудных расправ. Все это как нельзя лучше работает на интригу приключенческого романа, где должны быть благородные герои, но нельзя и обойтись без злодеев; где рыцари должны вроде бы уже тридцать раз погибнуть, но неизменно успевают ухватить за хвост удачу.

Роман развлекательный, но не пустой и не глупый, а веселый и стильный и, как многие акунинские вещи, содержит несколько слоев смысла. Читателя искушенного будет забавлять постмодернистская игра с фольклором, историей и литературой. Читателя простодушного увлекут приключения. Но жанр выдержан стильно и весело. Со временем роман, думаю, уйдет в детское чтение, как «Остров сокровищ» Стивенсона или как «Три мушкетера» Дюма, вовсе не для детей написанные. Но это — лучшая участь, которая может ожидать жанровые книги. Их либо забывают, либо переставляют на детскую книжную полку, и это уже надолго.

Еще более «акунинским» получился второй роман Брусникина «Герой иного времени». Игра с русской классикой (и не только русской) — фирменный прием Акунина. Подобная игра требует соучастия читателя. Разбросанные тут и там явные и скрытые цитаты, аллюзии, усмешки, намеки предполагают, что мир русской классики для читателя так же органичен, как для автора, что он узнает цитату из Толстого и Чехова, оценит лесковский колорит повестей о монахине Пелагии и проницательно улыбнется, поняв, что акунинские персонажи разыгрывают сцену из романа Достоевского. (Об этом много писали, и я в том числе.) Действие детективных романов Акунина проходит в последней четверти ХIХ — начале ХХ века, и, стало быть, мир пушкинской, лермонтовской и гоголевской прозы остался Акуниным не обжит. Теперь его обживает Брусникин.

«Герой иного времени» — попытка написать приключенческий роман в кавказских декорациях второй четверти ХIХ века.

Есть Кавказ Лермонтова, есть Кавказ Марлинского и Кавказ Толстого. Эпиграфы из Толстого в брусникинском тексте присутствуют, но толстовский реалистический Кавказ автору не нужен. А вот Бестужев-Марлинский очень даже уместен. Экзотические горцы, смесь жестокости и благородства, неистовые страсти влюбленных, столкновение подлости и корысти, самоотверженности и великодушия — это у Брусникина скорее от Марлинского. Впрочем, ведь и Лермонтов немало почерпнул у сосланного на Кавказ декабриста, как утверждают почтенные филологические исследования. Но в открытую брусникинский роман перелицовывает лермонтовского «Героя нашего времени», с добавлением, разумеется, таких элементов, как погони и стрелялки.

Как-то Акунин заметил, что среди литературных источников его Фандорина важное место принадлежит Григорию Александровичу Печорину. И в самом деле: замечательно хорош собою, смел, ловок, немногословен, загадочен. Но, в отличие от Печорина, он просто так, от скуки, пакостей людям не делает. Что ж удивительного, что теперь герой иного времени , Никитин, похож не столько на Печорина, сколько на Фандорина? Вон и туземный кунак при нем, горец Галбаци, совершено как Маса при Фандорине: предан как пес и почитает как господина.  И тоже жизнью обязан. (Печорин Казбича приручить или дружить с ним даже и не пытался — он его просто, выражаясь современным языком, «развел».)

Вот только замечательная везучесть Фандорина заменена невезучестью Никитина. Ну только приехал из заграницы — и угодил на Сенатскую площадь. А там друзья. Ни в каком заговоре Никитин не участвовал, но пожизненную каторгу получил. И в карты Никитину не везет — всегда проигрывает. (Напомню, что Фандорину во всех азартных играх везет сказочно, в том числе и в играх со смертью.)

Вообще перемена знаков с плюса на минус — это довольно простой прием трансформации текстов, но Брусникин любит им пользоваться. Печорин похищает Бэлу, в которую влюбился. Никитин, рискуя жизнью, освобождает похищенную горцами Дашу Фигнер, в него влюбленную.

У Лермонтова Печорин вызывает на дуэль Грушницкого и хладнокровно его убивает. У Брусникина все с точностью до наоборот: Никитина вызывает Мангаров — Грушницкий, а Никитин — Печорин стреляет в воздух.

Княжна Мери — жертва прихоти Печорина. У Брусникина все опять наоборот: Никитин — жертва такой милой и невинной, влюбленной в него барышни. Это она, оскорбленная отвергнутой любовью, из ревности и жажды мести выдает план побега Никитина и его невесты и пускает по их следу убийц. А вот бежать Никитин вынужден из-за обстоятельств, которые никогда бы не могли возникнуть в лермонтовском «Герое нашего времени». Но при перелицовке классического романа в приключенческий не обойтись без интриг, заговоров и злодеев, и злодеи нужны масштабные, не то что драгунские капитаны, забывающие зарядить дуэльный пистолет.

Жандармский капитан Честноков именно такой злодей, мерзавец в чистом виде, не брезгующий организовать похищение дочери своего начальника с помощью местных головорезов. Это он придумывает состряпать дело о заговоре против военного министра, прибывающего с инспекцией на Кавказ, и назначить государственного преступника Никитина главой заговора. Никитин убивает негодяя и вынужден принять отвергнутое ранее предложение своего друга, морского капитана Платона Платоновича Иноземцева: бежать в Америку, воспользовавшись его кораблем, следующим на Аляску. Но не забудем про хроническую неудачливость Никитина: в игре со смертью он проигрывает. Необычный финал для приключенческой повести: убить главных героев руками наемных убийц. Нарушает чистоту брусникинского жанра. Но Акунину такие финалы не чужды.

Что же касается морского капитана Платона Платоновича Иноземцева, то он вместе со своим кораблем приплывет в Севастополь 1855 года, прямиком в следующий роман Брусникина «Беллона», вышедший уже после того, как сеанс магии с псевдонимами закончился саморазоблачением.

Что сказать о «Герое иного времени»? Крепко сшитый, динамичный, стремительный сюжет, легкое, не лишенное приятности, необременительное чтение. Есть и идеологическая нагрузка: то о патриотизме герои порассуждают, то  о самом Лермонтове. Но вот по прочтении романа все же не оставляет мысль:  «а зачем?» — которая отсутствовала при чтении «Девятого Спаса». Там игра казалась самоценной и тем оправданной. А здесь впечатление такое, что автор решал для себя какую-то литературную задачу. Но задача-то была какая? Написат