Франция. История вражды, соперничества и любви (fb2)

- Франция. История вражды, соперничества и любви (а.с. Друзья и враги России) 6.44 Мб, 523с. (скачать fb2) - Александр Борисович Широкорад

Настройки текста:



А.Б. Широкорад ФРАНЦИЯ. История вражды, соперничества и любви

Глава 1 АННА ЯРОСЛАВНА, КОРОЛЕВА ФРАНЦИИ

Рассказ об отношениях России и Франции каждый раз волей-неволей начинается с брака Анны, дочери русского князя Ярослава Мудрого, с французским королем Генрихом I. И нам ничего не остается, как пойти по этой проторенной дорожке.

Прежде чем говорить о свадьбе, стоит сказать пару слов как о женихе, так и о его королевстве.

В начале IX века практически вся Западная Европа была объединена в империю короля франков Карла Великого. На востоке империи за рекой Лабой начинались земли западных славян, а на юго-западе, за рекой Эбр — арабские земли: Кордовский эмират.

Но в 814 г. умирает Карл Великий, и его дети, внуки и правнуки ведут жестокую борьбу за наследство. После серии войны сыновья Людовика (Луи) I Благочестивого, младшего сына Карла Великого, заключили в 843 г. Верденский договор об окончательном разделе имперских земель.

Области к западу от Рейна отошли к Карлу Лысому, земли к востоку от Рейна — к Людовику Немецкому. Старший сын Людовика Благочестивого, Лотарь получил Италию и полосу земли от устья Рейна до устья Роны, а также императорский титул, который, однако, не давал ему никакой реальной власти.

Так на территории бывшей империи Карла Великого образовалось три самостоятельных государства: Франция (западная часть), Германия (восточная часть) и Италия, вместе с землями по Рейну. Эти земли по Рейну при разделах, последовавших после смерти Лотаря, перешедшие к одному из его сыновей (тоже Лотарю), стали называться Лотарингией.

К началу X века на территории бывшей Франкской империи образовалось семь самостоятельных государств, с выборной королевской властью в каждом из них: Германия, Франция, Италия; особо выделилось королевство Прованс, затем королевство Бургундское (позже королевства Прованс и Бургундское объединились и образовали Аре-латское королевство); обрела независимость Лотарингия, а за Пиренеями — королевство Наварра.

Границы между новыми государствами проводились, исходя из сиюминутных интересов властителей, при этом были проигнорированы интересы населения, его этнический состав и естественные географические границы. В итоге этот раздел привел к десяткам кровопролитных войн, длившихся до середины XX века.

Как и во времена династии Меровингов (481—768 гг.), основной административной единицей королевства являлось графство. Во главе графства стоял назначаемый королем граф, который вершил суд, собирал налоги в графстве и являлся начальником вооруженных сил графства. За свою службу граф получал в свою пользу треть собираемых им государственных доходов и обычно на время своей службы имел от короля несколько бенефициев, принимая которые, он приносил королю вассальную присягу.

Процесс феодализации в местном управлении выражался в том, что граф из государственного должностного лица стал постепенно превращаться в сеньора своего графского округа, а свободное население графства — в его вассалов. Это превращение было подтверждено Керийским капитулярием 877 года, который установил наследственность графской должности и тем самым закрепил эту должность за крупнейшими землевладельцами каждого графства.

В 1031 г. королем Франции стал 23-летний Генрих I, внук Гуго Капета. Большая часть его царствования прошла в походах и осадах замков своих вассалов. За него и вышла замуж Анна Ярославна. Наши писатели и сценаристы, которым всегда все ясно и понятно, представляют нам весьма интересную романтическую историю. Но для историка в сватовстве и браке Анны куда больше загадок, чем неопровержимых фактов.

Так, до сих пор не ясно, была ли Анна второй или третьей женой Генриха I. Одно или два брачных посольства отправляли французы в Киев. Когда приехали сваты и когда Анна отправилась во Францию — тоже неизвестно, во всяком случае, где-то между 1047 и 1049 годами. Сколько лет было Анне, когда ее выдали замуж, — тоже неизвестно. Французские источники утверждают, не приводя никаких доказательств, что Анна родилась в 1025 г., а в «Истории государства Российского» В.Н. Татищева говорится о 1032 годе, и тоже без всяких ссылок.

Согласно «Житию св. Литберта» епископа Камбрэ (на севере Франции), источника вполне достоверного, бракосочетание Генриха I и Анны в Реймсе и рукоположение там же епископа Литберта происходили одновременно, то есть в 1051 г. Вероятно, на Пасху или на Троицу, то есть 31 марта или 19 мая.

Однако не менее достоверный источник — грамота ланского[1] епископа Элинана от 3 декабря 1059 г., подписанная самим Генрихом I и датированная 29-м годом правления Генриха и 10-м годом жизни престолонаследника Филиппа. Из этой грамоты следует, что Филипп должен был родиться до 3 декабря 1050 г., а брак его матери — состояться не позднее февраля того же года, то есть наверняка в предыдущем, 1049 году. Но тогда французское посольство на Русь не могло отправиться позднее 1048 г.

Но, как бы то ни было, Анна родила королю Генриху трех сыновей — Филиппа, Робера, умершего младенцем, и Гуго. Следует заметить, что официальный раскол, церквей на православную и католическую произошел лишь в 1054 г., так что, вступая в брак, Анне не пришлось переходить в католицизм.

Анна привезла во Францию Евангелие, написанное кириллицей. Это Евангелие и еще одна священная книга, написанная кириллицей, позже были переплетены вместе и составили знаменитое Реймское Евангелие, на котором во время коронации приносили присягу короли Франции. Через пару веков об Анне Ярославне и Руси забыли напрочь и считали Евангелие Анны древней греческой книгой, восходящей чуть ли не к первым векам христианства.

Сохранилось несколько автографов королевы Анны. Обычно она подписывалась по-латыни: «Annae Reginae» или «Annae matris Philippi Regis» («Анна, мать короля Филиппа»), но есть и одна подпись кириллицей: «AHA РЪИНА», то есть «Анна регина» (королева).

В 1060 г. умирает король Генрих I и на престол всходит его старший сын. Новому королю, Филиппу I всего 10 лет, и за него правят опекуны, впрочем, на королевских указах стоит и имя его матери.

Еще при жизни мужа Анна основала аббатство св. Винцента (Ви-кентия) в Санли (Senlis), под Парижем, а папа Николай II в 1059 г. в послании к Анне хвалил ее: «Слух о ваших добродетелях, восхитительная дева, дошел до наших ушей, и с великой радостью слышим мы, что вы выполняете в этом очень христианском государстве свои королевские обязанности с похвальным рвением и замечательным умом».

Резиденцией вдовствующей королевы становится укрепленный замок аббатства Санли. Но вот в 1062 г. Анна Ярославна вторично выходит замуж за богатейшего графа Рауля де Крепи и Валуа. Оный граф длительное время воевал с Генрихом I, но, что гораздо хуже, был уже женат. Реймский архиепископ Жерве (Гервазий) срочно сигнализировал папе Александру II: «В королевстве нашем — немалая смута: наша королева вышла замуж за графа Рудольфа, что чрезвычайно огорчает нашего короля и более, чем стоило бы, беспокоит его опекунов». Брошенная графом жена Алиенора тоже нажаловалась Папе.

В итоге Александр II объявил брак незаконным, граф отказался подчиниться, и тогда римский понтифик предал Рауля и Анну анафеме!

Супруги игнорировали отлучение от церкви, наслаждались жизнью и плодили детей. Кстати, французская знать и ранее игнорировала римских пап. Так, например, отец Генриха I король Робер II (Роберт II) развелся с первой женой Сусанной, чтобы жениться на Берте — своей троюродной сестре. Злобный папа Григорий V объявил этот брак недействительным. Однако Робер не пожелал расстаться с Бертой, и Папа в 998 г. отлучил его от церкви. Но король долгое время оставался верен жене и защищал ее от Папы и французского духовенства. Он не обращал внимания на отлучение от церкви и на наложенное на него церковное наказание. И только после преждевременных родов жены король с ней развелся и вскоре женился на дочери графа Тулузского Констанции. Вначале Констанция вполне удовлетворяла короля, но через несколько месяцев Робер вспомнил и о Берте и стал открыто жить с двумя женами сразу.

Ну, а Анне, которая хорошо знала историю раскола церквей в 1054 г., было вообще плевать на всех римских пап, так как они прокляли не только ее, но и Константинопольского патриарха. Возможно, реакцией Анны на анафему папы Александра II и стала ее подпись «AHA РЪИНА», сделанная в 1063 г.

Любопытно, что Симон — сын Анны от Рауля — пошел в монахи, совершил паломничество в Палестину, умер в Риме в 1080 г. и был причислен клику католических святых. Это, наверное, единственный случай в истории, когда дед стал православным святым, дочь отлучена от церкви, а внук попал в католические святые.

В 1074 г. граф Рауль умер, и Анна на короткое время возвращается ко двору сына Филиппа. Последняя грамота, подписанная ею, датируется 1075 годом.

Где окончила свой жизненный путь Анна — неизвестно. Согласно Хронике монастыря Флёри (XII век), после смерти графа Рауля королева Анна вернулась на родину. По другой версии она была похоронена в монастыре св. Винцента в Санли, так как из-за брака с Раулем Анна утратила право быть погребенной в королевской усыпальнице в парижском аббатстве Св. Дионисия (Сен-Дени).

В подтверждение первой версии обычно приводят письмо, отправленное Анной в Киев к отцу: «В какую варварскую страну ты меня послал, здесь жилища мрачны, церкви безобразны и нравы ужасны». Увы, это письмо — подделка, хотя и не далекая от истины.

На мой взгляд, обе версии равновероятны. В любом случае участь Анны Ярославны была печальна. Во Франции ей не простили второго брака, а на Руси давно умер отец и шла беспрерывная усобица между ее братьями.

Глава 2 ШЕСТЬ ВЕКОВ НЕВЕДЕНИЯ И НЕДОВЕРИЯ

 После 1075 г. французы на четыре с лишним века забыли о самом существовании Руси. Точнее, какие-то слухи просачивались через поляков. Поляки же с санкции римских пап, начиная с XIV века, не только вели экономическую и культурную блокаду Руси, но и старательно дезинформировали западных европейцев о делах в Восточной Европе. Так, поляки утверждали, что русские — это какое-то племя полудиких схизматиков, находящееся в подданстве великого князя Литовского.

В такой ситуации ни торговых, ни иных связей между Русью и Францией просто физически не могло быть. Но вот в 1519 г. государь всея Руси Василий III впервые в истории отправил грамоту французскому королю: «Наияснейшему и светлейшему великому королю галлийскому. Присылал к нам Альбрехт, маркграф бранденбургский, высокий магистр, князь прусский, бил челом о том, чтоб мы изъявили тебе, как мы его жалуем. И мы даем тебе знать об этом нашею грамотою, что мы магистра жалуем, за него и за его землю стоим и вперед его жаловать хотим, за него и за его землю хотим стоять и оборонять его от недруга, Сигизмунда, короля польского; а которые прусские земли, города наш недруг Сигизмунд король держит за собой неправдою, мы хотим, чтоб дал бог нашим жалованьем и нашею помощию те города были за прусским магистром по старине. Объявил нам также высокий магистр прусский, что предки твои тот чин (орден) великим жалованьем жаловали; и ты б теперь, вспомнив своих предков жалованье, магистра жаловал, за него и за его землю против нашего недруга Сигизмунда короля стоял и оборонял с нами заодно»[2].

Василий III вел войну с Литвой и Польшей и попытался привлечь на свою сторону короля Франциска I. Увы, в Москве тоже слабо разбирались в делах Западной Европы. Франциск увяз в 1517—1524 гг. в тяжелой войне с Испанией, и ему было совсем не до восточноевропейских дел. Главное же, что поляки сумели так пустить пыль в глаза французской знати, что французские правители еще пять веков будут считать Польшу единственным серьезным союзником Франции.

В конце XVI века доброжелательные отношения Франции и Речи Посполитой чуть было не переросли в династический союз. Как известно, в Польше королевская власть была выборной, и после смерти короля Сигизмунда II Августа в 1572 г. в Польше началась очередная избирательная кампания.

Польские магнаты рассматривали даже кандидатуру царевича Федора, сына царя Ивана Грозного. Но тут радные паны требовали огромные суммы у Ивана IV, не давая никаких гарантий. Царь и дьяки предлагали на таких условиях сумму в несколько раз меньшую. Короче, не сошлись в цене.

А тем временем французский посол Монлюк предложил радным панам кандидатуру Генриха Анжуйского, брата французского короля Карла IX и сына Екатерины Медичи. Довольно быстро образовалась французская партия, во главе которой стал староста[3] бельский Ян Замойский. При подсчете голосов на сейме большинство было за Генриха. Монлюк поспешил присягнуть за него. Протестанты были против короля — брата Карла IX. Они боялись повторения Варфоломеевской ночи в Кракове или Варшаве, но Монлюк успокоил их, дав за Генриха присягу в охранении всех прав и вольностей.

В августе 1573 г. двадцать польских послов в сопровождении 150 человек шляхты приехали в Париж за Генрихом.

В начале 1574 г. двадцатитрехлетний принц прибыл в Польшу и стал королем. Во Франции ему не приходилось заниматься какими-либо государственными делами, он не знал ни польского, ни даже латинского языка. Новый король проводил ночи напролет в пьяных пирушках и за карточной игрой с французами из своей свиты.

В 1574 г. король подписал так называемые Генриховы артикулы, в которых он отрекался от наследственной власти, гарантировал свободу вероисповедания диссидентам (то есть некатоликам), обещал не решать никаких вопросов без согласия постоянной комиссии из шестнадцати сенаторов, не объявлять войну и не заключать мир без сената, не разбивать на части «посполитного рушения», созывать сейм каждые два года не больше чем на шесть недель. В случае неисполнения какого-либо из этих обязательств шляхта освобождалась от повиновения королю. Так узаконивалось вооруженное восстание шляхты против короля, так называемый рокош[4] (конфедерация). Рокош воскресил старый принцип феодального права, в силу которого вассал мог на законном основании восстать против сеньора, нарушившего свои обязательства по отношению к нему.

Внезапно прибыл гонец из Парижа, сообщив королю о смерти его брата Карла IX 31 мая 1574 г. и о требовании матери (Екатерины Медичи) срочно возвращаться во Францию. Поляки своевременно узнали о случившемся и предложили Генриху обратиться к сейму дать согласие на отъезд. Что такое польский сейм, Генрих уже имел кой-какое представление и счел за лучшее ночью тайно бежать из Кракова.

К бардаку в Речи Посполитой все давно привыкли, но чтобы король смылся с престола — такого еще не бывало. Радные паны чесали жирные затылки: объявлять ли бескоролевье или нет? Решили бескоролевье не объявлять, но дать знать Генриху, что если он через девять месяцев не вернется в Польшу, то сейм приступит к избранию нового короля. В Москву были отправлены послы от имени Генриха с известием о восшествии его на престол и об отъезде его во Францию, причем будто бы он поручил радным панам сноситься с иностранными государствами.

Генрих, естественно, возвращаться в Польшу не пожелал, а взошел на французский трон под именем Генриха III. Ряд панов вновь предложили кандидатуру царевича Федора, и опять с царем Иваном не сошлись в цене.

В конце концов польским королем стал семиградский князь Стефан Баторий.

В 1602—1603 гг. царь Борис Годунов послал в Западную Европу на обучение восемнадцать мальчиков, из них шесть — во Францию. Судя по всему, ни один из них в Россию не вернулся.

В 1615 г. царь Михаил Романов разослал в ряд европейских стран послов с объявлением о своем восшествии на престол и с просьбой о помощи против поляков и шведов. Во Францию отправились дворянин Иван Кондырев и подьячий Неверов. В грамоте, которую они привезли королю Людовику XIII, говорилось: «Послали мы к вам, брату нашему, наше государство обвестить, Сигизмунда короля и шведских, прежнего и нынешнего, королей неправды объявить. А вы, брат наш любительный, великий государь Людвиг король, нам бы великому государю способствовал, где будет тебе можно».

Поспособствовать царю Михаилу четырнадцатилетний Луи не мог, даже если бы захотел. Страной правили итальянцы — его мать Мария Медичи и ее любовник Кончино Кончинио, получивший титул маршала д'Анкра.

Лишь в 1629 г. в Россию впервые прибывает французский посол барон Людвиг Дегас (де Ге Курменен). В 1628 г. кардинал Ришелье наконец-то покончил с гугенотами Ларошели и решил провести политический зондаж в далекой Московии.

В те годы в Центральной Европе шла ожесточенная война, которая позже получит название Тридцатилетней. Кардинал задумал ослабить влияние Габсбургов в Германии силами шведов и датчан. По выражению видного французского историка XIX века Франсуа Гизо, «Густав Адольф был выбран Провидением в качестве орудия для завершения дела Генриха IV и Ришелье».

Однако Швеция находилась в состоянии войны с Речью Посполитой. Польский король Сигизмунд III Август (1587—1632) считал себя королем Швеции, а своего сына Владислава — русским царем. Ришелье решил воспользоваться ситуацией и стравить русских с поляками, чтобы шведский король Густав Адольф смог сосредоточить все свои силы в Германии. Мало того, именно Россия была в те годы главным поставщиком селитры и хлеба в Швецию и Данию. Без русского хлеба в Швеции начался бы голод, а селитра использовалась при изготовлении пороха. Что же касается роли хлеба в качестве если не оружия, то средства давления в ходе Тридцатилетней войны, то стоимость одного ласта (единица объема) ржи в Амстердаме с 1620 г. по 1630 г. возросла с 44 гульденов до 420.[5]

И вот осенью 1629 г. на русской границе пристав Окунев встречает Деге (так он именовался рядом историков, да и так короче). Первым делом нахальный француз начинает спорить, с какой стороны от него должен ехать пристав. А Окунев не хочет ехать слева. В итоге посол едет в середине между приставом и сыном боярским из свиты пристава. Окунев доносил, что французы дорогой «государевым людям чинили насильства и обиды, посол их не унимал, а пристава не слушались».

Прибыв в Москву, посол просил царя выдать ему французского и рейнского вина, так как к государеву питью французы «непривычны», а еще просил уксусу. Вино и уксус выдали.

Тогда Деге потребовал, чтобы на представлении государю ему быть при сабле, сославшись на то, что и Кондырев перед его королем был при сабле, что «изговоря царского величества титул, речь говорить ему в шляпе» и чтоб предоставили ему возок. Во всем этом послу было отказано. Бояре объяснили это тем, что в королевской грамоте царский титул «не сполна написан». Деге начал изворачиваться и в конце концов покаялся: «Если угодно, то государь его вперед царское именование и титул велит описывать, в том он клянется именем божиим и королевскою головою»[6].

Забегая вперед, скажу, что французские монархи и впредь будут мелочно умалять титулы русских царей. Грамотно писать их выучит лишь Екатерина Великая.

И лишь тогда посла допустили к царю. Вручив боярам грамоту от Людовика XIII, Деге произнес напыщенную речь: «Его царское величество, глава и вождь в восточных странах греческой веры, Людовик, король французский, — глава и вождь в полуденных странах. Когда царь и король Франции установят меж собою добрую дружбу и полное согласие, тогда у враждебных им государей много силы убудет. Император римский и король польский — союзники: отчего бы царю и королю французскому не вступить в дружбу и не объединиться в тесном союзе против своих недругов? Король французский друг турецкому султану; зная, что и его царское величество находится в дружественных отношениях с турецким султаном и что царь — покровитель православной греческой веры, король приказал своим послам в Константинополе помогать пребывающим там русским и грекам во всех их делах. Такие великие государи, как король французский и его царское величество, пользуются всемирной славой; нет на свете других столь великих и могущественных государей, как они, ибо их подданные слепо им повинуются, тогда как англичане и брабантцы действуют лишь по своему капризу..»[7]

А за этим широковещательным вступлением последовала попытка получить для французских купцов торговые привилегии в ущерб Голландии и Англии. Деге добивался для французских купцов права беспошлинной торговли, свободного проезда через Россию в Персию, разрешения иметь своих католических священников и строить свои церкви.

Бояре ответили Деге, что царь готов жить в доброй дружбе и поддерживать дипломатические сношения с Францией. Что же касается привилегий для французских купцов, то им разрешалась свободная торговля, но при условии уплаты в казну двухпроцентной пошлины. Французские купцы могли иметь при себе священников, но без права совершать публичные богослужения и сооружать церкви. Проезд в Персию был дозволен только королевским послам, но не купцам для торговых целей.

В ноябре 1629 г. в Москве был подписан «Договор о союзе и торговле между Людовиком XIII, королем Франции, и Михаилом Федоровичем, царем Московии». По этому договору французы получили право на хороших условиях торговать в трех русских городах: Москве, Архангельске и Новгороде.

Деге прямо не подстрекал русских к объявлению войны Речи Посполитой. Однако он заявил: «Недружба у их короля Людовика с цесарем [германским императором] да с испанским королем... а с королем польским у их короля Людовика недружба, потому что польский король помогает цесарю, а у их короля Людовика с цесарем римским недружба». Далее Деге продолжал, что Людовик XIII и его первый министр Ришелье «ведают подлинно, что цесарь римский с польским королем заодно, меж себя они свои... и друг другу помогают. А Царскому Величеству с государем его Людовиком королем потому же быть в дружбе и в любви и на недругов стоять заодно». То есть французский посол предложил военно-политический союз России и Франции. Он положительно ответил боярам на вопрос о возможности оказания помощи «ратными людьми» против Польши. В конце концов француз получил от боярской думы обещание возобновить войну с Польшей (в это время действовало Деулинское перемирие).

Обратно Деге ехал через Польшу и выслушал много упреков от радных панов, которые догадались, зачем он ездил в Москву. Посол клялся и божился, что речь шла только о торговле.

Планы Ришелье во многом оправдались. 16 сентября 1629 г. поляки заключили со шведами Альтмаркское перемирие сроком на 6 лет. По этому договору, Сигизмунд признал своего двоюродного брата Густава Адольфа королем Швеции. До этого шведским королем числился почти 30 лет сам Сигизмунд. Кроме того, поляки признали Густава владетелем Лифляндии (с Ригой), Эльбинга, Мемеля, Пиллау и Баунсберга, правда, не навечно, а лишь на время перемирия.

В декабре 1630 г. капитан Бертран Боннефуа (Bonnefoy), привезший в Москву грамоту Людовика XIII с просьбой об отпуске хлеба, получил заверение, что хлеб будет предоставлен из урожая 1631 года. Это обещание было выполнено. Французский историк Рамбо замечает по этому поводу: «Таким образом, армии, которые выставил Ришелье, кормились, быть может, русским хлебом»[8].

23 января 1631 г. в Бервальде (Неймарке) был подписан франко-шведский союзный договор, по которому Франция обязывалась ежегодно выплачивать Швеции в течение пяти лет миллион ливров в обмен на постоянное пребывание в Германии в течение этого срока тридцатитысячной шведкой армии и уважение католического вероисповедания во всех районах дислокации шведов.

И вот 17 сентября 1631 г. шведская армия под командованием Густава Адольфа наголову разбила имперскую армию Тили под Лейпцигом. А вот попытка России отбить Смоленск у ляхов в 1632—1634 гг. кончилась полнейшей неудачей.

Несмотря на миссию Деге, русофобская политика французских королей по-прежнему вызывала настороженность в России. Так, в 1628 г. полковник русской службы Лесли, посланный за рубеж для вербовки ратных людей в царево войско, получил инструкцию: «Нанимать солдат Шведского государства и иных государств, кроме французских людей, а францужан и иных, которые римской веры, никак не нанимать»[9].

Любопытно, что в 1660 г. в Париж удрал один из первых русских диссидентов — Воин Ордин-Нащекин, сын царского любимца, думского дворянина Афанасия Ордин-Нащекина. Правда, через 5 лет Воин вернулся в Россию и покаялся.

8 1667 г. отправилось в путь впервые в истории русское посольство к испанскому королю. По царскому указу от 4 июня 1667 г. посольству во главе со стольником Петром Ивановичем Потемкиным надлежало «ехать для своего государева дела к Ишпанскому Филиппу да ко Францужскому Людвику королям». Однако король Филипп IV скончался еще в 1665 г., а страной фактически правила регентша при малолетнем короле Карле VII королева Мария Австрийская.

4 декабря 1667 г. русское посольство на голландском корабле прибыло в испанский порт Кадис, а в феврале 1668 г. добралось до Мадрида. 7 марта русским послам была дана королевская аудиенция, а 17 марта их приняла королева Мария. Посольство пробыло в Испании до июля, а затем сухим путем отправилось во Францию. 7 июля русские послы прибыли в пограничный город Байона.

Этот визит для французских властей стал полной неожиданностью. Дело в том, что Франция и Испания находились в состоянии войны и мир был заключен лишь в мае 1668 г. Соответственно, визит русских в стан врага вызвал подозрения в Париже.

9 августа 1668 г. русское посольство встретил полковник Като, назначенный сопровождать послов. Потемкин в своем отчете царю назвал его «приставом де Катуй». Като сразу же сообщил послам о недовольстве Людовика XIV их визитом в Испанию. На что Потемкин ответил, что произошло это не преднамеренно, а из-за непогоды и направления ветра, изменивших курс их корабля. Конечно же, это было неправдой, поскольку в очередности посещения Испании и Франции посол строго придерживался тайного царского наказа, данного посольству в Москве.

Посольство Потемкина во Франции закончилось без результатов. Послы уведомили короля о перемирии с поляками. Людовик XIV ответил, что очень рад прекращению войны и просит всемогущего Бога о совершении «вечного докончания». На предложение французов заключить мирный договор русские послы ответили, что о торговых делах договариваться им не наказано и пусть король за этим отправляет свое посольство в Москву. Французские купцы начали говорить с послами о тех же условиях, какие были предложены и в статьях. Потемкин на это им сказал: «Ступайте для купечества в Архангельск, налогов и обид никаких вам не будет, пошлину возьмут, как с других иноземцев». Купцы ответили: «Без договора и постановленья в такой дальний путь ехать нам не надежно». На том дело и кончилось.

Французы отметили скупость русских. Сам Потемкин снимал частную квартиру, а вся его свита жила в шатрах и не столовалась у местных жителей, а готовила еду в своем лагере.

Во время пребывания посольства в местечке Блуа во время обеда Потемкин рассердился на дворянина из своей свиты и избил его палкой. Като был весьма удивлен тем, что, вместо того чтобы вызвать Потемкина на дуэль, дворянин-московит покорно стерпел побои.

В городе Орлеан Потемкин даже не осмелился взглянуть на представленных ему дам, сославшись на то, что уже женат, а это не позволяет ему обращать свой взор на других женщин.

В своем отчете царю Потемкин врал безбожно. Так, он насчитал около трех тысяч выстроенных во дворе гвардейцев и швейцарцев, хотя на самом деле вокруг двора находились 600 солдат королевской лейб-гвардии и 100 швейцарских гвардейцев. Король якобы, спрашивая о царском здоровье, не только снял шляпу, но и встал. Кроме того, король «тотчас же встал» и снял шляпу, когда дьяк подал ему царскую грамоту, которую Людовик XIV принял, сняв с руки перчатку. Король, сидя, снимал шляпу каждый раз при упоминании царского имени, а сам Потемкин оставался с непокрытой головой все время аудиенции[10].

По традиции французы стали упираться, не желая полностью писать царский титул. Сам же Потемкин потребовал именовать Алексея Михайловича на латыни Великим Цезарем (Caesarea Maiestas).

Позже Като признал, что «с самого начала французские дипломаты не имели ни малейшего намерения делать такую копию, но посол заявил, что "его здесь могут уморить голодом или отрубить ему голову или же разрубить его на куски, потому что его точно так умертвят на родине, если он явится туда, не привезя с собой эту копию". Столь отчаянное поведение возымело действие, и послу были вручены королевское послание и его латинская копия с полными царскими титулами. Можно отметить, что сам Като постоянно именовал царя не иначе, как Великий герцог Московский»[11].

В своем отчете царю Потемкин очень кратко и неполно описал «культурную программу», предложенную французами посольству. Рассказывая о посещении дворцов Лувра, Тюильри и Версаля, зверинцев, парков и садов, королевских мануфактур в Гобелене, посол ограничился одним предложением. О посещении же Венсенского замка — резиденции брата короля Потемкин даже не упомянул. Не нашлось в его отчете места и для двух театральных постановок, которые посетило посольство, в том числе и труппы Мольера, представлявшей комедию «Амфитрион».

3 октября 1668 г. русское посольство на голландском корабле отплыло из Кале в Амстердам, а оттуда отправилось на родину.

Шел к концу XVII век. Во Франции заканчивалось блестящее царствование короля-Солнца, а в России к власти пришел царь-плотник.

Глава 3 ПЕТР I и ЛУИ XV

 Начало царствования Петра I ознаменовалось крайне натянутыми отношениями с Францией. Так, Османская империя была союзницей Франции еще с начала XVI века — времен Франциска I и Сулеймана II. «Наихристианнейший» король Франции вместе с басурманами неоднократно воевал против таких католических стран, как Испания и Австрия.

В благодарность за поддержку турецкий султан даровал привилегии французским купцам по всему Средиземноморью. «Королю Франции было предоставлено право протекции над всеми христианами империи (католиками, протестантами, православными, маронитами, армянами), а также над иудеями. Святые места в Иерусалиме султан доверил оберегать «христианнейшему королю Франции». Французский посол в Константинополе был как бы вторым визирем султана, а нередко и его первым тайным советником»[12].

В конце XVII — начале XVIII веков французская дипломатия по-прежнему поддерживала Речь Посполитую и Швецию в борьбе против России.

В 1696 г. умер польский король Ян III Собеский. Сразу же объявились несколько кандидатов на вакантный престол. Среди них были Яков Собеский (сын покойного короля), пфальцграф Карл, герцог Лртарингский и манграф Баденский Людовик.

Однако основными кандидатами стали двое: саксонский курфюрст Фридрих Август I (Альбертинская линия династии Веттинов) и французский принц Людовик Конти (двоюродный брат французского короля Людовика XIV).

Большинство польских панов предпочитали принца Конти, к тому же он был католик, а Фридрих Август — протестант. Но усиление французской власти в Речи Посполитой оказалось невыгодно австрийскому императору, русскому царю и Римскому Папе.

Петр I, находившийся в составе «русского великого посольства» в Кенигсберге, отправил радным панам грамоту, где утверждал, что до сих пор он не вмешивался в выборы, но теперь объявляет, что если французская фракция возьмет верх, то не только союз на общего неприятеля, но и вечный мир «зело крепко будет поврежден».

Понятно, что Луи XIV всячески поддерживал своего двоюродного братца. 17 июня 1697 г. в Польше две враждебные группировки устроили параллельно два сейма; один избрал королем принца Людовика, а другой — саксонского курфюрста.

Петру I «петуховский»[13] король явно не понравился, и он послал в Польшу «избирателей» — князя Ромодановского с сильным войском. Одновременно в Польшу с запада вышло саксонское войско. Франция была далеко, и на польском престоле утвердился 27-летний Фридрих Август. Он хорошо помнил фразу великого французского короля Анри IV — «Париж стоит мессы» и немедленно перешел в католичество. Замечу, что конституция Речи Посполитой обязывала короля быть католиком. При этом жена его могла не принимать католичество, но тогда она не могла короноваться вместе с мужем.

Между прочим, Фридрих Август был удивительно похож на Анри IV. Фридрих Август родился 22 мая 1670 г., он был вторым сыном саксонского курфюрста Иоанна Георга III из Албертинской ветви династии Веттинов. Основоположниками династии были Фридрих II (1412— 1464) и Маргарита Габсбург (1416—1486).

К Августу вполне подходит французская песенка про Анри IV: «...войну любил он страшно и дрался, как петух, и в схватке рукопашной один он стоил двух...» В 1686 г., то есть в 16 лет Август отличился, осаждая вместе с датчанами Гамбург. Под началом отца, а затем курфюрста баварского воевал на Рейне с французами в 1689—1691 гг. Затем воевал с турками, командуя армией римского (австрийского) императора Леопольда. Что делать, в те годы было много командующих армиями, не достигших 25-летнего возраста.

Фридрих Август был высок, красив и физически силен. Он легко гнул подковы и серебряные кубки, поднимал 450-фунтовое (184-килограммовое) чугунное ядро. «Еще любил он женщин, имел средь них успех, победами увенчан, он жил счастливей всех». Современники насчитали у Фридриха Августа 700 любовниц и 354 внебрачных ребенка.

В 1694 г. после смерти своего старшего брата Иоганна Георга IV наш герой становится курфюрстом Саксонии Фридрихом Августом I, а на польский престол он вступает под именем Августа II. В историю же он вошел как Август Сильный.

Петр I, отстаивая интересы России в Польше, не испытывал неприязни к Франции. Наоборот, он желал посетить Париж. Однако престарелый король-Солнце отказался встречаться с молодым царем, и в визите Петру отказали. Это крайне оскорбило царя, особенно после радушных встреч в Вене, Амстердаме, Лондоне и других европейских городах. Французский историк А. Рамбо заметил по этому поводу: «Кто знает, быть может, негостеприимство Людовика XIV и стало причиной того, что Петр Великий, знавший голландский и немецкий, но никогда не говоривший достаточно хорошо по-французски, продолжал искать нужные ему модели в голландской и германской цивилизации»[14].

Воинственный и честолюбивый Август II решил вернуть Речи Посполитой захваченную шведами Лифляндию, а при удачном стечении обстоятельств — и Эстляндию. В 1698 г. к Августу приехал лидер оппозиционного шведам лифляндского дворянства Рейнгольд фон Паткуль и предложил план организации союза для борьбы со Швецией. Он писал: «Легче и выгодней склонить к тому два кабинета — московский и датский, равно готовые исторгнуть у Швеции силою оружия то, что она отняла у них при прежних благоприятных обстоятельствах и чем до сих пор незаконно владеет».

Молодого русского царя особенно уговаривать не пришлось. Петр лишь решил ждать заключения мира с Турцией. 8 августа 1700 г. в Москве было получено известие о том, что русский посол Е.И. Украинцев подписал в Константинополе перемирие сроком на 30 лет. На следующий же день, 9 августа, Россия объявила войну Швеции. Так началась великая Северная война.

1 октября 1700 г. скончался, не оставив наследника, испанский король Карл П. Луи XIV решил посадить на испанский престол своего внука Филиппа, герцога Анжуйского. В свою очередь, австрийский император Леопольд I предпочитал видеть испанским королем своего сына Карла. В результате в 1701 г. началась война за испанское наследство. Короля-Солнце поддерживали Бавария и несколько итальянских князьков, а за императора вступились Англия, Голландия, курфюрст Бранденбургский и ряд мелких германских княжеств.

России было абсолютно безразлично, чей сын или внук окажется на испанском престоле. Зато, как показывает история, война в Европе — всегда благо для России. Государства Западной Европы, как правило, выступали против России в любом ее пограничном конфликте, пусть даже за тридевять земель. С русскими медведями хорошо обходятся, лишь когда какой-либо европейской группировке требуется пушечное мясо. Так что любой конфликт в Европе снижает вероятность вмешательства западных держав в наши дела.

Так произошло и на сей раз. Луи XIV ненавидел Россию, но не мог помочь Швеции ничем, кроме выплаты сравнительно небольших субсидий.

После полтавской виктории во Франции ряд придворных стали склонять короля к переориентации политики со Швеции на Россию. Так, министр иностранных дел де Торси в памятной записке Луи XIV отмечал: «Не имеет никакого интереса в настоящий момент дорожить Швецией», — и что самым оптимальным было бы содействовать созданию новой восточной коалиции, в составе России, Польши, Дании и Бранденбурга. В другой записке де Торси, описав тяжелое положение Франции в войне за испанское наследство, писал: «Теперь, когда нас все покидают, господь словно посылает нам помощь в лице царя, который умел применять силу, доныне не известную... Заручившись дружбой Москвы, мы сможем создать достаточно внушительный противовес Австрийскому дому».

Однако упрямый старик все же возобновил 3 апреля 1715 г. союзный договор со Швецией. Мало того, французские дипломаты уговорили султана возобновить войну с Россией.

1 сентября 1715 г. закончилась целая эпоха в истории Франции — умер король-Солнце. Незадолго до этого, в 1711 г., умер сын Луи XIV, дофин Луи, а в следующем году скончался сын дофина и тоже Луи, герцог Бургундский. В итоге на престол вступил правнук (!) короля-Солнца Луи XV, сын герцога Бургундского, которому было всего пять лет. Регентом при малолетнем короле стал его двоюродный дед Филипп, герцог Орлеанский (1614—1723). Через год после смерти прадеда воспитание Луи XV было поручено аббату де Флёри, который приобрел очень сильное влияние на мальчика.

С первых дней регентства Филипп Орлеанский начал зондировать почву для союза с Россией. В качестве посредника он решил использовать Пруссию.

В начале декабря 1716 г. Петр I, находившийся в Амстердаме, получил из Берлина донесение от посла при прусском дворе графа Александра Гавриловича Головкина: «Сказывал Ильген [барон, прусский министр. — А.Ш.], что спрашивал его французский министр граф Ротембург, какую склонность имеет ваше царское величество к Франции, и потом он, Ротембург, свидетельствовал, что дук д'Орлеан (герцог Орлеанский. — Примеч. ред.) охотно желает с вашим царским величеством в доброй дружбе пребыть, на что он, Ильген, ему сказал, что ваше царское величество не не склонен к тому, и Ротембург уже писал об этом к своему двору и думает вскоре получить ответ. Потом Ильген рассуждал, что немалая польза может произойти всему Северному союзу, если Франция в доброе согласие с северными союзниками вступит и не будет помогать общему неприятелю деньгами и другими способами, к чему, по его, Ильгенову мнению, можно Францию склонить».

Петр велел Головкину объявить королю, что он, царь, готов вступить в соглашение с Францией сообща с Пруссией, но надобно, чтобы Франция прямо объявила, что она в пользу новых своих союзников сделать намерена, и обо всем представила бы формальное предложение.

Петр не хотел быть для Франции орудием для достижения целей, не хотел ссориться с австрийским императором, и поэтому Головкин объявил Фридриху Вильгельму: «Если дойдет до заключения союза с Франциею, то не постановлять ничего противного цесарю, дабы свободные руки иметь, потом заключить союз и с цесарем, если интересы России и Пруссии того требуют».

Дипломаты начали переговоры. Но нетерпеливый Петр решил сам ехать в Париж. С одной стороны, он как можно быстрее хотел закончить Северную войну и надеялся на благожелательное к России содействие Франции при заключении мира. А с другой стороны, он преследовал и личные цели. Французский маршал де Тре положительно высказался о возможности женитьбы царевича Алексея на французской принцессе, дочери герцога Орлеанского. Дело в том, что первая жена царевича, София Шарлота Браунгшвейгская умерла в 1715 г. Петр к этому времени твердо решил не передавать престол царевичу, а вместо этого выдать замуж свою дочь Елизавету за самого Луи XV.

Узнав о том, что царь Петр въехал во французские пределы, регент герцог Орлеанский отправил ему навстречу маршала Тесе, который 26 апреля 1716 г. в 9 часов вечера привез его в Париж. Для русского царя приготовили комнаты королевы в Лувре, но Петр остался недоволен и потребовал, чтобы ему отвели квартиру в доме частного лица, и ему отвели отель «Ледигьер» недалеко от арсенала. Однако и теперь царь остался недоволен. Мебель ему показалась слишком великолепной, и царь велел достать из фургона свою походную кровать и поставить ее в гардеробе.

27 апреля, на следующий день после приезда царя, к нему прибыл Филипп Орлеанский. Петр вышел из кабинета, сделал несколько шагов навстречу герцогу и поцеловался с ним. Потом, указав рукой на дверь кабинета, обернулся и вошел первым, а за ним — регент и князь Куракин, служивший переводчиком. В кабинете хозяин и гости сели в кресла, Куракин остался стоять. После получасового разговора Петр встал и, выйдя из кабинета, остановился на том самом месте, где принял регента. Тот сделал ему низкий поклон, на который царь ответил легким кивком.

Несмотря на жгучее любопытство все поскорее осмотреть в знаменитом городе, Петр несколько дней не выходил из дома, дожидаясь королевского визита. 28 апреля он писал Екатерине: «Объявляю вам, что два или три дня принужден в доме быть для визита и прочей церемонии и для того еще ничего не видал здесь; а с завтрее и после завтрее начну все смотреть. А сколько дорогою видели, бедность в людях подлых великая».

А на следующий день, 29 апреля, малолетний король сделал визит царю. Петр встретил его у кареты. Дядька королевский, герцог Вильруа сказал Петру приветствие вместо своего воспитанника, после чего оба государя вместе вошли в дом (король — по правую руку). Посидев с четверть часа, царь встал, взял короля на руки и поцеловал несколько раз, глядя на него с необыкновенной нежностью, после чего оба государя вышли с прежней церемонией.

Петр писал Екатерине об этом визите: «Объявляю вам, что в прошлый понедельник визитовал меня здешний королища, который пальца на два более Луки нашего (карло), дитя зело изрядная образом и станом и по возрасту своему довольно разумен, которому седмь лет».

На следующий день Петр нанес ответный визит королю. Увидев, что маленький Луи спешит навстречу его карете, Петр выскочил из нее, побежал навстречу, взял короля на руки и внес по лестнице в залу.

После королевского визита Петр пошел осматривать Париж. Заходил в лавки, к ремесленникам, через князя Куракина расспрашивал их о подробностях работы, обнаруживая при этом обширные познания. Царь лишь мимоходом взглянул на королевские бриллианты, но долго рассматривал произведения в Гобелене, задержался надолго в Зоологическом саду и в механических кабинетах. В опере он просидел только до четвертого акта, но в тот же день все утро провел в галерее планов французских городов и крепостей. Очень понравилось Петру в Доме инвалидов, где он осмотрел все до мельчайших подробностей, в столовой спросил солдатскую рюмку вина и выпил за здоровье инвалидов, назвав их товарищами.

Осмотрев загородные дворцы, Петр отправился в Сен-Сир, чтобы осмотреть знаменитую женскую школу, заведенную мадам Ментенон. Царь посетил все классы, заставил объяснить все упражнения пансионерок и потом навестил больную мадам Ментенон. Сорбоннские ученые предложили царю соединение церквей, и Петр передал это дело на обсуждение русского духовенства.

9 июня царь выехал из Парижа в Спа для лечения тамошними водами, которые употреблял до 15 июля, а потом направился в Амстердам. Там 4 августа канцлер Гавриил Иванович Головкин, вице-канцлер барон Петр Павлович Шавиров и князь Борис Иванович Куракин — с русской стороны, французский посол в Голландии Шатонёф, со стороны Людовика XV и барон Книпгаузен, со стороны прусского короля заключили договор, по которому русский царь и французский и прусский короли обязывались поддерживать мир, восстановленный трактатами Утрехтским и Баденским, а также признать и поддерживать мир, которым закончится Северная война. Если один из союзников подвергнется нападению, то другие обязаны сначала мирными средствами вытребовать ему удовлетворение от обидчика. Но если эти средства не помогут, то по прошествии четырех месяцев союзники должны помогать войсками или деньгами.

Вопрос о женитьбе Луи XV в ходе переговоров в Париже поднимался, но французы дипломатично отложили рассмотрение вопроса в связи с возрастом короля.

После заключения русско-французского договора 1717 года в Россию из Франции прибыли двести семей ремесленников, преподавателей, архитекторов, художников, офицеров армии и флота. В Москве в 1720 г. католическая община, состоявшая, в основном, из французов, насчитывала 300 человек и даже имела свой храм.

После гибели 30 ноября (11 декабря) 1718 г. короля Карла XII в Норвегии на престол вступила его младшая сестра Ульрика Элеонора. Ее окружение было настроено продолжать войну с Россией.

Филипп Орлеанский опасался сближения России с Австрией и решил склонить шведскую королеву Ульрику к миру с Россией. С этой целью в Стокгольм был направлен опытный французский дипломат Кампередон.

В начале 1721 г. Кампередон прибыл в Санкт-Петербург со шведскими предложениями мира. Сейчас его деятельность назвали бы челночной дипломатией. 30 августа (10 сентября) 1721 г. в Ништадте был подписан русско-шведский мирный договор. Французские историки, равно как и некоторые наши авторы, переоценивают роль французской дипломатии в заключении Ништадтского мира. Безусловно, действия Кампередона положительно сказались на ходе переговоров. Однако я склонен принять мнение историка П.В. Безобразова: «Такой блестящий мир [Ништадтский. — А.Ш.] Петр Великий заключил не благодаря французскому посредничеству, а вопреки европейским интригам, благодаря исключительно своему таланту и славным победам русского войска, благодаря тому, что он боролся с Европой европейским оружием»[15].

Лишь занятие русскими войсками Финляндии, несколько успешных высадок русских в самой Швеции и поражение шведского флота 26 июля 1720 г. при Гренгаме заставили шведское правительство подписать Ништадтский мир.

6 мая 1721 г., то есть еще до заключения мира, Петр I приказал послу во Франции князю В.Л. Долгорукову похлопотать о брачном союзе между королем и цесаревной Елизаветой Петровной. Но в конце года Долгоруков уведомил императора, что регент, сблизившись с Испанией, устроил двойной брак: первый — между наследником испанского престола и дочерью регента, а второй — между Людовиком XV и испанской инфантой. Ее договорились привезти во Францию, где и воспитывать до совершеннолетия.

В придворных кругах Долгорукову намекнули о варианте брака Елизаветы Петровны с сыном регента герцогом Шартракским с условием, что после свадьбы герцог будет провозглашен польским королем. Король Август Сильный был к тому времени тяжело болен, и Париж готовил Речи Посполитой своего короля.

В 1723 г. во Франции произошла смена власти: почти одновременно умерли кардинал Дюбуи и регент герцог Орлеанский. Первым министром и фактическим правителем страны стал герцог Бурбон Конде. Возросла и роль де Флёри, который к этому времени был уже епископом.

К новому руководству Франции Петр отправил нового посла — молодого талантливого дипломата князя Александра Борисовича Куракина, прибывшего в Париж в самом начале 1724 г. Там маршал Тессэ вновь предложил заключить брак герцога Бурбона с одной из русских цесаревен, а в приданое ему дать польскую корону.

Петр I отказался и вместо этого продолжать настаивать на браке Елизаветы с Луи XV. Однако в Версале отказались вести разговоры на эту тему и даже прозрачно намекнули на сомнительность происхождения матери невесты.

Увы, основания к этому были довольно серьезные. Мать Елизаветы, Марта родилась в крестьянской семье в Лифляндии в 1686 г. Кто был ее отцом, доподлинно не известно. С детства Марта работала служанкой у мариенбургского пастора. В 14 лет ее выдали замуж за немца Иоганна Круза, служившего трубачом в местном гарнизоне. С началом войны Иоганн ушел в поход и более не возвращался, а 25 августа 1702 г. в Мариенбург вошли русские войска. Марта пошла по рукам — от простого драгуна до пятидесятилетнего фельдмаршала Б.П. Шереметева. От фельдмаршала Марта перешла к Алексашке Меншикову, а затем — к самому Петру. От царя у нее родились несколько детей, в том числе 27 января 1708 г. — Анна, а 18 ноября 1709 г. — Елизавета. Остальные дети умерли в младенчестве. Марта перешла в православие и получила имя Екатерина. Петр и Екатерина обвенчались лишь 13 октября 1711 г., а о том, что «невеста» не была разведена, все, естественно, помалкивали.

Царь Петр был в ярости. Французы не только не признали присвоенного ему в 1721 г. сенатом императорского титула, но и оскорбили его незаконную дочь. Наступило резкое ухудшение русско-французских отношений.

Глава 4 ПЕРВАЯ ФРАНКО-РУССКАЯ ВОЙНА, ИЛИ ПОХОЖДЕНИЯ КОРОЛЯ СТАСЯ

 Предыдущую главу мы закончили делами амурными. Ими же и открываем новую главу Что делать, если во Франции женщины играли в политике несоизмеримо большую роль, чем в любой другой стране.

Как уже говорилось, в 1722 г. двенадцатилетний Луи XV был обручен с шестилетней испанской инфантой Мари Анн Викторией. При этом ни Париж, ни Мадрид не останавливало то, что детки были двоюродными братом и сестрой — у них был общий дед, дофин Луи (1661—1711), сын короля-Солнца.

Инфанту привезли в Париж, где она стала жить в королевском дворце — дети должны были привыкнуть друг к другу.

10 марта 1724 г. в небольшом павильоне в Версале Луи XV заперся с инфантой в одном из покоев. Слуги в соседней комнате улыбались — они без труда представляли себе сцену, при которой не могли присутствовать. Из комнаты доносился какой-то странный шум... Вдруг раздался сильный треск, и слуги подумали, что их властитель воспользовался кроватью... И тут же послышались крики. «Наверное, он ее раздавил», — сказал один слуга. Самый любопытный заглянул в замочную скважину. «Нет, он теперь научился их ловить». Людовик XV и его подружка забавлялись ловлей мух...[16]

В наше время тинейджеры нашли бы чем заняться, да и прапрадед Луи Генрих Наваррский впервые стал отцом в 13 лет, а эта парочка лишь играла «партию в мухи». Когда они наигрались, Мари Анн Виктория пошла за котом. «Если я вам его отдам, вы меня поцелуете?» — спросила инфанта короля. Людовик XV колебался — он не любил девочек. «Вы меня поцелуете?» — настаивала девочка. «Да», — наконец ответил он. Инфанта протянула ему кота и получила за это застенчивый поцелуй в лоб. «Вы так прекрасны», — сказала она, покраснев. — «Вы ходите, как куропатка...» Этот странный комплимент возмутил Людовика XV. Он вышел из комнаты, поклявшись, что в жизни больше не поцелует женщину — никогда[17].

Придворные пришли в ужас. И дело было не только в предосудительных отношениях короля с молодым герцогом Ла Тремулем — герцога без шума выставили из дворца. Куда большую опасность вызывало здоровье короля. Ведь в случае его смерти престол переходил к герцогу Луи Орлеанскому, сыну покойного регента. А Орлеандские были непримиримыми врагами герцога Бурбонского де Конде, правившего от имени короля.

И тут известная интриганка мадам де При нашла оригинальный выход — женить Луи XV на дочери польского короля Марии Лещинской. Она была на семь лет старше жениха и могла не только обучить наследника, но и оперативно принести потомство.

У невесты имелся единственный недостаток — она не была дочерью Августа II Сильного и не принадлежала к древней германской королевской династии Веттинов. Ее папой был весьма сомнительный король Станислав Лещинский.

Тут нам волей-неволей придется совершить маленький экскурс в польскую историю. После поражения русских войск под Нарвой шведский король Карл XII овладел всей Курляндией и северной Польшей. 14 мая 1702 г. Карл XII вошел в Варшаву, а король Август II бежал в Краков. Глава (примас) польской католической церкви Михаил Радзеевский обратился к Августу с предложением о посредничестве в поисках мира. Август разрешил примасу отправиться в Варшаву. Аудиенция примаса у Карла XII длилась всего 15 минут. В заключение ее король громко произнес: «Я не заключу мира с поляками, пока они не выберут другого короля!»

В декабре 1703 г. Карл XII обратился с письмом к польскому сейму, в котором предлагал возвести на польский престол принца Якова Собеского и обещал поддержать его всеми силами.

Однако Август Сильный арестовал Якова Собеского и его брата Константина. Братья охотились в Силезии, где на них внезапно напали тридцать саксонских драгун. Братья были отвезены в Кенигсштейн и заключены под стражу.

В ответ варшавский сейм объявил, что «Август, саксонский курфюрст, не способен носить польскую корону». Польский престол был единогласно признан свободным.

Когда Карлу доложили об аресте Якова Собеского, он бодро заявил: «Ничего, мы состряпаем другого короля полякам». Он предложил корону младшему из Собеских — Александру, но тот проявил благоразумие и отказался. Тогда Карл предложил корону познаньскому воеводе Станиславу Лещинскому. Тот был молод, приятной наружности, честен, отлично образован, но у него недоставало главного, чтобы быть королем в такое бурное время, — силы характера и выдержки. Ну, а происхождение Стася оставляет желать лучшего. В отличие от Германии, России и Франции в Польше не было потомков древних королей — Пясты вымерли еще в XV веке.

В воспитательных целях шведы жгли без пощады имения магнатов, стоявших за Августа II. Тем не менее на избирательный сейм не явился ни один воевода, кроме Лещинского. Из епископов был только один познаньский, из важных чиновников — один Сапега[18].

12 июля 1704 г. состоялось избрание короля. Вместо примаса председательствовал епископ познаньский. На заседании открыто присутствовали шведский генерал Горн и два шведских генерала как чрезвычайные послы Карла XII при Речи Посполитой. Рядом с местом, где проходил сейм, выстроились 300 шведских конных драгун и 500 пехотинцев. Сам Карл с войском находился в пяти верстах от Варшавы.

На сейме паны горлопанили шесть часов, пока не был избран король Станислав. На следующий день Карл выделил для личной охраны короля Стася шведский отряд.

4 октября 1705 г. в Варшаве состоялась коронация Станислава Лещинского. Архиепископ Львовский торжественно одел корону польских королей на ставленника Карла XII. Сам же шведский король наблюдал церемонию инкогнито.

После Полтавы королю Стасю пришлось уносить ноги из Варшавы. Последовали долгие скитания в Турции и Швеции,а затем беглый король с дочерью нашли приют во французском городишке Виссембург.

И вот в начале 1725 г. художник Пьер Робер приезжает в Виссембург, чтобы написать портрет Марии Лещинской. Герцог Бурбон де Конде подписал указ о высылке из Франции Мари Анн Виктории, и 5 апреля 1725 г. испанская принцесса в слезах покинула Париж.

Ее отец, король Филипп V пришел в ярость от такого оскорбления. С Францией были разорваны дипломатические отношения. В ответ из Испании выслали мадемуазель де Божоле — дочь Филиппа Орлеанского и невесту принца Карлоса.

Луи XV был отправлен портрет Марии кисти Робера, и он объявил о своем желании жениться на Лещинской. А мадам де При, дабы подчеркнуть бедность Лещинских, отправила Марии в подарок дюжину сорочек (впрочем, у нее их действительно не было).

5 сентября 1725 г. кардинал Роган обвенчал Луи и Марию. Следует заметить, что Мария Лещинская не долго пробыла марионеткой герцога Бурбонского и его фаворитки де При и весной 1726 г. переметнулась на сторону кардинала де Флёри. В июне герцог получил отставку, должности первого министра и отправился в ссылку в Шантилье, а мадам де При выслали в Нормандию. Первым министром и фактическим правителем государства стал кардинал де Флёри.

Итак, выбор новой французской королевы был обусловлен исключительно внутриполитическими соображениями. О России в Париже забыли, но зато в Петербурге и вельможи, и сама Елизавета Петровна никогда не забудут нанесенного оскорбления. Петр Великий умер, но его великая империя осталась.

В январе 1733 г. король Август II приехал на сейм в Варшаву, где и скончался 1 (11) февраля. По смерти короля первым лицом в Речи Посполитой становился примас, архиепископ Гнезненский Федор Потоцкий, сторонник бывшего короля Станислава Лещинского. Примаc распустил сейм, распустил гвардию покойного короля и велел 1200 саксонцам, находившимся на службе при дворе Августа, немедленно выехать из Польши.

Кардинал де Флёри уже давно плел интриги, чтобы вновь возвести на престол Станислава Лещинского, и немедленно отправил в Варшаву миллион ливров золотом.

Покойный король Август II и власти Саксонии надеялись, что польская корона перейдет к его сыну Августу, который после смерти отца стал новым саксонским курфюрстом. Август (сын) был женат на племяннице австрийского императора Карла VI. Но прусский король Фридрих Вильгельм был категорически против. Тогда австрийский император предложил компромиссную фигуру португальского инфанта, дона Эммануила. По сему поводу из Вены на подкуп радных панов было отправлено сто тысяч золотых.

В то время как в Варшаве шла эта бойкая торговля, из Петербурга к примасу была отправлена грозная грамота, в которой императрица Анна Иоанновна требовала исключения Станислава Лещинского из числа кандидатов на польский престол: «Понеже вам и всем чинам Речи Посполитой давно известно, что ни мы, ни другие соседние державы избрание оного Станислава или другого такого кандидата, который бы в той же депенденции и интересах быть имел, в который оный Станислав находится, по верному нашему доброжелательству к Речи Посполитой и к содержанию оной покоя и благополучия и к собственному в том имеющемуся натуральному великому интересу никогда допустить не можем и было бы к чувствительному нашему прискорбию, ежели бы мы для препятствования такого намерения противу воли своей иногда принуждены были иные действительные способы и меры предвоспринять».

14 августа 1733 г. русский посланник обер-шталмейстер Левенвольде заключил в Варшаве с саксонскими комиссарами следующий договор: «Императрица и курфюрст заключают на 18 лет оборонительный союз, гарантируя друг другу все их европейские владения и выставляя вспомогательное войско: Россия — 2000 кавалерии и 4000 пехоты, а Саксония — 1000 пехоты и 2000 кавалерии; курфюрст признает за русской государыней императорский титул, а по достижении польской короны будет стараться, чтоб и Речь Посполитая сделала то же самое; обе стороны пригласят к союзу Пруссию, Англию и Данию; по вступлении на польский престол курфюрст употребит всевозможное старание, чтоб Речь Посполитая удовлетворила всем требованиям России, основанным на договоре вечного мира (относительно земель приднепровских и прав православного народонаселения), чтоб отказалась от притязаний на Лифляндию».

25 августа 1733 г. в Варшаве начался избирательный съезд. На подкуп «избирателей» в пользу своего зятя Станислава Лещинского французский король Людовик XV отправил 3 миллиона ливров. Большинство панов были за Станислава Лещинского, но оппозиция тоже была достаточно сильна. 9 сентября в Варшаву тайно приехал сам Станислав Лещинский. Он проехал через германские государства как купеческий приказчик и остановился инкогнито в доме французского посла. К вечеру 11 сентября подавляющее большинство панов на сейме высказались за Лещинского, а несогласные переехали на другой берег Вислы, в предместье Прагу.

Колоритная деталь — помимо денег Людовик XV отправил к польским берегам французскую эскадру в составе девяти кораблей[19], трех фрегатов и корвета под командованием графа Сезара Антуана де ля Люзерна. Официально считалось, что эскадра будет конвоировать корабль «Le Fleuron», на котором в Польшу прибудет Станислав Лещинский. Однако в ночь с 27 на 28 августа 1733 г. в Бресте на борт «Le Fleuron» поднялся граф де Трианж в костюме короля Стася, а сам король, как мы уже знаем, отправился сушей инкогнито.

В плохую погоду суда эскадры разделились, но в сентябре они постепенно собрались в Копенгагене. Узнав о том, что Станислав избран королем в Варшаве, Людовик XV приказал ля Люзерну возвращаться назад, аде Трианжу — кончать маскарад. 22 октября французская эскадра подняла якоря и отправилась из Копенгагена в Брест.

Увы, французский король слишком плохо знал и поляков, и русских. Судьба польского короля была решена не в Варшаве 11 сентября, а в Петербурге 22 февраля 1733 г. на секретном совещании, собранном по приказу императрицы Анны Иоанновны. Совещание приняло решение об интервенции в Польшу, то есть о введении туда «ограниченного контингента» войск в составе 18 полков пехоты и 10 полков кавалерии.

31 июля генерал-аншеф П.П. Ласси[20] перешел русскую границу в Лифляндии и через Курляндию двинулся в Литву. Оттуда Ласси доносил, что в Литве все тихо, нет никаких войсковых собраний или других съездов, гусарские и панцирные хоругви стоят по квартирам, но не укомплектованы, знатного шляхетства в своих домах нет, говорят, что все уехали в Варшаву. Некоторые паны приезжали к Ласси и высказывали поддержку действиям русской императрицы.

Полная индиферентность населения к вторжению иноземных войск, возможно, вызывает удивление у современного читателя, однако польские паны давным-давно привыкли призывать иноземные войска для решения своих внутренних распрей, да и передвижение армий других государств по территории Польши было тогда скорее нормой, чем исключением. Не будем забывать, что почти двадцать лет в ходе Северной войны шведы, русские и немцы (саксонцы) постоянно находились в Польше.

Между тем оппоненты Лещинского покинули Варшаву и образовали конфедерацию против нового короля. 27 августа 1733 г. Ласси занял Гродно, а 13 сентября у местечка Нура к нему прибыли представители конфедератов. Они поздравили генерал-аншефа со счастливым прибытием в Польшу, «всенижайше поблагодарили императрицу за высокую милость и защиту и просили не оставить их при нынешних их крайних нуждах». В ночь на 20 сентября Ласси прибыл со своим Рижским корпусом в предместье Варшавы — Прагу. В Прагу съехались несколько десятков панов — противников Станислава Лещинского. 22 сентября они составили новую конфедерацию, маршалом которой был избран Понинский. В тот же день король Станислав в сопровождении нескольких знатных панов, а также французского и шведского послов выехал из Варшавы в Данциг.

24 сентября в пятом часу пополудни в полумиле от Праги, в урочище Грохове пятнадцать сенаторов и около шестисот шляхтичей и их челядь выбрали в короли Фридриха Августа, курфюрста саксонского, сына покойного короля Августа II. Новый король стал именоваться Августом III.

В конце сентября 1733 г. русские войска заняли Варшаву, но война не была закончена. К концу 1733 г. в разных частях Польши паны организовали конфедерацию сторонников короля Станислава. Среди них были сандомирская конфедерация, составленная в Опатовне люблинским воеводой Тарло; волынская конфедерация, составленная в Луцке бельзским воеводой Михаилом Потоцким, подольская конфедерация, составленная в Каменце Стадницким, киевская конфедерация в Житомире, составленная Вороничем.

Король Станислав был тертым калачом и прекрасно понимал, что отряды конфедератов не способны противостоять русской армии, поэтому все свои планы он строил на помощи Франции. Простейшим решением проблемы он считал вторжение французских войск в Саксонию. Он хотел, чтобы его зять сделал с Августом III то, что сделал Карл XII с Августом II. Ведь Август II куда больше дорожил саксонской короной, чем польской. Он был готов десятилетиями воевать со шведами на польской земле, но сразу же после вторжения Карла XII в Саксонию оказался от польской короны в пользу Станислава Лещинского. Станислав прямо писал своей дочери Марии: «Если король Людовик XV не овладеет Саксонией, то буду принужден покинуть Польшу и возвратиться во Францию». Но если для утверждения Лещинского в Польше французам было необходимо напасть на Августа в Саксонии, то для утверждения Августа в Польше русским необходимо было выгнать Станислава из Данцига, куда к нему на помощь запросто могли прийти морем французы, а возможно, и другие союзники.

Поэтому в конце 1733 г. генерал-аншеф Ласси получил приказ из Петербурга двинуться на Данциг. Хоть в Польше в это время и находились пятьдесят тысяч русских солдат, большая часть их была необходима здесь для сдерживания конфедератов. Поэтому Ласси смог взять с собой к Данцигу не более двенадцати тысяч человек. 16 января 1734 г. Ласси занял Торн, жители которого присягнули Августу III и приняли русский гарнизон.

11 февраля 1734 г. войска Ласси подошли к Данцигу и заняли окрестные деревни. Генерал-аншеф остановился в местечке Пруст, в полумиле от Данцига. Он отправил в город трубача пригласить сенат отступиться от короля Станислава и его приверженцев и покориться законному королю Августу III, впустив русский гарнизон. В случае же отказа ожидать «дурных последствий». Однако горожане отказались впустить русских в Данциг.

К началу осады гарнизон Данцига состоял из 8 тысяч данцигских войск, 4 тысяч поляков, прибывших с Лещинским, и 8 тысяч вооруженных горожан. Некоторые дореволюционные русские историки прибавляют к этим силам еще 20 тысяч крестьянских жителей, укрывшихся в городе, но если следовать такой логике, то надо приплюсовать сюда еще и женщин, и детей Данцига. Комендантом города был генерал Фитингоф. В городе находились несколько французских инженеров и около ста шведских офицеров.

Взятие Данцига в Петербурге считали важнейшей целью кампании и, не очень доверяя способностям Ласси, отправили туда лучшего полководца империи, графа Бурхарда Христофора Миниха[21]. Другой причиной удаления Миниха из Петербурга стали интриги его политических противников, Бирона и Остермана.

Узнав о подходе русских войск к Данцигу, Луи XV немедленно решил отправить туда войска. Французские военные знали, что Данциг представлял собой мощную крепость и даже небольшой отряд профессионалов может сыграть там огромную роль. Главное же, чтобы мятежные паны увидели французские войска.

В ночь на 3 апреля (по новому стилю) три транспортных судна с солдатами Перигорского полка отплыли в Данциг. Через неделю отплыли еще два судна с Блезуасским полком. 27 апреля отравился третий — Ламарский полк. Его перевозили уже военные суда — корабль «Флеро», фрегаты «Брильянт» и «Астри». Всего были отправлены 2445 человек.

Началась подготовка к отправке еще двух пехотных полков («Брес» и «Турнеси»), однако из-за бюрократических проволочек их так и не отправили.

30 апреля (н.ст.) жители Данцига заметили в море паруса французской эскадры — корабли «Le Fleuron» (60 пушек), «L'Achille» (62 пушки), фрегаты «L'Astree» (36 пушек), «La Gloire» (46 пушек), «La Brillant» (30 пушек), а также транспортные суда.

В городе царило ликование, хотя жителей и удивляло небольшое число судов. Они решили, что это лишь передовой отряд, а главные силы должны прибыть следом. Адмирал Барай установил связь с Данцигом через рыбака, которые по поручению бургомистра три недели ожидал французские корабли у Хельской косы.

Высадка французских войск на Вестерплятте благополучно прошла 30 апреля, русские войска и не пытались противодействовать ей. Единственным проявлением активности русских стал поджог казаками домов и дворов, принадлежащих жителям Данцига.

Говорят, что Миних, узнав о высадке французов, изрек: «Благодарю Бога. Россия нуждается в руках для извлечения руд».

Французы расположились лагерем в устье Вислы, на острове Лаписта. 16 мая французы атаковали русские укрепления на правом берегу Вислы. Вот как описывает этот бой Кристоф Манштейн: «Расположившись вдоль берега между каналом и морем, французские войска вышли из лагеря и тремя колоннами двинулись прямо на русские позиции. Они подавали сигналы городу, приглашая осажденных вылазкой помочь им в предприятии. Действительно, из города вышел большой отряд пехоты и направился с необычайной отважностью к левому крылу русских, пока французы атаковывали их с другой стороны. Перейдя через засеки, прикрывавшие позиции, французы подошли к нему на расстояние 15 шагов, прежде чем русские сделали один выстрел, но потом, открыв огонь как раз кстати, продолжали его с большой силой. Французы несколько раз пытались овладеть позициями, но так как это им не удавалось, то они удалились, оставив на месте 160 человек убитыми, в числе которых был и граф де Плело, посланник французского короля в Копенгагене. Городские, увидев, что французы отбиты, ушли за свои стены; их преследовали вплоть до ворот»[22].

Несколько слов стоит сказать и о боевых действиях на море. Осенью 1733 г. несколько русских фрегатов крейсировали у Данцига, но в конце октября ушли на зимовку в свои порты.

15 мая 1734 г., то есть почти сразу после очищения Финского залива ото льда, русский флот в составе десяти кораблей[23], пяти фрегатов, двух бомбардирских кораблей и нескольких транспортов вышел из Кронштадта и направился к Данцигу. Таким образом, к Данцигу были отправлены все боевые суда, способные пересечь Балтийское море. Командовал русским флотом шотландец, адмирал Томас Гордон, племянник знаменитого сподвижника Петра I, Патрика (Петра Ивановича) Гордона.

При подходе к Данцигу 32-пушечный фрегат «Митау», шедший самостоятельно, 25 мая был остановлен пятью французскими судами. Фрегат сдался французам без боя. Забегая вперед, скажу, что после окончания военных действий «Митау» вместе с командой был возвращен России и 8 октября 1734 г. прибыл в Кронштадт. Командир фрегата и офицеры были преданы военному суду. Кстати, среди офицеров «Митау» был и Харитон Лаптев — будущий знаменитый полярный исследователь.

После сдачи «Митау» русский флот не осмелился приблизиться к Данцигу. Зато французы захватили три одиночных русских галиота — «Лоцман», «Гогланд» и «Керс-Макор». Но тут французская эскадра подняла паруса и ушла, оставив у Данцига фрегат «Брильянт», гукор и прам[24]. Фрегат же «Брильянт» сел на мель, а тихоходный прам лишь мешал эскадре.

Уход адмирала Барая совершенно необъясним. Возможно, он хотел обеспечить конвой для девяти французских торговых судов, которые должны были перебросить из Кале в Данциг еще два французских пехотных полка. Но они так и не были погружены на суда. В любом случае Барай допустил непростительную ошибку. С одной стороны, большая по численности русская эскадра была в неудовлетворительном состоянии и вряд ли могла выдержать сражение с французами[25]. Поэтому-то адмирал Гордон и боялся подходить к Данцигу, пока не ушла французская эскадра. Даже если бы Гордон узнал о подходе новой французской эскадры, он вряд ли бы рискнул идти со всеми или с частью своих кораблей к датским проливам на перехват ее. А с другой стороны, моральный дух французской пехоты и поляков был очень низок, и их никак нельзя было оставлять без такого сильного морального фактора, как присутствие французского флота в видимости Данцига. Адмирал Барай должен был атаковать русскую эскадру Гордона или по крайней мере спокойно ждать подхода подкреплений.

Под прикрытием французского флота с моря и тяжелых пушек польского форта Вейхсельмюнде французская пехота на острове Лаплатта была недосягаема как для русской пехоты, так и для русских пушек. С уходом французской эскадры ситуация кардинально изменилась.

1 июня 1734 г. к острову Лаплатта подошел русский флот и уже на следующий день открыл огонь по французам. Русские корабли подвезли осадные орудия, которые уже 3 июня открыли огонь по Вейхсельмюнде. На следующий день в форту взлетел на воздух пороховой склад.

Из Петербурга под Данциг русские корабли доставили осадную артиллерию в составе двух 10-пудовых и двенадцати 5-пудовых мортир, сорока 24-фунтовых и двадцати 18-фунтовых пушек.

12 июня французские войска на острове Лаплатта были вынуждены капитулировать, а на следующий день сдался польско-германский гарнизон Вейхсельмюнде, состоявший из 468 человек. Все они немедленно присягнули королю Августу III. Любопытно, что французы на переговорах о капитуляции требовали, чтобы их отвезли в Копенгаген. Миних же их надул, сказав, что их отвезут в один из балтийских портов, по согласованию с русским морским начальством — мол, куда ветер подует. «Лягушатники», плохо знакомые с географией Балтийского моря, согласились, и их отправили в... Кронштадт.

Вместе с французской пехотой сдались: 30-пушечный фрегат «Брильянт», 14-пушечный гукор, купленный французами у шведов, и 8-пушечный прам, принадлежавший городу. Фрегат «Брильянт» включили в состав русского флота, а разобран он был после 1746 г.

Капитуляция французов потрясла горожан, и уже 17 июня данцигский магистрат прислал к русскому главнокомандующему парламентеров для ведения переговоров о сдаче города. Но Миних поставил им предварительным условием выдачу короля Станислава Лещинского, примаса Потоцкого, знатных польских вельмож и французского посла, маркиза де Монти. На следующий день магистрат сообщил Миниху, что король покинул город. Действительно, Станислав Лещинский бежал, переодевшись в крестьянское платье. Замечу, что позже петербургские недоброжелатели Миниха утверждали, что король дал графу большую взятку за пропуск через позиции русских войск.

Узнав о бегстве короля, Миних страшно разгневался (или сделал вид) и велел возобновить обстрел города. Но через несколько часов сей спектакль был графом закончен и он согласился на капитуляцию.

Пока основные силы русской армии осаждали Данциг, небольшие отряды русских вели бои почти по всей Польше со сторонниками короля Станислава. Успех полностью был на стороне русских.

Несколько месяцев о короле Стасе не было слышно, по Польше ходили слухи, что он сбежал в Турцию. Объявился же он в Кенигсберге, где прусский король предоставил ему для пребывания свой дворец. Отсюда в августе 1734 г. Станислав Лещинский отправил манифест, призывавший к генеральной конфедерации, которая и сформировалась в Данциге под предводительством Адама Тарло. Но эта конфедерация не надеялась на собственные силы и отправила пана Ожаровского «великим послом» во Францию просить там сорокатысячное войско и денег на его содержание, а также о привлечении Турции и Швеции к войне с Россией и о нападении на Саксонию, чему конфедераты обещались содействовать со стороны Силезии.

Люблинский воевода Тарло начал было весной 1735 г. боевые действия в Великой Польше, но ни французы, ни шведы, ни пруссаки на помощь к нему не пришли. В результате ополчение Тарло разбежалось при приближении русских войск.

25 декабря 1734 г. в Кракове состоялась коронация Августа III, a Станислав Лещинский уехал из Кенигсберга во Францию и больше не возвращался в Польшу. В Нанси он основал школу для польских юношей и занялся литературной деятельностью. В 1766 г. неудачливый король Стась скончался.

Зато в Европе из-за Польши началась большая война. Людовик XV объявил войну австрийскому императору Карлу VI. Францию поддержали Испания и Сардинское королевство. Союзники захватили районы Неаполя и Милана, Сицилию и Ломбардию.

Две французские армии двинулись в Германию. Ряд германских государств (Бавария, Майнц, Кёльн, Пфальц и др.) приняли сторону Людовика XV Французы заняли Лотарингию, овладели Келем и Филипсбургом.

Австрия срочно попросила Россию о помощи. 8 июня 1735 г. двенадцатитысячная русская армия под командованием Ласси двинулась из Польши в Силезию и далее к Рейну на соединение с австрийской армией принца Евгения Савойского. Снабжение русских войск производилось из австрийских магазинов (так тогда назывались склады) и за счет Австрии. 15 августа русские войска соединились с австрийскими и были дислоцированы между Гейдельбергом и Ладебургом. Из 25 тысяч солдат Ласси довел лишь 10 тысяч, остальные 15 тысяч заболели, а большинство дезертировали. Однако само по себе появление на Рейне русской армии вызвало шок во Франции. Русские так далеко никогда не заходили, и вновь, во второй и последний раз они появятся там в 1814 г. В итоге участвовать в боевых действиях армии Ласси не пришлось, поскольку в ноябре 1735 г. французы попросили перемирия.

К октябрю 1735 г. русские войска были отведены в тыл и расположились на зимних квартирах в Дурлахской и Вюртембергской области, а Ласси со штабом разместился в местечке Форцгейм.

17 февраля 1736 г. к Ласси явился запыхавшийся курьер из Петербурга. Он передал генерал-аншефу награду Анны Иоанновны — фельдмаршальский жезл и срочное предписание отправиться с войском под Азов. Начиналась очередная русско-турецкая война.

Думаю, не надо говорить, что война началась не без участия французской дипломатии. Посланник в Стамбуле маркиз Вильнёв еще с 1733 г. склонял диван к войне с Россией. И лишь поражение османов в войне с Персией отсрочило войну.

Глава 5 ОСОБЕННОСТИ «ДАМСКОЙ ПОЛИТИКИ»

После окончания войны за польское наследство дипломатические отношения Франции и России прервались на несколько лет, если не считать сношений по поводу возвращения на родину французских пленных.

В 1739 г. императрица Анна Иоанновна решила пойти на сближение с Францией и обменяться послами. Французский агент в России, некий Лалли подал кардиналу де Флёри записку, в которой говорилось: «Я не могу дать более простой и в то же время более верной идеи о России, как сравнив ее с ребенком, который оставался в утробе матери гораздо долее обыкновенного срока, рос там в продолжение нескольких лет и, вышед наконец на свет, открывает глаза, протягивает руки и ноги, но не умеет ими пользоваться; чувствует свои силы, но не знает, какое сделать из них употребление. Нет ничего удивительного, что народ в таком состоянии допускает управлять собою первому встречному. Немцы (если можно так назвать сборище датчан, пруссаков, вестфальцев, голштинцев, ливонцев и курляндцев) были этими первыми встречными. Венский двор умел воспользоваться таким положением нации, и можно сказать, что он управлял петербургским двором с самого восшествия на престол нынешней царицы». Записка заканчивалась словами: «Россия подвержена столь быстрым и столь чрезвычайным переворотам, что выгоды Франции требуют необходимо иметь лицо, которое бы готово было извлечь из того выгоды для своего государя»[26].

И кардинал нашел такое «лицо» — 34-летнего маркиза де ла Шетарди. На представительские расходы де Флёри выделил маркизу 50 тысяч ливров в год. Шетарди прибыл в Петербург в декабре 1793 г. в сопровождении двенадцати секретарей, восьми капелланов, шести поваров и пятидесяти ливрейных камер-пажей, камердинеров и других слуг. Не забыл маркиз прихватить и 100 тысяч бутылок дорогих французских вин.

Шетарди получил от кардинала специальную инструкцию, в которой говорилось: «Россия в отношении к равновесию на севере достигла слишком высокой степени могущества, и в отношении настоящих и будущих дел Австрии союз ее с австрийским домом чрезвычайно опасен. Видели по делам польским, как злоупотреблял венский двор этим союзом. Если он не мог в недавнее время привести на Рейн корпус московских войск в 10 000, то, когда ему понадобится подчинить своему произволу всю империю, он будет в состоянии наводнить Германию толпами варваров. Германские владетели так разъединены и так слабы, что от них нельзя ожидать твердой решимости предотвратить такое великое несчастие — предвестник их будущего падения, и его величество давно обдумывает способы воспротивиться тому»[27].

После первой же аудиенции у Анны Иоанновны Шетарди отправился с визитом к 28-летней Елизавете Петровне, ведшей в то время весьма скромный образ жизни и окруженной шпионами императрицы. Посол и незаконнорожденная дочь Петра могли объясняться без переводчика — Лизу с детства учили французскому, как невесту Луи XV.

А в России назревал династический кризис. Императрице Анне потребовался наследник. И она вспомнила о своей племяннице — дочери Екатерины Ивановны и Карла Леопольда, герцога Макленбург-Шверинского. Других потомков у слабоумного Ивана V не было. (Другой вопрос, что злые языки утверждали, будто больной Иван был бесплоден, а дочек ему «настругал» спальник[28] Василий Юшков.)

В 1718 г. у Карла Леопольда и Екатерины Ивановны родилась дочь, которую крестили по протестантскому обряду и нарекли Елизаветой Христиной. После ее рождения семейная жизнь супругов совсем разладилась, и через три года мучений Екатерина Ивановна забрала свою трехлетнюю дочь и уехала в Россию.

Императрица Анна Иоанновна перекрестила Елизавету Христину по православному обряду, и она стала Анной Леопольдовной.

28 января 1733 г. в Петербурге состоялась свадьба Анны Леопольдовны с Антоном Ульрихом, герцогом (принцем) Брауншвейг-Люнебургским. 12 августа 1740 г. у Антона Ульриха и Анны Леопольдовны родился сын, названный Иваном. Вскоре больная императрица Анна Иоанновна выпустила манифест, где младенец Иван Антонович объявлялся великим князем с титулом императорского высочества и наследником российского престола. А еще через 11 дней императрица подписала новый манифест, где регентом Ивана был объявлен ее фаворит Бирон, а не отец, Антон Ульрих или мать, Анна Леопольдовна.

17 октября 1740 г. императрица Анна Иоанновна скончалась в возрасте 46 лет. На следующий день, 18 октября, столица присягнула новому императору — младенцу и его регенту.

Теперь Бирон стал неограниченным правителем России. Но немец сел явно не в свои сани. Раньше его терпели как фаворита императрицы, теперь же ему не на кого было опереться.

Бирон решил укрепить свою власть с помощью репрессий — были арестованы несколько десятков офицеров и чиновников. Принца Антона Ульриха взяли под домашний арест. Но эти действия возымели обратный эффект.

В ночь с 7 на 8 ноября генерал-фельдмаршал Миних с ведома Антона Ульриха и Анны Леопольдовны поднял по тревоге 80 гвардейцев и совершил государственный переворот. Бирон и десяток его сторонников были арестованы. В ходе переворота не было пролито ни капли крови, если не считать кулачной драки между Бироном и арестовавшими его гвардейцами.

Теперь Анна Леопольдовна получила неограниченную власть и стала именовать себя Правительницей Российской, младенец же Иван по-прежнему числился императором Иваном V. Бирон был приговорен к четвертованию, но Анна Леопольдовна заменила казнь ссылкой на Северный Урал, в Пелым.

Одновременно Анна Леопольдовна приступила к выдавливанию из властных структур генерал-фельдмаршала Миниха, которому она и была обязана властью. Она перестала лично принимать Миниха, а своего мужа Антона Ульриха неизвестно за какие заслуги сделала генералиссимусом и начальником Миниха. В конце концов 57-летний Миних не выдержал и в марте 1741 г. подал в отставку, которая немедленно была принята. Таким образом, от власти был отстранен самый талантливый полководец и администратор.

Через сто лет Александр Герцен съязвит: «Миних и Бирон вырывали друг у друга государство, как кружку пива».

Что же касается Антона Уильриха, то он представлял собой полнейшее ничтожество и давным-давно не имел интимных отношений с женой. Будучи генералиссимусом, он не играл никакой роли ни в военных, ни в гражданских делах. Двадцатидвухлетняя Анна Леопольдовна отдала страну на откуп пройдохам немцам типа Остермана, Линара и К0, а сама почти все время валялась в огромной постели, читая душещипательные романы. Впрочем, в постели она никогда не бывала одна. Там постоянно находилась ее любимая фрейлина Юлиана Менгден. Верноподданные и высоконравственные дореволюционные историки писали о возвышенной дружбе двух этих дам. А безнравственные современники не стеснялись их называть лесбиянками.

Развал системы управления в стране не был секретом ни для русских, ни для иностранных дипломатов в Петербурге. И те, и другие прекрасно понимали, что бардаку в верхах скоро придет конец.

Наиболее реальной претенденткой на русский престол была Елизавета Петровна. За 16 лет офицерство, чиновники да и просто обыватели устали от немецкой мафии, правившей от имени ничтожных и нелегитимных монархов. Жестокие и нелепые указы Петра I были напрочь забыты, и все вспоминали только его победы и достижения. В дочери Петра все видели возрождение Великой России и освобождение от ненавистных немцев. О незаконности ее рождения в 1740—1741 гг. уже никто не вспоминал.

Елизавета получила весьма слабое образование, а точнее говоря, не имела никакого. Например, она до самой смерти не могла понять, почему в Англию нельзя проехать в карете. Но она имела то, что называется житейским умом, и была склонна к лицемерию и интригам. Понимая свое двусмысленное положение в правление обеих Анн, Елизавета старалась не вмешиваться в государственные дела и тем избежала заточения в монастырь. Она разыгрывала из себя эдакую простушку-хохотушку. Любила игры, хороводы, охоту, постоянно меняла любовников. Она обожала бывать на свадьбах и крестинах, но не у простолюдинов или чиновников, а исключительно у офицеров и солдат гвардейских полков.

После смерти Анны Иоанновны в Петербурге стали зреть сразу два заговора в пользу Елизаветы. Один — спонтанный, снизу, среди солдат и младших офицеров гвардейских полков. Другой же заговор готовился послом Франции Иоахим Жаком де ля Шетарди и послом Швеции Эриком Нолькеном. Причем если Шетарди вступил в контакт с Елизаветой по прямому указанию своего правительства, то Нолькен действовал, в основном, в инициативном порядке. В инструкции Шетарди, данной ему кардиналом де Флёри, Елизавета была указана как единственное лицо, в пользу которого нужно было действовать для свержения немецкого правительства и для оттеснения России обратно на восток. Посредником между дипломатами и Елизаветой стал ее личный врач Иоганн Лесток, француз по происхождению.

Франция предложила Швеции полностью оплатить все издержки в войне с Россией. Шетарди потребовал от Елизаветы Петровны подписать обращение к русским войскам в Финляндии не сопротивляться шведам, а также дать письменные гарантии территориальных уступок шведскому королю. У Елизаветы хватило ума отвертеться от письменных обязательств, а уж на словах она была на все согласна, а взамен просила деньги, деньги и еще раз деньги.

В сентябре 1741 г. Шетарди передал Елизавете от имени французского короля 2 тысячи дукатов. За сентябрь — ноябрь того же года он несколько раз вручал ей различные суммы, в общей сложности на 22 423 франка. В секретном донесении в Версаль от 4 ноября 1741 г. Шетарди просил выделить на финансирование заговора 100 тысяч экю, но король посчитал эту сумму чрезмерной[29].

Посол Нолькен выдал Елизавете 100 тысяч рублей и поспешил сообщить в Стокгольм, что Россия на грани государственного переворота, что войска не будут сражаться за Анну Леопольдовну и т.д. В Стокгольме сделали вывод, что достаточно одного только вида шведских войск, чтобы власть Анны Леопольдовны и немцев рухнула, а новая императрица в благодарность за помощь щедро наделила бы шведского короля русскими землями.

28 июля 1741 г. в Стокгольме к русскому послу Бестужеву явился надворный канцлер и объявил, что шведский король вынужден объявить России войну.

Анна Леопольдовна и К0 малость подумали и 13 августа также разрешились манифестом от имени малолетнего Иоанна. В нем, между прочим, говорилось: «Между неверными и дикими, бога не исповедующими погаными, не только между христианскими державами еще не слыхано было, чтоб, не объявя наперед о причинах неудовольства своего или не учиня по последней мере хотя мало основанных жалоб и не требуя о пристойном поправлении оных, войну начать, как то действительно ныне от Швеции чинится».

Главным начальником шведского войска в Финляндии был назначен граф Левенгаупт, сеймовый маршал, самый популярный в это время человек в Швеции. По своим правилам, утвержденным на сейме он мог приехать к войску только через четыре недели после объявления войны.

Шведское командование распространяло в русских и собственных войсках дезинформацию о том, что Елизавета Петровна обратилась с манифестом к русским войскам не сопротивляться шведам. По другой версии, Елизавета сама объявилась среди шведских войск в Финляндии. Кроме того, к шведам-де приехал и малолетний Петр Голштинский, племянник Елизаветы.

У русских командовать основной армией, дислоцированной в Финляндии, было поручено фельдмаршалу П.П. Ласси. Как уже говорилось, наиболее талантливым и опытным русским полководцем был Миних, но Анна Леопольдовна боялась усиления влияния Миниха больше, чем шведов. Театром военных действий стала Южная Финляндия. Ласси разбил шведов под Вилеманстрадом, но развить успех не смог.

16 августа 1741 г. русское правительство обратилось за помощью к прусскому королю, стремясь вовлечь его в войну со Швецией. Хотя оба государства имели союзный договор, но хитрый Фридрих II сумел отвертеться, найдя лазейку в трактате.

Шведы, в свою очередь, пытались вовлечь в войну Турцию. Но османам в данный момент было не до России. Они с часу на час ожидали нашествия грозного персидского хана Надира.

Тем временем в Бресте началось вооружение большой эскадры, которую предполагалось направить на Балтику для помощи шведам. По этому поводу русский посланник Кантемир имел серьезный разговор с кардиналом Флёри, руководившим в то время французской внешней политикой. Одновременно британское правительство дало понять, что в случае появления французских кораблей на Балтике туда войдет и британская эскадра для нейтрализации французской эскадры. В итоге французские корабли так и не покинули Бреста.

 24 ноября 1741 г. в 1 час пополудни правительство Анны Леопольдовны отдало приказ всем гвардейским полкам быть готовым к выступлению в Финляндию против шведов на основании, как говорили, полученного известия, что Левенгаупт идет к Выборгу. Но во дворце Елизаветы поняли так, что правительство нарочно хочет удалить гвардию, зная приверженность ее к цесаревне, и люди близкие — Воронцов, Разумовский, Шувалов и Лесток — стали настаивать, чтобы Елизавета немедленно с помощью гвардии произвела переворот. Елизавета долго колебалась, лишь во втором часу дня пополудни 25 ноября она решилась.

Елизавета надела поверх платья стальную кирасу, села в сани и отправилась в казармы Преображенского полка в сопровождении Воронцова, Лестока и Шварца, своего старого учителя музыки. Приехав в гренадерскую роту, уже извещенную о ее прибытии, она нашла ее в сборе и сказала: «Ребята! Вы знаете, чья я дочь, ступайте за мною!» Солдаты и офицеры закричали в ответ: «Матушка! Мы готовы, мы их всех перебьем!» Цесаревна взяла крест и обратилась к солдатам: «Клянусь умереть за вас. Клянетесь ли умереть за меня?» — «Клянемся!», — прогремели в ответ солдаты. «Так пойдемте же, — сказала Елизавета, — и будем только думать о том, чтоб сделать наше отечество счастливым во что бы то ни стало».

Из казармы Елизавета отправилась в Зимний дворец, она ехала в санях, окруженная гренадерами. По дороге Елизавета отправляла группы солдат для арестов приверженцев Брауншвейгской династии. Среди них оказались граф Миних, граф Головкин, барон Менгден, Остерман и другие.

Гренадеры буквально на руках внесли Елизавету в Зимний дворец. Там она направилась прямо в караульное помещение и обратилась к сонным гвардейцам, не бывшим в курсе событий. «Не бойтесь, друзья мои, — сказала цесаревна, — хотите ли мне служить, как отцу моему и вашему служили? Самим вам известно, каких я натерпелась нужд и теперь терплю, и народ весь терпит от немцев. Освободимся от наших мучителей». «Матушка, — отвечали солдаты, — давно мы этого дожидались, и что велишь, все сделаем».

Четверо промолчавших офицеров были арестованы. Затем Елизавета отправилась во внутренние помещения дворца, не встречая сопротивления караульных.

Войдя в комнату правительницы, которая спала вместе с фрейлиной Менгден, Елизавета сказала ей: «Сестрица, пора вставать!» Анна Леопольдовна, проснувшись, удивилась: «Как, это вы, сударыня?!» Увидев за спиной Елизаветы гренадер, она догадалась, в чем дело, и стала умолять цесаревну не делать зла ни ее детям, ни девице Менгден, с которой бы ей не хотелось разлучаться. Елизавета обещала Анне все это, посадила ее в свои сани и отвезла в свой дворец, за ними в других санях отвезли туда же маленького Ивана Антоновича.

Утром был издан краткий манифест о восшествии на престол Елизаветы Петровны. Остерман, Миних, Левенвольд, Михаил Головкин и другие деятели были отправлены в Сибирь. Все семейство бывшей правительницы Анны Леопольдовны оказалось в тюрьме в Холмогорах. Фельдмаршал Ласси быстро сориентировался и уже утром 26 ноября приехал поздравить Елизавету и тем сохранил свое положение.

С приходом к власти Елизаветы Франция оказалась в весьма сложном положении. Суть его хорошо иллюстрирует письмо министра иностранных дел Франции Ж. Амелота от 12 января 1742 г. к графу Кастеллану, посланнику в Константинополе: «Теперь еще рано начертать план наших действий относительно России. Восшествие на престол принцессы Елисаветы нам выгодно в настоящую минуту потому, что немецкое правительство было совершенно преданно венскому двору; а новая царица обнаруживает расположение к Франции и требует ее посредничества для окончания шведской войны. Но до сих пор все это только одни слова, и его величество король как прежде, так и теперь желает чести и безопасности шведов. Они не могут заключить мир, не приведя по меньшей мере в безопасность своих границ, и я предвижу, что Россия может согласиться на это только из страха перед союзами, могущими образоваться против нее. Поэтому вы должны поддерживать расположение, которое Порта начала оказывать в пользу Швеции».

Амелот направил гневное письмо Шетарди в Петербург: «Я был очень изумлен, что на другой день после переворота вы решились писать к гр. Левенгаупту о прекращении военных действий. Еще более изумило меня то, что вы хотели взять на свою ответственность все последствия этого. Я не могу примирить такого образа действий с знанием намерений короля... Я посылаю сегодня курьера в Стокгольм, чтобы стараться успокоить там умы и дать знать, как это и есть в действительности, что перемена государя в России нисколько не изменяет ни чувств короля к Швеции, ни видов Франции... Если война продолжится, то шведы не останутся без союзников... Важно, чтобы заключение мира между Россиею и Швециею было в наших руках. Пусть царица останется в уверенности насчет благонамеренности короля; однако не нужно, чтобы она слишком обольщала себя надеждою на выгодность мирных условий».

11 января 1742 г. Шетарди лично прочел Елизавете требования французского короля о территориальных уступках Швеции. Елизавета ответила, что она употребила бы все средства, указанные ей французским королем, для выражения своей благодарности шведам, если бы только дело не касалось уступок, противных ее славе и чести. Пусть сам король будет судьей: что скажет народ, увидя, что иностранная принцесса, мало заботившаяся о пользе России и ставшая случайно правительницей, предпочла, однако, войну стыду уступить что-нибудь, а дочь Петра I для прекращения той же самой войны соглашается на условия, противоречащие столько же благу России, сколько славе ее отца и всему, что было куплено ценой крови ее подданных для окончания его трудов.

Елизавета была права, уступка русских территорий Швеции неизбежно привела бы к государственному перевороту в России.

Тогда Шетарди решил действовать через ближних советников императрицы — вице-канцлера Бестужева и лейб-медика Лестока. Он предложил обоим ежегодную пенсию от французского короля в 15 тысяч ливров. Бестужев вежливо отказался, а Лесток принял пенсию, пообещав содействовать соблюдению интересов Франции в русской политике.

Хотя Россия и Швеция продолжали находиться в состоянии войны, шведский посланник Эрик Нолькен вел переговоры с русскими вельможами в Петербурге, а в апреле 1742 r: даже прибыл в Москву на коронацию Елизаветы. Но и в Москве Нолькен не получил согласия русского правительства на какие либо территориальные уступки и в конце мая отправился в Швецию.

6 июня 1742 г. Нолькен прислал в лагерь фельдмаршала Ласси с унтер-офицером и барабанщиком известие о своем прибытии и письмо на имя Шетарди для пересылки в Москву. Унтер-офицер и барабанщик были помещены при команде конной гвардии в ставке генерал-майора Ливена. Но в тот же день среди гвардейских пехотных полков раздался крик: «К ружью! Шведы, шведы!» гвардейцы устроили настоящий мятеж и пытались линчевать шведских парламентеров и офицеров-иностранцев, находившихся на русской службе. С большим трудом Ласси и Кейту удалось подавить мятеж и спасти несчастных шведов. Виновные отделались весьма мягкими (для военного времени) наказаниями — 17 зачинщиков были сосланы в Сибирь или в дальние гарнизоны. Этот бунт хорошо показывает настроения, царившие в русской армии. В такой ситуации ни о каких уступках Швеции не могло идти и речи.

В aвгycтe армия Ласси окружила шведские войска у Гельсингфорса. Теперь шведская армия могла получать подкрепления только морем. Но и эта связь скоро прекратилась, так как шведский флот из-за нaчавшейся эпидемии ушел из Гельсинrфорса в Карлскрону, а эскадра Мишукова заперла шведскую армию с моря. В Гельсинrфорсе были заперты 17 тысяч шведов, русских же было там не более 17,5 тысячи. Тем не менее 24 aвгycтa командующий армией генерал Буснет капитулировал.

В январе 1743 r: в городе Або, захваченном русскими войсками, начались переговоры о мире. 7 августа 1743 г. в Або был подписан окончательный мирный договор. Согласно ему, к России отходила Кюменегордская губерния, то есть бассейн реки Кюмийоки с городами Фридрихсгамом и Вильманстрандом, а также rород Нейшлот (по фински Олавилинна) из провинции Саволакс.

В свою очередь, Петр Ульрих, герцог Голштейн-готторпский, в знак избрания его наследником российского престола отступится от тех требований, которые всегда выдвигало его герцогство (Голштейн) по отношению к Швеции.

А между тем в Европе с 1741 г. шла война за австрийское наследство. 20 октября 1740 г. скончался император Священной Римской империи Карл VI Габсбург. Еще в декабре 1724 г. он обнародовал так называемую Прагматическую санкцию, согласно которой, императорский титул должен был передаваться только членам семейства Габсбургов, причем даже по женской линии. И вот теперь австрийский престол должна была занять дочь Карла VI Мария Терезия. Однако Мария была младшей внучкой императора Леопольда I, а старшая — женой баварского курфюрста Карла Альберта.

И вот в 1741 г. Карл Альберт начинает войну против Марии-Терезии, а в начале следующего года он объявляет себя императором Священной Римской империи Карлом VII.

Любитель баталий, французский король Луи XV не мог удержаться от соблазна и послал войска на помощь Карлу VII. Его поддержал прусский король Фридрих II. Соответственно, главный противник Франции на море Британия приняла сторону Марии Терезии.

20 января 1745 г. умер «параллельный император» Карл VII, тем не менее война за австрийское наследство продолжалась. 4 июля 1745 г. Фридрих II наголову разбил войска Марии Терезии при Гогенфридберге, а затем разгромил Саксонию. В итоге в конце декабря 1745 г. между ним и Марией Терезией был подписан сепаратный мир. Мария Терезия уступала Пруссии Силезию, а Фридрих II за это признал ее супруга Франца I императором Священной Римской империи. С тех пор Пруссия держала нейтралитет в войне.

В декабре 1743 г. в Петербург вновь прибыл маркиз Шетарди. Он был вынужден покинуть северную столицу в середине 1742 г. по требованию Бестужева. Сейчас Шетарди желал склонить императрицу к союзу с Луи XV. Он дал взятку Лестоку, и лейб-медик стал «агентом влияния» Франции. Однако подкупить Бестужева не удавалось. 28 мая 1744 г. Шетарди писал в Версаль: «Совершенно невозможно договориться с Бестужевым, который охотно принес бы в жертву интересы России, если бы верил, что тем самым причиняет вред интересам Франции... Тот, кто руководит в России иностранными делами, — смертельный враг Франции»[30].

Переписка Шетарди велась, естественно, шифром, а французские шифры в те годы были лучшими в мире. И тем не менее Бестужеву удавалось читать их. Алексей Петрович еще в октябре 1741 г. в дополнение к другим должностям был назначен главным директором почт. Им была разработана специальная технология перлюстрации дипломатической почты. Бестужев подобрал великолепных специалистов — «печатнорезчика» Купи и шифровальщика Христьяна Гольбаха (1690—1764). Гольбах был профессором математики питерской Академии наук, автором ряда статей о решении дифференциальных уравнений, превращении расходящихся рядов в сходящиеся и т.п. По просьбе Бестужева Елизавета Петровна 18 марта 1742 г. подписывает именной указ о назначении Гольбаха на «особливую должность». В итоге Гольбах получил чин статского советника и жалованье — 1500 рублей. (Чин статского советника соответствовал в армии генерал-майору.)

Гольбах работал не покладая рук. Так, только с июля по декабрь 1743 г. он дешифровал 61 письмо «министров[31] прусского и французского дворов». Работа Гольбаха была достойно оценена императрицей.

С 1744 г. он получал новое жалованье — 2000 рублей, а в 1760 г. был пожалован в тайные советники — третий класс по табелю, соответствовавший генерал-полковнику, и жалованье в 4500 рублей.

Шетарди, уверенный в надежности своих шифров, крайне неосторожно высказывался о женских слабостях императрицы: «Слабость сей принцессы, во всяком случае, довольно доказуется, и такую она леность к делам имеет, что для избежания труда думать она лучше любит мнение ее министра принимать». Писал Шетарди и о «сладострастной летаргии и плотских похотях», в которые погрузилась Елизавета, о «настоящей ненависти» ее «ко всем делам», о «нетвердости мыслей ее» и «непостоянстве», что мешало иметь с ней «серьезный разговор», что она «никогда не размышляет»[32].

Поначалу Елизавета не поверила вице-канцлеру, и тогда Бестужев произвел дешифровку писем в ее присутствии. Императрица пришла в бешенство. На рассвете 6 июня 1744 г. в дом маркиза прибыл сам начальник Тайной канцелярии А. Ушаков и зачитал «Записку...», согласно которой, Шетарди приказывалось собраться в 24 часа и, «ни с кем не прощаясь», покинуть пределы империи.

Объективности ради надо сказать, что вице-канцлер Бестужев не был рыцарем без страха и упрека, как его представляют сейчас некоторые преуспевающие беллетристы. Он брал взятки, и немалые, но у послов Австрии и Пруссии.

Так, благодаря огромной сумме, выплаченной вице-канцлеру, 22 мая (2 июня) 1746 г. в Петербурге был подписан секретный договор между Россией и Австрией (имеется в виду правительство Марии Терезии). А 29 декабря того же года Елизавета Петровна собрала в Зимнем дворце совещание, на котором был составлен план кампании.

Тридцатитысячное русское войско, по мнению фельдмаршала Ласси, должно было действовать на Рейне вместе с союзниками. По плану кампании, «войско должно было выйти из Курляндии и двигаться через Литву и Польшу на Краков, в Силезию одной дорогой, разделяясь на три колонны, по маршруту, предложенному австрийским посланником бароном Бретлаком. Войско должно было двигаться 162 мили по территории Польши в течение не менее трех месяцев, учитывая, что каждый третий день будет отдыхом. На содержание корпуса выдавалась сумма вдвое больше внутренних цен, итого выходило 145 525 рублей 83 копейки. Следовательно, надо было требовать у английского двора уплаты вперед 150 тысяч ефимков наличными деньгами, чтобы для подготовки провизии и фуража в Литву и Польшу до вступления туда русского войска отправить нарочных комиссаров. Если же эта сумма английскому двору покажется слишком большой, то пусть тогда англичане пришлют своих комиссаров, которые будут заготавливать и выдавать войску провизию и фураж. В землях австрийской императрицы продовольствие войскам также должно быть приготовлено от английского двора или от Марии Терезии, по их соглашению. Войско отпускалось на два года, считая с выступления его за границу. Если мир будет заключен до этого срока, то войско будет отпущено в Россию раньше».

В январе 1742 г. главнокомандующим русской экспедиционной армии был назначен генерал-фельдцейхмейстер князь В.А. Репнин.

15 марта 1748 г. 37-тысячная армия Репнина выступила в поход. В германские порты на Балтике прибыло 60 русских галер для поддержки войск с моря и их снабжения. Войска должны были войти в район Рейна — Мозеля.

В июле русская армия вступила во Франконию. Людовик XV вновь не пожелал драться с русскими, и в апреле 1748 г. в Ахене (Аахене) открылся международный конгресс, результатом которого стало подписание 18 октября 1748 г. Ахенского мира. По его условиям, был подтвержден Дрезденский мир 1745 года, то есть передача Силезии Пруссии. Три итальянских герцогства — Парму, Пьяченду и Гуастелу (Гвасталу) — Австрия передала испанского инфанту Филиппу, а часть Миланского герцогства — Сардинии.

Ну, а Россия? Россия получила дырку от бублика, конечно, если не считать удовлетворенных амбиций матушки Елизаветы Петровны.

Фавориты и министры, правившие Россией от имени императрицы Елизаветы Петровны, по-прежнему втягивали страну в чуждый ей конфликт на территории Германии.

Позже царские и советские историки придумают «обоснование» для этой глупой войны, суть которых сводится к тому, что «Россия вступила в эту войну с целью устранить опасность установления прусской гегемонии в Центральной Европе. Прусская агрессия угрожала не только Австрии, но также Саксонии и России»[33]. Увы, толковых объяснений этому не приводит ни Л.Г. Бескровный, ни иные историки.

На самом деле перед Россией стояли две жизненно необходимые задачи. Во-первых, требовалось ликвидировать огромную Дикую Степь и устранить татарскую угрозу Центральной России, а затем получить выход в Средиземное море, а во-вторых, освободить Правобережную часть Малой России и Белую Русь от гнета польских панов. Причем последнюю задачу нужно было решать срочно — магнаты Речи Посполитой проводили жесткую политику полонизации населения и искоренения православной церкви. Еще при Петре Великом Правобережье могло само упасть к ногам царя, но русские власти не только не поддержали борьбы казачества с панами, но и всеми силами сдерживали ее.

Наконец, у России были и второстепенные задачи — освоение берегов Тихого океана и укрощение среднеазиатских кочевников.

Участие же в германских войнах ничего не давало России, а лишь отрывало ее ресурсы от решения национальных задач.

Почему же тянуло в Европу всяких там Бестужевых-Ркжиных, Воронцовых, Шуваловых и др.? Во-первых, огромные взятки, регулярно выдаваемые послами Англии, Франции и Австрии. Ну, а во-вторых, европейские дела для них были придворной политической игрой, в ходе которой можно свалить конкурента и получить от императрицы новый чин и новые поместья.

Кстати, об императрице. Елизавета унаследовала от отца лишь страсть к Бахусу и Венере. Умственные же способности она унаследовала от матери-чухонки.

В Елизавете Петровне непостижимым образом сочетались набожность, строгое соблюдение всех церковных постов и обрядов, частые поездки на богомолье со страстью к балам, маскарадам, охотам, катанию с гор летом на роликовых тележках, а зимой — на санях. Но главным в ее жизни были фавориты.

И вот царице начали нашептывать гадости про прусского короля Фридриха II. Честно говоря, и без наговоров он внушал неприязнь подобным дамам. Фридрих терпеть не мог женщин и попов, и их не допускали к нему во дворец, за исключением каких-либо особо важных церемоний. Король был энциклопедически образован, много писал — интересно, но очень едко.

У Фридриха не было ни малейшего желания ссориться с Россией, с которой у него не было ни спорных проблем, ни даже общей границы. В августе 1754 г. в Берлине проездом оказался Лейтрум — подполковник русской службы. Король пригласил его во дворец Сан-Суси и в конфиденциальной беседе попросил сообщить кому следует в Петербурге, что он, Фридрих, «к ее Особе [Елизавете. — А.Ш.] всегда имел совершенное почтение, каково подлежит высоким и преславным Ее добродетелям и качествам». Далее король заявил, что «не желает более как восстановления между двумя дворами доброго согласия и получения по-прежнему себе дружбы Ее Величества Императрицы... Повторял он мне высокопочитание свое к священной Ее Величества Особе и к удивлению достойным Ее высоким качествам, оказывая при том и собственное свое желание о восстановлении доброго согласия... Его Величество прибавил к тому еще сие, что завещание Петра Великого есть неоспоримое доказательство, что польза России велит быть в согласии с Пруссией; что для себя он ничего не требует... что он весьма б рад был, ежели б ему позволено было послать сюда в тайне кого-нибудь, который бы мог изъявить его намерение...»[34].

10 сентября 1754 г. Лейтрум подал запись разговора с Фридрихом, но не императрице, а вице-канцлеру М.И. Воронцову. Дошла ли записка до Елизаветы, неизвестно, скорей всего — нет. Зато ей со всех сторон нашептывали, мол, прусский король о забавах вашего величества отозвался так-то и так-то. Обидчивая Елизавета насмерть возненавидела Фридриха.

Объективности ради стоит отметить, что аналогичная картина происходила и в Версале. Австрийскому канцлеру Кауницу и его дипломатам удалось убедить маркизу де Помпадур, что безбожник Фридрих сочиняет о ней фривольные стишки и всячески издевается над ее поведением.

Кстати, тот же Кауниц высказался о России: «...так как политика этого государства истекает не действительных его интересов, но зависит от индивидуального расположения отдельных лиц, то невозможно строить на ней продолжительную систему»[35].

Итак, три милые дамы — Мария Терезия, мадам де Помпадур и Елизавета Петровна — страстно хотели воевать со зловредным Фридрихом.

Что же касается Англии, то ее короля Георга II гораздо более интересовало его наследственное владение в Германии — Ганновер, нежели сама «владычица морей». По приказу короля британские дипломаты дали взятку канцлеру Бестужеву-Рюмину, и тот 19 (30) сентября 1755 г. в Петербурге подписал так называемую субсидную конвенцию сроком на четыре года. По условиям этой конвенции, Россия обязывалась в обмен на единовременную британскую субсидию в 500 тысяч фунтов стерлингов выставить 55-тысячный корпус и до 50 галер в случае нападения на Англию или ее союзников. Статья 5 распространяла обязательства России и на Ганновер. Конвенция предусматривала, что Англия должна выплачивать России по 100 тысяч фунтов стерлингов ежегодно на содержание русского корпуса на границе еще до начала военных действий — «диверсии». Но вот что интересно: из текста «субсидной конвенции» было неясно, против кого же она направлена.

О том, стоит ли какой-то Ганновер жизней нескольких десятков тысяч русских солдат, ни Бестужев-Рюмин, ни сама Елизавета и не думали. Тем временем «скоропостижный» Фридрих узнал о «субсидной конвенции» и предложил Георгу II гарантировать безопасность Ганновера всего за каких-то 20 тысяч фунтов стерлингов, а в обмен потребовал военную помощь Англии в случае вторжения «иностранной державы» в Германию. В итоге 16 января 1756 г. Англия и Пруссия заключили Вестлинстрескую конвенцию, фактически это был военный союз.

Ряд западных историков назвали 16 января 1756 г. днем «дипломатической революции». Действительно, рухнула вся система европейских союзов. Примирились Бурбоны и Габсбурги, враждовавшие с XVI века. 2 мая 1756 г. в Версале был заключен военный союз между Францией и Австрией.

Когда британский посол в Вене Кейт заметил Марии Терезии, что союз с Францией есть нарушение прежних дружественных отношений Австрии и Англии, то императрица с жаром ответила: «Не я покинула старую систему, но Англия покинула и меня, и систему, когда вступила в союз с Пруссиею. Известие об этом поразило меня, как громом. Я и король прусский вместе быть не можем, и никакие соображения в мире не могут меня побудить вступить в союз, в котором он участвует. Мне нельзя много думать об отдаленных землях, пришлось ограничиться защитою наследственных владений, и здесь я боюсь только двух врагов: турок и пруссаков. Но при добром согласии, которое теперь существует между обеими императрицами, оне покажут, что могут себя защитить и что нечего им много бояться и этих могущественных врагов»[36].

Что же касается второй императрицы, то Елизавета Петровна, несмотря на протесты Бестужева, еще 14 марта 1756 г. разорвала «субсидную конвенцию» с Англией.

Подробный рассказ о ходе Семилетней войны выходит за рамки нашего повествования. Здесь лишь скажу, что, несмотря на то что Франция и Россия были союзницами, отношения между ними оставляли желать лучшего. Луи XV упорно желал видеть русских в роли пушечного мяса и был категорически против любых территориальных приобретений России. Естественно, что объявление Елизаветой Петровной Восточной Пруссии русской губернией вызвало бурю возмущения в Париже. Но пока Фридрих бил французов, Луи приходилось ограничиваться мелкими пакостями России.

Смерть русской императрицы спутала европейским политикам все карты.

25 декабря 1761 г. после двух суток агонии Елизавета Петровна скончалась. Перед смертью императрица потребовала от сената обещание не заключать мира с Пруссией без участия союзников. Однако через несколько часов после смерти тетушки Петр III отправил своего любимца Андрея Гудовича в Берлин с известием о своем восшествии на престол и с предложением Фридриху II «доброго согласия и дружбы». Ко времени приезда Гудовича в Берлин король находился в Бреславле. 31 января 1762 г. Фридрих получил весть о приезде посла Петра III и о содержании его грамоты. «Благодарение небу, — писал король своему брату Генриху, — наш тыл свободен». «Голубица, принесшая масличную ветвь в ковчег» — Гудович — был приглашен в Бреславль и принят с распростертыми объятиями.

28 января 1762 г. Фридрих отвечал Петру: «Особенно я радуюсь тому, что ваше императорское величество получили ныне ту корону, которая вам давно принадлежала не столько по наследству, сколько по добродетелям и которой вы придадите новый блеск».

Петр III начал в одностороннем порядке освобождать прусских пленных и велел передать немцам часть больших запасов зерна, собранных в русских магазинах и предназначенных для кампании 1762 года.

Новый британский премьер-министр, лорд Бьют, не зная о пресмыкании Петра III перед Фридрихом, отправил новому русскому императору письмо, в котором обещал заставить своего союзника, то есть прусского короля, отдать России все германские области, которые запросит Петр III. Взамен Бьют просил, чтобы Россия осталась в составе коалиции против Фридриха. Теперь король потерял своего последнего серьезного союзника. Однако Петр не ответил лорду, а переслал оригинал письма Фридриху.

24 апреля (5 мая) 1762 г. канцлер Воронцов и полковник Гольц подписали мирный договор между Россией и Пруссией, подготовленный Фридрихом II.

Договор объявлял прекращенным состояние войны между Россией и Пруссией. Русский император объявлял себя гарантом мира в Европе, и в Германии особенно.

Россия без каких-либо компенсаций возвращала Пруссии в течение трех месяцев все свои завоевания: Восточную Пруссию, Померанию, Силезию, эвакуировала свою администрацию и войска из этих областей.

Россия предоставляла часть своих войск в пользу Пруссии, чтобы она могла победить Австрию.

Россия обещала помирить Пруссию со Швецией без ущерба для Пруссии.

Глава 6 ХОЛОДНАЯ ВОЙНА ВРЕМЕН ЕКАТЕРИНЫ ВЕЛИКОЙ

Правление Петра III пришлось явно не по душе большинству столичного дворянства. Его жена Екатерина вела себя крайне скромно и осторожно, тем не менее ее популярность росла как среди офицеров гвардии, так и среди высшего чиновничества. Французский посол, барон Бретейль сообщал в Версаль 18 января 1762 г.: «Императрица пребывает в самом униженном состоянии, и с ней обходятся с ярко выраженным пренебрежением,.. Она едва выносит поведение императора по отношению к себе, равно как и высокомерное обхождение м-ль Воронцовой... Я нисколько не буду удивлен, если эта государыня, известная своим мужеством, рано или поздно склонится к каким-либо крайним мерам. Мне известны ее друзья, которые пытаются ее утешать, но которые могли бы ради нее пойти на все, если бы она этого захотела»[37].

Луи XV правильно оценил положение дел в Петербурге, и 21 марта 1762 г. (н.ст.) послу была отправлена инструкция, где говорилось: «Хотя императрица не имеет никакого кредита и не оказывает никакого видимого влияния на дела, необходимо поддерживать с ней добрые отношения, но делать это нужно весьма осмотрительно и тайно. Если бы произошел переворот, то только в пользу ее сына, особенно если принца Ивана уже нет в живых, как вас в этом уверяют»[38].

Увы, скромница Екатерина брала крупные суммы у иностранных дипломатов еще в бытность цесаревной. Одним из ее постоянных спонсоров был британский посол сэр Генбюри Вильяме. Сохранились лишь две расписки, подписанные великой княгиней, на общую сумму в 50 тысяч рублей, помеченные 21 июля и 11 ноября 1756 г. И заем 21 июля был, очевидно, не первый, так как, испрашивая его, Екатерина писала банкиру Вильямса: «Мне тяжело опять обращаться к вам».

У старого дипломата оказался 24-летний красавец секретарь — Станислав Понятовский. Кто кого уложил в постель — вопрос спорный, но сей факт был налицо. Позже Понятовский напишет о предмете своей любви: «...она недавно лишь оправилась после первых родов и находилась в том фазисе красоты, который является наивысшей точкой ее для женщин, вообще наделенных ею. Брюнетка, она была ослепительной белизны; брови у нее были черные и очень длинные; нос греческий, рот, как бы зовущий поцелуи, удивительной красоты руки и ноги, тонкая талия, рост, скорей, высокий, походка чрезвычайно легкая и в то же время благородная, приятный тембр голоса и смех, такой же веселый, как и характер, позволявший ей с одинаковой легкостью переходить от самых шаловливых игр к таблице цифр, не пугавших ее ни своим содержанием, ни требуемым ими физическим трудом».

Надо полагать, что в антрактах между «шаловливыми играми» Стась и Като не переходили к игре в «крестики-нолики» или «морской бой». Таблица цифр — это цифровые коды, и цесаревна, как видим, совмещала функции Штирлица и Кэт, то есть сама собирала информацию и сама шифровала.

Сложные политические интриги заставили Вильямса в октябре 1757 г. покинуть Петербург, а в июле 1758 г. Понятовский был пойман с поличным в Ораниенбаумском дворце при посещении цесаревны. Самое интересное, что сие происшествие лишь позабавило мужа Екатерины. Великий князь усадил его за стол, и они пропьянствовали до утра. Зато Елизавету скандальная ситуация вывела из себя, и она выслала Понятовского.

Но вернемся к началу лета 1762 г. Как мы уже знаем, посол Бретейль знал о возможности переворота, но по неясным причинам решил покинуть Петербург и вернуться на родину. Узнав о сборах Бретейля, Екатерина отправила к нему своего доверенного человека — пьемонтца Одара. Тот намекнул послу на возможности переворота и попросил денег на реализацию этого благого намерения, а конкретно — 60 тысяч рублей.

Посол ответил уклончиво, сославшись на кредо своего короля не вмешиваться во внутренние дела других государств. При этом Бретейль заявил, что такую крупную сумму он не вправе выдать без разрешения короля и хорошо бы ему иметь хоть какой-то документ с просьбой о выдаче денег. Посол вполне удовлетворился бы даже документом, написанным аллегорическим языком: «Я поручила подателю этой записки пожелать вам счастливого пути и попросить вас сделать несколько небольших закупок, которые прошу вас доставить мне как можно скорее»[39].

26 июля (н.ст.) Бретейль покинул Петербург, оставив вместо себя секретаря посольства Беранже. Перед отъездом барон нанес визит Екатерине, взял от нее письма для Стася Понятовского, но денег так и не дал.

После отъезда Бретейля Одар вручил Беранже записку: «Покупка, которую мы хотим сделать, будет, несомненно, сделана, но гораздо дешевле; нет более надобности в других деньгах»[40].

Больше до самого момента переворота Екатерина не общалась с французскими дипломатами.

28 июня 1762 г. гвардия устраивает в Петербурге переворот в пользу Екатерины. Значительную роль в перевороте играют братья Орловы, приобретшие затем большую власть при дворе. Свергнутый император был под арестом доставлен в местечко Ропшу, под Петербургом, где вскоре скончался от «геморроидальных колик».

Получив известие о перевороте в Петербурге, Понятовский засобирался к любимой. Но уже 2 июля 1762 г. Екатерина II пишет ему: «Убедительно прошу вас не спешить приездом сюда, потому что ваше пребывание при настоящих обстоятельствах было бы опасно для вас и очень вредно для меня».

Ровно через месяц Екатерина отправляет второе письма: «Я отправляю немедленно графа Кейзерлинга послом в Польшу, чтобы сделать вас королем, по кончине настоящего [короля] и в случае, если ему не удастся это по отношению к вам, я желаю, чтоб [королем] был князь Адам[41]. Все умы еще в брожении. Я вас прошу воздержаться от поездки сюда из страха усилить его».

Наконец 27 апреля 1763 г. откровенность императрицы доходит до предела, и она пишет Понятовскому: «Итак, раз нужно говорить вполне откровенно и раз вы решили не понимать того, что я повторяю вам уже шесть месяцев, это то, что, если вы явитесь сюда, вы рискуете, что убьют обоих нас».

Власть Екатерины действительно очень непрочна. Она боится и ревности Орловых, а еще больше — негативной реакции русского дворянства, не желающего видеть поляка да и вообще иностранца ни временщиком типа Бирона, ни тем более русским царем.

С самого начала царствования Екатерины русско-французские отношения сильно испортились из-за польского вопроса. Собственно, на отношения двух наших стран польская проблема негативно влияет уже 500 с лишним лет, то обостряясь, то затихая.

В конце 50-х годов XVIII века король Август III стал хворать, и польские магнаты загодя начали думать о его преемнике. Естественно, что сам король мечтал передать свой трон сыну — курфюрсту Саксонскому, так сказать, сохранить традицию. Во главе саксонской партии были премьер-министр Бриль и его зять, великий маршал, коронный граф Мнишек, а также могущественный клан магнатов Потоцких.

Против них выступал клан князей Чарторыских[42]. Этот многочисленный клан в Польше стали называть Фамилией еще в 20—30-х годах XVIII века. Чарторыские, по польской версии, происходили от сына великого князя Ольгерда Любарта, а по русской — от другого сына Ольгерда Черниговского, князя Константина. Прозвище свое они получили от имения Чарторыск на реке Стырь на Волыни. Первые пять поколений Чарторыских были православными, но князь Юрий Иванович, по одним данным, в 1622 г., а по другим — в 1638 г. перешел в католичество.

Чарторыские предлагали осуществить ряд реформ в Польше, причем главной из них должен был стать переход всей полноты власти к Фамилии. Они утверждали, что новым королем должен быть только Пяст. Утверждение это было сплошной демагогией. Законные потомки королевской династии Пястов вымерли несколько столетий назад, а те же члены Фамилии никакого отношения к Пястам не имели. Однако в Петербурге делали вид, что не разбираются в польской генеалогии, и называли Пястом любого лояльного к России магната. Между прочим, и матушка Екатерина II по женской линии происходила от Пястов. Ее дальний предок, германский князь Бернхард III был женат на Юдите, дочери краковского князя Мешко III Старого, умершего в 1202 г.

К Чарторыским примкнул и Станислав Понятовский (1676— 1762) — воевода Мазовецкий и каштелян Краковский.

Стась Понятовский Старший, как и подавляющее большинство польских магнатов, не имел ни моральных принципов, ни политических убеждений, а действовал исключительно по соображениям собственной выгоды. Ради корысти он в начале века примкнул к королю Лещинскому и даже участвовал в Полтавском сражении, естественно, на стороне шведов. Затем Понятовский бежал вместе со шведским королем в Турцию, где они оба подстрекали султана к войне с Россией. Убедившись, что дело Лещинского проиграно, Понятовский поехал мириться с королем Августом II.

Последующей удачной карьере хорошо способствовала женитьба Станислава Понятовского на дочери Казимира Чарторыского — литовского подканцлера и каштеляна Виленского. Сразу после смерти короля Августа II Стась попытался было пролезть в короли. По сему поводу русский посол в Варшаве Левенвольде отписал в Петербург: «...избрание королем Станислава Понятовского опаснее для России, чем избрание Лещинского».

Вскоре Понятовский сообразил, что королем ему не бывать, но удержаться от активной политической игры не смог да и в придачу «поставил не на ту лошадь». В итоге Понятовский оказался в осажденном русскими Данциге вместе со своим давним приятелем Лещинским.

После утверждения Августа III на престоле Станислав Понятовский примкнул к «русской партии», возглавляемой Фамилией. В 1732 г. у Станислава Понятовского родился сын, также названный Станиславом. Уже известный нам Станислав Младший, будучи наполовину Понятовским, а наполовину Чарторыским, быстро делал карьеру и еще подростком получил чин «литовского стольника».

Большую часть времени Станислав Младший проводил не в Польше, а в столице Саксонии — Дрездене, при дворе короля Августа III. Там юный плейбой приглянулся сэру Генбюри Вильямсу — английскому послу при саксонском дворе. В 1755 г. Вильямса назначают английским послом в Петербурге, и он берет с собой двадцатитрехлетнего Станислава.

1 февраля 1763 г. в Петербург поступили сведения об ухудшении здоровья Августа III. Через два дня по указанию царицы был созван совет с участием канцлера М.И. Воронцова, вице-канцлера A.M. Голицына, Н.И. Панина, А.П. Бестужева-Рюмина и М.Н. Волконского. Престарелый граф Бестужев-Рюмин попытался агитировать за сына Августа III Карла, но большинство членов совета, а главное, сама Екатерина, были за избрание в короли Пяста. Совет постановил сосредоточить тридцать тысяч солдат на границе с Речью Посполитой, а еще пятьдесят тысяч держать наготове.

В Версале считали Речь Посполитую почти французской провинцией. При этом и Луи XV, и его дипломаты плохо разбирались в польских делах и не могли даже выработать единую политическую линию. Так, граф Шуазель-Пролен и барон Бретейль считали, что надо пересмотреть неписанную конституцию Речи Посполитой и резко укрепить королевскую власть, а также ликвидировать знаменитые права вето (le ferum veto), благодаря которым любой мог заблокировать решение сейма. Однако сам король и его окружение считали необходимым оставить все как есть.

17 марта 1763 г. (н.ст.) Луи XV написал: «Относительно будущих королевских выборов в Польше я больше всего желаю, чтоб поляки были свободны в своем выборе; потом желаю, чтобы выбран был один из братьев дофины (один из саксонских принцев), преимущественно Ксаверий. Если поляки возьмут принца Конти, я противиться не буду. Другие принцы нашего дома не пригодны»[43].

5 октября 1763 г. наконец-то умер король Август III. «Не смейтесь мне, что я со стула вскочила, как получила известие о смерти короля Польского; король Прусский из-за стола вскочил, как услышал», — писала Екатерина Панину

Гетман Браницкий привел в боевую готовность коронное (польское) войско, к которому присоединились саксонские отряды. В ответ Чарторыские обратились прямо к императрице с просьбой прислать им на помощь две тысячи человек конницы и два полка пехоты.

К тому времени в Польше имелись лишь небольшие отряды русских (полторы — две тысячи человек), охранявшие магазины (склады), оставшиеся после Семилетней войны. Эти силы было решено собрать и двинуть к резиденции коронного гетмана в Белостоке. Русский посол в Польше князь Н.В. Репнин писал графу Н.И. Панину: «Правда, что этого войска мало, но для Польши довольно; я уверен, что пять или шесть тысяч поляков не только не могут осилить отряд Хомутова, но и подумать о том не осмелятся».

В начале апреля 1763 г. в Польшу были введены новые части. Первая колонна под командованием князя М.Н. Волконского двигалась через Минск, а вторая, под командованием князя М.И. Дашкова (мужа знаменитой Екатерины Дашковой), шла через Гродно.

10 (21) апреля 26 польских магнатов подписали письмо Екатерине II, в котором говорилось: «Мы, не уступающие никому из наших сограждан в пламенном патриотизме, с горестию узнали, что есть люди, которые хотят отличаться неудовольствием по поводу вступления войск вашего императорского величества в нашу страну и даже сочли приличным обратиться с жалобою на это к вашему величеству. Мы видим с горестию, что законы нашего отечества недостаточны для удержания этих мнимых патриотов в должных пределах. С опасностию для нас мы испытали с их стороны притеснение нашей свободы, именно на последних сеймиках, где военная сила стесняла подачу голосов во многих местах. Нам грозило такое же злоупотребление силы и на будущих сеймах, конвокационном и избирательном, на которых у нас не было бы войска, чтоб противопоставить его войску государственному, вместо защиты угнетающему государство, когда мы узнали о вступлении русского войска, посланного вашим величеством для защиты наших постановлений и нашей свободы. Цель вступления этого войска в наши границы и его поведение возбуждают живейшую признательность в каждом благонамеренном поляке, и эту признательность мы сочли своим долгом выразить вашему императорскому величеству».

В числе подписей были имена епископа куявского Островского, епископа плоцкого Шептицкого, Замойского, пятерых Чарторыских (Августа, Михаила, Станислава, Адама и Иосифа), Станислава Понятовского, Потоцкого, Лобомирского, Сулковского, Соллогуба, Велепольского.

Комментарии к этому призыву, я думаю, совершенно излишни.

31 марта (11 апреля) 1764 г. в Петербурге были подписаны русско-прусский оборонительный трактат и секретная конвенция относительно Польши. В соответствии с третьим артикулом трактата, Пруссия обязывалась выплачивать России ежегодные субсидии в 400 тысяч рублей в случае ее войны с Турцией или Крымом. Екатерина и Фридрих договорились избрать королем Станислава Понятовского, что и было зафиксировано в конвенции. Стороны договорились сохранять «вплоть до применения оружия» действующие «конституцию и фундаментальные законы» Польши, совместно выступили за возвращение диссидентам «привилегий, вольностей и преимуществ, которыми они ранее владели и пользовались как в делах религиозных, так и гражданских».

Замыслам Екатерины и Фридриха способствовала и смерть 6 декабря 1763 г. сына короля Августа III, Карла Августа. Младшему же сыну покойного короля Фридриху Августу исполнилось только 13 лет, и избрание королем его было маловероятно. Главным противником Станислава Понятовского мог стать только гетман Браницкий.

В июне 1764 г. закончился конвокационный сейм. На нем была создана польская генеральная конфедерация, которая соединилась с литовской. Маршалком коронной конфедерации избрали князя Чарторыского, воеводу русского. Сейм постановил при королевских выборах не допускать иностранных кандидатов, выбран мог быть только польский шляхтич по отцу и матери, исповедующий римско-католическую веру.

С 5 (16) по 15 (26) августа 1764 г. тихо прошел избирательный (аукционный) сейм. Граф Понятовский был единогласно избран королем под именем Станислав Август IV. Паны этим были крайне удивлены и говорили, что такого спокойного избрания никогда не бывало. В Петербурге тоже сильно обрадовались, Екатерина писала Панину: «Поздравляю вас с королем, которого мы сделали».

В сентябре Репнин приступил к выплате гонораров. Королю Стасю он выдал 1200 червонцев, но тут вмешалась Екатерина и прислала еще 100 тысяч червонцев. Август Александр Чарторыский получил от Репнина 3 тысячи червонцев. Примасу Польши обещали 80 тысяч, но пока выдали лишь 17 тысяч. Персонам помельче и давали соответственно. Так, шляхтич Огинский получил на содержание своей частной армии всего только 300 червонцев.

Россия и Пруссия сразу же признали нового польского короля. Англия, Франция и Турция тянули время, показывая свое недовольство результатами выборов. Лишь весной 1766 г. Франция восстановила в полном объеме дипломатические отношения с Речью Посполитой.

Чтобы иметь повод для постоянного вмешательства в польские дела, Екатерина II и Фридрих II решили взять под защиту польских диссидентов. Через 200 лет этот прием используют США и страны Западной Европы для вмешательства во внутренние дела СССР. Но если в СССР шла речь о политических диссидентах, то в Польше имелись лишь религиозные диссиденты — православные и протестанты. Причем православными были белорусы и малороссы, протестантами — в основном, немцы.

Гонения на православных и протестантов продолжались уже много веков. И в чем-то знаменательно, что в 1653 г. посол царя Алексея Михайловича, князь Борис Александрович Репнин потребовал от польского правительства, чтобы «православным русским людям вперед в вере неволи не было и жить им в прежних вольностях». Польское правительство не согласилось на это требование, и следствием этого стало отделение Малороссии. Через сто с небольшим лет посол императрицы, его праправнук Николай Васильевич Репнин предъявил те же требования, получил отказ, и следствием этого стал первый раздел Польши.

23 сентября 1767 г. в Варшаве начался внеочередной сейм, который должен был хотя бы частично уравнять в правах католиков и диссидентов. Репнину удалось склонить короля Станислава к позитивному решению вопроса. Русские войска, не покидавшие Польши со времени избрания Станислава, были стянуты к Варшаве.

21 февраля 1768 г. сейм утвердил предоставление православным и протестантам свободы совести и богослужения, избавление их от юрисдикции католических судов, частичное уравнение в гражданских правах представителей всей конфессий. Разумеется, о полном равенстве конфессий речи не было. Католицизм по-прежнему считался государственной религией. Переход из католичества в другую веру считался уголовным преступлением и т.д.

Недовольные паны собрались в начале 1768 г. в городке Баре, в 60 верстах к западу от Винницы, и создали там конфедерацию. Они выступали против решения сейма о диссидентах. Во главе конфедерации стали подкоморий Розанский Красинский и известный адвокат Иосиф Пулавский.

Польские паны попытались пополнить ряды своих войск за счет казаков Правобережной Малороссии. Однако в подавляющем большинстве казаки попросту разбежались.

Осенью 1768 г. в Париж для переговоров с французскими властями об оказании помощи барским конфедератам прибыл епископ Каменецкий. Об этом сразу же стало известно в Петербурге. Поверенный в делах России Н.К. Хотинский 23 октября 1768 г. докладывал императрице: «Приехав сюда 15-го числа сего месяца по новому штилю, нашел я уже здесь епископа Каменецкого. Зная его как сторонника конфедеративной партии, посчитал я поспешный его сюда приезд подозрительным. Почему искал я спознать о поступках его и открыл, что он имел с министерством здешним конференцию, на которой будто бы просил денег на содержание конфедератов, и якобы оные ему обещаны»[44].

Хотинский не ошибся — Луи XV действительно выделил Каменецкому три миллиона ливров. Король заявил, что хотел бы видеть на польском престоле не Станислава Понятовского, а своего родственника, принца Конде, положение которого укрепил бы браком с одной из дочерей императрицы Марии Терезии.

По распоряжению короля французскому дипломатическому представителю в Данциге Жерару была направлена специальная инструкция. Там говорилось, что полякам надо прямо заявить, что «жалкие и бессвязные действия польской нации, которая сама не умеет помочь себе, не дают и друзьям ее средств помочь ей... Вы должны говорить, что полякам надобно согласиться между собой, уговориться с татарами и турками, которые взялись за оружие в интересах республики. Патриоты должны чувствовать, что с этих пор только от оружия должны зависеть спасение, независимость, самое существование республики. В настоящих обстоятельствах самый главный предмет — это делать всевозможное зло русским, не стесняясь каким-нибудь временным неудобством, могущим от этого произойти. Эта политика составляет часть великих видов, входящих в настоящую систему короля... Легкомыслие поляков, их несогласие между собой, их народный характер не позволяют надеяться с их стороны на усилие против России, сколько-нибудь значительное; мы можем полагаться только на турок и татар, и все наши советы и виды должны иметь целью облегчение успеха последних»[45].

Одновременно французский посол в Стамбуле граф Вержен развил бурную деятельность, чтобы втянуть Турцию в войну с Россией. Благодаря французским интригам султан сменил ряд миролюбиво настроенных высших чиновников. 25 августа 1768 г. был сменен великий визирь, а 14 сентября — рейс-эфенди (министр иностранных Дел).

Зверства барских конфедератов против православного населения Малороссии спровоцировали восстания гайдамаков. И тогда гордые ляхи обратились за помощью к... Екатерине. По ее приказу генерал Кречетников подавил восстание. Тем не менее оно имело неожиданные последствия. Отряд гайдамаков под началом сотника Шило захватил местечко Балта на турецко-польской границе. Границей была мелкая речка Кодыма, которая отделяла Балту от турецкой деревни Галта. Шило погостил четыре дня в Балте, вырезал всех поляков и евреев и отправился восвояси. Однако евреи и турки из Галты ворвались в Балту и в отместку начали громить православное население. Услышав об этом, Шило вернулся и начал громить Галту. После двухдневной разборки турки и гайдамаки помирились и даже договорились вернуть все, что казаки награбили в Галте, а турки — в Балте. И самое интересное, что большую часть вернули. Все это могло остаться забавным историческим анекдотом, если бы турецкое правительство не объявило бы гайдамаков регулярными русскими войсками и не потребовало бы очистить от русских войск Подолию, где они воевали с конфедератами.

Кроме того, французские дипломаты постарались уверить окружение султана в том, что Екатерина II желает вступить в брак со Станиславом Понятовским и объединить Польшу с Россией. Косвенным подтверждением этой фальшивки служила интимная связь Екатерины и Станислава до 1758 г., когда она была цесаревной, а он — послом. Разумеется, никаких реальных оснований сия фальшивка не имела. Екатерина как женщина уже давно не нуждалась в Понятовском, а Екатерину — императрицу такой брак привел бы к катастрофе.

25 сентября посол Обрезков и одиннадцать человек его свиты были арестованы, под улюлюканье толпы проведены через весь Стамбул и заключены и Семибашенный замок. Это был турецкий способ объявления войны.

Тем временем гражданская война в Польше усилилась. Русские контролировали только крупные города и военные лагеря. Польские паны, и в мирное время игнорировавшие закон, теперь открыто грабили население. Единого командования над отрядами конфедератов фактически не было. Австрия довольствовалась тем, что давала убежище конфедератам, Франция же хотела оказать им более деятельную помощь. В 1768 г. первый министр Людовика XV, герцог Шуазёль отправил к конфедератам на границу Молдавии драгунского капитана Толе-са. Тот прибыл со значительной суммой денег, но, познакомившись с конфедератами поближе и оценив обстановку, решил, что для Польши уже ничего сделать нельзя и не стоит тратить французские деньги, а потому собрался вернуться во Францию. Опасаясь, что письмо его к герцогу Шуазёлю о принятом решении попадет в руки полякам, Толес писал: «Так как я не нашел в этой стране ни одной лошади, достойной занять место в конюшнях королевских, то возвращаюсь во Францию с деньгами, которых я не хотел употребить на покупку кляч».

В 1770 г. Шуазёль отправляет в Польшу знаменитого искателя приключений, полковника Шарля Дюмурье[46]. Но и на Дюмурье конфедераты произвели то же впечатление, что и на Толеса. Приведу выдержки из его записок в пересказе С.М. Соловьева: «Нравы вождей конфедерации азиатские. Изумительная роскошь, безумные издержки, длинные обеды, игра и пляска — вот их занятия! Они думали, что Дюмурье привез им сокровища, и пришли в отчаяние, когда он им объявил, что приехал без денег и что, судя по их образу жизни, они ни в чем не нуждаются. Он дал знать герцогу Шуазёлю, чтобы тот прекратил пенсии вождям конфедерации, и герцог исполнил это немедленно. Войско конфедератов простиралось от 16 до 17 000 человек, но войско это было под начальством осьми или десяти независимых вождей, не согласных между собою, подозревающих друг друга, иногда дерущихся друг с другом и переманивающих друг у друга солдат. Все это была одна кавалерия, состоявшая из шляхтичей, равных между собою, без дисциплины, дурно вооруженных, на худых лошадях. Шляхта эта не могла сопротивляться не только линейным русским войскам, но даже и казакам. Ни одной крепости, ни одной пушки, ни одного пехотинца. Конфедераты грабили своих поляков, тиранили знатных землевладельцев, били крестьян, завербованных в войско. Вожди ссорились друг с другом. Вместо того чтобы поручить управление соляными копями двоим членам совета финансов, вожди разделили по себе соль и продали ее дешевою ценою силезским жидам, чтобы поскорее взять себе деньги. Товарищи [шляхта] не соглашались стоять на часах — они посылали для этого крестьян, а сами играли и пили в домах; офицеры в это время играли и плясали в соседних замках.

Что касается до характера отдельных вождей, то генеральный маршал Пац, по отзыву Дюмурье, был человек, преданный удовольствиям, очень любезный и очень ветреный; у него было больше честолюбия, чем способностей, больше смелости, чем мужества. Он был красноречив — качество, распространенное между поляками благодаря сеймам. Единственный человек с головою был литвин Богуш, генеральный секретарь конфедерации, деспотически управлявший делами ее. Князь Радзивилл — совершенное животное, но это самый знатный господин в Польше. Пулавский очень храбр, очень предприимчив, но любит независимость, ветрен, не умеет ни на чем остановиться, невежда в военном деле, гордый своими небольшими успехами, которые поляки по своей склонности к преувеличениям ставят выше подвигов Собеского.

Поляки храбры, великодушны, учтивы, общительны. Они страстно любят свободу; они охотно жертвуют этой страсти имуществом и жизнью; но их социальная система, их конституция противятся их усилиям. Польская конституция есть чистая аристократия, но в которой у благородных нет народа для управления, потому что нельзя назвать народом 8 или 10 миллионов рабов, которых продают, покупают, меняют, как домашних животных. Польское социальное тело — это чудовище, составленное из голов и желудков, без рук и ног. Польское управление похоже на управление сахарных плантаций, которые не могут быть независимы.

Умственные способности, таланты, энергия в Польше от мужчин перешли к женщинам. Женщины ведут дела, а мужчины ведут чувственную жизнь»[47].

О русских Дюмурье писал: «Это превосходные солдаты, но у них мало хороших офицеров, исключая вождей. Лучших не послали против поляков, которых презирают»[48].

Дюмурье к началу 1771 г. собрал в Польше почти шеститысячное войско, причем наибольшую помощь в сборе войск ему оказала графиня Мнишек. Дюмурье отказался неплохим стратегом и предложил панам внезапно «поджечь Польшу одновременно с нескольких концов». По его плану, маршалок великопольский Заремба и маршалок вышеградский Савва Цалинский с десятитысячным отрядом должны были наступать в направлении Варшавы. Казимиру Пулавскому вменялось угрожать русским магазинам в Подолии. Великого гетмана Литовского, князя Михаила Казимира Огинского[49] просили двинуться с восемью тысячами регулярных войск к Смоленску. Сам же Дюмурье, собрав двадцать тысяч пехоты и восемь тысяч конницы, собирался захватить Краков, а оттуда идти на Сандомир, развивая наступление на Варшаву или Подолию, в зависимости от того, где конфедераты добьются большего успеха.

План Дюмурье был идеален, если бы у него в подчинении были не польские, а французские дворяне и если бы его противником был не Суворов, а какой-нибудь прусский или австрийский генерал.

В ночь на 19 апреля 1771 г. Дюмурье внезапно напал на Краков и захватил его. Вскоре ему удалось очистить от русских войск весь Краковский округ. Тогда командовавший войсками в Польше генерал Веймарн послал в Краков генерал-майора А.В. Суворова с отрядом из двух батальонов и пяти эскадронов при восьми орудиях, общей численностью до 1600 человек. По пути к Суворову присоединились еще две тысячи человек.

Следуя форсированным маршем вдоль правого берега Вислы, Суворов 9 мая появился под Краковом и атаковал замок Тынец, но неудачно. Тогда, оставив находившихся в Тынеце конфедератов, Суворов двинулся к Ландскроне, где Дюмурье сосредоточил все бывшие поблизости отряды конфедератов (около четырех тысяч человек).

10 мая Суворов с трехтысячным отрядом атаковал Дюмурье. Позиция, занятая конфедератами на гребне высоты, была очень выгодной и хорошо укрепленной. Левый фланг позиции упирался в город Ландскрону, в котором был оставлен гарнизон в 600 человек. Такой же гарнизон занимал замок на высоте, примыкавшей к городу. В городе и в замке имелось тридцать орудий. Перед центром позиции находились густые сосновые рощи, и в каждой роще укрылись по сотне французских стрелков. Перед правым флангом было поставлено двадцать орудий.

Однако сила позиции не остановила Суворова, и он приказал 150 казакам авангарда атаковать центр, намереваясь поддержать их пехотой. Казаки понеслись в атаку врассыпную.

Между тем Дюмурье, совершенно уверенный в успехе, побоялся, что русские откажутся от боя, и поэтому приказал своим стрелкам не открывать огонь, пока русские не покажутся на высоте. Но ожидания его не оправдались: казаки, взойдя на высоту, быстро сомкнулись и сами атаковали центр и фронт, где стояли войска молодого Сапеги и литовцы Оржевского.

Конфедераты были опрокинуты. В это время Суворов ввел в дело пехоту Астраханского и Петербургского полков. Выбив стрелков, защищавших центральную рощу, пехота взобралась на высоту и построилась в боевом порядке. Стоявшие в центре конфедераты, желая предупредить атаку, двинулись вперед и врубились в ряды русских войск, но были отражены и обратились в бегство.

Части левого фланга в порядке отошли к Ландскроне, куда отступили и стрелки, занимавшие рощу и почти не принимавшие участие в бою. Казаки несколько верст преследовали разбитого неприятеля. Конфедераты потеряли около пятисот человек убитыми и двести пленными. Бой длился всего около получаса и был выигран, по меткому выражению Суворова, благодаря «хитрых маневров французскою запутанностью и потому, что польские войска не разумели своего предводителя».

11 мая Суворов намеревался штурмовать Ландскрону, но, имея при себе всего восемь орудий и не рискуюя атаковать прочные укрепления, выступил к Замостью, тем более что конфедераты начали действовать на его коммуникациях.

Дюмурье был крайне возмущен бездарностью поляков и уехал в Венгрию, а оттуда во Францию. Как иронически заметил Суворов, он «откланялся по-французски и сделал антрешат в Бялу, на границу».

Перед отъездом Дюмурье отправил Казимиру Пулавскому письмо, где высказал все, что думал о поляках. Как писал Суворов, «он его [Пулавского. — А.Ш.] ладно отпел».

В 1771 г. взамен полковника Дюмурье французское правительство направило в Польшу генерала барона де Виомениля. Вместе с ним прибыли пятьдесят французских офицеров и несколько десятков унтер-офицеров. Все французы ехали в партикулярном платье.

В отличие от своего предшественника Виомениль не стал составлять амбициозные планы военной кампании, а решил воздействовать на панов эмоционально. «В отчаянном положении, в котором находится конфедерация, — считал он, — потребен блистательный подвиг для того, чтобы снова поддержать ее и вдохнуть в нее мужество».

В конце 1771 г. такую попытку по поручению Казимира Пулавского предприняли несколько шляхтичей, выкравших из Варшавы польского короля. Однако один из заговорщиков в последний момент переметнулся на сторону монарха и помог Понятовскому вернуться в столицу.

Тогда Виомениль решился на другую отчаянную демонстрацию — захват Краковского замка. В составе краковского гарнизона находились Суздальский пехотный полк, несколько сотен казаков и другие подразделения. Командовал гарнизоном полковник В.В. Штакельберг.

В Кракове имелся сильно укрепленный замок. Высота его стен составляла 9,2 м, а толщина их достигала 2,2 м. Вокруг замка был вырыт глубокий ров. В замке русские хранили полковой обоз, четыре пушки и содержали несколько десятков пленных конфедератов.

В ночь с 21 на 22 января 1772 г. из крепости Тынец, занятой конфедератами, вышел отряд из шестисот человек, под командованием французского бригадира Шуази. А в это время в Кракове шел костюмированный бал. Конфедераты сели в лодки и с помощью шестов переправились через Вислу. Перед этим выпал глубокий снег, и поляки, надев поверх мундиров белые одежды ксендзов, беспрепятственно отыскали отверстия под стенами, где местные жители заблаговременно выломали решетки. Шуази, разделив свой отряд на три части, должен был со своей группой пробраться через трубу для стока нечистот, но она оказалась заложена камнем. Тогда он вернулся к Тынцу, оставив на произвол судьбы остальных своих людей. А те благополучно проникли в замок и кинулись на часовых у ворот, затем захватили главный караул и завалили изнутри ворота замка, оставив свободной лишь низкую калитку (фортку).

Замок был взят, а Суздальский полк потерял в эту ночь убитыми и ранеными 41 человека и около 60 пленными.

В ночь на 24 января к Шуази подошло подкрепление. Отряд конфедератов с боем прорвался в замок. А утром в Краков прибыл Суворов с отрядом русских войск и с пятью польскими коронными конными полками, которыми командовал граф Ксаверий Браницкий.

Отряд Суворова вместе с остатками гарнизона (всего около 3500 человек) занялись осадой замка, а кавалерия Браницкого охраняла правый берег Вислы. По приказу Суворова русские солдаты втащили несколько полевых пушек на верхние этажи высоких домов Кракова и оттуда открыли огонь по замку. Однако огонь их был малоэффективен, а осадных орудий у русских тогда не было.

Только в начале апреля в Краков прибыла русская осадная артиллерия. Под стены замка начали подводить минные галереи. Однако Суворов понимал, что осада замка может затянуться на долгие месяцы, а штурм, вне зависимости от результатов, приведет к большим потерям. Поэтому он сам предложил Шуази довольно почетные условия капитуляции. 15 апреля гарнизон капитулировал. Всего сдались два бригадира (Шуази и Голибер), 43 офицера и 739 солдат. Из них 87 человек были больные и раненые.

Шуази с поклоном подал свою шпагу Суворову, который вернул ее, сказав, что не может лишить шпаги столь храброго человека. «Вы служите французскому королю. А он состоит в союзе с моей монархиней», — сказал Суворов, потом обнял и поцеловал бригадира. Шпаги были возвращены и остальным офицерам-французам. Французов отправили во Львов и в Гояну, а конфедератов — в Смоленск.

Ну, насчет союза Луи и Екатерины Александр Васильевич загнул для красного словца, а скорей всего, был не в курсе. Екатерина решила отомстить Луи за Польшу и Турцию той же монетой и попыталась помочь корсиканцам, которые с 1768 г. вели бои с 30-тысячной французской армией, вторгшейся на остров. Императрица писала графу Ивану Чернышеву: «Я нынче всякое утро молюся: спаси, Господи, корсиканца из рук нечестивых французов»[50].

Екатерина изучила карту Корсики и написала проект манифеста к корсиканцам. По ее указанию русский посланник в Венеции, маркиз Маруцци должен был войти в сношения с Паскалем Паоли — вождем корсиканцев.

21 марта 1769 г. Паоли попросил Маруцци прислать на Средиземное море русскую эскадру — «с 12 кораблями и с моим сухопутным войском я берусь прогнать французов с Корсики»[51], — писал он. Но войска Паоли были быстро разбиты графом де Во. Паоли бежал в Англию, а корсиканцы перешли к партизанской войне в горах, которая затянулась до 1774 г.

Однако 26 июля 1769 г. из Кронштадта в Средиземное море вышла эскадра адмирала Спиридова в составе семи кораблей, фрегата, бомбардирского корабля и шести пинков и пакетботов. Но шла она на помощь не Паоли, а восставшим против турок грекам.

Узнав об отправлении русского флота в Архипелаг, министр иностранных дел Франции Шуазёль насмешливо сказал прусскому посланнику барону Гольцу: «Слышали вы о новом феномене, о русском флоте? Вот и новая морская держава появилась!»[52]

Французские дипломаты начали грозить России, что их флот не пропустит эскадру Спиридова в Средиземное море, причем они уговорили сделать аналогичное заявление и мадридский двор. В ответ английские послы в Париже и Мадриде официально заявили, что «отказ в разрешении русским войти в Средиземное море будет рассматриваться как враждебный акт, направленный против Англии».

Во время прохождения русских эскадр в 1769—1774 гг. мимо берегов Франции и Испании поблизости сосредотачивались значительные силы британского флота. Англия предоставила свои порты для базирования и ремонта русских кораблей. Причем не только в метрополии, но и в порту Мак-Магон, на острове Менорка, отошедшем к Англии по Парижскому миру, заключенному 10 февраля 1763 г.

В ночь с 25 на 26 июля 1770 г. (ст.ст.) русские моряки сожгли турецкий флот при Чесме. Екатерина потребовала от командующего русскими силами на Средиземном море графа Алексея Орлова совершить прорыв в Дарданеллы. Береговые укрепления турок находились в полуразрушенном состоянии, а почти все орудия большого калибра стреляли мраморными ядрами и на малые дистанции.

Еще до войны у турок служил советником талантливый французский инженер барон Тотт. С начала 1769 г. в помощь ему были направлены еще несколько офицеров и военных инженеров. Следует заметить, что в XVII—XVIII веках французские артиллеристы и фортификаторы считались лучшими в мире.

5 января 1769 г. Хотинский сообщил в Петербург об отъезде в Турцию генерал-майоров Конфлана и Тюртега и полковника Вилета. Туда же отправился и драгунский полковник Валькруассан с инструкцией Шуазёля, в которой говорилось: «Нужда, какую имеют турки в советах для направления их деятельности, внушила королю желание, чтобы Валькруассан нашел какое-нибудь средство получить влияние на их решение. Намерение короля состоит в том, чтобы Валькруассан оказал всевозможные услуги делу турок против России»[53].

Алексей Орлов не рискнул прорываться к Стамбулу, но русский флот господствовал в восточной части Средиземного моря, и жители свыше тридцати греческих островов присягнули на верность Екатерине Великой. Блокада Дарданелл и поражения на Дунае заставили турок пойти на переговоры о мире.

Естественно, что французский премьер Шуазёль пожелал стать посредником в мирных переговорах между Россией и Турцией. Однако французский посланник в Петербурге Сабатье де Кабр 23 ноября 1770 г. докладывал Шуазёлю: «Я знаю, что здесь не желают никакого посредничества по поводу Порты».

В 1773 г. по приглашению Екатерины II в Петербург прибыл знаменитый философ Дени Дидро. Французский посланник в России Дюран уговорил Дидро взять с собой текст французских предложений о мире с Турцией и вручить его Екатерине. Философ крайне неохотно согласился исполнить эту деликатную миссию. В ходе очередной аудиенции у императрицы Дидро, смущаясь, вручил ей бумагу, ссылаясь в свое оправдание на то, что в случае отказа посланнику короля угодил бы в Бастилию, едва вернувшись в Париж. Екатерина ответила, что простит этот поступок философу, но только при условии, что тот в точности передаст Дюрану, что она сделала с его посланием. И императрица бросила бумагу в пылающий камин. Эту историю граф Панин с огромным удовольствием пересказал под большим секретом английскому посланнику Гуннингу, добавив, что, пока он управляет иностранными делами, Россия никогда не примет французского посредничества.

А Алексею Орлову императрица отписала: «Наши враги, французы, теперь мечутся, как угорелые кошки, однако, в противность их желанию, Бог благословит наше дело счастливым и скорым окончанием».

Французские дипломаты в XVIII век, как и ранее, имели весьма смутное представление о процессах, происходивших в России. К примеру, где-то посланник Дюран услышал сплетни о Пугачевском бунте, и вот 25 января 1774 г. он докладывает в Версаль: «Мятежники контролируют в настоящий момент огромные территории от Казани до Тобольска». А вот депеша Дюрана герцогу д'Эгильону от 2 апреля 1774 г.: «На помощь Пугачеву пришли крымские татары. По некоторым сведениям, отсюда разослали курьеров в войска, находящиеся на подступах к Грузии, с приказом, чтобы они воспрепятствовали соединению крымских татар с Пугачевым в районе Кубани»[54].

На самом деле к этому времени Пугачев был обречен, он еще захватывай города со слабыми гарнизонами, но за ним неотступно следовали царские генералы.

21 июля 1774 г. был подписан русско-турецкий Кайнарджийский договор, который включал в себя двадцать восемь открытых и две секретные статьи (артикула). Крымское ханство становилось полностью политически независимым. К России отошли ключевые крепости Керчь, Еникале, Кинбурн и Азов. Россия получила всю территорию между Бугом и Днепром, Большую и Малую Кабарду. В договор было включено условие, в силу которого Россия приобрела «право заступничества за христиан в Молдавии и Валахии».

Россия получила возможность держать военный флот на Черном море. До марта 1774 г. Екатерина требовала права свободного прохода русским военным судам через Проливы, но турки решительно возражали, и в договоре проход через Проливы был разрешен лишь невооруженным торговым судам небольшого тоннажа.

Султан признал императорскую (падишахскую) титулатуру русских царей.

В секретный протокол был включен пункт о выплате Турцией России контрибуции в 4,5 миллиона рублей. Этот пункт носил, скорее, престижный характер, а контрибуция была символической. Только за один 1771 год Россия потратила на войну 25 миллионов рублей. Между прочим, в 1773 г. Обрезков требовал у турок контрибуцию в 40 миллионов рублей.

«Незнайка» Дюрон был взбешен и 16 августа 1774 г. (н.ст.) послал донесение в Версаль: «Мир заключен, и очень странно, что это произошло в тот самый момент, когда мятежники достигли наибольшего успеха, когда имелась наибольшая вероятность переворота, вызванного всеобщим недовольством, когда Крым оказался без достаточных сил, чтобы оказать сопротивление турецким войскам и флоту, когда истощение казны вынудило правительство частично прекратить выплаты. В этих условиях я поражен тем, что Россия получает все то, в чем ей было отказано в Форшанах. Столь счастливой развязке она обязана вовсе не своей ловкости или стараниям ее союзников, а инертности ее противников».

Думаю, комментировать сей пассаж нет нужды. Замечу лишь, что передовые русские отряды находились в 250 км от Константинополя. Ресурсы Оттоманской империи были истощены, а в России, как справедливо писала Екатерина, были области, где и не слышали о войне.

А в то же самое время русский посланник в Париже, князь И.С. Барятинский сообщил в Петербург, что местный официоз «Газет де Франс» продолжает давать искаженную информацию о ситуации на русско-турецком театре военных действий. На страницах этого журнала не встречается ни одного упоминания об успехах русских войск.

И даже через два месяца после заключения Кючук-Кайнарджийского мира в Париже ходили слухи об успешной высадке в Крыму турецкого десанта, который якобы разбил находившиеся там войска князя Долгорукова.

Возможно, кто-то посетует — стоит ли писать о столь малозначительных деталях взаимоотношений с Францией? Нет, стоит, поскольку у нас еще с XIX века развелось слишком много интеллигентов-образованцев, озабоченных тем, что о России скажут в Европе. Европейский обыватель скажет то, о чем ему сообщают вруны дипломаты и журналисты. Французский, равно как и любой западный обыватель, угомонится, лишь осознав, что его повышенный интерес к событиям в Прибалтике, Польше или Крыму может реально привести к появлению ядерного гриба над его городишком.

Так что мудрая Екатерина была трижды права, ответив на злополучный вопрос: «А что скажут в Европе?» — «Начхать!»

Итак, французские миллионы ливров вылетели в польскую и турецкую трубу. Но Луи XV не успокоился и начал субсидировать еще одного врага России — шведов. В марте 1771 г. новый шведский король, Густав III получил от Луи 2 млн. ливров. Самое любопытное, что у Екатерины и в мыслях не было чем-либо вредить Швеции. Единственным ее желанием было сохранить доброжелательные отношения со своим северным соседом и во всем, в том числе и в начертании границ, оставить статус-кво. А вот Густав мечтал о реванше и уничтожении Петербурга.

На французские деньги Густав III организовал государственный переворот. 19 августа 1772 г. риксдаг под дулами пушек принял пакет новых законов, которые существенно увеличивали власть короля. Правительство Швеции превращалось в совещательный орган. Риксдаг, в ведении которого оставались законодательство и налогообложение, созывался теперь лишь по воле короля. Уже в 1775 г. король заявил своим приближенным: «Должно, не теряя ни одной минуты, готовиться к обороне. Чтобы окончить по возможности скорее такую войну, я намерен всеми силами напасть на Петербург и принудить, таким образом, императрицу к заключению мира».

10 мая 1774 г. умер от оспы Луи XV. Французы, которыми он правил почти 60 лет, радовались или по крайней мере остались равнодушными к его кончине. Князь Барятинский 12 мая сообщал в Петербург: «О смерти короля вообще ни знатные, ни народ не сожалеют». А в депеше от 25 мая говорилось: «О покойном короле говорят много в терминах весьма непристойных и почитают счастием для Франции его кончину».

Лучше всего последние четыре года правления Луи XV охарактеризовал французский историк Ф. Рокэн: «С Людовиком XV исчез престиж королевской власти, монархия Божьей милостью сделалась более невозможной во Франции. Этот последний четырехлетний период, когда народ видел, как наряду с опозоренным развратом королем царствует г-жа Дюбари, когда на сцене оставались одни только негодяи и развратники, когда повсюду царили беспорядки, и неправосудие, и насилия, когда принципы, нравы, обязанности — все было позабыто, этот короткий постыдный период закончил то, что подготовляло все царствование Людовика XV»[55].

Старому королю наследовал его двадцатилетний внук, Луи XVI, сын дофина Людовика и Марии Йозефы Саксонской. Его отец умер еще в 1765 г., а мать — в 1767 г. Подобно Луи XIII он обожал охоту. Другим его хобби было плотницкое и кузнечное искусство. В отличие от Луи XIV и Луи XV на женщин новый король просто не обращал внимания. Тем не менее по указанию деда Луи для укрепления франко-австрийского союза в мае 1770 г. женился на Марии Антуанетте Габсбургской, младшей дочери императрицы Марии Терезии.

«Дофин был очарован той, которую, не спрашивая его согласия, избрали ему в супруги. Однако уже в первую брачную ночь обнаружилась недееспособность Луи Августа как мужчины по причине незначительного врожденного дефекта. Отчаянные попытки дофина отстоять свое мужское достоинство неизменно терпели фиаско, постепенно повергая его в депрессию. В итоге он вынужден был признать свою несостоятельность и поневоле отдалиться от страстно любимой им супруги, об унизительно тяжелом состоянии которой можно только догадываться. Любой хирург одним движением скальпеля мог бы сделать его полноценным мужчиной, однако потребовались долгие семь лет, прежде чем Луи Август, уже ставший королем Франции, решился на хирургическое вмешательство».

Образ жизни царственных супругов разительно отличался. Так, королева безумно любила удовольствия, постоянно бывала в театрах, на балах и маскарадах. Король же в театрах скучал, балов не любил, спать ложился в 11 часов вечера и вставал в 6 часов утра.

«Мария Антуанетта почти все свое свободное время проводила в обществе своих любимых подруг: госпожи де Полиньяк и госпожи Ламбаль. В сущности, для короля у нее не оставалось ни одной свободной минуты. Очевидная привязанность королевы к молоденьким девушкам вызывала в обществе множество толков, очень не выгодных для нее. Со своей стороны, Людовик настолько пренебрегал супружескими правами, что первые семь лет после свадьбы не был даже настоящим мужем Марии Антуанетты. Природная слабость короля как мужчины была хорошо известна. Поэтому все очень удивились, когда в начале 1778 г. внезапно распространился слух о беременности Марии Антуанетты. Злые языки возлагали вину за это на герцога Куаньи, который давно и настойчиво ухаживал за королевой»[56].

19 декабря 1778 г. у Марии Антуанетты родилась девочка, а через три года родился долгожданный наследник Луи, который умрет за месяц до падения Бастилии. В 1785 г. у королевы родился второй сын, Луи Шарль, после казни Луи XVI прозванный роялистами Луи XVII. В 1786 г. родилась девочка, названная Софии Беатрике и умершая менее чем через год.

В феврале 1783 г. Шагин Гирей отрекся от ханского престола. В апреле того же года Екатерина издала манифест «О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и всей Кубанской стороны под Российскую державу». Этот манифест окончательно покончил с татарскими набегами на Русь. Екатерина Великая блестяще закончила дело Дмитрия Донского, Ивана III и Ивана Грозного. Екатерина писала, что по приобретении Крыма «исчезает страх от татар, которых Бахмут, Украина и Елисаветград поныне еще помнят».

Манифест вызвал бурю возмущения в Париже. Французские дипломаты начали подстрекать Австрию и Пруссию оказать давление на Россию. Фридрих II был не прочь поиграть на русско-французских противоречиях. По сему поводу Г.А. Потемкин написал императрице: «Прусский Король, точно как барышник, все выпевает вероятности перед французами. Я бы желал, чтоб он успел Короля уговорить послать сюда войск французских, мы бы их по-русски отделали»[57].

В середине июля 1783 г. князь Барятинский сообщил вице-канцлеру Остерману об увеличении численности французской армии. К двадцати четырем имеющимся полкам приказывалось сформировать еще шестнадцать полков, по 1560 человек в каждом. Русский посланник писал: «Довольно сведущие люди уверяют также, что в Совете неоднократно обсуждался вопрос о том, что если между нами и Портой воспоследует война и турки будут просить от Франции помощи, то чтоб дать им вспомогательный корпус от двадцати до тридцати тысяч человек пехоты с надлежащим парком артиллерии и оный отправить из Тулона через Дарданелл»[58]. Также Барятинский докладывал о ходящих по Парижу слухах о военных приготовлениях Пруссии.

Однако все французские интриги потерпели полнейшее фиаско. Турецкая армия не была готова к войне. Сыграли свою роль и огромные взятки, розданные пашам послом в Турции Я.Н. Булгаковым. Результатом вышесказанного стал акт о Крыме, подписанный в Константинополе в конце декабря 1783 г., о котором Булгаков писал Екатерине: «Артикулы о татарах навеки уничтожены, и последние наши распри с Портою кончены». А в январе 1784 г. в Константинополе был обнародован сенед — султанский указ, — гласивший, что Османская империя принимает и признает вхождение Крыма в состав Российской империи.

Осенью 1781 г. в путешествие по Европе отправились наследник русского престола Павел Петрович с женой Марией Федоровной. Путешествие совершалось якобы инкогнито, и великокняжеская чета ехала под именем графа и графини Северных. Но это было сделано не в интересах секретности вояжа, о котором хорошо знала вся Европа, а чтобы придать визиту неофициальный характер и избежать ненужных формальностей.

В Париж граф и графиня Северные прибыли 18 мая 1782 г. и переночевали в доме князя Барятинского. Наутро великокняжеская чета отправилась в Версаль, где поселилась в апартаментах принца Конде. В Версале супруги были представлены королю и королеве, а затем отправились с визитами к многочисленным принцам крови и самым знатным вельможам. 26 мая к графу и графине Северным прибыл Бомарше и прочитал им новую комедию, «Женитьба Фигаро», которая весьма позабавила их высочества. Да и вся программа пребывания Северных в Париже носила исключительно светско-культурный характер. Екатерина Великая настрого запретила сыну вести с кем-либо разговоры на политические темы.

Утром 19 июня граф и графиня Северные в сопровождении князя Барятинского выехали из Парижа в Орлеан. По пути они заехали в одну из королевских резиденций, Шуази, где находились Луи XVI и Мария Антуанетта. Позавтракав, великокняжеская чета распрощалась с королевской. Барятинский докладывал Екатерине об этой заключительной встрече: «Король, королева и вся фамилия с великой лаской и дружбой с ними обходились. При прощании король соизволил обнять великого князя и уверял его в своей дружбе. Равномерно и Ея Величество с великою ласкою изволила прощаться с Их Высочествами».

Затем граф и графиня Северные посетили Орлеан, Тур, Анже, Нанте, Брест, Рене, Руан, Амьен, Лиль, Дюнкерк и другие города Франции. Сопровождавший их Барятинский писал императрице: «Везде, где проезжали по городам и местечкам, были толпы народа, и всюду кричали: vive le Comte du Nord! [да здравствует граф Северный!]»

В 1785 г. русский посланник в Париже князь Барятинский подал по семейным обстоятельствам (развод с неверной женой[59]) в отставку. Новым посланником во Франции надолго стал опытный дипломат, тайный советник Иван Матвеевич Симолин.

Почти одновременно произошла «смена караула» и в Петербурге, куда 19 марта 1785 г. прибыл новый посланник — тридцатилетний граф Луи Филипп де Сегюр.

Сегюр пришелся по душе императрице и стал одним из ее любимых собеседников. В июне 1785 г. она взяла его с собой посмотреть на завершение работ по строительству канала, соединявшего Балтийское море с Каспийским через Ладожское озеро, Волхов, озеро Ильмень, реки Мету, Тверцу и Волгу. А 18 января 1787 г. Сегюр отправился вместе с Екатериной в знаменитое путешествие в Тавриду.

Во время пребывания императрицы в Крыму Потемкин не раз сообщал ей об участии французских военных инженеров в укреплении крепостных сооружений Очакова и Измаила. Об этом же Потемкин многократно говорил и Сегюру, указывая на несовместимость подобных акций с заключенным 31 декабря 1786 г. между Россией и Францией трактатом о дружбе, торговле и мореплавании. А русский посланник в Париже Симолин делал соответствующие заявления французскому Министерству иностранных дел. Так, в начале 1787 г. Симолин сообщил графу Монморену, что «Франция открыто оказывает Турции помощь, направляя туда своих артиллеристов и других людей для обучения турок военному искусству, что такие действия не отвечают ни взаимным позициям наших дворов, ни дружеским заверениям Его Христианнейшего Величества по отношению к Императрице»[60]. В донесении графу А.А. Безбородко о своей беседе с министром иностранных дел Франции Симолин писал: «Граф де Монморен ответил мне, что Франция не может отказать Порте, своему давнему другу, в незначительной помощи»[61].

Еще 26 июля 1787 г. Потемкин писал Екатерине: «...я знаю точно, что французы манят Порту помочь им недопущением флота нашего в Архипелаг и ссудою офицерами». Екатерина отвечала: «Несумненно, что кашу заваривает Франция. Приготовиться надлежит к войне»[62].

Французские дипломаты путали весь мир тем, что Екатерина Великая готовит нападение на миролюбивую Турцию. Так, они трактовали присоединение Крыма к России как провокацию императрицы, дабы вовлечь Турцию в войну.

Но вот 12 августа 1787 г. султан Абдул Гамид I объявил войну России. И не просто войну, а общемусульманский джихад. Ведь турецкие султаны по-прежнему считали себя халифами — повелителями всех правоверных. Все мусульмане Северного Кавказа, Закавказья, Прикубанья и Крыма должны были поднять оружие против неверных. Призыв халифа к войне отправили даже в далекую Бухару. А 21 августа турецкая эскадра атаковала русские суда у Кинбурнской косы. В письме к Потемкину Екатерина сетовала на несвоевременность этой войны: «...весьма желательно было, чтоб мира еще года два протянуть можно было, дабы крепости Херсонская и Севастопольская поспеть могли, такожды и Армия и флот приходить могли в то состояние, в котором желалось их видеть. Но что же делать, если пузырь лопнул прежде времени»[63].

1 октября турки высадили десант на Кинбурнскую косу. Генерал-аншеф Суворов повел русских гренадер и кавалерию в контратаку. Сам Александр Васильевич был тяжело ранен, а весь десант, в 5 тысяч человек, перебит на месте. 6 октября 1787 г. Потемкин писал Екатерине: «Атаку распоряжал француз Тотт, который просверливал пушки в Царе Граде»[64].

Екатерина отвечала светлейшему: «Буде французы, кои вели атаку кон Кинбурн, с турками были на берегу, то вероятно, что убиты. Буде из французов попадет в полон, то прошу прямо отправить к Кашкину в Сибирь, в северную, дабы у них отбить охоту ездить учить и наставлять турок»[65]. Тут государыня имела в виду тобольского губернатора Е.П. Кашкина, который мог бы приискать галантным кавалерам местечко в местах не столь отдаленных.

Справедливости ради следует сказать, что французов среди убитых на косе не нашлось, но там была такая каша из трупов, частично в воде в камышах, да и вряд ли они были в мундирах королевской армии. Но угроза Екатерины, видимо, подействовала. Так, 7 декабря 1787 г. Потемкин сообщил Румянцеву, что французский инженер Лафит отозван из Очакова.

Впервые в истории войн французские волонтеры приняли участие в войне на стороне русских. Так, в осаде Очакова участвовали граф Роже де Дама, де Бомбель, доктор Массо и другие. Граф де Дама участвовал также в морских сражениях на Лимане, а при взятии Очакова за проявленную храбрость получил чин и орден св. Георгия 4-й степени. Сегюр требовал его производства во флигель-адъютанты, но императрица отказала иностранцу в такой высокой милости. 26 (15) апреля 1789 г. А.В. Храповицкий записал в своем дневнике мнение Екатерины: «Граф Рогер Дамас, Французский волонтер, бывший при осаде Очакова, пожалован в полковники. Он просился в флигель-адъютанты, видимо, по совету графа Сегюра; но я не хотела иметь во внутренних комнатах Французского шпиона; равным образом не определила и в гвардию, а полковничий чин доставляет ему право на подобный во Франции».

В апреле 1789 г. Потемкин получил секретное письмо от русского посла Булгакова, сидевшего в Семибашенном замке. Булгаков сообщал, что французский посол Шуазёль-Гуфье встречался с капудан-пашой, которому предложил как можно быстрее восстановить флот, двинуться на Очаков, заградить русским кораблям выход из Севастополя, высадить один десант под Хаджибеем (Одессой), а другой — в Крыму, и при этом пообещал помощь знающих офицеров[66].

21 июля 1789 г. в Балаклаву пришла французская тартана «Лидель». На судне был груз — рейнское вино, кофе и ряд других ценных товаров. Главное же, на тартане прибыл французский купец Луи Болот, имевший рекомендательное письмо от французского посла в Константинополе.

Замечу, что и ранее из турецких владений часто прорывались в русские порты суда, принадлежавшие грекам. Но после этого греки продавали русским товары, а сами с разрешения наших адмиралов уходили к турецким берегам пиратст... пардон, заниматься каперством.

Любопытно, что на допросе Болот дал явно преувеличенные сведения о турецком флоте. Болот не сказал ни слова о французской помощи туркам, но заявил: «Купленные прошлой осени два английские 40-пушечные фрегаты, так же и еще один, в зимнее время приуготовлены к походу во флот. Из них на одном привезено было из Англии немалое число от 18- до 24-фунтового калибра чугунных пушек, и разный артиллерийский груз»[67]. На самом же деле никакого фрегата англичане туркам не продавали.

2 мая 1789 г. Потемкин отписал государыне: «Скорей Шуазель послал осмотреть, что у нас делается, нежели нас уведомить. Его француз на сем судне ничего подобного не открыл, чтобы был народно прислан. Напротив, просится назад. Я уверен, что другие суда, о коих они упоминают, побывают в протчих гаванях. Это новый род выдуман шпионства. Ежели их отпускать, то мы нигде в покое не останемся. Притом показание его о флоте турецком весьма преувеличено»[68]. В итоге тартана так и не была выпущена до конца войны.

Летом 1788 г. во Флоренцию прибыл генерал-поручик И.А. Заборовский с целью вербовки наемников в русскую армию и флот. 1 июня 1789 г. Заборовский пишет Екатерине: «По приезде в Италию я послал обер-офицера на Мальту, а штаб-офицера в Тоскану, где [он] осмотрел набранные на службу 70 корсиканцев, и их отправили в Сиракузы, а бригадиру Мещерскому предписал воздержаться от их дальнейшего набора».

Чем Заборовскому не угодили корсиканцы, остается загадкой. Об этом факте и не стоило бы упоминать, если бы неприязнь нашего генерал-поручика не изменила бы историю человечества. В начале лета 1789 г. Заборовский получил прошение о приеме на русскую службу от младшего лейтенанта французской армии, служившего в Балансе. Звали лейтенанта Наполино Буона Парте. Двадцатилетнему корсиканцу из семьи адвоката явно не светила карьера в королевской армии, а о том, что через несколько недель падет Бастилия, в валанской глухомани и помыслить никто не мог. Но, увы, Заборовский резко отклонил просьбу Наполино. Тут была и неприязнь к корсиканцам, да еще этот молокосос просил сразу чин майора.

На этом я заканчиваю описание холодной войны между Францией и Россией. Продолжалась война с турками и шведами, поддерживаемыми Францией, но 14 июля 1789 г. началась новая эпоха в истории человечества.

В заключение следует сказать, что, несмотря на холодную войну, культурные и торговые отношения с Францией при Екатерине Великой процветали.

Екатерина с самого начала царствования состояла в переписке с философами Ж.Л. д'Аламбером, Вольтером, Гриммом, Дидро. Чтобы финансово поддержать Дидро и одновременно произвести впечатление, русская императрица купила у него библиотеку за 15 тысяч ливров — огромную по тем временам цену. Однако библиотека осталась в пожизненном пользовании философа, и Екатерина назначила ему жалованье в тысячу франков как хранителю ее книг.

Вольтер был в восторге от щедрости и благородства Семирамиды: «Кто бы мог вообразить 50 лет тому назад, что придет время, когда скифы будут так благородно вознаграждать в Париже добродетель, знание, философию, с которыми так недостойно поступают у нас»[69].

А после смерти Вольтера Екатерина купила и его библиотеку, которая и по сей день находится в Петербурге.

Дважды, в 1773—1774 гг. и в 1776—1777 гг., в Петербурге гостил Гримм.

Торговля между Францией и Россией с XVI века осуществлялась лишь через английских и голландских посредников. Екатерина II всячески способствовала расширению товарообмена между двумя государствами. Для этого императрица распорядилась учредить русские консульства: в 1767 г. — в Бордо, а в 1778 г. — в Марселе. В 80-х годах XVIII века русские консульства открылись в Дюнкерке, Тулоне и Ницце. Но, несмотря на принятые меры, товарооборот между Россией и Францией к 1780-м годам оставался крайне низким. Так, в 1766 г. в петербургский порт прибыли 457 иностранных торговых кораблей. Из них 165 были английскими, 68 — голландскими, 40 — датскими, 51 — из Любека, 34 — из Ростока, 25 — из Швеции, 5 — из Гамбурга, 5 — из Пруссии, и только один (!) корабль прибыл из Франции. В 1773 г. в Петербургский порт прибыли 326 английских судов, 106 голландских, а французских только одиннадцать. В Ригу и Ревель французские суда ходили крайне редко, а в Архангельск вообще не ходили.

Русские купцы везли во Францию пеньку, парусину, кожи, конопляное масло, лен, говяжье и свиное сало для производства свечей, железную и медную руду, а также икру. А во Франции закупались вино, соль, индиго, засахаренные фрукты и конфитюры, галантерея и предметы роскоши. Так, в 1782 г. Франция закупила в России товаров на 9166 тыс. ливров, а продала в России только на 4802 тыс. ливров, то есть осталась с дефицитом в 4364 тыс. ливров.

С возвращением России Дикого поля и основанием русских портов на Черном море, против чего так активно выступал Версаль, там началась интенсивная русско-французская торговля.

В статистическом отчете «Картина торговли между Марселем и Херсоном» за вторую половину 1786 г.[70] говорится, что в Марсель прибыли 12 судов из Херсона с товаром на 626 700 ливров. За первые 6 месяцев 1786 г. в Марселе побывали 5 судов из Херсона с товарами на сумму 207 840 ливров. Из Марселя в Херсон в 1784 г. прибыли 4 судна с товарами на сумму 152 300 ливров, в 1785 г. — 4 судна с товарами на 153 450 ливров и за первое полугодие 1786 г. — 4 судна с товарами на 21 700 ливров. То есть за два с половиной года из Херсона в Марсель прибыли 21 торговое судно с товарами в сумме на 1 028 680 ливров, а из Марселя в Херсон — 12 судов с товарами на 516 450 ливров. Из приведенных цифр видно, что русский экспорт из Херсона в Марсель превысил на 512 230 ливров импорт из Марселя в Херсон.

Как видим, в документе не упоминается национальность владельцев судов. Во всяком случае, суда русских купцов в те годы на Средиземном море не плавали. Да и французские суда в Черное море ходили редко. Так что грузы перевозили, в основном, греческие судовладельцы. Другой вопрос, что значительная часть их плавала под русским коммерческим флагом (нынешним триколором).

11 января 1787 г. в Петербурге был подписан русско-французский договор о дружбе, торговле и навигации, в котором обе стороны снизили пошлины на ввозимые товары. Увы, из-за начала русско-турецкой, а затем и русско-шведской войн реализовать возможности этого договора не удалось.

Глава 7 РЕВОЛЮЦИЯ ВО ФРАНЦИИ И РЕАКЦИЯ ЕКАТЕРИНЫ И ПАВЛА

В 1789 г. во Франции произошла революция, то есть событие, казалось бы, чисто внутреннее. 14 июля 1789 г. восставшие парижане взяли Бастилию. По этому поводу французский посол в Петербурге Сегюр писал: «...в городе было такое ликование, как будто пушки Бастилии угрожали непосредственно петербуржцам».

По свидетельству секретаря императрицы А.В. Храповицкого, Екатерина, получив известие из Парижа, заявила: «Зачем нужен король? Он всякий вечер пьян, и им управляет, кто хочет, сперва Бретейль, партии королевиной, потом принц Конде и граф д'Артуа и, наконец, Лафайет; уговаривали его идти в собрание депутатов».

В октябре 1789 г. Луи XVI со своим семейством под угрозами революционных толп, едва не разгромивших Версальский дворец, был вынужден перебраться в Париж, где королевское семейство оказалось на положении заложников.

В начале ноября того же года посол Симолин докладывал Екатерине: «Король лишен власти, а 14 июля 1789 г. восставшие парижане взяли Бастилию. Такое состояние не может продолжаться, но трудно предвидеть, когда и как оно кончится. Во всяком случае, возможно, что в течение нескольких лет Франция не будет иметь никакого значения в политическом равновесии Европы»[71].

В октябре 1789 г. граф Сегюр уехал из России, проигнорировав предложение Екатерины не подвергать свою жизнь опасности во Франции и остаться в Петербурге в качестве ее личного гостя. А представлять интересы Франции в России остался поверенный в делах Эдмон Шарль Эдуард Жене.

Отношение Екатерины II к событиям во Франции давно уже вызывает споры историков. На мой взгляд, все точки над «i» можно поставить, отделив высказывания императрицы для «внешнего» и «внутреннего» пользования. Письма заграничным корреспондентам, высказывания на балах и приемах послов можно отнести к первой группе, а речи в узком кругу — к другой.

На публике Екатерина была крайне возмущена событиями во Франции. Ее гневные слова разлетались по всей Европе. Она называла депутатов Национального собрания интриганами, недостойными звания законодателей, канальями, которых можно было бы сравнить с «маркизом Пугачевым». Екатерина призывала европейские государства к интервенции — «дело Людовика XVI есть дело всех государей Европы».

Екатерина заявила: «Мы не должны предать добродетельного короля в жертву варварам. Ослабление монархической власти во Франции подвергает опасности все другие монархии. Древние за одно утесненное правление воевали против сильных; почему же европейские государи не устремятся на помощь государю и его семейству, в заточении находящемуся? Безначалие есть злейший бич, особливо когда действует под личиною свободы, сего обманчивого призрака народов. Европа вскоре погрузится в варварство, если не поспешать ее от онаго предохранить. С моей стороны, я готова воспротивиться всеми моими силами. Пора действовать и приняться за оружие для устрашения сих беснующихся! Благочестие к сему возбуждает, религия повелевает, человечество призывает, а с ним драгоценные и священные права Европы сего требуют»[72].

В ночь на 21 июня 1791 г. Луи XVI с женой и детьми тайно бежал из Тюильри, где они проживали после переезда из Версальского дворца, и отправился в Германию. В побеге короля активное участие принял посол Симолин. В частности, он выдал Марии Антуанетте поддельные документы, согласно которым, она значилась русской подданной, баронессой Корф, следующей во Франкфурт с двумя детьми, лакеем (Луи XVI), тремя слугами и горничной.

Самое любопытное, что в Париже действительно проживала Анна Христина Корф, урожденная Штегельман, дочь петербургского банкира, вдова полковника русской службы, убитого в русско-турецкую войну 1768—1774 гг., при штурме Бендер. И она, согласно требованию Екатерины II о том, чтобы все русские подданные незамедлительно покинули революционный Париж, действительно тихо уехала во Франкфурт.

Однако в городке Варенн королевская семья была опознана, арестована и препровождена в Париж. Симолин оказался в сложном положении. Депутаты Национального собрания возмущенно обличали «солидарность тиранов». Сейчас трудно сказать, была ли замешана в инциденте Екатерина II или это была самодеятельность Симолина.

В декабре 1791 г. Симолину было предписано покинуть Париж. Перед отъездом он тайно встретился с Марией Антуанеттой и повез в Вену ее корреспонденцию.

Екатерина Великая всячески подстрекала к нападению на Францию своего двоюродного брата, шведского короля Густава III. 27 июля 1791 г. в своем дневнике секретарь Екатерины Храповицкий записал: «Барон Плен из Ахена пишет, что шведский король стремится защищать короля французского, подговаривая к тому и нас, но по-прежнему просит три миллиона за мир; мы с ним часто в мыслях разъезжаем по Сене в канонерских лодках»[73].

Для этой цели Екатерина II отправила братцу кругленькую сумму. Но 16 марта 1792 г. шведский король был застрелен на маскараде.

После казни Людовика XVI Екатерина публично плакала, позже она заявила: «...нужно искоренить всех французов для того, чтобы имя этого народа исчезло».

Осенью 1791 г. Екатерина II вступила в переписку с братом короля Луи XVI, графом Прованским, обосновавшимся в германском городе Кобленце. Письмами жив не будешь, и императрица отослала ему 2 млн. франков. Со времени казни короля 21 января 1793 г. роялисты объявили королем Людовиком XVII восьмилетнего Луи Шарля, сына покойного короля. Он находился в Париже в заключении, и 8 июня 1795 г. правительство Французской республики официально объявило о смерти бывшего дофина. Хотя обстоятельства и дата смерти Луи Шарля вызывали и вызывают ныне много споров, граф Прованский немедленно провозгласил себя королем Франции, Людовиком XVIII. Понятно, что первой признала нового короля Екатерина II и стала настойчиво советовать сделать то же Лондону и Вене.

Нетрудно догадаться, что мудрая императрица надеялась еще больше обострить отношения Англии и Австрии с Францией и затруднить возможное примирение.

В 1795 г. Екатерина направила в Северное море эскадру вице-адмирала Ханыкова в составе 12 кораблей и 8 фрегатов. Эта эскадра конвоировала купцов, вела блокаду голландского побережья и т.п. Боевых потерь она не имела. Фактически это была обычная боевая подготовка, с той разницей, что финансировалась она целиком за счет Англии.

В связи с революцией во Франции Екатерина приняла и ряд мер внутри страны. Так, французам, находившимся в России, дозволялось оставаться не иначе, как подписав присягу, что они ничего общего не имеют с «правилами безбожными и возмутительными» и что они признают «злодеяние, учиненное сими извергами над королевскою особою во всем том омерзении, каковое оно возбуждает во всяком добром гражданине». Кроме того, французы, находившиеся в России, должны были дать обещание прервать «всякие сношения с одноземцами своими, повинующимися нынешнему незаконному и неистовому правлению». И около тысячи находившихся в России французов подписали эту присягу.

Но когда по Петербургу пошел слух о том, что злодеи якобинцы повсеместно рассылают убийц для покушения на жизнь государей, дежурный генерал-адъютант П.Б. Пассек приказал при каждом входе во дворец удвоить караулы. Узнав об этом, императрица немедленно отменила это распоряжение.

Итак, в Екатерине мы видим непримиримого врага революционной Франции. Но вот в узком кругу... Так, как-то цесаревич Павел, читая газеты в кабинете императрицы, злился: «Что они все там толкуют! Я тотчас бы все прекратил пушками!» Екатерина ответила сыну: «Vous etes une bete feroce [Ты жестокая тварь. — фр.]. Или ты не понимаешь, что пушки не могут воевать с идеями? Если ты так будешь царствовать, то недолго продлится твое царствование»[74].

А вот возьмем переписку Екатерины II с Потемкиным, большая часть которой посвящена войнам и политике. Поначалу Луи XVI упоминался довольно часто, а после 30 сентября 1788 г. — ни разу (!) до самого конца переписки 4 октября 1791 г. На официальных приемах можно поболтать и о якобинцах, а с фаворитом — только о серьезных делах: турецких, австрийских и польских.

При этом Екатерина была прекрасно осведомлена о событиях во Франции. Полнота информации плюс аналитический ум императрицы позволили ей прогнозировать события. Так, в октябре 1789 г. она сказала о Людовике XVI: «Его постигнет судьба Карла I». И действительно, 21 января 1793 г. голова короля скатилась в корзину у подножия гильотины.

В феврале 1794 г. Екатерина писала Гримму: «Если Франция справится со своими бедами, она будет сильнее, чем когда-либо, будет послушна и кротка, как овечка; но для этого нужен человек недюжинный, ловкий, храбрый, опередивший своих современников и даже, может быть, свой век. Родился он или еще не родился? Придет ли он? Все зависит оттого. Если найдется такой человек, он стопою своею остановит дальнейшее падение, которое прекратится там, где он станет, во Франции или в ином месте». А ведь до 18 брюмера было 5 лет и 7 месяцев!

4 декабря 1791 г. Екатерина сказала своему секретарю Храповицкому: «Я ломаю себе голову, чтобы подвинуть венский и берлинский дворы в дела французские... ввести их в дела, чтобы самой иметь свободные руки. У меня много предприятий неоконченных, и надобно, чтобы эти дворы были заняты и мне не мешали».

В августе 1792 г. прусские и австрийские войска вторгаются на территорию Франции. Европа вступает в период «революционных войн». А вот в России происходят странные события. Лучшие силы армии и флота стягиваются не на запад против злодеев якобинцев, а на юг. В 1793 г. из Балтики на Черное море были переведены 145 офицеров и 2000 матросов. В Херсоне и Николаеве были заложены 50 канонерских лодок и 72 гребных судна разных классов. К навигации 1793 года в составе Черноморского флота было 19 кораблей, 6 фрегатов и 105 гребных судов. В указе о приготовлении Черноморского флота было сказано, что он «Чесменским пламенем Царьградские объять может стены».

В январе 1793 г. в Херсон прибывает новый главнокомандующий, граф А.В. Суворов. Пока Екатерина сколачивала коалицию для борьбы с якобинцами и устраивала публичные истерики по поводу казни короля и королевы, на санкт-петербургском монетном дворе мастер Тимофей Иванов тайно чеканил медали, на одной стороне которых была изображена Екатерина II, а на другой — горящий Константинополь, падающий минарет с полумесяцем и сияющий в облаках крест.

Операция по захвату Проливов была намечена на начало навигации 1793 года. Однако весной этого года началось восстание в Польше под руководством Костюшко. Скрепя сердце Екатерина была вынуждена отказаться от похода на Стамбул. 14 августа 1793 г. Суворов прибывает в Польшу, а уже 24 октября перед ним капитулирует Варшава. В результате Суворов стал фельдмаршалом, Екатерина присоединила к России еще три губернии — Виленскую, Гродненскую и Ковенскую, а заодно и герцогство Курляндское. Но не всегда синица в руках лучше журавля в небе. Екатерина это прекрасно понимала, и на 1797 год была запланирована новая операция. По ее плану, граф Валерьян Зубов должен был закончить войну в Персии и двинуть войска в турецкую Анатолию. Суворов с армией должен был двинуться к Константинополю через Балканы. А вице-адмирал Ушаков с корабельным и гребным флотом — к Босфору. Формально командовать флотом должна была лично императрица.

6 ноября 1796 г. скончалась Екатерина Великая, и вновь, как и после смерти Елизаветы Петровны, внешняя политика России резко изменилась. В тот же день с барабанным боем и развернутыми знаменами в Петербург вступили прусские войска. Очевидец, француз Масон сострил: «Дворец был взят штурмом иностранным войском». Но, конечно, это были не пруссаки, а гатчинское воинство, которое Павел еще при жизни матери одел в прусские мундиры и муштровал по прусским уставам.

К Павлу потянулись со всех сторон тысячи немецких проходимцев, всякие там Адлеры, Адленберги, Бенкендорфы, Врангели и т.п. Сам Павел I был женат на Марии Федоровне (принцессе Софии Доротее Вюртембергской), а его сын Александр — на Елизавете Алексеевне (принцессе Луизе Баденской). Вся эта германская партия начала буквально давить на Павла, а затем на Александра. У одних «русских немцев» в германских княжествах был собственный гешефт, у других от французов пострадали родственники.

Однако, придя к власти, Павел решил вести мирную политику. Он прекратил подготовку к босфорской операции и отозвал эскадру Макарова из Северного моря.

В первые месяцы своего правления Павел не вмешивался в европейские дела, но внимательно наблюдал за ними. 1796—1797 годы ознаменовались, с одной стороны, политической нестабильностью во Франции, а с другой — успехами французской армии в борьбе против европейской коалиции. Такую ситуацию Павел воспринял лишь как военную слабость монархов Европы. Он постепенно давал себя убедить, что без его вмешательства порядок в Европе навести невозможно.

В апреле 1796 г. французская армия под командованием 27-летнего генерала Бонапарта вторглась в Италию. Австрия посылала одну за другой лучшие армии под командованием лучших своих полководцев, но они вдребезги были разбиты Бонапартом. В мае 1797 г. французы заняли Венецию. По приказу Бонапарта на венецианские корабли был посажен французский десант, который в июне 1797 г. занял Ионические острова, принадлежащие Венеции. Эти острова — Корфу, Цериго, Санта-Мавра и другие — находятся вблизи берегов Греции и имеют стратегическое положение в центральном и восточном Средиземноморье.

18 октября 1797 г. Австрия и генерал Бонапарт заключили мир, вошедший в историю как Кампаформийский.

А как реагировал Павел на Кампа-Формио? Да никак. При известии о Лёбенском перемирии, когда австрийский посол Кобенцель дал понять, что его можно нарушить, если только Россия захочет поддержать свою союзницу, Павел пожал плечами. «Вы еще недостаточно терпели поражений?»[75]

Но вот к императору прибыл представитель французских эмигрантов. По условиям мира, Австрия уже не могла держать на своей территории эмигрантские отряды, которыми командовал принц Конде. На этот раз эмигранты просили не военной поддержки, а убежища, взывая к милосердию императора. Павел считал себя благородным рыцарем без страха и упрека. «Русский Дон Кихот», — называл его Наполеон. Не подумав о последствиях и интересах России, Павел широким жестом пригласил эмигрантов к себе.

Самому принцу Луи Конде, его сыну, герцогу Бурбонскому, и его внуку, герцогу Ангиенскому, в Петербурге было оказано пышное гостеприимство, а их отряды Павел велел расквартировать в Подолии и на Волыни. Даже был поднят вопрос о браке Александры Павловны с Антуаном, герцогом Ангиенским.

А в декабре 1797 г. сам претендент на французскую корону, герцог Прованский поселился в Митавском замке, и Павел назначил ему пенсию в 200 тысяч рублей.

После отъезда Симолина Россия и Франция не имели дипломатических отношений. Тем не менее французские дипломаты неоднократно пытались вступить в переговоры со своими российскими коллегами, вначале в Копенгагене, а потом в Берлине. Был момент, когда Павел даже хотел прийти к мирному соглашению с Республикой, благо делить обоим государствам было нечего. Увы, субъективные факторы оказались сильнее объективные жизненно важных интересов России и Франции.

Русская военная партия сфабриковала заговор поляков в Вильно, которых якобы субсидировал Бонапарт. На самом деле в Вильно хватало скандальных панов, но серьезным заговором и не пахло. Да и Бонапартий в те годы даже не слыхивал о таком городе. Тем не менее слухи о заговоре и участии Бонапарта вызвали ярость императора.

Существенную роль во втягивании России в войну сыграли и мальтийские рыцари. В 1525 г. император Карл V уступил остров Мальту рыцарскому ордену иоаннитов, после того как турки изгнали их с острова Родос. С тех пор остров принадлежал рыцарскому ордену. В ходе обеих турецких войн Екатерины II мальтийские рыцари оказывали существенную помощь русским. На Мальте базировались и ремонтировались наши корабли, а сотни, если не тысячи мальтийских моряков плавали на каперских судах под Андреевским флагом.

Основную часть доходов ордена составляли поступления из десятков имений, принадлежавших рыцарям по всей Европе, включая Речь Посполитую. Французская революция и последовавшие за ней войны лишили орден значительной части доходов, поступавших с континента.

А тут возникли проблемы с владениями князей Острожских на Волыни. После пресечения рода законных наследников богатейшие имения по завещанию должны были быть переданы ордену. Но буйные соседские паны объявили себя наследниками князей Острожских по боковой линии и приступили к самозахвату земель.

В связи с этим в Петербург прибыл бальи ордена, граф Джулио Литта. В свое время он служил в русском флоте, и Екатерина присвоила ему чин контр-адмирала.

Павел считал себя рыцарем, и хитрый Литта сыграл на его чувствах. Литта и компания «для большего эффекта... в запыленных каретах приехали ко двору». Павел ходил по зале и, «увидев измученных лошадей в каретах, послал узнать, кто приехал; флигель-адъютант доложил, что рыцари ордена св. Иоанна Иерусалимского просят гостеприимства. "Пустить их!" Литта вошел и сказал, что, "странствуя по Аравийской пустыне и увидя замок, узнали, кто тут живет..."». Царь благосклонно принял все просьбы рыцарей.

4(15) января 1797 г. Павел подписал конвенцию, обеспечивавшую ордену взамен земель на Волыни, требуемых им обратно, ежегодный доход в 300 тысяч польских злотых на содержание великого Российского приорства.

Как видим, пока речь шла лишь о расхищении русских финансов. Однако во время следующего визита в Петербург Литта привез крест, который носил самый знаменитый из гроссмейстеров ордена — Лавалетт, и предложение протектората. 27 ноября 1797 г. он совершил парадный «въезд» в Петербург, а через два дня Павел, дав ему торжественную аудиенцию в присутствии своего двора и большого числа высших представителей православной церкви, принял подношение и согласился на протекторат. И опять же, принятие протектората над Мальтой не приносило особого ущерба России.

Весной 1798 г. в Тулоне началось сосредоточение кораблей и транспортов. Туда же был стянут 38-тысячный десантный корпус под командованием самого Бонапарта. Вся Европа затаила дыхание. Газеты распространяли самые противоречивые сведения о планах Бонапарта — от высадки в Англии до захвата Константинополя. На брегах Невы испугались и решили, что злодей Бонапартий не иначе как замыслил отнять Крым. 23 апреля 1798 г. Павел I срочно посылает приказ Ушакову выйти с эскадрой в море и занять позицию между Ахтиаром и Одессой, «наблюдая все движения со стороны Порты и французов».

19 мая французский флот вышел из Тулона. 23 мая французы подошли к Мальте, которая принадлежала ордену мальтийских рыцарей. Мальта сдалась без боя, а рыцарям пришлось убираться с острова по добру-поздорову. 20 июня 1792 г. французская армия высадилась в Египте. Бонапарт легко победил турок и занял Египет, но 20—21 июля адмирал Нельсон в Абукирской бухте разгромил французский флот. Армия Бонапарта оказалась отрезанной от Франции.

Изгнанные с Мальты рыцари обратились за помощью к Павлу I и предложили ему стать Великим магистром ордена. Павел радостно согласился, не думая о комизме ситуации: ему, главе православной церкви, предложили стать магистром католического ордена. 10 сентября 1798 г. Павел издал манифест о принятии Мальтийского ордена в «свое Высочайшее управление». В этот же день эскадра Ушакова соединилась с турецкой эскадрой в Дарданеллах, и они вместе двинулись против французов.

Бонапарт турок напугал еще больше, чем русских. Хотя Египет и управлялся полунезависимыми от Стамбула мамелюкскими беями и Бонапарт неоднократно заявлял, что воюет не с турками, а с мамелюками, все равно султан Селим III считал высадку французов нападением на Оттоманскую империю. Мало того, иностранные дипломаты, скорей всего, русские, довели до султана «секретную» информацию о планах Бонапартия, который решил, ни много ни мало, как разорить Мекку и Медину, а в Иерусалиме восстановить еврейское государство. И как этому не поверить, когда французы на Ниле и двигаются в Сирию? Тут уж не до воспоминаний об Очакове и Крыме.

Султан Селим III повелел заключить союз с Россией, а французского посла, как положено, заточили в Семибашенный замок.

7 августа 1798 г. Павел I послал указ адмиралу Ушакову следовать с эскадрой в Константинополь, а оттуда — в Средиземное море.

12 августа 1798 г. из Ахтиарского порта вышли шесть кораблей, семь фрегатов и три авизо. На борту кораблей были 792 пушки и 7406 «морских служителей». Попутный ветер надувал паруса, гордо реяли Андреевские флаги, эскадра знаменитого Ушак-паши шла к Босфору. Все, от вице-адмирала до юнги, были уверены в успехе. Никому и в голову не приходило, что именно в этот день началась шестнадцатилетняя кровопролитная война с Францией. Впереди будут и «солнце Аустерлица», и горящая Москва, и казаки на Елисейских полях.

25 августа русская эскадра прошла Босфор и встала на якоре в Буюк-Дере, напротив дома русского посла. Интересно, что население радостно встречало своих «заклятых врагов». Адмирал Ушаков доносил Павлу: «Блистательная Порта и весь народ Константинополя прибытием вспомогательной эскадры бесподобно обрадованы, учтивость, ласковость и доброжелательство во всех случаях совершенны».

Даже Селим III не удержался и инкогнито на лодке объехал русские корабли.

Операции эскадры Ушакова в Средиземном море в 1798— 1799 гг.

От имени султана Ушакову была вручена табакерка, украшенная алмазами. Вместе с ней была передана декларация Турции: «О свободном плавании русских военных и торговых судов через проливы, о взаимной выдаче дезертиров и содействии санитарным мерам во избежание распространения заразных болезней».

23 декабря 1798 г. (3 января 1799 г.) в Константинополе был заключен Союзный оборонительный договор между империей Всероссийской и Оттоманской Портой. Договор подтверждал Ясский договор 1791 года («от слова до слова»). Россия и Турция гарантировали друг другу территориальную неприкосновенность по состоянию на 1 января 1798 г. В секретных статьях договора говорилось, что Россия обещала Турции военную помощь, определенную в 12 кораблей и 75—80 тысяч солдат. Турция обязалась открыть Проливы для русского военного флота. «Для всех же других наций, без исключения, вход в Черное море будет закрыт». Таким образом, договор сделал Черное море закрытым русско-турецким бассейном. В то же время было зафиксировано право России как черноморской державы быть одним из гарантов судоходного режима Босфора и Дарданелл.

8 сентября русская эскадра вошла в Дарданеллы. При выходе из Дарданелл эскадра Ушакова соединилась с турецкой эскадрой, которая состояла из четырех кораблей, шести фрегатов, четырех корветов и четырнадцати канонерских лодок. Командовал эскадрой вице-адмирал Кадыр-бей.

28 октября русские корабли подошли к острову Цериго, а через три дня боев французский гарнизон капитулировал. В течение последующих 35 дней от французов были освобождены острова Занте, Кефалония и Санта-Мавра. Мощная же крепость на острове Корфу оказалась более крепким орешком. Ее осада длилась до 22 февраля 1799 г. Наконец французский гарнизон капитулировал. В плен были взяты 2931 француз, 635 пушек и мортир, корабль, три фрегата и шесть малых судов. По этому поводу Суворов воскликнул: «Зачем не был я при Корфу хотя бы мичманом?!»

Вопрос о дальнейшей судьбе Ионических островов обсуждался Россией и Турцией еще до взятия Корфу. Турки предлагали передать их Неаполитанскому королевству или создать там княжество, зависимое от Турции. Павел же предложил учредить на островах... республику! Конечно, по современным понятиям, конституция этой республики была не совсем демократической. Так, выборы в Большой совет проходили по куриям, отдельно для каждого сословия. Но тем не менее факт остается фактом, Павел 1 стал первым русским царем, учредившим республику.

Неаполитанский король Фердинанд IV, ободренный действиями Ушакова и Нельсона, в ноябре 1798 г. решил напасть на французов в Центральной Италии. Однако 7 тысяч французов быстро разгромили 50 тысяч неаполитанцев. В Неаполе была провозглашена республика, а Фердинанд IV бежал на корабле Нельсона в Сицилию. Англичане и Фердинанд IV срочно обратились к Павлу I за помощью. Русские корабли высадили несколько небольших десантов в Италии, которые совместно с неаполитанскими роялистами изгнали французов и восстановили королевскую власть. Отряды русских солдат и матросов торжественно были встречены населением Неаполя и Рима.

В Неаполе королевская чета праздновала победу. Торжествовало и семейство Нельсона — Гамильтонов[76]. В проигрыше оказалась лишь Россия.

К этому времени на помощь эскадре Ушакова с Балтики пришла эскадра контр-адмирала П.К. Карцева, в составе которой были 74-пушечный корабль «Исидор», 66-пушечные корабли «Азия» и «Победа» и 38-пушечный фрегат «Поспешный». 22 августа 1799 г. эскадра Карцева соединилась с кораблями Ушакова в Палермо.

Начав войну с Францией, Павел решил не ограничиваться посылкой эскадры Ушакова в Средиземное море. 29 декабря 1798 г. в Петербурге был подписан русско-английский договор, согласно которому, Россия обязывалась направить в Европу для военных действий против Франции 45-тысячную армию, а Англия, со своей стороны, соглашалась предоставить единовременную денежную субсидию в 225 тыс. фунтов стерлингов и выплачивать ежемесячно по 75 тысяч.

Любопытно, что монархическая Европа потребовала от России не только пушечное мясо, но и полководца. Еще в марте 1798 г. Гримм писал из Гамбурга Семену Воронцову: «В 1793 г. старый граф Вюрмзер говорил мне в главной квартире короля Прусского, во Франкфурте: "Дайте нам вашего графа Суворова с 15 000 русских, и я вам обещаю, что через две недели мы будем в Майнце и заберем в свои руки все, вместе с оружием и обозом"»[77].

В конце же 1798 г. послы Австрии и Англии почти ультимативно потребовали назначения Суворова командующим русскими войсками, которые будут действовать в Европе.

А фельдмаршал Суворов между тем пребывал в ссылке в селе Кон-чанском, куда его упек Павел. В декабре 1798 г. старик не выдержал и написал императору: «Ваше императорское величество, всеподданнейше прошу позволить мне отбыть в Нилову новгородскую пустынь, где я намерен окончить мои краткие дни в службе Богу».

И вот 6 февраля 1799 г. в Кончанское прискакал флигель-адъютант Толбухин с собственноручным рескриптом Павла I: «Сейчас получил я, граф Александр Васильевич, известие о настоятельном желании венского двора, чтобы вы предводительствовали армиями его в Италии, куда и мой корпус Розенберга и Германа идут. И так посему и при теперешних европейских обстоятельствах долгом почитаю не от своего только лица, но и от лица других предложить вам взять дело и команду на себя и прибыть сюда для въезда в Вену». В другом письме император пояснял: «Теперь нам не время рассчитываться. Виноватого Бог простит. Римский император требует вас в начальники своей армии и вручает вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на сие согласиться, а ваше — спасти их. Поспешите приездом сюда и не отнимайте у славы вашей времени, а у меня удовольствия вас видеть»[78].

Но одновременно Павел отправил генерал-квартирмейстеру немцу И.И. Герману указание: «Венский двор просил меня, чтобы поручить фельдмаршалу графу Суворову-Рымникскому начальство над союзными войсками в Италии. Я послал за ним, предваряя вас, что если он примет начальство, то вы должны во время его командования наблюдать за его предприятиями, которые могли бы служить ко вреду войск и общего дела, когда он будет слишком увлечен своим воображением, могущим заставить его забыть все на свете. И так, хотя он стар, чтобы быть Телемаком, вы будете Ментором, коего советы и мнения должны умерять порывы и отвагу воина, поседевшего под лаврами»[79].

Тем не менее, прощаясь с Суворовым, Павел сказал: «Воюй, как умеешь».

Однако контролировать действия Суворова Герману не пришлось. Павел I совместно с англичанами решил восстановить в Голландии власть штатгальтера, принца Оранского, изгнанного оттуда французами. Для этого в Кронштадте и Ревеле была собрана 17,5-тысячная армия, командовать которой Павел поручил генерал-квартирмейстеру Герману. Там войска были посажены на транспортные суда, причем своих судов не хватило, и англичане прислали вспомогательную эскадру.

И вот транспорты с русской армией отправились к берегам Голландии. Их конвоировала эскадра адмирала Чичагова в составе шести кораблей и пяти фрегатов. За посылку этой армии британский король Георг III уплатил Павлу 88 тысяч фунтов стерлингов единовременно и обещал платить по 44 тысячи ежемесячно в течение всей кампании.

В середине сентября 1799 г. около 30 тысяч русских и британских солдат высадились в Голландии. 19 сентября в сражении с французами под Бергеном союзники были разбиты, сам Герман взят в плен, а генерал-лейтенант Жеребцов смертельно ранен. 18 октября русские войска в Голландии капитулировали.

В конце ноября 1799 г. Суворов покинул Петербург и отправился... в Митаву. Русские и советские историки писали: «...по пути в Вену Суворов заехал в Митаву». Но достаточно посмотреть на карту, чтобы понять, что наш полководец сделал порядочный крюк, и, надо полагать, не из-за любви к географии. В Митаве в замке Бирона проживал герцог Прованский, ставший в 1814 г. королем Людовиком XVIII. При встрече с герцогом Суворов гордо заявил: «Бог в наказание за мои грехи послал Бонапарта в Египет, чтобы не дать мне славы победить его... Надеюсь, ваше высочество, сжечь немного пороху, чтобы выгнать неприятеля из Италии! И прошу вас, государь, назначить мне свидание с вами во Франции в будущем году». Далее фельдмаршал порассуждал, что после захвата Северной Италии следует вторгнуться во Францию, а конкретно — в провинцию Дофине. Затем надо взять Лион, а оттуда двинуться на Париж.

14 марта 1799 г. Суворова торжественно встретила Вена. На предложение австрийцев составить детальный план предстоящей кампании фельдмаршал ответил: «Цель — к Парижу! Достичь ее: бить врага везде; действовать в одно время на всех пунктах, — и добавил: — В кабинете врут, а в поле бьют!»

В Вене Суворов встретился с товарищами по оружию в последней турецкой войне — принцем Кобургом и генералом Карачаем. Они разговорились о минувших войнах, о Фокшанах, Рымнике, Измаиле... «Зачем не взяли мы тогда Константинополь!» — с досадой в голосе воскликнул Александр Васильевич. Карачай со смехом ответил, что это было не так-то просто. «Нет! — возразил фельдмаршал. — Сущая безделица! Несколько переходов при унынии турков — и мы в Константинополе, а флот наш в Дарданеллах».

24 марта Суворов покинул Вену и 3 апреля прибыл в итальянский город Верону, где расположились штабы русских и австрийских войск.

10 апреля Суворов взял крепость Брешиа.

16 апреля русско-австрийское войско под командованием Суворова форсировало реку Адда и разгромило французскую армию, которой командовал самый талантливый французский полководец — Моро. Понятно, что речь не идет о генералах, сражавшихся в Египте. Французы потеряли 27 пушек, 2,5 тысячи человек убитыми и ранеными и 5 тысяч пленными. Потери союзников составили 2 тысячи убитыми и ранеными.

Затем последовала серия побед над другими первоклассными французскими генералами — Жубером, Макдональдом и т.д. Эти сражения достаточно хорошо описаны в многочисленных трудах по военной истории. Северная Италия была, в основном, очищена от французов. Роялисты во Франции с нетерпением ждали прихода русских. Многие начали учить русский язык, а в Марселе дамы стали носить шляпы «а-ля Суворов».

Однако в середине августа 1799 г. Суворов получил рескрипты императоров Павла I и Франца II, извещавшие его о принятом ими новом плане дальнейшего ведения войны. Теперь Суворову приказывалось с русскими войсками покинуть Италию и двинуться в Швейцарию. Таким образом, планы наступления на Геную и вторжения во Францию, давно намеченные фельдмаршалом, окончательно отменялись.

8 Швейцарии из-за предательского ухода австрийских войск двадцатитысячная армия Суворова оказалась в западне. Однако русские войска преодолели все препятствия и 28 сентября 1799 г. вышли в долину Рейна. В конце сентября фельдмаршал отвел свои войска на зимние квартиры в Баварии.

К этому времени Павел I осознал всю глупость затеянной им войны. Австрийцы и англичане использовали русских лишь как пушечное мясо. К осени 1799 г. они решили, что дни революционной Франции сочтены, и постарались лишить русских лавров победы.

 Боевые действия русских войск в Итальянском и Швейцарском походах 1799 года

Победы Суворова ничего не дали России, зато принесли огромную пользу... генералу Бонапарту. Покорив Египет, генерал не смог взять сирийскую крепость Акру и был вынужден отступить. Адмирал Нельсон в ходе Абукирского сражения уничтожил французский флот. Таким образом, англичане лишили французскую армию в Египте связи с метрополией. Бонапарт мог еще держаться несколько месяцев, но у него был лишь один выход — позорная капитуляция перед Нельсоном.

Но Суворов спас Наполеона. Теперь он мог бросить в лицо адвокатам, правившим страной: «Что вы сделали с Республикой?»

23 августа 1799 г. генерал Бонапарт садится в Александрии на фрегат «Мюирон» и в сопровождении двух малых судов покидает Египет. С формальной точки зрения это было элементарное дезертирство. Командующий армией по своей инициативе покинул войска. Ни Директория в Париже, ни армия в Египте, ни даже генерал Клебер, которому Бонапарт оставил армию, ничего не знали. Кстати, Клебер получил приказ Бонапарта о назначении его командующим египетской армией уже после его отъезда и пришел в дикую ярость. В советское время историки и писатели начнут доказывать, что-де коварные англичане нарочно пропустили Наполеона во Францию. На самом деле генерал приказал плыть нетрадиционным путем — вдоль берегов Африки. Плыли, в основном, ночью, а днем часто приходилось стоять у берега, и английские дозорные суда принимали французов за местные каботажные суденышки. Известный писатель Стефан Цвейг назвал это плавание «звездным часом человечества».

9 октября Наполеон высадился в Сен-Рафаэле, близ Фрежюса. Генерал Мармон вспоминал: «Возвращение Бонапарта было восходящим солнцем: все взоры устремились на него». Толпа, бежавшая за Бонапартом по всей Франции, от Фрежюса до Парижа, скандировала: «Виват Бонапарт! Мир, мир!» Любопытно, что, когда адъютант заметил Наполеону: «Генерал, смотрите, сколько народу собралось вас приветствовать», — тот спокойно возразил: «Еще больше собралось бы, если бы меня повезли на эшафот».

Население Франции устало от нестабильности, от шатаний Директории то вправо, то влево. Миллионы буржуа и крестьян, захвативших или купивших дворянское или церковное имущество, не желали более ожидать, пока придет Суворов с эмигрантской армией принца Конде.

Стране нужна была сильная рука, и 18 брюмера (9 ноября) вместо продажных «директоров» Франция получила трех консулов, из которых два были декоративными, а один обладал неограниченной властью.

Став Первым консулом, Бонапарт сразу же обратил внимание на нелепость ситуации — Россия воевала со страной, не имеющей общей границы и вообще предметов спора, если не считать идеологий. «Мы не требуем от прусского короля ни армии, ни союза; мы просим его оказать лишь одну услугу — примирить нас с Россией», — писал Бонапарт в январе 1800 г.

Как ни странно, те же мысли пришли в голову и Павлу I. На донесении от 28 января 1800 г. русского посланника в Берлине Крюднера, сообщавшего о шедшем через Берлин французском зондаже, император своей рукой написал: «Что касается сближения с Францией, то я бы ничего лучшего не желал, как видеть ее прибегающей ко мне, в особенности как противовесу Австрии».

В январе-феврале 1800 г. Павел еще колебался. В самом конце 1799 г. в Петербург прибыл уже известный нам своими приключениями в Польше генерал Дюмурье. Теперь он был официальным представителем Луи XVIII. Но царь тянул с аудиенцией. Дюмурье, потеряв надежду на личную встречу с императором, в письмах к нему изложил свои проекты и планы: «Британский кабинет хочет, безусловно, так же, как и Ваше императорское величество, восстановления на троне Франции дома Бурбонов и скорейшего окончания этой кровавой и дорогостоящей войны»[80].

Но вот колебания императора закончились. 29 февраля 1800 г. Ростопчин прислал Дюмурье краткое письмо, извещавшее, что по повелению императора генералу препровождается тысяча дукатов в возмещение расходов на поездку из Петербурга в его страну.

Академик А.З. Манфред писал: «Нетрудно сопоставить даты. 1(12) февраля Павел I формально потребовал от английского правительства отозвать Уитворта. 16 (27) марта того же года генералиссимусу Суворову было официально предписано приостановить всякие военные действия против Франции. Распоряжение Павла I от 29 февраля о выдаче тысячи дукатов Дюмурье на обратный путь из Петербурга приходится между этими датами, это все звенья одной цепи. После длительных колебаний Павел I пришел к заключению, что государственные, стратегические интересы России должны быть поставлены выше отвлеченных принципов легитимизма. Практически это означало, что русское правительство было готово идти на переговоры с Францией»[81].

В мае 1800 г. Бонапарт вновь повел своих солдат в Италию. 14 июня Наполеон у деревушки Маренго наголову разгромил превосходящие силы австрийского генерала Меласа. Милан вновь, как и три года назад, радостно встречал французов. Впрочем, миланцами столь же радостно был встречен Суворов. Северная Италия снова была под контролем Французской республики.

Через месяц после Маренго (7 (19) июля 1800 г.) министр иностранных дел Талейран направил графу Панину послание, написанное с присущим ему мастерством и одобренное Бонапартом. В послании говорилось: «Граф, Первый консул Французской республики знал все обстоятельства похода, который предшествовал его возвращению в Европу. Он знает, что англичане и австрийцы обязаны всеми своими успехами содействию русских войск».

Советский историк А.З. Манфред дал блестящую оценку этому посланию: «Все было в нем тонко рассчитано: и неназойливое напоминание о том, что Бонапарт не участвовал в минувшей войне, и стрелы, как бы мимоходом направленные в Англию и Австрию, и дань уважения, принесенная русским "храбрым войскам". За этим вступлением следовало немногословное, продиктованное рыцарскими чувствами к храбрым противникам предложение безвозмездно и без всяких условий возвратить всех русских пленных, числом около шести тысяч, на родину в новом обмундировании, с новым оружием, со своими знаменами и со всеми воинскими почестями.

Над этим посланием трудились два лучших дипломата Европы, и трудно было придумать более эффективный первый ход в начинавшейся сложной дипломатической игре. Даже то, что послание было адресовано Панину — самому непримиримому врагу республиканской Франции (в Париже этого не могли не знать), и то казалось удачной дебютной находкой, как свидетельство беспристрастности и строгой корректности корреспондентов.

За первым ходом последовал второй — столь же сильный. Талейран опять же Никите Панину от имени Первого консула писал о решимости французов оборонять Мальту от осаждавших остров англичан. Так незаметно вводилась в переговоры чрезвычайно важная тема общности интересов двух держав. Это антианглийское острие направленности французской дипломатии было, несомненно, сильным средством в политике, сближавшей обе державы. Ни шпага папы Льва X, дарованная мальтийскому гроссмейстеру и преподнесенная Первым консулом российскому императору, ни комплименты и любезности, с итальянской непринужденностью, как бы сами собой срывавшиеся с уст или из-под пера прославленного французского полководца, — ни одно из этих средств обольщения, на которые был такой мастер Бонапарт, не достигли бы цели, если бы обе державы в тот момент не объединяла общность интересов.

Предложение о возвращении пленных было принято в Петербурге с большим удовлетворением. В нем справедливо увидели не столько рыцарский жест, сколько желание достичь двустороннего соглашения»[82].

Между тем 5 сентября 1800 г. французский генерал Вобуа после двадцатимесячной блокады Мальты был вынужден капитулировать перед англичанами. Капитуляция была почетной, и французский гарнизон немедленно переправили английскими кораблями во Францию.

Когда до Петербурга дошла весть о падении Мальты, граф Растопчин немедленно потребовал от Лондона согласия на высадку в столице Мальты Валетте русского корпуса. Лондон не ответил. 22 ноября Павел приказал наложить секвестр на английские товары в русских лавках и магазинах, остановить долговые платежи англичанам, назначить комиссаров для ликвидации долговых расчетом между русскими и английскими купцами.

В декабре 1800 г. Россия подписала вместе с Пруссией, Швецией и Данией договоры, возобновлявшие в более широких размерах систему вооруженного нейтралитета 1780 года.

В ответ англичане пошли на примитивную хитрость. В январе 1800 г. английский посол во Флоренции посетил русского посланника, графа Моцениго и заявил, что Англия не имеет никаких видов на остров Корсику и что, по его мнению, «завоевание Корсики имело бы большое значение для его императорского величества».

Каково! Не только согласие России на замену Мальты Корсикой, но и сам факт переговоров взбесил бы Первого консула — корсиканца.

Но Павел не пошел на столь грубо сработанную провокацию. 18 (30) декабря 1800 г. русский император написал Бонапарту: «Господин Первый Консул. Те, кому Бог вручил власть управлять народами, должны думать и заботиться об их благе». Тут не грех опять процитировать Манфреда: «Сам факт обращения к Бонапарту как главе государства и форма обращения были сенсационными. Они означали признание де-факто и в значительной мере и де-юре власти того, кто еще вчера был заклеймен как "узурпатор". То было полное попрание принципов легитимизма. Более того, в условиях формально не прекращенной войны прямая переписка глав двух государств означала фактическое установление мирных отношений между обеими державами.

В первом письме Павла содержалась та знаменитая фраза, которая потом так часто повторялась: "Я не говорю и не хочу пререкаться ни о правах человека, ни о принципах различных правительств, установленных в каждой стране. Постараемся возвратить миру спокойствие и тишину, в которых он так нуждается"»[83].

Примерно в октябре 1800 г. граф Растопчин подал императору довольно смелую записку. Я приведу лишь выдержки из нее: «Франция в самом изнеможении своем похваляется в виде завоевательницы обширных земель и законодательницы в Европе. Нынешний повелитель сей державы слишком самолюбив, слишком счастлив в своих предприятиях и неограничен в славе, чтобы не желать мира. Он употребит покой внутренний на приготовления военные против Англии, которая своей завистью, пронырством и богатством была, есть и пребудет не соперница, но злодей Франции...

Во время французского вооружения Англия вооружила попеременно угрозами, хитростью и деньгами все державы против Франции...»

Замечание Павла: «И нас, грешных!»

«Чтоб овладеть торговлею целого света, дерзнула завладеть Египтом и Мальтой. Россия как положением своим, так равно и неистощимою силою есть и должна быть первая держава мира... Бонапарт старается всячески снискать наше благорасположение...»

Замечание Павла: «И может успеть».

«Но при общем замирении... за исключением Австрии, все сии три державы кончат войну со значительными выгодами. Россия же останется ни при чем, потеряв 23 000 человек. Ваше Императорское Величество дали неоспоримое право истории сказать некогда грядущим векам: "Павел I, вступая в войну без причины, также и отошел от оной, не достигнув до цели своей, и все силы его обращены были в ничто от недостатка упорства в предпринимаемом..."»

Замечание Павла: «Стал кругом виноват»[84].

Далее Растопчин предлагал проект раздела Турции по соглашению с Пруссией, Австрией и Францией. Он предлагал создать Греческую республику под протекторатом России и трех прочих держав, участвующих в предприятии. В предположительном разделе Россия должна была получить Румынию, Болгарию, Молдавию и Константинополь.

В конце записки император приписал: «Апробуя план ваш, желаю, чтобы вы приступили к исполнению онаго. Дай Бог, чтобы по сему было».

Во втором письме к Бонапарту Павел заметил: «Несомненно, что две великие державы, установив между собой согласие, окажут положительное влияние на остальную Европу. Я готов это сделать».

Русский посол в Париже Колычев предложил Бонапарту от имени своего государя принять титул короля с правом наследственной короны, «дабы искоренить революционные начала, вооружившие против Франции всю Европу».

В феврале 1801 г. в Париже по указанию Бонапарта началось изучение возможности совместного русско-французского похода в Индию. Но Павел опередил Первого консула и уже 12 января 1801 г. отправил Орлову, атаману Войска Донского, приказ начать поход в Индию. «Индия, — писал царь Орлову, — куда вы назначаетесь, управляется одним главным владельцем и многими малыми. Англичане имеют у них свои заведения торговли, приобретенные или деньгами, или оружием. Вам надо все это разорить, угнетенных владельцев освободить и землю привести России в ту же зависимость, в какой она у англичан. Торг ее обратить к нам».

Атаман дал казакам всего шесть дней на сборы, причем цель похода держалась в секрете. Всего Донское казачье войско выставило 510 офицеров, 20 947 казаков конных полков, 500 артиллеристов и 500 калмыков. Все они составили 41 конный полк. С войском шли две конно-артиллерийские роты, всего 12 пушек и 12 единорогов.

Поход казаков был очень труден. В начале марта началась оттепель. Степь размокла, грязь стала непроходима. Теперь каждая балка стала для войска страшным препятствием. С большим трудом казаки Орлова форсировали Волгу. Лошади падали от голода, и путь, пройденный казаками, обозначался длинной вереницей вздувшихся конских трупов да черными стаями кружившихся над ними ворон.

Отряд прошел от Дона 700 верст. Но 23 марта казаков, дошедших до села Мечетное Вольского уезда Саратовской губернии, догнал курьер из Петербурга. Он объявил о кончине Павла I и о том, что новый император повелевает возвращаться домой. Атаман Орлов собрал полки и приказал: «Жалует вас, ребята, Бог и государь родительскими домами!»

Бесспорно, поход был плохо организован, но он показал оперативность казачьих войск. Англичане на целый век поняли, что достаточно одного слова царя, и русские войска войдут в Индию.

В ночь с 11 на 12 марта 1801 г. в Михайловском замке группой офицеров был зверски убит Павел I. Императору пробили голову массивной золотой табакеркой и рукояткой пистолета, затем долго душили шарфом, а уже бездыханное тело пинали ногами. Через полчаса к солдатам вышел цесаревич Александр и заявил, что император скончался от апоплексического удара и что теперь «все будет, как при бабушке» (то есть при Екатерине Великой).

Сам Александр давно был в курсе дел заговорщиков. Другой вопрос, что при нем о цареубийстве говорили иносказательно: «Государь должен отречься». Понятно, что упрямый Павел никогда бы не отрекся от престола.

Уже утром 12 марта весь Петербург охватило ликование. К полудню в лавках не осталось ни одной бутылки шампанского. На улицах всех гвардейских офицеров приветствовали криками «ура», а барышни, позабыв всякий стыд, лезли к ним целоваться.

Казимир Валишевский писал: «Те, кого называли тогда публикой, — придворные, офицеры, чиновники всех классов буквально ликовали, не чувствуя более над собой гнета тяжелых указов и стеснений, нагромождавшихся в предшествующее царствование. Круглые шляпы, высокие галстухи и фраки вновь появились во множестве. Кареты мчались со страшной быстротой по мостовой. Графиня Головина видела, как один гусарский офицер скакал верхом по тротуару набережной и кричал: "Теперь можно делать все, что угодно!" Так понимал он свободу.

Во время банкета, устроенного на сто персон князем Зубовым, чтобы отпраздновать вступление на престол нового государя, было выпито пятьсот бутылок шампанского!»[85]

Бонапарт, узнав об убийстве Павла, впал в бешенство и во всем винил Англию. «Они промахнулись по мне 3 инвоза, но попали в меня в Петербурге», — говорил он. В Париже не сомневались в причастности Англии к трагедии в Михайловском замке. И позже, на острове Святой Елены, вспоминая об убийстве Павла I, с которым он сумел установить дружественные связи, Бонапарт начинал всегда с имени Витворта.

Глава 8 БРИТАНСКОЕ ЗОЛОТО И ЧЕСТОЛЮБИЕ РУССКОГО ЦАРЯ

 В первые же дни своего царствования Александр I отменил все нелепые указы своего отца. Большинство сосланных Павлом людей были возвращены в Петербург. Городам возвращены екатерининские названия, Ахтиар вновь стал Севастополем.

Внутренняя политика нового императора достаточно хорошо описана в нашей исторической литературе, а нас больше интересует внешняя политика.

Внутри страны восстановить «все, как при бабушке», можно было несколькими десятками царских указов, но во внешней политике сделать это было весьма трудно, а скорее всего, невозможно. Возвращение казаков Орлова было, безусловно, необходимым и правильным решением. Но в марте 1801 г. Россия оказалась перед лицом британской агрессии.

В январе 1801 г. британское правительство приказало захватить все русские, шведские и датские суда в английских портах. Одновременно началось формирование Балтийской эскадры в составе 20 кораблей, 5 фрегатов, 7 бомбардирских кораблей и 21 мелкого судна. Во главе экспедиции был поставлен адмирал Гайд-Паркер, вторым флагманом назначили вице-адмирала Нельсона.

Узнав о приготовлении англичан, А.Ф. Крузенштерн, будущий знаменитый путешественник, 5 декабря 1800 г. предложил адмиралу де Рибасу «для обуздания Англии послать эскадру к Азорским островам, с тем чтобы здесь перехватывать крупные английские суда, а мелкие просто потоплять»[86].

1 апреля 1801 г., то есть уже после убийства Павла I, англичане вероломно напали на датский флот, стоявший в Копенгагене. Замечу, что с 1792 г. Дания придерживалась самого строгого нейтралитета в войне. Часть датских кораблей погибла в бою, а остальные были захвачены англичанами.

Однако главной целью англичан была не Дания, а Россия. 14 мая английская эскадра под командованием Нельсона вошла в устье Финского залива. Замечу, что англичане действовали не только грубой силой. Их посол в Петербурге Витворт был одним из главнейших организаторов заговора.

Александр I потребовал от Нельсона уйти от русских берегов в качестве предварительного условия для проведения переговоров. Англичане дали «спасти лицо» новому императору, и эскадра действительно ушла.

Но на переговорах с англичанами царь уступил им почти по всем пунктам. 5 июня 1801 г. между Россией и Англией была заключена конвенция, в сущности, значительно изменяющая правила вооруженного нейтралитета Екатерины II и разрушающая цель, к которой стремился Павел I при образовании союза северных держав. Англичане получили возможность творить на море любые беззакония. В частности, командирам кораблей воюющей державы предоставлялось право не только осматривать все нейтральные коммерческие суда, хотя бы они и шли под охраной военных судов, но и право проверять бумаги самого конвоирующего корабля. В случае какого-либо сомнения разрешалось делать обыск и отводить заподозренные суда в порт воюющей державы, причем конвоирующему кораблю ни под каким предлогом не дозволялось сопротивляться такому задержанию.

После поражения у Маренго австрийцы тянули с миром почти полгода, надеясь на роялистов-террористов. Наконец 2—3 декабря 1800 г. генерал Моро наголову разбил австрийцев при Гогенлиндене, и 25 декабря было подписано перемирие.

9 февраля 1801 г. Австрия заключила мир в городе Люневиль в Северной Италии. Вместо Цизальпинской республики создается Итальянская республика. А президентом новой республики был избран все тот же генерал Наполеон Бонапарт. Кстати, на заседании Законодательного собрания Цизальпинской республики он выступал на итальянском языке, на котором говорил еще лучше, чем на французском.

Однако в планы Бонапарта не входило создание единого итальянского государства. Он согнал с престола во Флоренции династию Тосканских герцогов, а вместо них превратил Тоскану в... королевство Этрурию, а престол был отдан инфанту Пармскому. В Париже острили — Французская республика впервые создала монархию. Сохранил Первый консул и Папскую область.

Замечу, что в декабре 1800 г. французский генерал Миолис при городе Сиене разбил неаполитанскую армию, действовавшую в Тоскане.

24 января 1801 г. генерал Мюрат начинает во Франции переговоры с неаполитанскими властями. Мир был заключен в Фолиньо 18 февраля 1801 г. Неаполитанцы обязались очистить Тоскану, закрыть порты для английских судов и отпустить французских пленных (из числа вернувшихся из Египта). Но 27 марта 1801 г. Наполеон объявил мир в Фолиньо предварительным и потребовал право на оккупацию Тарентского залива, где планировалось создать базу для нового египетского похода. При известии о приближении французских войск к границам Неаполь был вынужден согласиться, и 29 марта 1801 г. во Флоренции был подписан окончательный мир.

5 сентября 1801 г. французский генерал Вобуа согласился на почетную капитуляцию Мальты. Весь гарнизон острова был перевезен на британских кораблях в Тулон. И тут вопреки всем обещаниям англичане отказались передать Мальту Неаполитанскому королевству

Война повсеместно затихала. 1 октября 1801 г. были подписаны условия прелиминарного мира, а через пять месяцев, 27 марта 1802 г., в Амьене был заключен мирный договор между Англией — с одной стороны и Францией, Испанией и Батавской республикой — с другой. То был компромисс с обеих сторон, в целом все же более выгодный Франции. В частности, Англия обязалась очистить Мальту и вернуть ее прежним владельцам — рыцарскому ордену.

26 сентября (8 октября) 1801 г. в Париже был подписан русско-французский мирный договор. В тот же день была подписана русско-французская секретная конвенция. Из «этических» соображений ее пометили 28 сентября, то есть двумя днями позже. Согласно этой конвенции оба государства становились гарантами при разрешении споров между многочисленными германскими государствами. Франция сохраняла целостность владений короля Обеих Сицилии как друга императора Александра I. Неаполитанское королевство признавалось нейтральным, причем Россия должна была употребить свое влияние, чтобы этот нейтралитет признали Англия и Турция. Франция и Россия должны были покровительствовать королю Сардинии.

В Германии Франция обязалась предоставить компенсации Вюртембергу, Баварии и вместе с Россией гарантировать целостность их владений. Обе стороны гарантировали независимость Ионической республике (Республике Семи островов).

6(17) июля 1800 г., то есть еще до подписания мира с Францией, эскадра адмирала Ушакова покинула Корфу и 26 октября (6 ноября) прибыла на Ахтиарский (Севастопольский) рейд. Но вопреки мнению многих историков и вопреки Парижскому договору военное присутствие России на Средиземном море осталось, хотя и было сильно уменьшено. Так, в начале 1801 г. у берегов Италии оставались два отряда русских кораблей в составе шести фрегатов и трех-четырех малых судов. А на территории Неаполитанского королевства оставались три русских батальона пехоты.

В Корфу был оставлен русский гарнизон в составе 150 солдат под командованием подполковника Гастфера, на малых островах дислоцировались русские посты по 15—30 человек. Снабжение русских войск на Ионических островах производилось за счет местных жителей.

Вскоре три пехотных батальона были переведены на Корфу. В 1801— 1803 гг. русские силы на Средиземном море понемногу наращивались. Из Севастополя на Корфу и обратно ежегодно ходило по несколько боевых и транспортных судов.

А теперь из Средиземного моря перенесемся на берега Сены. Вечером 3 нивоза (24 декабря) 1800 г. Бонапарт выехал из дворца Тюильри в Оперу, где шла премьера Гайдна. Когда карета проезжала поворот на улицу Сен-Никез, раздался страшный взрыв. После того как дым рассеялся, стало видно, что мостовая и стены разворочены, несколько человек убиты, десятки ранены. Везде обломки развороченной взрывом кареты, искалеченные лошади, кровь, битое стекло, кирпичи, превращенные в щебень. Наполеон остался невредим.

Позже выяснилось, что роялисты подвезли на повозке бочку пороха и подожгли фитиль, увидев карету Первого консула.

Покушение роялистов лишь укрепило авторитет Бонапарта в глазах подавляющего большинства французов. В июле 1802 г. во Франции был проведен плебисцит о признании Наполеона пожизненным Первым консулом. «За» проголосовали три с лишним миллиона человек, «против» — 8374 человека.

Мирная передышка позволила Наполеону создать свой знаменитый Гражданский кодекс. Как писал Манфред: «К началу 1804 года все две тысячи двести восемьдесят один параграф Кодекса были составлены и окончательно отредактированы. 30 вантоза XII года (21 марта 1804 года) был принят наконец закон о введении Гражданского кодекса в действие. То был полный свод гражданских законов, точно классифицированных, утверждающих и регулирующих систему отношений буржуазного общества. Для своего времени, для эпохи, когда он появился на свет, Гражданский кодекс был, безусловно, исторически прогрессивным творением. Маркс о нем замечательно сказал: "...французский кодекс Наполеона берет свое начало не от Ветхого Завета, а от идей Вольтера, Руссо, Кондорсе, Мирабо, Монтескье и от французской революции"»[87].

Во Франции с приходом к власти Наполеона начался процесс консолидации нации. 26 апреля 1802 г. Наполеон амнистировал всех эмигрантов и разрешил им вернуться домой. 15 апреля 1804 г. Первый консул подписал закон о конкордате, то есть о новом устройстве католической церкви во Франции. Гонения на церковь ушли в прошлое, а церковь, в свою очередь, решительно поддержала государственную власть. В 1802 г. началась реформа народного образования, которая продлится почти два века.

Риторический вопрос — нужна ли была война Франции или самому Бонапарту в столь переломный момент развития страны?

Однако британская буржуазия не желала терпеть быстро развивавшиеся французские промышленность и торговлю. Британский кабинет пошел на нарушения статей Амьенского мира, а 16 мая 1803 г. объявил Франции войну.

В ответ Наполеон приступил к устройству грандиозного лагеря в Булони, на самом берегу Ла-Манша, в 40 верстах от английского берега. Там должна была собраться огромная армия, которая предназначалась для высадки в Англии. «Мне нужно только три дня туманной погоды, и я буду господином Лондона, парламента, Английского банка», — сказал Наполеон в июне 1803 г., через месяц после начала войны. Советский историк, академик Е.В. Тарле писал: «Кипучая работа началась во всех французских портах, на всех верфях. "Три туманных дня" могли дать возможность французскому флоту ускользнуть от английских эскадр и высадить армию на английском берегу, а тогда Наполеон сломил бы все препятствия, прошел бы от места высадки до Лондона и вошел бы в столицу. Так полагал сам Наполеон, и так думали очень многие в Англии»[88].

Что же касается британского кабинета, то он предпочитал чисто британские способы ведения войны: откровенное пиратство на море, захват французских колоний, поиск пушечного мяса для войны на континенте и, само собой разумеется, террор.

Теплой августовской ночью 1803 г. с борта британского корабля на берег Нормандии была высажена группа роялистов во главе с Жоржем Кадудалем. В Париже Кадудаль начал готовить новое покушение на Первого консула и одновременно вступил в переговоры с весьма популярным во французской армии генералом Моро.

По плану Кадудаля, после убийства Бонапарта власть должен был захватить какой-нибудь генерал, предположительно, Моро, который и призвал бы Бурбонов.

Однако агенты полиции не дремали. В ночь с 15 на 16 февраля 1804 г. был арестован генерал Моро, а 9 марта — Кадудаль. И тут Наполеон узнал, что на границе с Францией, в городе Эттенгейме, в герцогстве Баден находится внук принца Конде Луи Антуан де Бурбон-Конде.

Позже многие историки будут утверждать, что бедный принц не был причастен ни к каким заговорам. А у французской границы он жил-де только для того, чтобы встречаться с мадемуазель Жорж, знаменитой парижской актрисой. Мало того, Первый консул был тоже влюблен в нее. И вот злодей Бонапартий решился погубить соперника.

На самом же деле герцог Энгиенский служил в армии принца Конде и был участником ряда роялистских заговоров. Поэтому, а главное, чтобы раз и навсегда пресечь британскую практику политических убийств, Первый консул приказал арестовать герцога и судить его военно-полевым судом.

В ночь с 14 на 15 марта 1804 г. отряд французской конной жандармерии вторгся на территорию Бадена, вошел в Эттенгейм, окружил дом, где находился герцог Энгиенский, арестовал его и тотчас же увез во Францию. Никто из баденских властей и не попытался защитить герцога, все сидели тихо и были довольны уже тем, что их не тронули.

20 марта герцога привезли в Париж и заточили в Венсенский замок. Вечером того же дня в замке состоялся военный суд, который обвинил герцога в получении денег от Англии и в том, что он воевал против Франции. Без четверти три ночи герцог Энгиенский был приговорен судом к смертной казни, а в три часа его вывели в Венсенский ров и расстреляли.

Наполеон в ярости говорил: «Что я, собака, что ли, которую всякий прохожий на улице может убить?.. Мне принадлежало естественное право самозащиты. На меня нападали со всех сторон и каждую минуту... духовые ружья, адские машины, заговоры, западни всех родов...

Я, наконец, устал и воспользовался случаем перекинуть террор обратно в Лондон... Война за войну... кровь за кровь... — Ведь и моя кровь тоже не грязь»[89].

В романе «Война и мир» Лев Толстой устами Пьера Безухова даст очень точное определение этой акции — «государственная необходимость». И действительно, покушения роялистов на Наполеона разом прекратились.

Очередная попытка покушения на Бонапарта вновь привела к усилению его власти. 2 декабря 1804 г. в соборе Нотр-Дам в Париже произошло торжественное венчание и помазание на царство Наполеона.

Наполеон пожелал, чтобы Римский Папа лично участвовал в его коронации, как это было за тысячу лет до этого, в 800 г., при коронации Карла Великого. Но Наполеон решил ввести при этом и некоторую довольно существенную поправку: Карл Великий сам поехал для коронации к Папе в Рим, Наполеон же пожелал, чтобы Римский Папа приехал к нему в Париж.

Между тем от берегов реки Шельды на протяжении 120 миль до реки Соммы и далее был разбит огромный Булонский лагерь. Были построены сотни десантных судов.

Англичане тоже увеличили свой флот. Однако простые англичане не желали воевать. Тогда по приказу премьер-министра Вильяма Питта на улицах, в тавернах и даже в театрах британских городов стали хватать всех мужчин, начиная с четырнадцатилетних, и отправлять насильно в армию и на флот.

Одновременно Вильям Питт, не считая миллионов золотых фунтов стерлингов, принялся готовить новую коалицию.

Инцидент в Венсенском замке стал буквально манной небесной для англичан. Как писал Е.В. Тарле: «Когда произошел расстрел герцога Энгиенского, во всей монархической Европе, и без того готовившейся к выступлению, началась бурная и успешная агитация против "корсиканского чудовища", пролившего кровь принца Бурбонского дома. Решено было вовсю использовать этот кстати подвернувшийся инцидент. Сначала все советовали Баденскому великому герцогу протестовать против вопиющего нарушения неприкосновенности баденской территории при аресте герцога Энгиенского, но великий герцог Баденский, люто перепуганный, сидел смирно и даже поспешил окольным путем справиться у Наполеона, вполне ли он доволен поведением баденских властей при этом событии, исправно ли они исполняли все, чего от них требовали французские жандармы. Другие монархи тоже ограничились негодованием вполголоса в узком семейном кругу. Вообще храбрость их выступлений по этому поводу неминуемо должна была оказаться прямо пропорциональной расстоянию, отделявшему границы их государств от Наполеона. Вот почему наибольшую решительность должен был проявить именно русский император. Александр протестовал формально, особой нотой против нарушения неприкосновенности баденской территории с точки зрения международного права.

Наполеон приказал своему министру иностранных дел дать тот знаменитый ответ, который никогда не был забыт и не был прощен Александром, потому что более жестоко его никто никогда не оскорблял за всю его жизнь. Смысл ответа заключался в следующем: герцог Энгиенский был арестован за участие в заговоре на жизнь Наполеона; если бы, например, император Александр узнал, что убийцы его покойного отца, императора Павла, находятся хоть и на чужой территории, но что (физически) возможно их арестовать, и если бы Александр в самом деле арестовал их, то он, Наполеон, не стал бы протестовать против этого нарушения чужой территории Александром. Более ясно назвать публично и официально Александра Павловича отцеубийцей было невозможно. Вся Европа знала, что Павла заговорщики задушили после сговора с Александром и что юный царь не посмел после своего воцарения и пальцем тронуть их: ни Палена, ни Беннигсена, ни Зубова, ни Талызина и вообще никого из них, хотя они преспокойно сидели не на "чужой территории", а в Петербурге и бывали в Зимнем дворце»[90].

Лично я не склонен подобно академику Тарле переоценивать личную обиду Александра в качестве причины вступления России в новую войну с Францией.

Дореволюционные историки объясняли это приверженностью царя к священным правам легитимизма и т.п., советские историки — заинтересованностью дворянства в торговле с Англией. Хотя уж в чем дворяне, и особенно их жены и дочери, были заинтересованы, так это во французских товарах. На самом деле решающими оказались два субъективных фактора — влияние «немецкой» партии и честолюбие молодого царя.

Я уже писал о немках — жене и матери Александра. Вместе с ними в Россию наехала толпа родственников и придворных. Я уже не говорю о «гатчинских» немцах, которым Павел доверил самые ответственные посты в государстве. Вся эта компания настойчиво требовала от Александра вмешательства в германские дела — у кого были там имения, а у кого на родине от Наполеона пострадали родственники. Свои интересы были и у «польских друзей» императора Адама Чарторыского и К°. Сам Александр был крайне честолюбив и жаждал воинской славы, надеясь, что она покроет позор отцеубийства. Александр решил лично предводительствовать войсками, двинувшимися в Германию.

Наконец, дворянство было избаловано прежними победами русских войск. Бахвальство и откровенная глупость царили в гостиных и салонах Петербурга и Москвы. Узколобые аристократы забыли, что всеми победами и территориальными приобретениями Россия обязана мудрой внешней политике великой императрицы, а не каким-то мифическим «непобедимым россам». Прекрасная иллюстрация тому — начало романа «Война и мир» — разговор в салоне Анны Павловны Шерер. Кучка сановников и преглупейших дам обсуждают политическую ситуацию и смело решают судьбы Европы. «— Император Александр объявил, что он предоставит самим французам выбрать образ правления. И я думаю, нет сомнения, что вся нация, освободившись от узурпатора, бросится в руки законного короля, — сказала Анна Павловна»[91].

А вот другой полюс русского общества — патриархальная Москва, именины Наташи Ростовой.

«На мужском конце стола разговор все более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему.

— И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом? — сказал Шиншин. — Он уже сбил спесь с Австрии. Боюсь, не пришел бы теперь наш черед.

Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно, служака и патриот. Он обиделся словами Шиншина.

— А затэм, мылостывый государ, — сказал он, выговаривая э и ъ вместо ь, — затэм, что импэратор это знаэт. Он в манифэстэ сказал, что нэ можэт смотрэт равнодушно на опасности, угрожающие России, и что безопасност импэрии, достоинство ее и святост союзов, — сказал он, почему-то особенно налегая на слово «союзов», как будто в этом была вся сущность дела.

И с свойственною ему непогрешимою, официальною памятью он повторил вступительные слова манифеста... "и желание, единственную и непременную цель государя составляющее: водворить в Европе на прочных основаниях мир — решили его двинуть ныне часть войска за границу и сделать к достижению намерения сего новые усилия".

— Вот зачэм, мылостывый государ, — заключил он назидательно, выпивая стакан вина и оглядываясь на графа за поощрением.

— Знаете пословицу: "Ерёма, Ерёма, сидел бы ты дома, точил бы свои веретёна", — сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. — Это к нам идет удивительно. Уж на что Суворова — и того расколотили вдребезги, а где у нас Суворовы теперь? Я вас спрашиваю, — беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он,

— Мы должны драться до послэднэй капли кров, — сказал полковник, ударяя по столу, — и умэр-р-рэт за своэго импэратора, и тогда всэм будэт хорошо. А рассуждать как мо-о-ожно (он особенно вытянул голос на слове "можно"), как мо-о-ожно меньше, — докончил он»[92].

Они так спокойны и благодушны. Господа офицеры уверены, что, как и в екатерининских войнах, из них будет убит лишь каждый двадцатый, зато почти всех остальных ждут ордена и повышения, величайшие пожалованья деньгами и поместьями. Другие мужчины и дамы абсолютно уверены, что война, опять же, будет вестись где-то в центре Европы.

Вспомним, что даже после Аустерлица самый умный персонаж Толстого, Андрей Болконский говорит Пьеру, что он не пошел бы на службу, даже если французы стали бы угрожать его имению в Лысых Горах. Тогда вероятность подобной ситуации для Болконского была сравнима разве что с падением метеорита на те же Лысые Горы. Но вот спустя пять лет французы действительно пришли, и князь Болконский буквально визжит от злости и призывает убивать пленных французов.

И вот русская армия вновь идет в Европу. Зачем? Ведь Екатерина уже давно включила в состав империи все земли, которые когда-то входили в состав Киевской Руси, где православные люди говорили на русском языке и его диалектах. Присоединение же земель с немецким или польским населением ничего, кроме бед, не могло принести России.

25 октября (6 ноября) 1804 г. Австрия и Россия подписали в Петербурге союзный договор, направленный против Франции, а 11 мая 1805 г. был подписан и аналогичный англо-русский договор. Так была образована Третья антифранцузская коалиция. Согласно договоренности союзников новой коалиции, Россия обязывалась выставить 180-тысячную армию, Австрия — 300-тысячную. Англия ассигновывала по 1 125 000 фунтов стерлингов на каждые 100 тысяч союзных войск и принимала на себя, сверх того, четвертую часть расходов по мобилизации.

Увы, и сейчас находятся историки, объявляющие казнь герцога Энгиенского 20 марта 1804 г. преступлением, вызвавшим новую войну. Предположим, что это так. Но попробуем перенестись на два месяца назад, когда герцог еще жил припеваючи в Баденском герцогстве. 20 марта 1804 г. Севастополь. В море выходит эскадра капитана 1-го ранга Н.С. Леонтовича. На борту фрегатов[93] и транспортов сухопутные войска, боеприпасы и продовольствие, предназначенные для Корфу. Элементарный расчет показывает, что приказ об отправке войск на Средиземное море «властитель слабый и лукавый» мог отдать не ранее осени 1803 г. Зачем? На Средиземном море мир и благодать, в 1803 г. не произведено ни одного выстрела.

Нравится нам или нет, но посылка эскадры Леонтовича свидетельствует о том, что еще в середине 1803 г. Александр I принял решение начать войну, и любые действия Наполеона, как то: казнь герцога и террористов, мелкие административные изменения в Северной Италии — были лишь предлогом для объявления войны.

Кстати, все эти акции никоим образом не противоречили мирным договорам, заключенным в 1801—1802 гг. Францией с Австрией, Англией и Россией.

18 мая 1803 г. Англия объявила войну Франции. Расчет англичан был прост — на английские деньги будет создана коалиция в Европе, а британский флот сможет захватить французские колонии и ряд территорий в Средиземном море. Наполеон же хотел покончить с войной одним ударом — высадиться в Англии и взять Лондон. А британцам он решил подсунуть дезу — план нового вторжения французских войск в Египет.

В 1802 г. полковник Себастьяни на французском фрегате посетил порты Ливии, Египта и Сирии. И вот 30 января 1803 г. британский официоз, газета «Монитор» публикует секретный отчет Себастьяни, из которого следует, что Наполеон готовит новый десант в Египет и Сирию. Все понятно, самолюбивый диктатор, потерпев поражение в Египте, решает взять реванш.

Это было весьма правдоподобно, ведь еще в августе 1797 г. генерал Бонапарт заявил: «...чтобы в самом деле разгромить Англию, нам нужно овладеть Египтом»[94], а в 1798 г.: «Европа — это кротовая нора! Здесь никогда не было таких великих владений и великих революций, как на Востоке, где живут шестьсот миллионов людей»[95].

На дезу купился даже адмирал Нельсон. Уже через два дня после объявления войны Франции Нельсон поднимает флаг на своем любимом корабле «Виктория» и через два дня отплывает в Средиземное море и принимает там командование над всеми британскими силами.

Там 23 января 1804 г. великий адмирал пишет: «Только что полученное мною известие заставляет меня думать, что французский флот готовиться выйти в море на восток, к Неаполю и Сицилии». 10 февраля: «Тридцать тысяч французов готовы сесть на суда в Марселе и Ницце, и я должен думать, что феррольские корабли двинутся в Средиземное море. Цель Бонапарта — Египет»[96].

Как тут бедным туркам не испугаться злодея Буонапарте?

В ноябре 1804 г. посол Франции, генерал Брюн покинул Константинополь, и отношения между двумя союзниками были разорваны. Волей-неволей Россия и Турция вновь стали союзниками. В декабре 1804 г. в Стамбуле начались переговоры между русским послом А.Я. Италийским и турецкими министрами о подписании нового союзного договора. На них вопрос о Проливах занимал центральное место.

Новый русско-турецкий союзный договор был подписан 23 сентября 1805 г. Он состоял из 15 явных и 10 секретных статей, которые полностью регулировали сложные отношения между Россией и Турцией. В целом соглашение было направлено против Франции.

В статьях 1, 2 и 6 говорилось о взаимопомощи в случае войны с Наполеоном. Турция подтверждала свое обязательство пропускать русские военные корабли через Проливы. Также было подтверждено право России покровительствовать христианскому населению Османской империи. Ряд статей непосредственно касался положения балканских народов (секретная статья 8 «о греках»). Султан соглашался с предложением оккупации русскими войсками Ионических островов (секретная статья 4). Особое значение имела секретная статья 7: «Обе высокие договаривающиеся стороны соглашаются считать Черное море как бы закрытым и не допускать появление никакого военного или вооруженного судна какой бы то ни было державы... При этом разумеется, что свободный проход через Константинопольский канал не перестанет быть открытым для военных судов и транспортов Е.В. Императора Всероссийского, которым Блистательная Порта, насколько от нее будет зависеть, во всяком случае, окажет всякую помощь и предоставит всякое облегчение». В этом договоре вопрос о режиме Проливов решался непосредственно черноморскими державами. Черное море фактически провозглашалось внутренним русско-турецким бассейном. По соглашению, Россия становилась одним из гарантов режима Проливов и подключалась к их обороне.

Понимая, что возможностей Черноморского флота для организации грандиозной экспедиции в Средиземное море недостаточно, Александр решает привлечь к ней и корабли Балтийского флота.

Как уже говорилось, с 1801 г. русские постоянно усиливали свое военное присутствие на Средиземном море. Так, численность сухопутных войск на Ионических островах с середины 1803 г. до конца 1804 г. возросла с 1,2 до 8 тысяч человек, которыми командовал генерал-майор, граф Р.К. Анреп.

13 октября 1804 г. из Кронштадта на Средиземное море вышла эскадра капитан-командора А.С. Грейга в составе двух кораблей и двух фрегатов. 11 января 1805 г. эскадра прибыла на Корфу.

А пока его противники наращивали силы на Средиземном море, Наполеон строил на берегу Канала Булонский лагерь. В письме к адмиралу Латум-Тревили Наполеон писал: «Станем на шесть часов господами мира».

Британский флот был намного сильнее французского, а британские адмиралы — опытны и искусны. За последние 10 лет англичане выиграли все большие морские баталии с французами, вспомним тот же Абукир. Да, действительно, в открытом море французский флот неизбежно был бы уничтожен, но ширина Ла-Манша, или Канала, как его тогда чаще называли, в самом узком месте всего 30—40 км. А в штиль большие парусные корабли становились неподвижными, зато гребные суда действительно способны пройти Канал за 5—6 часов и высадить десант на берегах гордого Альбиона. Ну, а туман даже при наличии ветра делает большие корабли малоэффективным средством борьбы с гребными судами.

И вот с весны 1803 г. в портах Северной Франции, Голландии и Бельгии началось строительство «флотилии вторжения». Суда строили не только в портах, но и на берегах рек, в нескольких километрах от моря. Большинство судов были плоскодонными, с очень малой осадкой, что позволяло, с одной стороны, подойти близко к берегу для высадки десанта, а с другой укрываться на мелководье от кораблей и фрегатов противника.

К лету 1804 г. в составе флотилии насчитывалось 2293 судна, среди которых было 954 транспорта, свыше 700 шхун и бригов, вооруженных тремя 24-фунтовыми пушками и одной 8-дюймовой (203-мм) мортирой. Остальные суда — были канонерские лодки, вооруженные каждая двенадцатью 24-фунтовыми пушками и приспособленные для перевозки, кроме людей, по 50 лошадей. Суда эти находились в Остенде, Дюнкирхене, Коле, Амблетезе, Вимере, Этапле и Булони. Само собой разумеется, что все эти суда были гребными.

Любопытно, что еще в 1802 г. американец ирландского происхождения Роберт Фултон продемонстрировал членам Академии наук лодку с паровым двигателем. Однако тупые академики не являются исключительно достоянием России. Академики замахали руками, заявляя, что это-де фокус и вообще все противоречит законам физики. В сентябре 1803 г. Фултон приехал к Наполеону в Булонь и предложил ему проект парохода и подводной лодки. С помощью подводных лодок изобретатель предлагал блокировать устье Темзы. Наполеона подвело не слабое знакомство с паровым двигателем, а чрезмерная доверчивость к своим академикам, и он отказал американцу.

Обиженный Фултон вернулся в Америку и в 1807 г. продемонстрировал на реке Гудзон первый в мире пароход «Клермонт». Через 9 лет после этого в Америке было уже 300 пароходов, а в Англии — 150.

Позже нашлось немало историков и беллетристов, пожелавших поиздеваться над Наполеоном, отказавшимся строить пароходы. Императору приписывают слова, якобы сказанные на острове Св. Елены: «Прогнал Фултона и потерял свою корону».

Да, действительно, за 2—3 года французская промышленность могла построить 300—500 пароходов. Но скрыть их строительство и устройство было невозможно, и англичане неизбежно начали бы строительство своих пароходов. А главное, у Наполеона не было этих 2—3 лет.

Но вернемся к флотилии вторжения. Мелкосидящие гребные суда передвигались вдоль берега и при необходимости вытаскивались на берег и маскировались. Для защиты их от британских судов Наполеон приказал построить несколько десятков береговых батарей. Замечу, что в то время огонь корабельной артиллерии, за исключением мортир, был малоэффективен при действии по защищенным береговым батареям.

Малые английские суда с переменным успехом нападали в Канале на флотилию вторжения. Первую такую атаку англичане предприняли 8 мая 1804 г., кончившуюся потерей британского брига «Vencejo». Командующий английскими силами в Доунсе адмирал, лорд Кейт постоянно высылал патрулировать небольшие отряды легких судов. Большое количество британских канонерок было собрано в Норде и других пунктах между Портсмутом и Темзой. В гаванях английских портов были поставлены старые военные суда, обращенные в плавбатареи, для защиты рейдов. Были, наконец, призваны на службу запасные, милиция и волонтеры.

Несмотря на все предосторожности, по моему мнению, у Наполеона был шанс успешно форсировать Канал и взять Лондон, разумеется, при наличии благоприятных погодных условий. Но исход операции решило... английское золото, перенесшее из дальних стран к границам Франции сотни тысяч неприятельских солдат.

Русские и австрийские генералы составили гениальный план разгрома Бонапартия. Из Баварии на Францию должна была наступать 90-тысячная австрийская армия под командованием эрцгерцога Фердинанда, фактически же ею командовал генерал Мак. Другая большая австрийская армия под командованием эрцгерцога Карла двигалась в занятую французами Италию.

На помощь австрийцам шла русская армия. 56-тысячное войско Кутузова в августе было уже в Моравии, тогда как главные силы генерала Буксгевдена (60 тысяч человек), при которых находился Александр I, собирались у границ Галиции. Кроме того, экспедиционный корпус графа Толстого (20 тысяч человек) назначался для совместных действий со шведами в Померании и северной Германии, а средиземноморскому флоту адмирала Сенявина с посаженной на суда дивизией генерала Анрепа (12 тысяч человек) надлежало овладеть побережьем Адриатики — Далмацией, Иллирией и Истрией. На Средиземноморском театре вместе с русскими должны были действовать англичане и Неаполитанское королевство.

25 августа 1805 г. император получил два неприятных известия. Во-первых, адмирал Вильнев с флотом не смог покинуть испанский порт Кадис, чтобы идти к Бресту и деблокировать находившуюся там эскадру адмирала Гантома. Второе известие было еще хуже: австрийская и русская армии двинулись к границам Франции. Это означало конец Булонскому лагерю, всем двухлетним работам над его организацией, всем мечтам о покорении упорного, недосягаемого за своими морями врага! «Если и через 15 дней не буду в Лондоне, то я должен быть в середине ноября в Вене», — сказал император. Несколько часов подряд Наполеон диктовал диспозиции новой кампании. Во все стороны полетели эстафеты с приказами о новом рекрутском наборе для пополнения резервов, о снабжении армии во время ее движения по Франции и Баварии.

«Армия Англии», как она официально именовалась во французских правительственных документах, была переименована в «Великую армию». И уже 27 августа 1805 г. армия выступила в поход. Войска быстро двигались по разным дорогам, согласно старой тактике генерала Бонапарта — «маршировать порознь, наступать вместе». Австрия и Россия должны были расплатиться за британское золото.

 Глава 9 «СОЛНЦЕ АУСТЕРЛИЦА»

8 сентября 1805 г., не дожидаясь русских, австрийцы начали войну вторжением в Баварию. Армия генерала К. Мака укрепилась в городе Ульме на реке Леха. По плану союзников, армия Кутузова начала марш из пределов России на соединение с группировкой Мака, но Наполеон опередил их. Стремительным маршем и обманным маневром он усыпил бдительность австрийцев, подвел свои войска к реке Леха и начал окружать Мака. Через своего агента Карла Шульмейстера Наполеон распространил слух в австрийской ставке о восстании в Париже и начале своего отступления. Этим он удержал Мака в Ульме, окружил и через некоторое время заставил капитулировать.

В плен вместе с Маком сдались свыше 25 тысяч австрийцев, не считая убитых и раненных в бою. Лишь 14-тысячному отряду австрийцев с 42 орудиями удалось отступить и впоследствии присоединиться к армии Кутузова.

К 8 октября войска Кутузова находились в городке Браунау. Туда сумели подойти только 32 тысячи человек при 24 полевых орудиях. Австрийское командование предложило Кутузову идти вперед и атаковать Наполеона в Мюнхене, но он благоразумно отказался и 13 октября начал отход из Браунау по южному берегу Дуная к Кремсу и Ольмюцу.

Первый бой русских с французами в эту кампанию состоялся 19 октября у городка Ламбах, примерно в 50 км к западу от Браунау. Австрийский отряд генерала Мерфельда при 24 орудиях, прикрывавший левый фланг русской армии, был настигнут авангардом Мюрата и в тяжелом бою потерпел поражение. Багратион направил на помощь отряду четыре пехотных батальона и эскадрон гусар, усиленных частью конной роты полковника Игнатьева. Русские при поддержке конных орудий подпоручика Овечкина вступили в бой, приостановили наступление французов и спасли отряд Мерфельда. В ожесточенном бою они потеряли 6-фунтовую пушку, 99 человек убитыми и 45 ранеными.

22 октября произошел бой на реке Энс, а через два дня у городка Амштеттен арьергард Багратиона был настигнут конницей Мюрата. Кутузов развернул отряд генерала Милорадовича и приказал контратаковать Мюрата. Французы были отброшены, и армия Кутузова возобновила отступление. А согласно донесению Мюрата Наполеону, он взял в плен около 1500 человек, из которых 150—200 были русскими.

Успешные арьергардные бои позволили русской армии к 27 октября достичь Санкт-Пельтена и занять позиции на подступах к Вене. Наполеон полагал, что Кутузов не уступит Вены без боя и решится наконец дать сражение. Рассчитывая здесь осуществить план окружения и уничтожения русской армии, Наполеон послал в обход по северному (левому) берегу Дуная к Кремсу корпус Мортье, корпус Даву нацелил на обход Санкт-Пельтена с юга, а главным силам поставил задачу атаковать русскую позицию с фронта.

Однако расчетам Наполеона не суждено было сбыться. Хорошо налаженная разведка позволила Кутузову разгадать план своего противника и сорвать его. Под прикрытием арьергарда Кутузов переправил 28 октября на левый берег Дуная всю свою армию, уничтожил мост через Дунай и упредил Мортье в овладении Кремсом. Более того, учитывая оторванность корпуса Мортье от главных сил, Кутузов принял решение атаковать его передовые дивизии, подходившие к Кремсу, уничтожить их и заставить Мортье очистить левый берег Дуная.

Для реализации этого замысла Кутузов сформировал три отряда. Правому отряду под командованием генерал-лейтенанта Дохтурова было приказано совершить обход через Шейбенферме к Дюрнштейну и перерезать пути отхода; левому отряду под командованием генерал-майора Милорадовича — удерживать город Штейн, и среднему во главе с генерал-лейтенантом Штриком — занять Эгельзее и действовать во фланг французским колоннам.

Рельеф местности заставил Мортье следовать двумя эшелонами на расстоянии одного перехода от другого. В первом эшелоне шла дивизия Газона, а во втором — дивизия Дюпона. Большая часть артиллерии со всеми тяжестями была нагружена на суда, собранные на Дунае.

30 октября Мортье, следуя с дивизией Газона, атаковала арьергард Милорадовича, не зная, что за ним находится вся русская армия. Арьергард вскоре начал отходить, чтобы завлечь французов в засаду, для устройства которой была уже выслана значительная колонна Дохтурова в обход неприятеля. К ночи эта колонна, направляясь на Дюрнштейн, неожиданно вышла в тыл Газона, который одновременно был атакован с фронта Милорадовичем и Эссеном. Французы оказались в безвыходном положении — между горами, рекой и двумя отрядами значительно превосходящих сил. Однако положение это облегчалось тем, что Дохтуров не мог взять с собой ни одного орудия, двигался густой колонной по дороге, пролегающей от Дюрнштейна между двумя каменными стенами.

Встретив русских огнем нескольких орудий, Газон бросился в штыки и стал теснить Дохтурова, а в это время к Дюрнштейну приближалась дивизия Дюпона, которой Мортье послал приказ ускорить движение. Дохтуров выдвинул против Дюпона одну бригаду, но, опасаясь, что французы оттеснят ее и займут Дюрнштейн, начал отходить и присоединился к армии.

Сражение у Кремса

Русские войска взяли в плен полторы тысячи солдат и офицеров, а также пять орудий. Огнем артиллерии было потоплено значительное число судов, на которых пытались спастись остатки разгромленной дивизии. Рота майора Митрофанова «через действие пушек, поставленных у ворот и на конце моста», опрокинула неприятельскую колонну и отразила ее попытку ворваться в город Штейн. Подпоручик Волковский, кроме других судов, подбил судно, на котором находились генерал Грендорж и 60 рядовых и офицеров французской дивизии, позже их взяли в плен.

Это была небольшая, но все-таки победа. Лев Толстой в романе «Война и мир» эмоционально точно характеризует бой в диалоге дипломата Билибина и князя Андрея Болконского:

«— Как же? Вы со всею массой своею обрушились на несчастного Мортье при одной дивизии, и этот Мортье уходит у вас между рук? Где же победа?

— Однако, серьезно говоря, — отвечал князь Андрей, — все-таки мы можем сказать без хвастовства, что это немного получше Ульма...»[97]

1(13) ноября 1805 г. маршалы Мюрат и Ланн без боя вошли в Вену. Их встретила депутация из высших императорских чиновников и Венской управы. Остатки австрийской армии, численностью менее 20 тысяч человек, бежали в Чехию. Император Франц II Брюнн.

Австрийцы взорвали все мосты через Дунай, кроме одного — Таборского, но и он был подготовлен к взрыву. При подходе к Вене обе армии прекратили боевые действия, и установилось негласное перемирие. Этим и воспользовались командовавшие авангардом наполеоновской армии хитрые гасконцы — Мюрат, Ланн и Беллиар. Они оттеснили австрийских кавалеристов, стоявших у моста. Затем трое гасконцев спешились и вошли на мост, заявив, что желают вступить в переговоры с австрийским командованием, находившимся на противоположном берегу.

Далее все великолепно описано у Толстого:

«— Не шучу, — продолжал Билибин, — ничего нет справедливее и печальнее. Господа эти приезжают на мост одни и поднимают белые платки; уверяют, что перемирие и что они, маршалы, едут для переговоров с князем Ауэрспергом. Дежурный офицер пускает их в tete de pont [предмостное укрепление. — Примеч. ред.]. Они рассказывают ему тысячу гасконских глупостей: говорят, что война кончена, что император Франц назначил свидание Бонапарту, что они желают видеть князя Ауэрсперга и проч. Офицер посылает за Ауэрспергом; господа эти обнимают офицеров, шутят, садятся на пушки, а между тем французский батальон незамеченным входит на мост, сбрасывает мешки с горючими веществами в воду и подходит к tete de pont. Наконец является сам генерал-лейтенант, наш милый князь Ауэрсперг фон Маутерн. "Милый приятель! Цвет австрийского воинства, герой турецких войн! Вражда кончена, мы можем подать друг другу руку... император Наполеон сгорает желанием узнать князя Ауэрсперга". Одним словом, эти господа, недаром гасконцы, так забрасывают Ауэрсперга прекрасными словами, он так прельщен своею столь быстро установившеюся интимностью с французскими маршалами, так ослеплен видом мантии и страусовых перьев Мюрата, что он видит только их огонь и забывает о своем, о том, который он обязан был открыть против неприятеля... Французский батальон вбегает в tete de pont, заколачивают пушки, и мост взят. Нет, но что лучше всего, — продолжал Билибин, успокоившись в своем волнении прелестью собственного рассказа, — это то, что сержант, приставленный к той пушке, по сигналу которой должно было зажигать мины и взрывать мост, сержант этот, увидав, что французские войска бегут на мост, хотел уже стрелять, но Ланн отвел его руку. Сержант, который, видно, был умнее своего генерала, подходит к Ауэрспергу и говорит: "Князь, вас обманывают, вот французы!" Мюрат видит, что дело проиграно, ежели дать говорить сержанту. Он с притворным удивлением (настоящий гасконец) обращается к Ауэрспергу: "Я не узнаю столь хваленую в мире австрийскую дисциплину, — говорит он, — и вы позволяете так говорить с вами низшему чину!" Это гениально. Князь Ауэрсперг оскорбляется и приказывает арестовать сержанта. Нет, признайтесь, что это прелесть, вся эта история с мостом. Это не то что глупость, — не то что подлость...

— Быть может, измена, — сказал князь Андрей, живо воображая себе серые шинели, раны, пороховой дым, звуки пальбы и славу, которая ожидает его.

— Также нет. Это ставит двор в слишком дурное положение. Это не измена, не подлость, не глупость; это как при Ульме... это... это маковщина. Мы обмаковались, — заключил он»[98].

Предвижу возражения, ведь «Война и мир» — это художественное произведение. Но вот передо мной дневник самого участника оной хохмы — генерала Беллиара[99], и в обоих текстах совпадают все детали, только вот читать Беллиара больно скучно.

 Французские войска немедленно начали переход через мост и двинулись к Штокерау, а затек к Цнайму. Русская армия, располагавшаяся у Кремса, снова оказалась под угрозой окружения. Быстрым движением на Цнайм Наполеон хотел отрезать пути ее отхода и разгромить до соединения с двигавшимся навстречу корпусом Буксгевдена и гвардией. Впереди армии Наполеона форсированным маршем двигались кавалерийский корпус Мюрата, корпуса Ланна и Сульта и гренадерская дивизия Удино (до 40 тыс. человек).

В этом почти безвыходном положении Кутузов направил к Шенграбену арьергард Багратиона, численностью в 6 тысяч человек, усиленный легкой ротой капитана Судакова. Багратиону была поставлена задача во что бы то ни стало задержать французов и спасти армию Кутузова.

Упредив французов в выходе к Шенграбену, арьергард занял боевой порядок в две линии. Впереди первой линии, на высоте, с целью прикрытия дороги на Цнайм, была расположена легкая рота Судакова. Перед ротой располагались егеря, сзади второй линии находился резерв.

4 (16) ноября противник атаковал арьергард. Завязался бой, составивший одну из замечательных страниц истории русского военного искусства. Противник, превосходивший отряд Наполеона более чем в шесть раз, развернул в деревне Шенграбен 18-орудийную батарею и, открыв огонь по боевому порядку арьергарда, пошел в атаку, пытаясь обойти отряд Багратиона с фронтов, отрезать его от главных сил и уничтожить.

 Бой у Шенграбена

Рота капитана Судакова открыла меткий ответный огонь по французской батарее и деревне и подожгла брандскугелями деревню. Пожар и обстрел заставили французов снять батарею с позиции и приостановить здесь наступление почти на два часа. Используя выигрыш времени, Багратион начал отвод своих войск, над флангами которых нависла угроза обхода. Огонь роты был перенесен на другие наступавшие французские колонны. Артиллеристы, меняя позиции перекатами, вели огонь до последней возможности. Упорная и неравная борьба длилась до полуночи. Арьергард, потеряв до 2500 человек убитыми, ранеными и без вести пропавшими, 8 орудий и 48 лошадей, все-таки выполнил поставленную перед ним задачу. Противник был задержан, и русская армия сумела упредить его в выходе к Цнайму, а затем и Ольмюцу. Остатки арьергарда присоединились к армии.

В рассказе о Шенграбенском сражении я не случайно сделал упор на действия русской артиллерии. Во-первых, именно артиллерийский огонь спас отряд Багратиона, а во-вторых, кампании 1805—1812 гг. у нас волей-неволей ассоциируются с романом Толстого. И здесь Лев Николаевич сделал небольшую ошибку: под командованием капитана Тушина не могло быть батареи, а могла быть артиллерийская рота или часть ее. Впервые батареи в качестве подразделений русской артиллерии были введены в 1833 г., а до этого низшим артиллерийским подразделением была рота, в составе которой находилось 12 орудий. В русской армии до 1833 г. состояло три типа рот: батарейные (четыре полупудовых единорога, восемь 12-фунтовых пушек), легкие и конные (1/4-пудовые единороги и восемь 6-фунтовых пушек)[100]. Термин же «батарея» до 1833 г. имел примерно то же значение, что и «редут». В батарее или редуте могло быть и 5, и 50 пушек.

Но когда историки и писатели более позднего времени говорят о событиях 1805 и 1812 годов «...орудия были взяты на передок, и батарея двинулась к городу N...», то это столь же нелепо, как сказать, что «редут двинулся к городу N».

8 (20) ноября 1805 г. армия Кутузова соединилась в районе Ольмю-ца с отдельным корпусом Буксгевдена, гвардией и остатками разгромленных австрийских войск. В Ольмюц прибыл император Александр I со своим штабом. Наполеон не решился продолжать преследование русской армии. К 12 ноября в районе Ольмюца союзники имели объединенную армию численностью в 82,5 тыс. человек при 408 орудиях. Кроме армии Кутузова, ослабленной марш-маневром до 33,2 тыс. человек и 152 орудий, в ее состав входили: корпус Буксгевдена — 26,8 тыс. человек при 144 орудиях, гвардия, 8,5 тыс. человек при 42 орудиях и австрийский корпус генерала Лихтенштейна, численностью в 14 тыс. человек при 70 орудиях.

Армия союзников, отойдя к Ольмюцу, заняла удобную для обороны Ольмюцкую позицию и готовилась к встрече с Наполеоном: размещала войска по боевым участкам, оборудовала батареи и устанавливала на них орудия. Наполеон с 50-тысячной армией при 150 орудиях расположился в районе Брюна. Через месяц-полтора союзники ожидали подхода других своих войск: корпуса Эссена (15 тыс. человек и 6 орудий), армии Беннигсена (48 тыс. человек и 144 орудия). Из Италии двигалась 80-тысячная австрийская армия, которой командовали эрцгерцоги Карл и Иоанн. Наконец, Пруссия уже согласилась начать войну с Наполеоном и готовилась отправить в Чехию 120-тысячную армию.

Положение на сухопутном фронте у Наполеона было безнадежным. И тут пришла весть о разгроме объединенного франко-испанского флота у мыса Трафальгар. Один корабль был потоплен и семнадцать захвачены англичанами. У союзников были убиты и ранены 7 тыс. человек, а у англичан убиты 1700 человек, включая командующего адмирала Нельсона.

В Ольмюце царило ликование. Австрийские и русские генералы рвались в бой. Францу II до смерти хотелось вернуться в Вену победителем. Страстно мечтал о лаврах победителя и русский император.

Вполне можно понять честолюбивого 28-летнего военачальника, но главным для Александра было громом побед заглушить зловещий шепот по углам — отцеубийца.

Главной фигурой в окружении царя был 28-летний князь Петр Петрович Долгоруков, хорошо угадавший настроение царя и всячески подстрекавший его к сражению.

Наполеон был хорошо осведомлен о настроениях в штабах противников и начал подыгрывать им. К Александру I был отправлен один из приближенных Наполеона, генерал Савари с предложением заключить перемирие. Царь принял Савари вежливо, даже почти любезно. При получении послания Наполеона он высказал сожаление, что принужден сражаться против того, кто всегда вызывал его восхищение. Однако Александр избегал точно определить титул главы французского государства и от прямых переговоров уклонился, послав в штаб к Наполеону вместе с Савари генерал-адъютанта Долгорукова.

«Наполеон принял князя и беседовал с ним намеренно осмотрительно, скромно и миролюбиво. Превосходный актер, он играл роль человека, озабоченного возрастающими трудностями и ищущего путей к миру, угнетенного тягостными мыслями, может быть, предчувствием неудачи. Он был сдержан с Долгоруковым, делал вид, что не замечает развязности генерала»[101].

Долгоруков же заносчиво требовал, чтобы Франция вернулась к своим естественным границам, а все завоевания, включая даже Бельгию, были отданы. «Как, и Брюссель я тоже должен отдать?» — тихо спросил Наполеон. Долгоруков подтвердил. Наполеон все также тихо продолжал: «Но, милостивый государь, мы с вами беседуем в Моравии, а для того, чтобы требовать Брюссель, вам надо добраться до высот Монмартра»[102].

Прибыв в Ставку, Долгоруков доложил Александру, что Наполеон больше всего боится сражения, что он слаб, ищет мира, не надеется на свои войска. Состоялся Военный совет с участием австрийского и русского императоров, главнокомандующего Кутузова и высших офицеров. Генерал-квартирмейстер австрийского штаба Вейротер, считавшийся знатоком военной теории, представил составленную им диспозицию генерального сражения с Наполеоном. Оно должно было быть дано между Праценскими высотами и деревней Аустерлиц.

Против сражения выступил князь Кутузов. Он предлагал на Ольмюцкой позиции ждать подхода всех союзных войск, а в случае наступления Наполеона — продолжать отход, удлинять коммуникации французской армии и, изматывая ее в оборонительных боях, одновременно накапливать свои силы для ее окончательного разгрома в генеральном сражении. «Чем далее завлечем Наполеона, — говорил Кутузов, — тем будет он слабее, отдалится от своих резервов, и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов»[103].

Против сражения выступил и французский эмигрант, генерал, граф Ланжерон. Однако Александр I был непреклонен и приказал наступать.

15 ноября русская армия перешла в наступление. Сам Александр I находился в авангарде колонны генерала Пршебышевского, наступавшей в центре. К вечеру было получено известие, что стоявший в Вишау (Вышкове) французский авангард, несмотря на приближение русских, подкреплений не получил, из чего заключили, что неприятель еще не знал о движении русской армии. Авангарду князя Багратиона было приказано атаковать французов в Вишау, а армия следовала за ним в том же порядке.

Утром 16 ноября Багратион двинулся тремя колоннами: средняя наступала на позицию французов с фронта, две другие обходили город справа и слева. Находившийся в Вишау конный отряд после скоротечного боя отступил, но один эскадрон не успел выскочить и был захвачен в плен. Багратион шел по пятам французов, не давая им времени оправиться. При этом наша конница два раза удачно атаковала отступавших.

Мюрат в это время находился в 15 верстах к юго-западу от Вишау, в Рауснице и, получив известие о бое, послал туда подкрепление и приготовился защищать Раусниц. Но Наполеон, извещенный о наступлении русских, лично прибыл на поле сражения и, осмотрев его, приказал Мюрату не упорствовать в обороне Раусница и отступить.

Сражение при Аустерлице началось 20 ноября (2 декабря) в 8 часов утра наступлением частей под командованием генерала Ф.Ф. Буксгевдена на правый флаг французов, которым командовал маршал Л.Н. Даву. Он упорно оборонялся, но постепенно начал отступать, втягивая все большее число союзных частей в болотистую низину у деревень Сокольниц и Тельниц. Сместив сюда основные силы, союзная армия ослабила свой центр, где находились господствующие над местностью Праценские высоты.

Вопреки диспозиции Вейратера Кутузов упорно не хотел покидать Праценские высоты. В конце концов к нему подъехал сам Александр I.

«— Что же вы не начинаете, Михаил Ларионович? — поспешно обратился император Александр к Кутузову, в то же время учтиво взглянув на императора Франца.

— Я поджидаю, ваше величество, — отвечал Кутузов, почтительно наклоняясь вперед.

Император пригнул ухо, слегка нахмурясь и показывая, что он не расслышал.

— Поджидаю, ваше величество, — повторил Кутузов (князь Андрей заметил, что у Кутузова неестественно дрогнула верхняя губа, в то время как он говорил это поджидаю). — Не все колонны еще собрались, ваше величество.

Государь расслышал, но ответ этот, видимо, не понравился ему; он пожал сутуловатыми плечами, взглянул на Новосильцева, стоявшего подле, как будто взглядом этим жалуясь на Кутузова.

— Ведь мы не на Царицыном Лугу, Михаил Ларионович, где не начинают парада, пока не придут все полки, — сказал государь, снова взглянув в глаза императору Францу, как бы приглашая его если не принять участие, то прислушаться к тому, что он говорит; но император Франц, продолжая оглядываться, не слушал.

— Потому и не начинаю, государь, — сказал звучным голосом Кутузов, как бы предупреждая возможность не быть расслышанным, и в лице его еще раз что-то дрогнуло. — Потому и не начинаю, государь, что мы не на параде и не на Царицыном Лугу, — выговорил он ясно и отчетливо.

В свите государя на всех лицах, мгновенно переглянувшихся друг с другом, выразился ропот и упрек. "Как он ни стар, он не должен был, никак не должен бы говорить этак", — выразили эти лица.

Государь пристально и внимательно посмотрел в глаза Кутузову, ожидая, не скажет ли он еще чего. Но Кутузов, со своей стороны, почтительно нагнув голову, тоже, казалось, ожидал. Молчание продолжалось около минуты.

— Впрочем, если прикажете, ваше величество, — сказал Кутузов, поднимая голову и снова изменяя тон на прежний тон тупого, нерассуждающего, но повинующегося генерала.

Он тронул лошадь и, подозвав к себе начальника колонны Милорадовича, передал ему приказание к наступлению»[104].

Здесь Лев Николаевич точно передает весь диалог, решивший исход сражения.

Аустерлицкому сражению посвящены десятки книг. Я же приведу свидетельство участника боя, генерала Ланжерона, командовавшего Второй русской пехотной колонной:

«Движение моей колонны было немного задержано кавалерийским корпусом, расположившимся ночью по ошибке на Праценских высотах и возвращавшимся на место, назначенное ему по диспозиции, на правом фланге, близ авангарда князя Багратиона.

Я разрезал эту кавалерию и, двигаясь левым флангом, спустился в следующем порядке с Праценских высот, повсюду очень возвышенных, и в особенности со стороны Сокольница, где они почти остроконечные...

Спустившись на равнину, находящуюся между Праценскими высотами, деревнею Аугест, каналами Аугеста, озером Мельница и ручьем и болотистым оврагом, вдоль которого расположены деревни Тельниц, Сокольниц, Кобельниц, Шлсапаниц, я увидал впереди Аугеста первую колонну, под начальством генерал-лейтенанта Дохтурова, при которой находился генерал от инфантерии Буксгевден. Так как она стояла биваком вместе с моей колонной на Праценских высотах, то благодаря этому теперь я находился не далее 300 шагов от графа Буксгевдена и поехал сказать ему, что третья колонна еще не показывалась. Он мне ответил, что это ничего не значит, и приказал все время держаться на высоте его колонны...

Между тем, все еще не видя третьей колонны генерал-лейтенанта Прибышевского, которая должна была быть правее меня, я послал офицера австрийского Генерального штаба, прикомандированного к моей колонне, барона Валленштедта, узнать о ее движении, а сам поехал на правом фланге своей колонны к Сокольницу.

Я не видел больших сил, сосредоточенных против меня, но только некоторые легкие войска и стрелков, которые могли беспокоить мой правый фланг. Я отделил против них 8-й Егерский полк, приказал его 3-му батальону рассыпаться в цепь на моем правом фланге и поддержать егерей гренадерским батальоном Выборгского полка.

Неприятельские стрелки были отброшены. Показалась голова колонны Прибышевского (она была задержана тою же кавалериею, которая помешала и мне), и я приказал 8-му Егерскому полку и Выборгскому батальону снова стать в голове колонны. Было около девяти часов утра. Между моей колонной и колоннами Дохтурова и Прибышевского были интервалы не более версты...

Следуя диспозиции, я шел между Тельницем и Сокольницем. 8-й Егерский полк перешел ручей у конца этой последней деревни, которая очень длинна. За ним следовала голова моей колонны, и в то же время генерал Миллер с двумя батальонами 7-го Егерского полка, образуя голову колонны Прибышевского, атаковал Сокольниц и проник туда.

Легкость, с которою мы заняли деревни Тельниц и Сокольниц, мне показала (и это мнение потом было вполне подтверждено французскими реляциями), что французские войска, расположенные в начале сражения от Тельница до Кобельница, не были значительны и не составляли даже шестой части 63 батальонов (более 35 тысяч человек), их атаковавших: я видел мало орудий, мало линейных войск и мало кавалерии.

Наполеон, всецело поглощенный прорывом нашего центра, направил в 8 часов утра большую часть своих сил к Пунтовицу и Працену и атаковать на марше 4-ю колонну, под начальством генералов графа Коловрата и Милорадовича, и только более трех часов спустя после начала сражения французские войска, опрокинувшие эту колонну и их резервы, расположенные у Тураса, Кобельница и пр., подкрепили правый фланг.

Сначала мы имели против себя на нашем левом фланге только слабый отряд в 6—8 батальонов, численностью от 4000 до 5000 человек. Но около девяти часов утра маршал Даву, находившийся в монастыре Райерн, в 4—5 верстах от Тельница, прибыл на подкрепление этих восьми баталионов с 4000 человек, назначенными, чтобы атаковать нас или по крайней мере тревожить нас с тыла после того, как мы проникли бы в Турасский лес. Так как нам это не удалось, Даву присоединился к войскам, оборонявшим Тельниц и Сокольниц.

Около 10 часов утра один офицер Санкт-Петербургского драгунского полка прибыл доложить, что подполковник Балк с двумя эскадронами этого полка и сотнею казаков полка Исаева прислан генералом Кутузовым в мое распоряжение и спросил о приказаниях. Я приказал ему передать своему начальнику, чтобы тот оставался до получения нового приказания на Праценских высотах и наблюдал за неприятелем, посылая мне донесения (с этих высот можно было видеть большую часть французской армии). Тот же офицер явился через полчаса мне доложить, что видны французские колонны, дебуширующие из Працена и направляющиеся на хвосты наших колонн.

Это донесение мне показалось невероятным. Видя вправо от себя колонну Прибышевского, прошедшую через Працен, зная, что колонна Коловрата и Милорадовича была правее Прибышевского и тоже должна была пройти через Працен, чтобы идти на Кобельниц, мне показалось неправдоподобным, чтобы французы были уже в лагере, из которого мы только что ушли, и я думал, что или подполковник Балк принял австрийцев за французов, или последние направили между нашими колоннами несколько охотников, чтобы произвести тревогу в тылу армии (средство, которое Наполеон часто употреблял), и я думал, что в этом случае драгун и казаков подполковника Балка будет достаточно, чтобы прогнать их. Я отправил к нему присланного им офицера с приказанием вернуться с более обстоятельным донесением и поручить подполковнику Балку точнее удостовериться в доносимом. Тогда мне казалось более важным, следуя диспозиции, развивать успех в Сокольнице и поддерживать Дохтурова и Прибышевского.

Минуту спустя граф Каменский прислал мне донесение, что французы решительно занимали Праценские высоты, и просил приказаний.

В это время я находился в деревне Сокольниц, которую моя колонна прошла, выбив оборонявшие ее войска. Второе донесение, вполне согласное с первым, мне показалось чрезвычайно важным, и я, ни минуты не колеблясь, поехал к графу Каменскому Праценские высоты были настолько интересны в этот момент, что я решил, что если нам не удастся прогнать оттуда французов, то не только сражение будет проиграно, но и три левофланговые колонны будут совершенно окружены и уничтожены. Кроме того, я не мог сообразить, каким образом французы могли очутиться в тылу у нас, не зная еще о несчастии с колонной Милорадовича и не имея возможности получать ни приказания, ни донесения (будучи отрезан от нее); генералу Олсуфьеву я поручил продолжать атаку впереди Сокольница.

Это было ошибочно; я это признаю; я должен бы был тотчас остановить атаку этой деревни, оставить егерей и три баталиона с этой стороны ручья и с остальными шестью баталионами возвратиться на Праценские высоты, предупредив графа Буксгевдена (от которого я не получил ни одного приказания, не видал ни одного адъютанта с самого начала сражения и которого я предполагал в Тельнице), так как времени было слишком недостаточно, чтобы ехать объясняться с ним лично; но этот маневр, совершенно противный диспозиции, останавливал ее действие; правый фланг Дохтурова и левый Прибышевского сделались бы открытыми, и, кроме того, мое подчиненное положение не позволяло мне принять столь крутое решение. Наконец, я все убеждал себя и должен был убеждать, что французы не могли быть сильны близ Працена, и я полагал остаться только минуту у графа Каменского.

Я скоро нашел его, но прежде чем дошел до него, этот генерал, видя неминуемую гибель и понимая так же, как я, важность Праценских высот, приказал, не ожидая моих указаний, своей бригаде, быстро снова взобравшейся на высоты, переменить фронт, занять гребень и этим остановить французов; маневр смелый и решительный.

Я ему выразил свое удовольствие и приказал удерживаться на высотах во что бы то ни стало, принимать все время понемногу вправо, чтобы прикрыть Аугест и ожидать подкреплений.

Вдали, близ Остиераде и Шбечау, на правом фланге графа Каменского, я видел несколько баталионов, которые рассеивались и, казалось, отступали. Я послал собрать сведения, и мне донесли, что это часть австрийцев четвертой колонны, отступавших и преследуемых французами. Я не мог понять, каким образом эти австрийцы находились так далеко от назначенного им пункта атаки. Но вскоре я узнал, что центр был прорван в начале сражения, четвертая колонна отрезана, рассеяна, отчасти отброшена к Аустерлицу и сообщения ее с нами до сего момента прерваны.

Несколько русских и австрийских адъютантов, между ними, я думаю, граф Шатек, адъютант князя Шварценберга, передали мне подробности нашего несчастия и отправились предупредить об этом графа Буксгевдена, по крайней мере я об этом их просил, и я видел их едущими к нему (было 11 часов)...

Граф Буксгевден в это время должен был знать, что мы были отрезаны и окружены; впрочем, он легко мог это видеть, так как находился всего в полутора верстах от графа Каменского и видел передвижения и огонь последнего; кроме того, он мог заключить, что французы предупредили нашу атаку, что, следовательно, отданная диспозиция не может более быть исполнена и что успех перед Тельницем не приводил ни к чему другому, кроме риска подвергнуть весь левый фланг опасности быть еще более окруженным и раздавленным... Если бы этот генерал подумал об этом и принял в этот момент энергическое решение, требовавшееся обстановкой, если бы приказал генералам Дохтурову и Олсуфьеву отступить из деревень Тельниц и Сокольниц, а авангарду Кинмайера, пяти баталионам егерей и шести линейным, представлявшим более почтенную массу, чем бывшая перед ним, занять берег труднопроходимого оврага-ручья, если бы он приказал сломать мосты у Сокольниц и быстро двинулся с 15 баталионами своей колонны, 9 — моей и 12 — колонны Прибышевского на Праценские высоты, то, без всякого сомнения, он прогнал бы оттуда французов, отбросил бы их в Пунтовиц и если бы не одержал победы, то по меньшей мере удержал бы позицию, занимаемую нами накануне сражения или обеспечил бы отступление.

Никогда обстановка не указывала более необходимого и более простого решения, чем то, что должен был сделать граф Буксгевден; никогда ни одному генералу не представлялось более удобного случая поправить катастрофу, уже совершившуюся, и покрыть себя славою, выигрывая, быть может, потерянное сражение; его непонятное бездействие является одною из главных причин потери сражения.

Французские колонны, остановленные бригадою графа Каменского, развернулись в 300 шагах от нее под картечным огнем и построились на два фаса: один — против этой бригады, а другой — против австрийцев; последние собрались и устроились позади графа Каменского и стреляли снизу вверх и с малою действительностью. Французы находились значительно выше них и немного выше русских; как только последние развернулись, французы открыли огонь.

Так как, к несчастию, мне поставили в необходимость говорить о себе (чего до сего времени мне не приходилось), то я скажу громко, что, хотя храбрость русских офицеров и солдат и хорошо известна, я был достоин ими командовать и мой пример и пример графа Каменского немало способствовали восстановлению порядка; в ужасном положении, в котором находились эти шесть баталионов, обойденные и атакованные с тыла, отрезанные от своей колонны, было бы простительно, быть может, и более закаленным и испытанным войскам смутиться на один момент и даже быть слегка оттесненными.

Известно впечатление, которое может произвести в бою одна только фраза "мы отрезаны", а мы были действительно отрезаны, мы дрались, повернувшись направо кругом, против неприятеля, построившего свой боевой порядок в том самом лагере, который мы оставили всего три часа назад. Между тем, мы не только сохранили фронт в порядке, но еще, заметив нескольких человек в одном баталионе, нагибавших головы при пролете снарядов, я им крикнул: "Голову выше, помните, что вы русские гренадеры". С этой минуты ни один солдат не позволил себе этого машинального движения, свойственного всем, кто первый раз бывает под огнем, а в Фанагорийском полку не было и десятой части солдат, бывших прежде на войне, в моем же только 100 или 150 солдат и пять офицеров из 50.

Чтобы противопоставить их французам и воодушевить наших солдат и не считая, впрочем, неприятеля таким сильным, каким он был в действительности (позиция его первой линии скрывала от меня прочие), я решил идти вперед. Команда была исполнена, как на ученьи. Французы отступили. Первый баталион Фанагорийского полка, под начальством отличного офицера, майора Брандта, раненого, подошел так близко к французам, что взял два орудия, брошенные ими. Но французские генералы и офицеры вернули своих солдат и поддержали их второй линией, которую мы только тогда увидали, и наши баталионы, в свою очередь, отступили и заняли свою прежнюю позицию. Взятые два орудия были брошены. Легкость, с которою наши шесть баталионов, построенные в одну линию, оттеснили французов, считавших нас значительно сильнее, чем мы были, доказывает мне, что если бы мы имели некоторые войска из тех, которые бесполезно стояли в 1 1/2 верстах, мы отбросили бы французов до Пунтовица и отбили бы Праценские высоты.

Французы подошли к нам на 200 шагов и открыли очень сильный ружейный огонь, очень хорошо направленный и весьма убийственный. Наши солдаты отвечали менее хорошо направленным батальным огнем. Я хотел прекратить этот огонь, чтобы стрелять побаталионно, но мне это не удалось, несмотря на усилия графа Каменского и подполковника Богданова, доведшего свою храбрость до того, что ходил перед фронтом и поднимал своей шпагой ружья наших солдат.

Огонь продолжался около полутора часов. Я оставался почти все это время с графом Каменским между первым и вторым баталионами его полка, где был самый сильный огонь. Это было еще одной ошибкой с моей стороны, я с этим согласен. Лучше было бы мне отправиться к графу Буксгевдену, чтобы постараться склонить его сделать наконец то, что я считал слишком очевидным для того, чтобы он этого не сделал. Я имел, может быть, простительную слабость колебаться уходить из-под такого ужасного огня. Я был скорее солдатом, чем генералом (это было первый раз в моей жизни, что я командовал в этом чине), и на самом деле все спасение левого фланга зависело от этих шести баталионов, имевших против себя четвертные силы, в чем я скоро убедился.

Я также могу свободно заявить, что эти шесть баталионов принадлежат к числу частей, наиболее долго дравшихся в этом деле и с наибольшим успехом удерживавшихся на своих позициях. Их сопротивление оказало услугу огромной важности колоннам левого фланга и позволило бы восстановить бой, если бы их поддержали.

Около 12 1/2 часа я увидел, что граф Буксгевден ничего не делал для поддержания меня, несмотря на все посланные ему донесения и на то, что бригада графа Каменского, обойденная противником, потерявшая уже более 1200 человек убитыми и более 30 офицеров выбывшими из строя, не могла долго держаться.

Я вернулся в деревню Сокольниц, чтобы оттуда взять подкрепления. Тогда я сделал то, что должен был сделать и сделал бы давно, если бы я мог предвидеть бездействие графа Буксгевдена. Я вывел из деревни два баталиона Курского полка и послал их на помощь графу Каменскому. Я также вывел из части Сокольниц, ближайшей к Тельницу, 8-й Егерский и Выборгский полки, при которых находились генерал Олсуфьев и полковник Лаптев. А Пермский полк и один баталион Курского, бывшие в другом конце деревни и присоединившиеся к колонне Прибышевского, подверглись ее участи: отрезанная колоннами противника, подошедшими из Працена, атакованная сильною кавале-риею и резервами, прибывшими из Тураса, Кобельница и других пунктов, эта несчастная колонна была, положительно, уничтожена.

Одна французская колонна овладела замком Сокольниц и правою частью деревни; другая — отбросила в пруды, находящиеся впереди Сокольница, несколько баталионов, хотевших отступить, и когда я решил пройти еще раз через эту деревню с генералом Олсуфьевым и вторым баталионом Выборгского полка, чтобы освободить Пермский и Курский баталионы, мне это не удалось.

Французы, укрепившиеся в домах, открыли ужасный огонь. Дрались также и штыками. В одну минуту мы потеряли много людей, и, не имея достаточно сил для овладения вновь деревнею, генерал Олсуфьев и я были принуждены отступить.

Я собрал 8-й Егерский и Выборгский полки и построил их перед деревнею. Я выдвинул на позицию перед мостом орудия Выборгского полка. Тогда французы остановились. А я подъехал в 100 шагах от деревни к графу Буксгевдену, находившемуся еще на высоте, где стояли батареи графа Сиверса, т.е. на том же месте, где он был в начале сражения и где я никак не предполагал его найти.

Два баталиона Курского полка, посланные мною на помощь графу Каменскому, подошли к нему слишком поздно. Французы, получившие значительное подкрепление, обошли очень сильной стрелковой и кавалерийской колоннами Ряжский полк, бывший на левом фланге бригады графа Каменского, и взяли сбоку его третий баталион, чем принудили его выйти из боевого порядка и оставить позицию.

Тогда граф Каменский сам вынужден был отступить своим правым флангом. Следуя приказаниям генерала Кутузова, бывшего в это время с австрийцами близ Праценских высот, он прикрыл его отступление. Австрийцы также находились в полном отступлении на Аустиераде и Шбечау.

Когда два баталиона Курского полка приблизились к Праценским высотам, французы, занимавшие их уже вполне, спустились на равнину, атаковали их значительно превосходящими силами и окружили. Баталионы защищались отчаянно, неподавленные, наконец, числом, они были смяты, рассеяны и отброшены на первую колонну.

Граф Буксгевден получил от генерала Кутузова приказание отступать. Тогда он приказал повернуться кругом своим двум батареям и двенадцати баталионам, не сделавшим почти ни одного выстрела, и отошел к Аугесту. Когда он был в полуверсте от этой деревни и в 3/4 версты от двух баталионов Курского полка, то он видел движение последних, видел их поражение, не отдал никакого приказания и, несмотря на мои настояния, никого не прислал к ним на помощь...

Отступление через Аугест и Шбечау, т.е. по той же дороге, по которой мы пришли, нам было отрезано. Нам оставалось отступать только через болота и каналы, находящиеся между деревнями Аугест и Тельниц.

В это время большая масса французской кавалерии спустилась с Працена и атаковала колонну графа Буксгевдена и остатки моей. Граф Сивере отбил ее огнем своих батарей в самый критический момент. Мы все восхищались смелостью и порядком этих двух храбрых артиллерийских рот и их начальником; артиллерия маневрировала, как на ученьи.

Близ Аугеста, чрез глубокий и довольно широкий канал, был плохой мост, по которому нам неизбежно предстояло пройти. Граф Буксгевден со всем своим штабом перешел по нему одним из первых и удалился, не заботясь ни о сборе своих войск, ни о том, чтобы расположить их вдоль канала и здесь остановить французов. Одно австрийское орудие, следовавшее за Буксгевденом, проломило мост, и наши орудия остались без пути отступления.

Если бы французы их преследовали, что они могли и должны были сделать, они изрубили бы или взяли бы в плен более 20 000 человек. Я не понимаю их бездействия, и его невозможно объяснить. Единственным средством их остановить было остановиться самим, сохранить хладнокровие и неустрашимость, восстановить порядок в войсках, занять берег канала, прикрыть огнем пехоты переправу орудий и подождать ночи, которая была недалеко. Граф Буксгевден не сделал и не приказал ничего подобного.

Французская батарея, выехавшая на высоту выше деревни Аугест, сильно обстреливала нас и перебила много людей. Одна французская колонна атаковала деревню Аугест. Кавалерия, отбитая графом Сивер-сом, собралась и готовилась снова нас атаковать. 8-й Егерский и Выборгский полки были принуждены оставить небольшую высоту близ Сокольница, где я их построил, и французы, выйдя из деревни, их преследовали. Было 3 1/2 часа пополудни. В это время никем не управляемые войска увидели, что их генерал подал им непростительный пример отступления. Смятение охватило наши колонны. Они бросились в каналы, перешли через них в страшном беспорядке и бросили на равнине более 60 орудий и всех лошадей, чего не случилось бы, если бы мы сохранили Праценские высоты или если бы, переправившись через каналы, заняли противоположный берег...

Я оставался одним из последних с тремя офицерами Выборгского полка, двумя моими адъютантами и несколькими солдатами 8-го Егерского и Выборгского полков, которых я собрал с трудом близ моста. Я потерял в канале мою, еще в Сокольнице раненную лошадь, но ушел с этими офицерами только тогда, когда французы подошли на 30 шагов.

Мы шли всю ночь и только в 4 часа утра присоединились к остаткам армии на шоссе в Венгрию, близ деревни Кобершип.

От Аугеста французы нас не преследовали. Они остановились на каналах и ограничились преследованием огнем. Близ Тельница они наступали успешнее, но генерал Дохтуров со своим Московским полком, сохраненным им в порядке после очищения Тельница, прикрыл отступление благодаря своему хладнокровию, храбрости и знаниям, которые он обнаруживал при всяком удобном случае»[105].

В сражении у Аустерлица были убиты и ранены 21 тысяча русских и 6 тысяч австрийцев. Трофеями французов стали 133 русских и 22 австрийских орудия. Французские потери оцениваются разными историками в 9—12 тысяч человек.

В самом начале сражения Александр I и Франц II бежали с поля боя в разные стороны. Кутузов получил ранение в лицо и едва спасся от плена.

Наполеон желал мира и не стал добивать разрозненные русские и австрийские части, отступавшие в полнейшем беспорядке.

Через два дня после битвы, 22 ноября (4 декабря) состоялась встреча Наполеона и Франца II, в ходе которой были подписаны предварительные условия перемирия. Согласно одному из них, французы согласились, чтобы русские войска беспрепятственно возвратились в свои пределы.

Александр I бросил армию и через Витебск спешно бежал в Петербург. А армия Кутузова «трудными путями, в худое время, самою беднейшею частию Венгрии, прошла через города Кашау, Эпериес и, переправясь через Карпатские горы близ Бартфельда, спустилась в Галицию, неподалеку от местечка Дукли...

В день сражения при Аустерлице корпус генерал-лейтенанта Эссена находился в расстоянии небольшого перехода, и он, отступив другою дорогою, соединился с нами в Галиции», — так писал участник перехода Алексей Петрович Ермолов[106].

Любопытно, что в нашем богоспасаемом отечестве писать об Аустерлицком сражении было нельзя. В «Санкт-Петербургских ведомостях» было передано сообщение из Ольмюца от 29 ноября: «Соединенная Российская и Австрийская армия пошла двумя маршами против неприятеля, который, кажется, желает избежать сражения, по крайней мере в сей стране. Главная квартира обоих императоров была вчера, 28-го, в Вишау». Однако в следующих номерах газеты ничего не сообщалось о том, чем закончился этот марш. И лишь через две недели в газете появилось сообщение о том, что 6 декабря в Австрии заключено перемирие и что император Александр прибыл в Витебск и следует в Петербург[107].

Зато почти все русские офицеры и генералы — участники сражения — распускали слухи о фантастической храбрости и героизме русских войск. В подтверждение этому на них посыпался буквально дождь наград. За Аустерлиц получили высший военный орден св. Георгия сам Александр I и князь Петр Долгоруков, тот самый, который дерзил Наполеону и о котором император едко заметил: «Этот молодой хвастунишка разговаривал со мной, как с русским боярином, ссылаемым в Сибирь»[108].

Граф Ланжерон о Долгорукове высказался гораздо лаконичнее: «Ошибка природы».

«Старые армейские служаки, чью грудь украшали очаковские, измаильские кресты и ордена за Итало-Швейцарский поход, называли вновь награжденных "кавалерами аустерлицого поражения"»[109].

Но ведь кто-то должен был оказаться козлом отпущения? Ими Александр I сделал тех, кто предлагал отступать под Аустерлицем — Кутузова и Ланжерона. Понятно, что отдать их под суд царь физически не мог. Но оба попали в опалу. Так, Кутузов, единственный способный полководец в русской армии, был отправлен в почетную ссылку — он получил пост киевского генерал-губернатора.

Глава 10 ФРИДЛАНД И ТИЛЬЗИТ

После Аустерлица Наполеон возвратился в Шернбруннский дворец Габсбургов. Через неделю после Аустерлица, 10 декабря, было объявлено, что курфюрст Баварский провозглашен королем с расширением его владений. 11 декабря королем стал курфюрст Вюртембергский, а 12 декабря курфюрст Баденский получил титул великого герцога.

Академик А.З. Манфред писал: «В том же декабре, озаренном "солнцем Аустерлица", Бонапарт в торопливом письме к баварскому королю просит руки его дочери, принцессы Августы для своего пасынка Евгения Богарне. Почти в то же время он сватает ближайшую родственницу Жозефины, Стефанию Богарне за сына вюртембергского короля. Он озабочен дальнейшими матримониальными планами.

Эти брачные контракты и проекты конца 1805 года заслуживают некоторого внимания. Не потому, что они якобы доказывают преданность Бонапарта своему клану, как в том уверял Фредерик Масон, или его буржуазную рассудительность, по представлению Артюра Леви. Эти аспекты вряд ли вообще интересны. Брачные предприятия 1805 года доказывают нечто совсем иное. Прежде всего они показывают, как узко были использованы плоды аустерлицкой победы, как ограниченно было понято ее значение...

Первая итальянская кампания Бонапарта была замечательна не только чисто военными операциями, но и смелой стратегией социальной войны. Аустерлиц в еще большей мере открывал широкий простор смелой социальной политике. Сколько порабощенных народов стонало под скипетром империи Габсбургов? Если бы Бонапарт оставался верен принципам антиавстрийской кампании 1796 года, стратегии социальной войны с ее ориентацией на союз с угнетенными народными массами, в каком выгодном положении он оказался бы после Аустерлица. Он мог бы провозгласить освобождение венгров, чехов, словаков, поляков, он мог бы смелой антифеодальной политикой привлечь австрийскую буржуазию, поднять на борьбу буржуазию и народ германских земель. Аустерлиц мог бы стать началом могучей, неодолимой антифеодальной и национально-освободительной революции в Центральной Европе, он мог бы стать повторением итальянского 1796 года, но с еще большим размахом... Он мог бы, но не стал»[110].

Ну, что ж, возможности Бонапарта академик оценил верно, но вывод заставляет желать лучшего. Давайте применим к его действиям классическую формулу Клаузевица[111]: «Война есть продолжение политики иными средствами».

Действительно, Наполеон мог развалить лоскутную империю Габсбургов. Но зачем? Устроить всеевропейское восстание против правящих классов? Наполеон же хотел одного — мира, который бы обеспечил как безопасность Франции, так и ее политические и торговые интересы.

7 декабря 1805 г. в Шернбруннский дворец на прием к императору прибыл прусский министр Гаугвиц. Из Берлина до Вены он добирался целых три недели, и эта его намеренная медлительность была вознаграждена. Гаугвиц явился к Наполеону с одной целью — поздравить с победой. Грозный ультиматум, который он вез, был глубоко спрятан. Наполеон не обманывался в намерениях прусского правительства. «Эти поздравления были предназначены другим. Судьба изменила их адрес», — сказал он Гаугвицу.

15 (27) декабря состоялась еще одна встреча императора с Гаугвицем, и Наполеон вновь предложил Пруссии союз с Францией. Он без труда преодолел колебания министра, показав ему донесение Талей-рана, в котором сообщалось, что Австрия требовала Ганновер. Наполеон тут же предложил отдать Ганновер Пруссии. И этого оказалось достаточно. Всегда колеблющийся Гаугвиц на этот раз, не раздумывая, поставил свою подпись под договором, который тут же был составлен Дюроком.

Но с неаполитанскими Бурбонами Наполеон мириться не захотел. 14 (26) декабря он отдал приказ генералу Сен-Сиру взять Неаполь. Войскам зачитали приказ императора: «Солдаты!.. Неаполитанская династия перестала существовать. Ее существование несовместимо со спокойствием Европы и честью моей короны... Опрокиньте в море... эти дряхлые батальоны морских тиранов». В свое время А.З. Манфред обратил внимание на странное сочетание слов «честь моей короны» и «тираны». В этом и был весь Наполеон. Недаром его называли императором революции.

«Морские тираны», то есть неаполитанский король Фердинанд IV с королевой Каролиной, в очередной раз драпанули в Сицилию. А Жозеф Бонапарт (Джузеппе Буона-Парте) стал неаполитанским королем.

Англичане утверждают, что самый непримиримый враг Наполеона, Вильям Питт Младший умер с горя, узнав об Аустерлицком поражении. Новый британский премьер-министр Фокс вроде бы был готов пойти на переговоры с Францией. В такой ситуации и Александру I пришлось начать политический зондаж. Министр иностранных дел России Адам Чарторыский вступил в переговоры с французским торговым консулом Лессепсом по вопросу о нескольких русских судах, задержанных в 1805 г. во французских портах. Понятно, что решение частных проблем могло перейти в переговоры с противником.

Спустя две недели после Аустерлица в беседе с Гаугвицем Наполеон говорил: «Что же касается России, то она будет со мною — не сейчас, но через год, через два, через три. Время сглаживает все воспоминания, и этот союз, быть может, был бы самым для меня подходящим...»

В мае 1806 г. Александр I направил в Париж талантливого дипломата Петра Яковлевича Убри. Однако данные ему полномочия были крайне неопределенные и бестолковые. Не исключено, что царь, посылая Убри, попросту тянул время.

После трудных переговоров в Париже 20 июня 1806 г. Убри и личный представитель Наполеона Анри Кларк подписали мирный договор. Первая статья договора устанавливала мир между двумя державами на вечные времена. Франция признавала права России на Ионический архипелаг и обязывалась не вводить в Турцию свои войска. Она сохраняла за собой Далмацию, но обязывалась вывести войска из Северной Германии при условии вывода русских войск с Адриатики.

Однако к тому времени, когда договор Убри — Кларка поступил к Александру I на ратификацию, царь зашел уже далеко по пути формирования новой антифранцузской коалиции. Секретными декларациями 1 и 24 июля 1806 г. Пруссия и Россия договаривались о войне против Франции. Все же Александр I в августе 1806 г. собрал закрытое совещание Государственного совета по вопросу о ратификации договора 20 июля 1806 г. с Францией. М.И. Кутузов, А.Б. Куракин, Н.П. Румянцев высказались в пользу утверждения договора: они считали, что он дает возможность с честью и без ущерба избавиться от новой войны. Но военный министр, барон Будберг и другие министры из ближайшего окружения царя, знавшие его воинственные настроения, высказались против ратификации договора.

Наполеон же придавал заключенному с Россией договору огромное значение. Он ждал лишь ратификации договора царем, чтобы вернуть всю армию во Францию, и Бертье были уже отданы соответствующие распоряжения. До последнего момента Бонапарт был уверен, что договор будет ратифицирован, так, в письме к Жозефу 27 августа 1806 г. он пишет, что «хотели породить сомнения в его ратификации», но этому не следует верить. Но 3 сентября Наполеон узнал об отказе Александра I утвердить договор и сразу же задержал приказ о возвращении армии.

Между тем, несмотря на фактическое перемирие и переговоры с Францией, в Европе, на Ионических островах продолжались боевые действия.

Которская область и Рагузинская республика

Сразу после Аустерлица перетрусивший царь 14 декабря 1805 г. подмахнул Высочайшее повеление адмиралу Сенявину: «По переменившимся ныне обстоятельствам пребывание на Средиземном море состоящей под начальством вашим эскадры сделалось ненужным, и для того соизволяю, чтобы вы при первом удобном случае отправились к черноморским портам нашим со всеми военными и транспортными судами, отдаленными как от Балтийского, так и Черноморского флота, и по прибытии к оным, явясь к главному там командиру адмиралу, маркизу де Траверсе, состояли под его начальством...»[112]

14 декабря 1805 г. по условиям Пресбургского мира Австрия уступила французам и Далмацию, которую тот же Наполеон, уничтожив Венецианскую республику в 1797 г., отдал австрийцам. Немедленно после ратификации Пресбургского мира дивизионный генерал Лористон по повелению императора занял Дубровник (Рагузинскую республику) и потребовал от австрийцев сдачи города Бокка-ди-Каттаро[113]. Но тут французы сразу натолкнулись на упорное сопротивление славянского населения города, которое решило не впускать французов. Однако у Лористона силы были значительные: 7 тысяч человек при 16 орудиях.

Горожане обратились за помощью к владыке Негошу — правителю Черногории и адмиралу Сенявину. Адмирал оказался умнее «обмаковавшегося» царя и проигнорировал высочайшее повеление. Мало того, он решил помочь бокезцам еще до получения их просьбы. Адмирал отправил к Бокка-ди-Каттаро отряд капитана 1-го ранга Белле в составе трех кораблей, двух фрегатов и трех малых судов.

Борьба за Дубровник в июне 1806 г.

16 августа 1806 г. семь русских шлюпок захватили французскую шебеку «Азард». После этого боевые действия в Далмации шли до самого Тильзитского мира.

Под прикрытием переговоров о мире Александр I с января 1806 г. начал лихорадочную подготовку к войне в не виданных ранее в России масштабах. По указу от 8 мая 1806 г. было сформировано 13 новых дивизий, а затем еще одна. В июле были образованы еще 4 дивизии, а в 1807 г. — еще 6 дивизий.

Накануне войны с Францией 1805 года артиллерия состояла из гвардейского батальона пятиротного состава, 11 пеших артиллерийских полков (88 рот) и 2 конно-артиллерийских батальонов. Всего была 101 рота, с общим количеством орудий около 1200.

После поражения под Аустерлицем было произведено дальнейшее усиление артиллерии. Из артиллерийских полков и батальонов были сформированы артиллерийские бригады трехротного состава, по числу пехотных дивизий. Кроме того, были сформированы резервные и запасные артиллерийские бригады четырехротного и восьмиротного состава.

Бои за Которскую область 13-21 сентября 1806 г. 

К 1807 г. имелось 20 бригад, а затем, в 1811 г. их число было доведено до 28. Сверх того, было сформировано 10 резервных и 4 запасные бригады. Всего в 1808 г. в полевой артиллерии было 1650 орудий.

Большую роль в реорганизации русской артиллерии сыграл А.А. Аракчеев. Благодаря его усилиям была принята на вооружение система орудий образца 1805 г. — высшее достижение отечественной гладкоствольной артиллерии. Лучшие баллистические данные получат только нарезные орудия в 60-х годах XIX века.

Не ограничиваясь увеличением личного состава артиллерии, царь 30 ноября 1806 г. издал манифест об учреждении «внутреннего временного ополчения». Государственное ополчение 1806 г. носило название «Земского войска» и было доведено до 612 тысяч (!) ратников[114]. Однако оному войску в боевых операциях участвовать не пришлось, и оно было распущено по домам после Тильзитского мира.

Русскому народу надо было как-то объяснить, зачем гибнут в Центральной Европе десятки тысяч русских солдат и к чему ведется подготовка к тотальной войне. Нельзя же было объявить, что все дело в прихотях царя, жаждущего воинской славы и контроля над малыми германскими государствами.

Полакра «Экспедицион», захваченная у французов

Александр I не придумал ничего более умного, чем приказать Священному синоду объявить Наполеона... антихристом. Народу объявили, что-де Наполеон еще в 1799 г. в Египте тайно принял мусульманство, а также много не менее занятных вещей. Глупость царя и Синода ужаснула всех грамотных священников. Согласно канонам православной церкви, антихрист должен был первоначально захватить весь мир и лишь потом погибнуть от божественных сил, а не от рук людей. Из чего следовало, что сражаться с Бонапартом бессмысленно.

15 сентября 1806 г. была создана новая, четвертая по счету коалиция против Франции. В ее состав вошли Пруссия, Англия, Россия, Саксония, Ганновер, Брауншвейг, Саксен-Веймар и Швеция.

В Берлине настолько увлеклись милитаристским азартом, что даже не стали дожидаться, когда подойдет русская армия. 14 октября 1806 г. одновременно состоялись два сражения. Под Иеной Наполеон разбил армию прусского генерала Гогенлоэ, а под Ауэрштедтом — маршал Даву разбил герцога Брауншвейгского. Из 186 тысяч прусских войск около 25 тысяч были убиты и ранены, свыше 100 тысяч сдались в плен, до 45 тысяч дезертировали и рассеялись, остались лишь 14 тысяч.

Генрих Гейне по этому поводу сказал фразу, сразу же ставшую крылатой: «Наполеон дунул на Пруссию, и она перестала существовать».

26 октября французская армия вступила в Берлин. 21 ноября Наполеон в Берлине подписал ставшие знаменитыми декреты о континентальной безопасности.

Не имея достаточного числа кораблей, чтобы разгромить английский флот в линейной баталии, Наполеон решил сокрушить Англию блокадой, теперь английские товары не должны были попасть на континент.

 Расположение армий на театре военных действий к началу войны 1806-1807 гг.

Первый параграф декрета о блокаде гласил: «Британские острова объявлены в состоянии блокады». Второй параграф: «Всякая торговля и всякие сношения с Британскими островами запрещены». Следующие параграфы воспрещали почтовую и иную связь с англичанами, приказывалось немедленно и повсеместно арестовывать всех англичан и конфисковывать принадлежавшие им товары и их имущество вообще.

После разгрома Пруссии в качестве участников четвертой коалиции остались лишь русские войска, которые к этому времени находились еще на русской территории, ибо никто не мог предполагать столь быстрого краха прусской армии.

Это давало основание Александру I вообще прекратить войну. Однако так называемой Заграничной армии был дан приказ перейти границу в Гродно. Русская армия насчитывала 159 тысяч человек, французская — 160 тысяч, так что их силы были равны, но русские войска были разделены на две части, одна из которых, в 74 тысяч человек, находилась у Пултуска, а 85 тысяч человек — у Остроленки.

Первое сражение в эту кампанию произошло у Пултуска 14 (26) декабря 1806 г. Русскими войсками командовал генерал Беннигсен, французским же корпусом, численностью около 25 тысяч человек при 120 орудиях, — маршал Ланн. Тем не менее французы атаковали по всему фронту, русские отражали их. В целом сражение при Пултуске можно назвать встречным боем, где обе стороны стремились атаковать. Обе стороны объявили о своей победе. Тем не менее после сражения Наполеон «отошел к Висле, намереваясь кончить войну без дальнейших военных действий против России, путем переговоров»[115].

Именно тогда император произнес очередной «mot» (острота [англ.]. — Примеч. ред.) «Для Польши Господь создал пятую стихию — грязь».

Александр I сделал серьезную ошибку, не помирившись с Наполеоном. И тут дело не только в грядущих поражениях русских войск. Зимой 1806—1807 гг. Наполеон обрел оплот в Польше и волей-неволей сделал ее своим инструментом в большой политике.

1 января 1807 г. (н. ст.) по дороге из Пултуска в Варшаву Наполеон, чтобы переменить лошадей, остановился на несколько минут у ворот города Броне. Целая толпа ждала там освободителя Польши — шумная, охваченная энтузиазмом толпа, бросившаяся навстречу императорской карете, как только она показалась. Карета остановилась, из нее вышел генерал Дюрок и направился к зданию почты. В тот момент, когда он туда входил, он услышал отчаянные крики, увидел умоляюще протянутые к нему руки, и какой-то голос по-французски сказал: «О, сударь, помогите нам выйти отсюда и дайте мне хотя бы на мгновение увидеть его!» Дюрок быстро оценил ситуацию — он освободил двух женщин, предложил руку блондинке и подвел ее к дверце кареты со словами: «Государь, взгляните на нее: она не побоялась вмешаться в толпу, чтобы увидеть вас».

«Император снимает шляпу и, склонившись к даме, начинает что-то говорить ей; но она, словно вдохновленная свыше, вне себя, как бы в исступлении, как говорит она сама, не дает ему даже окончить фразу. "Добро пожаловать, тысячу раз добро пожаловать на нашу землю! — восклицает она. — Что бы мы ни сделали, ничто не сможет выразить с достаточной силой ни чувства, которые мы питаем к вам, ни радость, которую мы испытываем, видя вас попирающим землю нашей родины, ждущей вас, чтобы подняться!"»[116].

Так начался самый блестящий роман императора. В Варшаве Наполеон поручил выяснить имя прекрасной незнакомки и найти ее. Не составило особого труда узнать, что это Мария Валевская, ровесница французской революции. Она была дочерью обедневшего дворянина Г. Лачинского. Мария почти не знала отца — он умер, оставив вдову почти без средств, но с шестью детьми. Думаю, не нужно объяснять мотивы, по которым шестнадцатилетнюю Марию выдали замуж за 69-летнего камергера Анастасия Колонна Васевича-Валевского. Старший из внуков жениха был на 9 лет старше невесты.

«В ближайшие дни в великолепном дворце Радзивиллов, где нашел приют Талейран, был устроен бал с участием императора и польской знати. После долгих блужданий по занесенным снегом дорогам Польши, после метелей, холодов, ночных бивуаков под запорошенными снегом соснами и елями французские офицеры в роскошных, ярко освещенных залах варшавского дворца чувствовали себя помолодевшими. Все танцевали; балы сменялись концертами; казалось, время передвинулось на десять лет назад; загадочная северная Варшава 1807 года кружила сердца и умы, как Милан 1797 года»[117].

Талейран лично посетил камергера Валевского и пригласил его на бал. Камергер был в восторге. «Французы знают, кто есть кто в Речи Посполитой!»

Увы, я не могу подробно рассказать об этом интересном романе, а вынужден ограничиться лишь констатацией фактов. Искренняя любовь была с обеих сторон, но с обеих сторон был и расчет.

С одной стороны, князь Понятовский, старые польские вельможи, кузины и приятельницы кружились вокруг' восемнадцатилетней Марии, что-то шептали ей на ухо, потом глубоко вздыхали: «Бедная Польша! Несчастная родина!» Все без исключения панство давно уверовало, что только Бонапарт может спасти Польшу. (Под этой фразой все, естественно, понимали возрождение Речи Посполитой в границах 1768 г., а еще лучше — 1450 г.)

После взятия Суворовым Варшавы несколько тысяч поляков, в основном, дворян, эмигрировали во Францию. В конце 1796 г. лидеры польских эмигрантов предложили Директории сформировать особый корпус из поляков. Директория согласилась и поручила Бонапарту, находившемуся в Италии, включить поляков в состав Цизальпинской армии. В 1797 г. было сформировано два польско-итальянских легиона, общей численностью 15 тысяч человек. Легионы эти имели польское обмундирование с французскими кокардами. На знаменах имелась надпись: «Gli homini liberi sono fratelli» («Свободные люди — братья»).

В кампанию 1799 года большая часть первого легиона погибла в боях при Кассано, Тидоне, Требии и Нови. Второй легион, находившийся в Мантуе, потерял во время осады более семисот человек и попал в плен к австрийцам. Поэтому Бонапарт в конце 1799 г. поручил генералу Домбровскому сформировать два новых польских легиона — Ломбардский и Дунайский, в составе семи батальонов пехоты, одного батальона артиллерии и отряда улан. Ломбардский легион был отправлен в Италию, а Дунайский поступил в число войск Нижне-Рейнского союза, где и отличился в боях при Борнгейме, Оффенбахе и Гогенлиндене. Оба легиона потеряли много людей, но остатки их, собранные в Милане и Мантуе, вновь были укомплектованы прибывшими из Польши добровольцами.

В 1802 г., согласно тайной статье Амьенского договора, польские легионы были упразднены, часть легионеров отправили на остров Сан-Доминго, где они погибли от желтой лихорадки и в боях с туземцами. Другая часть поступила в гвардию неаполитанского короля, а остальные были распределены по различным полкам.

И вот зимой 1806—1807 гг. Наполеон решает использовать Польшу как базу для продолжения войны и как важный козырь в переговорах с Россией. Поляки сами привозят провиант, дворцы польской знати превратились в госпитали для французских солдат и т.д.

Наполеон разрешил формирование польских войск, но на вопрос о восстановлении Речи Посполитой отделывался общими, ни к чему не обязывающими фразами.

Кампания 1807 года началась 27 января (8 февраля) сражением у Прейсиш-Эйлау (ныне город Багратионовск Калининградской области). По французской версии, «Наполеон готовился дать бой на следующий день, так как хотел укрепиться на Цигельгорфской возвышенности и здесь дождаться прибытия Нея и Даву, которые должны были прикрывать оба его фланга. Но русские напали на фуражиров Наполеона, стоявших в селе Эйлау. Корпус Сульта отбросил русский авангард, и схватка превратилась в общее сражение. Поле битвы было покрыто снегом; противники, сами того не зная, дрались на прудах, покрытых таким толстым льдом, что даже пушки не проломили его, — иначе здесь произошла бы такая же катастрофа, как при Аустерлице.

Первоначально положение Наполеона было чрезвычайно опасным. Русская армия охватила французов полукругом от Серпаллена до Шмодиттена; русская артиллерия, став впереди всех трех боевых линий, производила страшные опустошения. Брошенный к Серпаллену корпус Ожеро был ослеплен снежной метелью и почти весь истреблен. Русская конница достигла эйлауского кладбища и едва не захватила Наполеона. Тогда Мюрат во весь опор ринулся со своими 90 эскадронами на поле битвы. Все три русские линии были опрокинуты, и Мюрат вторично перерезал их пополам, прокладывая себе обратный путь. Наконец, успешная диверсия Даву на правом фланге и прибытие Нея на левом заставили русских отступить. С наступлением ночи они очистили поле битвы...

"Что за бойня, — воскликнул Ней, — и без всякой пользы!" Сражение при Эйлау действительно было едва ли победой, вернее — ужасной резней»[118].

Согласно русской версии: «Создалось критическое положение. Корпус Даву отрезал пути отхода русской армии к границам России. Левое крыло подвергалось сильным атакам во фланг и тыл и интенсивному перекрестному обстрелу французских батарей, установленных на Крейгской высоте и у Прейсиш-Эйлау. Резервы были израсходованы. Введена в бой и артиллерия резервов». Подход прусского корпуса генерала Лестока несколько изменил ситуацию в пользу русских. «Вместе с корпусом Лестока при поддержке всех батарей левого крыла в атаку перешли другие части русской армии. В результате дружного натиска русских войск корпус Даву был отброшен к Саусгартену. Настойчивые попытки выбить французов из этой деревни не увенчались успехом. С наступлением темноты бой прекратился. Ночью в связи с подходом корпуса Нея Беннигсен отвел русскую армию к Кенигсбергу. Наполеон не имел сил и средств, чтобы ее преследовать, и оставался на занятой позиции в течение девяти дней...

В сражении обе стороны понесли огромные потери. Русские потеряли до 18 000 человек убитыми и ранеными и оставили на поле боя 24 подбитых орудия. Потери французов достигли 18 000 раненых и убитых, 700 пленных и до 80 подбитых и выведенных из строя орудий»[119].

По французским же источникам, у русских были убиты и ранены 30 тысяч человек, а у французов — 10 тысяч.

Так или иначе, но это была действительно бойня с ничейным результатом. На следующий день после Эйлау Наполеон написал Талейрану: «Надо начать переговоры, чтобы окончить эту войну». 13 февраля он направил к Фридриху Вильгельму генерала Бертрана с предложением начать прямые переговоры о мире. Его условия были значительно мягче прежних, он протягивал руку примирения[120].

Но за время, пока Бертран доехал до Мемеля, русские и пруссаки по всему свету раструбили о разгроме Бонапарта.

На совете, созванном Фридрихом Вильгельмом в Мемеле, голоса разделились. Король, как обычно, колебался. Королева Луиза, присутствовавшая на совете, шепнула на ухо мужу лишь одно слово: «Твердость!» Однако это слово было услышано всеми, его потом повторяла вся Пруссия. Предложение Наполеона о мире было отклонено.

25 апреля в Бартеншейне Фридрих Вильгельм и Александр I подписали новое соглашение о союзе. Оба монарха обязывались не вступать ни в какие переговоры с Наполеоном, пока Франция не будет отброшена за Рейн. О чем думали Александр и Фридрих, предположить невозможно. Это было не головокружение от успехов, а просто бред!

Но все стало на свои места 14 июня 1807 г. в сражении у Фридланда (ныне город Правдинск Калининградской области).

30 мая, получив сведения о появлении французских войску Домнау и беспокоясь за свои коммуникации, Беннигсен оставил гейльсбергскую позицию и несколькими колоннами выступил к Фридланду. 1 июня авангард русской армии выбил передовые части корпуса Ланна из Фридланда и овладел городом. С прибытием главных сил Беннигсен переправил значительную часть войск на левый берег реки Алле и расположил их на позиции, крайне не удобной для сражения. Открытая местность, на которой развернулась русская армия, хорошо просматривалась противником. Центр позиции разделял глубокий овраг Мюленфлис, затруднявший маневр войсками и артиллерией вдоль фронта. В тылу позиции находилась река Алле, переправа через которую на случай отхода была сопряжена с большими трудностями. На флангах впереди позиции простирались лесные массивы, позволявшие противнику скрытно накапливать силы для наступления.

Ознакомившись с диспозицией русских, Наполеон воскликнул: «Не каждый день поймаешь неприятеля на такой ошибке!»

Сражение началось в 3 часа утра. Это была годовщина битвы при Маренго — доброе предзнаменование, как считали французы. Наполеон заявил, что русские в его руках. Ланн с 26 тысячами человек в течение 13 часов сопротивлялся 82 тысячам русских. В четыре часа дня, начиная уже слабеть, он понял по замешательству русских, что Нею удалось обойти их. Ней, клином врезавшись в гущу русских и сначала бесстрашно выдерживая град их картечи, а затем сам открыв по ним убийственный огонь из своих орудий на расстоянии полутораста шагов, обошел левое крыло русских, предвидимое Багратионом, перешел Алле, разрушил мосты, обеспечивавшие отступление русских, и занял в их тылу замок Фридланд.

Русская армия была разбита Наполеоном при Фридланде, и император Александр I был вынужден вступить в переговоры с Наполеоном. Положение у русских было настолько критическим, что еще до сражения у Фридланда великий князь Константин заявил Александру I: «Государь, если вы не хотите мира, тогда дайте лучше каждому русскому солдату заряженный пистолет и прикажите им всем застрелиться. Вы получите тот же результат, какой даст вам новая (и последняя!) битва, которая откроет неминуемо ворота в вашу империю французским войскам».

 Сражение у Фридланда

25 июня (7 июля) 1807 г. в Тильзите (ныне город Советск Калининградской области) был заключен «Русско-французский договор о мире и дружбе». Согласно этому договору, между двумя странами устанавливались мир и дружба, военные действия прекращались немедленно на суше и на море. Наполеон из уважения к России возвращал ее союзнику, прусскому королю, завоеванные им прусские территории, за исключением тех частей Польши, которые были присоединены к Пруссии после 1772 г., по первому разделу Польши, и тех районов на границе Пруссии и Саксонии (округ Котбус в Лаузице — Лужицкой Сербии), которые отходили к Саксонии.

Из польских округов Пруссии создавалось герцогство Варшавское, которое теперь будет принадлежать королю Саксонии. Восстанавливался свободный город Данциг под двойным управлением — Пруссии и Саксонии.

Россия получала Белостокскую область, ранее принадлежавшую Пруссии.

Формально Тильзитский мир был выгоден России. Произошел уникальный случай в истории войн: наголову разбитая страна не теряла, а приобретала новые земли. Однако в России известие о Тильзитском мире вызвало волну возмущений. «Боже мой! — восклицал Денис Давыдов, вспоминая позднее пережитое. — Какое чувство злобы и негодования разлилось по сердцам нашей братии, молодых офицеров». Позже тот же Денис Давыдов называл 1807—1812 годы «тяжелой эпохой». Что же было «тяжелого» в те годы для русского дворянства? Для «русских немцев», включая родню Александра I, это было действительно тяжелое время — обделывать свои гешефты в Германии стало ужасно трудно. А вот империя в целом приобрела в 1807 г. Белостокский округ, а через два года, после очередного разгрома Австрии, Наполеон подарил Александру город Тернополь с областью.

Но, увы, по губерниям разъехались поручики Ростовы, драпанувшие при первых же выстрелах в 1805 г. Теперь, на паркете в парадных ментиках с напомаженными усами и с большими саблями, они выглядели античными героями и рассказывали «о том, как горел он весь в огне, сам себя не помня, как бурею налетал на каре; как врубался в него, рубил направо и налево; как сабля отведала мяса и как он падал в изнеможении, и тому подобное»[121]. И, мол, если бы не чертовы дипломаты, то они бы, гусары да кавалергарды, показали бы этим французишкам!

Надо ли говорить, что было раздражено и британское правительство, решившее драться с Наполеоном до последнего солдата, разумеется, русского или немецкого. Английские дипломаты и разведчики в Петербурге получили указания любой ценой добиться расторжения Тильзитского мира.

В гостиных Петербурга и Москвы поползли разговоры о «позорном мире». Императрица Мария Федоровна и петербургская знать отказывались принимать французского посла Савари. И, как принято у нас на Руси, разговор о том, «как все плохо», незаметно переходил на тему «кто виноват», а затем, естественно, на «что делать». Кто виноват — было очевидно, что делать — тоже было ясно, благо, немного было знатных семей, не имевших дедов — участников переворотов 1725, 1740 и 1741 годов, отцов, присутствовавших при геморроидальных коликах Петра III, и внуков, посетивших спальню Павла в Михайловском замке. Был, правда, не менее существенный вопрос — кто? Великий князь Константин был глуп, труслив и запутался в грязных сексуальных историях, что было само по себе еще терпимо, но взбалмошность и жестокость закрывали ему дорогу к престолу. Никто не хотел павловского правления в ухудшенном издании. Великие князья Николай и Михаил были еще детьми. Старшая дочь Павла, Александра умерла в 17 лет, Елена и Мария уже были выданы замуж за германских князьков. Оставалась двадцатилетняя Екатерина.

Из донесения шведского посла графа Стединга в Стокгольм от 28 сентября 1807 г.: «Недовольство против императора все более возрастает, и со всех сторон идут такие толки, что страшно слушать... Забвение долга доходит даже до утверждений, что вся мужская линия царствующей семьи должна быть исключена, и, поскольку императрица-мать, императрица Елизавета не обладает надлежащими качествами, на трон следует возвести великую княгиню Екатерину».

Аналогичную информацию посылала французская разведка в Париж. Из письма Наполеона к Савари от 16 сентября 1807 г.: «Надо быть крайне настороже в связи со всякими дурными слухами. Англичане насылают дьявола на континент. Они говорят, что русский император будет убит».

А пока в Лондоне и Париже напряженно ждали развязки, Екатерина Павловна много танцевала на балах, где часто говорила о своих возвышенных чувствах к царственному брату. В промежутках между балами она занималась живописью и любовью. Это могло бы успокоить Александра, если бы в постели сестрицы не оказался... генерал Багратион.

Петр Иванович Багратион (1765—1812) отличался безумной храбростью на поле боя, заботой о солдатах. Он был превосходный тактик и никудышный стратег. Таково общее мнение военных историков XIX века. Багратион был идеальным исполнителем воли Суворова, а затем Кутузова. После позора Аустерлица русскому обществу потребовался герой, и им стал Багратион. В Москве в Английском клубе ходила шутка: «Если бы Багратиона не было, то его следовало бы выдумать».

Багратион с 1800-го по 1811 год, будучи шефом лейб-гвардии Егерского полка, отвечал за охрану царской семьи, находившейся в летние месяцы в Гатчине и Павловске. Поэтому великая княжна Екатерина знала генерала еще с детских лет. Инициатива сближения, несомненно, принадлежала Екатерине Павловне. Дело тут не только в этикете, который запрещал генералу первому начинать разговор с августейшими особами. Увы, наш храбрец был очень робок с женщинами и, говоря честно, глуповат. Впрочем, даже недостатки Багратиона становились достоинствами для заговора. Для переворота нужна был первая шпага государства, и Багратион мог ею стать для Екатерины Павловны, как генерал Буона-Парте для Барраса и Жозефины Богарне, с той разницей, что Наполине прикидывался простачком в политике, а князь Петр был им на самом деле.

Отношения Петра Ивановича и Екатерины Павловны начались с бесед о живописи в гостиной дворца в Павловске — резиденции вдовствующей императрицы. Екатерина дарила Петру Ивановичу картины своей кисти, а князь отвечал ей тем же. Перевести разговор с живописи на действия гвардейских полков в случае каких-либо государственных потрясений неудобно и неприлично. Зато завести разговор о штыках в постели — почему бы и нет? Екатерину Павловну в придворных кругах уже начали величать Екатериной III.

Лишь в последний момент императору Александру удалось подавить заговор. Если верить мемуарам Савари, Наполеон через своего посла предупредил русского императора о заговоре и подготовке к покушению на его жизнь. Но нельзя исключить, что это предупреждение было продублировано русскими осведомителями.

Багратион был срочно отправлен в действующую армию в Финляндию, а Екатерину Павловну в принудительном порядке выдали замуж за принца Петра Фридриха Георга Ольденбургского. Пусть слово «принц» не вводит читателя в заблуждение. Дед жениха, Георг Людвиг был завезен императором Петром III в 1761 г. в Россию из Голштинии, и с тех пор дед, отец и внук служили в русской армии. Принц Петр к военной службе был не способен и вообще представлял собой личность недалекую и бесцветную. Он с достоинством нес рога, периодически наставляемые ему молодой женой. Это ничтожество физически не годилось в заговорщики. И тем не менее сразу после свадьбы молодожены были сосланы в Тверь, куда принц был назначен губернатором.

Однако опасность со стороны сестры остается для Александра I вплоть до конца 1812 г. И лишь после окончательного изгнания французов он высылает Екатерину Павловну за границу «на лечение».

Итак, все русское общество, включая императорскую фамилию, усиленно подталкивает Александра I к войне. Наполеон же мог, но не захотел помочь Александру выйти победителем из конфликта со сторонниками войны. Белостокский и Тернопольский районы выглядели жалкими подачками для огромной России, а большего в Европе Наполеон дать не мог. Но оставалась еще и огромная Оттоманская империя. Если бы Россия получила Проливную зону, то ей минимум пятьдесят лет пришлось бы переваривать присоединенные территории в причерноморских странах. Франция также могла выиграть от раздела Турции, взяв себе Алжир, Тунис, Ливию, Египет, Сирию и т.д. Но тут гениальный стратег оказался в плену старых предрассудков. При Бурбонах дипломаты пытались всеми силами добиться доминирования французского влияния в Стамбуле. И это было вполне оправданно: французская торговля много теряла от конкуренции итальянцев, испанцев, австрийцев и особенно англичан. К 1807 г. ситуация кардинально изменилась — вся континентальная Европа оказалась под контролем Наполеона. Теперь Константинополь мог быть нужен Франции только для того, чтобы угрожать России.

Во время переговоров в Тильзите Наполеон писал Талейрану: «Моя система относительно Турции колеблется и готова рухнуть — я ни на что не могу решиться».

Точно также Наполеон колебался и в польском вопросе. Французские войска в землях, населенных поляками, встречались с ликованием, как освободители. В Варшаве и Познани воздвигались триумфальные арки в честь Наполеона. Снова появились польские национальные костюмы, запрещенные прусскими властями эмблемы и национальные флаги.

Как писал академик А.З. Манфред: «Вокруг императора кипели страсти; на него смотрели с надеждой. Все, начиная с любимой Марии и кончая старыми польскими вельможами, ждали его решений. Наполеон пришел победителем в Варшаву, что же медлить? Разве польский народ, поднявшийся с оружием в руках против прусских угнетателей, не внес свой вклад в победу над Пруссией? Разве польские полки не храбро сражались за освобождение Варшавы? И разве не пришла пора перечеркнуть все три раздела Польши, произведенные его противниками? Но Наполеон отвечал уклончиво. Он охотно восхвалял доблести Яна Собеского, говорил о великой роли Польши в истории Европы, но о будущем Польши высказывался туманно и неопределенно»[122].

В Тильзите Наполеон решился на полумеру и из земель, отобранных у Пруссии, создал герцогство Варшавское, номинально подчиненное саксонскому королю, а фактически контролируемое императором Франции. А Саксонское королевство тоже было подчинено Наполеону— и непосредственно, и через Рейнский союз.

По Шенбруннскому миру между Австрией и Францией, заключенному 14 октября 1809 г. (н. ст.), герцогство Варшавское получало от Австрии Западную Галицию.

В 1807 г. Наполеон присваивает титул короля Саксонии саксонскому курфюрсту Фридриху Августу III и одновременно назначает его великим герцогом Варшавским. Поляков император спросить так и не удосужился, но они и без того были в восторге. Во-первых, шляхта была рада хоть какому-то польскому государственному образованию, во-вторых, именно представители династии саксонских курфюрстов должны быть польскими королями, по проекту конституции от 3 мая 1781 г., и, в-третьих, курфюрст Фридрих Август III был внуком курфюрста Саксонии Фридриха Августа II, который по совместительству был и предпоследним польским королем Августом III. Вдобавок Фридрих Август бегло говорил по-польски.

Между тем британский флот как пиратствовал до Тильзитского мира, так продолжал действовать и далее. Просвещенные мореплаватели считали своим врагом любое нейтральное государство в Европе и, соответственно, топили его корабли и жгли прибрежные города.

В августе 1807 г. внезапному нападению англичан подверглось Датское королевство, которое предпринимало отчаянные попытки остаться в стороне от всех европейских войн.

26 июля 1807 г. из Ярмута вышла британская эскадра адмирала Гамьбье в составе 25 кораблей, 40 фрегатов и малых судов. За ней несколькими отрядами шла армада из 380 транспортных судов, на которые был посажен 20-тысячный десант. 1 августа британская эскадра появилась в Большом Бельте.

8 августа к наследному принцу, регенту Фредерику[123] явился британский посол Джексон и заявил, что Англии достоверно известно намерение Наполеона принудить Данию к союзу с Францией, что Англия этого допустить не может и что в обеспечение того, что этого не случится, она требует, чтобы Дания передала ей весь свой флот до заключения мира с Францией и чтобы английским войскам было разрешено оккупировать Зеландию, остров, на котором расположена столица Дании. Принц отказался. Тогда британский флот в течение почти шести дней бомбардировал Копенгаген, а на берег был высажен английский десант. Половина города сгорела, в огне погибли свыше двух тысяч его жителей. Командовавший датскими войсками у Копенгагена престарелый (72-летний) генерал Пейман капитулировал. Англичане увели весь датский флот, а верфи и морской арсенал сожгли.

Принц Фредерик не утверждал капитуляции и велел предать Пеймана военно-полевому суду. Но, увы, это уже не могло помочь Дании.

Российский императорский дом имел родственные связи с датским и голштинским дворами. Кроме того, Дания уже сто с лишним лет была союзницей России в войнах со Швецией.

В октябре 1807 г. Россия предъявила Англии ультиматум — разрыв дипломатических отношений до тех пор, пока не будет возвращен Дании флот и возмещены все нанесенные ей убытки.

Началась вялотекущая англо-русская война. Посольства были взаимно отозваны. Указом сената от 20 марта 1808 г. Александр I наложил запрет на ввоз английских товаров в Россию. Наполеон предложил России заставить Швецию закрыть ее порты для британских кораблей.

21 января (2 февраля) 1808 г. Наполеон отправил письмо Александру I: «Ваше величество прочли речи, говоренные в английском парламенте, и решение продолжать войну до последней крайности. Только посредством великих и обширных средств можем мы достигнуть мира и утвердить нашу систему. Увеличивайте и усиливайте вашу армию. Вы получите от меня всю помощь, какую я только в состоянии вам дать. У меня нет никакого чувства зависти к России; напротив, я желаю ее славы, благоденствия, распространения. Вашему величеству угодно ли выслушать совет от человека, преданного вам нежно и искренне? Вам нужно удалить шведов от своей столицы; вы должны с этой стороны распространить свои границы как можно дальше. Я готов помочь вам в этом всеми моими средствами».

А 5 февраля Наполеон заявил русскому послу в Париже графу Толстому, что он согласится на то, чтобы Россия приобрела себе всю Швецию, не исключая и Стокгольма. Наполеон шутил, что, мол, прекрасные петербургские дамы не должны больше слышать шведских пушек (он намекал на Красногорское сражение в 1790 г.).

В свою очередь, Англия в феврале 1808 г. заключила со Швецией договор, по которому она обязалась платить Швеции по одному миллиону фунтов стерлингов ежемесячно во время войны с Россией, сколько бы она ни продолжалась. Кроме того, англичане обещали предоставить Швеции 14 тысяч солдат для охраны западных границ Швеции и ее портов, в то время как все шведские войска должны были отправиться на восточный фронт, против России.

Формально повод для начала войны дали сами шведы. 1 (13) февраля 1808 г. шведский король Густав IV сообщил послу России в Стокгольме, что примирение между Швецией и Россией невозможно, пока Россия удерживает Восточную Финляндию, присоединенную к России по Абоскому договору 1743 г.

Спустя неделю Александр I ответил на вызов шведского короля объявлением войны.

В ходе войны 1808—1809 гг. шведы были разбиты на суше и на море. 5 (17) сентября 1809 г. в городе Фридрихсгам был подписан мирный договор между Россией и Швецией. Шведы были вынуждены передать России всю Финляндию.

В 1810 г. Александр I заявил, что Финляндия должна стать «крепкой подушкой Петербурга». Тут «лживый византиец» (Наполеон) и «властитель слабый и лукавый» (Пушкин) не врал — России Финляндия была нужна лишь для защиты своей северной столицы. Чтобы сделать приятное финнам, Александр I передал Великому княжеству Финляндскому Выборгскую губернию, присоединенную к России еще при Петре I. Это был чисто формальный жест, как, например, наш Хрущев подарил Украине Крым, но он имел позднее печальные последствия для России.

18 декабря 1806 г., то есть еще до Тильзита, турецкий султан Селим III издал фирман о войне с Россией. В фирмане на Россию возлагалась ответственность за захват «мусульманских земель Крыма и Гюрджистана (Грузии)», вмешательство во внутренние дела Османской империи, то есть в управление Ионическими островами и Дунайскими княжествами. Одновременно султан призвал всех правоверных к джихаду — священной войне против России.

Поскольку Александр даже во время мира с Францией не желал перебрасывать на турецкий фронт основные силы русской армии, сосредоточенные на западных границах, война длилась с перерывами свыше пяти лет.

И лишь в мае 1812 г. был окончательно подписан Бухарестский мир. Согласно его условиям, в состав России включалось междуречье Прута и Днестра, то есть Бессарабия с крепостями Хотин, Бендеры, Аккерман, Килия и Измаил, а также все области Закавказья — до Арпачая, Аджарских гор и Черного моря.

Как видим, поражение при Фридланде и «позорный» Тильзитский мир привели к большим территориальным приобретениям Российской империи.

Россия могла получить куда больше и, в конце концов, решить свою главную задачу — обеспечение свободного выхода из Черного моря. Но увы, увы...

Необузданное честолюбие Александра и интересы русских немцев вновь ввели Россию в войну.

Так что получается, что Наполеон не был агрессором? А как же школьные учебники? А кинофильм «Гусарская баллада»: «На родину надвинулась беда, второго в день форсировали Неман нежданно Бонапартовы войска».

Увы, агрессором был не злодей Бонапарт, а наш родной Александр Благословенный. Для него Тильзитский мир стал лишь необходимой передышкой перед новой войной.

Я не буду говорить о резком увеличении численности армии, о реформах Аракчеева в артиллерии и т.д. Это меры необходимые, и считать их поводом к войне просто глупо. Вспомним пословицу: «Хочешь мира — готовься к войне».

Однако, когда Наполеон попросил руки сестры Александра I Анны, ему отказали в довольно грубой форме. Между тем тогда была свободна и другая дочь Павла I, Екатерина. Самое забавное, что наши историки, особенно дамы, ставили в заслугу царю этот отказ. Как можно отдать сестру «узурпатору и врагу рода человеческого»? Между тем вся Европа и до, и после 1815 г. считала Наполеона величайшим человеком своего времени.

Наконец, император постоянно был в разъездах, и ему от русской великой княжны нужно было лишь одно — родить здорового наследника. Кроме этого, на ее долю приходились лишь роскошные дворцы, балы, охота и т.д.

Александр I упекал своих сестер и в Тверь, и в захолустные германские княжества, а вот Париж был недостоин русской великой княжны!

Наши историки много пишут о том, что континентальная блокада-де подорвала экономику России. Это не совсем так. Закрыв английский рынок, Наполеон открыл для России общеевропейский рынок. Но Александр и тут решился на конфронтацию с Францией. По совету Сперанского царь в декабре 1810 г. издал новый таможенный тариф, больше всего затрагивавший торговлю с Францией. По этому тарифу пошлина на бочку вина составляла 80 рублей, а ввоз водки и предметов роскоши вообще запрещался. Царь приказал всякий контрабандный товар попросту сжигать.

Не следует забывать, что на экономику России существенно влияло закрытие Проливов в связи с пятилетней русско-турецкой войной.

В 1811 г. началось сосредоточение русских армий на границах с герцогством Варшавским. 17 октября 1811 г. в Петербурге между Россией и Пруссией был подписан секретный военный договор, направленный против Франции. Любопытно, что генерал Шарнгорст, подписавший договор, прибыл в Петербург под чужой фамилией.

В феврале 1812 г. Александр I заявил: «Я скорее готов вести войну в течение десяти лет... удалиться в Сибирь... чем принять для России те условия, в каких находятся сейчас Австрия и Пруссия»[124].

Наполеон ответил сосредоточением своих войск на Одере и Висле. Там он с горечью заметил русскому генералу Чернышеву: «Такая война из-за пустяков».

Итак, нравится нам или нет, но Наполеон в 1811 г. не желал воевать с Россией. Его войска завязли в войне на Пиренейском полуострове, континентальная блокада оказалась не столь эффективной, как думал Наполеон, и нужно было что-то делать с Англией. Наконец, французская буржуазия получила от войны больше, чем могла мечтать, и теперь хотела от власти лишь одного — мира. Определенная усталость наблюдалась и во французской армии. Один из генералов зло писал жене: «Мы [то есть армия] вернемся в Париж лишь после похода в Китай». Письмо было перлюстрировано полицией, а копия передана императору.

Александр еще в октябре 1811 г. готовил ультиматум Наполеону, а 27 апреля 1812 г. царь поручил графу Куракину передать его. В ультиматуме Александр требовал эвакуации шведской Померании и ликвидации французских разногласий со Швецией, эвакуации прусских областей, сокращения данцигского гарнизона, разрешения торговли с нейтральными государствами. В случае принятия Францией этих предварительных условий Александр изъявлял готовность вести переговоры о компенсации за Ольденбург и об изменении русских тарифов, применяемых к французским товарам.

Однако незадолго до этого в парижской квартире генерала Чернышева был произведен обыск, давший неоспоримые доказательства того, что Чернышев добыл секретные документы, подкупив одного из служащих Военного министерства, некоего Мишаля. 13 апреля Ми-шаль предстал перед судом присяжных, который приговорил его к смертной казни.

Осуждение Мишаля можно рассматривать как заочное осуждение России. Так что аудиенция 27 апреля, на которой Куракин передал Наполеону ультиматум, была бурной. Наполеон кричал: «Вы дворянин, как вы смеете делать мне подобные предложения? Вы поступаете, как Пруссия перед Иеной!»

Александр и не рассчитывал, что Наполеон примет его ультиматум, и поэтому еще 21 апреля выехал из Петербурга к армии. Русский император приблизил к себе всех, кто в Европе ненавидел Наполеона. Среди них были швед Армфельд, немцы Фуль, Вольцоген, Винценгероде, эльзасец Анштетт, пьемонтец Мишо, итальянец Паулучччи, корсиканец Поццо ди Борго, британский агент Роберт Вильсон. 12 июня в Россию прибыл барон фон Штейн. Эти иностранцы образовали военную партию, еще более непримиримую, чем самые ярые русские милитаристы.

Таким образом, вопрос о том, был ли Наполеон агрессором, нанеся превентивный удар России, остается открытым.

История, как принято говорить, не терпит сослагательного наклонения, но, на мой взгляд, нашим историкам пора бы дать ответ, а что было бы, если бы Наполеон получил в жены русскую княжну и континентальную блокаду царь бы вел, согласно всем статьям договоров, благо наши воры все равно нашли бы в ней миллион лазеек. Наконец, сосредоточение войск можно было бы вести за несколько сотен километров от западной границы и т.д. И тут более чем очевидно, что Наполеону просто в голову не пришло бы лезть в снежную Россию.

Еще академик Тарле предупреждал о недопустимости проведения аналогий между 1812 и 1941 годами и между Наполеоном и Гитлером. Фюреру нужно было жизненное пространство, он заранее спланировал уничтожение большей части русского населения, заранее запретил своим генералам и думать о возможности возрождения какой-либо государственности в России после уничтожения СССР.

Я вовсе не пытаюсь утверждать, что Наполеон был добрым и миролюбивым человеком. Но в высочайшем уровне аналитического мышления великого полководца и политика пока никто не сомневался. Он прекрасно понимал, что к Франции было присоединено столько территорий, что для их освоения не хватит и ста лет. Поэтому он, начиная с 1802 г., непрерывно ищет прочного мира со своими противниками. Походы Наполеона прекратились бы, если бы Англия всерьез выполняла все статьи Амьенского мира или после Аустерлица заключила с ним новый компромиссный мир.

Но вот Наполеон перешел Неман. Каковы же планы этого «вероломного агрессора»? У Наполеона одна только мысль — разбить противника и заключить мир. При этом он не претендовал ни на один квадратный метр русской территории. Единственное требование к Александру было оставить территориальный статус-кво, выполнять ранее подписанные договоры и не помогать его врагам.

А каковы же условия у жертвы «агрессии»? «Или я, или Наполеон. Мы вместе не может царствовать!» — заявил Александр I еще до Бородина.

Глава 11 НАПОЛЕОН ФОРСИРУЕТ НЕМАН

«В феврале 1811 г. все части, назначенные войти в состав Великой армии, были уже сформированы, но не были еще соединены. Они тянулись, разместившись по квартирам в Германии, Северной Франции и Италии, на пространстве от Данцига до Парижа, от острова Текселя до Вены. Когда в северо-восточном углу этого громадного четырехугольника гарнизон Данцига едва достиг двадцатипятитысячного состава, когда герцогство Варшавское выбивалось из сил, чтобы выставить шестьдесят тысяч воинов, армия Даву, поставленная у основания Датского полуострова, насчитывала сто тысяч отборного французского войска, усиленного несколькими немецкими полками. Она должна была составить первый корпус Великой армии. Далее, между Эльбой и Рейном, государства Конфедерации собрали сто двадцать две тысячи человек. Прибавив к своим войскам саксонцев, баварцев, вюртембержцев, вестфальцев, бригады Берга, Гессена и Бадена, т.е. войска, выставленные и снаряженные королями и принцами, Наполеон имел материал для сформирования трех полных корпусов — 6-го, 7-го и 8-го — и нескольких вспомогательных дивизий и бригад. Для образования 2-го корпуса были назначены три дивизии Удино и две его же кавалерийские бригады, собранные у границ Вестфалии. Для 3-го — пятьдесят тысяч человек Нея, сгруппированных около Майнца. К югу от Германии, за Альпами, стояла наготове итальянская армия, которую имелось в виду назвать 4-м корпусом. В ее состав входили, кроме нескольких французских дивизий, итальянская королевская гвардия, линейные и легкие войска Цизальпинского королевства, полк кроатов, испанский Жозефа Наполеона полк, далматский полк, французские и итальянские егеря — всего восемьдесят тысяч под командой Евгения, при котором назначен был состоять в роли руководителя и советника Жюно. В самой Франции ждали приказания двинуться в путь гвардия, парки артиллерии, запасы материальной части и девять тысяч повозок для перевозки провианта»[125], — так описывает сборы наполеоновской армии французский историк Альберт Вандаль.

К этому надо добавить части, сформированные из поляков в Варшавском княжестве. 1-я пехотная дивизия Залончека (3-й, 15-й и 16-й пехотные полки), 2-я пехотная дивизия Домбровского (1-й, 6-й, 14-й и 17-й пехотные полки), 3-я пехотная дивизия Княжевича (2-й, 8-й и 12-й пехотные полки) и кавалерийская дивизия Каминского (5-й конный Егерский, 7-й, 8-й и 11-й уланские, 13-й гусарский и 14-й кирасирный полки).

При каждой пехотной дивизии находилась бригада кавалерии в составе двух полков (4-й конно-егерский и 12-й уланский, 1-й конно-егерский и 15-й уланский, 9-й уланский и 10-й гусарский полки, две пешие и конная роты). К корпусу была придана еще саперная рота.

Остальные войска находились в составе французских корпусов и образовали две пехотные бригады Радзивилла[126] (5-й, 10-й и 11-й пехотные полки), бригаду Жолтовского (4-й, 7-й и 9-й пехотные полки) и кавалерийскую бригаду Рожницкого (2-й, 3-й и 16-й уланские полки). Бригады Радзивилла вошли в состав дивизии Гранжана X корпуса Макдональда, бригада Жолтовского — в дивизию Жерара XI корпуса Виктора. Кавалерийская бригада Рожницкого находилась в IV кавалерийском корпусе Латур-Мобура. Кроме того, 13-й пехотный полк был оставлен гарнизоном в Замостье.

Польское панство давно мечтало о войне с Россией и было несказанно радо походу Великой армии. К примеру, польский поэт Адам Мицкевич, увидев французские войска, входящие в город Ковно, на радостях написал целую поэму «Пан Тадеуш». Там, в частности, говорилось:

Идет сраженье... Где?— не знают.
«Где ж битва?» — молодежь кричит
И брать оружие спешит.
А группы женщин простирают
В молитвах руки к небесам,
В надеждах, волю дав слезам;
«За нас, — все хором восклицают, —
Сам Бог: с Наполеоном — Он,
А с нами — сам Наполеон!»

Всего в Великой армии было собрано 467 батальонов и 477 эскадронов. Итого — 448 тысяч солдат и 1200 орудий. Тыл Великой армии охраняли IX корпус Виктора и XI корпус Ожеро, итого — 94 тысячи солдат.

Наполеон вопреки расхожему мнению тщательно продумал систему снабжения Великой армии. Район Вислы от Варшавы до устья оборудовался как база, главным складочным пунктом стал Данциг, где к январю 1812 г. был заготовлен 50-дневный запас продовольствия для 400 тысяч человек и 50 тысяч лошадей. Значительные магазины имелись в Варшаве, Модлине, Торне и Мариенбурге. Артиллерийские запасы сосредотачивались в Модлине и Торне; госпитали — в Варшаве, Торне, Влоцлавске, Мариенбурге, Эльбинге и Данциге. Обеспечением базы служили крепости Данциг, Торн, Модлин, укрепления Праги, Варшавского предместья и Замостья.

Император Наполеон выехал из Дрездена 29 мая 1812 г. (ст. с.) и уже 23 июня был на берегу Немана. Александр выехал из Петербурга к армии еще раньше — 21 апреля и через четыре дня был в Вильно.

И тут Наполеон сделал последний жест к примирению. 18 мая в Вильно к Александру I прибывает специальный посланник Наполеона, граф Нарбонн — аристократ, бывший министр Людовика XVI. Царю очень хотелось представить себя жертвой агрессии, но в то же время он не желал никаких переговоров. Нарбонна просто заболтали, а потом бесцеремонно выставили из Вильны.

Как писал академик Тарле: «Александр не только опасался вымолвить графу Нарбонну хоть одно слово, которое походило бы на капитуляцию перед Наполеоном, но он считал даже самое присутствие Нарбонна в Вильне компрометирующим. Нарбонн приехал в Вильну 18 мая, говорил в этот день с царем, потом 19 мая снова говорил с царем, у которого и обедал. Но 20 мая утром к нему ни с того ни с сего пришли граф Кочубей, Нессельроде и еще кое-кто из царской свиты "с прощальными визитами". Он вовсе не собирался уезжать, когда ему принесли с царской кухни много великолепных, вкуснейших съестных припасов и вин "на дорогу". Только он приготовился удивиться этой новой непрошеной любезности, как все эти странности разъяснились: к графу Нарбонну явился курьер, почтительно уведомивший его сиятельство, что лошади для него "уже готовы" и в шесть часов вечера он может уехать из Вильны.

Нарбонну оставалось только прямым путем отправиться из Вильны к Наполеону в Дрезден. После его доклада о предстоящей войне заговорили уже с абсолютной уверенностью»[128].

О чем думал Александр, затевая войну с Наполеоном? Думаю, что он просто стал жертвой обстоятельств. Царь очень боялся Наполеона, но еще больше боялся призрака Михайловского замка. Недаром этот роскошный дворец, главная императорская резиденция в Петербурге, простоял 20 лет в полнейшем запустении. Недовольство дворянства, британское золото и бешеное честолюбие «любимой сестры» Екатерины III поставили Александра перед альтернативой — война или лишение престола. Последнее в России означало смерть. Ни один отрекшийся от престола монарх не умер своей смертью.

Следует заметить, что Александр и его министры основательно подготовились к войне. Так, после заключения Тильзитского мира Александр не распустил ополчения, специально созванного для борьбы с Наполеоном, как обещалось в манифесте, а решил оставить его на пополнение армии и флота, назвав одну его часть подвижной милицией, а другую — подвижным земским войском. В армию были направлены 168 117 человек и на флот — 9265 человек. Эти последние акты вызвали волнения среди ополченцев.

Недостаток людей заставил правительство издать ряд постановлений об определении в армию бродяг, даже если они не отвечали установленным нормам по росту.

Одновременно были даны инструкции о порядке предъявления квитанций и внесения денежных взносов купцами вместо поставки рекрутов.

В 1807 г. решено было призывать также скопцов. Решение об этом было повторено в 1808 г.

Новый рекрутский набор проводился только в 1808 г., из расчета 5 рекрутов с 500 душ. Он должен был пойти на пополнение войск и запасных рекрутских депо. Потребность выражалась в 118 300 человек, собраны же были только 38 906 человек. Вот почему в 1809 г. был проведен 79-й набор из того же расчета. Назначены к сбору были 82 146 человек, собраны — около 60 тысяч.

Усиленные наборы продолжались и в 1810— 1811 гг. в связи с угрозой новой войны с Францией. 80-й набор, из расчета 3 рекрута с 500 душ, дал 94 589 человек; 81-й набор (по 4 рекрута с 500 душ) дал 120 тысяч при расчете в 135 тысяч человек. В 1812 г. проводилось три набора. По чрезвычайному, 82-му набору (2 рекрута с 500 душ) предполагалось собрать 70 тысяч человек. Вслед за ним начался 83-й набор (по 8 рекрутов с 500 душ), по которому предполагалось собрать 181 585 человек. Но так как из 18 207 944 податных душ 3 555 798 человек были на занятой французами территории, то собрать удалось только 166 563 человека. Вот почему в ноябре 1812 г. был проведен 84-й набор, из расчета 8 рекрутов с 500 душ, лишь в Лифляндии — 1 человек с 50 душ. Он должен был дать 167 686 человек.

Таким образом, страна только за один год должна была поставить почти 420 тысяч рекрутов. Предельный возраст призываемых пришлось увеличить с 35 до 40 лет и разрешить принимать рекрутов с 18 лет. Кроме того, уменьшили предельный рост (на 2 вершка — около 9 см) и допустили прием рекрутов с телесными недостатками. Однако и этих мер было мало, поэтому вынуждены были снова обращаться к созыву народного ополчения.

К июню 1812 г. на западных границах России находились три армии.

1-й Западной армией командовал генерал от инфантерии Барклай де Толли. В ее состав входили 149 батальонов пехоты, 144 эскадрона конницы и 18 казачьих полков. Всего 127,5 тысячи человек при 559 орудиях.

2-й Западной армией командовал генерал от инфантерии князь Багратион. В ее составе было 46 батальонов пехоты, 52 эскадрона конницы и 9 казачьих полков. Всего 39,5 тысячи человек.

Наконец, 3-й Обсервационной армией командовал генерал от инфантерии граф Тормасов. Эта армия прикрывала киевское направление и состояла из 54 бригад пехоты, 76 батальонов конницы и 10 казачьих полков. Всего 44 тысячи человек при 168 орудиях[129].

Итого — 211 тысяч человек при 906 орудиях. Такой большой армии с огромной огневой мощью никогда не было ни у Петра под Полтавой, ни у Румянцева, ни у Суворова.

Однако впервые в российской истории в армии не оказалось... главнокомандующего! Все командующие тремя армиями находились в одинаковом чине и не были подчинены друг другу. Ни у одного из них не было морального авторитета.

Барклай де Толли был умен и достаточно опытен в военном деле. Не берусь судить, действительно ли он сказал в 1807 г. в Мемеле известному историку Нибуру: «Если бы мне пришлось действовать против Наполеона, я вел бы отступательную борьбу, увлек бы грозную французскую армию в сердце России, даже на Москву, истощил бы и расстроил ее и, наконец, воспользовавшись суровым климатом, заставил бы Наполеона на берегах Волги найти вторую Полтаву». Или это придумал Нибур задним числом? Но, увы, Барклай не только не пользовался авторитетом, но, скорее, был ненавидим русской частью генералитета и офицерства. Тут стоит заметить, что примерно половина наших генералов не были этническими русскими и большинство их составляли немцы.

Багратион был храбр, но он были лишь превосходным исполнителем стратегических планов Суворова и Кутузова. Соответственно, о том, чтобы сделать его главнокомандующим, речь никогда не заходила. Наконец, Александр I не забыл его связи с Екатериной III.

Тормасов и подавно не годился в главнокомандующие.

Большую роль в окружении царя играл прусский генерал Фуль (Пфуль). Когда в 1806 г. началась война Пруссии с Наполеоном, то Фуль, бывший докладчиком по делам Главного штаба при прусском короле Фридрихе-Вильгельме III, составил, по обыкновению, самый непогрешимый план разгрома Наполеона. Война началась 8 октября, а уже 14 октября, ровно через шесть дней, Наполеон и маршал Даву в один и тот же день уничтожили всю прусскую армию в двух одновременных битвах, при Иене и при Ауэрштадте. В этот страшный час прусской истории Фуль изумил всех: он стал хохотать, как полоумный, издеваясь над погибшей прусской армией за то, что она не выполнила в точности его плана. Слова «как полоумный» применил к Фулю в данном случае наблюдавший его Клаузевиц. После этого краха Фуль перешел на русскую службу. Он поселился в Петербурге и тут стал преподавать военное искусство императору Александру. Александр уверовал в гениальность своего учителя и взял с собой на войну 1812 г. этого раздраженного, упрямого, высокомерного неудачника, не выучившегося за шесть лет пребывания в России ни одному русскому слову и презиравшего русских генералов за незнание, как ему казалось, стратегической науки.

По совету Фуля Александр, не спросив ни Барклая, ни Багратиона, приказал устроить «укрепленный лагерь» в местечке Дриссе, на Двине. По мысли Фуля, этот лагерь, где предполагалось сосредоточить до 120 тысяч человек, мог по своему срединному положению между двумя столбовыми дорогами воспрепятствовать Наполеону идти либо на Петербург, либо на Москву. И когда Наполеон внезапно перешел через Неман, русской армии было велено отступать на Свенцяны, а оттуда в Дриссу

«Дрисский лагерь мог придумать или сумасшедший, или изменник», — категорически заявили в глаза Александру некоторые генералы посмелее, когда армия с царем и Барклаем во главе оказалась в Дриссе. «Русской армии грозят окружение и позорная капитуляция, Дрисский лагерь со своими мнимыми "укреплениями" не продержится и нескольких дней», — утверждали со всех сторон в окружении Александра.

Находившийся в небольших чинах при армии Барклая Клаузевиц, осмотревший и изучивший этот лагерь как раз перед вступлением туда 1-й русской армии, делает следующий вывод: «Если бы русские сами добровольно не покинули этой позиции, то они оказались бы атакованными с тыла, и, безразлично, было бы их 90 или 120 тысяч человек, они были бы загнаны в полукруг окопов и принуждены к капитуляции».

Нелепый план Фуля — плохое подражание Бунцловскому лагерю Фридриха II — был, конечно, оставлен уже спустя несколько дней после вторжения Наполеона, но существенный вред эта фантазия бездарного стратега успела все-таки принести. Согласно идее таких «укрепленных лагерей», обороняющийся должен действовать непременно при помощи двух разъединенных армий: одна защищает лагерь и задерживает осаждающего неприятеля, а другая, маневрируя в открытом поле, тревожит осаждающих атаками и т.д. Русская армия и без того уже самой природой литовско-белорусского Полесья была разделена на две части, к тому же совершенно не известно было, куда и какими дорогами двинется Наполеон. А пока носились с планом дрисскои защиты, эти разделенные две русские армии и подавно не делали и не могли делать никаких усилий для своего соединения. На несколько дней засела 1 -я русская армия в этом лагере на левом берегу Двины, напротив местечка Дриссы, в сотне километров от Динабурга (Двинска), вверх по течению Двины.

Царь, по свидетельству очевидцев, прибыл в Вильно с твердым убеждением в пригодности плана Фуля. Однако все были против плана Фуля. Но никто ничего толкового не предлагал, кроме Барклая де Толли, которого слушали мало. Он советовал отступать, не идти на верный проигрыш генеральной битвы у границы.

Обстановка в штаб-квартире Александра I великолепно описана Львом Толстым. Он ехидно подметил: «...во всех речах всех говоривших была, за исключением Пфуля, одна общая черта. Которой не было на военном совете в 1805-м году. — Это был теперь хотя и скрываемый, но панический страх перед гением Наполеона, страх, который высказывался в каждом возражении. Предполагали для Наполеона всё возможным, ждали его со всех сторон, и его страшным именем разрушали предположения один другого»[130].

Тут я хочу обратить внимание на состояние русских крепостей, судьба которых обычно выпадает из поля зрения наших историков, описывающих наполеоновские войны. С древних времен московские князья, а затем цари тратили огромные средства на строительство и модернизацию крепостей на западных рубежах. Екатерина Великая не стала уделять должного внимания крепостям, да и, честно говоря, нужды в этом особой не было. Но почему Александр, который якобы защищал Россию от агрессора, не создал системы крепостей на западных границах своей империи? Наполеон быстро и эффектно завершал свои кампании разгромом в одной-двух битвах армий противника, но не любил осаждать крепости, и они иной раз защищались от французов по полгода, году и более.

И в 1812 г. мощные, хорошо укрепленные крепости могли надолго задержать Наполеона на западных рубежах. Но, увы, Динабург перестраивался, не был готов к обороне и был оставлен. Ковно, Гродно, Вильно имели лишь старинные (польские) укрепления и были сданы без боя. Смоленск по-прежнему числился крепостью, но в его стенах были огромные проломы, как писал Коленкур — «старые бреши». Любопытно, с каких времен они остались? С XVII века?

В Бобруйске с 1810-го по 1812 год наскоро построили девять земляных укреплений. И даже эти убогие укрепления позволили сравнительно небольшому гарнизону отбиваться от французов с июля по ноябрь 1812 г.

Плачевное состояние западных русских крепостей к 1812 г. — не результат нехватки средств в Военном министерстве и не просчет генералов. Это результат стратегии Александра I — наступать и воевать на чужой территории.

В ночь на 12 (24) июня французские войска форсировали Неман. Накануне Наполеон обратился к армии с воззванием: «Воины! Вторая Польская война начинается. Первая кончилась при Фридланде и в Тильзите. В Тильзите Россия поклялась на вечный союз с Францией и вечную войну с Англией. Ныне нарушает она клятвы свои. Она объявляет, что даст отчет в поведении своем, когда французы возвратятся за Рейн, предав на ея произвол союзников наших. Россия увлекается роком; да совершится судьба ея!»[131]

Я умышленно взял цитату из труда лауреата Ленинской и Государственной премий СССР, члена-корреспондента Академии наук СССР П.А. Жилина. А вот что сразу после обращения пишет наш классик: «Развязанная Наполеоном война против России была одной из самых несправедливых, грабительских войн. Армия Наполеона осуществляла в войне самые агрессивные цели контрреволюционной французской буржуазии, стремившейся к захвату новых источников сырья и рынков сбыта, видевшей в наполеоновской агрессии силу для превращения России в колонию, для порабощения русского народа, для установления мирового господства. Для русского народа война 1812 года с самого начала приняла народный, освободительный характер. Великий русский народ, поднявшийся на защиту своей страны, вел справедливую, национально-освободительную войну против вторгшейся в Россию захватнической армии Наполеона»[132].

Наполеон нес в феодальную Россию «контрреволюцию»? На самом деле подавляющее большинство русского дворянства считали Бонапартия «Робеспьером на коне»! Где и когда Наполеон говорил или писал о превращении России в колонию? Что, Жилин сам не читал собственного текста? Двумя абзацами выше сказано: «Вторая Польская война», то есть победа французского оружия и мир с условием невмешательства царя в германские дела. Как с пафосом писал Наполеон: «Мир, который мы заключим, будет прочен, и обеспечение уничтожит пятидесятилетнее гордое и неуместное влияние России на дела Европы»[133].

После переправы через Неман корпус Даву двинулся на Вильно. Вслед за ним пошла кавалерия Мюрата. Корпус Нея устремился к Скорули, а корпус Удино — к Янову. Днем 12 (24) июня в Ковно прибыл Наполеон.

Барклай выехал из Вильно 26 июня и пошел по направлению к Дрисскому укрепленному лагерю. Но уже когда он выходил из Вильно, и он сам, и Александр, и все окружающие царя были убеждены, что этот Дрисский лагерь — вздорная выдумка бездарного Фуля.

8 июля Александр прибыл в Дриссу и принялся объезжать лагерь во всех направлениях. Увы, царь был от природы органически лишен понимания войны и военного дела.

Барклай со стотысячной армией вступил в Дриссу 10 июля, а уже 16 июля со всеми войсками, бывшими в Дриссе, со всем обозом, со всеми запасами и с самим царем покинул Дрисский лагерь и пошел по направлению к Витебску. Первой большой остановкой на этом пути был Полоцк. И в Полоцке решилась благополучно головоломная задача, которая еще от Вильны, а особенно от Дриссы, стояла неотступно перед русским штабом: как отделаться от царя? Как поделикатнее и наиболее верноподданно убрать Александра Павловича подальше от армии?

И вот уговаривать царя уехать взялись самые влиятельные люди страны — Аракчеев, министр полиции Балашов и государственный секретарь Шишков. Наконец, из Твери Александр получил несколько резких писем от Екатерины III. В одном из них говорилось: «Если я хотела выгнать вас из армии, как вы говорите, то вот почему: конечно, я считаю вас таким же способным, как ваши генералы, но вам нужно играть роль не только полководца, но и правителя. Если кто-нибудь из них дурно будет делать свое дело, его ждут наказание и порицание, а если вы сделаете ошибку, все обрушится на вас, будет уничтожена вера в того, кто, являясь единственным распорядителем судеб империи, должен быть опорой»[134].

В результате Александр I покинул армию. Следует заметить, что все Голштейн (Гольштейн), имеются в виду потомки Петра III, как цари, так и великие князья, всю жизнь занимались исключительно военным делом, но ничего в нем не смыслили. Зато они обладали удивительным чутьем или, если хотите, даром предвидения. Когда «гроза 12-го года» миновала, то, предвидя успех, Александр I поехал в армию. Туда же рванулись его братья, Константин и Михаил, но царь не хотел делиться славой и допустил братьев во Францию только в конце 1814 г.

В Крымскую кампанию великие князья прибыли в Севастополь лишь после окончания боевых действий. Зато в турецкую кампанию 1877 года на Балканский театр военных действий слетелись не менее десятка членов высочайшего семейства, каждый со свитой, а многие и с любовницами.

В феврале 1904 г. в Порт-Артуре оказались великие князья, Борис и Кирилл Владимировичи. Когда выяснилось, что легкой победы над «макаками» не ожидается, в апреле оба брата сели в специальный салон-вагон и с комфортом отправились в Петербург.

Ну, а в годы Первой мировой войны в армии и флоте числились свыше двух десятков великих князей, но ни один из них, равно как и сам царь, ни разу не оказался в досягаемости полевой артиллерии противника — 6 км! Зато наград они навешали друг на друга большой и тяжелый ящик!

Теперь Барклай мог единолично распоряжаться 1-й армией. Он приказал отступать на Витебск. Начальником его штаба был назначен А.П. Ермолов, генерал-квартирмейстером — полковник Толь.

До сих пор историки спорят, отступал ли Барклай по хорошо продуманному плану и готовился к «скифской войне» или действовал в зависимости от складывавшихся обстоятельств.

Лично я склоняюсь к последнему. Интересно мнение очевидца, участника войны 1812г., обер-квартирмейстера 6-го корпуса Липранди, автора замечательной критики военной литературы о 1812 годе, с анализом которого очень считались всегда специалисты: «Я смею заключать, что как до Смоленска, так и до самой Москвы у нас не было определенного плана действия. Все происходило по обстоятельствам. Когда неприятель был далеко, показывали решительность к генеральной битве и, по всем соображениям и расчетам, думали, наверное, иметь поверхность [одержать верх. — А.Ш.], но едва неприятель сближался, как все изменялось, и опять отступали, основываясь также на верных расчетах. Вся огромная переписка Барклая и самого Кутузова доказывает ясно, что они не знали сами, что будут и что должны делать»[135].

Академик Тарле писал: «У Барклая оказалось достаточно силы воли и твердости духа, чтобы при невозможном моральном положении, когда его собственный штаб во главе с Ермоловым тайно агитировал против него в его же армии и когда командующий другой армией, авторитетнейший из всех русских военачальников, Багратион, обвинял его довольно открыто в измене, — все-таки систематически делать то, что ему повелевала совесть для спасения войска. Агитация против Барклая шла сверху. От своих генералов и полковников солдаты научились говорить вместо "Барклай де Толли" — "Болтай да и только"; от начальства они узнали, что Ермолов будто бы просил царя "произвести его, Ермолова, в немцы", потому-де, что немцы получают награды; сверху вниз шли слухи, что состоящий при Барклае Вольцоген — наполеновский шпион. Все это еще до Смоленска делало положение крайне трудным. Доверие к главнокомандующему явно было подорвано, и каждый новый этап отступления усиливал зловещую молву о Барклае»[136].

Любопытно, что первая стычка с французами произошла 16 (28) июня, то есть спустя четыре дня после форсирования ими Немана, да и то имела место у деревни Девельтово, на северном вспомогательном направлении, в 15 км западнее Ковно.

Наиболее известная стычка произошла у деревни Салтановка 11 июля, у дороги Могилев — Быхов, в ходе неудачной попытки прорыва Багратиона к Могилеву. За неимением других царские пропагандисты превратили эту стычку в подвиг, «достойный героев античности». Толстой по сему поводу писал: «Офицер с двойными усами, Здржин-ский, рассказывал напыщенно о том, как Салтановская плотина была Фермопилами русских, как на этой плотине был совершен генералом Раевским поступок, достойный древности. Здржинский рассказывал поступок Раевского, который вывел на плотину своих двух сыновей под страшный огонь и с ними рядом пошел в атаку. Ростов слушал рассказ и не только ничего не говорил в подтверждение восторга Здржинского, но, напротив, имел вид человека, который стыдится того, что ему рассказывают, хотя и не намерен возражать. Ростов после Аустерлицкой и 1807 года кампаний знал по своему собственному опыту, что, рассказывая военные происшествия, всегда врут, как и сам он врал, рассказывая; во-первых, он имел настолько опытности, что знал, как все происходит на войне совсем не так, как мы можем воображать и рассказывать... "Во-первых, на плотине, которую атаковали, должна была быть, верно, такая путаница и теснота, что ежели Раевский и вывел своих сыновей, то это ни на кого не могло подействовать, кроме как человек на десять, которые были около самого его, — думал Ростов, — остальные и не могли видеть, как и с кем шел Раевский по плотине. Но и те, которые видели это, не могли очень воодушевиться, потому что им было за дело до нежных родительских чувств Раевского, когда тут дело шло о собственной шкуре? Потом, оттого, что возьмут или не возьмут Салтановскую плотину, не зависела судьба отечества, как нам описывают это про Фермопилы. И, стало быть, зачем же было приносить такую жертву? И потом, зачем тут, на войне, мешать своих детей? Я бы не только Петю-брата не повел бы, даже и Ильина, даже этого чужого мне, но доброго мальчика, постарался бы поставить куда-нибудь под защиту", — продолжал думать Ростов, слушая Здржинского. Но он не сказал своих мыслей: он и на это уже имел опыт. Он знал, что этот рассказ содействовал к прославлению нашего оружия, и потому надо было делать вид, что не сомневаешься в нем. Так он и делал»[137].

«Тревога в Петербурге была большая, и придворная аристократия не очень задерживалась в том году в столице. Панически трусила мать Александра, вдова Павла I, императрица Мария Федоровна. Она все куда-то собиралась, укладывалась, наводила справки о максимально безопасных местах и т.д. Лишь когда Александр приехал в Петербург, где благоразумно и просидел всю войну, Мария Федоровна несколько поуспокоилась. В такой же тревоге находился и цесаревич Константин Павлович. Но он больше возлагал свои надежды не на бегство, а на скорейший мир с Наполеоном. Впрочем, Константин еще пока был "при армии", т.е. путался в штабе, давал советы, раздражал Барклая до того, что молчаливый и сдержанный Барклай начинал несправедливо нападать на своих адъютантов за невозможностью выругать от души назойливого цесаревича, который не только своей надменной курносой физиономией, но и нелепостью мышления напоминал своего отца Павла Петровича»[138].

Всего только часом позже ухода русских войск из Вильна туда вступил Наполеон с авангардом. После занятия города Наполеон писал императрице Марии-Луизе: «Мой друг, я в Вильне и очень занят. Мои дела идут хорошо, неприятель был очень хорошо обманут... Вильна — очень хороший город с 40 тысячами жителей. Я поселился в довольно хорошем доме, где немного дней тому назад жил император Александр, очень тогда далекий от мысли, что я так скоро войду сюда».

Наполеон пробыл в Вильне с 28 июня по 16 июля 1812 г. Польское дворянство чествовало его на все лады. Его называли спасителем и отцом польского отечества, воскресителем Польши из мертвых и т.д.

Любопытно, что, несмотря на столь стремительное отступление, Барклай ухитрился начать пропагандистскую войну. Арман де Колен-кур писал: «Печатные листки за подписью Барклая, подброшенные на наши аванпосты, доказывали, что он не очень щепетильно разбирался в применяемых средствах, так как в этих листках французов и немцев призывали покинуть свои знамена, обещая устроить их в России.

Император Наполеон был, по-видимому, этим удивлен:

— Мой брат Александр не считается больше ни с чем, — сказал он, — я тоже мог бы объявить освобождение его крестьян; он ошибся в силе своей армии, не умеет руководить ею и не хочет заключить мира; это не очень последовательно. Когда вы не являетесь более сильным, то надо быть лучшим дипломатом, а дипломатия Александра должна заключаться в том, чтобы покончить с войной»[139].

8 июля Барклай с армией покинул Дрисский лагерь и пошел к Витебску. 25 июля французы двинулись на Витебск. Ночь с 25 на 26 июля Наполеон провел в палатке между Бешенковичами и Витебском. Страшная жара продолжалась, солдаты шли «в пылающей пыли», ветераны Великой армии вспоминали Египет и сирийские пустыни. Лето стояло неслыханно жаркое. «Мы задыхаемся», — писал Наполеон императрице.

Барклай отступал к Витебску. Генерал Дохтуров с арьергардом отбивался от наседавшего на него Мюрата. 26 июля шли упорные бои за Витебск. К вечеру на поле боя появился и сам Наполеон. Он надеялся на решающее сражение и ждал атаки русских. Однако тут Наполеону отказало чутье, он потерял в ожидании день 27 июля, а утром следующего дня, на рассвете к Наполеону прибыл ординарец с эстафетой от Мюрата: ночью Барклай ушел... Надежды Наполеона на быструю развязку снова рушились. На этот раз он уже совсем, казалось, держал победу в руках, и снова она ускользнула.

Теперь император не знал, что делать. Вспомним, что Наполеон в воззвании к солдатам говорил о Польской кампании, то есть войне на территории Польши. Естественно, император не имел в виду герцогство Варшавское, а подразумевал земли бывшей Речи Посполитой, присоединенные к России Екатериной Великой. Их в Париже по-прежнему считали польскими. Но вот все бывшие «польские земли» заняла Великая армия. Польская кампания закончилась, а ни победы, ни пленных нет.

Наполеон бесцельно пробыл в Витебске до 13 августа, и лишь тогда французская армия двинулась вперед. Теперь, наверное, впервые за всю свою военную карьеру Бонапарт не знал, где закончится его поход.

Глава 12 «ПРИЕХАЛ КУТУЗОВ - БИТЬ ФРАНЦУЗОВ»

14 и 15 августа у местечка Рассасны Наполеон со всеми корпусами своей армии перешел на левый берег Днепра, а Ней и Мюрат бросились на отряд Неверовского, стоявший на дороге от Ляд к Смоленску. Неверовский, отчаянно сопротивляясь, теряя людей, медленно отступал к Смоленску. Багратион приказал задерживать неприятеля сколько возможно.

Прикрываясь лесами и сложно маневрируя с целью скрыть от русских свой маршрут, Наполеон быстрыми переходами хотел идти к Смоленску левым берегом Днепра, но Неверовский с солдатами своей 27-й дивизии помешал этому и задержал его.

 15 августа маршал Ней с боем вошел в Красное и от Красного пошел к Смоленску, задерживаемый упорным сопротивлением небольшого отряда Неверовского.

Вытесненный и из местечка Ляды, и из Красного, Неверовский, отчаянно обороняясь от французских сил, по крайней мере в пять раз превышавших его отряд, отступал к Смоленску. Очевидец граф Сегюр говорит о «львином отступлении» Неверовского. У Неверовского была такая манера обучения солдат: он перед боем сам водил их посмотреть позицию и растолковывал смысл предстоящего. Солдаты Неверовского сражались во время этого убийственного отступления с полнейшим пренебрежением к опасности, каждый шаг отступления был устлан русскими трупами. «Русские всадники казались со своими лошадьми вкопанными в землю... Ряд наших первых атак кончился неудачей в двадцати шагах от русского фронта; русские (отступавшие) всякий раз внезапно поворачивались к нам лицом и отбрасывали нас ружейным огнем», — так писали французы об этой отчаянной обороне.

Истребленный на пять шестых отряд Неверовского вошел в Смоленск.

Багратион маневрировал у Смоленска, изнывая от палящей жары, не имея возможности ни кормить, ни поить людей и лошадей, ни укрепиться где-нибудь в ожидании неприятеля, который — дивизия за дивизией — проходил уже через Рудню, устремляясь за русской армией.

«Я не имею ни сена, ни овса, ни хлеба, ни воды, ни позиции», — писал Багратион Ермолову 29 июля (10 августа) в главный штаб Барклая, соединиться с которым Багратиону пришлось уже 3 августа. Барклай со своей армией уже успел пройти по этим местам. «...Два дни пробывшая здесь первая армия все забрала и все съела... Неприятель может из Рудни занимать нас фальшиво, а к Смоленску подступить; тогда стыдно и нехорошо!» Багратион требует, чтобы Барклай «по пустякам армию не изнурял». Он просит: «...поручить другому, а меня уволить».

Багратион решительно не хотел оставаться с Барклаем — «министром», как он его называл. «...Со мной поступают так неоткровенно и так неприятно, что описать всего невозможно. Воля государя моего. Я никак вместе с министром не могу. Ради бога, пошлите меня куда угодно, хотя полком командовать в Молдавию или на Кавказ, а здесь быть не могу; и вся главная квартира немцами наполнена так, что русскому жить невозможно и толку никакого нет. Ей-богу, с ума свели меня от ежеминутных перемен... Армия называется, только около 40 тысяч, и то растягивает, как нитку, и таскает назад и вбок». Он решительно требует его уволить. «Я думал, истинно служу государю и отечеству, а на поверку выходит, что я служу Барклаю. Признаюсь, не хочу», — писал 10 августа Багратион Аракчееву, уверенный, что тот покажет письмо царю.

Барклай под влиянием Багратиона и начальника своего штаба Ермолова, под впечатлением лихого кавалерийского налета Платова на генерала Себастиани (в Инкове), где удалось взять в плен несколько сот французов и два десятка повозок обоза, решил предупредить нападение на Смоленск и сам двинул было авангард в Рудню, но почти сейчас же отменил приказ. По выражению Клаузевица, он вообще стал как будто временно «терять голову». 13 и 14 августа его армия бесполезно «дергалась» то в Рудню, то из Рудни. Вечером 15 августа Барклаю донесли, что погибающий отряд Неверовского отброшен к Смоленску. Нужно было немедленно бросить все и спешить к городу.

  Русские и французские войска под Смоленском в августе 1812 г.

Узнав, что большие силы неприятеля посланы Наполеоном в обход Смоленска, к востоку — северо-востоку от Смоленска, на Дорогобуж, Багратион немедленно двинулся туда, чтобы занять Дорогобуж и не дать возможности неприятелю перерезать большую Московскую дорогу. Войск у него было мало, но главное, что его тревожило, это убеждение, что Барклай сдаст Смоленск. С постоялого двора Волчейки (за Смоленском) 5 (17) августа он отправил записку Барклаю: «...побуждаюся я покорнейше просить ваше высокопревосходительство не отступать от Смоленска и всеми силами стараться удерживать нашу позицию... Отступление ваше от Смоленска будет со вредом для нас и не может быть приятно государю и отечеству».

Багратион велел корпусу Раевского идти из Смоленска навстречу наступающим французам. Впереди Раевского должна была идти 2-я гренадерская дивизия, но дивизия эта три часа не трогалась с места, и Раевский поэтому ждал и терял драгоценное время. А дело оказалось вот в чем (предоставлю слово А.П. Ермолову): «Дивизией начальствовал генерал-лейтенант принц Карл Мекленбургский. Накануне он, проведя вечер с приятелями, был пьян, проснулся на другой день очень поздно и тогда только мог дать приказ о выступлении дивизии. После этого винный откуп — святое дело, и принц достоин государственного напитка»[140].

15 августа остатки отряда Неверовского встретились с подкреплением, которое привел Раевский.

16 августа с утра Наполеон уже стоял пред стенами Смоленска, и тогда же Раевский был осведомлен, что Багратион, узнав о решении Раевского, спешит к нему на помощь. «Дорогой мой, я не иду, я бегу, желал бы иметь крылья, чтобы скорее соединиться с тобою!» К вечеру Багратион уже был недалеко от Смоленска. Туда же начал подвигаться и Барклай.

16 августа Наполеон подошел к Смоленску и поселился в помещичьем доме в деревне Любне. По его плану, корпуса Даву, Нея и Понятовского должны были штурмом и взять Смоленск, а в это же время корпус Жюно, обойдя Смоленск, должен был выйти на большую Московскую дорогу и воспрепятствовать отступлению русской армии, если бы Барклай захотел снова уклониться от боя и уйти из Смоленска по направлению к Москве.

В шесть часов утра 16 августа Наполеон начал бомбардировку Смоленска, и вскоре начался первый штурм. Город оборонялся в первой линии дивизией Раевского. Сражение шло, то утихая, то возгораясь, весь день.

Ночью по приказу Барклая корпус Раевского, понесший громадные потери, был сменен корпусом Дохтурова. В четыре часа утра 17 августа битва под стенами Смоленска возобновилась, и почти непрерывный артиллерийский бой длился до пяти часов вечера, то есть 13 часов. В пять часов вечера весь «форштадт» Смоленска был объят пламенем, стали загораться отдельные районы города. Приступ за приступом следовал всякий раз после страшной канонады, служившей подготовкой, и всякий раз русские войска отбивали эти яростные атаки. В ночь с 17 на 18 августа канонада и пожары усилились.

Как писал Коленкур: «В четыре часа утра несколько мародеров, давно выжидавших момента, проникли в город через старые бреши, которые неприятель даже не потрудился заделать, в пять часов утра император узнал, что город эвакуирован. Он приказал, чтобы войска входили туда только корпусами, но солдаты уже проникали в город через различные проходы, которые им удалось открыть. Император сел на лошадь, осмотрел городскую стену с восточной стороны и вступил в город через старую брешь. Он проехал потом по городу и отправился к мосту. Там он провел целый день, чтобы ускорить его восстановление.

Все казенные здания на городской площади и все лучшие дома лишь незначительно пострадали от огня. Арсенал, в котором мало что оставалось, не был затронут пожаром. Пострадали все кварталы; жители бежали вслед за армией; в городе остались лишь несколько старух, несколько мужчин из простонародья, один священник и один ремесленник»[141].

Замечу, что до войны в Смоленске проживали около 15 тысяч обывателей, а после занятия города французами их осталось менее тысячи.

Багратион был возмущен отходом Барклая от Смоленска. Он с негодованием писал Ростопчину 14 августа из деревни Лушки: «Я обязан много генералу Раевскому, он командовал корпусом, дрался храбро... дивизия новая... Неверовского так храбро дралась, что и неслыханно. Но подлец, мерзавец, тварь Барклай отдал даром преславную позицию. Я просил его лично и писал весьма серьезно, чтобы не отступать, но я лишь пошел к Дорогобужу, как (и он) за мною тащится... клянусь вам, что Наполеон был в мешке, но он (Барклай) никак не соглашается на мои предложения и все то делает, что полезно неприятелю... Я вас уверяю, что приведет Барклай к вам неприятеля через шесть дней... Признаюсь, я думаю, что брошу Барклая и приеду к вам, я лучше с ополчением московским пойду».

Багратион рвался в бой, хотя тут же, в этих же письмах признает, что у нас всего 80 тысяч (по его счету), а Наполеон сильнее. «Отнять же команду я не могу у Барклая, ибо нет на то воли государя, а ему известно, что у нас делается».

19 августа Багратион пишет Аракчееву, зная, что письмо будет прочитано царем: «Чтобы помириться — боже сохрани! После всех пожертвований и после таких сумасбродных отступлений мириться! Вы поставите всю Россию против себя, и всякий из нас за стыд поставит носить мундир... война теперь не обыкновенная, а национальная, и надо поддержать честь свою... Надо командовать одному, а не двоим... Ваш министр, может быть, хороший по министерству, но генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего отечества... Министр самым мастерским образом ведет в столицу за собой гостя».

За день до этого Наполеон написал Марии-Луизе: «Мой друг! Я в Смоленске с сегодняшнего утра. Я взял этот город у русских, перебив у них 3 тысячи человек и причинив урон ранеными в три раза больше. Мое здоровье хорошо, жара стоит чрезвычайная. Мои дела идут хорошо»[142].

Однако положение Великой армии было на самом деле далеко не блестящим. У французов начался массовый падеж лошадей. Об этом говорят все отечественные и французские историки. Тарле писал: «Но хуже всего, даже хуже болезнетворной жары было неожиданное, в высшей степени тяжелое положение с продовольствием людей и кормом для лошадей. Быстрота движения армии, за которой не мог угнаться обоз, породила голод и мародерство»[143].

Альберт Вандаль вторит советскому академику: «Наконец, что было всего важнее и что носило непоправимый ущерб, — на земле сотнями, тысячами лежали с окоченевшими членами мертвые или умирающие лошади. Питаясь в течение нескольких недель одной травой, не получая овса, измученные непосильной работой животные были в невозможных гигиенических условиях. Они оказались не в состоянии бороться с внезапным падением температуры, с насквозь пронизывающим их холодом и, обессилев, падали. Явление беспримерное в истории войны: одна ночь свершила дело целой эпидемии.

Все с отчаянием думали о лишних трудах, о хлопотах, какие вследствие этого несчастья выпадут на их долю. Из офицеров — одни думали о своих несчастных эскадронах; другие — о лишенных лошадей батареях; третьи — о бедственном положении своих экипажей. Некоторые страшно сердились на войну, которая так плохо началась, и на того, кто завел их в эту страну. Командир гвардейской артиллерии, генерал Сорбье, кричал, "что нужно быть безумным, чтобы пускаться в подобные предприятия"»[144].

Причем оба пишут о первых неделях войны, когда климатические условия Белоруссии мало отличались от условий Франции, Германии или Австрии. Однако только на пути от Ковна до Вильна Великая армия потеряла свыше 10 тысяч лошадей. Замечу, что даже самые бездарные австрийские и прусские генералы, воюя с Наполеоном, никогда не допускали такого падежа лошадей.

И дело не только в лошадях. Главный интендант Великой армии гнал на восток более 600 тысяч голов скота. И сразу после перехода через Неман начался массовый падеж скота.

Перед Великой армией замаячила угроза голода. Пока французы шли вперед, они в значительной степени подкармливались трофейным продовольствием. Хотя русское командование и старалось уничтожать запасы продовольствия, из-за традиционного нашего разгильдяйства и быстрого отступления большая часть провианта все же доставалась неприятелю. А вот когда французы остановились в Москве, через несколько дней начался продовольственный кризис.

Как писал дипломат и историк Владлен Сироткин: «Это первое в истории нового времени "коровье бeшeнcтвo,, (vaches folles), до сих пор не раскрытое учеными, резко изменило стратегические платы Наполеона: его армия вынуждена была кормиться "на ходу" — по существу, заниматься реквизициями и мародерством...

...Готовя к изданию свою книгу "Отечественная война 1812 года" (М., 1988), я пытался с помощью московских ботаников и зоологов и их современной научной аппаратуры спустя почти двести лет выяснить причины гибели животных — трава ли оказалась для них несъедобна, не занесли ли массовую инфекцию насекомые (кровососы оводы, русский вариант мухи цеце)?..

Увы, московские ботаники и зоотехники периода перестройки Горбачева мало чем смогли мне помочь — документальных свидетельств массовой эпидемии почти не сохранилось, не говоря уже о зафиксированных пробах травы, воды, температуры воздуха. Так что вопрос остался открытым и для будущих исследователей»[145].

После взятия Смоленска Наполеон вскоре послал адъютанта за своим пленником, генералом Тучковым 3-м. Это был первый прямой шаг Наполеона к миру — шаг, оставшийся, как и все последующие, совершенно безрезультатным. «Вы, господа, хотели войны, а не я, — сказал он Тучкову, когда тот вошел в кабинет. — Какого вы корпуса?» — «Второго, ваше величество». — «Это корпус Багговута. А как вам приходится командир 3-го корпуса Тучков?» — «Он мой родной брат». Наполеон спросил Тучкова 3-го, может ли он, Тучков, написать Александру. Тучков отказался. «Но можете же вы писать вашему брату?» — «Брату могу, государь». Тогда Наполеон предложил: «Известите его, что вы меня видели и я поручил вам написать ему, что он сделает мне большое удовольствие, если доведет до сведения императора Александра сам, или через великого князя, или через главнокомандующего, что я ничего так не хочу, как заключить мир. Довольно мы уже сожгли пороха и пролили крови. Надо же когда-нибудь кончить». Император добавил: «Москва непременно будет занята и разорена, и это будет бесчестием для русских, потому что для столицы быть занятой неприятелем — это все равно что для девушки потерять свою честь». Наполеон спросил еще Тучкова, может ли кто-нибудь, например, сенат помешать царю заключить мир, если сам царь этого пожелает. Тучков ответил, что сенат не может этого сделать. Аудиенция кончилась.

Наполеон велел возвратить шпагу пленному русскому генералу и отправил его во Францию, в город Мец, а письмо Тучкова 3-го к его брату с изложением этого разговора было передано Тучковым маршалу Бертье, который послал его в главную квартиру Барклая. Барклай переслал письмо царю в Петербург. Ответа никакого не последовало.

В ночь с 24 на 25 августа Наполеон выступил из Смоленска. Весь день он шел следом за русской армией по опустошенной дороге. Вдали по обе стороны виднелись зарева пожаров сжигаемых деревень и стогов. 26 августа император был в Дорогобуже, 27 августа вечером — в Славкове, 28 августа он ночевал в помещичьем доме в Рубках, недалеко от Вязьмы.

«Всюду мы косили зеленые хлеба на корм лошадям и по большей части находили везде полное разорение и дымящиеся развалины. До сих пор мы не нашли в домах ни одного русского, и, когда мы приблизились к окрестностям Вязьмы, мне стало ясно, что неприятель умышленно завлекает нас как можно дальше в глубь страны, чтобы застигнуть нас и уморить голодом и холодом. Пожары пылали не только на пути главной армии, но виднелись в разных направлениях и на больших пространствах. Ночью весь горизонт был покрыт заревом»[146], — пишет Пион, артиллерийский офицер Великой армии, в августе 1812 г.

Утром 29 августа Наполеон был в Вязьме. Русская армия безостановочно уходила на восток. «Я тут нахожусь в довольно красивом городе, — писал Наполеон Марии-Луизе из Вязьмы, — тут 30 церквей, 15 тысяч жителей и много лавок с водкой и другими полезными для армии предметами».

В ночь на 1 сентября император выступил из Вязьмы и в два часа ночи прибыл в Велищево. Жара прекратилась, пошли дожди. «У нас уже осень, а не летнее время, — пишет император жене. — Пыль прибило к земле, армии стало легче продолжать свой бесконечный путь».

Деревни, села, скирды сена и соломы, все запасы сжигались в этот период войны отступающей русской армией. В стороне, в местах, лежащих подальше от столбовой дороги отступления, французы находили, к великой своей радости, и скот, и дома, и жителей. За Смоленском, в Пологом, 24 августа корпус Евгения Богарне увидел «совсем необычайное событие в окрестностях Прудищ — пасущийся на полях скот, деревенских жителей, дома, оставшиеся в стороне от движения войск и, следовательно, уцелевшие». Офицеры и солдаты были отправлены к местным жителям, чтобы «в мирных выражениях попросить у них пищи на сегодня и несколько голов рогатого скота». Все обошлось благополучно, и солдаты «хорошо отдохнули».

17 августа князь Волконский привез Александру I тревожное письмо от графа Шувалова, написанное из армии еще 12 августа, то есть до падения Смоленска: «Если ваше величество не даст обеим армиям одного начальника, то я удостоверяю своей честью и совестью, что все может быть потеряно безнадежно... Армия недовольна до того, что и солдат ропщет, армия не питает никакого доверия к начальнику, который ею командует...

Генерал Барклай и князь Бафатион очень плохо уживаются, последний справедливо недоволен. Грабеж производится с величайшей наглостью... Неприятель свободно снимает жатву, и его продовольствие обеспечено».

Ермолов хорош, но при таком начальнике ничем помочь не может: «Нужен другой начальник, один над обеими армиями, и нужно, чтобы ваше величество назначили его, не теряя ни минуты, иначе Россия погибла»[147].

Александр решился. В тот же день, 5(17) августа, собрался комитет, составленный по повелению Александра из председателя Государственного совета Салтыкова, генерала Вязмитинова, Лопухина, Кочубея, Балашова и Аракчеева. Рассмотрев рапорты Барклая, Бафатиона и других лиц, комитет приступил к обсуждению вопроса о новом главнокомандующем. Вопрос был щекотливый. Не только дворянство обеих столиц, но и в армии, и даже в солдатской армейской массе давно говорили о Кутузове. Но все члены комитета знали, что царь терпеть не может Кутузова и Кутузов отвечает ему взаимностью.

С семи часов вечера до половины одиннадцатого эти царедворцы никак не могли решиться поднести государю императору необходимую пилюлю. Наконец решились и подали царю протокол: «После сего рассуждая, что назначение общего главнокомандующего армиями должно быть основано: во-первых, на известных опытах в военном искусстве, отличных талантах, на доверии общем, а равно и на самом старшинстве, почему единогласно убеждаются предложить к сему избранию генерала от инфантерии князя Кутузова».

Александр же заранее знал мнение комитета. Альтернативы не было — главнокомандующим стал Кутузов.

Михаил Илларионович происходил из старомосковских служилых людей. В XVII веке Кутузовы вписали в свою родословную некоего Гавриила, приехавшего «из немец» в Новгород на службу к Александру Невскому[148].

Первым же реальным лицом в родословной рода Кутузовых был Федор Кутуз, живший в Москве в конце XIV — начале XV веков. Там же, в Москве, в первой половине XV века служили Булыга Кутузов и Бурдук Кутузов, то есть персонажи с тюркскими именами. А сама фамилия, скорей всего, произошла от татарского слова «кутуз» — «кутур» — «бешеный».

Когда в 1962 г. снималась комедия «Гусарская баллада», советские идеологи грудью встали против предоставления Игорю Ильинскому роли Кутузова. Малограмотные совковые чиновники от культуры представляли Михаила Илларионовича по портретам — важным и величественным. Между тем именно образ, созданный Ильинским, больше всего соответствует реальному Кутузову.

Многим знаменитым полководцам конца XVIII — начала XIX веков приходилось волей-неволей носить маски юродствующих или дурачков. Вспомним чудачества Суворова, с помощью которых Александр Васильевич ставил на место даже царственных особ. Да и Бонапарт в 1795—1797 гг. прикидывался простачком, ничего не понимающим в политике[149], грубоватым солдафоном, которому случайно в жизни повезло. Глава Директории — прожженный интриган Баррас — отзывался о нем: «...этот маленький олух».

Другой вопрос, что, став императором, Наполеон больше всего боялся оказаться смешным. А вот Михайло Илларионович, наоборот, старался казаться таковым. Причем князь намеренно играл на контрасте с возвышенным, не понятым окружающими и почти античным героем, каким представлял себя Александр I. Царь обожал, когда его за глаза называли «наш ангел», благо, Александр довел до совершенства систему слежки за своими подданными. Понятно, что объектами таковой стали не рабочие и крестьяне, а высшие круги дворянства, и в первую очередь сановники и генералы.

А Михаил Илларионович разыгрывал из себя классического вельможу екатерининских времен, сибарита, для которого в жизни главное — женщины и деньги. Кстати, входить в образ ему было совсем не трудно, он действительно любил деньги, комфорт и юных прелестниц.

Замечу, что Михаил Илларионович всю жизнь прожил «душа в душу» с женой Екатериной Ильиничной. Умная женщина прекрасно понимала, какой образ нужен ее мужу, равно как и то, что пожилому мужчине, будь то художник или полководец, нужны юные красавицы, хотя бы для поддержки жизненного тонуса.

Однажды в начале 1802 г. Кутузов, будучи военным губернатором Санкт-Петербурга, вышел в слезах из царского кабинета. Придворные кинулись с расспросами. Михаил Илларионович выдал: «Плакали оба, но кто кого обманул — не знаю».

Осенью 1805 г., после капитуляции австрийской армии генерала Мака, Кутузов с помощью нескольких блестящих маневров уводит русскую армию от наполеоновских войск. Но вот в начале ноября в армию вместе с подкреплением прибывает Александр I. Царь и его молодые фавориты полностью перестают считаться с 60-летним опытным полководцем. Практически вся армия, включая генералитет, рвалась в наступление. Передвижения всех — и русских, и австрийских — войск производились по приказу австрийского генерала Вейротера, через голову Кутузова. И вот на Военном совете Вейротер зачитывает свою высочайше одобренную диспозицию, то есть план сражения. Возражения Кутузова против этой диспозиции были еще ранее отвергнуты царем.

Кутузов же демонстративно засыпает на Военном совете, под равномерное чтение Вейротера: ...первая колонна марширует... вторая колонна марширует...

Михаил Илларионович прекрасно знает: завтра сражение будет проиграно, и хочет, чтобы генералы запомнили его громкий храп. А через 60 лет благодаря роману Льва Николаевича об этом храпе узнает весь мир.

В ходе турецкой войны (1806—1811 гг.) Кутузова 7 апреля 1811г. назначили командовать Молдавской армией. Обстановка на театре военных действий сложилась крайне неблагоприятно. Войск в армии было мало, их основная часть была сосредоточена на западной границе на случай войны с Наполеоном. У Кутузова числились 46 тысяч солдат, разбросанных по Дунаю на тысячекилометровом фронте, от Черного моря до крепости Видин. А под командованием великого визиря Ахмет-паши было свыше 70 тысяч солдат. Тем не менее Кутузов серией маневров окружает армию Ахмета, высадившуюся на левом берегу Дуная, у Рущука. Часть турок бежали вместе с визирем, а остальные стали умирать буквально тысячами.

25 октября 12 тысяч турок сдались русским. Еще 2 тысячи больных Кутузов велел отвезти на судах русской речной флотилии на правый берег и передать визирю. В турецком лагере насчитали 2 тысячи людских и 8 тысяч конских трупов.

В Бухаресте Кутузов воевал на два фронта — с турками и с царем. Александр I задергал командующего мелкими придирками, тому без царя и плюнуть нельзя было. Так, например, летом 1811 г. на Дунае были очень холодные ночи, много солдат простудились. Ясно, надо одеться потеплее, например, поменять летние штаны на суконные зимние. Чье это дело? Очевидно, ротного командира, ну, в крайнем случае, командира полка. Так нет! Кутузову лично пришлось обращаться к царю, чтобы солдатам штаны сменить. Пока шел запрос, пока Александр I думал над столь важной проблемой, пока шло обратно высочайшее повеление, пришла осень.

Царь требовал от Кутузова при заключении мира с турками добиться от османов военного союза против Наполеона или разрешения на пропуск русских войск через турецкую территорию к французским владениям в Иллирии. Кутузов прекрасно понимал, что война с французами будет не наступательной, а оборонительной и на русской территории, и поэтому на переговорах с турками даже не заикался о бредовых планах Александра.

5 мая 1812 г. были подписаны предварительные условия мирного договора. А на следующий день в Бухарест явился новый главнокомандующий армией, адмирал А.В. Чичагов. Тот самый адмирал, который через полтора года упустит Наполеона на Березине. А Кутузова царь фактически уволил из армии и назначил в Госсовет: сборище престарелых маразматиков — генералов и сановников.

7 августа 1812 г. Александр вызвал к себе Михаила Илларионовича и лично назначил его главнокомандующим. Кутузов, приняв назначение, уже вышел из кабинета царя и затворил за собой дверь, как вдруг вернулся и сказал: «Mon maitre, je n'ai pas un sou d'argent!» («Хозяин, у меня деньжат ни копейки!») Александр тут же пожаловал ему 10 тысяч рублей. Выйдя от него вновь, на этот раз уже окончательно, Михаил Илларионович не преминул тут же задушевно рассказать это происшествие дежурному офицеру при императоре, графу Комаровскому: «Дело решено, я назначен главнокомандующим армиями, но, затворяя дверь кабинета, я вспомнил, что у меня ни полушки нет денег на дорогу. Я воротился и сказал»... — Тут Кутузов точно процитировал себя по-французски. — «Государь пожаловал мне 10 тысяч рублей».

Замечу, что по-французски к монарху обращались «сир», а «мон мэтр» — к трактирщику.

И Кутузов поехал спасать отечество. В этом благородном труде ему постоянно помогали два-три симпатичных безусых казачка. Генерал Беннигсен написал из Тарутина донос царю, что «Кутузов оставляет армию в бездействии и лишь предается неге, держа при себе молодую женщину в одежде казака». (Беннигсен знал только об одной.)

Ряд авторов утверждают, что царь поставил Кутузову единственное условие — ни при каких обстоятельствах не заключать мир. Вполне вероятно, но документальных подтверждений этому нет.

Кутузов с большим уважением относился к Наполеону как к полководцу. Как-то офицер Данилевский, сочиняя очередную листовку для французских солдат, употребил нелестное выражение по адресу Наполеона. Кутузов прервал его и строго заметил: «Молодой человек, кто дал тебе право издеваться над одним из величайших людей? Уничтожь неуместную брань!»

При приезде из Петербурга племянник спросил фельдмаршала: «Неужели вы, дядюшка, надеетесь разбить Наполеона?» — «Разбить? — ответил Михаил Илларионович. — Нет, не надеюсь разбить! А обмануть — надеюсь!»

Когда 29 августа отступающая русская армия пришла в Царево-Займище и тут узнала, что Александр сменил Барклая и назначил главнокомандующим князя Кутузова, Барклай был потрясен и унижен этим актом. «Если бы я руководим был слепым, безумным честолюбием, то, может быть, ваше императорское величество изволили бы получать донесения о сражениях, и, невзирая на то, неприятель находился бы под стенами Москвы, не встретя достаточных сил, которые были бы в состоянии ему сопротивляться», — писал Барклай царю.

Кутузов, явившись в Царево-Займище, сейчас же назначил Барклая командиром той части армии, какой Барклай командовал до Смоленска, а Багратиона — начальником той самой армии, какой он до сих пор командовал.

Встав во главе армии, Кутузов оказался в труднейшем положении. Торжественная встреча, молебен, привоз иконы Смоленской чудотворной Богородицы, «как с этакими молодцами отступать?» и т.д. — это с одной стороны, а с другой — немедленный его приказ отступать из Царева-Займища на Гжатск и далее. С одной стороны: «Москва — это еще не Россия», «лучше потерять Москву, чем армию и Россию», и т.д. — все эти афоризмы Кутузова, а с другой — ряд изумительных фактов, кричаще противоречивых. «Настоящий мой предмет есть спасение Москвы», — заявляет он Тормасову

Только что войдя с армией в Гжатск и уже распорядившись о дальнейшем отступлении, он пишет Ростопчину, который в страшной тревоге и волнении хочет добиться ответа о предстоящей участи Москвы: «Не решен еще вопрос: потерять ли армию или потерять Москву? По моему мнению, с потерей Москвы соединена потеря России». Это — до Бородина. А после Бородина, с одной стороны, Военный совет в Филях, оборванный Кутузовым словами: «Приказываю отступление», — то есть приказываю отдать Москву неприятелю, а с другой — в тех же Филях, в тот же день, но до совещания, когда Ермолов заметил, что удержаться на этих позициях нельзя (и что, значит, нужно уходить за Москву и отдать ее), Кутузов, пишет Ермолов, «взял меня за руку, ощупал пульс и сказал: "Здоров ли ты?"», то есть самую мысль отдать Москву без нового боя он считал как бы безумием. В итоге никто до последней минуты не мог при всех усилиях понять, чего же хочет Кутузов.

Во время отступления русской армии от Гжатска к Можайску к ней явились в подкрепление около 15 тысяч человек под начальством Милорадовича и 10 тысяч человек московской милиции под начальством графа Маркова. Получив это подкрепление, Кутузов окончательно решил остановиться и принять бой.

28 августа Наполеон с гвардией вошел в село Семлево. На другой день корпус Даву и кавалерия Мюрата двинулись на Вязьму. Жара стояла нестерпимая; солдаты французской армии буквально дрались за глоток мутной воды из болота. Русский арьергард под начальством Коновницына поджег все склады провианта в Вязьме.

Коленкур писал: «Отряд моего брата вступил в Вязьму вперемежку с егерями. Город уже горел в нескольких пунктах. Брат мой видел, как казаки зажигают горючие материалы, и нашел эти материалы в различных местах, где пожар начинался до того, как из города ушли последние казаки. Он пустил в ход наши войска, чтобы локализовать пожар. Все усердно взялись за дело, и удалось спасти несколько домов, зерно, муку, водку. В первый момент все это было спасено от разграбления. Но не надолго. На основе показаний, полученных от некоторых жителей города, оставшихся в своих домах, в частности, от одного в высшей степени толкового пекаря-подмастерья, мы убедились, что все меры для поджога и распространения пожара были приняты казачьим отрядом арьергарда задолго до нашего прихода и поджог был сделан, как только показались наши войска. Действительно, в разных домах, особенно в тех, где имелось продовольствие, оказались горючие материалы, методически приготовленные и разложенные для поджога»[150].

Войдя в Гжатск, Наполеон приказал 2 сентября в три часа дня сделать всеобщую перекличку боевых сил, находившихся в Гжатске и в непосредственной близости. Оказалось — 103 тысячи пехоты, 30 тысяч кавалерии и 587 орудий. Но еще продолжали подходить отставшие части.

Пробыв в Гжатске 2 и 3 сентября, император 4 сентября в час ночи выступил с гвардией из Гжатска.

Наполеон шел ускоренным маршем, очень тесня арьергард Кутузова, явно желая либо принудить нового главнокомандующего к генеральной битве, либо на плечах русской отступающей армии войти в Москву.

24 августа (5 сентября) произошел жестокий бой за Шевардинский редут — укрепление левого фланга русской армии. Редут защищали 8 тысяч пехоты, 4 тысячи конницы при 36 пушках. Французы заняли редут. Подошедшая 2-я гренадерская дивизия под командованием Багратиона выбила противника из редута. Затем редут трижды переходил из рук в руки. Упорный бой длился до темноты. В 11 часов вечера 24 августа Багратион по приказу Кутузова отвел войска на основную позицию.

Весь следующий день французская и русская армия готовились к бою. Вечером перед полками было зачитано воззвание Наполеона: «Солдаты, вот битва, которой вы так желали! Впредь победа зависит от вас! Она нам необходима, она нам даст изобилие, хорошие зимние квартиры, быстрое возвращение на родину. Поведите себя так, как под Аустерлицем, под Фридландом, под Витебском, под Смоленском, и пусть самое отдаленное потомство говорит о вашем поведении в этот день. Пусть о вас скажут: он был в великой битве под стенами Москвы!»

Численность русских и французских войск перед Бородинским сражением уже два века вызывает ожесточенные споры историков. Другой вопрос, что разница в данных не является принципиальной. Посему я, не мудрствуя лукаво, приведу данные по Евгению Викторовичу Тарле: «Русская армия под верховным начальством Кутузова располагала перед Бородинским сражением следующими силами. Правым крылом и центром командовал Барклай де Толли. Правым крылом непосредственно командовал Милорадович, в расположении которого было два пехотных корпуса: 2-й и 4-й (19 800 человек) и два кавалерийских — 1-й и 2-й (6 тысяч человек), а в общем — 25 800 человек. Центром непосредственно командовал Дохтуров, у которого были один пехотный и один кавалерийский корпус (в общей сложности 13 600 человек). Резерв центра и правого крыла состоял в непосредственном распоряжении самого Кутузова (36 300 человек), а всего на этом правом крыле и в центре с резервами было 75 700 человек. Вся эта масса войск (правое крыло и центр) носила название "1-й армии", потому что ядром ее была прежняя 1-я армия Барклая. Левым крылом командовал Багратион, и так как ядром войск этого левого крыла была та "2-я армия", которой командовал Багратион до Смоленска, то и все левое крыло, сражавшееся под Бородином, называлось по старой памяти "2-й армией", а Багратион — "вторым главнокомандующим".

Левое крыло состояло из двух пехотных корпусов (22 тысячи человек) и одного кавалерийского — 3800 человек, в общем же у Багратиона было 25 тысяч человек, а резервы багратионовского левого крыла насчитывали 8300 человек. Следовательно, у Багратиона в общей сложности было к началу боя 34 100 человек, т.е. в 2,5 раза меньше, чем в 1-й армии. Кроме этих регулярных войск с резервами, составлявших, в общем, 110 800 человек, к русской армии под Бородином присоединились 7 тысяч казаков и 10 тысяч ратников (Смоленского и Московского ополчения). В общем, у Кутузова под ружьем было (без казаков) 120 800 человек. В его артиллерии было 640 орудий. Эти цифры даются во многих источниках. Однако цифра, даваемая Толем, несколько меньше: "В сей день российская армия имела под ружьем линейного войска с артиллерией 95 тысяч, казаков 7 тысяч, ополчения московского 7 тысяч и смоленского 3 тысячи. Всего под ружьем 112 тысяч человек; при сей армии 640 орудий артиллерии..."

К Бородину, по преувеличенным русским подсчетам, Наполеон привел пять пехотных корпусов: 1-й, 3-й, 4-й, 5-й и 8-й, четыре кавалерийских корпуса, старую и молодую гвардию. В пехотных корпусах было в общей сложности 122 тысячи человек, в четырех кавалерийских — 22 500 человек, в старой гвардии —13 тысяч, в молодой гвардии — 27 тысяч человек. В общем у него было, по данным и исчислениям русского штаба, 185 тысяч человек и более тысячи орудий. 1-м корпусом, самым большим из пяти корпусов (48тысяч человек), командовал маршал Даву, 3-м — маршал Ней (20 тысяч человек), 4-м — вице-король Италии Евгении Богарне (24 тысячи человек), 5-м — князь Понятовский (17 тысяч человек), 8-м — генерал Жюно, герцог д'Абрантес (13 тысяч человек). Всей кавалерией командовал король неаполитанский Иоахим Мюрат (22 500 человек). Ближайшим начальником всей гвардии, как старой, так и молодой, считался сам император Наполеон (40 тысяч человек), он же — главнокомандующий всей великой армии. Но непосредственно командиром старой гвардии был маршал Мортье, а командиром молодой гвардии — Лефевр, герцог Данцигский.

На самом же деле, по подсчетам участника и историка событии 1812 г. Клаузевица, принятым теперь военной историографией, когда Наполеон подошел к Смоленску, у него было 182 тысячи человек, а когда он подошел к Бородинскому полю, у него было 130 тысяч и 587 орудий. Остальные 52 тысячи были потеряны для Бородинского сражения: 36 тысяч Наполеон потерял в боях под Смоленском, на Валутиной горе, в мелких боях и стычках от Смоленска до Шевардина, а также больными и отставшими, 10 тысяч отправил в подкрепление витебского гарнизона, 6 тысяч оставил в Смоленске»[151].

Бородинское сражение началось на рассвете 26 августа (7 сентября) с нападения дивизии Дельзонна на деревню Бородино. Деревня была в расположении правого крыла русской армии, которым командовал Барклай. Французы вытеснили из деревни стоявших там егерей, и на берегу реки Колочи произошла очень жаркая схватка. Барклай велел сжечь мост через Колочу. Деревня осталась за французами, но это стоило очень больших потерь обеим сторонам.

С пяти часов утра самый яростный бой завязался на левом крыле русской армии, где у Семеновского оврага стоял Багратион.

Наполеон направил сюда Даву, Мюрата и Нея, которому был подчинен корпус Жюно. Первые атаки были отбиты русской артиллерией и густым ружейным огнем. Маршал Даву упал, контуженный в голову, лошадь под ним была убита. В первых же атаках на позиции Багратиона у французов было перебито очень много начальников — несколько генералов и полковых командиров.

Наполеон приказал уже к семи часам утра выдвинуть почти 150 орудий для бомбардировки Багратионовых флешей. После долгой артиллерийской подготовки Ней, Даву и Мюрат с большими силами (один Мюрат бросил на флеши три кавалерийских корпуса) бросились на Семеновский овраг и на флеши.

Дивизии Воронцова и Немировского были смяты и почти полностью уничтожены. Багратион подтянул резервы и контратаковал противника. В этот момент в Багратиона попало ядро картечи и раздробило ему берцовую кость. Он еще силился скрыть несколько мгновений свою рану от войск, чтобы не смутить их. Но кровь лилась из раны, и он стал молча медленно валиться с лошади.

«В мгновение пронесся слух о его смерти, и войско невозможно удержать от замешательства... одно общее чувство — отчаяние! — вспоминает участник битвы Ермолов. — Около полудня 2-я армия [то есть все левое крыло, бывшее под начальством Багратиона. — А.Ш.] была в таком состоянии, что некоторое части ее, не иначе как отдаля на выстрел, возможно было привести в порядок»[152].

Левое крыло было сломлено. Багратион погиб. Кутузову доносили с разных пунктов битвы о тяжких потерях. Были убиты два генерала, братья Тучковы, Буксгевден, Кутайсов, Горчаков. Солдаты дрались с поразительной стойкостью и падали тысячами.

«В это время кавалерийские атаки беспрерывно сменялись одна другой и были столь сильны, что войска сходились целыми массами, и потеря с обеих сторон была ужасная; лошади из-под убитых людей бегали целыми табунами», — пишет очевидец, генерал Никитин.

С двух часов дня Наполеон велел занять артиллерией те позиции вокруг Семеновских флешей, которые были отняты французами после гибели Багратиона. Страшный артиллерийский огонь с этого пункта косил русские войска. Ядра сметали людей, лошадей, зарядные ящики, орудия. Разрывные фанаты выбивали по десятку человек каждая. А одновременно уже не только с бывших Багратионовых флешей, но и с правого фланга французская артиллерия била по батарее Раевского и по отходившим от батареи русским войскам. Никогда до этого дня русские солдаты и командный состав не проявляли такого полнейшего пренебрежения к опасностям, к витавшей вокруг них и косившей их огненной смерти. Барклай (явно для всех искавший смерти в этот день) поехал вперед, к месту, где страшнее всего был огонь, и остановился там. «Он удивить меня хочет!» — крикнул Милорадович солдатам, перегнал Барклая еще далее по направлению к французским батареям, остановился именно там, где скрещивался французский огонь слева (от взятых уже французами Багратионовых флешей) с огнем справа (от позиций вице-короля), слез с лошади и, сев на землю, объявил, что здесь он будет завтракать.

Платов с казаками и командир 1-го кавалерийского корпуса Уваров с кавалерией произвели по приказу Кутузова в самом почти тылу Наполеона большую диверсию, которая на несколько часов спасла батарею Раевского. Платов и Уваров перешли через Колочу, обратили в бегство французскую кавалерийскую бригаду, стоявшую довольно далеко от центра битвы и вовсе не ожидавшую нападения, и атаковали пехоту в тылу Наполеона. Однако атака была отбита с потерями для русских. Уварову велено было отступать, Платов был отброшен. И все-таки этот рейд русской кавалерии не только задержал конечную гибель батареи Раевского, но и не позволил Наполеону удовлетворить хоть отчасти вторую просьбу Нея, Мюрата и Даву о подкреплении. Наполеон отвечал на эту просьбу словами, что он не может на таком расстоянии от Франции отдавать свою гвардию, что он «еще недостаточно ясно видит шахматную доску». Но одной из причин отказа императора маршалам явилось, бесспорно, чувство некоторой необеспеченности тыла после дерзкого, смутившего французов налета Уварова и Платова.

Тотчас после отбития налета Платова и Уварова Наполеон велел вице-королю Евгению и части кавалерии Мюрата во что бы то ни стало штурмовать и взять батарею Раевского. Последовала атака, встреченная отчаянным сопротивлением русских. Раненые солдаты не уходили из строя, ожесточение было с обеих сторон неистовое, битва шла на самой батарее и между батареей и тем местом, где утром стоял Багратион; теперь левый русский фланг был уже сильно отодвинут сначала Коновницыным, который сменил смертельно раненного Багратиона, и потом Дохтуровым, сменившим Коновницына.

В начале четвертого часа русские защитники батареи на три четверти были перебиты, остальные отброшены. Батарея осталась за французами.

Ставка Наполеона находилась перед селом Дорошино. Очевидцы утверждали, что русские ядра на излете подкатывались к ногам Наполеона. «Он их тихо отталкивал, как будто отбрасывал камень, который мешает во время прогулки», — вспоминал дворцовый префект де Боссэ, бывший в эти часы в свите Наполеона. А французский гвардейский полковой врач доктор де ла Флиз позже писал: «Во все время сражения Наполеон не садился на лошадь. Он шел пешком со свитой офицеров и не переставал следить за движением на поле битвы, ходя взад и вперед по одному направлению. Говорили, что он не садился на лошадь оттого, что был нездоров. Адъютанты беспрестанно получали от него приказания и отъезжали прочь. Позади Наполеона стояли гвардия и несколько резервных корпусов. Мы были выстроены в боевой порядок, оставаясь в бездействии и выжидая приказаний. Полковая музыка разыгрывала военные марши», напоминавшие «Марсельезу».

Замечу, что после коронации Наполеона в 1804 г. Марсельезу не запрещали, но перестали исполнять на официальных церемониях. Однако по приказу Наполеона Марсельеза зазвучала под Аустерлицем и Бородином.

Обе стороны объявили о своей победе под Бородином. Так, на следующий день Наполеон писал Марии-Луизе: «Мой добрый друг, я пишу тебе на поле Бородинской битвы, я вчера разбил русских. Вся их армия в 120 тысяч человек была тут. Сражение было жаркое; в два часа пополудни победа была наша. Я взял у них несколько тысяч пленных и 60 пушек. Их потеря может быть исчислена в 30 тысяч человек. У меня было много убитых и раненых».

На самом деле это была чистой воды дезинформация, предназначенная для высшего света Парижа.

Точное число пленных до сих пор неизвестно. Тот же Тарле считает, что их было около 700. Увы, академик фантазирует так же, как и император. При том, что укрепления русских остались за французами, там должно было остаться одних только раненых несколько тысяч.

По данным «Военной энциклопедии»[153], русские потеряли 58 тысяч человек убитыми, ранеными и без вести пропавшими, из них 22 генерала; а у французов убиты не менее 50 тысяч человек, в том числе 49 генералов. Разумеется, французские историки приводят иные данные. Так, во французской «Истории XIX века» утверждается, что потери со стороны французов составили 30 тысяч человек, из которых 9—10 тысяч убитыми, а со стороны русских — около 60 тысяч человек, не считая 10—12 тысяч пропавших без вести[154].

Надо ли говорить, что два века историки отчаянно спорят, кто победил в Бородинской битве. На мой взгляд, это беспредметный спор. В ходе битвы оба командующих фактически потеряли управление над войсками. Потери обеих сторон были огромными. После же сражения продолжались наступление французской армии и отступление русской.

Глава 13 ГИБЕЛЬ ВЕЛИКОЙ АРМИИ

Рано утром 8 сентября Кутузов приказал армии отходить к Москве по старой Можайской дороге. Русские шли на Можайск, Землино, Лужинское, Нару, Вязёмы, Мамоново.

На другой день после Бородина, 8 сентября, в 12 часов дня Наполеон приказал Мюрату со своей кавалерией идти за русскими. На правом фланге от Мюрата шел корпус Понятовского, направляясь к Борисову, на левом — вице-король Италии Евгений, направляясь к Рузе, а за Мюратом в почти непосредственной близости шли по той же столбовой Московской дороге прямо на Можайск корпус Нея, корпус Даву, на некотором расстоянии — молодая гвардия и, наконец, старая гвардия с самим Наполеоном. Остальные войска шли позади старой гвардии.

Мюрат с кавалерией теснил русский арьергард, «опрокидывая его на армию», по выражению Винценгероде, а на третий день после Бородина, 28 августа (9 сентября), пришли известия, что Наполеон велел вице-королю Евгению пойти с четырьмя пехотными дивизиями и двенадцатью кавалерийскими полками в Рузу. Другими словами, правому флангу отступающей русской армии грозил обход.

Тарле писал: «Кутузову все-таки, по-видимому, казалось нужным что-то такое сделать, чтобы хоть на миг могло показаться, что за Москву ведется вооруженная борьба». Вдруг ни с того ни с сего, когда Милорадович отступал с арьергардом под жестоким давлением главных французских сил, 13 сентября приходит бумага от Ермолова. В этой бумаге по повелению Кутузова, во-первых, сообщается, что Москва будет сдана, а во-вторых, «Милорадовичу представляется почтить древнюю столицу видом сражения под стенами ее». «Это выражение взорвало Милорадовича, — говорит его приближенный и очевидец А.А. Щербинин. — Он признал его макиавеллистическим и отнес к изобретению собственно Ермолова. Если бы Милорадович завязал дело с массою сил наполеоновских и проиграл бы оное, как необходимо произошло бы, то его обвинили бы, сказав: "Мы вам предписали только маневр, только вид сражения"»[155].

13 сентября состоялся знаменитый «совет в Филях», в избе крестьянина Севастьянова, жившего в ста метрах от Можайской дороги. Кутузов закончил совет словами: «Вы боитесь отступления через Москву, а я смотрю на это как на провидение, ибо это спасет армию. Наполеон — как бурный поток, который мы еще не можем остановить. Москва будет губкой, которая его всосет». И фельдмаршал закончил совещание, встав и объявив: «Я приказываю отступление властью, данной мне государем и отечеством», — и вышел вон из избы.

Авангард русской армии 12 сентября остановился у Поклонной горы, в двух верстах от Дорогомиловской заставы. В Москве, откуда непрерывным потоком тянулись экипажи и обозы и ехали и шли тысячи и тысячи жителей, покидая город, — хотя все еще распространялись слухи, что Кутузов готовит новую битву, — в Москве лишь очень немногие знали о решении, принятом 13 сентября в деревне Фили на совещании генералов.

Барклай предложил отступать к городу Владимиру, несколько человек говорили об отступлении к Твери, чтобы воспрепятствовать возможному движению Наполеона на Петербург.

Но на совете в Филях Кутузов решил отступить не на север, а на старую Калужскую дорогу. Русским было приказано пройти улицами Москвы и выйти через Коломенскую заставу. С раннего утра 14 сентября русская армия непрерывным маршем проходила через столицу. На рассвете первые эшелоны уходящей русской армии один за другим вступали в Москву и по Арбату и нескольким параллельным Арбату улицам проходили к юго-восточной части города, направляясь к Яузскому мосту.

Кутузов приказал своей армии отступать через столицу, то есть он поступил вполне грамотно с точки зрения европейских войн, когда боевые действия велись строго по правилам.

Но если отвлечься от канонов военного права, это была преступная ошибка. Русские войска на узких и кривых улицах Москвы смешались с толпами жителей, покидавших город. Возникли многотысячные пробки и полнейший беспорядок, хорошо описанный в мемуарах очевидцев.

Если бы Наполеон захотел уничтожить армию противника, ему было достаточно послать разъезды легкой кавалерии, чтобы они подожгли город по периметру. Замечу, что Москва не была укреплена и окраины ее почти не охранялись, так что французские кавалеристы могли сделать это без всякого противодействия противника. В места же большого скопления людей можно было послать поляков, говоривших по-русски и в русских мундирах. В результате вся армия Кутузова оказалась бы в огненном мешке.

Однако в такой ситуации погибли бы не менее полумиллиона солдат и мирных граждан, что, по мнению Наполеона, не позволило бы Александру I начать переговоры о мире. Посему император приказал заключить с русскими перемирие, пока они проходили через Москву, и стал ожидать на Поклонной горе депутацию от «бояр», с которыми можно было бы оговорить условия оккупации Москвы.

Итак, французская армия вступила в пустой город. Утром 15 сентября Наполеон приехал в Кремль. Оттуда он писал Марии-Луизе: «Город так же велик, как Париж. Тут 1600 колоколен и больше тысячи красивых дворцов, город снабжен всем. Дворянство уехало отсюда, купцов также принудили уехать, народ остался... Неприятель отступает, по-видимому, на Казань. Прекрасное завоевание — результат сражения под Москвой».

Между тем еще вечером 14 сентября в городе начались пожары. Генерал Тутолмин, оставшийся в Москве, писал в Петербург Александру I, что пожары «были весьма увеличены зажигателями... Жестокости и ужасов пожара я не могу вашему императорскому величеству достаточно описать: вся Москва была объята пламенем при самом сильном ветре, который еще более распространял огонь, и к тому весьма разорен город».

Губернатор Ростопчин активно содействовал возникновению пожаров в Москве, хотя к концу жизни, проживая в Париже, издал брошюру, в которой отрицал это. В другие моменты своей жизни он гордился своим участием в пожарах, как патриотическим подвигом.

Вот официальное донесение пристава Вороненки в Московскую управу благочиния: «2 (14) сентября в 5 часов пополуночи (граф Ростопчин) поручил мне отправиться на Винный и Мытный дворы, в комиссариат... и в случае внезапного вступления неприятельских войск стараться истреблять все огнем, что мною исполняемо было в разных местах по мере возможности в виду неприятеля до 10 часов вечера...»

В течение всего дня 15 сентября пожар разрастался в угрожающих размерах. Весь Китай-город, Новый Гостиный двор у самой Кремлевской стены были охвачены пламенем, и речи не могло быть, чтобы их отстоять. Началось разграбление солдатами наполеоновской армии лавок Торговых рядов и Гостиного двора. На берегу Москвы-реки к вечеру 15 сентября загорелись хлебные ссыпки, а искрами от них был взорван брошенный русским гарнизоном накануне большой склад гранат и бомб. Загорелись Каретный ряд и очень далекий от него Балчуг около Москворецкого моста. В некоторых частях города, охваченных пламенем, было светло, как днем. Центр города с Кремлем еще был пока мало затронут пожарами. Большой Старый Гостиный двор уже сгорел.

Настала ночь с 15 на 16 сентября, и все, что до сих пор происходило, оказалось мелким и незначительным по сравнению с тем, что разыгралось в страшные ночные часы.

Ночью Наполеон проснулся от яркого света, ворвавшегося в окна. Офицеры его свиты, проснувшись в Кремле по той же причине, думали спросонок, что это уже наступил день. Император подошел к одному окну, к другому; он глядел в окна, выходящие на разные стороны, и всюду было одно и то же: нестерпимо яркий свет, огромные вихри пламени, улицы, превратившиеся в огненные реки, дворцы, большие дома, горящие огромными кострами. Страшная буря раздувала пожар и гнала пламя прямо на Кремль, завывание ветра было так сильно, что порой перебивало и заглушало треск рушащихся зданий и вой бушующего пламени.

Наполеон молча смотрел в окно дворца на горящую Москву. «Это они сами поджигают. Что за люди! Это скифы!» — воскликнул он. Затем добавил: «Какая решимость! Варвары! Какое страшное зрелище!»

В конце концов император решил переехать в Петровский дворец, тогда стоявший еще вне городской черты, среди лесов и пустырей, что и сделал.

Еще двое суток, 17 и 18 сентября, бушевал пожар, уничтоживший около трех четвертей города. Пожары продолжались, и, собственно, редкий день пребывания французов в Москве обходился совсем без пожара. Но это уже нисколько не походило на тот грандиозный огненный океан, в который превратили Москву страшные пожары 14-—18 сентября, раздувавшиеся неистовой бурей несколько дней и ночей сряду. Наполеон все время был в самом мрачном настроении.

Император ясно понял, что теперь заключить мир с Александром будет еще труднее, чем было до сих пор. Увы, до него и теперь не дошло, что царь не желал мириться с ним ни при каких условиях.

Александр I никогда не забывал о существовании «любимой сестры». Екатерину III братец упек в Тверь, а при подходе французской армии она бежала в Ярославль и уже оттуда наставляла Александра: «Москва взята... Есть вещи необъяснимые. Не забывайте вашего решения: никакого мира — и вы еще имеете надежду вернуть свою честь... Мой дорогой друг, никакого мира, и если бы вы даже очутились в Казани, никакого мира»[156].

Александр категорически заверил сестру, что мира с Наполеоном он не заключит ни в каком случае. Но Екатерина этим не удовлетворилась и 19 сентября снова написала брату: «Мне невозможно далее удерживаться, несмотря на боль, которую я должна вам причинить. Взятие Москвы довело до крайности раздражение умов. Недовольство дошло до высшей точки, и вашу особу далеко не щадят. Если это уже до меня доходит, то судите об остальном. Вас громко обвиняют в несчастье, постигшем вашу империю, во всеобщем разорении и разорении частных лиц, наконец, в том, что вы погубили честь страны и вашу личную честь. И не один какой-нибудь класс, но все классы объединяются в обвинениях против вас. Не входя уже в то, что говорится о том роде войны, которую мы ведем, один из главных пунктов обвинений против вас — это нарушение вами слова, данного Москве, которая вас ждала с крайним нетерпением, и то, что вы ее бросили. Это имеет такой вид, что вы ее предали. Не бойтесь катастрофы в революционном роде, нет. Но я предоставляю вам самому судить о положении вещей в стране, главу которой презирают»[157].

20 сентября Наполеон написал Александру I письмо и отправил его с Иваном Алексеевичем Яковлевым (отцом А.И. Герцена). Богатый московский боярин не сумел вовремя покинуть столицу и попросил французов помочь ему уехать из сожженной Москвы.

В письме говорилось: «Прекрасный и великолепный город Москва уже не существует. Ростопчин сжег его. 400 поджигателей арестованы на месте преступления. Все они объявили, что поджигали по приказу губернатора и директора полиции; они расстреляны. Огонь, по-видимому, наконец прекратился. Три четверти домов сгорело, одна четвертая часть осталась. Это поведение ужасно и бесцельно. Имелось ли в виду лишить его (Наполеона) некоторых ресурсов? Но они были в погребах, до которых огонь не достиг. Впрочем, как уничтожить один из красивейших городов целого света и создание столетий, только чтобы достигнуть такой малой цели? Это — поведение, которого держались от Смоленска, только обратило 600 тысяч семейств в нищих. Пожарные трубы города Москвы были разбиты или унесены...» Наполеон дальше указывает, что в добропорядочных столицах его не так принимали: там оставляли администрацию, полицию, стражу, и все шло прекрасно. «Так поступили дважды в Вене, в Берлине, в Мадриде». Он не подозревает самого Александра в поощрении поджогов, иначе «я не писал бы вам этого письма». Вообще «принципы, сердце, правильность идеи Александра не согласуются с такими эксцессами, не достойными великого государя и великой нации». А между тем, добавляет Наполеон, в Москве не забыли увезти пожарные трубы, но оставили 150 полевых орудий, 60 тысяч новых ружей, 1600 тысяч зарядов, оставили порох и т.д.

В заключение Наполеон вновь делает попытку примирения: «Одна записка от вашего величества, до или после последнего сражения, остановила бы мой поход, и я бы даже хотел иметь возможность пожертвовать выгодою занятия Москвы. Если ваше величество сохраняет еще некоторый остаток прежних своих чувств по отношению ко мне, то вы хорошо отнесетесь к этому письму».

Ответа Наполеон, естественно, не получил. Тогда император еще раз попытался кончить дело миром и 5 октября послал в ставку Кутузова генерала Лористона. И снова безрезультатно.

Зимовка в сгоревшей Москве, без достаточного количества провианта, была равносильна самоубийству. И вот вечером 19 октября французская армия начала уходить из Москвы. К этому времени у Наполеона оставалось не более 110 тысяч солдат. Уходя, Наполеон приказал взорвать Кремль. Взлетели на воздух здание Арсенала, часть Кремлевской стены, частично была разрушена Никольская башня, выходившая к Москве-реке. Это была чисто пропагандистская акция, но формально к Наполеону придраться нельзя — в 1812 г. Кремль у русских числился не музеем, а крепостью.

Наполеон шел на Калугу с тем, чтобы оттуда повернуть на Смоленск. Почему Смоленск был для него таким обязательным этапом? Почему он решил не идти в южные, богатые губернии России?

Клаузевиц первым из военных писателей указал на полную неосновательность широко распространенного мнения, будто Наполеон сделал ошибку, отступая от Москвы на Смоленск, вместо того чтобы идти южными губерниями, обильными и уцелевшими. Клаузевиц просто отказывается понимать тех, кто это говорит. «Откуда мог он (Наполеон) довольствовать армию, помимо заготовленных складов? Что могла дать "неистощенная местность" армии, которая не могла терять время и была вынуждена постоянно располагаться бивуаками в крупных массах? Какой продовольственный комиссар согласился бы ехать впереди этой армии, чтобы реквизировать продовольствие, и какое русское учреждение стало бы исполнять его распоряжения? Ведь уже через неделю вся армия умирала бы с голоду».

У Наполеона по Смоленско-Минско-Виленской дороге имелись гарнизоны, продовольственные склады и запасы, эта дорога была подготовленной, а на всем юге России у него ровно ничего приготовлено не было. Как бы ни были эти места «богаты» и «хлебородны», все равно невозможно было организовать немедленно продовольствие для 100 тысяч человек, быстро двигающихся компактной массой в течение нескольких недель подряд. «Отступающий в неприятельской стране, как общее правило, нуждается в заранее подготовленной дороге... Под "подготовленной дорогой" мы разумеем дорогу, которая обеспечена соответствующими гарнизонами и на которой устроены необходимые армии магазины», — писал Клаузевиц.

Первое время морозов не было, и французы страдали, в основном, от нехватки продовольствия и падежа лошадей. Похолодало лишь после Вязьмы. Генералы Милорадович и Платов шли за французским арьергардом, постоянно его тревожа, казачьи отряды и партизаны рыскали по флангам отступающей французской армии, захватывали обозы, рубили в нечаянных налетах отдалившиеся от главных сил отряды. «Сегодня я видел сцену ужаса, которую редко можно встретить в новейших войнах, — записывает Вильсон[158] 5 ноября в 40 верстах от Вязьмы, по дороге к Смоленску. — 2 тысячи человек, нагих, мертвых или умирающих, и несколько тысяч мертвых лошадей, которые по большей части пали от голода».

29 октября Наполеон добрался до Гжатска. 9 ноября он въехал в Смоленск, где обнаружил в несколько раз меньшие запасы продовольствия, чем значилось в рапортах. 17 ноября французская армия покинул Смоленск и двинулась на запад.

Александр I постоянно понукает Кутузова — вперед, вперед, надо изловить «врага рода человеческого». Кутузов же движется, как может. Вопреки мнению большинства наших историков потери русской армии от болезней, голода и холода были вполне сопоставимы с французскими.

Как в ставке Кутузова, так и в Петербурге ведутся бесконечные интриги, генералы пишут кляузы и доносы друг на друга. 22 сентября (4 октября) Барклай уехал из армии, получив от Кутузова позволение «за болезнью отлучиться». Он отъехал в Калугу и оттуда просил Александра I «за милость» об увольнении ввиду «беспорядков, изнурения и безначалия, существующих в армии».

Затем Кутузов избавился от другого конкурента и кляузника — Беннигсена. Фельдмаршал уведомил царя: «По случаю болезненных припадков генерала Беннигсена и по разным другим обстоятельствам предписал я ему отправиться в Калугу и ожидать там дальнейшего назначения от вашего величества, о чем счастие имею донести»[159].

«Марш от Малоярославца до Днепра представлял беспрерывное противодействие Кутузова Коновницыну и Толю. Оба последние хотели преградить путь Наполеону быстрым движением на Вязьму. Кутузов хотел, так сказать, строить золотой мост расстроенному неприятелю и, не пущаясь с утомленным войском на отвагу против неприятеля, искусно маневрирующего, хотел предоставить свежим войскам Чичагова довершить поражение его, тогда как длинный марш ослабил бы неприятельское войско еще более», —- пишет очевидец, офицер квартирмейстерской части А.А. Щербинин, не отлучавшийся от главной квартиры Кутузова.

Толь и Коновницын были в отчаянии. Кутузов не хотел нагнать Наполеона в Вязьме и медлил в селе Полотняные Заводы. «Петр Петрович, если мы фельдмаршала не подвинем, то мы здесь зазимуем!» — вскричал, забыв всякую дисциплину, Толь, вбежав в канцелярию, где работал Коновницын со своими офицерами. Но в том-то и дело, что Кутузов вовсе не был «утомленным старичком, начавшим увлекаться комфортом», как называл его Щербинин и каким, несомненно, в минуту досады считали его Толь и Коновницын. Кутузов принципиально не хотел догонять Наполеона, и ничего с ним нельзя было поделать. Толь и Коновницын не интриговали, как Беннигсен и сэр Роберт Вильсон, они уважали Кутузова, но также отказывались понять его тактику, как ненавидевшие фельдмаршала Беннигсен и царь.

Когда под Вязьмой произошло удачное для русских нападение на французский арьергард, Кутузов был всего в 6 верстах от Вязьмы с главными силами. «Он слышал канонаду так ясно, как будто она происходила у него в передней, но, несмотря на настояния всех значительных лиц главной квартиры, он остался безучастным зрителем этого боя, который мог бы иметь последствием уничтожение большей части армии Наполеона и взятие нами в плен маршала и вице-короля... В главной квартире все горели нетерпением сразиться с неприятелем; генералы и офицеры роптали и жгли бивуаки, чтобы доказать, что они более не нужны; все только и ожидали сигнала к битве. Но сигнала этого не последовало. Ничто не могло понудить Кутузова действовать, он рассердился даже на тех, кто доказывал ему, до какой степени неприятельская армия была деморализована, он прогнал меня из кабинета за то, что, возвратясь с поля битвы, я сказал ему, что половина французской армии сгнила... Кутузов упорно держался своей системы действия и шел параллельно с неприятелем. Он не хотел рисковать и предпочел подвергнуться порицанию всей армии»[160], — писал, в общем, хорошо относящийся к Кутузову генерал Левенштерн.

Об отступлении французов интересно мнение очевидца, знаменитого партизана Дениса Давыдова: «Подошла старая гвардия, посреди коей находился сам Наполеон... мы вскочили на коней и снова явились у большой дороги. Неприятель, увидя шумные толпы наши, взял ружье под курок и гордо продолжал путь, не прибавляя шагу. Сколько ни покушались мы оторвать хотя одного рядового от этих сомкнутых колонн, но они, как гранитные, пренебрегая всеми усилиями нашими, оставались невредимы; я никогда не забуду свободную поступь и грозную осанку сих, всеми родами смерти испытанных, воинов. Осененные высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, белых ремнях, с красными султанами и эполетами, они казались маковым цветом среди снежного поля...

Командуя одними казаками, мы жужжали вокруг сменявшихся колонн неприятельских, у коих отбивали отстававшие обозы и орудия, иногда отрывали рассыпанные или растянутые по дороге взводы, но колонны оставались невредимыми... Полковники, офицеры, урядники, многие простые казаки устремлялись на неприятеля, но все было тщетно. Колонны двигались одна за другою, отгоняя нас ружейными выстрелами и издеваясь над нашим вокруг них бесполезным наездничеством... Гвардия с Наполеоном прошла посреди... казаков наших, как 100-пушечный корабль между рыбачьими лодками»[161].

Еще в конце октября 1812 г. в царском кабинете Зимнего дворца был составлен гениальный план окончания кампании. Предполагалось, что злодей Буонапартий будет окружен и неминуемо взят в плен. Предполагалось, что он пойдет либо из Смоленска через Витебск, Бо-чейково и село Глубокое, и тогда его необходимо подстеречь на реке Уле, у местечка Чашников, или в другом месте берега этой реки, где Наполеон попытался бы перейти через Улу, либо, что было гораздо вероятнее, Наполеон предпочтет идти на Смоленск, Оршу, Борисов и Минск, где у него были заготовлены большие запасы продовольствия, и тогда подстеречь его должно у реки Березины, где он попытается через Борисово или иное место перейти реку. Река Ула, текущая на север и впадающая в Двину, и река Березина, текущая на юг и впадающая в Днепр, так близко протекают на некотором протяжении одна от другой, что со стратегической точки зрения прохода между ними никак предполагать было нельзя.

Итак, на Уле или на Березине Наполеона должны встретить все военные силы России, какие там имеются (на северном фланге — армия Витгенштейна, на южном — армия Чичагова), и преградить ему возможность переправы, а так как с востока на запад, к Уле или к Березине, французов будет гнать главная русская армия Кутузова, то, следовательно, Наполеону останется только капитулировать. Таков был этот план в главных его чертах. Были разработаны и все подробности, и все выходило гладко и безошибочно.

К Кутузову с планом операции был отправлен царский любимец, флигель-адъютант А.И. Чернышов. Фельдмаршал поступил в своем обычном духе: он ничего не возразил по существу и направил соответственные распоряжения Витгенштейну и Чичагову.

В русской «главной армии», то есть той, которая шла от Тарутина до Вильны вслед за Наполеоном, к 10 декабря оказалось всего 27 464 человека и 200 орудий, а когда она выходила из Тарутина, в ней было 97 112 человек при 622 орудиях. Итак, за два месяца пути выбыли из строя 70 тысяч человек. Из них более или менее точному учету поддается только цифра в 60 тысяч: 48 тысяч больных лежали в госпиталях, 12 тысяч убиты в боях или умерли от ран и болезней. Правда, можно было надеяться к этой ничтожной цифре (27 464 человека) прибавить войска Витгенштейна (34 483 человека) и Чичагова (24 438 человек). Но эти армии Чичагова и Витгенштейна были для Кутузова «не очень ясно учитываемой величиной», а уж в таланты обоих стратегов он и совсем мало верил.

При таких условиях «поймать» Наполеона представлялось Кутузову более чем проблематично, и тактика фельдмаршала больше всего и вытекала из убеждения, что без определенного смысла проливать солдатскую кровь непозволительно. Царь имел, конечно, в виду, что австрийские «союзники» Наполеона (то есть Шварценберг со своим корпусом) не весьма стесняют Чичагова и что вообще эта «война» на южном фланге является, скорее пародией на войну.

Это стало ясно сразу после открытия военных действий. Канцлер Меттерних имел возможность дать знать Александру, что «настоящей» войны австрийцы против русских вести не будут. Вот что писал генерал Тормасов генералу Сакену секретно еще 7 июля 1812 г. из Луцка: «В заключение поставляю обязанностью открыть вашему превосходительству, что по высочайшему удостоверению со стороны австрийской границы можем мы быть покойны, каковую важную тайну относительно безопасности нашей от австрийцев никому вверять не должно». Да и Наполеон уже с середины войны перестал верить в реальную помощь со стороны Австрии. Значит, Чичагов освобождался для своевременного активного участия в окружении и пленении Наполеона.

Витгенштейн на северном фланге был более связан. Весь конец лета и раннюю осень Витгенштейн простоял за Дриссой. Только когда к нему подошло петербургское ополчение, он начал действовать. 19 октября Витгенштейну удалось заставить Сен-Сира отступить от Полоцка, после чего русские заняли этот город, казаки же показались уже около Витебска. 30 октября Витгенштейн при Чашниках снова отбросил Сен-Сира к западу, причем были отброшены и подоспевшие на помощь Сен-Сиру войска маршала Виктора, герцога Беллюнского. Затем, идя за отступающим Виктором, Витгенштейн 6 ноября занял Витебск, а 14 ноября, когда Виктор остановился у Смоленска (точнее — у Смольянцев), Витгенштейн снова отбросил его, взял пленных и несколько орудий.

16 ноября Минск, где у Наполеона имелись огромные продовольственные и боевые запасы, был занят русскими войсками — авангардом армии Чичагова под начальством графа Ламберта. Наполеон узнал об этом уже через два дня, 18 ноября, еще до вступления в Оршу. Вскоре Наполеону доложили, что Чичагов занял уже и Борисов. С этого момента Наполеон срочно рассылает приказы Домбровскому, Удино и Виктору, чтобы они как можно больше сил сосредоточили около Борисова, торопясь этим обеспечить себе переход по борисовскому мосту на правый берег Березины. Дееспособнее и удачнее всех оказался маршал Удино, которому Наполеон приказал двинуться на Борисов. Чичагов поручил графу Палену загородить путь Удино, но французский маршал наголову разбил отряд графа Палена, французская кавалерия бросилась на русскую пехоту и отбросила ее в лес около Борисова. Чичагов увел свою армию снова на правый берег, а французы вошли в Борисов. Остатки разбитого отряда графа Палена с трудом переправились несколько выше Борисова и уже на правом берегу соединились с Чичаговым.

25 ноября рядом искусных маневров и демонстраций Наполеону удалось отвлечь внимание Чичагова к Борисову и к югу от Борисова, и пока Чичагов стягивал туда свои силы, король неаполитанский Мюрат, маршал Удино и два видных инженерных генерала, Эблэ и Шасслу, поспешно строили два моста у Студянки.

В ночь с 25 на 26 ноября в Студянку вступила императорская гвардия, а на рассвете появился и Наполеон. Он приказал немедленно начать переправу. К этому времени у него было всего 19 тысяч солдат. Переправа шла уже при перестрелке с отрядом генерала Чаплица, который первым заметил, что Наполеон уводит куда-то из Борисова свои войска. Наполеон велел занять прочно оба берега у наведенных мостов через Студянку. Весь день 26 ноября к нему подходили войска. В ночь с 26 на 27 ноября Наполеон приказал маршалу Нею переправиться на правый берег с остатками его корпуса и со всей молодой гвардией. Всю ночь и все утро 27 ноября продолжалась переправа, и французские батальоны один за другим переходили на правый берег. Во втором часу дня 27 ноября двинулась старая гвардия с Наполеоном. За старой гвардией пошли дивизии корпуса Виктора. Переправившаяся французская армия выстраивалась на правом берегу.

Вечером и ночью с 27 на 28 ноября на левый берег, еще не вполне оставленный всеми регулярными французскими войсками, стали прибывать огромные толпы безоружных и полубезоружных людей, отставших, больных, с отмороженными пальцами, а иногда и руками или ногами. За ними и вместе с ними стали переправляться обозы, а с обозами иностранцы, вышедшие с французами из Москвы и уцелевшие во время отступления. Среди них было много женщин и детей. Они рвались к переправе, умоляли пропустить их поскорее, говорили о казаках, которые идут следом за ними, но их не пропустили. Наполеон приказал прежде всего переправить войска, а уж потом, если хватит времени, безоружных, раненых, женщин и детей, если же не хватит времени — сжечь мосты.

В итоге Буонапартия не словили, зато адмирал Чичагов стал героем стихов, анекдотов и басен Крылова, описавшего Щуку, у которой Мыши хвост отъели. А по Петербургу ходили стихи:

Вдруг слышен шум у входа.
Березинский герой
Кричит толпе народа:
«Раздвиньтесь предо мной!»
«Пропустимте его, — тут каждый повторяет. —
Держать его грешно бы нам.
Мы знаем, он других и сам
Охотно пропускает».

 К сожалению, из поля зрения наших как академиков, так и военных теоретиков исчезли два генерала, уничтожившие многие десятки тысяч солдат во французской и русской армии — генерал Дизентерия и генерал Тиф. Так, в армии Кутузова только за два месяца преследования Наполеона (октябрь и ноябрь) выбыло из строя около 60 тысяч человек, из них 48 тысяч больных лежали в госпиталях, и многие из них умерли[163].

Из 30 тысяч французов, захваченных русскими в плен в Вильне, 25 тысяч умерли от тифа. «Пленные, захваченные русскими в других городах, также были при смерти. Доктор Фор наблюдал в Рязани, как они умирали в течение одних или двух суток. В Орле госпитали были переполнены французами, которые умирали тысячами. Лаверан не далек от истины, когда утверждает, что "все пленные, взятые русскими, вскоре умерили"»[164].

Чтобы более не возвращаться к санитарным потерям Наполеона, замечу, что в 1813-1814 гг., когда его войска были осаждены русскими войсками и их союзниками в Данциге, Торгау, Майнце и других городах, потери французов достигли огромных размеров.

Так, при осаде Данцига в 1813 г. французский гарнизон, насчитывавший к началу осады 36 тысяч человек, резко сокращался от эпидемии тифа: в январе умерли 400 человек, в феврале — уже 2 тысячи, а в марте — 4 тысячи. Затем тиф начал отступать, и в апреле умерли 3 тысячи человек гарнизона. А за весь период осады в госпиталях умерли 15 736 французских солдат, то есть почти половина всего гарнизона. По другим же данным, умерли две трети французского гарнизона.

При осаде Торгау с сентября 1813 г. по 10 января 1814 г. умерли 19 654 французских солдата. И это только официально зарегистрированные смерти. А тех умерших, которых никто не регистрировал, набирается еще около 10 тысяч. Рыть могилы было некому, и тела умерших грудами сваливали в Эльбу. Трупов в реке скопилось настолько много, что на некоторое время даже остановились водяные мельницы. Всего же за этот период погибло шесть седьмых французского гарнизона.

При осаде Майнца смертность французских солдат также была огромной. К середине ноября 1813 г. гарнизон насчитывал 31 тысячу человек. А к концу года, то есть всего за полтора месяца, от тифа и других болезней умерли 7830 человек, в январе 1814 г. — 6745 человек, в феврале — 4384, в марте — 1934, в апреле — 563 человека. Всего за время осады умерли 21 456 человек, почти две трети гарнизона. К моменту сдачи крепости остались около 12 тысяч человек.

Только во время этих трех осад армия Наполеона потеряла умершими от болезней 67 тысяч человек, то есть больше, чем во всех крупнейших битвах, вместе взятых — при Аустерлице, Эйлау, Фридланде, Ваграме, Бородине, Лейпциге, Ватерлоо.

Кампания 1812 года заканчивалась. 6 декабря Наполеон в местечке Сморгони покинул армию, передав главное командование ее остатками неаполитанскому королю Мюрату. Наполеон ехал через Вильно, Ковно, Варшаву. В Варшаве он «казался иногда веселым и спокойным, даже шутил и сказал между прочим: "Я покинул Париж в намерении не идти войной дальше польских границ. Обстоятельства увлекли меня. Может быть, я сделал ошибку, что дошел до Москвы, может быть, я плохо сделал, что слишком долго там оставался, но от великого до смешного — только один шаг, и пусть судит потомство"».

В восемь часов вечера 14 декабря 1812 г., переправив свой отряд на прусский берег, маршал Ней со свитой из нескольких офицеров последним перешел через мост.

В течение второй половины декабря уцелевшие части отряда Макдональда и кучки отставших, затерявшихся в литовских лесах продолжали переходить в Пруссию. В общем, несколько менее 30 тысяч человек оказались в распоряжении сначала Мюрата, которому Наполеон, уезжая, передал верховное командование, а потом, после отъезда Мюрата, в распоряжении вице-короля Италии Евгения Богарне.

26 декабря 1812 г. в Вильно прибыл Александр I вместе с Аракчеевым. Теперь, когда Наполеон был разбит, царь решил вступить в командование армией. Тарле писал: «Для Кутузова война с Наполеоном кончилась в тот момент, когда Ней со своими немногими спутниками перешел по неманскому мосту на прусский берег. Для Александра эта война только начиналась. Это было все то же безнадежное разногласие, которое несколько раз уже было нами отмечено выше. Спасли Россию; "спасать" ли Европу или остановиться, примириться с Наполеоном и предоставить державам европейского континента бороться самим за свое освобождение от тирании завоевателя, а Великобритании — бороться самой за свое торгово-промышленное верховенство над земным шаром? "Да, спасать Европу и помогать Англии", — отвечал на этот вопрос Александр. "Нет", — отвечал Кутузов.

Александр до такой степени не понимал, в каком состоянии русские солдаты пришли в Вильну, что упорно предлагал, не останавливаясь, продолжать преследование. Тогда Кутузов категорически и уже в письменной форме заявил царю, что если русскую армию, не дав ей как следует отдохнуть, заставят пройти еще хоть немного дальше, то она просто перестанет существовать: "Признаться должно, если бы, не остановясь, продолжать еще движение верст на полтораста, тогда, может быть, расстройство дошло до такой степени, что надо было бы, так сказать, снова составлять армию"»[165].

Увы, не один только царь, но и большинство русского дворянства желали продолжения войны до победного конца. Русское дворянство стало жертвой пропаганды Александра I, Аракчеева, «русских немцев» и Священного синода, во второй раз предавшего анафеме Наполеона в 1812 г. В третий раз анафеме его предали в 1815 г., во время «стадией».

Надо ли говорить, что ни Кутузов, ни государственный секретарь А.С. Шишков, ни еще несколько здравомыслящих сановников не могли противодействовать милитаристскому угару, охватившему офицерский состав армии и дворянство всей страны.

12 января 1813 г. Кутузов издал воззвание к русской армии, начинающееся словами: «Храбрые и победоносные войска! Наконец вы на границах империи! Каждый из вас есть спаситель отечества. Россия приветствует вас сим именем!.. Перейдем границы и потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его. Но не последуем примеру врагов наших в их буйстве и неистовствах, унижающих солдата...»

Глава 14 КАК РУССКИЕ ОКАЗАЛИСЬ В ПАРИЖЕ, И КАКОЙ ОТ ЭТОГО БЫЛ ПРОК

12 декабря 1812 г. Наполеон прибыл в Париж, где обнаружил уныние и упадок духа населения. Давно уже ходившие зловещие слухи были как раз за два дня до приезда Наполеона в столицу подтверждены знаменитым 29-м бюллетенем, в котором император довольно откровенно говорил о русском походе и его конце. Траур сотен тысяч семейств делал общественную атмосферу особенно подавленной.

В ближайшие дни Наполеон принял своих министров, Государственный совет и сенат. Наполеон в своем отчете коснулся войны с Россией, и тут выяснилось, что он опять тешит себя иллюзией, от которой, казалось, совсем избавился, когда приказал Мортье взорвать Кремль: иллюзией, будто можно еще и теперь заключить с Александром мир, разыграв партию вничью.

«Война, которую я веду, есть война политическая. Я ее предпринял без вражды, и я хотел избавить Россию от тех зол, которые она сама себе причинила. Я мог бы вооружить против нее часть ее собственного населения, провозгласив освобождение крестьян... Много деревень меня об этом просили, но я отказывался от меры, которая обрекла бы на смерть тысячи семейств»[166].

Тут стоит сделать маленькое отступление. Наполеон попросту врет в деталях — ни одна деревня об этом его не просила. Но по сути он прав. Хорошо разбираясь в истории и менталитете России, можно было за несколько недель развалить империю. Вспомним Смутное время и восстание Пугачева, которое хорошо помнили люди старшего и среднего возраста. Появись один или несколько Лже-Павлов, потребовавших наказания бояр-изменников, которые хотели извести природного государя, а за это обещавших народу землю и волю — и началась бы потеха. Нетрудно понять, что тогда деяния Гришки Отрепьева, Ивана Болотникова и Емельки Пугачева показались бы дворянству детскими шалостями.

Но Наполеон в отличие от Александра I понимал, что война есть продолжение политики, а не удовлетворение личных амбиций. Наполеон хотел мира с Россией при условии невмешательства последней в германские дела. Но в случае повсеместного народного бунта мир заключать было бы не с кем. Мало того, в глазах дворян всей Европы, от поляков до итальянцев, Наполеон действительно стал бы «Робеспьером на коне», но гораздо более чудовищным и кровавым.

Александр I вновь не уловил миролюбивых ноток в речах Наполеона. Пруссия примкнула к России. Уже 18 (30) декабря 1812 г. в Литве была подписана русско-прусская конвенция о нейтралитете прусских войск в войне с Наполеоном.

16 марта 1813 г. Пруссия объявила войну Франции, разорвав с ней прежний союз. 20 марта русские войска на Калишском направлении начали движение в центр Германии — к Лейпцигу.

К этому времени, 20 февраля (4 марта) 1813г., уже был взят Берлин отрядом генерала Чернышева — второй раз в истории заграничных походов русской армии (первый — в 1760 г.). К началу апреля 1813 г. была очищена от французских войск Саксония. 16 (28) апреля в городе Бунцлау скончался М.И. Кутузов. Новым главнокомандующим был назначен генерал П.Х. Витгенштейн, а чуть позднее, с 17 (29) мая 1813 г. — генерал М.Б. Барклай де Толли.

15 апреля 1813 г. Наполеон выехал к своей армии в Эрфурт и двинулся против русских и пруссаков. Прибытие императора окрылило французские войска. Русские были вытеснены из Вейсенфельса. 1 и 2 мая произошли бои у Вейсенфельса и под Лютценом, в которых Наполеон одержал полную победу. В бою под Вейсенфельсом находившийся в свите Наполеона маршал Бесьер, оказавшийся вместе с императором несколько впереди рядов старой гвардии, был убит ядром в грудь. «Смерть приближается к нам», — сказал Наполеон, глядя, как мертвого маршала завертывали в плащ, чтобы унести с поля битвы.

Сражение под Лютценом было очень упорным и кровопролитным. Наполеон лично скакал с одного фланга на другой, руководя всеми операциями боя. Александр и Фридрих-Вильгельм были недалеко от места боя, но не принимали в нем участия. Русские и пруссаки были отброшены с поля сражения, союзники потеряли около 20 тысяч, но и французы немногим меньше. Спустя несколько дней Наполеон был уже в Дрездене.

Через несколько дней Наполеон вышел с гвардией из Дрездена и присоединился к армии, шедшей на восток, к Бауцену (на Шпрее). На дороге из Дрездена в Бреславль с ним было четыре корпуса — Нея, Мармона, Удино, Бертрана. У союзников командовали Витгенштейн, Барклай де Толли, Милорадович и Блюхер. Битва под Бауценом началась 20 мая и кончилась вечером следующего дня. Нея Наполеон направил на север, в обход правого фланга противника, но Ней, пренебрегая советами своего начальника штаба Жомини, не прибыл своевременно на поле сражения. Союзники отступили в порядке.

Битва была почти такая же кровопролитная, как под Лютценом. С той и другой стороны были потеряны вместе около 30 тысяч человек убитыми и ранеными. Победа оставалась опять за Наполеоном, и он намеревался, преследуя отступающих русских и пруссаков, идти прямо на Берлин. Союзники отступали с боем, задерживая преследование. Под Герлицем 22 мая Наполеон напал на арьергард отступавших и отбросил их. Сражение уже кончалось, неприятель отступал.

После Бауцена французы несколько дней преследовали русских и пруссаков. Однако затем Наполеон совершил непоправимую ошибку, заключив 23 мая (4 июня) 1813 г. Плесвицкое перемирие на полтора месяца. Посредником при заключении перемирия выступил австрийский канцлер Меттерних. 29 июля (10 августа) перемирие было продлено еще на 20 дней.

Время работало на союзников. 2 (14) июня 1813 г. была подписана англо-прусская конвенция о субсидии Пруссии в 666 666 фунтов стерлингов, а на самом деле за выставление против Франции 80 тысяч человек. 3(15) июня 1813 г. была подписана англо-русская конвенция о субсидиях Англии против Франции в размере 1 333 334 фунтов стерлингов за русскую действующую армию численностью не менее 160 тысяч человек. Австрийская империя материально и морально подготовилась к войне. 10 августа кончилось перемирие, а 11 августа Меттерних заявил, что Австрия объявляет Наполеону войну. У коалиции была теперь армия с резервами численностью почти в 850 тысяч, у Наполеона (тоже с резервами) — около 550 тысяч. Главнокомандующим всех союзных сил был назначен австрийский фельдмаршал Шварценберг.

Первая большая битва по возобновлении кампании произошла при Дрездене 27 августа 1813 г. Наполеон одержал здесь одну из блестящих побед. Убитыми, ранеными, пленными союзники потеряли около 25 тысяч человек, а Наполеон — около 10 тысяч. Союзная армия частями отступила в порядке, а некоторые корпуса бежали с поля битвы, преследуемые по пятам кавалерией. С обеих сторон действовала артиллерия, и вся битва происходила при неумолкаемом грохоте 1200 орудий.

Союзники, разбитые под Дрезденом, несколькими дорогами отступали к Рудным горам. В следующие дни маршалы Мармон, Виктор, Мюрат, Сен-Сир, генерал Вандамм, преследуя союзников, взяли еще несколько тысяч русских, пруссаков и австрийцев в плен. Но Вандамм слишком увлекся преследованием и оторвался от главных сил авангарда. 20 и 30 августа в битве при Кульме Вандамм был разбит, ранен и взят в плен с частью своего отряда.

Потерянная инициатива в войне переходила к союзникам. Французское наступление на Берлин провалилось. Бернадотт со шведской армией и Бюлов с частью прусской армии отбросили французские дивизии, где было очень много баварских, саксонских и других германских вассалов Наполеона. Эти части с каждым днем становились все ненадежнее, немцы дезертировали сотнями и не хотели сражаться против других немцев ради неведомых им целей Наполеона. Маршал Удино был отброшен 23 августа у Гроссберена от путей наступления на Берлин. Макдональд потерпел поражение на реке Кацбах, на путях в Силезию. Мюрат 4 сентября напал и обратил в бегство Блюхера, но не уничтожил его корпуса. Маршал Ней потерпел 6 сентября неудачу при Денневице. На немецких солдат своей армии Наполеон теперь уже не мог никак положиться: Ней только потому должен был отойти, что саксонцы, бывшие у него в отряде, дружно бежали без всякого повода. Наполеон был недоволен и маршалами. «Генералы и офицеры утомлены войной, и у них нет той подвижности, которая заставляла их делать великие дела», — писал он военному министру Кларку 8 сентября 1813 г., приказывая озаботиться укреплением и снабжением прирейнских крепостей.

В начале октября русские вторглись в Вестфальское королевство Жерома Бонапарта, и король бежал. Бавария отпала от союза с Наполеоном и примкнула к коалиции. Наполеону нужно было скорее дать генеральное сражение и победить. Он так говорил, но не мог не понимать того, что вассалы независимо от результатов грядущих боев уже стали изменять ему.

16 октября 1813 г. на равнине у Лейпцига началась величайшая из битв на протяжении всей наполеоновской эпопеи, «битва народов», как ее тогда же назвали в Германии. Наполеон на лейпцигских полях три дня — 16, 18 и 19 октября — сражался с коалицией, состоявшей из русских, австрийцев, пруссаков и шведов. В его армии были, кроме французов, поляки, саксонцы, голландцы, итальянцы, бельгийцы, немцы Рейнского союза. К началу битвы у Наполеона было 155 тысяч, у союзников — 220 тысяч человек. К ночи сражение так и осталось не решенным, так как ни одна сторона не дрогнула, Потери Наполеона за этот первый день составляли почти 30 тысяч человек, потери союзников — около 40 тысяч.

Всю ночь и к Наполеону, и к союзникам прибывали подкрепления. Но Наполеон получил ко второму дню битвы подкрепление в 15 тысяч, а к союзникам подошла северная армия Бернадотта и Беннигсена со ПО тысячами человек. Рано утром Наполеон объезжал вчерашнее поле битвы в сопровождении Мюрата. Мюрат указал ему, что со времени Бородина не было такой массы убитых. Наполеон думал в эти утренние часы 17 октября об отступлении, но в конце концов решил остаться. Он велел привести к себе взятого накануне в плен австрийского генерала Мервельдта и заговорил с ним о мире с Австрией. Мервельдт сказал, что он знает, что Австрия и сейчас хочет мира, и что если Наполеон согласился бы «для счастья всего света и Франции» на мир, то мир сейчас бы мог быть заключен.

Весь день 17 октября прошел в поиске и переноске раненых, в приготовлениях к продолжению битвы. Наполеон после долгих колебаний решил отойти к линии реки Зале, но не успел. На рассвете 18 октября началось новое сражение. Соотношение сил еще более круто изменилось в пользу союзников. Потеряв 16 октября около 40 тысяч человек, они получили огромные подкрепления 17 октября, и в ночь на 18 октября, и в битве 18 октября у них было почти в два раза больше войск, чем у Наполеона. Битва 18 октября была еще страшнее, чем та, которая происходила 16 октября, и тут-то в разгар боя вдруг вся саксонская армия (подневольно сражавшаяся в рядах Наполеона) внезапно перешла в лагерь союзников и, мгновенно повернув пушки, стала стрелять по французам, в рядах которых только что сражалась. Но Наполеон продолжал бой с удвоенной энергией, несмотря на отчаянное положение.

К вечеру бой стал утихать, но снова обе стороны остались друг против друга, и опять не было решительной развязки. Однако в ночь с 18 на 19 октября она наступила. Наполеон после новых страшных потерь и измены саксонцев уже не мог больше держаться. Он решил отступать. Отступление началось ночью и продолжалось весь день 19 октября. Наполеон с боем отступал из Лейпцига и за Лейпциг, теснимый союзниками. Бои были необычайно кровопролитны вследствие того, что на улицах города и предместий и на мостах теснились густые толпы отступавших войск. Наполеон приказал, отступая, взорвать мосты, но саперы по ошибке взорвали их слишком рано, и около 28 тысяч человек не успели перейти, в том числе поляки. Командир польского корпуса маршал Понятовский был ранен и утонул, пытаясь переплыть верхом реку Эльстер. Преследование, впрочем, скоро прекратилось. Наполеон ушел со своей армией и двинулся по направлению к Рейну

Общие потери французов за 16—19 октября составили не менее 65 тысяч человек, союзники тоже потеряли около 60 тысяч.

После Лейпцига война была окончательно проиграна. В январе 1814 г. союзники форсировали Рейн, а английская армия генерала Веллингтона перешла Пиренеи и вторглась в Южную Францию.

14 ноября 1813 г. Наполеон прибыл в Париж и лишь в ночь на 25 января 1814 г. выехал к армии. Уже на другой день по прибытии в Витри, 26 января, Наполеон, собрав силы, выбил части Блюхера из Сен-Дизье. Оттуда, выследив движение корпуса Блюхера, Наполеон двинул свои силы против него и против русского корпуса Остен-Сакена и 31 января при Бриенне после упорного боя одержал новую победу. Это необыкновенно подняло дух приунывших перед прибытием Наполеона солдат.

Тотчас после поражения Блюхер поспешил к Бар-сюр-Об, где были сосредоточены главные силы Шварценберга. Союзники располагали силами в 122 тысячи человек между Шомоном и Бар-сюр-Об.

У Наполеона в этот момент было несколько больше 30 тысяч, но он решил не отступать, а принять бой. Битва при Ла-Ротъере началась рано утром 1 февраля и длилась до 10 часов. Наполеон после этого боя, никем не преследуемый, перешел через реку Об и вошел 3 февраля в город Труа. Сражение при Ла-Ротьере оставило у французов впечатление почти выигранной битвы, так успешно шла защита Наполеона против сил, в четыре-пять раз превосходивших его армию. Но положение все-таки оставалось крайне опасным, подкреплений подходило мало, и поступали они медленно.

10 февраля Наполеон после нескольких быстрых переходов напал на стоявший у Шампобера корпус Олсуфьева и разбил его наголову. Больше 1500 русских были перебиты, около 3 тысяч (вместе с самим Олсуфьевым) взяты в плен, остальные бежали.

Наполеон вечером сказал своим маршалам: «Если завтра я буду так счастлив, как сегодня, то в 15 дней я отброшу неприятеля к Рейну, а от Рейна до Вислы — всего один шап>.

На другой день он повернул от Шампобера к Монмирайлю, где стояли русские и пруссаки.

Битва при Монмирайле, происшедшая 11 февраля, кончилась новой победой Наполеона. Неприятель потерял из 20 тысяч, сражавшихся под союзными знаменами в этот день, около 8 тысяч человек, а Наполеон — меньше 1 тысячи. Союзники поспешно отступали с поля битвы. Немедленно после этого Наполеон устремился к Шато-Тьери, где стояли около 18 тысяч пруссаков и около 10 тысяч русских. «Я нашел свои сапоги итальянской кампании!» — воскликнул Наполеон, вспомнив свои молниеносные победы 1796 г.

Битва при Шато-Тьери 12 февраля кончилась новой большой победой Наполеона. Если бы не ошибочное движение и опоздание маршала Макдональда, дело кончилось бы полным истреблением сражавшихся у Шато-Тьери союзных сил. 13 февраля Блюхер разбил и отбросил маршала Мармона. Но 14 февраля подоспевший на помощь Мармону Наполеон разбил снова Блюхера в битве при Вошане. Блюхер потерял около 9 тысяч человек.

Эти неожиданные, ежедневно следующие одна за другой победы Наполеона так смутили союзников, что числившийся главнокомандующим Шварценберг послал в лагерь Наполеона адъютанта с просьбой о перемирии. Новые две битвы — при Мормане и при Вильневе, тоже окончившиеся победой французов, — побудили союзников к этому неожиданному шагу — просьбе о перемирии. Наполеон отказал посланцу Шварценберга (графу Парру) в личном свидании, а письмо Шварценберга принял, но отложил свой ответ.

18 февраля произошла новая битва при Монтеро, и опять союзники потеряли убитыми и ранеными 3 тысячи, а пленными — 4 тысячи человек и были отброшены.

20 марта произошла битва при Арси-сюр-Об между Наполеоном, у которого в тот момент на поле сражения было около 30 тысяч человек, и союзниками (Шварценберг), у которых было до 40 тысяч в начале битвы и до 90 тысяч к концу. Хотя Наполеон считал себя победителем и действительно отбросил неприятеля на нескольких пунктах, но на самом деле битву должно считать не решенной по ее результатам: преследовать Шварценберга с его армией после сражения Наполеон не мог, он перешел обратно через реку Об и взорвал мосты. Наполеон потерял в сражении при Арси-сюр-Об 3 тысячи человек, союзники, до 9 тысяч, но достигнуть разгрома союзных армий Наполеону, конечно, на этот раз не удалось.

После битвы при Арси-сюр-Об Наполеон попытался зайти в тыл союзников и напасть на сообщения их с Рейном, но союзники уже окончательно решили идти прямо на Париж. Из случайно перехваченных русскими казаками писем императрицы Марии-Луизы и министра полиции Савари к Наполеону Александр убедился, что настроение в Париже такое, что народного сопротивления ждать нельзя и что приход союзной армии в Париж сразу решит всю войну и кончит ее низвержением Наполеона.

Путь союзникам загораживали только маршалы Мармон и Мортье и генералы Пакто и Амэ. У них в общей сложности было около 25 тысяч человек. Наполеон с главными силами был далеко в тылу союзников. Битва при Фер-Шампенуазе 25 марта кончилась победой союзников над маршалами. Они были отброшены к Парижу, 100-тысячная армия союзников подошла к столице.

На подступах к Парижу произошло ожесточенное сражение. Союзники потеряли около 9 тысяч человек, из них 6 тысяч русских. Но под влиянием Талейрана маршал Мармон 30 марта в 5 часов вечера капитулировал. Наполеон узнал о неожиданном движении союзников на Париж в разгар боев, которые он вел между Сен-Дизье и Бар-сюр-Об. «Это превосходный шахматный ход. Вот никогда бы я не поверил, что какой-нибудь генерал у союзников способен это сделать», — похвалил Наполеон, когда 27 марта узнал о происходящем. Специалист-стратег сказался в нем прежде всего в этой похвале. Он сейчас же бросился с армией к Парижу. 30 марта в ночь он прибыл в Фонтенбло и тут узнал о только что происшедшем сражении и капитуляции Парижа.

Увы, маршалы отказался воевать далее, и 30 марта (11 апреля) Наполеон подписал отречение.

После отречения Наполеона 18 (30) мая 1814 г. в Париже был подписан мирный договор, по которому Франция возвращалась к границам на 1 января 1792 г. с небольшим приращением, династия Бурбонов восстанавливалась на престоле и т.д. Однако окончательный раздел Европы союзники решили провести на конгрессе в Вене, который был открыт 1 ноября 1814 г.

На Венском конгрессе было решено, что все союзники — Англия, Австрия и Пруссия — получат большие приращения в Европе, а Англия — еще и в колониях, а вот Россия, которая-то и вынесла основную тяжесть войны с Наполеоном, должна получить «кукиш с маслом». Австрия и особенно Англия были категорически против передачи России района Варшавы, а Пруссии — части Саксонии. Спору нет, Александр I требовал земли, которые никогда не принадлежали Русскому государству и были заселены этническими поляками. Но ведь и оппоненты предлагали не независимость этим районам, а их присоединение к Австрии. Почему же Россия должна была отдавать плацдарм, с которого началось вторжение в 1812 г.?

Сравним, к примеру, Варшавскую область и Мальту. Англия не имела никаких прав на Мальту, и с Мальты никак нельзя было угрожать британским островам. Единственным аргументом «за» было наличие британских солдат на острове[167]. Так, пардон, в 1814 г. русские войска были в Париже! Почему бы не восстановить независимость Мальты, которая была там несколько столетий, или, на худой конец, не передать остров королевству обеих Сицилии, которое находилось всего в 90 верстах от Мальты? Но, увы, на Венском конгрессе господствовал двойной стандарт: один — для просвещенной Англии и совсем другой — для русских варваров.

3 января 1815 г. был заключен секретный союз между Австрией, Англией и Францией, которые «сочли необходимым, — как сказано в договоре, — по причине претензий, недавно обнаруженных, искать средства к отражению всякого нападения на свои владения». Договаривающиеся стороны обязались: если вследствие предложений, которые они будут делать и поддерживать вместе, владения одной из них подвергнутся нападению, то все три державы будут считать себя подвергнувшимися нападению и станут защищаться сообща. Каждая держава выставит для этого 150-тысячное войско, которое выступит в поход не позднее шести недель по востребованию. Англия имеет право при этом выставить наемное иностранное войска или платить по 20 фунтов стерлингов за каждого пехотного солдата и по 30 фунтов стерлингов за кавалериста. Договаривающиеся державы могут приглашать другие государства присоединиться к договору и приглашают к тому немедленно королей Баварского, Ганноверского и Нидерландского.

Надо ли говорить, что союз этот был направлен против России? Риторический вопрос: за что отдали жизни миллионы русских людей?

Спас Россию от новой войны «враг рода человеческого». Вечером 7 марта 1815 г. в Вене в императорском дворце был бал, данный австрийским двором в честь собравшихся государей и представителей европейских держав. Вдруг в разгар празднества гости заметили какое-то смятение вокруг императора Франца: бледные, перепуганные царедворцы поспешно спускались с парадной лестницы, и вообще создавалось впечатление, будто во дворце внезапно вспыхнул пожар. В одно мгновения все залы дворца облетела весть, заставившая всех собравшихся в панике покинуть бал: только что примчавшийся курьер привез известие, что Наполеон покинул Эльбу, высадился во Франции и, безоружный, идет прямой дорогой на Париж.

Движение Наполеона к Парижу хорошо иллюстрируют заголовки парижских газет. Первое известие: «Корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан». Второе известие: «Людоед идет к Грассу». Третье известие: «Узурпатор вошел в Гренобль». Четвертое известие: «Бонапарт занял Лион». Пятое известие: «Наполеон приближается к Фонтенбло». Шестое известие: «Его императорское величество ожидается сегодня в своем верном Париже».

Людовик XVIII драпанул так быстро, что забыл на туалетном столике оригинал секретного договора от 3 января 1815 г. Наполеон переслал этот договор Александру I. Тот показал документ австрийскому канцлеру Меттерниху, а затем демонстративно бросил его в камин.

18 июня 1815 г. войска Наполеона были разбиты англо-прусскими силами Веллингтона и Блюхера. Через три десятка лет молодой Герцен, рассматривая картину, запечатлевшую встречу и взаимные поздравления Веллингтона и Блюхера ночью на поле битвы у Ватерлоо, сказал: «Как им не радоваться. Они только что своротили историю с большой дороги по ступицу в грязь, и в такую грязь, из которой ее в полвека не вытащат...»

Наполеон напугал союзников, и 21 апреля (3 мая) 1815 г. в Вене были подписаны русско-прусский и русско-австрийский договоры о разделе Герцогства Варшавского. (Многие историки называют эти договоры четвертым разделом Польши.) В итоге Россия уступила Австрии четыре уезда Восточной Галиции: Злочувский, Бржезанский, Тарнопольский и Залешчикский. К Австрии отошел весь Величковский соляной бассейн (включая его подземную часть, заходящую на территорию Российской империи). А король саксонский Фридрих-Август I уступил России большую часть Герцогства Варшавского.

В ноябре 1815 г. Александр I подписал конституцию образованного в составе Российской империи Царства Польского. Высшую законодательную власть осуществляли сейм, собиравшийся раз в два года, и Государственный совет, действовавший постоянно. Русский император, который одновременно был и польским королем, имел право наложить вето на любое решение сейма. Император назначал в Варшаве наместника либо из лиц царской фамилии, либо кого-то из поляков. Конституция вернула многие польские исторические традиции: деление на воеводства, коллегиальность министерств (их функции выполняли правительственные комиссии) и воеводских властей. Согласно конституции, формировалось польское войско, административное и судебное делопроизводство должно было осуществляться на польском языке. Провозглашались неприкосновенность личности, свобода слова и печати. Военную службу следовало отбывать в пределах Царства Польского, то же положение распространялось и на тюремное заключение.

Итак, Россия, понеся огромные потери в ходе войн 1805—1807 гг. и 1812—1814 гг., получила кусок Польши, который будет для нее постоянной головной болью все последующие столетие.

Александр I дал Польше и Финляндии самоуправление и либеральные конституции, а русский народ получил реакцию и военные поселения. Участники партизанских отрядов были вновь обращены в крепостное рабство. Солдат ждала дикая аракчеевская муштра. Любопытно, что целый русский корпус, участвовавший в оккупации Франции в 1815—1818 гг., Александр I приказал сослать в полном составе на Кавказ. Они, мол, там распустились, насмотрелись на «загнивающий капитализм», так пусть идут на перевоспитание под пули горцев.

Практически все царские и советские историки умалчивают о судьбе французов, попавших в плен в 1812 г. в России. Наполеон, как в качестве Первого консула, так и как император, более чем по-джентельменски обходился с русскими, попавшими в плен в кампании 1799, 1805 и 1807 годов. А вот в России лишь небольшая часть пленных оказалась в сносных условиях. Много пленных были попросту убиты как крестьянами и казаками, так и по приказу русских офицеров. Вспомним того же Долохова в «Войне и мире».

Партизаны нередко распределяли пленных по крестьянским дворам как работников-рабов[168].

«Вскоре гнавшие пленных в тыл казаки стали делать на "живом товаре" мелкий бизнес. Будущий декабрист и участник войны Никита Муравьев так передавал в своих мемуарах слова одного из таких покупателей-кулаков: "Пленные вздорожали, к ним приступа нет, господа казачество прежде продавали их по полтине, а теперь по рублю просят".

Для сравнения укажем, что хорошую корову тогда можно было купить за 55 копеек, а, например, пригласить гувернера-француза — за фантастическую по тем временам сумму в одну тысячу рублей.

А тут тысячи гувернеров бредут под конвоем «господ казаков» в тыл по цене один рубль за штуку (июль — октябрь) либо вообще ломятся в теплые усадьбы бесплатно (ноябрь — декабрь, шерамыжники)»[169].

Спору нет, жизнь гувернера была несоизмеримо лучше по сравнению с пребыванием в германских, советских или американских лагерях для военнопленных в 1941—1947 гг. Но представим, какие истерические вопли подняли бы отечественные историки, обнаружив документ, согласно которому, русские офицеры из армии Суворова и Германа продавались бы во Франции за 2—3 франка. По понятиям того времени, это было дикостью и азиатским варварством.

Воспитанник одного из таких «гувернеров», будущий русский эмигрант Юрий Арнольд, из дворян Могилевской губернии, вспоминал: «Редкий был тогда дворянский дом, в котором не встречалось бы пленного француза: иметь у себя "своего" француза — это установилось тогда само собой для каждого "порядочного" дома. И у нас, следовательно, оказался "свой" француз»[170].

И таким «своим» французом для восьмилетнего Юры стал барабанщик одного из французских полков Великой армии Грожан.

Пленный француз капитан Жан Капэ обучал и маленького Мишеньку Лермонтова. Но пленные гувернеры — это мелочь.

Весной 1813 г. началось восстание пленных французов на казенных Горнобагодатских заводах на Урале. Причем к «басурманам» примкнули русские рабочие.

Тысячи пленных, особенно итальянцев, поляков, хорватов, немцев и других, были насильно обращены в крепостных крестьян у богатых помещиков.

Поначалу царское правительство, действуя кнутом и пряником (больше кнутом), попыталось оставить большую часть военнопленных в России навсегда. Но, вступив в Париж, Александр I настолько вошел в роль освободителя Европы и всеобщего благодетеля, что 2 апреля 1814 г. заявил перед французским сенатом: «Я воевал с Наполеоном, а не с Францией. Я друг французского народа... И чтобы доказать этот длительный союз с вашей нацией, я возвращаю ей всех французских пленных, находящихся в России...»

И действительно, к сентябрю 1814 г. первая партия репатриантов (две тысячи человек) собралась в Риге и вскоре морем на французских транспортах была отправлена в Гавр.

Выехали еще несколько групп французов, но большинство пленных так и остались в России, причем не в компактных местах проживания, как, например, немцы в Поволжье или Новой России, а будучи рассеянными по всей огромной империи. Так, к примеру, оренбургский краевед в конце XIX века разыскал 48 потомков солдат наполеоновской армии, предки которых, приняв русское подданство, записались в сословие казаков. Среди них Антуан Берг, Шарль-Жозеф Бушен, Жак-Пьер Биньелон и другие. Постепенно их дети и внуки переделывали французские фамилии на русский манер. Так, сын Жана Жандра стал Иваном Жандровым[171].

Подведем некоторые итоги. Я недаром уделил столько места отношениям между Францией и Россией с 1789-го по 1815 год. Отдельные успехи дипломатов или генералов в этот период интересны лишь узким специалистам или любителями истории. А вот понимание сути событий 1789—1815 гг. в России и Франции дает возможность понять историю XX века и особенно суть Октябрьской революции и Второй мировой войны.

Сейчас, в XXI веке, не проходит недели, чтобы на телеэкране не появился бы почтенный престарелый профессор или важный политолог средних лет и не начал бы вещать, что Россия «исчерпала лимит революций», что октябрьский переворот-де сбил Россию с правильного пути, и прочая, и прочая...

Но попробуем спросить этих господ, чем отличалась Франция 1768 года от Франции 1788 года? И что они нам ответят? Что в 1768 г. правил Луи XV с гаремом из малолеток в Оленьем парке, а в 1788 г. — Луи XVI, не удовлетворявший и собственную жену, и т.п. Разницы-то не было! В России или Франции не найдется и сотни человек, которые сумеют различить униформу войск или туалеты придворных дам в 1768 и в 1788 годах. Зато за первые пять лет революции одежда парижан приобрела вполне современный вид. Лавочник времен Директории вполне может пройтись по современной Москве, не вызывая удивления прохожих, как это произошло бы, если бы появился персонаж в напудренном парике, камзоле, кюлотах и белых чулках. А светская дама в тунике времен Директории вызвала бы фурор на любой современной тусовке.

За 20 лет, с 1789-го по 1809 год, республики и империи Франция перенеслась на несколько сот лет вперед. Вместо средневекового законодательства, предусматривавшего колесование за более чем 30 видов преступлений, права первой ночи, обязанностей крестьян распугивать лягушек, которые могли разбудить феодала и т.д. — был принят Кодекс Наполеона. Этот Кодекс с небольшими поправками и сейчас действует как во Франции, так и в других государствах Западной Европы.

В 1789 г. не было Франции, а был конгломерат больших провинций, соединенных исключительно подчинением французскому королю. Каждая провинция имела свой парламент, создавала свои законы и вводила свои налоги. В каждой провинции была своя система мер длины, веса, объема и т.д. Наконец, по-французски говорили лишь в части провинций. В Нормандии был свой, нормандский (кельтский) язык, в Эльзасе и Лотарингии — немецкий, в Южной Франции — провансальский, в Гаскони — гасконский, на Корсике — диалект итальянского.

Все республиканские правительства — от якобинцев до термидорианцев и брюмерианцев — сходились в одном: «Французская республика едина и неделима». Первым же декретом Республики большие провинции упразднялись, а взамен создавались маленькие департаменты. Франция стала предельно централизованным унитарным государством.

По всей Франции была введена единая метрическая система, которую позже приняли почти во всем мире. Наполеону чуть ли не ежемесячно докладывали префекты с окраин об уменьшении использования «местных языков». Развивались промышленное производство, торговля, связи, и, наконец, большие рекрутские наборы перемещали гасконцев, бретонцев и прочих в одну-единую французскую нацию. В 1789 г. ее не было, а в 1815 г. — была!

Большевики в 1917—1937 гг. превратили аграрную страну в промышленно развитую державу, находившуюся на 3—4 месте в мире по валовому производству. То, что говорят либералы о промышленном развитии царской России в конце XIX — начале XX веков — полуправда. Экономический рост был налицо, но страна все более и более попадала в зависимость от Запада. Простой пример: Обуховский и Петербургский металлические заводы изготавливали пушки и башенные установки линкоров с тактико-техническими данными не хуже британских. Но без импортных изделий они представляли собой груду металлолома. В России не делали шаров для погонов, на которых вращались башни, муфт Дженни, осуществлявших плавную наводку орудий, систем управления огнем, современных прицелов и т.п.

За первые 20 лет советской власти мы получили новую страну. Да, не обошлось без жертв, включая невинных людей. Увы, так, никто не пробовал сравнить процент казенных во Франции в 1791—1793 гг. ко всему населению, а затем умножить на пять и сравнить число казненных в России в 1922—1937 гг. Лично я уверен, что во Франции будет больше.

С 1917 г. в наших азбуках первыми словами были: «Мы — не рабы, рабы — не мы». И вытравить эти слова сейчас гайдарам и ельциным, а также их отпрыскам, ох, как трудно. Недаром «новые русские» жалуются, как трудно сейчас найти хорошего камердинера, горничную или батрака.

К сожалению, у большевиков не хватило ума по примеру французских революционеров твердо заявить: «Советская Россия едина и неделима», — и разделить страну на уезды, или мелкие губернии, или какие-нибудь коммуны.

Сейчас либералы всеми силами пытаются опорочить действия Красной армии и ее Верховного главнокомандующего в годы Великой Отечественной войны. Да, безусловно, ошибок у наших генералов и адмиралов было предостаточно, и я сам не раз писал об этом. Но в 1941 г. Советский Союз подвергся неспровоцированной агрессии, а Сталин в 1939—1941 гг. делал все, чтобы избежать столкновения с Германией. А вот Павел и Александр I сами затевали войны с Францией, включая и войну 1812 года.

До сих пор ни один отечественный историк не удосужился посчитать общие людские и материальные потери России в ходе войн с Францией с 1798-го по 1815 год. Кто-то пустил в ход 420 тысяч, но тут же сделал оговорку, что это лишь потери русской армии в больших сражениях с Францией, без малых стычек, осад городов и т.д. А если посчитать и осады, и санитарные потери русской армии, а число умерших от болезней в ходе войн XVIII—XIX веков часто в несколько раз превышало число убитых? Наконец, сколько мирных жителей было убито в кампанию 1812 года, а также умерло от болезней, голода и лишений? На мой взгляд, эта цифра может превысить 1,5—2 миллиона человек. И это при тогдашнем населении России в 30—35 миллионов.

Причем страдали почти исключительно русские люди. Война велась только в Центральной России, а рекрутские наборы среди мусульманского населения, русских и инородцев в Сибири вообще не проводились. Таким образом, относительно ко всему русскому населению число убитых в 1812 г. вполне сопоставимо с числом убитых русских в 1941-1945 гг.

А вот выгоды, полученные Россией в результате разгрома Наполеона, ничтожны, скорее даже, негативны — Российская империя впервые получила польских подданных, которые будут всячески пакостить ей целое столетие. Польша в 1815—1831 гг. не только не давала империи ни рубля, а наоборот, в нее пришлось вбухивать огромные средства. А взамен мы получили польские восстания.

Ну, а о результатах победы в 1945 г. говорить не приходится, это всем хорошо известно.

Глава 15 КРЫМСКИЙ РЕВАНШ НАПОЛЕОНА III

В конце 40-х годов XIX века резко обострилось соперничество православной и католической церквей в Палестине. Внешне это было похоже на обычные дрязги, которые постоянно происходят между религиозными объединениями и внутри их. Вот, например, кто должен владеть ключами от Вифлеемской пещеры, кто должен ремонтировать купол храма Гроба Господня, можно ли поместить в церковь Рождества Христова серебряную звезду с гербом Франции и т.д. Во всех странах такие споры решаются на уровне городских властей. В Палестине было все иначе. За православными стояла Россия, аза католиками — вся Европа во главе с Францией. Хозяином же Палестины являлся турецкий султан. Среди его подданных было около 10 миллионов православных и всего несколько тысяч католиков. Поэтому вполне логично было бы преобладание православного духовенства в Палестине. Тем более что до захвата мусульманами Палестины в VII веке все христианские святыни были под контролем Византийской империи, а не Рима.

Правительству Франции было глубоко наплевать и на звезду, и на обвалившийся купол, но нужен был повод для вмешательства в дела Сирии. В 1830—1847 гг. Франция захватила Алжир, который был вассалом турецкого султана, после чего жадные взгляды французских буржуа устремились к восточному Средиземноморью.

2 декабря 1851 г. во Франции произошел государственный переворот, приведший к установлению диктатуры Шарля Луи Наполеона, племянника Наполеона Бонапарта. Он родился в 1808 г. в семье младшего брата Наполеона Луи и Гортензии Богарне. Подобно своему дяде Луи Наполеон провел во Франции плебисцит, по результатам которого он был провозглашен императором Наполеоном III. Вторым же Наполеоном был объявлен сын Наполеона I и Марии-Луизы Наполеон (он же Франц, он же герцог Рейхштадский). Он никогда не царствовал, служил подполковником в австрийской армии и скончался от чахотки в 1832 г. Но Луи Наполеону, видимо, нравилась цифра «три». Правление Наполеона III еще раз подтвердило поговорку, что история повторяется дважды — первый раз как трагедия, а второй — как фарс.

Николай I не признал Луи Наполеона императором Франции, причем сделал это в издевательской форме. Наполеон III же с первых дней своего царствования пошел на конфронтацию с Россией на Ближнем Востоке. Этим он не только тешил обиженное самолюбие, но и приобретал популярность у всех слоев французского общества. Буржуазии он сулил обогащение в Сирии и Палестине, для крестьян и особенно крестьянок он был защитником католической веры, отстаивавшим права на Гроб Господень. Наконец, Александр I и особенно Николай I в глазах не только революционеров, но и либералов стали воплощением реакции и мракобесия. Поэтому любые акции против России в 40—50-х годах XIX века вызывали радость у всех «просвещенных европейцев», от либералов до социалистов.

Католическая церковь активно поддерживала Наполеона III. Еще в 1847 г. папа Пий IX обратился к населению Ближнего Востока со специальным посланием, призывая его перейти в римско-католическую веру.

22 марта 1853 г. французский министр иностранных дел вручил новому посланнику в Турции де Лакуру инструкцию. В ней говорилось: «Если русский флот в Севастополе предпримет передвижение, или в Дунайские княжества войдут русские войска, или даже будет осуществлено приближение русских кораблей к турецкому побережью Черного моря, то любое из этих предположений было бы достаточно для объявления войны России». Таким образом, французское правительство, ни много ни мало, требовало запретить плавать в Черном море русским военным кораблям.

Агрессивность Наполеона III вызвала восторг в Лондоне. Англия получила возможность в очередной раз вести чужими руками большую европейскую войну. В 1799—1815 гг. «владычица морей» усмирила Наполеона I с помощью России, причем сделала это исключительно в интересах Англии. Что же касается Палестины и Сирии, то это была лишь приманка для недалекого императора — отдавать их Франции англичане не собирались.

Еще 21 октября (2 ноября) 1849 г. английская эскадра адмирала Парнера вошла в Дарданелльский пролив и стала на якорь за внешними турецкими фортами. Русский посол Брунов немедленно посетил британского министра иностранных дел Генри Джона Пальмерстона и потребовал объяснений. Пальмерстон начал выкручиваться и ссылаться на «плохие погодные условия», которые-де заставили эскадру Паркера укрыться в проливе. На это Брунов резонно возразил: «На что имеет право адмирал Паркер, на то имеет право также адмирал Лазарев. Если первый законно может войти в Дарданелльский пролив, то последний может пройти через Босфор». Угроза подействовала, и Пальмерстон в конце концов признал маневры английского флота «ошибочными», пообещал, что «этого больше не случится», и объявил о недопустимости вольного толкования принципа закрытия Проливов. В тот момент англичане не имели чужого пушечного мяса для войны с Россией, и эскадра Паркера быстро убралась из Дарданелл.

16 февраля 1853 г. в Константинополь на пароходо-фрегате «Громоносец» прибыл чрезвычайный царский посол князь А.С. Ментиков. 24 февраля Меншиков был принят султаном Абдул-Мехадом. Во время аудиенции он вручил султану собственноручное письмо Николая I. Целью приезда Меншикова было заключение конвенции о статусе православной церкви в Палестине и Сирии, кроме того, он был уполномочен царем предложить Турции заключить оборонительный договор против Франции. Турецкие власти лавировали и тянули время. 17 мая 1853 г. Меншиков предъявил Турции ультиматум с требованием заключения конвенции о наблюдении и контроле иммунитета греческой церкви и, таким образом, провозглашения права России вмешиваться в любые вопросы, связанные с религиозной и административной регламентацией положения православного населения. Вопрос о статусе Проливов русской стороной не поднимался. 2 июня 1853 г. Меншиков, не дождавшись ответа на ультиматум, покинул Константинополь.

Теперь Николаю I, чтобы не потерять лицо, оставалось лишь применить силу. Царь планировал решить «восточный вопрос» tete-a-tete с Турцией, в крайнем случае, рассматривалось вступление в войну Франции. По мнению царя и его министра иностранных дел, Англия должна была соблюдать строгий нейтралитет, а Австрия и Пруссия — благожелательный России нейтралитет. Особенно Николай I рассчитывал на австрийского императора Франца Иосифа I, которого он буквально спас от революции в 1849 г. Ни Александр I, ни Николай I не понимали, что никакие договоры с европейскими государствами, никакие благодеяния никогда не заставят европейских правителей полюбить Россию. Наша страна всегда была и будет бельмом на глазу у сильных мира сего в Старом и Новом Свете. А повод для конфронтации всегда найдется: в XIX веке Россию обвиняли в том, что она слишком монархическая и реакционная, в XX веке наоборот — слишком социалистическая и революционная. Россия виновата уже тем, что она слишком большая и сильная и мешает разбойничать англоязычным странам.

Правительства Англии и Франции давно грозили введением своих эскадр в Мраморное море в случае возникновения конфликта между Россией и Турцией. Наиболее логичным ответом стало бы занятие русским десантом Босфора.

14 декабря 1852 г. Николай I приказал начальнику Главного морского штаба Меншикову представить ему соображения о возможности захвата Босфора. 16 декабря Меншиков уже представил царю эти соображения. Тогда же военный министр собрал и проанализировал материалы по подготовке десанта и сухопутного похода в Турцию в 1840 г., о турецкой армии, об укреплениях Проливов. Полковник Генерального штаба Сакен охарактеризовал укрепления Босфора как находящиеся в состоянии «большого упадка», «не имеющие большой важности», а оборону фортов — ненадежной.

В конце декабря 1852 г. Николай I набрасывает план операции: «Могущий быть в скором времени разрыв с Турцией приводит меня к следующим соображениям:

1) Какую цель назначить нашим военным действиям.

2) Какими способами вероятнее можем мы достичь нашей цели.

На первый вопрос отвечаю: чем разительнее, неожиданнее и решительнее нанесем удар, тем скорее положим конец борьбе. Но всякая медленность, нерешимость даст туркам время опомниться, приготовиться к обороне, и, вероятно, французы успеют вмешаться в дело или флотом, или даже войсками, а всего вероятнее, присылкой офицеров, в коих турки нуждаются. Итак, быстрые приготовления, возможная тайна и решимость в действиях необходимы для успеха.

На второй вопрос думаю, что сильная экспедиция с помощью флота прямо в Босфор и Царьград может всё решить весьма скоро».

Дальше следовал расчет экспедиции: 13-я пехотная дивизия в составе двенадцати батальонов при 32 орудиях должна сосредоточиться в Севастополе, 14-я пехотная дивизия в таком же составе — в Одессе. Обе дивизии в один день садятся на суда десантных отрядов Черноморского флота, которые соединяются у Босфора, и захватывают Царьград, после чего, естественно, турецкое «правительство будет просить примирения или, в противном случае, будет стягивать свои силы у Галлиполи или Эноса в ожидании помощи от французов... Здесь рождается другой вопрос: можем ли мы оставаться в Царьграде при появлении европейского враждебного флота у Дарданелл и в особенности, ежели на флоте сем прибудут и десантные войска? Конечно, предупредить сие появление можно и должно быстрым занятием Дарданелл».

В феврале 1853 г. начальник штаба Черноморского флота и портов В.А. Корнилов представил в Военное министерство полный расчет перевозки намеченного Николаем I отряда.

19 марта 1853 г. Корнилов представил управляющему Морским министерством великому князю Константину Николаевичу докладную записку: «...по личному моему мнению: 1) турецкий флот в руках турок к плаванию в море едва ли способен, но может быть ими употреблен, в числе 5 линейных кораблей и 7 фрегатов, к защите Босфора в виде плавучих батарей, особенно при содействии имеемых у них больших пароходов. 2) Укрепления Босфора хотя и получили против 1833 года некоторые улучшения, но при благоприятных обстоятельствах для Черноморского флота из линейных кораблей, фрегатов и больших военных пароходов покуда легко проходимы; 3) заняв Дарданелльские укрепления посредством высадки на выгодном пункте, например, в Ялова-Лимане или против греческой деревни Майдос, и имея дивизию на полуострове Геллеспонте, флот Черноморский отстоит пролив против какого угодно неприятельского флота». Успех нападения Корнилов обуславливал соблюдением полной тайны: «И тот и другой случай покушения на Константинополь посредством Черноморского флота и высадки десанта в Босфоре никак не должно предпринимать иначе, как при соблюдении самой глубокой тайны, и потому я бы полагал, дабы усыпить турок, такое действие провозглашать невозможным, а обратить общее внимание на Варну или Бургас».

Был ли реален план захвата Босфора в 1853 г.? Безусловно, да. По мнению автора, вероятность захвата Босфора составляла не менее 95% (разумеется, при условии внезапности), а Дарданелл — не менее 50%.

Ну, а вдруг неудача? Все равно, хуже не было бы. Ну, потеряли бы мы несколько тысяч солдат убитыми и несколько кораблей потопленными. Так все равно флот пришлось топить в Севастополе, а людские потери в Дунайских княжествах превысили все максимально возможные потери при неудачной высадке десанта.

Даже если бы удалось захватить только Босфор, а союзники опередили бы нас и захватили Дарданеллы, операцию можно было бы считать успешной. Ведь речь шла не о выходе Черноморского флота в Эгейское море, а исключительно об обороне. Как уже говорилось, время для войны с Турцией было выбрано Николаем I исключительно удачно. Но в Босфоре русские могли бы успешно отбиваться от всей Европы долгие годы. Защитить Босфор было бы во много раз легче, чем Севастополь. Ахиллесовой пятой Севастополя было снабжение. Причем особые трудности вызывала транспортировка орудий, боеприпасов и продовольствия через Крым.

Снабжение же армии и флота в Босфоре могло весьма легко осуществляться через Одессу, Херсон, Николаев, Таганрог и другие русские порты. А значительную часть нужд армии можно было удовлетворить за счет трофеев. В Константинополе было все. Пушки и порох можно было взять в арсеналах, камень для укреплений — разобрать дома и старые крепости. Не стоит забывать, что 30-40 % населения Константинополя составляли христиане. Из десятков тысяч греков, армян, славян и т.д. можно было составить вспомогательные войска. Даже если предположить, что боевая ценность их невелика, то в любом случае они были бы неоценимы при строительстве укреплений, дорог, усмирения мусульманского населения (как делали это греки, мы уже знаем). И все это не прожектерство, а реальность. Так делалось во времена графа Алексея Орлова. Русская армия и флот в Архипелаге постоянно жили за счет турок, и вроде неплохо жили. При защите Босфора русское командование могло держать все свои силы в одном районе, не разбрасывая войска и артиллерию по всему побережью, от Одессы до Новороссийска.

Но, увы, Нессельроде и ряд престарелых сановников уговорили царя отказаться от десанта в Босфор. Основной довод — русское «авось». Авось Европа нам спустит шалости в Дунайских княжествах, а за Проливы еще накажут.

В результате Николай I 8 июня 1853 г. подписал Манифест о введении войск на территорию Дунайских княжество.

Переправа русских войск через Дунай и уничтожение турецкого флота ускорили вступление в войну Англии и Франции. 22 декабря 1853 г. (3 января 1854 г.) соединенный англо-французский флот вошел в Черное море. Через три дня английский пароход «Ретрибюшен» подошел к Севастополю и объявил командиру порта, что для предотвращения войны с Англией и Францией русский флот не должен выходить из гавани и нападать на турецкий флот.

В это время остальные корабли эскадры прикрывали поход пяти турецких пароходов с шеститысячным десантом, оружием и боеприпасами, предназначенными как для турецких войск, так и для горцев, живших на территории России.

Надо отметить, что первоначально англо-французский флот, не имел абсолютного превосходства над русским флотом. Английская эскадра состояла из 8 кораблей (один винтовой), 3 фрегатов (один винтовой), 10 пароходов; французская эскадра состояла из 8 кораблей (один винтовой), 2 фрегатов и 6 пароходов.

Увы, севастопольские адмиралы не готовили флот к атаке союзной армады — не было высочайшего повеления. Упрямый Николай I, надеялся, что все само рассосется, а союзная эскадра погуляет по Черному морю да и уйдет восвояси. Отличная возможность атаковать союзную эскадру при выходе из Босфора была потеряна. В марте-апреле эскадры союзников получили подкрепления, которые обеспечивали им неоспоримое превосходство над русским флотом. Теперь война была заведомо проиграна.

15 марта 1854 г. Англия и Франция официально объявили войну России. А уже 31 марта английский пароход, шедший под австрийским флагом, захватил под Севастополем частный грузовой парусник.

К середине апреля 1854 г. англо-французская эскадра в составе 19 кораблей и 9 пароходо-фрегатов направилась к Одессе. В составе английской эскадры было три 120-пушечных корабля и семь 80-пушечных, французы имели три 120-пушечных и шесть 80-пушечных.

К началу войны Одесса вообще не имела береговых укреплений, так как была чисто торговым портом. Кстати, и впоследствии, вплоть до 1914 г. в Одессе в мирное время береговые батареи отсутствовали.

Наскоро было построено шесть батарей, укрытых земляными валами.

10 апреля союзный флот атаковал Одессу. Несколько кораблей на предельной дистанции вели перестрелку с батареями № 1,2 и 3 без особых результатов, потерь на батареях не было. Шесть гребных баркасов, подойдя к берегу у предместья Пересыпь, запустили ракеты Конгрева по гавани Одессы.

Наиболее жестокий бой шел у батареи № 6 прапорщика Щеголева. К ней на дистанцию 1500 м подошли английские корабли и 9 пароходо-фрегатов, на вооружении которых было 350 орудий. В течение 6 часов Щеголев с четырьмя 24-фунтовыми пушками вел неравный бой с кораблями союзников. Ядра русской батареи вызвали сильный пожар на французском фрегате «Вобан», который был уведен на буксире. Лишь после того, как было подбито два орудия и сгорела ядрокалильная печь, Щеголев заклепал орудия, построил уцелевшую прислугу и мерным шагом под барабанный бой прошел через весь мол под огнем неприятеля.

Тем временем остальные суда неприятеля, пользуясь преимуществом своей артиллерии, вели огонь по городу и порту, не подходя под выстрелы береговых батарей. Шесть английских гребных судов пытались высадить десант, но, понеся большие потери, обратились в бегство, попав под картечь четырех полевых орудий. По поводу бомбардировки Одессы французский адмирал Гамлен доносил Наполеону III, что союзный флот нанес городу «много вреда без собственного ущерба». На самом деле во время обстрела Одессы были убиты трое и ранены восемь жителей, сожжено бомбами и ракетами 14 небольших строений, повреждено 52 частных каменных дома, из состава гарнизона убиты 4, ранены 45, контужены 12 человек.

Постояв еще неделю у Одессы, 12 апреля союзный флот ушел в сторону Севастополя.

Обстрелять мирный город и грабить купцов — дело нехитрое, а вот формирование экспедиционного корпуса — дело куда более долгое. Лишь 28 февраля Луи Наполеон сформировал «Восточную армию». Таким образом, у русских был почти год на занятие Проливов. Да за это время и до Египта дойти можно было при желании. Но, увы, Николай I все надеялся...

«Восточная армия» после ряда преобразований составилась из четырех пехотных дивизий, с двумя пешими батареями каждая, одной кавалерийской дивизии с двумя конными батареями и резерва артиллерии в составе трех пеших и трех конных батарей, одной батареи горных гаубиц и ракетной полубатареи. Укомплектовать такую экспедиционную армию было не очень-то просто, а французскому императору не терпелось начать войну. Для быстрейшего доведения численности состава полков до штатов военного времени, чтобы поскорее отправить армию на Восток, взяли до 20 тысяч лучших солдат различных полков мирного времени и свели их в две дивизии военного времени. Таким путем из трех полков мирного времени формировали один полк военного времени. Так были сформированы две отборные дивизии: 1-я Канробера и 2-я Боске. Остальные дивизии были укомплектованы наспех запасными и рекрутами. Предположительная численность экспедиционной армии достигла 40 тысяч человек. Местом высадки маршал Вайян избрал Галлиполи.

Английская экспедиционная армия должна была состоять из пяти пехотных и одной кавалерийской дивизий, всего около 30 тысяч человек и 56 орудий. Для ее сосредоточения был назначен остров Мальта.

Первый транспорт с французскими войсками вышел из Марселя 7 марта. К 14 апреля в Галлиполи были высажены 25 тысяч французских и 8 тысяч английских солдат и офицеров. Из Галлиполи союзные войска стали постепенно перебрасываться в район Варны, оттуда предполагалось начать наступление на русскую Дунайскую армию. Однако русская армия покинула Дунайские княжества, и воевать союзникам стало, вроде бы не с руки.

Врага не было, а потери были, да еще какие. К 10 июля 1854 г. в английской армии в районе Варны из 25 600 человек было больных 1507. Во французской армии за июль заболели холерой 8142 человека, из них умерли 5183 человека. Союзникам нужно было срочно уходить с Балкан. Вопрос был только — куда? Возвращаться восвояси на смех всей Европы? Англичане предложили захватить Севастополь и уничтожить там корабли и портовые сооружения. Это было продолжение старой британской стратегии. В Лондоне считали, что только британский флот должен контролировать моря, а все остальные флоты по возможности надо уничтожить. Так они и поступили в 1793 г. в Тулоне с французским флотом, в 1801 г. в Копенгагене — с датским флотом, в 1855 и 1919 годах — с русским флотом в Севастополе.

И в 1854 г., и позже морские офицеры и историки спорили, могли Черноморский флот противодействовать высадке союзников в Крыму. Элементарный расчет огневой мощи союзного и русского флотов, а также возможности маневрирования союзных паровых кораблей и фрегатов показывают, что шансы русских на победу в генеральном сражении «а-ля Трафальгар» были равны нулю.

И вот наши храбрые адмиралы провели эти несложные расчеты и решили: драться нельзя, надо самим топиться с горя. Ну, а что, если отступить от шаблона и от заученных наставлений? Сразу оговорюсь, что не следовало изобретать что-то новое, надо было действовать тем, что имелось под рукой.

Всего через 7 лет после описываемых событий, в 1861 г., начнется Гражданская война в США. Там обе стороны станут применять самые разнообразные способы войны на море. В ход пойдут и брандеры, и таран, и шестовые мины, и подводные минные заграждения. Никаких особых изобретений, необходимых для создания и использования этих примитивных типов вооружений, делать в 1855—1861 гг. не надо было. Так, например, брандеры новгородцы использовали против шведских судов еще в 1300 г. на Неве, а в 1770 г. граф Орлов с помощью брандеров сжег при Чесме превосходящие силы турецкого флота. Но вот Орловых-то в 1854 г. в России и не оказалось.

Неужели нельзя было из 21 малых пароходов, находившихся в составе Черноморского флота, сформировать несколько штурмовых флотилий? Можно было мобилизовать еще как минимум два десятка речных пароходов, принадлежавших различным гражданским ведомствам и частным лицам. Эти пароходы плавали ранее в Азовском море, по Днепру и Дону.

В принципе, можно было мобилизовать пароходы даже на Волге, где к 1854 г. их насчитывалось десятки. Так, например, с 1850 г. между Тверью и Астраханью ходили буксирные пароходы «Минин» и «Пожарский» с машинами мощностью в 200 номинальных лошадиных сил, принадлежавшие обществу «Меркурий». В январе 1854 г. три парохода с машинами мощностью в 50 номинальных л. с. были доставлены в разобранном виде с завода «Коккериль» (Бельгия) в Тверь, и с апреля того же года они находились в плавании.

Риторический вопрос при необходимости эти пароходы по частям или целиком могли быть перетащены с Волги на Дон, в район современного канала Волго-Дон? Замечу, что в этом месте суда перетаскивали уже не менее тысячи лет.

Спору нет, речные пароходы были неспособны нести регулярную службу на Черном море. Но от них требовалось совершить один или два рейса, чтобы быть использованными в качестве брандеров.

Русские колесные пароходы если и уступали в скорости хода, то совсем немного союзным винтовым кораблям и фрегатам, не говоря уж о больших колесных пароходах. Зато они были маневреннее больших пароходов.

В 1854 г. не было мелкокалиберных скорострельных орудий (они появятся только через 15—20 лет), а пушки больших и средних калибров имели малую скорострельность. Эти орудия были рассчитаны на линейный бой с неподвижным или малоподвижным кораблем противника и в подавляющем большинстве своем не имели поворотных устройств. Таким образом, в ночном бою малые пароходы, используемые в качестве брандеров и носителей шестовых мин, были малоуязвимы от огня артиллерии противника. Вспомним, что в 1877—1878 гг. ни одна русская миноноска не была потоплена артиллерийским огнем турецкого корабля, причем не только в ночных, но и в дневных атаках.

Защиту команд малых пароходов от ружейного огня организовать было проще простого. Для этого годилось все — от мешков с песком до железных щитов.

Разумеется, был риск потерять несколько пароходов и несколько десятков человек из их команд. Поэтому команды должны были состоять исключительно из охотников, как тогда называли добровольцев. А их явно хватало среди десятков тысяч офицеров и матросов Черноморского флота да и матросов гражданских судов.

Увы, в Российской империи, как и позже в СССР, тратились огромные средства на вооружение, а героям, спасавшим страну, платили медяки. До царей и генсеков не доходило, что если человек идет на смерть за Родину, то он должен быть уверен, что члены его семьи будут пожизненно обеспечены и защищены от произвола чиновников.

В применении к 1854 г. это должно было означать, что команда малого парохода, потопившая большой пароход, получала бы как минимум треть стоимости потопленного судна. Офицеры подлежали производству через чин, а нижние чины получали бы наследственное дворянство.

Надо ли говорить, что при таких условиях команды из охотников сами бы рвались в огонь и в воду.

Внезапность операции штурмовых флотилий можно было бы обеспечить элементарной дезинформацией. Так, сбор большого числа малых, в том числе и речных пароходов можно было объяснить необходимостью буксировки парусных кораблей, фрегатов и корветов Черноморского флота к месту боя и в самом бою. Такой прием использовали союзники при бомбардировке Севастополя, да и до войны во всех флотах Европы практиковалась буксировка малыми пароходами больших военных парусных судов.

Любопытный момент — 18 марта 1854 г. вице-адмирал Корнилов издал подробную инструкцию командирам судов Черноморского флота на случай появления союзного флота у Севастополя. Из восьми страниц инструкции три посвящено действиям брандеров! «Ах! Какой прозорливый адмирал! — воскликнет квасной патриот. — А Широкорад еще говорит, что у нас не было Орловых!»

Увы, Корнилов подробно расписывал возможные действия союзных (!) брандеров против Черноморского флота. В инструкции Корнилов вспоминал успешные действия брандеров при Чесме, на Баскском рейде в 1809 г., но ему даже не пришло в голову самому атаковать врага брандерами, тараном и шестовыми минами. Уж лучше всем героически затопиться на Севастопольском рейде! Глядишь, и вице-адмиралу, и затопленным кораблям памятник красивый поставят.

Чтобы не быть обвиненным в пристрастности в описании действий союзного флота, я предоставлю слово известному морскому теоретику, германскому адмиралу Альфреду Штенцелю: «...самое удивительное — это план, выработанный союзниками для перевозки войск. Вместо того чтобы заблокировать русский флот в Севастополе и тем обезопасить переход транспортов с войсками, они решили только прикрыть их конвоем из военных судов. Конечно, эта роль выпала лишь на долю английских кораблей, т.к. французские были битком набиты войсками. Не было даже организовано наблюдение за стоявшим в гавани неприятельским флотом. Странным кажется то, что старшие флагманы остались на парусных линейных кораблях, между тем как младшие находились на винтовых судах. Столь же фантастичен, как переход морем, был и план десантирования: предполагалось высадить сразу 30 000 человек, без палаток, всего с несколькими батареями артиллерии и небольшим количеством припасов, несмотря на то что у западного берега Крыма часто бывал довольно сильный прибой.

В Варне были посажены на суда 28 000 французов с 3000 лошадей, 24 000 англичан и 8000 турок. Для перевозки войск французы предоставили 15 линейных кораблей (из них 4 винтовых), 5 парусных фрегатов, 35 военных пароходов, 80 парусных транспортов и 40 судов для перевозки провианта, англичане — 150 больших коммерческих судов, в том числе много паровых, турки — 9 линейных кораблей и 4 парохода. Прикрытие осуществляли 12 английских линейных кораблей и столько же фрегатов. Вся эскадра состояла их 350 судов...

Посадка на суда французских экспедиционных войск продолжалась с 31 августа по 2 сентября. Некоторые линейные корабли приняли сверх 1000 человек собственной команды еще около 2000 десантников и были ввиду этого почти совсем не способны к бою. Англичане, задержанные плохой погодой, закончили посадку лишь 7-го числа. Несмотря на это, первый эшелон французских транспортов из 14 парусных судов покинул рейд уже 5 сентября без всякого конвоя и находился трое суток в море совершенно беззащитным. Из английских линейных кораблей, назначенных для охраны транспортного флота, только на одном имелась паровая машина...

8 сентября англичане догнали французов и турок у Змеиного острова. Здесь произошел инцидент, как нельзя лучше осветивший все недостатки совместных операций союзников, не имеющих общего начальника. Среди французских генералов вдруг возникли сомнения: они почему-то нашли более удобным высадиться не у Качи, а в другом месте, лучше всего — у Феодосии, к западу от Керчи. Движение же на Севастополь они считали слишком опасным. Прямо во время перехода все генералы и адмиралы собрались на совет и пришли опять к согласию лишь благодаря дипломатическому искусству лорда Раглана. Решили произвести новую рекогносцировку западного берега Крыма, что и было сделано 10-го числа целой комиссией. Флот в это время стоял на якоре в открытом море. Образ действий совершенно непонятный, если принять во внимание предшествовавшие всему этому основательные дискуссии, тянувшиеся целыми месяцами!..

По позднейшим данным, русский флот не мог выполнить свое намерение атаковать транспорты во время перехода и высадки из-за того, что в течение этих дней у западных берегов Крыма был штиль или господствовали слабые противные ветры. Вернее же, причиной было отсутствие дальновидности и энергии у его начальников. Таким образом, весь переход и высадка десанта сопровождались редкостно удачным стечением обстоятельств»[172].

Итак, союзникам крупно повезло из-за «отсутствия дальновидности и энергии» у Корнилова, Нахимова и Истомина. Что же касается штиля, то он не только мешал русским парусникам, но и парализовывал парусники союзников, которых было большинство в союзной армаде. Можно легко представить, что было бы, если бы не 40, а только два десятка русских малых пароходов атаковали ночью это огромное скопище слабо охраняемых судов. Что же касается семи русских пароходо-фрегатов, то они могли связать боем наиболее активные суда охранения противника.

Среди союзного командования и так существовали серьезные разногласия относительно целесообразности высадки в Крыму. Поэтому если бы в результате ночного боя погибло хотя бы 10 % судов и личного состава десанта, вопрос о высадке был бы окончательно решен. Одна ночь и двадцать смелых капитанов могли изменить весь ход войны.

31 августа армада союзных кораблей подошла к Евпатории, а на следующий день началась высадка десанта.

Для командующего русским флотом в Крыму князя А.С. Меншикова высадка союзников не была неожиданностью. Еще 5 марта 1854 г. военный министр писал Меншикову: «По полученным здесь сведениям, подтверждается, что соединенный англо-французский флот намеревается сделать высадку на крымских берегах, чтобы атаковать Севастополь с сухопутной стороны... Государь император поручил мне сообщить о сем вашей светлости с нарочным фельдъегерем и покорнейше просить вас принять все зависящие от вас меры, дабы быть готовым встретить и отразить угрожающие Крыму и в особенности Севастополю неприятельские п