загрузка...
Перескочить к меню

Граф Сен-Жермен (fb2)

файл не оценён - Граф Сен-Жермен (и.с. Великие исторические персоны) 2842K, 525с. (скачать fb2) - Ольга Анатольевна Володарская

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Ольга Володарская Граф Сен-Жермен

«Монсеньор,

Не будете ли Вы так добры уделить несколько минут тому, что я намереваюсь ныне открыть Вам…»

Граф отложил в сторону перо и задумался. Мысли постепенно уносили его все дальше от действительности. Конечно, будущего никому не дано знать. Но неуемная жажда заглянуть в то, что еще не настало, живет в каждом, потому-то так падки люди на всякого рода прорицателей, гадалок, оракулов и прочих ясновидцев, которые говорят о том, что еще не пришло, так уверенно, как будто оно уже свершилось. А потом, когда проходит время, и подчас очень много времени, люди записывают их предсказания. Предсказания о том будущем, что на момент записи уже стало прошлым. А молва подхватывает их и передает из уст в уста. И конечно же, это исполнившиеся предсказания. Правда, по прошествии времени они уже не так свежи в памяти записывающего, и она невольно подправляет воспоминания. И в предсказаниях появляется та определенность, какой они первоначально вовсе не имели. Пылкое воображение рассказчика еще расцвечивает коротенькое предсказание живыми деталями, а у каждого нового пересказывающего оно обрастает все новыми и новыми подробностями, немыслимо далеко отклоняясь от скромного оригинала…Услужливый ум подсказывает точные приметы, почерпнутые из недавнего опыта, и предсказание приобретает характер непреложной истины, верной до малейшей черты и неотвратимой.

А это совсем не так! Ведь будущее — это множество возможностей, это «может быть», а не «будет». И от очень многих воль зависит, какая же из возможностей станет действительностью. Надо выбрать и иметь смелость следовать своему выбору до конца, не отступая. Путь выбран, жребий брошен!

…Да, но за одним выбором последует нескончаемая вереница других новых и новых выборов. Как в магическом стекле калейдоскопа: один малейший поворот, одно крохотное движение — и узор совершенно иной, непохожий на предыдущий, и прежнего не вернуть. А замереть, остановиться, прервать это бесконечное круговращение невозможно.

Но выбор не фатально предопределен. И хоть к одному главному выбору ведет долгий путь менее важных выборов, всегда на распутье, на точке поворота приходит помощь. И чем труднее сделать выбор, тем значимее эта помощь. Совет, предостережение, пример из другой жизни или история из другой эпохи, притча, порою всего одно слово… Это никогда не будет прямое указание, что делать, запрет или приказ. Но это будет пища для размышления, чтобы мысли приняли совсем иное, неожиданное направление, и внутри самого человека, в его сердце, родилась истина, как озарение, как свет воссиявший.

…Как легко решить, что человеком или человеками кто-то управляет! Кто-то незримый, непознаваемый, чья природа неизмеримо выше человеческой. Или что-то, не имеющее рода, атрибутов, признаков, не поддающееся определению? Некая сила, которую люди зовут Провидением, или Высшей Волей, или Высшим Разумом, или Верховным Божеством. Слушай это высшее существо и покоряйся его воле? А если она неявная? Как узнать, в чем состоит эта Высшая Воля? Молиться? А если молитвы остаются бесплодными, на них нет ответа? Прибегать к посредникам, которые лучше умеют понимать волю Божью? А если святые отцы дают разноречивые ответы, и ни один из них не кажется приемлемым, молчит и внутренний голос, и сердце не дает на это одобрения? Тогда где искать ответ? Опять же вопрошать пророков и гадателей? А как истолковать их темные и смутные пророчества?

Порой возникает вопрос: почему не сбывается пророчество? Пророк просто ошибся, и предсказание было неверным? И что значит — ошибся? Нечетко расслышал «глас глаголющий» свыше? Или не так его истолковал и, вместо того, чтобы служить «устами Бога», провещал Божественную истину устами человеческими, исказив или извратив ее? И пророчество перестало быть Божественной истиной, а стало всего лишь одной из гипотез, причем неудачных.

И вообще, что такое пророчество? Это предугаданный результат, тот результат, который должен получиться, исходя из данных исходных условий. А если некоторые условия неизвестны, это та самая переменная, математический икс, значение которого пока не вычислено? Тем более если в уравнении приходится оперировать несколькими неизвестными. Неверно подставленное значение одной из переменных сводит на нет весь тонкий и хитроумный расчет, и в итоге выходит вовсе не то, что требовалось доказать в ответе к задаче.

А если развить сравнение и вместо математических формул взять за основу химические и уподобить пророчество тому эмпирическому результату, который должен получиться по данной формуле из данных ингредиентов? Что до того, что ранее опыт, как это требуется строгими научными критериями, был многократно повторен разными учеными независимо друг от друга и во всех случаях давал один и тот же расчетный результат! А вот в данном случае полученный результат не совпал с предсказанным из-за некоей непредсказуемой случайности. Пробирка, или реторта, или колба, или другой химический сосуд был не чисто промыт, в нем присутствовали невидимые глазу следы от предыдущего эксперимента, всего лишь самая малость, но эта крохотная примесь кардинально изменила результат эксперимента и поставила в тупик и самого экспериментатора, и свидетелей его опыта. Что такое пророчество? Это предсказание ожидаемого результата для стерильно чистой посуды и стерильно чистых ингредиентов. Малейшая погрешность — и результат обескураживает. Или наоборот, как в сказке про Карлика Носа, повар не добавил в блюдо всего лишь одну-единственную травку — и вот уже вкус совсем не тот, которого желал гурман-герцог, а незадачливому повару грозит плаха.

…Вот и его считают пророком. Провозвестником грядущих бед и несчастий. Людям почему-то запоминаются только недобрые вести о будущем, предсказывающие грозные беды. Интересно, право, каким же он останется в памяти современников и какой образ донесут они до далеких потомков? Вестником горя, пророком недальновидности людской, гневным бичевателем тех, кто завел страну в пучину бедствий? Или кудесником, магом и алхимиком, подчинившим себе силы природные? Или человеком, который никогда не умирал, потому что владел эликсиром бессмертия, а свою смерть инсценировал? Или баснословно богатым человеком, чьи безупречные бриллианты были лучше королевских? Или аскетом, который никогда не грешил чревоугодием и был весьма неприхотлив и скромен в быту? Или человеком необычайного кругозора, владеющего обширными познаниями чуть ли не из всех областей науки? Или талантливым композитором и музыкантом, сочинившим немало грациозных вещиц и виртуозно владевшим скрипкой? Или художником и ценителем искусства, который заставлял драгоценные камни на своих картинах сиять как настоящие, сам превосходно разбирался в живописи и владел подлинным Рафаэлем? Или предпринимателем, промышленником, который щедро делится своими производственными секретами и рецептами и берет под свое покровительство других изобретателей? Или путешественником, «гражданином мира», который объездил чуть не весь свет и везде был как дома, бегло и непринужденно говорил на местном языке, как уроженец страны, и был вхож в дома самых высокопоставленных вельмож и правителей? Или необыкновенно одаренным существом, чьи таланты и умения столь высоко превознеслись над тем, что природой отпущено ординарной посредственности, а потому вызывают столько злобной зависти и клеветы, желания осмеять и очернить? Или проходимцем, авантюристом, ловким шарлатаном, дурачившим доверчивых людей сказками о своем якобы высокородном происхождении, хвастуном, беззастенчиво преувеличивавшим свои более чем скромные данные? Героем памфлетов, забавных историй, сплетен, анекдотов и пустых россказней, которыми потчуют слушателей, когда ни о чем серьезном говорить не могут? Или посвященным высшей ступени, бессмертным розенкрейцером, масоном, тамплиером — членом тайных лож и секретных орденов, которые много веков невидимо вершат историю Европы и Нового Света? Или Учителем, Владыкой Желтого Луча и Фиолетового Пламени, высшим существом, посланцем тех верховных сил — «Верховной Иерархии» Учителей Мудрости, что правят миром, ведают его судьбами и вершат высший суд над человечеством?

Да-да, все это он. Тот, кто вошел в историю как граф Сен-Жермен.

Глава 1 Корреспондент Ханса Слоуна

Был конец ноября. Стояла обычная для этого времени года промозглая сырость, серое небо хмурилось, и вскоре из низко нависших над островерхими крышами туч посыпался колкий снежок. Скудный свет с улицы едва освещал многочисленные фолианты на плотно заставленных полках, рядами заполнивших кабинет вдоль всех четырех стен и достававших до самого потолка, тускло отсвечивало золотое тиснение на кожаных корешках. Лондонский антиквар и страстный собиратель редких книг Ханс Слоун положил перед собой письма, полученные с утренней почтой. Одно из них привлекло его внимание. Оно было из-за границы. Отправлено из Голландии, написано по-французски. Антиквар перевернул листок: подпись и имя приславшего письмо были совершенно ему незнакомы. Хм, интересно, интересно…

Он стал читать строки, написанные убористым мелким почерком:

«Гаага, 22 ноября 1735 г.

Сэр,

Давно зная Ваше пристрастие к редким книгам и ту заботу, которую Вы проявляете о постоянном пополнении Вашей прекрасной и обширной библиотеки, я подумал, что доставлю Вам удовольствие, рассказав об одной чрезвычайно редкой и необычной книге; это копия второй в мире книги, напечатанной подвижными литерами. Первой такой книгой, как Вам, несомненно, известно, была «Латинская Библия», о которой в 1450 г. говорит в своих «Annales Hispagnienses» Тритем, после него об этой книге также упоминают Мастер Шевилье, Мэртер и многие другие. Вторая книга, как раз та, о которой идет речь и которую я могу для Вас достать, — это Catholicon Joannis Januensis; о ней не известно никому из библиотекарей, кроме отца Кветифа и отца Эшара, которые именно это сообщают о ней в своих Scriptores Ordinis Praedicatorum recensiti, том 1, стр. 462, в чем Вы можете сами убедиться: altera («другая» — лат.); а первым печатным изданием была та же самая книга, набранная на деревянных блоках, что явилось первой настоящей работой Гутенберга, Фуста и Шеффера; за ней последовала «Латинская Библия», набранная в подвижных литерах: altera ex Arte Typographica tum perfecta, tarnen absque Numeris, Signaturis, Reclamationibus, Anno Loco; Nomine Typotheace; absque Litteris etiam initialibus, quae omnes additae et pictae: quam Noguntiae prodijsse conjiciunt. Extat ejusce Exemplaar Parisiis, in Genovaafira Bibliotheca, in folio maximo, Charta Regia.[1]

Копия, которая у меня есть, в точности соответствует этому описанию, и совершенно очевидно, что она из Майнца и вышла из-под пресса трех первопечатников, сделавших «Библию» и «Мир», так как бумага, на которой она напечатана, имеет такие же значки, как и та, на которой Шеффер, уже работая в одиночку, напечатал свой Decretum Gratiani в 1472 г. Шрифт этой книги имеет точно такую же форму, но размер его немного меньше, чем у шрифта «Латинской Библии» 1462 г., а страницы книги значительно выше и шире, причем каждый столбец содержит 65 строк, тогда как столбцы «Библии» — только 48 [sic]. Доказательством того, что этот Catholicon старше «Библии», может служить тот факт, что в нем есть только один-единственный знак препинания — точка, там, где в книге автор разделяет знаки на запятую, или точку с запятой сверху; двоеточие или точку без запятой; и Periodum, или точку с запятой внизу; тогда как в «Библии» 1452 года повсюду встречаются точка, две точки, вопросительный знак и т. д. Таким образом, очевидно, что эта книга была закончена несколькими годами ранее, еще до начала в 1455 г. судебного процесса между печатниками, и до того, как они начали датировать выпуски своих книг; самая ранняя из всех датированных книг, «Латинская Псалтирь», была напечатана Фустом и Шеффером в 1457 г., до нее печатники, с того самого времени, как они начали работать отдельно от Гутенберга, даты на свои книги не ставили. Здесь я изложил для Вас историю этой публикации.

Копия, которая у меня есть, в прекрасной сохранности, переплет ее деревянный, обложка из тисненой свиной кожи, вся усеяна лилиями, каждая из которых окружена четырьмя розетками и бриллиантами, расположенными в виде тройных полос, пересекающихся друг с другом крест-накрест по диагонали по всей высоте тома; эти полосы сами окружены рамкой или бордюром из драконов, которые разделены длинной зигзагообразной полосой; на этой обложке когда-то были уголки и выступы, следы от которых все еще видны. Книга имеет вид старинной из-за своего обреза, сама же она прямоугольная и разлинована не только, как обычно, по полям вокруг каждой страницы, но и особенным образом — возле каждой строки; инициалы-буквицы, стоящие в начале глав и предложений, украшены цветами и листьями, раскрашены киноварью и лазурью, а буквы в начале всех заголовков этой «Энциклопедии», количество которых несчетно, от первой до последней раскрашены попеременно теми же цветами. Два тома ин-фолио образуют книгу чрезвычайного размера и толщины. В ней, в отличие от большинства старинных книг, внешний вид которых испорчен рукописными вставками, нет ни одного написанного от руки слова.

Такова, сэр, книга, о которой я имею честь писать Вам и по поводу которой я не осмелился бы Вас беспокоить, но думаю, что эта вещь, редкостная и необыкновенная, целиком заслуживает того, чтобы занять место в столь известной и прославленной библиотеке, как Ваша. Для того, чтобы Ваши доверенные лица могли ознакомиться с ней, я позволю себе указать после подписи мой адрес.

Ваш почтительный и покорный слуга, П. М. де Сен-Жермен в доме вдовы Венсан, в Nieue-laan, что в de Twyn-laan Гаага, 22 ноября 1735 г.

Эту книгу можно найти исключительно в библиотеке Св. Женевьевы, в Париже».


Ханс Слоун отложил письмо в сторону. Пожалуй, он не станет посылать никаких доверенных лиц за море в Гаагу, чтобы купить эту диковину у человека, чье письмо показалось ему каким-то подозрительным. Вне всяких сомнений, тот, кто его написал или продиктовал своему секретарю — а если он действительно граф, как явствует из подписи, который может себе позволить остановиться в фешенебельном предместье Гааги, то у него должно быть довольно прислуги и наверняка есть личный секретарь — любит старинные книги. Если же он любитель древностей и неплохо разбирается в инкунабулах, заполучить одну из которых в свою коллекцию мечтает любой библиофил, то как же страсть коллекционера позволяет ему столь легко расстаться с ценнейшим экземпляром из своего собрания?

Слоун вынул из потайного ящика свою гордость — каталог, где есть и про «Библию» Гутенберга, открыл… Так и есть: неизвестный ошибся, в ней вовсе не 48 столбцов, а только 42. Потому-то знатоки и зовут ее 42-строчной Библией. Значит, он никогда не держал ее в руках, а лишь читал о ней. И остальные сведения о первопечатниках и публикации книги как-то отрывочны и поверхностны для такого высокообразованного человека, каким он желает себя выставить. Нет, он, конечно, осведомлен об истории первопечатных книг, ему знакомы и имена ученых библиотекарей, но что-то тут не так. Он или дилетант, или… А может быть, это подделка, с помощью которой некий авантюрист желает выманить у него кругленькую сумму? Впрочем, он же откровенно пишет, что у него имеется копия, а оригинал можно найти только в Парижской библиотеке Св. Женевьевы. И латынь его слишком безукоризненна для авантюриста… Странно все это!

Есть и другие несообразности. Граф так расхваливает свою книгу, всячески подчеркивает ее уникальность и пр. А ведь у него, Ханса Слоуна, «Католикон» есть. Ну да, вот он, рядом с другими манускриптами родом из XV века. Правда, это не первопечатная книга, а рукописный список на пергаменте. Это энциклопедия, словарь-глоссарий Summa grammaticalis quae vocatur Catholicon, написанный для «правильного» понимания Библии. Сей колоссальный труд составивший его монах-доминиканец Джованни Франческо Бальби из Генуи (Johannes Januensis de Balbis) закончил 7 марта 1286 года. Потом труд отца Иоанна Бальбуса переписывали сотни трудолюбивых монахов в скрипториях многочисленных католических обителей по всей Европе. Особенно любили этот универсальный справочник в Баварии и в Силезии. Вот и его рукописный экземпляр происходит из уничтоженного Реформацией в 1548 году монастыря картузианцев в Легнице[2] в Нижней Силезии и датирован 1418 годом. Поэтому, наверное, популярный «Католикон» и был выбран печатниками, чтобы стать первой большой печатной книгой нерелигиозного содержания. Ну-ка, ну-ка, в каталоге вроде было ее подробное описание… А, вот! «Печатная книга состоит из 373 страниц, напечатанных в две колонки довольно непримечательным шрифтом Gothic Antiqua. Буквы мелкие, но хорошо читаемые, только слегка стилизованы под готическое письмо. На странице две колонки, в каждой колонке по 66 строк, каждая по 40 литер». Эта книга была, если можно воспользоваться таким выражением по отношению к произведению XV века, широко распространенной. Копия с первого издания имелась, например, в библиотеке Христофора Колумба.

Графа могло ввести в заблуждение то, что, как он заметил, книга была напечатана более ранним шрифтом, чем Гутенбергова «Библия»… Иоганн Гутенберг работал над печатанием «Библии» вместе с двумя другими мастерами, Иоганном Фустом и Петером Шеффером. Позднее эти двое отделились от него и предъявили ему судебный иск. «Католикон» был напечатан в Майнце в 1460 году, спустя четыре года после выхода «Библии». Хотя существует много доводов в пользу того, что печатание этой книги можно приписать Гутенбергу, но твердой уверенности в этом все еще не существует…

Нет, определенно, он не будет отвечать этому графу, который, тем более, не указал своего полного имени. Может, это вымышленное имя?

И Ханс Слоун спрятал письмо в свой обширный архив.

…Он не мог знать, что в 1973 году очень похожая на это описание книга с переплетом из свиной кожи была продана на аукционе за 34 000 фунтов, а значит, это вполне могла быть та самая книга…

Глава 2 Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…

1739 год. Во всех странах своего зарубежного вояжа путешественники из Альбиона считали своим долгом нанести визит соотечественникам, представлявшим родину в этой стране. Но сегодняшнее посещение британской дипмиссии тяготило его и заставляло сожалеть о предпринятом визите и потраченном на это времени. Поэт Томас Грэй явно скучал. Его взгляд рассеянно скользил по драпировкам, гобеленам, коврам. Он давно не следил за беседой и даже не делал вид, что предмет беседы его занимает. Зато эти двое, два Горацио, упивались обществом друг друга. Один вещал, другой слушал, как завороженный. Рассказ тянулся бесконечно, плавно переходя от одной темы к другой, делая зигзаги, иногда уклоняясь от основной нити, иногда возвращаясь к сказанному, которое вдруг давало повод углубиться в пропущенные подробности. О, рассказчик знал столько, а о скольких вещах красноречиво умалчивал, как это свойственно дипломатам…

Горацио Манн сызмала стремился пробиться в благородное сословие и подвизаться на более достойном поприще, нежели его отец. Презренная коммерция его не интересовала, хотя именно благодаря капиталам отца, успешного торговца из Челси, он и смог поступить в Итонский колледж, а затем и в Кембридж. Ну а уж оттуда открывалась прямая дорога к карьере, а затем и к титулу. И слабое здоровье не стало помехой. Наоборот, поездив по Европе для поправки здоровья, к тридцати годам он определился. Честолюбивый Горацио избрал дипломатическую стезю, которая в 1755 году и принесет ему желанный титул баронета. Как раз в феврале 1737 года британский министр в Великом герцогстве Тосканы Чарльз Фейн взял способного молодого человека секретарем в дипмиссию. Этот шаг оказался верным выбором и определил течение всей его дальнейшей жизни. Уже через год он — поверенный в делах Британии во Флоренции, а благодаря гостеприимству и щедрости его открытого для британских посетителей дома его имя известно по всему Апеннинскому полуострову. А его склонность к представителям своего, а не противоположного пола, которая почти испортила было его репутацию для пуританского Лондона, здесь, в Тоскане, никого не шокирует. Всем ведь известно, что последний Великий герцог и его старший брат тоже были любителями мальчиков, вот потому-то славный род Медичи и обречен на угасание без наследников мужского пола. Последняя из Медичи, палатина Анна-Мария Луиза, вдова Иоганна Вильгельма II, курфюрста Пфальцского, тоже осталась бездетной в браке с мужем-сифилитиком и вот уже двадцать лет тому назад вернулась из Дюссельдорфа назад, в родительское гнездо.

— Я, — рассказывал Горацио своему благодарному слушателю, — начал свою службу в Тоскане в поворотный год ее истории. Спустя несколько месяцев после поступления в дипмиссию, 9 июля 1737 года, Великий герцог Джованни Гастоне умер, и не очень-то ладившей с ним сестре перешло все баснословное богатство Медичи, в том числе сокровища искусства, которые династия собирала и копила без малого триста лет своего правления в Тоскане. Но не власть над Тосканой, право на престол которой так хотел передать дочери, своему среднему ребенку в обход младшего сына, Козимо III в написанном за шесть дней до своей кончины 25 октября 1723 года распоряжении. Судьбы Тосканы решали уже не ее Великие герцоги, это был вопрос европейского масштаба. Еще 4 апреля 1718 года Англия, Франция и Голландская республика (а затем и Австрия) выбрали Дона Карлоса, старшего ребенка Элизабет Фарнезе и Филиппа V Испанского, наследником тосканского престола. Когда Великим герцогом Тосканским стал Джованни Гастоне, он признал в качестве своего наследника Дона-Карлоса Испанского. И с 1731 года в подтверждение его намерений в Тоскане стояли испанские войска. Но ведь европейская большая политика так изменчива! Это бесконечные компромиссы, династические браки, интриги, войны, в результате которых одни территории вымениваются на другие, короли и курфюрсты отказываются от своих владений в надежде занять троны более могущественных держав, разрушаются прежние альянсы и создаются новые. А за наследство когда-то сильных, а ныне захиревших держав бьются другие монархии, то воюя и силой оружия вырывая друг у друга лакомые куски, то торгуясь за итоги войны. Вот и в ходе Войны за польское наследство 1733–1735 годов для Великого герцогства Тосканского все опять несколько раз поменялось, пока император Священной Римской империи Карл VI не заявил окончательно и бесповоротно, что Тоскана должна отойти к его дочери — Марии-Терезии. В октябре 1735 года Франция, Англия, Голландия и Австрия по предварительному мирному договору пришли к соглашению, что после смерти Джованни Гастоне Тоскана должна перейти к Марии-Терезии, но при этом ей надлежало стать супругой герцога Франциска (Франца Стефана) Лотарингского, а он должен был отказаться в пользу Франции от наследования Лотарингии (после смерти польского «короля без королевства» и будущего последнего герцога Лотарингского Станислава Лещинского) в обмен на наследование Тосканы. Свадьба состоялась 12 февраля 1736 года. И в январе 1737 года теперь уже называющийся Габсбургско-Лотарингским императорский дом направил в Тоскану армию численностью даже не 50 000, а все 60 000 человек, которых тосканцы ненавидели и с презрением звали «лотарингцами». Джованни Гастоне умер 9 июля 1737 года, и после заключенного в 1738 году между основными противниками по Войне за польское наследство Францией и Австрией окончательного мирного договора, к которому некоторое время спустя в 1739 году присоединились и прочие участвовавшие в войне страны — Сардиния, Испания и Неаполь, тосканцы получили в качестве своего Великого герцога мужа Марии-Терезии. Так началось владычество Австрии над Тосканой.

Последняя из Медичи при новом правителе могла снова спокойно жить в левом крыле дворца Питти, откуда после восшествия на престол своего младшего братца была вынуждена съехать в Виллу La Quiete. Более того, она добилась подписания 31 октября 1737 года «Семейного пакта», благодаря которому все фамильные сокровища Медичи сохранялись нераздельными и навсегда оставались во Флоренции, на радость будущим поколениям почитателей искусства.

Обо всем этом Горацио Манн и рассказывал своим гостям из Лондона: поэту Томасу Грэю и сопровождавшему его младшему сыну премьер-министра Роберта Уолпола, своему тезке Горацио Уолполу. Когда при их знакомстве выяснилось, что 21-летний юноша только что окончил Кембридж, как и дипломат Манн, более того, до этого тоже учился в Итоне, старший Горацио воспылал к смазливому путешественнику еще большей симпатией, которая потом переросла в прочную дружескую связь. Правда, потом злые языки называли ее не совсем дружеской, а несколько более близкой… Как бы там ни было, но когда Уолпол покинул Италию в 1741 году и больше не встречался с Манном лично, они продолжали переписку еще без малого двадцать лет. За это время Горацио Уолпол, который позже получит почетный титул «принца эпистолярного искусства», написал Горацио Манну 170 писем! В этих посланиях, которые на первый взгляд или человеку далекому от политики могут показаться просто собранием светских сплетен и забавных анекдотов, он с неподражаемой легкостью, занимательностью и веселостью пишет об основных событиях, волновавших современную ему Европу. А ведь Горацио Уолпол вслед за своим отцом тоже стал депутатом парламента от партии вигов и занимался политикой всю жизнь. Правда, в отличие от отца политических амбиций не имел, его больше привлекали искусства (и потому он стал известным антикваром и коллекционером) и литература. В письмах Уолпол отточил свой литературный талант настолько, что в 1764 году выпустил (анонимно) роман «Замок Отранто», якобы перевод с итальянского оригинала, вышедшего из-под пера некоего Онуфрио Муральто. Он стал первым образцом готического «романа ужасов». Тут неповторимый стиль Уолпола, который отличали причудливая смесь комичного и возвышенного, раскрылся в полной мере.

Если бы Горацио Уолпол относился к своим письмам Манну настолько же легкомысленно, насколько легкомысленными они казались, то, получив их обратно после смерти своего адресата 6 ноября 1786 года, разве переписал бы он их все с такой образцовой тщательностью, расположив в хронологическом порядке, пронумеровав, снабдив вполне серьезными пояснениями о местах, событиях и действующих лицах и завещав опубликовать только после своей смерти? И разве не стали бы они основой для его мемуаров «Заметки о дворе Георга I и Георга II»?

Вот и теперь, спустя четыре года с того достопамятного визита, положившего начало их многолетней связи, Горацио Манн пишет другу Горацио Уолполу в Лондон письмо о последних событиях во Флоренции, где он к тому времени дослужился до ранга министра: «В ночь с 18 на 19 февраля 1743 года вдовствующая палатина Анна-Мария Луиза де Медичи умерла от «тяжести в груди». Простые люди убеждены, что она опочила, когда поднялся ураганный ветер, один из самых неистовых, какие мне довелось видеть; он начался сегодня утром и продолжался около двух часов, а сейчас солнце светит так ярко, как никогда…» По воле покойной ее тело было помещено в усыпальницу в не совсем еще готовом левом приделе базилики Сан-Лоренцо, строительство которой началось при ее пращуре Фердинандо I в 1604 году и было завершено за счет пожертвований последней из Медичи, поступавших, согласно завещанию, и после ее кончины.

Глава 3 И вновь туманный Альбион

Горацио Уолполу было что рассказать своему другу о внезапном смятении, в котором очутилась Англия, когда молодой Претендент (внук короля Якова II, после свержения с престола отправившийся в изгнание, местом которого он избрал Сен-Жерменское предместье Парижа), Чарльз Эдуард Стюарт, отплыл из Франции и 23 июля 1745 года высадился на Гебридских островах.

В то время королем Англии был Георг II, курфюрст Ганноверский. Страна разделилась на два лагеря: на так называемых вигов — сторонников новой монархии и тори (или якобитов) — сторонников династии Стюартов, то есть Якова III, также названного «Претендентом» (или Претендентом-отцом). В его жилах текла кровь не только Стюартов, но и кровь Генриха IV и Яна Собеского.

К концу декабря 1743 года Франция признала Якова III королем Англии и объявила о своей готовности помочь ему бороться с царствующим королем Георгом И. В начале 1744 года стало казаться, что французы перешли от слов к делу, в Лондоне поговаривали, что они готовятся перейти пролив. В английских портах царила паника, однако в ночь с 6 на 7 марта 1744 года сильнейший шторм разбросал собравшийся в Дюнкерке французский флот и экспедиция была отменена.[3] Французы больше не хотели рисковать, зато Чарльз-Эдуард, сын Претендента, организовал свою экспедицию и осуществил ее в 1745 году, в целях получить обратно наследие, которого лишили его семью.[4] После высадки в Шотландии он одержал несколько побед над английскими войсками, пошел на Лондон и 15 сентября 1745 года в Эдинбурге Чарльз-Эдуард был провозглашен регентом Англии и Франции.[5] В Лондоне царил панический страх, и Георг II готовился бежать в Голландию.[6]

В письме от 26 июля Уолпол пишет Манну о проекте вторжения, в письме от 7 августа — о слухах относительно планов Претендента-сына и его прокламациях, а начиная с 6 сентября регулярно информирует Манна о передвижениях «бунтовщиков».

К 4 сентября их глава уже был в Перте и оттуда двинулся в поход на Эдинбург, практически не встретивший никакого сопротивления. Претендент называл себя королем Яковом III. Находящиеся за рубежом английские войска под командованием герцога Камберлендского (второго сына короля Георга II) были спешно отозваны, однако недостаточно быстро для того, чтобы предупредить поражение английских сил у Престонпенса. Вторжение было начато с территории Франции, при молчаливом попустительстве французского короля, и в Лондоне это воспринималось почти так же, как если бы вторжение на Британские острова, которое могло закончиться убийством короля Георга, было задумано во Франции. Это случилось как раз в то время, когда в ситуации, представлявшейся безнадежной, Претендент продолжал свой поход на юг, к самому сердцу Англии, и казалось, ничто не могло остановить его — поднялась огромная волна патриотизма, а с нею как необходимое следствие усилилась ксенофобия. При этом в английской столице иностранцы, в особенности с французскими фамилиями, стали внезапно объектом сильнейших подозрений.

В Лондоне начались аресты подозрительных лиц. Никаких виновных не нашлось, но некоторых подозревали в якобитстве[7] и поскольку король намеревался отменить закон Habeas Corpus,[8] начали обустраивать Тауэр для заточения подозреваемых. Отмена закона была провозглашена 29 октября 1745 года, и всех иностранцев стали рассматривать как врагов народа: «проводили обыски подозреваемых, особенно тех, которых считали католиками, для того чтобы выяснить, есть ли у них оружие».[9]

Именно в этих обстоятельствах 9 декабря 1745 года Горацио Уолпол написал Горацио Манну:[10]

«Герцог, вследствие некоего странного умственного дефекта, затаился на прошлой неделе на двадцать четыре часа в Стоуне, в Страффордшире, ожидая в каждое мгновение появления бунтовщиков, а они в это время поспешно направлялись в Дерби. Известие об этом повергло город в полнейшее оцепенение, но Его Королевское Высочество исправило свою ошибку и направилось в Нортгемптон, между Хайлендерсом и Лондоном…

Мы начали поднимать народ… Мэр Эдинбурга находится под охраной курьера. На другой день был арестован очень странный человек, который назвался графом Сен-Жерменом. Вот уже два года он находится в Англии, однако не известно, кто он и откуда, но по собственному его уверению, имя, которым он пользуется, не является настоящим. Он поет и чудесно играет на скрипке, чудаковат и не слишком благоразумен. Его считают итальянцем, испанцем, поляком; человеком, сделавшим огромное состояние в Мексике и сбежавшим вместе с драгоценностями в Константинополь; священником, скрипачом, дворянином. Принц Уэльский проявил к нему очень большое любопытство, однако напрасно».[11]

Предлагаемый им портрет изображает нелепого и смешного человека, но не надо забывать, что Горацио Уолпол был сыном великого премьер-министра вигов (либералов). Совершенно очевидно, что он ничего другого, кроме почерпнутого из самых диких слухов, о Сен-Жермене не знал. Он, по-видимому, как и его отец, относился без симпатии к принцу Уэльскому, понимая, что его покровительство тори (консерваторам) и якобитам — сторонникам короля Якова — усиливало раздоры и интриги, а половина ответственности за опасность, в которой оказался весь «истеблишмент», падала на него, хотя в случае, если бы Претенденту удалось заполучить корону, он сам потерял бы право на ее наследование. Поэтому любой человек, принадлежащий к окружению принца, становился мишенью для насмешек Уолпола.

Графа Сен-Жермена не «заключили в тюрьму по обвинению в государственной измене»,[12] его просто «оставили под домашним арестом, поскольку ничего компрометирующего не нашли».[13] Эндрю Лэнг утверждал, что тщетно «перерыл весь государственный и частный архив в поисках какого-либо следа ареста или допроса Сен-Жермена».[14] После домашнего ареста графа отпустили восвояси, что побудило сэра Горацио Уолпола сказать, что граф «не джентльмен, ибо он остался, и рассказывает, что его приняли за шпиона».[15]

Итак, к декабрю 1745 года граф Сен-Жермен проживал в Лондоне уже два года, и тем не менее о нем ничего не было известно, несмотря на усилия некоторых людей раскрыть тайну, которой он был окружен. Говаривали, что он богатый «сицилиец», и он был в таком качестве принят в высших кругах английской знати. «Он встречался со всеми великими, в том числе и с принцем Уэльским».[16] Данное указание говорит в пользу презумпции знатного происхождения иностранца, хранившего свое инкогнито под псевдонимом графа Сен-Жермена.

Среди великосветских особ, у которых граф был принят, можно перечислить государственного секретаря по иностранным делам; герцога Ньюкасла, который его допрашивал во время ареста и который «знал-де, кем был граф»[17], лорда Холдернесса, бывшего английского посла в Венеции, и его жену, племянницу герцогини Орлеанской; Дона Антонио де Базан-и-Мело, маркиза Сен-Жиля, испанского посла в Гааге, приехавшего в Лондон в 1745 году с особой миссией; графа Даннесельда-Лаурвига, датского кавалер-камергера и адмирала;[18] генерала-майора Йорка и его семью;[19] Эндрю Митчелла, английского посла при прусском дворе,[20] и пр.

21 декабря 1745 года французский поверенный в делах в Лондоне — в те дни воюющие страны сохраняли своих представителей в каждой из столиц противника — господин Шикэ упомянул об аресте Сен-Жермена в одном из рапортов своему правительству. Англичане, пишет он, все еще продолжают арестовывать множество людей. Так, он обнаружил в тюрьме некоего Смита, виноторговца, который был заподозрен потому, что жил когда-то в Булони, а также потому, что с момента начала войны между Англией и Францией он пять раз ездил из Лондона в Эдинбург, где, как считали, он имел связи с мэром. (Любые связи с Шотландией были подозрительны из-за энтузиазма, с которым шотландцы поддерживали Претендента Стюартов. Считалось, что оказанный ему там прием был запланирован заранее или, во всяком случае, на него рассчитывали.) После рассказа об этом случае Шикэ продолжал:[21]

«Я встретил также одного человека, живущего здесь уже довольно давно, который известен здесь как Сен-Жермен. Он знаком со всеми высокопоставленными особами, в том числе принцем Уэльским. Он говорит на многих языках: французском, английском, немецком, итальянском и т. п., очень хороший музыкант и играет на нескольких инструментах, про него говорят, что он сицилиец и имеет великолепное здоровье. Подозрение на него навлекло то, что он создал себе здесь совершенно безукоризненный образ, получая большие суммы, оплачивая все счета с такой поспешностью, что ему вообще не надо было напоминать об этом. Невозможно себе представить, как простой джентльмен может располагать такими обширными ресурсами, если он не шпион. Его оставили в его собственной квартире под охраной Государственного курьера; нив квартире, ни при нем не было найдено никаких бумаг, могущих представить хотя бы малейшую улику против него; он был допрошен Государственным секретарем, однако не предоставил о себе сведений, которые сей джентльмен счел бы удовлетворительными, и упорно отказывался сообщить свое настоящее имя, титул и занятие кому-либо иному, кроме самого короля, так как, заявил он, поведение его никоим образом не нарушало законов данной страны, и незаконно лишать честного иностранца свободы без предъявления ему обвинения».[22]

Отказ Сен-Жермена открыть свою личность кому-либо, кроме короля, заставляет предположить какой-то семейный секрет, задевающий честь одной из (или нескольких?) королевских фамилий. Получил ли Сен-Жермен в конце концов аудиенцию у короля Георга, или его убедили открыться Ньюкаслу, осталось неизвестным, но его все-таки отпустили.

Глава 4 Граф музицирует и сочиняет

8 апреля 2009 года, в среду, на Страстной неделе, в Кеттеринге в возрасте 94 лет скончалась одна из самых удивительных женщин XX столетия. Ее звали Джин Овертон Фуллер. Единственный ребенок капитана Джона Генри Фуллера и актрисы Вайолет Овертон Фуллер, она никогда не знала своего отца. Он был убит в Восточной Африке зимой 1914 года, а его маленькая дочка родилась в Англии 7 марта 1915 года. Молодая вдова приложила все силы к тому, чтобы дать Джин весьма разностороннее образование, полностью раскрывающее все ее таланты. Ее одаренность заставляет вспомнить титанов Возрождения. Воспитанная в богемной среде, среди артистов, музыкантов и интеллектуалов, она и сама была превосходным музыкантом, художником, чьи работы выставлялись, поэтессой и переводчиком поэзии, писательницей, публицистом, историком, астрологом, мистиком, теософом… Начинала как актриса, но острый ум и свободное владение несколькими европейскими языками позволили ей с блеском проявить себя и в такой специфической области, как разведка… Она всегда отличалась эксцентричностью, оригинальностью суждений и неподражаемым юмором. Ее книга о Сен-Жермене — лучшая из написанных о нем, а уж музыкальное наследие графа никто не изучил полнее Джин Овертон Фуллер, поэтому ей слово:

«Следующее из имеющихся у нас упоминаний о Сен-Жермене появляется в музыкальном контексте. В самом конце 1745 года в Лондон прибыли два музыканта — Глюк и принц Лобковиц. Хотя Кристофер Виллибальд Глюк родился в Верхнем Пфальце, однако рос и воспитывался он в Германии, недалеко от границы с Богемией. Именно поэтому его покровителем стал молодой принц Фердинанд Филипп Лобковиц, который стал главой своего рода в возрасте двенадцати лет. Закончив свое образование в Праге, Глюк получил от своего молодого хозяина разрешение поехать учиться в Италию. Там он сочинил свои первые оперы, которым еще не была присуща манера, найденная им позднее. После этого он посетил Париж, желая поучиться немного французскому стилю, встретил там Рамо и, вероятно, познакомился с его музыкой. Тем временем Лобковиц достиг совершеннолетия и начал готовиться к поездке в Англию. Лорд Миддлсекс, директор Итальянской оперы в Королевском лондонском театре (преемник Хайдеггера и Генделя), пригласил его вместе с его протеже, и они приехали в Лондон, одному тогда был тридцать один год, другому — двадцать один; однако их ждало разочарование. Из-за вторжения Претендента ко всем иностранцам неожиданно стали относиться с подозрением, и оперные театры закрылись. Однако, когда Претендент на престол покинул Дерби, опасения людей постепенно рассеялись и атмосфера стала более легкой. Миддлсекс заказал Глюку написать оперу, прославляющую победу при Каллодене (которая, однако, была запятнана ужасающим кровопролитием), и написанная им опера «La caduta dei giganti» («Битва гигантов») была поставлена 7 января 1746 года, правда, без большого успеха. Гендель заметил: «Он разбирается в контрапункте не больше моего повара» (пищу Генделю готовил один музыкант). Глюк принял его критику добродушно, нанес Генделю визит и выслушал некоторые его советы, а 25 марта на концерте в Королевском театре в Хеймаркете Гендель и Глюк присутствовали вместе.

Чарльз Берни, сочинивший музыку гимна «Боже, храни короля», написал в своей «Истории музыки»:[23]

«Большое здание Оперы было закрыто в этом году из-за восстания, а также из-за предубеждения против исполнителей-иностранцев, в большинстве своем католиков: 7 апреля была сделана попытка поставить оперу в маленьком театре в Хеймаркете, под руководством Джеминиани. Принц Лобковиц, который обожал музыку и находился в это время в Лондоне, а также знаменитый и таинственный граф Сен-Жермен присутствовали на всех репетициях. Паскуали начинал: и я помню, как на репетиции Джеминиани взял у него из рук скрипку, чтобы показать ему нужный стиль и придать песне, исполненной сначала неправильно, выразительность симфонии. Тогда я впервые видел и слышал Джеминиани. Опера представляла собой попурри (pasticcio) и называлась «L'Incostanza Delusa». Граф Сен-Жермен сочинил несколько новых песен, в частности, «Perpieta bei idol mio», которую спела Фразы, примадонна, и ее вызывали на «бис» каждый вечер».

Когда Берни говорит, что принц Лобковиц и Сен-Жермен присутствовали на всех репетициях, можно предположить, что и Глюк был с ними, хотя он и не был замечен Берни, так как тогда еще не был достаточно знаменитым. Принц Лобковиц и Глюк всюду ходили вместе, и если Лобковиц и Сен-Жермен были где-то замечены вдвоем, значит, на самом деле их было трое. Таковы были взаимоотношения между ними, и есть вероятность, что Сен-Жермен тоже встречался с Генделем.

Попурри было одним из видов оперы, в котором исполнялись песни, написанные разными композиторами, чаще всего это были песни, ранее уже исполнявшиеся в сочетании с другими, — именно поэтому Берни уточняет, что Сен-Жермен сочинил новые песни специально, — но объединенные в некую структуру. Эти песни отбирались и соединялись в определенном порядке в новую композицию.

Однако следует обратить внимание на то, что Берни заблуждался, называя оперу «Incostanza Delusa» «попурри». «Incostanza Delusa» («Коварное непостоянство») — это опера, написанная Джузеппе Фердинандо Бривио, который родился в 1700 году в Милане, был учителем пения, скрипачом, композитором, в течение многих лет работал администратором «Teatro Regio Ducale» в Милане, где в 1738 году и поставил свою собственную оперу «L’Incostanza Delusa». Обычно считают, что между 1742 и 1745 годами Бривио находился в Лондоне, где неожиданно для него были осуществлены постановки некоторых из его опер, а арии из них опубликованы издателем Уолшем. Его выдающаяся ученица, сопрано Джулия Фрази, тоже была здесь и взяла на себя исполнение ведущих ролей в его сочинениях. Странно лишь то, что три арии, сочиненные Сен-Жерменом, ввели в лондонскую постановку «L’Incostanza Delusa». Если это была идея Джеминиани, то она могла показаться Бривио оскорбительной, как бы намекая, что его творению недоставало живости и в него требовалось ввести произведения, написанные кем-то другим. Итак, возможно, именно Бривио пригласил Сен-Жермена внести в это свой вклад. Как удалось Сен-Жермену стать композитором с такой репутацией, которая сделала бы понятным подобное предложение? О нем впервые услышали как о музыканте. Невозможно вдруг сочинить партитуру, состоящую (как мы позже увидим) из нескольких частей, для нескольких различных инструментов, нигде этому не учившись. Тогда где?

Малый театр, где была исполнена «L’Incostanza Delusa», находился в Хеймаркете, как раз напротив Королевского театра, организованного Аароном Хиллом, — той самой сцены, которой Гендель (вместе с Хайдеггером) руководил вплоть до того момента, когда решил оставить оперу и посвятить себя духовной музыке.

Франческо Джеминиани был довольно неплохим итальянским композитором и автором книг по музыке. Он был учеником Корелли и, возможно, Алессандро Скарлатти, хотя его произведения отличались от манеры его учителей своей живостью и эксцентричностью. Начиная с 1714 года он жил в Англии, где был признан виртуозом. Гендель даже пригласил его в качестве первой скрипки на первое исполнение «Мессии» 13 апреля 1742 года.

Упомянутый Паскуали скорее всего был Никколо Паскуали, итальянский скрипач и композитор, живший в Эдинбурге, который, по-видимому, приехал специально.

Сколько времени Лобковиц и Глюк оставались в Лондоне, неизвестно. Последний в ноябре того же года уже был в Гамбурге. Сен-Жермен оставался в Лондоне.

В 1747 году Уолш, хорошо известный музыкальный издатель с улицы Сен-Катрин, начинающейся от Стренда в Лондоне, опубликовал «Лучшие песни оперы «L’Incostanza delusa». Это был сборник из шести арий, три из которых принадлежали Сен-Жермену. Все эти арии были исполнены либо Джулией Фрази, либо ее подругой Катериной Галли. Два этих сопрано всегда пели вместе, в частности, в «Мессии» Генделя и других его ораториях, причем Фрази была примадонной.

Та ария в исполнении Фрази, которая, как нам сообщает Берни, каждый вечер вызывалась на «бис», имела строки аккомпанемента для первой и второй скрипки, альта, виолончели и клавесина. Размер ее — 3/4, вступление, первый куплет и связь между куплетами — в фа мажоре, второй куплет — в фа миноре. Так как ария по определению — это увеличенная песня в трех частях, то первый куплет, с повторами, был сделан так, чтобы перекрывать две первые музыкальные части, тогда как музыка для второго куплета контрастирует. Либретто написано без знаков препинания, не считая последней точки:

Per pieta bei idol mio
Non mi dir ehe sono ingrato
Infelice sventurato
Abbastanza il Ciel mi fa
Infelice sventurato
Se fedele a te son io
Semi struggo a tuoi bei lumi
Fallo amor
Lo fallo i numi
II mio cor
II tuo lo fa.

Вольный перевод:[24]

Пожалей меня, мой кумир прекрасный,
Не скажи, что я нежеланный,
Неприятный, непостоянный,
Мне и так Небеса говорят,
Что я жалкий и бесталанный.
Я так предан тебе, твой слуга несчастный,
Что в лучах твоего сиянья
Таю весь до потери сознанья.
Значит, сердце твое это
В сердце моем оставляет меты.
Боги мне так говорят.

Одна песня, исполненная Галли, написана в соль мажоре, размер 3/4:

Digli digli ch’e un infedele
Digli che mi tradi
Senti senti non me dir cosi
Digli che Pamo
Ma se nel mio martir lo vedi
Sospirar tomami a Consolar
Prima del mio morir
Di piu non bramo.

Вольный перевод:[25]

Скажи ему, скажи, что он неверен.
Скажи ему, что предал он меня.
А мне об этом говорить не надо.
Ему скажи, как я его люблю.
Но если ты увидишь, как вздохнет он,
Когда меня измена сдавит сетью,
приди меня утешить перед смертью,
Об этом лишь тебя сейчас молю.

Другая песня, исполненная Фрази, написана размером 3/8, вступление, первый куплет и голос остаются в соль мажоре, второй куплет — в соль миноре.

«Senza pieta mi credi
Senza pieta non sono
L’offesa io ti perdono
Ma non ti posso amar
Lasciami in pace
E volgi altrove
Altrove i sguardi tuoi
Sei libero sei voi deh deh
Piu non mi tormentar.

Вольный перевод:[26]

Думаешь, жалости я лишена?
Нет, зла на тебя не таю.
Даже прощаю обиду твою.
Но тебя не могу любить.
Меня в покое сейчас оставь.
Свой взор на других обрати.
Разными стали наши пути.
Со мною тебе не быть.

Есть кое-что любопытное. Долгое время с Королевским театром был связан швейцарец Иоганн Якоб Хайдеггер. Он был управляющим с 1713 года, а потом управлял театром вместе с Генделем, с 1729 года вплоть до своей отставки в 1734 году. В 1744 году он купил дом номер 4 — один из четырех очень красивых домов на улице Фрейлин в Ричмонде, Саррей, построенных по приказанию Георга II, тогда еще принца Уэльского, для фрейлин его жены. Фрески, которыми украшен интерьер его дома, Хайдеггер заказал Антонио Джолли, художнику-декоратору Королевского театра (ученику Паннини и последователю Каналетто). Входная дверь открывается непосредственно в лучшую комнату дома, где находятся одиннадцать швейцарских и итальянских пейзажей, написанных маслом на сосновых стенах, а над дверью, ведущей из этой комнаты в заднюю часть дома, изображена раскрытая книга с записью музыки, обрамленная акантом — символом бессмертия. Книга раскрыта на «Per pieta bei idol mio». Нотный стан предназначен только для сопрано, слова и мелодия доходят лишь до «il ciel mi», а для «fa» места уже не хватило. Чтобы было видно зрителям снизу, с пола, ноты и слова пришлось изобразить довольно крупно. Это была самая популярная из арий Сен-Жермена, та самая, про которую Берни сообщает нам, что ее требовали петь на бис каждый вечер. И вполне понятно желание ушедшего на покой управляющего оперой любоваться арией на одной из стен своего дома. Однако любопытно то, что театр, где эта ария исполнялась, был не его собственным, Королевским, а его соперник поменьше, расположенный напротив Малый театр.

Что представлял собой тот Лондон, которому Сен-Жермен адресовал свою музыку? В национальном искусстве был период безвременья. Поп[27] и Свифт только что умерли. Джеймс Томпсон скончается в следующем году. Элегия Грэя еще не была написана, не вошла в моду ни одна из меланхолических уединенных школ. В истории поэзии — тоже пустота. В живописи было почти так же: Неллер умер, Гейнсборо был еще подростком. Пока это был еще Лондон Хогарта, Лондон, о котором Сэмюэл Джонсон написал: «Когда человек устал от Лондона, он устал от жизни». Сен-Жермен жил в Сент-Мэри-Экс, в Сити, у доктора Абрахама Гомеса Эргаса, иначе — Лакура. Люди типа Джонсона, жившие в менее комфортабельных условиях или просто желавшие встретиться с друзьями, проводили по полдня в кофейнях, из которых стоит особо отметить четыре, где собиралась интеллектуальная и артистическая публика.

В драматическом театре господствовала большая серия возобновленных Гарриком постановок пьес Шекспира, с их великолепными декорациями; прошло лишь несколько лет с того момента, когда новое открытие Барда было отмечено установкой монумента в его честь в Вестминстерском аббатстве. Но главным развлечением столицы была музыка, то есть, можно сказать, главным образом опера. С тех пор как Гендель отказался от своего состязания с итальянцами в этой области, поменяв театральные подмостки на духовную музыку, теперь, даже более, чем раньше, это была Итальянская опера, и не только итальянская опера в Королевском театре. Георг II был покровителем Генделя, которому он заказал сочинение гимнов для своей коронации. Фредерик Льюис, принц Уэльский, во многом противоположность своего отца, оказывал всемерную поддержку итальянским музыкантам. Он устраивал музыкальные вечера на улице Албермарл и в Клайвдене, и появлялись крупные салоны, хозяйки которых устраивали у себя в гостиных музыкальные вечера, как, например, в настоящее время граф и графиня Харвуд.

Берни добавляет к своему рассказу, приведенному выше:

«Что касается этих элегантных частных концертов, которые сейчас (1789 г.) часто даются знатными и незнатными дворянами в своих домах, то в то время они едва были известны. Первый, который я могу вспомнить, был у леди Браун, под руководством графа Сен-Жермена. Сама хозяйка отличалась упорной неприязнью к Генделю и покровительствовала вообще всем иностранным музыкантам, особенно нового итальянского направления; она была одной из первых светских женщин, следовавших моде, которая имела смелость, подвергая риску стекла своих окон, устраивать концерты воскресными вечерами».

Интересно отметить, что Сен-Жермен участвовал не как простой исполнитель, а как руководитель.

Статьи в газетах упоминают об образной музыкальной терминологии в его разговоре,[28] а также о том, как он однажды появился на музыкальном вечере у леди Тауншенд в ее доме на площади Гровенор, заткнув пальцами уши, из-за шума, который устроили при выгрузке доставленного к ее дому угля.[29] Можно заметить, что этот рассказ подозрительно напоминает случай, рассказываемый о Рамо, это похоже на нечто вроде шаблонной истории, которую рассказывают о композиторах. Но ссылка на леди Тауншенд интересна, так как она и ее муж принадлежали к кругу принца Уэльского Фредерика, и их часто приглашали в его загородную резиденцию Клайвден, огромный дом в Букингемшире, а также на его лондонские музыкальные вечера в дом лорда Грэнтхема на улице Албермарл. Возможно, что именно через леди Тауншенд Сен-Жермен познакомился с принцем Уэльским и возбудил у него любопытство. Вероятно, Тауншенды как-то раз, отправляясь на один из музыкальных вечеров у принца, взяли с собой Сен-Жермена.

Формировалась особая салонная музыкально-поэтическая культура, и попытки Сен-Жермена писать аккомпанемент к английским стихам доставили большую радость хозяйкам английских салонов.

«Дева, созданная для любви и для меня», пьеса, положенная на музыку графом Сен-Жерменом», появилась в издательстве Уолша без даты. Сотрудник каталога Британского музея сообщил приблизительную дату — 1745 год, тогда как еще одна публикация того же произведения, тем же издателем, но озаглавленная просто «Новая песня, положенная на музыку графом Сен-Жерменом», внесена в каталог по своей первой строке «О wouldst thou know what sacred charms» и датирована около 1747 года. На самом деле я сомневаюсь, предшествовала ли какая-то из них публикации в «The London Magazine» за январь 1747 года, за которой последовала перепечатка в «The Gentleman’s Magazine» в сентябре 1747 года. Слова ее таковы:[30]

О wouldst thou know what kind of charms
This destines heart of mine alarms;
What kind of nymph the Heav’ns decree
The maid that’s made for love and me.
Who joys tohear the sigh sincere,
Who melts to see the tender tear,
From each ungentle passion free,
О be the maid that’s made for me.
Whose heart with gen’rous friendship glows,
Who feels the blessings she bestows,
Gentle to all but kind to me,
Be such the maid that’s made for me.
Whose simple thoughts, devoid of art,
are all the natives of her heart,
A gentle train from falsehood free,
Be such the maid that’s made for me.
Avaunt! ye light coquets retire,
Where flatt’ring fops around admire.
Unmov’d your tinselcharms I see,
More guenuine beauties are for me.
О, сколько я видел фальшивых чар!
От них в моем сердце чад и угар.
Кого же теперь небеса мне шлют?
Какую нимфу я встречу тут?
Пусть она любит искренность грез.
Пусть не стесняется чистых слез.
Но пусть боится огня страстей,
Вот кто мне нужен — скажите ей!
Та, чье сердце готово в любви
Раны другого взять, как свои,
Та, для которой весь мир — семья,
Знай, что желанная ты моя.
Если бесхитростна в мыслях ты,
Если рождаются от красоты
Эти мысли в сердце твоем,
То для тебя построен мой дом.
А вы, кокетки, подите прочь.
Какая из вас не обмана дочь?
Меня обманом не ослепить.
Только невинной со мной и быть.

В одиночных листах инфолио, опубликованных Уолшем, слова «what kind of charms» (что за чары) заменены на «her sacred charms» (ее святые чары), что говорит об исправлении, сделанном, так как было замечено, что «kind of» повторяется двумя строками ниже. Однако, если оно должно стоять перед «nymph», то что-то другое нужно поставить перед «charms». Если идея была именно такова, то листы Уолша, в обоих изданиях, вышли уже после журнальных публикаций.

Музыка имеет размер 3/4. Ключевой знак си бемоль, но настойчивость, с которой перед ля появляется бемоль, и структура пьесы в целом привели меня к ощущению, что она написана в ми бемоль мажоре. В «Интерпретации старинной музыки» Роберта Донингтона[31] я нашла, возможно, подходящий отрывок: «В музыке барокко знак при ключе часто может иметь на один диез или один бемоль меньше, чем требуется, при этом недостаток впоследствии исправляется с помощью случайных знаков альтерации на протяжении всей пьесы, по мере необходимости. Это остаток записи по тональностям…» Я написала профессору Донингтону, выслав ему фотостат фотокопии, полученной мною из Британского музея, по которой я играла это произведение, и спросила, было ли это примером такого случая. Его ответ подтвердил мое суждение: «Ключевой знак — ми бемоль».

Однако кто же автор слов? Написаны ли они, как и музыка, Сен-Жерменом? Во всех четырех публикациях поэмы в Лондоне, которые мы обнаружили, две в литературных журналах и две в музыкальном издательстве Уолша, никакого другого имени, кроме имени Сен-Жермена, в связи с ними не упоминается.

Однако позднее появился вариант стихотворения, уже без музыки, в сборнике «Стихотворения на особые случаи», вышедшем в издательстве Роберта и Эндрью Фоулис (Глазго, 1748). Этот сборник был опубликован без каких-либо сведений об авторах, и позже его стали считать первым изданием стихов шотландского поэта Уильяма Гамильтона. Он встал на сторону Претендента в восстании 1745 года и поэтому был вынужден бежать из страны. Анонимное предисловие, предсказывающее возвращение поэта в родную землю и появление «более совершенного издания», датировано 21 декабря 1748 годом, поэтому, вероятно, печатание книги началось только в следующем году. По-видимому, стихотворения для сборника были собраны друзьями Гамильтона, из опубликованных и неопубликованных источников, без его согласия, — ему даже не сообщили. Хотя намерения их были добрыми, однако они могли допустить ошибки в установлении авторства. Было отмечено, что одно из стихотворений в сборнике «Летите, жалобные звуки», хотя оно и перешло во все следующие издания произведений Гамильтона, появилось с датой 4 ноября 1747 года в «Манускриптах Королевского общества» Хьюма в Эдинбурге (см.: Жизнь и переписка Дэвида Хьюма. Эдинбург, 1846. С. 227) и, следовательно, это наводило на мысль, что автором его должен считаться Хьюм. Если его включили в «Стихотворения на особые случаи» по ошибке, то же могло случиться и со стихотворением Сен-Жермена. Второе издание «Стихотворений на особые случаи» появилось в 1749 году и содержало исправления к некоторым стихам, которые Гамильтон сделал на копии первого издания, с экслибрисом Эндрю Льюмисдена. Имя Гамильтона все еще не появляется, но уже есть его портрет, говорящий об его авторстве всего сборника в целом.

Я написала в университет Эдинбурга о том, что хотела бы связаться со знатоками шотландской поэзии того периода, и профессор Дэвид Дейчиз, возглавляющий отделение английской филологии, написал по интересующему меня вопросу доктору Томасу Кроуфорду, с Английского отделения университета в Абердине. Доктор Кроуфорд ответил мне, что в ходе проведенных им исследований источников стихов Роберта Бернса он составил каталог, как он надеялся, первых строчек всех стихов в сборниках песен (с музыкой или без нее), опубликованных в Шотландии в период 1662–1785 годов. «Woulds thou know her sacred charms» появилась, без музыки, в песеннике «Чародей» (Эдинбург, 1744), без имени автора или композитора, однако с указанием, что она должна быть спета на мотив песни «Swains I scom», которая ей предшествовала и с которой, похоже, она составляла пару, так как песенка «Swains I scom», тоже анонимная, была представлена как бы от имени дамы, мечтающей о мужественном человеке. Издателем «Чародея» был некий Йэр, который ограбил Уолша и другие английские песенники совершенно бессовестно». О «Стихотворениях на особые случаи» (Глазго, 1748) доктор Кроуфорд написал так: имея в виду то, что сборник был составлен без его (Гамильтона) согласия, из рукописных списков, ходивших по Эдинбургу в это время… «возможно, что одна или несколько песен вообще написаны не Гамильтоном».

Хотя Уолш и был издателем Сен-Жермена, текст в «Чародее» тот же самый, что в «Wouldst thou know» варианта Глазго, так что, по-моему, источник был ограблен. «Swains I scom» не появляется ни в одном из изданий стихов Гамильтона, однако «The Scots Magazine» за февраль 1751 года напечатал ответ на «Wouldst thou know», как бы от имени дамы, подписавшейся «Глазго», в котором перечисляются качества, ожидаемые ею от мужчины, и это напоминало ответ на ответ, подписанный «Эдинбург». Гамильтон к тому времени вернулся в Шотландию, и если он написал ответ, подписанный «Эдинбург», то это можно было бы считать молчаливым согласием с приписываемым ему авторством «Wouldst thou know», но хотя он и мог написать отрывок, подписанный «Эдинбург», однако доказательств того, что он это сделал, нет. В 1754 году Гамильтон умер, и когда шесть лет спустя появился сборник «Стихотворения на особые случаи» Уильяма Гамильтона из Бангура (Эдинбург, 1760) с краткой биографией поэта, то в нем была опубликована «Wouldst thou know», и точно так же позднее она появилась в «Поэтических творениях Уильяма Гамильтона», изд. Томаса Паркса (Лондон, 1805). Так эта песня вошла в его признанные сочинения. И все же, кто ее сочинил — он или Сен-Жермен? Исследования тех более ранних публикаций, которые мне посоветовал доктор Кроуфорд, дало отрицательный результат, но существует ли возможность, что это действительно было стихотворение Гамильтона, которое еще до его бегства на континент уже разошлось в рукописи, и что кто-то дал рукописный экземпляр Сен-Жермену, и он положил это стихотворение на музыку и передал для первой публикации в сборнике его музыкальных произведений?

Существует лишь одна биография шотландского поэта, это «Уильям Гамильтон из Бангура», Нельсона С. Бушнелла (Абердин, 1957). В нем нет упоминания о Сен-Жермене, причем самое раннее издание «Wouldst thou know», известное доктору Бушнеллу, было в «Стихотворениях на особые случаи» (Глазго, 1748). Однако на стр. 66 он упоминает «Wouldst thou know» как произведение, которое с трудом вписывается в жизнь Гамильтона. Очевидно, что это сочинение человека неженатого, а Гамильтон женился в 1743 году. Нет его и среди его произведений, вошедших в «Смесь к чаю», Аллена Рэмсея (Лондон, 1730), и, что еще более странно, оно не внесено в Рукописный Том Гамильтона, составленный им, когда он уже был немолодым человеком, в 1730–1739 годах, где Гамильтон перечислил все свои неопубликованные стихи. В промежутке между 1739 годом и своей женитьбой он путешествовал за границей, и маловероятно, что в это время он сочинил много стихов. Я написала доктору Бушнеллу, в Американский университет, рассказывая ему о музыкальном творчестве Сен-Жермена, и задала вопрос об авторстве положенных им на музыку стихов, но ответа не получила.

Давайте рассмотрим теперь различия между шотландской версией и текстом Сен-Жермена. В первом куплете шотландская версия опускает начальное «О»: «Знала бы ты» («Wouldst thou») вместо «О, знала б ты» («О wouldst thou») и содержит, как и в тексте Уолша, «святые чары» («sacred charms») вместо, как в лондонских журналах, «что за чары» («kind of charms»). Во втором куплете можно прочесть «жаждет услышать» («pants to hear») вместо «рад услышать» («joys to hear»). Между вторым и третьим куплетами вставлен дополнительный куплет. В следующем куплете «whose heart» превращается в «whose soul». В четвертом куплете «простые мысли» («simple thoughts») заменены на «искренние мысли» («genuine thoughts»), а «милая череда» («gentle train») на «простая череда» («simple train»), в последнем куплете «льстивые щеголи» («flatt’ring fops») становятся «блистательными щеголями» («glittering fops»). Добавлен также заключительный куплет, который кажется чужеродным остальному, а окончание стихотворения «Изменится ли она, но возможно ли это? / Нет другой девы, созданной для меня» (Should she change, but can that be? /No other maid is made for me), по-видимому, подразумевает, что уже есть конкретная девушка, известная автору, которую я в жизни Сен-Жермена не обнаружила. Более того, будучи поэтом, я задавала себе вопрос, а по какой причине я бы внесла небольшие изменения в ранее написанные стихи? Почему бы мне показалось необходимым изменить «рад» («joys») на «жаждет» («pants») и «сердце» («heart») на «душу» («soul») — особенно учитывая, что по традиции, именно сердце пылает. Ответ в том, что дополнительный куплет, между вторым и третьим, содержит слова «радуется» (joys) и «сердце» (heart). Таким образом, у меня складывается впечатление, что этот добавочный куплет был вставлен во что-то, что было задумано без него, и наличие этой вставки требовало исключения «joys» и «hearts» из куплетов по обе стороны от нее. На этих основаниях я бы отдала стихотворному варианту Сен-Жермена, имеющему приоритет публикации, и приоритет сочинения.

Сен-Жермен в случае с «О wouldst thou» положил на музыку собственные стихи, однако иногда он писал также музыку к сочинениям других авторов, в частности, к двум лирическим стихотворениям английских поэтов. Существует публикация, которая, судя по ее заглавию, может показаться предназначенной стать первым номером в периодическом издании, хотя других выпусков не последовало: «Храм Аполлона, или Храм Муз, за апрель 1747 года, издание Общества джентльменов» (Лондон, напечатано для Общества, 1747). Считалось, что Обществом руководил Джеймс Освальд, шотландец из Эдинбурга, который переехал в Лондон и открыл музыкальный магазин на ближнем к церкви Св. Мартина-в-полях углу Сен-Мартинс Лейн. В магазине члены Общества встречались, по-видимому, для бесед на музыкальные темы. Первой песней в этой их первой (и единственной) публикации было положенное на музыку Сен-Жерменом стихотворение Эдмонда Уоллера,[32] «Добровольный изгнанник». Начиная с середины семнадцатого века это было популярное произведение, которое часто перелагалось на музыку; среди тех, кто сочинил для нее музыку, были д-р Джон Болд и Джеймс Освальд. Новое переложение, сделанное Сен-Жерменом, было в фа мажоре, размер 3/4, amoroso, с Obbligato для немецкой флейты, транспонированным в соль. Другие песни в этом издании написаны Джеймсом Освальдом и Чарльзом Берни, а также несколькими менее известными авторами, и в нем есть еще одно сочинение Сен-Жермена — музыка к стихотворению Аарона Хилла «Нежная любовь, этот час будет мне другом», в ре мажоре, размером 4/4, moderato.

Оба этих сочинения позднее были опубликованы Уолшем в виде одинарных листов ин-фолио, «Нежная любовь…» — около 1750-го, и «Добровольный изгнанник» — около 1755 года.

В журнале «Лондон магазин» за июль 1748 года появилась «Новая песня», с мелодией и басом (хотя и нецифрованным), однако без имени композитора. Месяц спустя в журнале «Джентльмене магазин» за август 1748 года, на стр. 272, те же слова и мелодия появились вновь; басы были вырезаны, возможно, из-за недостатка места для публикации, но нам подарено имя композитора: «Новая песня, положенная на музыку графом Сен-Жерменом»:[33]

Jove, when he saw my Fanny’s face
With wondrous passion mov’d,
Forgot the care of human race
And felt at last he lov’d.
Then to the God of soft desire
His suit he thus addrest.
I Fanny love; with mutual fire
О touch her tender breast.
Your signs are hopeless, Cupid cries.
I lov’d the maid before.
What! Rival me? Great Jove replies,
Whom gods and men adore!
Hew grasp’d the bolt, he shook the springs
Of his imperial throne;
While Cupidd wav’d his rosy wings,
And in a breath was gone.
O’er earth and seas the godhead flew,
But still no shelter found.
For as he fled, his danger grew,
And lightning flash’d around.
At last his trembling fear impels
His flight to Fanny’s eyes,
Where happy, safe and pleas’d, he dwells,
Nor minds his native skies.
Юпитер, когда он Фанни узрел,
Был чудной страстью зажжен.
О грузе других человеческих дел
Забыл в одночасье он.
На всех влюбленных похожим стал
И, взглядом окинув высь,
Он Купидону тихо сказал:
«Фанни стрелой коснись».
«— Нет никакой надежды тебе, —
Бог страсти ответил ему. —
Она поселилась в моей судьбе,
Досталась мне одному».
«— Ты мой соперник?! — Юпитер вскричал. —
Да я самый главный бог!»
На эти слова Купидон смолчал
И отлетел, как вздох.
И, над землей и водой носясь,
Был сам Купидон не свой.
Всюду он чуял высшую власть
И молнии над головой.
Тогда беглец направил полет
Туда, где был Фанни взгляд.
И небо забыл. И теперь он вот
С ней счастлив, доволен, рад.

Эта песня написана в ре мажоре, размер 6/4, Affetuoso. По-моему, ее живая веселость просто божественна; хотя есть один необычный интервал, от соль бемоля в басах до ля, на восемь с половиной тонов выше, чем этого требует традиция.

Я потратила довольно много времени, чтобы попытаться определить автора стихотворения. Я обратилась, правда, напрасно, к помощи колонок «Литературного приложения» к «Таймс».

В Доме Сената (Лондонский университет) мисс П.М. Бейкер, Стерлингский библиотекарь, просмотрела сборник «Английская поэзия 1701–1751, каталог отдельных стихотворных изданий, с примечаниями об изданиях, собранных в то время», Дэвида Фоксона (1975), и не нашла в нем этого стихотворения. Так как в «Новом Словаре Гроува о музыке и музыкантах» оно упомянуто в статье о Сен-Жермене, она высказала идею, что Сен-Жермен мог быть автором не только музыки, но и слов. У меня не создалось впечатления, что в статье в «Новом Словаре Гроува» была сделана попытка установить автора слов, но тем не менее возможность того, что они сочинены Сен-Жерменом, я допускала, исходя просто из анализа самого текста.

Д-р Кроуфорд, которому я тоже говорила об этом стихотворении, ответил: «Что касается «Юпитера, который увидел лицо моей Фанни», то в моей регистрационной карточке говорится, что оно было озаглавлено «Убежище Купидона» и «спето мистером Лоу в Воксхолле». Оно было опубликовано в Шотландии в «Чародее» Йэра (том II, 1751) стр. 55; в альманахах «Шутка» (1765), стр. 69, и «Веселый приятель» (1774), стр. 65».

Мистер Лоу — это Томас Лоу, английский тенор. Он исполнял партию Макхиса в «Опере нищего». Он был первым исполнителем музыкальных переложений Арна песен в шекспировской пьесе «Как вам это понравится»; первым исполнителем ролей во многих операх Генделя. У него был ангажемент на пение в Воксхолле в 1745 году, в этом же году там также работал Арн, и был увеличен оркестр; так продолжалось в течение нескольких следующих сезонов. Такой певец, как Лоу, привыкший исполнять лучшие вещи своего времени, не стал бы петь произведение Сен-Жермена, если бы не считал его достойным этого.

Мистер Питер Уорд Джонс, музыкальный библиотекарь в Бодлиене, любезно прислал мне фотокопии некоторого числа публикаций «Jove, when he saw», и некоторые из них имели заголовок «Убежище Купидона» наверху. В этих версиях, начиная с той, которая была опубликована в «Чародее» Йэра, были небольшие изменения в словах; в первом куплете в строке 4 вместо «И почувствовал сразу» (And felt at last) появляется «И нашел сразу» (And found at once); во втором куплете в строке 3 «Могущество» (the Pow’r) заменяет «Великого Юпитера» (Great Jove), а в строке 7 «clap’t)» замещает «wav’d»; в третьем куплете в строке 1 «the god he» заменил «the godhead», и в строке 3 «the dangers» появились вместо «his danger».

Что мне кажется подозрительным в этой версии, так это заголовок, «Убежище Купидона». Не Купидон нашел, или искал, убежище.[34] Заголовок, следовательно, не мог быть дан автором, а, вероятно, был надписан сверху кем-то, кто не потрудился внимательно прочитать стихотворение, и тот же человек, вероятно, внес и небольшие изменения: это был, возможно, Йэр или его наемный писака.

Мистер Уорд Джонс из Бодлиен смог дать мне гораздо больше информации, как он пишет, «благодаря каталогу первых строк из английских песенников и отдельных песен, составленному покойным Уолтером Хардлингом, который дошел до нас вместе с его обширной коллекцией несколько лет назад. Это чрезвычайно полный каталог английских песен за период 1600—прибл. 1820». Так как он нигде не нашел никакого другого имени, связанного со словами, он склонялся к тому, чтобы согласиться с моей теорией, что они, как и музыка, были созданы самим Сен-Жерменом. Он нашел у Хардлинга пятнадцать источников для «Юпитер, увидев лицо моей Фанни»; самый ранний был в «The London Magazine» и «The Gentlemen’s Magazine».

Можно, следовательно, составить библиографию стихотворения следующим образом:

The London Magazine, июль 1748, стр. 372, с музыкой.

Изданный Хардлингом отдельный лист — песня с музыкой.

The Bullfinch, около 1748, стр. 10.

The Bullfinch, около 1750, стр. 10.

The Goldfinch, около 1749, стр. 10.

Vocal Medley, том 1, около 1749, стр. 10.

The Charmer, том 2, 1751, стр.55. Заголовок Cupid’s Refuge.

Vocal Melody, том 1,1751, стр. 55.

The Merry Lad, 1753, стр. 3.

The Wreath, 1753.

The Muses Delight (Liverpool), 1754, стр. 193 с музыкой. Заголовок Cupid’s Refuge.

Apollo’s Cabinet (Liverpool), 1756.

The Lark, 1756, стр.69.

Clio and Euterpe, том 2, 1759, стр. 176, с музыкой. Заголовок Cupid’s Refuge.

Clio and Euterpe, том 2, 1762, стр. 176, с музыкой. Заголовок Cupid’s Refuge.

The Blackbird, 1764, стр. 54.

The Lark, 1765, стр. 69.

TheCheerful Companion, 1774.

The Cheerful Companion, 1776.


В сборнике «The Muses Delight», опубликованном в Ливерпуле Дж. Сэдлером, музыка ошибочно приписывается «мистеру Освальду», как и в перепечатке под заголовком «Apollo’s Cabinet», двумя годами позже.

В 1750 году в издательстве Уолша появилась «Musique raison-nee selon le bon sens, aux Dames Angloises qui aiment le vrai gout en cet art par SSSS de Saint-Germain». Заглавие означает «Музыка, соответствующая здравому смыслу, для английских дам, которые любят истинный вкус в этом искусстве, сочиненная СССС Сен-Жерменом».

Существует экземпляр, когда-то находившийся в Руднице или Замке Раудниц, а теперь хранящийся в Народном музее в Праге,[35] и библиотекарь этого музея, д-р Милада Рутова, любезно выслала мне микрофильм некоторых его страниц, включая ту, на которой находилось длинное заглавие, написанное рукой Сен-Жермена и посвященное «Par… SSSSS de St. Germain avec Privilege». Буквально, «с привилегией», причем это последнее означает поздравительный экземпляр, и так как Раудниц был поместьем семьи Лобковиц, то этот экземпляр мог быть подарком от автора принцу Лобковицу. Можно заметить, что здесь пять букв С (а не четыре, как у Уолша). Что это означает — пусть каждый сам догадается. Не похоже, чтобы они представляли фамилии. Мне кажется, что они означают пять слов, на французском, которыми он описывает себя. Голландско-американский композитор Иоганн Франко выслал мне написанное его женой Элоизой остроумно-каламбурное прочтение загадки «квинтэссенции духа», однако не надо забывать, что Сен-Жермен мог иметь на уме нечто совершенно другого порядка.

Г-н Франко навел меня на след еще одного, надписанного рукой Сен-Жермена экземпляра, находящегося в частной коллекции покойного Эдварда Крофт-Маррея из Британского музея. В музее они познакомили меня с его вдовой Джилл, и вот таким путем я появилась у нее в доме, в доме Хайдеггера в Ричмонде. Экземпляр Крофт-Марреев надписан на внутренней стороны верхней обложки «Герцогине Лидс» и имеет заглавие, написанное от руки: «Musique raisonnee selon le bon sens aux Dames d’Angleterre qui aiment le vrai gout en cet art par… St.Germain avec Privilege». Можно отметить небольшие различия: «dames d’Angleterre» (дамы Англии) вместо «Dames Anglois-es» (английские дамы). Слово Privilege получило свой акцент, которого раньше не хватало, однако Сен-Жермен подписался без букв С или титула.

Это могли быть подарочные экземпляры для леди Тауншенд и леди Браун и, возможно, для других людей, хотя они не вышли на свет. Подарок герцогине Лидс говорит о том, что она была хозяйкой одного из больших салонов, в котором можно было слышать музыку Сен-Жермена, и вечера проходили или в городском доме Лидсов на площади Сен-Джеймс (сегодня под номером 21), в Лондоне, или в поместье герцога Норт Миммс, в Херфордшире, недалеко от старинного дома герцогов Сент-Олбани и Фрэнсиса Бекона.

Фраза «соответствующая здравому смыслу» необычна, но, возможно, она указывала на стремление передать музыкой смысл слов.

Хотя заглавие на французском языке, но текст арий — на итальянском. Их сорок две, в том числе три песни из «L’Incostanza delusa», перед которыми стоит знак копирайт, гарантирующий Уолшу эксклюзивное право на публикацию музыки Сен-Жермена, подписанный Ньюкаслом как Государственным секретарем и датированный 27 ноября 1749 года. Хотя слова всех арий относятся к драматическим ситуациям, как если бы они предназначались для опер, и при этом арии занимают объем в 135 печатных страниц, так что их с очевидностью хватило бы на несколько опер, они расположены не так, чтобы получалась какая-нибудь связная история, что удивило д-ра Калмейера и заставило предположить, не могла ли большая их часть быть сочинена в качестве упражнений для занятий музыкой. Они действительно слишком многочисленны, чтобы Сен-Жермен мог их все сочинить с момента приезда в Лондон. Означало ли то, что он опубликовал все арии сразу таким образом, вместо того чтобы объединить их в оперы, что ему просто надоели оперы? Наиболее тщательно была проработана последняя из них, «Неблагодарный не прав» (Non ha ragione ingrato), которая содержит пометки о выразительности почти на каждом такте: con colera, dolorosamente, pregando (сердито, скорбно, умоляюще) и т. д. Она написана в фа миноре, размером 4/4, последняя часть — в 3/4:

Non ha ragione ingrato
Un Core abbandonato
Da chi giurr gli fe
Ingrato da chi giurr gli fe?
Anime innamorate
Se lo provaste mai
Dite le voi per me.
Perfido tu lo sai
Si tu lo sai
Si in premio un tradimento
Io meritai da te?
E qual sara tormento
Anime innamorate
Se questo mio non e?

Фактическое отсутствие знаков препинания и свободный синтаксис в начале дают возможность лучше прочувствовать смысл. Вольный перевод:[36]

Неблагодарный, неправ он.
Верное сердце отравам
Отныне открыто всем.
Верность! Тема из тем!
Влюбленные, если вам
Дается об этом знанье,
Скажите о нем, не тая.
И ты ответь, вероломный,
Обманщик притворно-томный,
Моя какова награда
За полную чашу яда,
Что влил в меня твой обман?
Влюбленные, что есть страданье,
Если страдаю не я?

Принадлежат ли слова и музыка этих итальянских арий самому Сен-Жермену? Было бы естественным предположить, что это так, потому что указания на чье-либо иное авторство отсутствуют. Я проверила все 42 первые строки по «Arie Antiche» Паризотти, но ни одна из них там не фигурирует. Допустив, что Сен-Жермен мог просто использовать уже существующие итальянские стихи, я написала д-ру Томмазо Урсо в университет Флоренции, он проконсультировался с коллегами, но никто из них не знал ни одного произведения, содержавшего хотя бы одну из этих первых строк. В Консерватории имени Джузеппе Верди в Милане также ничего не признали и не смогли определить арии по первым строкам. Короче говоря, я думаю, есть шанс, что итальянские стихи, как и музыка, написаны самим Сен-Жерменом.

Около 1750 года Уолш опубликовал также «Шесть сонат для двух скрипок с басом для клавесина или виолончели, написанные СССС Сен-Жерменом». (Примечание на титульном листе относится к его «Musique raisonnee» как еще имеющейся в наличии. Тональности и размер этих сонатных трио следующие: I — фа мажор, 4/4; II — си бемоль мажор, 4/4; III ми бемоль мажор, 4/4; IV — соль минор, 4/4; V — соль мажор 4/4; VI — ля мажор, 3/4. Очень жаль, что словами нельзя выразить представление о своеобразии инструментальной музыки, как в случае с песнями для дам, когда скрипка была собственным инструментом Сен-Жермена; его сонаты намного более серьезны.

Для описания их я не смогу сделать ничего лучше, как процитировать д-ра Калмейера:[37] «В сонатах для трио Сен-Жермена видна та же гибкость, что и в английских песнях. Сонаты для трио имеют три или четыре темпа (медленно — быстро — медленно — быстро или быстро — медленно — быстро). Последний темп часто cantabile, с контрапунктической имитацией в трех частях, в размере 3/4. Allegro, включающее tempi giusti и moderato, имеют тот же контрапунктический или имитационный порядок. Темпы adagio и andante — присутствуют в обоих стилях, и в полифоническом, и в омофоническом. Динамический диапазон — от пианиссимо до фортиссимо. В целом эти сонаты примыкают к позднебарочной схеме: одна тема на один темп, без какой-либо различимой структуры формы или фразы. Есть значительное развитие и расширение одной идеи, но не развернута четко определенная вторая тема. Мы не находим и преобладания стиля рококо у первой скрипки или типичных для рококо поворотов и украшений».

В 1758 году, согласно каталогу Британского музея, появились «Семь сольных пьес для скрипки, сочиненных графом Сен-Жерменом». Все снабжены цифрованным басом для аккомпанирующего клавишного инструмента. Издатель — Дж. Джонсон, что скорее удивительно, с учетом знака копирайт в «Musique raisonnee»; можно предположить, что Уолш освободил Сен-Жермена от обязательств.

Д-р Калмейер подчеркнул, что они демонстрируют отличную от сонат для трио структуру: «Кроме немногих мелких вариаций, они состоят неизменно из адажио, аллегро, анданте и аллегро. Каждый темп делится на две части, каждая из которых регулярно заканчивается доминантой. Их характер более в стиле рококо, чем предшествующая музыка. Бас повсюду состоит из аккордов. Появление трелей и длинных фиоритур гораздо более частое, и мы здесь опять встречаем «шотландскую трещотку», которая явно отсутствовала в сонатах для трио».

Однако к тому времени, когда эти скрипичные сольные пьесы были опубликованы, Сен-Жермен уже вернулся на континент.

Одним из существенных вопросов в отношении Сен-Жермена всегда был вопрос о том, откуда он появился, и я предположила, что национальные корни можно было бы обнаружить, проведя анализ его музыки. Приглашенные в качестве экспертов знатоки музыки указали, что больше всего в музыке Сен-Жермена чувствуется влияние Доменико Скарлатти и Генделя. Хотя лондонцы противопоставляли Генделя итальянцам, до приезда в Лондон Гендель жил в Италии. Именно Джованни Гастоне, младший из двух последних братьев Медичи, встретив Генделя в Гамбурге, подсказал ему идею посетить Италию.[38] Этот визит был осуществлен Генделем в 1707 году. Предполагают, что сначала он приехал во Флоренцию, чтобы повидать Джованни Гастоне. Хотя судьба предназначила ему быть последним из Медичи, Джованни Гастоне еще не стал наследником своего брата, принца Фердинанда, чье покровительство музыке сделало его двор наиболее известным центром музыкальной деятельности. Хранителем инструментов у него был Бартоломео Кристофоре, признанный изобретатель пианино, или, как он его называл, cembalo col piano е forti (клавесин с «тихо» и «громко»), изготовленного для него примерно в 1709 году.[39] В театре принца Фердинанда на его вилле в Пратолино, около Флоренции, было поставлено пять опер Алессандро Скарлатти.[40] Он не предложил поста сыну Алессандро, Доменико, и считают, что возможно, Гендель встретил Скарлатти в Венеции или Риме и завязал дружбу с младшим Скарлатти, родившимся в тот же год, что и он. Не обязательно Сен-Жермен встречался с кем-либо из них в Италии, но разве такой двор, как двор братьев Медичи во Флоренции, не мог обеспечить того музыкального фона, который на него повлиял?

Для любого, кто играл музыку XVIII века только в современных изданиях, музыка Сен-Жермена, существующая только в оригинале, будет выглядеть странно. С первого взгляда может показаться, что нет аккордов. Они есть, однако показаны цифрами выше и ниже басовой мелодии. Это то, что известно как цифрованный бас.[41] С таким типом записи было бы трудно сразу понять замысел композитора. Поэтому я послала профессору Донингтону фотостаты моих фотокопий клавесинной музыки к английским песням, со стрелками, указывающими на спорные места, и также некоторую инструментальную музыку, перечислив вопросы, в том числе о его впечатлении о национальном или другом влиянии на эти сочинения. Он не увидел ничего чужестранного в тактах «свинга» и подумал, что песни были написаны под влиянием главным образом Генделя. Что касается инструментальной музыки, он написал: «Стиль сонат, я думаю, лучше всего описать как позднее барокко с чертами галантности».

Это совпадало с одной статьей, которую я нашла позже, написанной композитором Иоганном Франко, в которой говорилось, что музыка Сен-Жермена выигрывает при сравнении с музыкой его современников — Иоганна Иоахима Кванца, Георга Филиппа Телемана и сыновей Баха (Карла Филиппа Эммануэля и Иоганна Христиана), однако не с великим Бахом. О сочинениях Сен-Жермена он написал: «Сама музыка изящна и типично галантна».[42]

Для определения термина «галантный» ничего лучше не придумаешь, как вернуться к «Интерпретации старинной музыки» профессора Донингтона, стр. 108–109: «Слово «галантный»… означает обходительный, утонченно-вежливый, в смысле вежливого разговора… более глубокие эмоции, если они вообще упоминаются, затрагиваются лишь слегка. Лучшая музыка такого типа сияет искренним великолепием; но это великолепие чувствительности, а не чувства. Чувствительность — это чувство, которому придана элегантность… Благодаря всем этим легким качествам именно галантная музыка преодолела критический переход от музыки барокко к классической музыке. В конце этого пути стоял Бетховен».

Профессор Донингтон высказал идею поинтересоваться мнением доктора Стенли Сейди, издателя «Новой энциклопедии музыки и музыкантов», издателя «The Musical Times» и музыкального критика газеты «The Times», чья жена считается специалистом по французскому барокко того периода.

Поэтому я послала доктору Сейди фотостаты некоторых сольных скрипичных пьес и струнных пьес для трио, английских песен и итальянскую песенку «Мой прекрасный идол». Он очень любезно и довольно полно ответил мне, охватив многие из проблем, которые были мною затронуты:

«Я с интересом ознакомился с музыкой, которая замечательно типична для своего времени и происхождения. Почти все одностраничные песни были выпущены в таком виде, то есть не указанная особо инструментальная партия записана на том же нотном стане, что и вокальная, когда голос не поет. Обычно, как правило, допускается, что эта партия подходит для любого из имеющихся инструментов, например, скрипки или флейты, при домашнем исполнении или, возможно, для правой руки при игре на клавишном инструменте; хотя, конечно, указанные цифрами созвучия требовали, чтобы исполнитель добавлял на клавиатуре промежуточные ноты в аккордах. Вероятно, песни были написаны все же не для домашнего музицирования, а для концертного исполнения в парках или закрытых залах, или в случае песен «L ’Incostanza Delusa» — для исполнения нормальным струнным оркестром. Тот факт, что в одной из песен есть отдельная партия флейты, не влияет на инструментовку главного текста. Эта часть внизу страницы — и это опять нормальный способ в таких публикациях — предназначена для флейтиста, играющего самостоятельно; она выполнена в обычном ключе для диапазона этого инструмента (как это обычно делается в таких случаях) и не предполагалась для исполнения в ансамбле с каким-то другим инструментом.

Я думаю, очень мачо смысла пытаться быть слишком точным, говоря о намерениях композитора касательно таких партитур. В основном они были предназначены для праздной любительницы, которая покупала ноты для того, чтобы у себя дома воспроизвести те пьесы, которые она где-то слышала — поэтому она могла играть их или петь, или и то и другое сразу, с аккомпанементом или без него, с обязательной частью или без. Это тип многоцелевой партитуры, предназначенной, чтобы нравиться любителю, и она никоим образом не является законченной или дающей точное представление о замысле композитора.

Однако прочие сочинения совершенно не таковы. Это строго выдержанные по канонам формы публикации его замыслов и, по-моему, интересные и никоим образом не типичные для того времени примеры сонаты для трио и сонаты для сольного инструмента. Я согласен с замечанием Калмейера, высказанным в конце статьи в «Новой энциклопедии Гроува», где сказано, что в сонатах для трио объединяются полифоническое и омофоническое письмо, тогда как скрипичные сонаты более стремятся к рококо; это на самом деле то, чего можно ожидать от музыки самой середины XVIII века, когда соната для трио была главной формой, в которой выжила полифония. Несомненно, Сен-Жермен был композитором, понимавшим толк и имевшим значительные заслуги в этом раннем галантном стиле».

Я составила каталог музыкальных произведений графа и рискнула приписать номера опусов».

После 1745 года Сен-Жермен из Лондона, согласно одному свидетельству, отправился в Вену и провел в этом городе некоторое время. Это можно вывести из записок ван Сипштайна:[43] «Он роскошно жил в Вене с 1745 по 1746 год, был вхож в любое общество, а премьер-министр императора (Франца I), принц Фердинанд Лобковиц был его лучшим другом. Он же и познакомил его с французским маршалом Бель-Илем, посланным королем Людовиком XV с особой миссией к Венскому двору. Бель-Иль, состоятельный внук Фуке, был столь очарован блистательным и остроумным Сен-Жерменом, что не замедлил пригласить его посетить Париж».

Вероятно, Сен-Жермен принял приглашение и после 1746 года отправился в столицу Франции. Впрочем, о Париже и парижанах речь пойдет дальше. Но сначала о главном действующем лице, определявшем жизнь Франции той поры.

Глава 5 Прекрасная маркиза

Эту женщину историк Анри Матрен назвал «первой женщиной премьер-министром». Именно ей мы обязаны высокой прической — «помпадур», чудесным оттенком глубокого розового цвета «помпадур» и даже рождением первой дамской сумочки — «помпадур»… Жанна-Антуанетта Пуассон родилась 29 декабря 1721 года, отнюдь не в фамильном замке. Ее отец, Франсуа Пуассон, интендант, проворовался и сбежал от приговора за границу. Сплетничали, что мадам Пуассон наградил дочерью вовсе не скромный интендант, а дворянин, Норман де Турнем. Он помог девочке получить хорошее образование: она великолепно музицировала, пела, играла на сцене, рисовала и гравировала, а еще любила резать по камню камеи, а позже, когда юная особа достигла 19 лет, способствовал ее браку со своим племянником по имени Шарль Гийом ле Норманн д'Этиоль. Хорошенькая новобрачная вела себя безупречно, вопреки царившей вокруг свободе нравов: «Только с королем я могла бы изменить своему мужу!» Еще в детстве, в 1730 году, гадалка мадам Лебон нагадала Жанне-Антуанетте, что в будущем она станет «почти королевой», то есть королевской фавориткой. Девочка крепко запомнила предсказание и стремилась исполнить его любой ценой, несмотря на то, что с юности страдала тяжелой формой чахотки.

…Людовик XV родился в 1710 году. В пять лет, после смерти прадеда короля Людовика XIV, наследовал трон, которым, впрочем, до его совершеннолетия от его имени управлял регент. Когда ему было девять лет, в Париж приехал российский император Петр для проведения переговоров «о сватанье за короля из наших дочерей, а особливо за среднею», Елизавету. Версаль не пришел в восторг от перспективы женить Людовика на дочери «портомои». Происхождение жены русского императора, Екатерины, было хорошо известно. И брак не состоялся. Красивая и бойкая Лизетка, как звал Петр свою среднюю дочь, осталась дома и явно не прогадала, став позже императрицей российской.

В 11 лет Людовику нашли подходящую невесту — Марию Лещинскую, дочь дважды занимавшего польский трон короля Станислава. Когда Луи исполнилось 15, их поженили. Супруга была семью годами старше него, чрезвычайно набожна, скучна и малопривлекательна, и хотя супружеский долг очевидно тяготил ее, исправно его исполняла. За первые 12 лет брака она родила Людовику десятерых детей. Королю, бывшему все эти годы примерным супругом, его государственные и частные семейные обязанности вскоре прискучили. Современники называли Людовика XV человеком с «крайне сложным и загадочным характером» и «рано уставшим» королем. И он отдался тому, что доставляло ему истинное удовольствие — изящным искусствам и не менее изящным женщинам.

К моменту встречи с Жанной д’Этиоль этому «красивейшему мужчине в своем королевстве», прозванному Людовиком Прекрасным, исполнилось 35 лет. И у него была уже третья официальная фаворитка — двадцатисемилетняя герцогиня де Шатору. Но двадцатитрехлетнюю Жанну-Антуанетту это не останавливало.

Ее попытки покорить сердце монарха, разъезжая по королевским лесам, где он охотился, в образе нимфы или амазонки, не увенчались успехом. Удача улыбнулась ей 25 февраля 1745 года. Проникнув на грандиозный бал-маскарад в костюме Дианы-охотницы, под маской, она сумела заинтриговать короля легким остроумным разговором, не похожим на обычные дамские глупости. Так и не открыв лицо, она таинственно исчезла. А вскоре в ложе Итальянской оперы король услышал голос незнакомки, потерянной на балу. Жанна приняла его приглашение отужинать и отдалась королю.

Следующего свидания ей удалось добиться с большим трудом. Свою роль в этом сочиненным ею мелодраматическом моноспектакле она играла с азартом отчаяния. Жанна пробралась в дворцовые апартаменты, уверив короля, что решилась на это, рискуя пасть от руки ревнивого мужа, только затем, чтобы взглянуть на обожаемого человека. Растроганный Людовик пообещал Жанне, что по возвращении с театра военных действий во Фландрии произведет жертву ревности в официальные фаворитки, так как к тому времени после внезапной смерти герцогини де Шатору от пневмонии место было вакантно. Через несколько месяцев, вернувшись с войны, монарх исполнил свое обещание. Он даровал Жанне титул и маркизат угасшего дворянского рода де Помпадур из Лимузена. За это время герцог де Гонтан и аббат де Берни, знаток изящной словесности, обучили «гризетку» придворному этикету и всем тем наукам и искусствам, что подобало знать благородной даме.

14 сентября 1745 года король представил приближенным новоиспеченную маркизу как свою подругу и выделил ей апартаменты в Версале, связанные с его собственными покоями потайной лестницей.

Но мудрая дама не останавливается на достигнутом. Она прекрасно понимает, что желающих оттеснить ее от трона предостаточно. А значит, необходимо неустанно бороться за завоеванное место.

Зная слабость короля к постоянной смене дам, Жанна-Антуанетта устраивала Людовику ролевые игры, переодеваясь и разыгрывая каждый раз все новые персонажи. Но будучи женщиной холодного темперамента, маркиза де Помпадур не могла долго поддерживать сексуальный интерес короля. Как любовница она перестала интересовать Людовика через пять лет. И тогда она придумала развеивать скуку монарха при помощи изящных искусств, которые он так любил. Маркиза окружила себя художниками, поэтами, философами, покровительствуя им. В ее будуаре каждый день появлялась новая интересная персона. Умная, наделенная художественным вкусом, она открыла двери дворца и королевскую казну искусству и литературе — не только признанным мэтрам, но и талантливым новичкам.

Ее биографию навсегда украсили имена Вольтера, Дидро, Руссо, Кребийона, д’Аламбера, Буше, Фрагонара, Бюффона, Бушардона, Греза и Монтескье…Среди них она блистала остроумием и эрудицией и не давала скучать королю.

Жанна покровительствовала изящным искусствам, устраивала певческие вечера, организовывала грандиозные праздники. А в итоге — нескрываемое, а порой и публичное осуждение ее расточительности. Было подсчитано, что на свои увеселительные затеи она израсходовала 4 миллиона, а ее «хвастливое меценатство» обошлось казне в 8 миллионов ливров.

В Версальском дворце маркизой был задуман и воплощен Камерный театр, где она стала режиссером и примой. В январе 1747 года состоялось его открытие: давали мольеровского «Тартюфа». Актеров на сцене вместе с занятой в спектакле маркизой было едва ли не меньше, чем зрителей в зале: приглашено было лишь 14 персон. По окончании спектакля восхищенный Людовик восклицал: «Вы самая очаровательная женщина Франции!»

Строительство было второй после театра страстью маркизы. Она владела таким количеством недвижимости, которое вряд ли даже снилось любой другой королевской фаворитке. Каждое ее новое приобретение подразумевало основательную перестройку, если не снос, и обязательно во вкусе хозяйки.

Королевские дворцы и загородные резиденции Людовика также подвергались изменениям в соответствии с ее вкусами. Не избежал этого и Версаль, где маркиза недалеко от королевского парка повелела соорудить небольшой уютный дом с парком и храмом с беломраморной статуей Адониса.

Маркиза де Помпадур организовала школу для детей военных ветеранов. Строительство началось в одном из самых престижных районов столицы — возле Марсова поля.

Проект здания был заказан первоклассному зодчему Жак-Анжу Габриэлю, создателю знаменитой площади Согласия. Начавшееся в 1751 году строительство было прервано из-за недостаточного государственного субсидирования. Тогда маркиза вложила недостающую сумму из собственных сбережений. И уже в 1753 году в частично отстроенных помещениях школы начались занятия. В дальнейшем помог налог, которым Людовик обложил любителей карточной игры, целиком пошедший на завершение строительства.

С 1777 года в это учебное заведение стали принимать лучших учеников провинциальных военных училищ, в числе которых в октябре 1781 года на обучение прибыл 19-летний кадет Наполеон Бонапарт.

И, наконец, среди непримечательных улиц Парижа маркиза де Помпадур сняла небольшой домик, впоследствии известный как Олений парк. Там в полной секретности организовывала фаворитка для своего короля свидания с хорошенькими девушками-простолюдинками.

Ловко наладив развлечения Людовика XV, Жанна-Антуанетта заполучила в свои руки практически безграничную власть. Политика, которой мало интересовался король, была в полном ведомстве маркизы. Она принимала все мало-мальски важные решения. Тратила королевскую казну по своему усмотрению на меценатство, великолепные строения. Наладила в своем поместье Севр производство фарфора, впоследствии прославившего Францию.

Маркиза де Помпадур обладала холодным рассудком и железной волей, что удивительным образом сочеталось с ее слабым телом. Несмотря на подорванное здоровье, она не жалела сил на государственные дела, заменяя короля на дипломатических приемах и совещаниях с министрами. С ней вели официальную переписку русская и австрийская императрицы и прусский король. «Вся тайна политики состоит в том, чтобы вовремя солгать и вовремя промолчать», — замечала она. Это и позволило ей почти 20 лет быть у трона, несмотря на козни недоброжелателей.

Когда Жанна-Антуанетта отходила в мир иной, Людовик распорядился перенести фаворитку во дворец.

15 апреля 1764 года королевский хронист записал: «Маркиза де Помпадур, придворная дама королевы, умерла около 7 часов вечера в личных покоях короля в возрасте 43 лет». Ранее умирать во дворце дозволялось лишь особам королевских кровей.

…Когда похоронная процессия повернула по направлению к Парижу, Людовик, стоя на балконе дворца под проливным дождем, сказал: «Какую отвратительную погоду вы выбрали для последней прогулки, мадам!» За этой, казалось бы, совсем неуместной шуткой скрывалась истинная печаль. Об этом напишет камердинер короля Шамплост.

Но в нашем рассказе до этих событий еще далеко. Пока маркиза де Помпадур находится в зените славы, и король полностью доверяет ей все свои дела, финансовые и политические.

В своей финансовой политике маркиза опиралась на двух братьев Пари: Жозефа Пари-Дюверни (ее крестного отца) и Жана Пари-Монмартеля. Именно они ссудили маркизе под 5 % годовых нехватающие средства на строительство Военной школы. Они не раз выручали короля и его фаворитку при денежных затруднениях, а взамен получали выгодные откупы на снабжение армии продовольствием и вооружением. Кредиторы интересовались и политическими делами, при этом желая оставаться за кулисами. 28 декабря 1745 года посол Франции маркиз де Стенвиль написал императору Австрии: «Господин Пари-Дюверни и его брат Пари-Мармонтель при дворе всемогущи. Они хотят не быть министрами, а назначать и смещать их». И это им удавалось. 10 января 1747 года благодаря их влиянию брат Бель Иля маркиз д'Аржансон был отозван с поста министра иностранных дел и заменен на Пюисье, человека из круга братьев Пари. Они же стояли за спиной тайных поисков путей сближения с Австрией вместо Пруссии, тогда союзной Франции страной. Австрия же желала вернуть себе Силезию, отвоеванную Фридрихом Великим в ходе Первой Силезской войны между Австрией и Пруссией, переросшей в общеевропейскую Войну за австрийское наследство. В этот период граф Венцеслав Антон фон Кауниц, посол Вены в Париже (впоследствии он станет принцем Кауницем, канцлером Австрии), сблизился с мадам Помпадур, чтобы через нее представить предложение австрийской императрицы Марии-Терезии о союзе против Пруссии королю Франции Людовику. Этот договор 1 мая 1756 года был подписан от Австрии — Кауницем и от Франции — министром иностранных дел Берни (тем самым аббатом Берни, который учил будущую маркизу изящной словесности и затем получил от высоко вознесшейся благодарной ученицы этот пост). Это стало началом Семилетней войны 1756–1763 годов. В закулисной дипломатии вокруг способов для Франции достойно выйти из войны Сен-Жермену также довелось сыграть роль. Но об этом — в следующей главе.

Влиянием маркизы де Помпадур, естественно, объясняется и присутствие в Дирекции королевских строений, иначе говоря, в роли главного смотрителя изящных искусств, Абеля Пуассона де Вандьера, маркиза Мариньи — ее младшего брата. Кому, как не горничной маркизы, знать его характер и привычки, а также биографию. По словам г-жи дю Оссет, он «совершил несколько путешествий в Италию в сопровождении искусных художников, был лучше образован, отличался большим вкусом, чем все его предшественники»[44] и сумел добиться признания своих заслуг Людовиком XV. Однако, несмотря на большие умственные способности и рассудительность, он навсегда сохранил некоторую грубость и врожденную резкость, которые мешали ему в общении с современниками.

Маркиз также управлял королевскими мануфактурами, и в этом качестве он понадобился графу Сен-Жермену. В апреле 1758 года граф направил господину Мариньи, интенданту королевских зданий, очень любопытное письмо:[45]

«Париж, 9 часов утра, среда

…Доброта Вашего характера, ум, искренность и многие другие качества, чрезвычайно важные для достойного уважения человека, которого я имею удовольствие видеть в Вас, завоевали мое доверие. И Вы сможете сами судить об этом. В своих землях я сделал редчайшее открытие, какое только возможно, если не считать открытие Америки. Вот уже почти двадцать лет, как я руковожу работами над ним с терпением и постоянством, поистине беспрецедентными. Молчу о больших затратах, сделанных для того, чтобы открытие было по-настоящему королевским, молчу также о труде, поездках, исследованиях, бдениях и обо всем том, чего мне это стоило. Ныне, по доброй воле, я предлагаю королю воспользоваться результатом этих многотрудных поисков, за вычетом лишь моих личных затрат, с единственной просьбой о том, чтобы мне и тем людям, которых я привез из Германии, чтобы служить королю, было разрешено поселиться в какой-нибудь из принадлежащих ему резиденций. Мое присутствие часто будет нужно там, где будет вестись работа, поэтому необходимо, чтобы там было место и для моего жительства. Я беру на себя все затраты, как на перевозку готовых веществ, так и на обработку красителей, которые извлекут из этих веществ, заготовленных в двухстах лье от Парижа. Одним словом, от короля потребуется лишь предоставить жилье с обстановкой, достойное того скорого и крепкого хозяйства, которое я ему предлагаю, а также несколько деревьев в год, и тогда, с превеликой гордостью и удовлетворением, я передам Его Королевскому Величеству неоспоримо принадлежащие мне права на самую богатую мануфактуру, когда-либо существовавшую, и оставлю всю выгоду государству.

Нужно ли добавить, что я честно люблю короля и Францию? Можно ли сомневаться в моем бескорыстии и похвальных целях? Новизна не требует ли особого отношения ко мне? Пусть Его Высочество и госпожа де Помпадур всесторонне рассмотрят это предложение и того, кто его делает. Мне же остается молчать. Вот уже год, как я говорю об этом. Вот уже три месяца, как нахожусь в Париже. В этом письме я открываюсь честному и прямому человеку: неужели я окажусь неправ?…»[46]

Письмо (а вернее, его сделанная кем-то из переписчиков копия без даты, о которой утверждается, что она во всем совпадает с оригиналом, сам же оригинал уничтожен) подписано «Дени де С. М., граф Сен-Жермен». В первый и единственный раз появляется это имя. Фамилия ли графа скрывается за инициалами или какой-нибудь другой псевдоним, неизвестно.

Гораздо важнее другое — указание графом на то, что он владеет поместьем в Германии, где вот уже двадцать лет под его началом люди трудятся над разработкой технологии получения красителей для тканей. Итак, граф Сен-Жермен мог оказаться ученым, химиком, владельцем земли в Германии.

На обороте этой копии рукой того же переписчика сделана приписка о том, что было следующее письмо Сен-Жермена, датированное «Версаль, 24 мая 1758 года», в котором граф жаловался, что все еще не был принят, и просил аудиенции «во имя справедливости и человечности».

Маркиз Мариньи принял предложение графа и сообщил ему о том, что предоставляет ему часть замка Шамбор, в котором никто не жил с тех пор, как в конце ноября 1750 года умер прежде занимавший этот замок Морис Саксонский, бывший маршал, незаконный сын курфюрста Саксонского Августа II. По королевскому повелению управляющим замка был маркиз де Сомери.

8 мая 1758 года г. Колле, архитектор и надзиратель королевских строений, отписал брату госпожи Помпадур: «…Граф Сен-Жермен прибыл сюда в прошлую субботу; это — его второе посещение Шамбора. Я приготовил две комнаты для его спутников, а также три комнаты из кухонных помещений на первом этаже лично для него и его опытов. Для этого мне ничего не пришлось менять в замке, кроме нескольких срочных ремонтных работ»[47]

Это письмо доказывает, что вопреки тому, что утверждалось Казановой и впоследствии многими другими вслед за ним, не Людовик XV предоставил замок Шамбор графу,[48] а маркиз Мариньи взял на себя решение позволить графу воспользоваться частью служебных помещений замка для работы над красящими веществами.

Через день, в сопровождении г. Колле,[49] граф Сен-Жермен снова поехал в Париж, где ему нужно было решить кое-какие дела. Это отражено в переписке господина Колле с маркизом Мариньи.


Письмо господина Колле, Управляющего замками Шамбор и Блуа, маркизу де Мариньи, Директору Королевских Строений.

«Шамбор, 10 мая, 1758 год.

Милостивый Государь.

Вероятно, я воспользуюсь возможностью, любезно предоставленной мне графом Сен-Жерменом, и отправлюсь вместе с ним в Париж, где ему необходимо до конца следующей недели закончить кое-какие дела. Надеюсь, что во время моей короткой остановки в Париже Вы позволите мне нанести Вам визит…

Господин де Мариньи — господину Колле.

Мариньи, 19 мая, 1758 год.

Милостивый Государь.

Не имею ничего против Вашей поездки вместе с графом Сен-Жерменом в Париж…»

Просьба графа о предоставлении ему рабочих помещений в королевском замке была отчасти удовлетворена, но он все же требовал встречи с маркизом Мариньи, о чем писал ему 24 мая 1758 года. В этом письме граф жаловался, что «двери остаются перед ним закрытыми», и просит маркиза об аудиенции «во имя справедливости и человечности».[50]

Надо полагать, что второе письмо было встречено более благосклонно, чем первое, и, вероятнее всего, маркиз Мариньи — человек, проявлявший удивительную и постоянную сухость при встречах с благородными людьми, принял графа Сен-Жермена.[51] После этой встречи, очарованный необычностью познаний графа, маркиз представил последнего сестре.

Сен-Жермен вернулся в Шамбор в течение августа 1758 года[52] и затем наведывался туда на непродолжительный срок еще несколько раз осенью и зимой этого же года.

Об этом свидетельствует переписка маркиза де Мариньи:


Аббат де ла Пажери — господину де Мариньи.

«Блуа, 12 августа, 1758 год.

Милостивый Государь.

Не имея возможности лично выразить мое к Вам искреннее почтение, вынужден довольствоваться тем, что пишу Вам это послание, которое, смею надеяться, напомнит Вам обо мне. Я весьма признателен за все благодеяния, которыми Вы почтили меня и которые навсегда останутся в моей благодарной памяти. Я искренне ценю их и являюсь самым преданным Вашим другом.

Я часто вижусь с господином Бегоном, который, по счастью, Вам знаком. Он полностью поглощен своими блестящими строительными операциями. Господин Сен-Жермен, возбуждающий всеобщее любопытство, постоянно находится в центре внимания местного общества. Я встречал его дважды на званых обедах. Он, по всей видимости, является человеком твердых убеждений и обширных познаний.

…Бедняга господин де Сомери, управляющий Шамбора, не может более терпеть, ибо нога его находится в ужасном состоянии…

Господин де Мариньи — аббату де ла Пажери.

Версаль, 2 сентября, 1758 год.

Я получил, милостивый государь, письмо от 12 августа, которое Вы имели честь послать мне. Общеизвестно, что король предоставил господину Сен-Жермену апартаменты в замке Шамбор — и Вы, несомненно, правы, отзываясь об этом человеке как о весьма и весьма достойном. Я имел возможность убедиться в этом в ходе многих моих бесед с графом Сен-Жерменом и считаю, что его обширные познания способны принести обществу немалую пользу…

Господин Колле — маркизу де Мариньи.

Шамбор, 4 декабря, 1758 год.

Милостивый Государь.

…Граф Сен-Жермен прибыл в Шамбор в прошлую субботу в сопровождении двух господ. Он пробудет здесь пять или шесть дней, а затем отправляется в Париж, соблаговолив взять меня с собой. Надеюсь сразу же по прибытии иметь честь, Милостивый Государь…»

Следующая корреспонденция, хранящаяся в том же архиве, содержит в себе сообщения о строениях, расположенных возле замка Шамбор.

Господин де Сомери, управляющий замка, — маркизу де Мариньи:

«Париж, 15 апреля, 1759 год.

…подозреваю, что эти пристройки будут использованы как жилье для рабочих, которых граф Сен-Жермен желает нанять и использовать в своем производстве».

(5 апреля 1759 года сделано было распоряжение по поводу этих пристроек, согласно которому они были сданы в пользу короля, вследствие чего графу Сен-Жермену не удалось использовать эти помещения в своих целях).

Примечательно, что после окончательного отъезда Сен-Жермена из Шамбора там в течение нескольких месяцев еще оставался некий господин Барбер из числа его спутников, с несколько нарушающим приличия поведением которого связаны хранящиеся в архиве копии еще трех писем, помещаемых далее в хронологическом порядке:

Господин Колле — маркизу де Мариньи.:

(с уведомлением о недавнем происшествии, в котором главным действующим лицом был Барбер).

«Шамбор, 16 июня, 1760 год.

Господин Барбер все еще здесь. Он подстрекает своих последователей к распространению информации о том, что господин Сен-Жермен находится в Париже и пробудет там еще две недели, а также о том, что все сказанное о нем никоим образом не будет забыто, и что газеты преднамеренно распространяют слухи о… (здесь цитата из подлинного письма обрывается).


Маркиз де Мариньи — графу Сен-Флорантену.

«Версаль, 8 сентября, 1760.

Милостивый Государь.

Имею честь сообщить Вам о происшествии, случившемся при дворе Шамборского замка в половине одиннадцатого вечера 26 числа. Главным действующим лицом этой драмы был господин Барбер, находившийся здесь в свите господина Сен-Жермена. Этот последний провел год в Голландии и отправился оттуда в Англию…»

(Происшествие, о котором писал маркиз, состояло в том, что господином по фамилии Барбер была сделана попытка проткнуть господина Колле шпагой).


Граф Сен-Флорантен — маркизу де Мариньи.

«Версаль, 15 сентября, 1760 год.

В настоящее время я пишу господину де Сомери, управляющему Шамбора, с намерением узнать, почему господин Барбер, находящийся на службе у господина Сен-Жермена, все еще не покинул пределов замка?»

(Господин Барбер, видимо, старался удержать в своей собственности два сада, на которые он не имел никакого права. Господин Сомери тайно поддерживал его в пику господину Колле).

Маркиз де Мариньи прекрасно информирован о том, как складывалась дальнейшая жизнь Сен-Жермена, где и сколько времени провел граф после отъезда из Франции. Несомненно, он знал об этом от сестры. Хотя вряд ли ему было известно, с какой именно миссией граф Сен-Жермен побывал в Голландии и в Англии. Об этом на страницах нашей книги расскажут позже в своем месте более осведомленные об этом современники, которые встречались с графом в этих странах. Пока же Сен-Жермен блистает в Париже.

Глава 6 Парижане о Париже и его гостях

Поль Шакорнак (29 сентября 1884–8 марта 1964) был старшим из двух братьев Шакорнак, которые в течение долгих лет стояли во главе книжной лавки на набережной Сен-Мишель в Париже — антикварного магазина эзотерической литературы, основанного в 1884 году Люсьеном Шамюэлем и выкупленного их отцом в 1901 году, и издательства «Братья Шакорнак», ставшего затем главным издательством парижского оккультизма «Bibliotheque Chacomac».

Луи занимался коммерческими вопросами, Поль руководил «Астрологическим журналом» (Chacomac Freres, Париж, 1937), переименованным позднее в «Астрологический альманах» и «Альманах Шакорнак», и посвятил себя изучению огромного количества документов, что позволило ему написать несколько авторитетных работ: об Иоганне Тритеме, Элифасе Леви, графе Сен-Жермене и Рене Геноне, чьи первые статьи вышли в издании братьев Шакорнак.

В работе, посвященной графу Сен-Жермену, Поль Шакорнак проявил себя как историк и биограф, и, если книга и не претендует на решение всех загадок, которые содержит незаурядная судьба графа Сен-Жермена, она остается по сей день самым исчерпывающим исследованием на эту тему из тех, что написаны на французском языке.

Первое издание вышло в 1947 году, затем издательство «Эдисьон Традисьонель» в 1973 году выпустило второе издание, а в в 1989 году — третье. В 1948 году Общество писателей вручило Полю Шакорнаку премию им. Марии Стар за его работу о графе Сен-Жермене.

Основываясь прежде всего на доступных ему свидетельствах на французском языке, Поль Шакорнак утверждает, что, покинув Англию в 1746 году, граф Сен-Жермен отправился в свои владения в Германии и прожил там до 1758 года. Есть косвенные свидетельства, что Сен-Жермен не жил затворником где-то в Германии, а продолжал выезжать в другие страны. Так, судя по обмолвкам в записках графа Людвига Августина д'Аффри,[53] в промежутке между 6 декабря 1755 года по июль 1756 года Сен-Жермен ненадолго посещал Гаагу, где сей служивший французскому двору швейцарский дворянин был в это время посланником. Но поскольку прямых и достоверных сведений об этом периоде нет, имеет смысл перейти к тому периоду в жизни Сен-Жермена, который нашел отражение в целом ряде мемуаров и переписке как частной, так и официальной. Авторам воспоминаний и писем и дадим слово.

Ценным источником фактов о парижском периоде жизни Сен-Жермена 1757–1759 годов служат мемуары мадам дю Оссет.[54] В девичестве ее звали Николь Коллессон, и она была дочерью Франсуа Коллессона, мастера-кожевенника, и Клодины Ролло, дочери торговца сукном из г. Витри-ле-Франсуа. Родилась в Витри 14 июля 1713 года, вышла замуж 15 февраля 1734 года за Жака-Рене дю Оссета, шталмейстера, помещика в де Демен, который умер в 1743 году. В 1747 году госпожа дю Оссет де Демен стала горничной госпожи Помпадур, с которой она была знакома в молодости. Госпожа дю Оссет умерла 24 июля 1801 года в возрасте 88 лет после бурной жизни.

Долгое время ее интимные мемуары считались аутентичными, сейчас их подлинность вызывает сомнения. В любом случае, в мемуарах слишком много сплетен и недостоверных историй, чтобы считать их историческим источником. Но никто не стоял ближе к мадам де Помпадур, чем ее доверенная горничная, так что ей могли быть известны такие подробности, попавшие потом в мемуары, которых не мог знать никто другой. Вот что она пишет о графе Сен-Жермене:

«Казалось, ему пятьдесят. Тонкие черты, остроумен, одет скромно, но со вкусом. На пальцах, а также на табакерке и на часах он носил великолепные алмазы».[55]

«Г-жа де Помпадур любила слушать, как граф Сен-Жермен рассказывает об исторических событиях, и однажды спросила его с лукавством:

— Каким был Франциск I? Вот король, которого я бы полюбила.

— Он ведь был в самом деле любезнейшим человеком, — ответил граф и затем принялся описывать всю внешность короля, как это может делать лишь очевидец: — Жаль только, что он был так горяч. Я бы смог дать ему совет, который уберег бы его от бед… но он не стал бы ему следовать. Похоже, что рок преследует тех властителей, которые затыкают уши — я имею в виду уши своего духа — к полезным советам, особенно в критический момент.

— А что Вы можете сказать о коннетабле?

— Ничего определенного.

— Был ли двор короля Франциска I красивым?

— Чрезвычайно, но двор его внуков его превзошел. При Марии Стюарт и Маргарите Валуа было восхитительно, настоящее блаженство, в том числе и духовное. Обе королевы были учеными, писали стихи, было очень приятно их слушать.

Г-жа Помпадур смеялась:

— Похоже, что Вы все это видели!

— У меня хорошая память, и я много читал об истории Франции. Иногда ради смеха я намекаю, не заставляя в это верить, что жил в эти давние времена.

Парижское общество в высшей степени интриговала легенда, сложившаяся по поводу его возраста и физического состояния. Утверждалось, что несмотря на его внешность мужчины в полном расцвете сил на самом деле он был многовековым старцем. Г-жа дю Оссет тоже оставила о якобы сверхъестественном возрасте графа свидетельство: «Когда этот слух дошел до г-жи Помпадур, она заметила графу:

— Свой возраст Вы не называете и говорите, что очень стары. Графиня Жержи, которая была, кажется, женой французского посла в Венеции пятьдесят лет тому назад, утверждает, что знала Вас тогда таким же, как Вы выглядите сейчас.

— В самом деле, много лет тому назад я был знаком с г-жой Жержи.

— Но ведь, согласно ее утверждениям, Вам сейчас больше ста лет?

— В этом нет ничего невозможного, — ответил граф, смеясь. — Но еще более вероятно, что эта пожилая дама заговаривается.

— Она утверждает, что Вы дали ей удивительный эликсир и что долго время она выглядела на 24 года. Почему бы Вам не дать такой эликсир королю?

— Что Вы! — ответил граф с чем-то похожим на испуг, — нужно быть сумасшедшим, чтобы дать королю какое-то неизвестное снадобье».[56]

В Версале король Людовик XV и госпожа Помпадур относились к нему с уважением; утверждают даже, что он провел несколько вечеров почти один на один с королем. Так, госпожа дю Оссет передает такой разговор: «господин Сен-Жермен сказал как-то королю: «Для того, чтобы объективно оценивать людей, нужно не быть ни исповедником, ни министром, ни полицейским начальником…» — король вставил: «Ни королем». Граф Сен-Жермен ответил: «Сир, вы видели, какой туман был несколько дней назад, ничего не видно было за четыре шага. Чаще всего короли окружены еще более густым туманом, порожденным интриганами и неверными министрами. Во всех слоях общества стараются показать им вещи под другим, нежели реальным, углом».[57]

Однажды граф пришел к госпоже де Помпадур, «когда двор был во всем своем великолепии; пряжки ботинок графа и его подвязок были усеяны чистыми алмазами, такими красивыми, что моя госпожа выразила сомнение в том, что пряжки короля могут сравниться с этими. Он вышел в гардероб, чтобы снять их и принести на рассмотрение. Сравнивая их с другими, присутствующий тут же господин Гонто сказан, что они стоят не меньше двухсот тысяч франков. При графе была в этот день и баснословно дорогая табакерка, и сияющие рубиновые запонки».[58]

«Спустя несколько дней между королем, госпожой де Помпадур и графом Сен-Жерменом обсуждался его секрет исчезновения пятен на алмазах. Король велел принести алмаз средней ветчины, на котором было пятно. Его взвесили, и король сказал графу: «Его оценили в шесть тысяч ливров, но без пятна он стоил бы десять. Возьмете ли Вы на себя труд обогатить меня на четыре тысячи франков?» Граф рассмотрел алмаз и сказал: «Это может быть сделано, через месяц я принесу Вам этот алмаз без пятна». Спустя месяц граф вернул королю алмаз без пятна, завернутый в льняную тряпку, которую он сам развернул. Король велел его взвесить, и вес был почти таким же. Через господина Гонто отослали алмаз ювелиру без объяснений, и тот дал девять тысяч шестьсот ливров. Но король предпочел сохранить алмаз из любопытства. Он не мог прийти в себя от удивления, говорил, что господин Сен-Жермен, должно быть, владеет миллионами, особенно если умеет делать из маленьких алмазов большие. Тот ничего по этому поводу не сказал, но утверждал, что ему известен способ выращивания жемчужин и облагораживания их цвета. Король и госпожа де Помпадур были очень внимательны к графу. Господин Кено однажды в Высочайшем присутствии заявил, что Сен-Жермен шарлатан, тогда король публично одернул его и посоветовал впредь воздерживаться от подобных замечаний. Его Величество, видимо, совсем ослеплен талантами Сен-Жермена и временами говорит о нем, словно о человеке высочайшего происхождения».[59]

История об улучшении бриллианта путем удаления с него пятен многим узнавшим ее может показаться совершенной выдумкой, чепухой или преувеличением. Эндрю Лэнг в своей посвященной Сен-Жермену книге «Тайны Вселенной», не веря в возможность улучшать бриллианты, предположил даже, что Сен-Жермен купил другой бриллиант, без дефекта, но настолько подобный королевскому по цвету и размерам, что король взял его обратно, думая, что это и есть его собственный бриллиант. Финансовая жертва в 10 тысяч ливров, по его мнению, могла считаться небольшой платой за то, чтобы убедить короля в своих чудесных способностях. Джин Овертон Фуллер решила провести свое собственное расследование. Она написала в известную фирму «Де Бирс», крупнейшую современную компанию в алмазном бизнесе, с просьбой дать ответ, возможно ли удалять из бриллиантов дефекты или улучшать их цвет и блеск. Ответ от эсперта Дж. Э. Ру от 8 февраля 1980 года среди прочего гласил: «…Улучшение цвета бриллиантов практиковалось уже довольно давно… Дефектные камни могут быть улучшены, если есть доступ к этому дефекту через граничную трещину в камне, кипячением его в сильных кислотах. Этот метод до сих пор применяется и сегодня для удаления дефектов, получившихся от окислов. Это обычно прожилки красного, желтого или оранжевого цвета, которые могут быть совсем удалены или ослаблены кислотами».

Кислоты, или протравы, включая купорос, очень широко использовались при крашении, а Сен-Жермен занимался крашением кож и тканей. Нет причины не допустить, что он мог подумать о применении кислот, чтобы удалить загрязнения, которые известны как дефекты в бриллиантах, путем обесцвечивания при обработке их кислотами. Возможно, что для работы с такими едкими веществами граф взял бриллиант в те самые подсобные помещения при кухне в замке Шамбор, куда король открыл ему доступ, чтобы поэкспериментировать и осуществить кипячение в кислоте, получив кислоту или смесь кислот, оптимально подходящую именно для загрязнения такого химического состава.

В другом месте своих воспоминаний госпожа дю Оссет рассказывает:

«Однажды граф пришел к г-же Помпадур, а она чувствовала себя неважно и лежала на шезлонге. Он показал ей шкатулку с топазами, рубинами и изумрудами. Говорили, что стоит это все целое состояние. Госпожа позвала меня, чтобы все это посмотреть. Я смотрела с изумлением, но при этом делала исподтишка моей госпоже знаки, что все это, наверно, фальшивка. Граф стал искать что-то в своем портфеле, который был размером как два футляра для очков, и вынул оттуда две или три бумажки, которые он развернул. Там был великолепный рубин, и еще он бросил на стол маленький крестик из белых и зеленых камней. Я рассмотрела его и сказала: «Недурная вещица, не стоит ее бросать». Тут же граф стал настаивать на том, чтобы я взяла ее себе. Я отказывалась, он настаивал. Моя госпожа также отказывалась за меня. Он так настаивал, что моя госпожа, думая, что она стоит не более сорока луидоров, знаком приказала мне согласиться. Я взяла крестик, очень довольная манерами графа. Спустя несколько дней моя госпожа подарила ему в ответ покрытую эмалью шкатулку с портретом не помню какого греческого мудреца. Со своей стороны, я показала крестик, который потянул на тысячу пятьсот франков. Моей госпоже он предложил показать портреты из эмали работы Петито, она ему ответила, чтобы он пришел к ужину во время охоты. Там он показал портреты, и моя госпожа ему сказала: «Поговаривают о прелестной истории, которую Вы рассказали второго дня у господина Первого[60] и свидетелем которой Вы были пятьдесят или шестьдесят лет тому назад». Граф улыбнулся. Пришли господин Гонто и дамы, и дверь закрыли».[61]

Другая дама, оставившая в своих воспоминаниях интересные факты о парижских годах Сен-Жермена, была мадам де Жанлис. Летом 1759 года в числе многочисленных гостей дома господина де ля Пуплиньера, откупщика, постоянно гостившего у него на вилле в Пасси, тогда еще сельском пригороде Парижа, была и графиня дю Крэ и ее тринадцатилетняя дочь Стефани-Фелиситэ дю Крэ (которая впоследствии стала мадам де Жанлис и любовницей Филиппа Эгалитэ).

Стефания-Фелисите дю Крэ родилась 25 января 1746 года, как она пишет в своих мемуарах, «в маленьком поместье в Бургундии, недалеко от города Отен».[62] В возрасте семи лет она была принята каноником в капитул г. Аликса, близ Лиона, и в соответствии с этой должностью приняла титул графини Ланей (ибо ее отец носил титул Бурбон-Ланси). Отроческие годы она провела как в раю: «Утром я играла немного на клавесине и пела. Затем я учила свои роли (в комедиях), были уроки танца и фехтования, затем читала до обеда…».[63] Девочка была очень музыкальна, привыкнув, согласно ее собственным словам, играть на арфе по семь, восемь или даже четырнадцать часов в день, одна в своей комнате. Благодаря прекрасному образованию она сумела занять свое место в Париже после того, как ее отец был разорен вследствие денежных спекуляций.

Ей исполнилось тринадцать лет, когда она приехала вместе с матерью провести лето 1759 года в Пасси, у откупщика господина де ла Пуплиньера: «Это был семидесятилетний старик, крепкого здоровья, с мягким, приятным и вдохновенным лицом».[64] В своих воспоминаниях госпожа де Жанлис добавила откровенно, что «была бы не прочь быть постарше на три или четыре года, ибо он мне так нравился, что я хотела выйти за него замуж».[65] Надо сказать, что откупщик сыграл определенную роль в судьбе своей подопечной, которая впоследствии достигла вершины славы.

Именно в салоне этого финансиста, где был принят граф Сен-Жермен, и произошла встреча молодой графини, ставшей мадемуазель дю Крэ де Сен-Обен, и «этого удивительнейшего человека, с которым я виделась почти каждый день в течение полугода».[66]

Этот удивительный человек вызвал ее интерес и заинтриговал ее, хотя она и увидела в нем «шарлатана, или по крайней мере человека, экзальтированного владением некоторыми тайнами, которым он был обязан крепким здоровьем и долголетием, превосходящим обычные рамки человеческой жизни»,[67] ведь граф в то время выглядел максимум на сорок пять лет, а было ему наверняка больше. Тем не менее она признала, что ее поразил «этот экстраординарный человек, поразил именно своим талантом, широтой познаний, своими вызывающими уважение качествами, благородными и степенными манерами, безупречным поведением, богатством и щедростью».[68]

Восхищение госпожи дю Крэ подтверждается и в следующих строчках: «Он придерживался самых лучших принципов, выполнял все внешние атрибуты религии, был очень милосердным, и все говорили, что он был безупречного нрава. Ничто в его поведении и речах не противоречило морали».[69]

Будущая госпожа де Жанлис оставила словесный портрет графа: «Ростом он был немного ниже среднего, хорошего сложения, с энергичной походкой. Волосы были черными, кожа очень смуглой, черты лица правильными, а выражение оного — одухотворенным».[70] Все это сходится с описаниями других знавших графа в Париже: господина Гляйхена и госпожи дю Оссет. Портрет следует дополнить словами госпожи дю Оссет, видевшей его несколько раз одетым «скромно, но со вкусом».

Мадемуазель дю Крэ имела долгие разговоры с графом Сен-Жерменом. Он «отлично говорил по-французски без какого-либо акцента» и был обворожительным собеседником. Согласно мадемуазель дю Крэ беседы с ним были «поучительными и развлекательными. Сен-Жермен много путешествовал, знал современную историю вплоть до удивительных деталей, что привело к слухам, будто он лично разговаривал с героями прошлых эпох. Однако никогда я от него ничего подобного не слышала».[71] Как бы желая поспорить с писаками, молодая графиня подтверждает абсолютную корректность графа следующими словами: «За первые четыре месяца нашего общения он ни разу себе не позволил ничего не только экстравагантного, но вообще ни одного экстраординарного высказывания. В нем было даже так много степенного и почтенного, что мать стеснялась спрашивать его о странностях, которые ему приписывали».[72]

Как мы помним, граф был отличным музыкантом, и графиня дю Крэ это подчеркивает: «Он был замечательным музыкантом. Он импровизировал на клавесине аккомпанемент ко всему, что бы ни пели, и при этом так замечательно, что даже Филидор удивлялся, так же как и его наигрышам».[73]

Музыка была не единственным талантом графа. «Он был хорошим физиком и очень хорошим химиком, без конца давал мне какие-то вкуснейшие конфеты в виде фруктов, о которых он утверждал, что делал их сам. Это его дарование я ценила ничуть не меньше других его талантов. Он также подарил мне бонбоньерку с удивительной крышкой, которую сам смастерил: большая шкатулка была из черной черепахи, верх ее был украшен агатом, меньшим, чем сама крышка. Если подержать бонбоньерку около огня, то спустя несколько мгновений агат становился невидимым, и на его месте появлялась миниатюра, изображающая пастушку с корзиной цветов. Изображение оставалось, пока шкатулку снова не нагревали. После нагрева вновь появлялся агат, который скрывал изображение».[74]

Граф был и искусным художником. «Рисовал он маслом, не мастерски, как говорили, но приятно. Он владел секретом совершенно удивительных цветов, благодаря которым его полотна были совершенно необычными. Рисовал он исторические сюжеты и всегда изображал женщин в украшениях из камней. Для изумрудов, сапфиров, рубинов и т. п. он использовал свои краски, и тогда они сияли, переливались и блестели как настоящие. Разные художники, в том числе Латур и Ванлоо, приходили смотреть его картины и восхищались красками, из-за которых, однако, сами изображения блекли, теряли в правдоподобности. Зато для украшений можно было бы использовать секрет этих удивительных красок, тайну которых господин де Сен-Жермен так никогда и не выдал».[75]

Мемуары мадам де Жанлис, опубликованные только после бурных времен Великой французской революции и эпохи Наполеона, у серьезных историков вызывают некоторое подозрение. Тем не менее в этих мемуарах есть еще один любопытный эпизод:

«Однажды вечером, после того как я спела много итальянских арий под аккомпанемент графа, он сказал:

— Через четыре-пять лету Вас будет прекрасный голос, который сохранится у Вас надолго. Чтобы усовершенствовать свое очарование, Вам предстоит научиться сохранять свою красоту Судьба улыбнется Вам в год Вашего совершеннолетия.

— Но, граф, — ответила я, скользя своими пальцами по нотам, — это, по-видимому, превышает возможности человека.

— Вне всякого сомнения, — охотно признался граф. — Однако, согласитесь, было бы неплохо вечно оставаться юной?

— Да, это было бы прелестно.

— Хорошо, я обещаю Вам такую возможность.

И Сен-Жермен непринужденно перевел разговор на другую тему.

Вдохновленная дружеским расположением этого удивительного человека, моя мать осмелилась спросить, не является ли Германия его родиной?

— Мадам, — ответил он, глубоко вздохнув, — есть вещи, о которых никто не вправе говорить. Достаточно сказать, что семи лет от роду я прятался в лесах с моим гувернером, и за мою голову была назначена награда.

Эти слова заставили меня вздрогнуть, так как я не сомневалась в искренности его признания.

Граф продолжал:

— Накануне моего бегства моя мать, с которой я прощался навсегда, надела мне на руку браслет со своим портретом.

— О Господи! — воскликнула я.

При этом восклицании Сен-Жермен взглянул на меня, и казалось, растрогался, увидев, что глаза мои полны слез.

— Я покажу Вам его, — сказал граф.

С этими словами он отогнул манжету и показал дамам великолепный миниатюрный эмалевый портрет невероятно красивой женщины, одетой в странного вида костюм. Я разглядывала его с неизъяснимым волнением.

— Интересно, в какую эпоху носили подобные наряды? — спросила графиня.

Оставив без внимания этот вопрос, граф опустил рукав и заговорил о совершенно других вещах.

Когда он ушел, моя мать стала насмехаться над его рассказом об изгнании и прощании с высокородной матерью, и я сильно расстроилась. Ведь обещанное вознаграждение за голову семилетнего ребенка и это бегство в леса с гувернером давали понять, что он был сыном свергнутого монарха. Я верила его истории, и она мне казалась возвышенно-романтичной, поэтому меня так возмутили шутки моей матери.

Потом Сен-Жермен никогда больше ничего особенного о своем детстве не рассказывал. Он говорил лишь о музыке, искусствах и разных занимательных вещах, которые видел во время путешествий».

Даже если считать, что записанное почти семьдесят лет спустя после происходивших событий свидетельство, мягко говоря, не совсем верно излагает факты, не подлежит сомнению, что мадам де Жанлис записала по памяти эпизод, глубоко врезавшийся в ее память. Пусть память подвела ее и в рассказе что-то упущено или, наоборот, добавлено, либо нарушен ход событий, либо несколько эпизодов соединены в один, либо для пущей живописности рассказ несколько приукрашен и драматизирован, все же представляется несомненным, что писавшая мемуары перенесла на бумагу значимые для нее детали, а не выдумала это происшествие с начала до конца.

Сен-Жермен был допущен в узкий круг избранных посетителей, приглашаемых на «малые ужины» у мадам Помпадур в Версале в Малом Трианоне.[76] На них обычно присутствовали близкие и приятные королю люди, числом не более восемнадцати-двадцати. После ужина составлявшие «ядро» этого интимного кружка гости переходили в небольшую гостиную, слуг отпускали, и господа развлекались карточной игрой или беседой. Никакого этикета, каждый мог выражаться свободно. Любимым времяпрепровождением на этих ужинах были остроты, яркие реплики, дворцовые и городские пересуды, вперемежку с принятием важных решений.

Здесь, как и везде, граф Сен-Жермен удивлял присутствующих оригинальностью идей, готовностью к импровизации, интересными притчами[77] или занимательными «анекдотами», примерно так же, как в течение десяти дней тешило себя рассказами на определенные темы избранное общество укрывшихся от чумы из «Декамерона» Боккаччо; некоторые из таких приписываемых Сен-Жермену историй можно вкратце здесь привести для иллюстрации.

Молодой дворянин очень распущенных нравов добился посредством магии расположения вампирки. Будучи не в состоянии избавиться от влияния им же вызванного духа, неосторожный молодой человек обратился к графу Сен-Жермену, который изгнал эту сущность с помощью заклинания. Молодой человек удалился в монастырь и спустя некоторое время умер там в святости.[78]

Молодая вдова, зная, что граф Сен-Жермен всегда приходил в гости с богатыми украшениями, попыталась отравить его, чтобы завладеть камнями. Граф догадался о западне. В панике женщина вызвала своих слуг, чтобы те убили его, но он ввел их в такое состояние, при котором они не были способны осуществить этот замысел. Всех арестовали и повесили.[79]

Богатый далматский дворянин давал ужин своим друзьям. Пришел иностранный господин. При виде его каждый испытывал удивительное отвращение. Веселья как не бывало, гости стали расходиться. Незнакомцу отвели комнату с окнами на поля. Около полуночи раздался крик, затем — тишина. На следующий день недалеко от замка был найден труп крестьянина. А чужеземец исчез.[80]

Часто пересказывают еще два «анекдота», из которых первый — чистый вымысел, а второй основан на источнике, который указал дотошный господин Шакорнак.

Некая девушка, Елена дю Пал… была отведена в Парк-о-Сер[81] с согласия отца и несмотря на усилия ее возлюбленного. В отчаянии девушка решила отравиться. С помощью графа Сен-Жермена она разыграла трагедию, попытки присутствующих медиков привести ее в чувство были тщетны. В условленное время явился граф Сен-Жермен, якобы дал девушке противоядие, и она была спасена.[82]

Мэтр Дюма, бывший прокурор в Шатле, был сказочно богат. Он занимался астрологией в верхних покоях, за двойной железной дверью. Каждую пятницу таинственный человек приходил к нему за закрытые двери и оставался там в течение часа. Однажды вместо пятницы он пришел в среду, что привело мэтра Дюма в замешательство. Последовал разговор. После ухода посетителя бывший прокурор закрылся на ключ, а когда на следующий день жена и сын открыли дверь, мэтр Дюма исчез. Дело происходило в 1700 году.

Людовику XV эта история была известна, и он рассказал о ней графу. Следуя указаниям последнего, полученным им на основе изучения астральной хорарной карты мэтра Дюма, было обнаружено подвальное помещение, куда можно было попасть из верхних покоев по винтовой лестнице, а там — труп уснувшего навсегда под воздействием сильнодействующего наркотика мэтра Дюма.[83] В «Тайных воспоминаниях» Дюкло можно прочесть удивительно похожий рассказ. Некий Пекой из Лиона сказочно разбогател, начав с нуля, и смог купить для сына высокую должность. Он не наслаждался своим богатством, наоборот — только копил деньги. В доме он велел построить подвал с тремя дверями, из которых последняя была железная. Время от времени от спускался туда, чтобы насладиться видом своего богатства. Жена и сын заметили это. Однажды, когда домашние думали, что он вышел, Пекой спустился в подвал. Вечером он не вернулся. Жена и сын подождали два дня, затем спустились в подвал и выломали две первые двери. Железную им выставить не удалось. Пришлось ждать до следующего дня. Когда им удалось проникнуть в подвал, они нашли его мертвым, лежащим рядом с сундуками, с обожженными до кости руками. Рядом лежала сгоревшая лампа.[84] Все похоже, кроме присутствия мэтра Дюма.

Поздней осенью 1758 года в число таких избранных гостей «малых ужинов» вошел и граф де Стенвиль, получивший титул герцога Шуазёля. Он только что вернулся из Вены, где был послом, чтобы сменить скомпрометированного неудачами Франции в Семилетней войне де Берни на посту министра иностранных дел. Назначение Шуазёля состоялось 3 декабря 1758 года. Вместе с ним в этом узком кругу присутствовала его изящная и утонченная жена Луиза Гонорина, урожденная Кроза, его сестра герцогиня де Грамон и зять его жены герцог Гонто, королевский ювелир. Шуазёль, несмотря на непривлекательную внешность, отличался большой живостью ума и искрометными остротами. Он мог очаровать людей своим остроумием, но если кто-то становился врагом герцога, его шутки делались злобными и жестокими. Вначале Сен-Жермен часто посещал роскошный дворец Шуазёлей, но постепенно Шуазёль начал проявлять всё большую враждебность, завидуя близости Сен-Жермена к королю, и принялся всячески его компрометировать и преследовать. Шуазёль пытался выставить Сен-Жермена шпионом, и по его распоряжению письма графа вскрывались и перлюстрировались. Но ничего предосудительного обнаружить не удалось. Тогда Шуазёль сменил тактику.

Некий молодой англичанин по имени лорд Гауэр появился в ту пору в Париже, выдавая себя ради забавы светского общества за Сен-Жермена. Таким образом наиболее вздорные и глупые истории о графе, которые с большим удовольствием смаковались в так называемых салонах того времени, насквозь пронизанных духом слухов и дешевых сенсаций, происхождением своим обязаны нелепым россказням этого молодого человека. Сама легенда о сверхъестественном возрасте графа Сен-Жермена была плодом работы «гримасничающего мима» — члена труппы балаганных актеров, руководимой неким «графом» д’Албаретом, происходящим из Пьемонта, у которого тогдашние хроники отмечали «большое остроумие». Этот мим был «гибридом, полуфранцузом-полуангличанином, мог быть и мошенником, и мистификатором, игроком, шпионом. Вопреки тому, что говорили о нем по всему Парижу, он часто бывал скучным».[85] На самом деле он был француз, по фамилии Гов — поставщик фуража, а прозвали его милордом Гором (Гауэром или Коуэем) за то, что он прекрасно подражал англичанам. «Именно этого господина Гора недоброжелатели показывали в салонах и на улицах парижского квартала Марэ под именем господина де Сен-Жермен, чтобы удовлетворить любопытство дам и зевак этого уголка Парижа, более легковерных, чем жители квартала Пале-Рояль. Именно в театре этот ложный адепт исполнял свою роль, сначала с опаской, затем, видя, что его игра воспринимается с восхищением, он стал «вспоминать» столетие за столетием, вплоть до Иисуса Христа,[86] о котором он говорил с большой фамильярностью, как будто тот был его другом. «Я знал его близко, — говаривал он, это был самый лучший человек в мире, но он был романтичным и безрассудным, я всегда ему говорил, что он плохо кончит». Затем актер распространялся об услугах, которые пытался оказать Христу посредством госпожи Пилат, в доме которой он регулярно бывал. Он утверждал, что знал близко святую Марию, святую Елизавету и даже их старую мать — святую Анну. «Ей-тo я оказал большую услугу после смерти. Не будь меня, никогда бы она не была произведена в святые. К ее счастью, я оказался на Никейском соборе и знал некоторых из епископов, которые в нем участвовали, я им так долго повторял, какой замечательной женщиной она была, что дело было сделано». Шутка, которую повторяли довольно серьезно в Париже, привела к тому, что графу Сен-Жермену приписали овладение омолаживающим лекарством, возможно даже, эликсиром бессмертия. На основе этой шутки была также сочинена сказка о старой горничной: ее хозяйка спрятала флакончик с божественной жидкостью:[87]«Старая служанка обнаружила его и выпила столько, что вновь стала маленькой девочкой».[88] Сен-Жермену неоднократно приходилось выслушивать оскорбления за слова, которых он не произносил. Процитируем по этому поводу господина фон Сипштайна: «Большинство дошедших до нас нелепых историй не имеют, по всей видимости, никакого отношения к Сен-Жермену и являются выдуманными от начала до конца с целью опорочить и высмеять его. Некий парижский повеса, известный как «милорд Гауэр», был неподражаемым мимом и шатался по парижским салонам, выдавая себя за Сен-Жермена, естественно, сильно окарикатуренного. Однако многими людьми эта потешная фигура воспринималась за настоящего Сен-Жермена».[89] Предполагается, что Шуазёль специально нанял этого мима, известного под прозвищем «милорда Гауэра», чтобы пародировать Сен-Жермена. Когда же и это провалилось, Шуазёль начал интриговать, выставляя Сен-Жермена безродным шарлатаном-авантюристом и распространяя о происхождении таинственного иностранца самые нелепые слухи.

Этим не преминули воспользоваться все остальные, менее удачливые искатели королевских милостей, и пустились во все тяжкие, соревнуясь в предположениях по поводу происхождения таинственного иностранца. Его превращали то в португальского маркиза по имени Бетмар, то в сына Ростондо или Ротондо, итальянского сборщика податей из городка Сан-Жермано не то в Савойе, не то в Эксе, то во франкфуртского еврея по имени Самуэль Замер, то в сына еврейского лекаря Вольфа из Страсбурга. Его принимали за сына вдовы Карлоса II Марии Анны Пфальц-Нойбургской от одного мадридского богача, некоего графа Аданеро, банкира-еврея, которого королева назначила министром финансов. А то даже утверждали, что Сен-Жермен — бывший испанский иезуит Эймар, монах-расстрига, женившийся в Мексике на фантастически богатой женщине, от которой потом избавился и бежал в Европу.

Эти слухи пересказывал и барон Карл Генрих фон Гляйхен,[90] преданный семейству Шуазёль. Будучи на службе у маркграфа Байрейта как посол в Риме, барон сопровождал маркграфа в его поездке по Италии и там впервые встретил графа де Стенвиля, сына маркиза де Стенвиля из Лотарингии, который последовал за принцем Франциском Лотарингским, когда он сделался императором Священной Римской империи Францем I. Прибыв в Париж в 1759 году, Гляйхен поспешил возобновить приятное знакомство. Потом на званых ужинах у теперь уже министра герцога Шуазёля Гляйхен встретился с графом Сен-Жерменом, с которым познакомился ранее в доме у вдовы Ламбер. Вдова кавалера Ламбера принимала его во второй раз: ранее господин Гляйхен приезжал в Париж в 1753 году. Сен-Жермен тоже остановился в ее просторном доме, который служил чем-то вроде отеля, поскольку после смерти мужа-банкира мадам Ламбер взяла в руки его финансовые дела и стала управлять средствами Сен-Жермена.

Из воспоминаний барона Гляйхена можно почерпнуть немало интересных подробностей о парижском периоде жизни Сен-Жермена. Единственное, что к ним нужно относиться с осторожностью. Необходимо постоянно иметь в виду, что барон склонен увлекаться, и иногда в его рассказе правда перемешана с картинными преувеличениями. А то и с вымыслом, если не с клеветой.

Среди современников у барона Гляйхена была известная репутация. Ее изложила госпожа дю Деффан: «Его недостаток в том, что он — в высшей степени врун. Он не видоизменяет действительность, он ее приукрашивает».[91] Это же говорит и Луи Клод де Сен-Мартен: «Этот человек охотнее скажет одну ложь, чем тридцать правд».[92]

Вот такую, очень меткую характеристику дает барон[93] своему знакомому — графу Сен-Жермену:

«Граф де Сен-Жермен был большим насмешником, однако он дозировал количество чудес в своих рассказах в зависимости от слушателя. Когда граф повествовал глупцам о некоем событии времен императора Карла V, он прямо утверждал, что сам присутствовал при нем. Общаясь же с менее легковерными людьми, Сен-Жермен описывал мельчайшие обстоятельства, выражения лиц, жесты персонажей, детали обстановки, то есть рассказывал он обо всем с такими подробностями и столь живо, что создавалось впечатление, будто вы слушаете очевидца давно минувших дней».

Один из современных исследователей привел комментарий к этим словам Гляйхена:[94] «влияние, оказанное графом Сен-Жерменом на великих людей его времени, то, как он пробрался во французский двор, заинтересовал госпожу Помпадур, почти сумел развлечь Людовика XV, объясняется его умением пользоваться своими физическими данными — он был хорошо сохранившимся пятидесятилетним брюнетом — его отличными познаниями в истории, глубоким знанием человеческого легковерия, умением утверждать факты, т. е. своим психологизмом и умом».

Об обстоятельствах своего знакомства с Сен-Жерменом фон Гляйхен рассказывал следующее.

«Однажды в 1759 году я нанес визит вдове шевалье Ламбера. Вслед за мной в дом вошел человек среднего роста и крепкого сложения. Одет он был просто, но крайне элегантно.

Прибывший господин бесцеремонно, по-хозяйски бросил шляпу и шпагу на диван, устроился в кресле у камина и сразу стал выказывать признаки раздражения. Его явно выводил из терпения тот вздор, который он был вынужден слушать. Внезапно он прервал беседу и без обиняков заявил: «Вы не понимаете, о чем говорите. Только я имею право судить об этом предмете, потому что именно я его глубоко изучал, так же как и музыку. Но ею я перестал заниматься, поскольку дошел до пределов своих возможностей».

После такой речи я спросил у соседа:

— Кто же этот человек, позволяющий себе разговаривать с таким самомнением и высокомерием?

— Это знаменитый граф де Сен-Жермен, человек, знающий уникальные секреты, — отвечали мне. — Король предоставил графу апартаменты в замке Шамбор, он проводит целые вечера в Версале с Его Величеством и мадам де Помпадур, за ним все гоняются, когда он появляется в Париже».

Охваченный любопытством, я со свойственной мне тонкой наблюдательностью принялся изучать сего странного господина».

После этого разговор перешел на живопись. Фон Гляйхен рассказал о тех картинах, которые он видел в Италии, а Сен-Жермен предложил показать ему несколько принадлежащих ему самому ценных картин.

Барон продолжает:

«Действительно, он сдержал слово, так как картины, которые он мне показал, характеризовать особым совершенством, и более всех — «Святое семейство» Мурильо, равное по красоте картине Рафаэля в Версале, но он показал мне также кое-что еще — множество драгоценных камней, удивительных размеров и совершенства.

Я думал, что нахожусь в пещере Аладдина и вижу сокровища волшебной лампы. Среди них был и опал немыслимой величины, и прозрачный белый сапфир величиной с куриное яйцо, который своим сверканием затмевал все остальные камни, предложенные для сравнения. Осмелюсь сказать, что я неплохо понимаю в камнях, и могу утверждать, что немного понимаю в драгоценных камнях, и могу утверждать, что даже самый опытный глаз не мог обнаружить ни малейшего основания, чтобы усомниться в них. Их было очень легко проверить, так как они не были оправлены.

Я оставался там до полуночи, а когда уходил, то уже был его верным слугой. После этого я неотступно следовал за ним шесть месяцев с нижайшим усердием.

Хотя и не все басни и анекдоты по поводу возраста Сен-Жермена заслуживают внимания серьезных людей, однако является правдой и то, что коллекция, которую я собрал из свидетельств заслуживающих доверия людей, которые подтвердили долгую продолжительность и почти невероятную сохранность его личности, имеет в себе нечто непостижимое. Я слышал, как Рамо, а также пожилая родственница французского посла в Венеции утверждали, что познакомились с Сен-Жерменом там в 1710 году, и он выглядел на пятьдесят лет, а господин Морен, который с того времени был моим секретарем в посольстве и за правдивость которого я могу поручиться, сказал мне, что встречался в Сен-Жерменом в Голландии в 1735 году и был чрезвычайно удивлен, найдя его сейчас не более старым, чем тогда…

Он обладал химическими секретами для изготовления красок для живописи, для крашения тканей и подобного, в частности, редкой красоты краски под золото; возможно, он изготовлял сам камни, о которых я говорил, чья подлинность может быть опровергнута при огранке. Но я никогда не слышал от него ничего об универсальной медицине.

Он следовал очень строгой диете, никогда не пил за едой, очищал свой организм настоем сенны, который приготовлял сам, и это было все, что он мог порекомендовать тем, кто спрашивал, что им нужно было делать для продления жизни».[95]

Свои впечатления от общения с графом барон, который с гордостью полагал себя самого тонким знатоком людской психологии, выразил следующим образом:

«Граф знал, как возбудить любопытство людей, и учитывая бесконечные нюансы душевного состояния, степень образованности тех, кто его слушал, он умело манипулировал их воображением.

Например, иногда, рассказывая о Франциске I или Генрихе IV, Сен-Жермен мог сделать рассеянный вид и, как бы забывшись, заявить: «Король повернулся ко мне и сказал…», но тут же, как будто опомнившись, быстро исправлялся, заменяя «ко мне» на «король сказал герцогу…» Потом он объяснил мне причину такого поведения: «Глупые парижане верят в то, что мне пятьсот лет — я не спешу разуверить их в этом, ведь им очень нравится так думать. Однако, — уточнил граф, — мне действительно значительно больше лет, чем кажется».

Еще господин Гляйхен утверждал, что по-французски граф Сен-Жермен говорил с «пьемонтским акцентом»[96]. Все знавшие графа в Париже согласны, что он знал английский, итальянский и испанский языки, кроме этого, если верить Гляйхену,[97] португальский и немецкий. В подтверждение этого приводят еще одно свидетельство:

«Сен-Жермен среднего роста и изысканных манер. Черты его смуглого лица правильны. У него черные волосы и энергичное одухотворенное лицо. Его осанка величественна. Граф одевается просто, но со вкусом. Роскошь проявляется только в большом количестве бриллиантов, входящих в его туалет. Они надеты на каждый палец, украшают табакерку и часы. Однажды он появился при дворе в туфлях, пряжки которых были сплошь покрыты алмазами. Господин Гонто, специалист по драгоценным камням, оценил их в 200 тысяч франков.

Следует заметить, что граф говорит по-французски, по-английски, по-немецки, по-итальянски, по-испански и по-португальски настолько превосходно, что, когда он разговаривает с жителями перечисленных стран, они не могут уловить и малейшего иностранного акцента. Знатоки классических и восточных языков подтверждают обширные познания графа Сен-Жермена. Первые признают его более, нежели чем они сами, способным к языкам Гомера и Вергилия. Со вторыми он говорит на санскрите, китайском и арабском, демонстрируя столь глубокие познания, что те убеждаются в том, что граф весьма длительное время провел в Азии, тогда как преподавание восточных языков в колледжах Людовика Великого и Монтеня поставлено из рук вон плохо.

Граф Сен-Жермен музицировал на рояле без нот не только романсы, но и сложнейшие концерты, предназначенные для исполнения оркестром, состоящим из большого количества инструментов. Рамо был поражен игрой этого «дилетанта», особенно впечатляли его импровизации.

Граф прекрасно рисует маслом. Его работы так удивительны, выполнены в таких специальных красках, рецепт которых разработан им самим, что излучают особенный блеск. В своих исторических полотнах Сен-Жермен зачастую вводит в костюмы дам столь сиятельные оттенки голубого, алого и зеленого, что они кажутся квинтэссенцией соответствующих драгоценных камней — сапфира, яхонта и смарагда. Ванлоо, который постоянно восхищался неожиданными сочетаниями красок, неоднократно обращался к графу с просьбой открыть секрет их рецептов. Последний, однако, тайны не открыл.

Не будучи способными оценить все таланты этого человека, о которых в тот самый момент, когда я пишу эти строки, и двор, и город уже успели истощиться в догадках и предположениях, следует все же признать, как мне кажется, что большая часть чудес, связанных с ним, имеют в своей основе глубокие познания в физике и химии; именно в этих науках он демонстрирует наибольшую подготовленность. Во всяком случае, вполне очевидно, что на знании именно этих наук основано не только его цветущее здоровье, но и сама его жизнь, которая способна шагнуть далеко за пределы отпущенного человеку срока. Это знание также позволяет этому человеку обзавестись всеми необходимыми средствами предохранения от разрушительного воздействия времени на организм. Среди некоторых заявлений, несомненно, удостоверяющих потрясающие достоинства и способности графа, выделяется одно, сделанное фаворитке госпожой де Жержи непосредственно после ее первой — по прошествии стольких лет неведения — встречи с графом, которое гласит о том, что еще тогда, в Венеции, она получила от него чудодейственный эликсир, благодаря которому вот уже четверть столетия она сохраняет в неизменности все свое чудесное очарование ранней юности. Пожилые господа, которых мадам де Помпадур спросила относительно этого удивительного случая, подтвердили, что это правда, добавив при этом, что моложавый и цветущий вид госпожи фон Жержи, резко контрастируя со старческим обликом ее сверстников, говорит сам за себя»[98]

Что здесь факты и правда, а что — вымысел и сплетни, нам через столько десятилетий и даже сотен лет отличить невозможно. Тем более что парижане середины восемнадцатого столетия были весьма падки до сенсаций и слухов, которые при передаче от салона к салону обрастали самыми невообразимыми подробностями, и склонны к преувеличениям. Чтобы показать характерную особенность парижан безмерно увлекаться и так же быстро остывать к своим кумирам, их переменчивость и жадность до всего нового, довольно почитать письма нашего соотечественника Дениса Ивановича Фонвизина, писанные им своему другу, генералу в отставке и брату воспитателя цесаревича Павла Петровича, Никиты Ивановича Панина, Петру Ивановичу Панину (1721–1789), который был великим поместным мастером масонского ордена в России, из Парижа во время первого путешествия во Францию (сентябрь 1777 — ноябрь 1778 г.). Например, письмо от 20/31 марта 1778 года: «…приехал я в Париж, в сей мнимый центр человеческих знаний и вкуса. Неприлично изъясняться об оном откровенно отсюда, ибо могут здесь почитать меня или льстецом, или осуждателем; но не могу же не отдать и той справедливости, что надобно отрещись вовсе от общего смысла и истины, если сказать, что нет здесь весьма много чрезвычайно хорошего и подражания достойного. Все сие, однако ж, не ослепляет меня до того, чтоб не видеть здесь столько же или и больше, совершенно дурного и такого, от чего нас Боже избави. Словом, сравнивая и то и другое, осмелюсь вашему сиятельству чистосердечно признаться, что если кто из молодых моих сограждан, имеющий здравый рассудок, вознегодует, видя в России злоупотребления и неустройства, и начнет в сердце своем от нее отчуждаться, то для обращения его на должную любовь к отечеству нет вернее способа, как скорее послать его во Францию. Здесь, конечно, узнает он самым опытом очень скоро, что все рассказы о здешнем совершенстве — сущая ложь, что люди — везде люди, что прямо умный и достойный человек везде редок и что в нашем отечестве, как ни плохо иногда в нем бывает, можно, однако, быть столько же счастливу, сколько и во всякой другой земле, если совесть спокойна и разум правит воображением, а не воображение разумом… Здесь ко всему совершенно равнодушны, кроме вестей. Напротив того, всякие вести рассеваются по городу с восторгом и составляют душевную пищу жителей парижских».

Хоть это письмо и написано двадцатью годами позже тех событий, о которых шел рассказ прежде, описанные Фонвизиным нравы парижан за это время ничуть не изменились и остались такими же, как и во времена проживания в Париже Сен-Жермена.

Графа Сен-Жермена принимали с уважением во многих хороших домах Парижа. Среди его друзей можно назвать маркизу д’Юрфе, а также принцессу Анхальт-Цербстскую, мать будущей российской императрицы Екатерины II. Его часто видели у маркиза Берингена — «господина Первого» малой королевской конницы, в доме которого он рассказал единственную историю, которую можно с уверенностью приписать ему — о графе Монкаде.[99] Принимали его и у княгини Монтобан — супруги генерал-лейтенанта Шарля де Роан-Рошфор. В этом доме он познакомился с французским послом в Гааге — господином д'Аффри, с которым впоследствии у него возникли неприятности.[100] Был вхож в дом девиц д’Алансэ — родственниц графа Дюфор де Шеверни, проживавших на ул. Ришелье напротив королевской Библиотеки. «У этих двух милых женщин собиралось лучшее общество столицы».[101] Его можно было увидеть и у г. д'Анжвилье. Этот родственник и наследник госпожи Беринген был в то время всего лишь фельдмаршалом. Впоследствии он стал директором королевских строений и членом Академии наук. Он написал следующее: «Я знавал г. де Сен-Жермена. Я был совсем молодым (ему было 29 лет), но несмотря на молодость и на то, что он относился ко мне хорошо, я не давал ему наслаждаться плодами его шарлатанства(?) и постоянно спорил с ним с открытым забралом».[102] Граф также бывал у госпожи де Маршэ — дочери откупщика Лаборда, родственницы госпожи де Помпадур и жены первого дворецкого короля. Овдовев, она вышла замуж за господина д'Анжвилье и держала салон, так же как и госпожа Жоффрен: «До самой старости у нее сохранились прекрасные волосы».[103] Много позже утверждали, будто «знаменитый граф Сен-Жермен, появившись при дворе как один из самых знаменитых алхимиков(?), давал ей когда-то жидкость, предохраняющую волосы и не дающую им с годами седеть».[104] Его принимали и у господина де л’Эпин Даникан, судовладельца, потомка Мальвинского корсара. «Он извлек пользу из своих обширнейших познаний по металлургии и сумел изучить и освоить шахты в Бретани, не побывав там».[105] Граф Сен-Жермен часто бывал у господина Николаи — первого председателя финансовой палаты, проживавшего на площади Руайаль, а также у графа Андреаса Петера Бернштрофа, советника датского посольства, и т. д., и т. п.

Наконец некий Орден Блаженства,[106] во главе с Герцогом Буйоном, «попытался познакомиться с ним, ибо воспринимали его как Ведущего».[107] Орден, душой которого был маркиз Шамбенас, провозглашал доктрину графа Габалиса — персонажа, придуманного аббатом Монфоконом де Виларом.[108] Как и следовало ожидать, граф Сен-Жермен отклонил это лестное предложение.

Это все были свидетельства исторические, а вот одно литературное, прекрасно известное любому русскому человеку, которое тоже рассказывает о необыкновенных талантах графа Сен-Жермена:

«С нею был коротко знаком человек очень замечательный. Вы слышали о графе Сен-Жермене, о котором рассказывают так много чудесного. Вы знаете, что он выдавал себя за вечного жида, за изобретателя жизненного эликсира и философского камня, и прочая. Над ним смеялись, как над шарлатаном, а Казанова в своих записках говорит, что он был шпион; впрочем, Сен-Жермен, несмотря на свою таинственность, имел очень почтенную наружность и был в обществе человек очень любезный. Бабушка до сих пор любит его без памяти и сердится, если говорят об нем с неуважением. Бабушка знала, что Сен-Жермен мог располагать большими деньгами. Она решилась к нему прибегнуть. Написала ему записку и просила немедленно к ней приехать.

Старый чудак явился тотчас и застал в ужасном горе. Она описала ему самыми черными красками варварство мужа и сказала наконец, что всю свою надежду полагает на его дружбу и любезность.

Сен-Жермен задумался.

«Я могу вам услужить этой суммою, — сказал он, — но знаю, что вы не будете спокойны, пока со мною не расплатитесь, а я бы не желал вводить вас в новые хлопоты. Есть другое средство: вы можете отыграться». — «Но, любезный граф, — отвечала бабушка, — я говорю вам, что у нас денег вовсе нет». — «Деньги тут не нужны, — возразил Сен-Жермен, — извольте меня выслушать». Тут он открыл ей тайну, за которую всякий из нас дорого бы дал…» — Александр Пушкин. «Пиковая дама», написана в 1833 году.

По словам Нащокина, Пушкин, читая ему повесть, говорил, что в основе сюжета — истинное происшествие, что старуха-графиня Наталья Петровна Голицына назвала проигравшемуся внуку три карты, о которых сообщил ей в Париже Сен-Жермен. Молодой Голицын поставил эти карты и отыгрался. Поскольку «Московская Венера» была в Париже в 1760 году, как раз тогда же, когда и загадочный граф, это происшествие чисто хронологически могло иметь место…

Глава 7 Война или мир? Место действия: Голландия

Герцога Шуазёля явно оскорбляло то доверие, которое король оказывал графу Сен-Жермену. Его ярость питалась также и ревностью к маршалу Бель-Илю,[109] другу графа Сен-Жермена. В ведомстве де Шуазёля Бель-Иль занимал должность статс-секретаря по военным делам. Бель-Иль и Шуазёль ненавидели друг друга из-за личных политических амбиций.

Политика де Шуазёля вмещалась в двух строчках: «Воевать с Англией и победить ее. Сохранить независимость Пруссии, так, чтобы обезопасить себя от амбициозных планов Австрии и России».[110] Бель-Иль, наоборот, стремился к сепаратному миру с Англией. «Маршал восхищался англичанами, говорил, что они храбры, любят своего короля, что как только на них нападают, раздоры внутри страны прекращаются, царит патриотический дух, и все выполняют приказы Вестминстерского дворца».[111]

Как и многие другие, граф Сен-Жермен занимался морской коммерцией и был заинтересован в делах одной английской морской компании. «Аккерман» — корабль, перевозивший груз, в котором у графа был финансовый интерес, был захвачен 8 марта 1759 года французским кораблем-корсаром «Мародер» под командованием дюнкеркского капитана Тивье-Леклера. Суд в дюнкеркском адмиралтействе признал добычу законной и оценил ее в 800 тысяч ливров. Дюнкеркская компания Эмери и К° опротестовала решение суда, и дело было передано в королевский Совет.[112] К весне 1760 года дело все еще оставалось нерешенным. Граф Сен-Жермен обратился к госпоже де Помпадур с просьбой повлиять на снятие эмбарго с корабля, от которого он ждал 50 тысяч экю прибыли. Но в условиях продолжавшейся уже больше трех лет войны между Англией, Францией, Австрией, Пруссией и Россией, которую по ее завершении назовут Семилетней, это было невозможно.

Тем временем, 25 ноября 1759 года, фельдмаршал Соединенных Провинций, опекун молодого штатгальтера[113] Вильгельма V, герцог Людвиг Брауншвейгский[114] передал графу д’Аффри (представителю Франции в Гааге, дипломату по случаю и военному по профессии) заявление, за подписью британского статс-секретаря графа Холдернесса и прусского посла в Лондоне барона Книпхаузена, с целью «заверить, от имени и по поручению их прусской и британской Величеств в стремлении лондонского и берлинского дворов к восстановлению мира».[115]

В это же время посол Мальты в Париже — бальи Фрулэ, пришел к герцогу Шуазёлю и принес ему письмо от прусского короля Фридриха II,[116] содержащее просьбу принять барона Эдельсхайма, которому было поручено тайно передать мирные предложения:[117] «Надеюсь, дорогой бальи, что мое поручение не будет Вам неприятным. Вы можете ощутить его большое значение для всех воюющих сторон. Мир — вот о чем кричит Европа, но амбиции глухи». Господин де Шуазёль отклонил предложения, как он сам написал об этом Вольтеру: «Мы не воюем с прусским королем, поэтому нам нельзя заключить с ним сепаратный мир. Пусть его враги и его союзники заключают этот мир, но не мы».[118] В другом письме к Вольтеру, объясняя свои действия, Шуазёль выразился откровеннее: «Пусть Фридрих II не думает, что мы такие дураки, и поверим в махинации Гааги. Лучшее, что мы можем делать, это казаться дураками, поскольку дурацкий вид — самое подходящее для побежденных».[119]

Подготовительные маневры к заключению сепаратного мира тайно искали все воюющие стороны. Причем использовали для этого все средства, подчас весьма неожиданные и экстраординарные. Только интересы их в предполагаемом мирном договоре были диаметрально противоположными, отсюда и острота интриг, и тон писем.

Некий Краммонт или Граммон, проживающий в Париже шотландец, получил письмо из Лондона через Брюссель, в котором говорилось, что два английских статс-секретаря, герцог Ньюкасл и лорд Гранвиль (Чарльз Форонсхед), предлагали заключить сепаратный мир. Госпожа де Помпадур показала это письмо графу Сен-Жермену, при маршале Бель-Иль, который разделял ее взгляды,[120] и попросила Сен-Жермена ознакомить с этим документом Шуазёля.

Таким образом, по-видимому, имели место неофициальные беседы между мадам де Помпадур, Сен-Жерменом, Бель-Илем и королем. Если предположить, что информация в письме из Лондона была подлинной, то для Людовика и мадам де Помпадур особенно интересным было бы знать, были ли Ньюкасл и Гранвилл достаточно сильны, чтобы одержать победу. Действительно, Ньюкасл был в это время премьер-министром Англии, однако министром иностранных дел его кабинета был могущественный Уильям Питт, заслуживший репутацию человека, ведущего свою страну к победе над Францией, и он никак не мог желать прекращения войны до тех пор, пока французы не будут полностью разгромлены. Правительство представляло собой ту сторону коалиции, которая выступала за решительную борьбу. И хотя в Англии, как и во Франции, окончательная власть принадлежала королю, однако создавалось впечатление, что Георг II, сильно зависевший, как и его отец, от поддержки вигов и к тому же приближавшийся к концу дней своих, не рискнет проявить инициативу и поступить наперекор полученному совету.

В этих-то приватных беседах и было решено, что Сен-Жермен, хотя и не француз, в интересах Франции должен поехать в Нидерланды и, используя свое знакомство с генералом Джозефом Йорком, которого он знал со времени своего пребывания в Англии и который теперь был британским послом в Гааге, нанести ему визит и сообщить, что король Людовик хочет мира, а также узнать, согласятся ли с этим министры Его Британского Величества.

Очевидно, было решено также ничего не говорить Шуазёлю заранее, а подождать, пока Сен-Жермен не сообщит что-нибудь позитивное. Если бы Сен-Жермен мог с неоспоримой очевидностью представить, что мир с Англией был вполне достижим, Шуазёль был бы вынужден либо поддержать его, либо подать в отставку. Мадам де Помпадур, вероятно, надеялась, что он выберет первый путь или встанет на их сторону.


Должно быть, именно в это время было написано письмо прусского поверенного в делах в Гааге Бруно фон Хеллена королю Фридриху II. Письмо это написано на французском языке, так как это был язык дипломатии, и так как Фридрих не привык пользоваться сам каким-либо другим языком и не позволял другим обращаться к себе иначе, чем по-французски:[121]

«Гаага, 8 января 1760 г.

Сир,

Почта из Гамбурга еще не прибыла. До моего слуха дошла информация, что в Париже есть один человек, и роль, которую он сыграл, возможно, заслуживает того, чтобы я доложил Вашему Величеству то, что я смог узнать о нем. Это типичный авантюрист, который жил в Германии и Англии под именем графа Сен-Жермена, он блестяще играет на скрипке, он также оказывает влияние из-за кулис и этим обижает одну влиятельную персону. Он проживает в Париже у английского банкира по имени Селвин. Ваше Величество, возможно, слышало об этом человеке. В настоящее время этот граф, по-видимому, играет большую роль при Версальском дворе, входя в число приближенных советников короля и маркизы (де Помпадур), и меня уверяли, что все министры не просто проявляют по отношению к нему учтивость как к фавориту своего хозяина — короля, а часто даже спрашивают его советов. Трудно понять, чем он заслужил такую чрезвычайную благосклонность, но похоже, что он внушил королю и фаворитке веру в то, что мог передать им в дар философский камень. Слабость монарха, да и просто его любопытство по отношению к естественной истории, а также скупость маркизы делают это вполне вероятным; более того, по-видимому, он действительно передал королю Франции некоторые любопытные открытия, которые сделал в области химии, и среди прочих, — секрет, как сделать краски стойкими. Как бы там ни было, этот человек привык выражать свои чувства французским министрам чрезвычайно откровенно. Он часто повторяет, что они совершили величайшее безумство, разорвав отношения с Вашим Величеством и вступив в войну на континенте. Он советует им готовиться к заключению мира. Вообще он делает вид, что восхищается Вашим Величеством. Когда поступили сообщения о двух крупных поражениях в кампании против русских, он удовольствовался тем, что сказа! что Ваше Величество скоро все восстановит, — впоследствии это подтвердилось, — и что никто не увидит более продвижения вперед врагов Вашего Величества. Похоже, что он имел отношение к падению последнего генерального инспектора, или по крайней мере в это можно почти поверить, судя по письму, которое он написал своим друзьям: «Я сдержал мое обещание — Силуэтт, этот палач Франции, дискредитирован. Пока для короля».

Сир,

Преданнейший, покорнейший, вернейший слуга Вашего Величества

Б. фон Хеллен».


При чтении этого письма нужно иметь в виду, что для прусского дворянина фон Хеллена французский двор был вражеским, и следовательно, не стоит доверять его словам о короле Людовике и мадам де Помпадур и его предположению, что Сен-Жермен предлагал им философский камень. Важно то, что это письмо обнаруживает сожаления Сен-Жермена по поводу разрыва существующих союзов. Быть за Пруссию — означало быть против Австрии, против Венского двора, против господства Габсбургов над большей частью Европы. Вероятно, Людовик и мадам де Помпадур совершили ошибку, позволив Берни и Шуазёлю отдать их в руки Кауница и Марии-Терезии. Пребывание Силуэтта в официальной должности закончилось 21 ноября 1759 года, когда он был заменен де Бертеном.

Людовик XV явился, по существу, создателем системы тайной дипломатии, открывшей в XVIII веке новую страницу в истории внешней политики. Гордиев узел, который невозможно было развязать, Людовик XV попытался разрубить. Вследствие этого на службе у короля Франции можно обнаружить множество тайных агентов — людей, которым доверялось проведение деликатнейших миссий, людей, обреченных на позор в случае неудачи, людей, которых судьба никогда не баловала лаврами победителей. Таким был, например, шевалье д'Эон, выполнявший в дамском платье тайную миссию при дворе российской императрицы Елизаветы Петровны.

Подобная деликатная миссия отводилась и графу Сен-Жермену.

Маршал Бель-Иль совместно с Людовиком XV и госпожой де Помпадур рассчитывал, что сумеет заключить всеми желанный мир, от которого он сам получил бы большую выгоду для своей карьеры. Зная, что граф Сен-Жермен близко знаком и с лордом Ньюкаслом, и с Гранвиллом, и с генералом Джозефом Йорком, представителем Англии в Гааге, Бель-Иль поручил графу связаться с послом Йорком с тем, чтобы тайно от Шуазёля возобновить мирные переговоры. Граф принял это «тайное» поручение без всякой для себя выгоды, просто для того, чтобы удружить Бель-Илю и особенно королю и маркизе де Помпадур, которых он очень уважал.

Барон фон Гляйхен в своих мемуарах тоже приводит ряд подробностей по этому поводу, и его версия тех событий делает понятными некоторые неясные места этой истории (хотя не будем упускать из виду тяготение барона к фантазированию и приукрашиванию). Он пишет:

«Маршал (Бель-Иль) погряз в бесконечных интригах, стараясь заключить сепаратный договор с Пруссией и разбить тем самым альянс между Францией и Австрией, который покоился на авторитете герцога Шуазёльского. Людовик XV и госпожа Помпадур страстно желали этого сепаратного мирного договора… Маршал приготовил все необходимые рекомендации. Король лично вручил их вместе с шифром господину Сен-Жермену».[122]

14 февраля 1760 года военный министр маршал Бель-Иль передал графу Сен-Жермену подписанный Людовиком XV незаполненный бланк французского королевского паспорта, и граф отбыл в Голландию.

20 февраля 1760 года граф Сен-Жермен приехал в Амстердам и остановился в «Восточной звезде» — одной из лучших гостиниц. После короткого отдыха он отправился к братьям Адриану и Томасу Хопам — самым богатым торговцам города, которые оба были директорами Вест-Индской компании.[123] На следующий день Сен-Жермен был представлен братьями Хопами мэру Амстердама, Жерару Арну Хасселаару, который с удовольствием принял его, и уже через день граф встречался за одним столом с представителями самых богатых семейств «Северной Венеции». Между делом граф также нанес визит двум торговцам, господам Коку и Вангиену, друзьям вдовы Ламбер, его парижского банкира.


Также он нанес визит д’Астье, военно-морскому атташе Франции в Амстердаме, который сообщил об этом д’Аффри, так что д’Аффри, по возвращении из Франции в Гаагу назначенный послом, пишет Шуазёлю:[124]

«Гаага, 22 февраля 1760 г.

Господин Герцог,

…Господин д’Астье прислал мне сообщение, что в Амстердаме находится граф де Сен-Жермен; я думаю, это тот самый человек, который долгое время прожил в Англии и который действует столь странно. Этот человек говорит о наших финансах и о наших министерствах совершенно необыкновенным образом. Он заявляет, что ему доверено важное поручение касательно наших финансов.

….Имею честь оставаться, господин герцог, вашим покорным и преданным слугой,

д'Аффри».

Необыкновенной в манере говорить о французских финансах у Сен-Жермена была, по-видимому, та откровенность, с которой он подчеркивал их дефицит. Хотя это было написано человеком, который стоял по другую сторону барьера, между этим письмом и письмом от фон Хеллена королю есть некоторые совпадения, в том смысле, что Сен-Жермен был озабочен именно финансами Франции и плохим их управлением. Мирная инициатива, которая привела его в Голландию, не была единственной его целью, и очевидно, часть своего времени он использовал здесь для того, чтобы попытаться радикально улучшить состояние финансов Франции.

В среду, 5 марта, Сен-Жермен вместе с мадам Гелвинк и мадам Хасселаар направился в Гаагу в карете Адриана Хоупа, а там поселился в гостинице «Принц Оранский». Начиная с этой даты и вплоть до 16 апреля, то есть до момента, когда Сен-Жермен вынужден был покинуть Голландию, его действия, встречи и беседы документированы буквально по дням. Это произошло потому, что отчет о его инициативах отправляли в своих депешах представители всех аккредитованных в нейтральной Гааге дипломатических миссий стран — противниц по Семилетней войне. Представим их по порядку.

Больше всего о Сен-Жермене говорится в переписке графа д’Аффри и герцога Шуазёля, что и понятно, так как Сен-Жермен выполнял тайную миссию французского короля, противоречившую политическим целям министра иностранных дел.

Затем о Сен-Жермене много пишут друг другу представители второй стороны, с которой Франция намеревалась тайно заключить сепаратный мир, возможность чего должен был прощупать Сен-Жермен: это генерал-майор Джозеф Йорк, посол Англии в Гааге, и его адресат в Уайтхолле лорд Роберт Холдернесс, граф Дарси, статс-секретарь по делам Севера. Ему же слал отчеты Эндрю Митчелл, британский посол в Берлине при прусском короле, в чьих письмах тоже есть сведения о миссии Сен-Жермена в Гааге.

Свои оценки миссии Сен-Жермена сообщал член Военного Совета граф Каудербах, саксонец, постоянный представитель короля Польши (и одновременно курфюрста Саксонии). Он состоял в переписке с князем Александром Голицыным,[125] послом России в Лондоне.

О Сен-Жермене информирует в своих реляциях премьер-министру Кауницу барон Тадцаус фон Райшах, бывший до октября 1782 года чрезвычайным и полномочным послом Австрии в Гааге, который также присутствовал при некоторых беседах Сен-Жермена о союзах Франции с Венским двором.

Наконец, о деятельности Сен-Жермена в Гааге короля Фридриха уведомляют сразу несколько корреспондентов: посланник в Гааге Бруно фон Хеллен, посол в Лондоне барон Книпхаузен и… Вольтер, который состоял в переписке с прусским монархом.

Совершенно очевидно, что господа дипломаты истолковывают события, а также намерения и слова Сен-Жермена по-разному, порой диаметрально противоположно. Кроме того, дипломатическая переписка частично зашифрована, частично написана так, чтобы написанные фразы имели иносказательный смысл: «Это письмо, как и прочая корреспонденция, написано в мнимой манере».[126]

Есть и свидетельства Казановы, который именно в этот период оказался в Гааге, тоже выполняя некое деликатное финансовое поручение французской короны. Однако его свидетельство — это ложь от начала до конца, и только чтобы в этом убедиться, приведем историю Казановы в Гааге, как ее излагает Поль Шакорнак.

«По неожиданному стечению обстоятельств, там же находился и Казанова. Этот мошенник не впервые приезжал в Гаагу. В первый раз он сюда приехал в конце 1758 года. Благодаря помощи госпожи Рюмен ему удалось заполучить рекомендательное письмо от виконта Шуазёля герцогу Шуазёлю. Начало письма уже само по себе стоит того, чтобы быть процитированным: «Вот уже некоторое время господин Казанова — венецианец, писатель, путешествует для того, чтобы обучаться литературе и торговле. Поскольку он намеревается уехать в Голландию и помнит проявленную к нему в прошлом году доброту г. д'Аффри, тем не менее господин Казанова хотел бы иметь рекомендательное письмо герцога Шуазёля послу д'Аффри, чтобы быть уверенным в хорошем приеме. Виконт Шуазёль просит герцога Шуазёля не отказать г. Казанове в этой любезности и передать ему письмо для посла».[127]

Казанова получил письмо для господина д'Аффри, но д'Аффри в ответ передал герцогу Шуазёлю, что «он ошибается насчет личности Казановы: этот человек играет с крупными суммами денег, он приехал в Гаагу ради какого-то денежного интереса, а именно — для того, чтобы продать французские ценные бумаги».[128]

И действительно, министр финансов господин Буллонь поручил Казанове обналичить бумажные деньги на двадцать миллионов франков. Казанова быстро справился с этой задачей, и французская казна получила 18 миллионов двести тысяч ливров, частью наличными, частью в виде отличных ценных бумаг.[129]

Таким образом, Казанова снова был в Гааге, на этот раз для того, чтобы обсудить вопрос о предоставлении кредита под 5 %, но тут его «подставил» господин д'Аффри, написавший герцогу Шуазёлю: «Казанова ведет себя безобразно, налево и направо болтает о своих личных похождениях и о том, что творится при дворе, он крайне невоздержан на язык». На что герцог Шуазёль ответил, что «лично он не знаком с Казановой, и лучше будет, если г. д’Аффри закроет свою дверь перед этим интриганом».[130]

Казанова нанес визит графу Сен-Жермену и оставил об этом посещении рассказ: «Графу доложили обо мне. У него в прихожей сидели два гайдука. Когда я зашел, он сказал мне: «Вы опередили меня, я как раз собирался объявиться у Вас. Я уверен, Вы приехали сюда для того, чтобы сделать что-нибудь в интересах нашего двора. Но Вам будет очень трудно, ибо биржа взбудоражена после операции этого сумасшедшего Силуэтта. Надеюсь, тем не менее, что эта заминка не помешает мне найти сто миллионов. Я обещал это королю Людовику XV, которого могу назвать своим другом, и я его не обману. Недели через три-четыре дело будет сделано».

— Думаю, г. д’Аффри Вам поможет.

— Я не нуждаюсь в его помощи. Наверное, даже и не встречусь с ним, иначе он похвастается, что помог мне, а я этого не хочу. Раз вся работа будет моей, пусть и вся слава достанется мне.

— Вы, наверное, бываете при дворе, герцог Брауншвейгский может быть там Вам полезен.

— Что же мне там делать? Что до герцога Брауншвейгского, он мне не нужен, я даже не желаю знакомиться с ним. Мне всего лишь нужно съездить в Амстердам. Моей репутации достаточно. Люблю я короля Франции, ибо во всем королевстве нет человека честнее его.[131]

Самолюбивый и грубый тон ответов, вложенных Казановой в уста графа Сен-Жермена, делает такой разговор маловероятным.

Объективнее всего о миссии Сен-Жермена в Голландии написал Виллем Бентинк, граф ван Роон. Именно ему 5 марта 1760 года по прибытии в Гаагу граф Сен-Жермен нанес первый визит. Это был человек исключительно утонченный, а его семья играла заметную роль в европейских делах еще со времен Средневековья. Его отец Ганс Виллем Бентинк вместе с принцем Оранским участвовал в походе на Англию, в результате которого принц стал королем Вильгельмом III и за свои заслуги получил титул графа Портландского. Георг II возвысил его старшего сына, сделав его герцогом Портландским; три его сестры были выданы замуж за английских аристократов — графа Сассекса, лорда Байрона Ньюстеда и первого графа Кингстона, и через этот брак Бентинки породнились с семьей герцога Кингстонского. Виллему Бентинку, младшему ребенку от второго брака, достались только владения отца в Голландии, куда он переехал из Англии, но хотя он и занимался голландскими делами, но навсегда сохранил свою связь с Англией. Теперь он был членом Генеральных штатов и одним из регентов инфанта принца Вильгельма V. Жил Бентинк в Лейдене, на полпути между Гаагой и Амстердамом.

Сен-Жермен показал Бентинку письмо от своего старого друга Линьера, где тот писал, что Бентинк хотел бы с ним встретиться. Этот Линьер из Франш Конте был автором замечательного изобретения — машины по очистке русла рек, портов и каналов, а Сен-Жермен как его возможный компаньон продвигал это изобретение, чтобы учредить компанию. Бентинк принял графа, и между ними сразу возникли доверительные отношения, переросшие позже в дружбу.

У Бентинка была привычка вести нечто вроде дневника на французском языке, записи в свой блокнот с отрывными листами он вносил не ежедневно, а время от времени, когда случалось что-то особенное, о чем он хотел сохранить свои впечатления, записанные по свежим следам. Сразу после знакомства с Сен-Жерменом он записал содержание их беседы в виде краткого конспекта:[132]

«[Сен-Жермен сказал мне], что с английской стороны проблем быть не должно, трудности появятся со стороны Франции. Что король Англии облек полным доверием двух человек, герцога Ньюкасла и лорда Гранвилла, которые оба страстно желали мира.

Что король Франции и мадам Помпадур, весь двор и вся Франция страстно желают его; что один человек воспрепятствовал ему. Это был герцог Шуазёль, перешедший на сторону венского двора (королевы Венгрии); это могло показаться невероятным, но это правда. Что король был человеком добрым по натуре и никого никогда не хотел огорчать. Что господин де Берни начал работу над новым планом, будучи послом в Венеции, где он не отслужил положенных трех лет на этой должности; что в 1754 году Берни был очень занят и трудился, подобно муравью.

Что все волнения и беды Европы возникли из-за Версальского договора 1756 года, который был только следствием Венецианского договора.

Что существовала секретная статья, по которой Фландрия должна была перейти к инфанте в обмен на побежденную Силезию, которая, в свою очередь, должна быть уступлена и гарантирована королеве Венгрии; что весь проект провалился; что война стала несчастьем для Германии; что план был по сути нелепым, так как ни Англия, ни эта республика [Нидерланды] никогда не согласятся с уступкой Фландрии французскому принцу или принцессе, или вообще кому бы тони было. Что, кроме того, его было невозможно реализовать из-за охвативших Францию волнений; что эти бедствия были, возможно, к счастью, так как, если бы вместо потерь Франция приобрела новые территории, ей бы потребовались целые армии, чтобы удерживать и защищать их, что привело бы к еще большему истощению ее сил.

Что мир мог быть заключен год назад, при этом Англия приобрела бы Луисбург, а Франция — Минорку; но такой мир никого бы не устроил — никто не хотел взваливать на себя расходы на содержание такого приобретения.

Что был только один путь выхода из этого положения, и что это был мир между Англией и Францией; что обычный метод предварительных переговоров, конгрессов и конференций привел бы к затягиванию дела на неопределенный срок и привел к началу новой кампании, даже мысль о которой вызывала дрожь. Что он был убежден, что если бы некий честный человек, которому люди могли бы доверять, выдвинул бы несколько приемлемых предложений, то заключение мира, необходимого как Англии, так и Франции, было бы вполне возможно.

Что король и мадам де Помпадур страстно и горячо желали этого мира; что король Англии хотел мира ничуть не менее; что герцог Ньюкасл и лорд Гранвилл поддерживали его; что Питту, который в настоящее время был тесно связан с ними обоими, до настоящего момента удавалось мешать им, но король Питта ненавидел; что он понимал выгоду от популярности Питта, которая страховала его от оппозиции нижней палаты, но понимал он и то, что слава Питта, растущая благодаря его военным успехам, возбуждала зависть других министров, и это заставляло короля ненавидеть его еще больше.

(Говоря о Честерфилде, он сказал: «Честерфилд — это ничтожество», с твердостью и прямо глядя мне в глаза, чтобы видеть, как я приму это.)

Что у него было дело в Амстердаме, где он ожидал писем от двора; что Линьер [sic] предложил ему приехать и нанести мне визит, и настоятельно порекомендовал мне и самого этого человека, и его проект. Что он на самом деле совсем не знач д’Аффри, который оказал Линьеру очень плохой прием; что он виделся с д’Аффри в то утро и спросил его, почему он так дурно принял Линьера; Линьер был не авантюристом, а джентльменом и человеком достойным.

Что д’Аффри был креатурой Берни, а не человеком, приближенным ко двору.

По поводу мира, который мог быть заключен год назад, некий шотландец по имени Граммон, который жил в Лондоне, а потом переехал в Париж, получил из Амстердама от некоего Невиля письмо, предупреждавшее его о другом письме, которое и на самом деле пришло ему — через Брюссель; что это письмо содержало идеи о сепаратном мире между Францией и Англией; что исходили они от герцога Ньюкасла и лорда Гранвилла; что это письмо было передано ему мадам де Помпадур (причем при неких особых обстоятельствах, лежа в постели); что радость ее была велика; что она просила его рассказать об этом письме Шуазёлю; что он высказал возражения, но повиновался; что Шуазёль отверг все, заявив, что они могли продолжать войну еще 4 или 5 лет. «Что? С кем, по-Вашему, Вы говорите? Разве я не знаю состояние ваших дел? Достаточно одного-единственного года, и вы разорены».

Что события даже слишком хорошо подтвердили его правоту; что теперь бедность и упадок были таковы, что они уже не знали, где еще искать помощи.

Касательно Амстердама: его величие, число его жителей, богатство и денежное обращение; его превосходство в этом отношении перед Лондоном, Парижем или любым другим городом мира, и по величине капиталов; если сравнить Лондон и Париж, то первый был только столицей, а второй — торговым городом; он очень подробно говорил о [французских] провинциях, уменьшении числа их жителей, разорении дворян-землевладельцев, естественно влекущем за собой и разорение крестьян, обрабатывающих землю, — что все это вызвано диспропорцией между столицей и страной; что результат этого теперь очень заметен, потому что отсутствие поступления зарубежных прибылей и разорение торговли истощили ресурсы, обеспечивавшие и провинцию, и неумеренную роскошь Парижа.

Что меня считали человеком, настроенным проанглийски; что барон Соэле хвастался, что до конца дней своих будет поддерживать Францию.

Он спросил меня, часто ли я видел д’Аффри, хорошо ли я его знал и что это был за человек, и был изумлен, когда я сказал ему; что в действительности я едва знал его, никогда с ним не встречался, за исключением обмена официальными визитами; что д'Аффри никогда не говорил со мной ни о чем серьезном и что, в положении, мной занимаемом, мне было бы неудобно затрагивать серьезные темы с министром, который никогда ни о чем подобном со мной не говорил, причем д’Аффри пользовался доверием государства, а я его доверия не имел».

В этой дневниковой записи, сделанной Бентинком для себя, нет причин сомневаться. Все факты и цитаты тут наверняка подлинные, и для государственного сановника уровня Бентинка речи Сен-Жермена показались столь любопытны, что он поспешил перенести их на бумагу. И правда, обширность его сведений, глубина и серьезность суждений выдают человека, прекрасно разбиравшегося в политике и имевшего собственное, весьма незаурядное мнение по ее ключевым вопросам.

Интересен комментарий Сен-Жермена по поводу ситуации, когда ни Англия, ни Франция в действительности уже не желали отвоевывать друг у друга территории, стоимость содержания которых обеспечить они не могли. Очевидно, бросается в глаза и четкий социально-экономический анализ национальной политики Франции, как будто сделанный современным историком. Сен-Жермен вскрывает предпосылки и причины будущей Французской революции: отсутствие равновесия в пропорциях распределения расходов: слишком много на войну, в которой победить невозможно; слишком много на содержание двора в Версале, роскошь которого, в то время когда нищета в стране все углублялась, вызывала возмущение; слишком мало тратилось на страну; налоги, взыскиваемые для покрытия военных расходов, деньги на содержание двора, уменьшавшие возможности землевладельцев вкладывать средства в обработку земли, что могло бы обеспечить урожай и поддержать тех, кто работал на этой земле; тотальное банкротство государства и тотальное отсутствие веры в законы в верхах. Все это Сен-Жермен понимал, намного опередив свое время. Можно предположить, что он говорил об этом и с мадам де Помпадур, и с Людовиком, точно так же, как теперь он говорил с Бентинком.

Прекращение разорительной войны с Англией, хотя и самое неотложное, должно было послужить только началом выправления ситуации.

Больше чем через месяц в том же дневнике появилась запись, которая объясняет предысторию знакомства Бентинка с графом Сен-Жерменом:[133]

«Несколько месяцев назад Йорк настоятельно рекомендовал мне одного старого знакомого, господина Виретта, по национальности швейцарца, связанного родственными узами с семейством Стэнли из Англии, с которым господин Йорк был в очень дружеских отношениях. Этот господин Виретт приехал сюда просить патент на изобретенную им машину и по рекомендации Йорка обратился ко мне. Его также очень настойчиво рекомендовал мне господин дела Куадра [секретарь испанского посольства в Гааге], от имени господина д’Альбре из Лондона. Из почтения к этим влиятельным лицам я несколько раз приглашал господина Виретта к себе на обед. Когда я попросил его рассказать подробнее об этой машине, ответить мне он не мог, ему пришлось обратиться к господину Линьеру [sic] из Амстердама, изобретателю, с которым Виретт и еще некоторые другие были связаны. Господин Виретт представил его мне, и я объяснил ему, к кому он должен обратиться, через какие формальности ему придется пройти, и т. д. Некоторое время спустя господин д’Аффри заехал ко мне, отвечая на визит, который я нанес ему ранее, и после нескольких незначительных слов долго говорил о господине Линьере, который, как он сказал, по его сведениям, был моим гостем; среди всего прочего он сказал мне, что господин Линьер поддерживал отношения с графом Сен-Жерменом.

Это имя поразило меня и привлекло мое любопытство, так как я много слышал о нем в Англии. Я задач господину д’Аффри несколько вопросов, в том числе спросил о том, кто такой был граф Сен-Жермен; я добавил, что в Англии, где он долгое время вращался в самом высшем обществе, никто не знач, кто он; что в Англии, где у них так мачо полицейских, это меня не удивляло, но меня поразило то, что и во Франции о нем ничего не известно. На это д'Аффри ответил, что во Франции это знал только король, но, по его мнению, в Англии об этом должно быть известно также герцогу Ньюкаслу. Я рассказал господину д'Аффри то, что о нем слышал: о его великолепном умении держаться, безупречных манерах, регулярной оплате счетов в Англии, где довольно дорого поддерживать такой стиль жизни. Господин д Аффри сказал мне, что действительно, это был человек замечательный, о котором рассказывали множество историй: что он обладал философским камнем, что ему более ста лет, хотя выглядел он сорокалетним, и т. п. Я спросил его, был ли он знаком с ним лично, и он ответил, что да, что он часто встречался с ним в доме принцессы де Монтобан и что его очень хорошо принимали и знали в Версале и часто видели в обществе мадам де Помпадур; что он вел чрезвычайно роскошную жизнь, рассказывал о своем богатстве в виде коллекции живописи, драгоценных камней и прочих любопытных вещей, о которых я сейчас уже не помню, как не помню и остальных вопросов, которые я ему задал тогда, при этом вовсе не думая, что я когда-либо сам увижу графа Сен-Жермена.

В моей памяти запечатлелось то, что граф д’Аффри казался изумленным не меньше, чем я, когда слушал рассказываемые им подробности, и что мы говорили о том мнении, которое создалось о личности Сен-Жермена в Англии и во Франции, и он не сказал мне ничего предосудительного в отношении графа Сен-Жермена. Для поддержания разговора я упомянул о нем господину Йорку, когда рассказывал о Виретте. Господин Йорк описал его как очень веселого, очень изысканного человека, который сумел попасть в число приближенных мадам де Помпадур и которому король Франции подарил Шамбор; мое любопытство было крайне возбуждено всеми этими необыкновенными и удивительными вещами, о которых мне рассказали.

Я узнал, что граф Сен-Жермен находился в Амстердаме и разговаривал с господином Линьером, а то, что рассказал мне Линьер, произвело на меня еще большее впечатление, и я сказал ему, что мне было бы чрезвычайно интересно встретиться с графом Сен-Жерменом, и попросил его, когда он будет писать ему, сообщить, что я был бы счастлив познакомиться с ним. Через несколько дней, в начале марта месяца, Сен-Жермен приехал в Гаагу. Как его просил в своем письме Линьер, он нанес мне визит. Беседа с ним мне чрезвычайно понравилась, разговор наш был блестящий, разнообразный, полон подробностей о различных странах, где он побывал, и очень интересных историй, мне также очень понравилось его мнение о разных людях и местах, мне знакомых; манеры его были необычайно изысканными, и говорил он как человек, который по рождению принадлежит к высшему обществу…».

9 марта Бентинк продолжает записи в своем дневнике:

«Его беседа, во всем столь разнообразная и полная особых подробностей и интересных историй, вместе с необыкновенностью самого человека и окружающих его обстоятельств, о которых я слышал главным образом от Йорка и д'Аффри, в частности, о его отношениях с королем и мадам де Помпадур, меня совершенно поразили, и первое, что пришло мне в голову, — что я должен сделать все от меня зависящее, чтобы как можно лучше разобраться во всем, отстранить лживую информацию, поступившую от людей, не достойных доверия и думающих только о себе, и исправить распространенное здесь ложное впечатление об этих личностях, чтобы таким образом самому получить определенный контроль над делом, в котором очень важно четко разобраться и от которого меня пытались отстранить. Поэтому я задал Сен-Жермену множество вопросов, на которые он отвечал с готовностью и ясно (так как он говорил с такой легкостью, как будто он человек болтливый и легкомысленный, хотя пока я не могу понять, так это или нет); я высказывался с полнейшей беспристрастностью в отношении всех стран, кроме моей собственной. Я сказал, что стремился к миру из гуманности, и выразил понимание личной озабоченности короля по поводу состояния французской нации, картину которого он нарисовал очень живо и подробно, при этом он говорил все время как человек, который знал гораздо больше других, был очень точен в описании личностей, поэтому я продолжал нашу беседу так же, как в начале.

То, о чем я рассказал ему: моих собственных желаниях, глупейших слухах и смехотворно оскорбительных историях о людях и событиях, которые министры иностранных государств, живущие здесь, пересказывают своим хозяевам, столь фальшивых по сравнению с реальностью, которую он привез мне прямиком из Франции, — заставило его сказать, что он напишет об этом мадам де Помпадур и что это будет самой лучшей новостью, которую он сможет ей сообщить. Не видя основания для возражений, я не стал высказываться против его намерения сделать это и далее поощрял его продолжать беседу, что было совсем не трудно, при этом я стремился подтолкнуть его идти дальше, в том же направлении, в котором он начал».

Следующим визитом Сен-Жермена, по-видимому, был визит к д’Аффри, который уже был осведомлен о пребывании Сен-Жермена в Амстердаме и его разговорах по поводу финансовых дел Франции и даже отписал об этом в Париж своему патрону. 10 марта д’Аффри написал Шуазёлю[134] о том, что его посетил Сен-Жермен, который нарисовал «устрашающую картину положения наших финансов», и сказал, что хотел бы «предложить проект их восстановления» через получение кредита для Франции от голландских банкиров, что позволит «в двух словах, спасти Королевство». Он был плохого мнения о предшественниках Бертена, министра финансов, и «мне показалось, что он особенно был настроен весьма враждебно против господ Пари: де Монмартеля и дю Верни». В доказательства своей миссии граф показал писанные ему в Голландию письма от Бель-Иля, о доказательной силе которых д’Аффри отозвался весьма пренебрежительно. На его вопрос, знал ли Главный ревизор Бертен о его плане, граф ответил, что пока нет, но на следующий день д’Аффри в своем постскриптуме к написанному в день визита письме добавил, что Сен-Жермен только что еще раз зашел к нему и сказал, что теперь план «известен господину Бертену и даже рекомендован им».


В этот день Сен-Жермен пишет мадам де Помпадур в своем роде отчет:[135]

«11 марта 1760 г.

Мадам,

Моя чистая и искренняя привязанность к королю, к благосостоянию вашей возлюбленной страны и к вам не изменится из-за того, что я нахожусь сейчас в другой части Европы, и нет такого мгновения моего пребывания здесь, который не доказывал бы вам это во всей чистоте, всей искренности, во всей силе.

Теперь я нахожусь в Гааге, в доме графа Бентинка ван Роона, с которым у меня установились близкие отношения. Я так хорошо все устроил, что думаю, что у Франции нет более мудрого, искреннего и надежного друга, чем он. Рассчитывайте на это, мадам, что бы вам ни говорили в доказательство обратного. Этот дворянин здесь имеет очень большую власть, а в Англии он — великий государственный деятель, ион — человек абсолютно честный. Он полностью доверился мне. Я рассказывал ему о восхитительной маркизе де Помпадур, от всего моего сердца, полного чувствами, которые для вас, мадам, давно уже известны, и которые достойны доброты сердца и красоты души, которые их вызвали. Он был очарован и воспламенен, одним словом, вы можете рассчитывать на него, как на меня самого.

Думаю, что король может ожидать от него очень большой помощи, учитывая могущество этого человека, его искренность и прямой характер… Если король считает, что мои отношения с ним могут хоть в чем-то быть ему полезными, я не пожалею усилий, чтобы оказать ему услугу, а моя добровольная и бескорыстная привязанность к его священной особе должна быть ему известна. Вам также должна быть известна преданность, в которой я поклялся вам, мадам; прикажите, и я вам повинуюсь. Вы можете дать Европе мир, не тратя силы на конференции, которые отнимают так много времени.

Ваши приказания дойдут до меня надежным путем, если вы адресуете их графу ван Роону в Гаагу, или, если вам удобнее, господам Томасу и Адриану Хоупам, у которых я проживаю в Амстердаме. То, о чем я имею честь писать вам, кажется мне столь интересным, что я упрекаю себя, что не сказал вам этого ранее, мадам, — вам, от кого я никогда ничего не скрывал и никогда ничего скрывать не буду. Если у вас нет времени написать мне лично, прошу вас послать мне ответ через кого-нибудь, кому вы доверяете; но не упускайте момент, заклинаю вас именем всей той привязанности и любви, которую вы питаете к лучшему и добрейшему из всех королей.

Остаюсь и т. д.

P.S. Прошу вас, мадам, обратить ваше внимание на решение суда по поводу наложения ареста на «Аккерман» — самое несправедливое и скандальное из всех морских дел; вы знаете, что мною было вложено в это дело 50 000 экю, и компания «Эмери и К» из Дюнкерка уполномочена возместить убытки за судно. Я еще раз прошу вас добиться для меня справедливости в Королевском Совете, в который будет передано это чудовищное дело. Позвольте мне напомнить вам, что прошлым летом вы обещали мне, что не допустите несправедливости по отношению ко мне».


Приписка к этому письму интересна тем, что показывает, что кроме химических исследований Сен-Жермен вел и самые обычные торговые дела, куда он вкладывал довольно значительные суммы.

Однако важнейшие для мадам де Помпадур новости относились к Бентинку. Он был влиятельным человеком, и его влияние могло иметь большое значение. Бентинка всегда считали настроенным антифранцузски, но он завоевал расположение Сен-Жермена, и это могло быть очень важно. Сен-Жермен, по-видимому, сразу же рассказал Бентинку о своем письме мадам де Помпадур, потому что в тот же день Бентинк записал в своем дневнике:[136]

«Вторник, 11 марта 1760 г.

Он рассказал мне, что написал мадам де Помпадур о нашем разговоре и послал письмо в торговом конверте, запечатанном торговой печатью, и что письму ничто не угрожало, что за почту отвечал Жанель, который не посмеет вскрыть его письмо, и что послание, написанное им мадам де Помпадур, будет передано ей человеком, одетым в ливрею его прислуги, хорошо известную в Версале, что как только он получит ответ, который обязательно должен прийти, он покажет его мне; что он написал также министру. Я спросил его, как, по его мнению, министр это воспримет, и он сказал, рассмеявшись, но уверенным тоном, что скоро в Версаче будут перемены, давая мне понять, что Шуазёль уже недолго будет оставаться в положении, дающем ему возможность противодействовать заключению мира».


На следующий день он добавил к этой записи:

«Среда, 12 марта 1760 г.

Что он говорил обо мне с д’Аффри и сказал ему, что он был неправ и, пренебрегая мною, предавал интересы своего венценосного хозяина».


Однако Сен-Жермен недооценил Шуазёля и слишком полагался на свои меры предосторожности, будучи уверенным, что его письмо будет непременно доставлено маркизе.

В ту неделю с 12 по 19 марта 1760 года Сен-Жермен, выполняя секретную миссию короля Людовика, развил активную деятельность. О его встречах с ключевыми фигурами дипломатических кругов мы узнаем из переписки как самих его собеседников, так и других иностранных представителей, ревниво следивших за его деятельностью «миротворца».

Прежде всего Сен-Жермен после нескольких встреч на протокольных мероприятиях нанес визит своему давнему знакомцу, а ныне английскому послу Джозефу Йорку и имел с ним весьма продолжительную, более трех часов, беседу, в которой изложил свою миссию и свое видение достижения мирных договоренностей между Францией и Англией. В тот же день Йорк написал подробнейший отчет об этой встрече в Лондон, статс-секретарю Роберту Холдернессу, запрашивая инструкций английского короля и правительства относительно дальнейших шагов. Вот его письмо[137] с некоторыми незначительными сокращениями:


Копия письма генерала Йорка к графу Холдернессу; Гаага, 14 марта 1760 года. Получено лордом Холдернессом 21 марта 1760 года. Секретно.

«Гаага, 14 марта 1760 года.

Милостивый государь,

Настоящее мое положение столь деликатно, что с превеликим нетерпением ожидаю я Вашей милости и снисхождения, коим и впредь я надеюсь быть облагодетельствованным. Пусть ведомо будет Вашему превосходительству то, что всеми поступками моими руководит единственное лишь желание — оказаться полезным королю. Если Ваше Превосходительство изволило сопроводить во Францию свое общее мнение о положении дел в Европе и выразить моими устами пожелания к установлению общественного спокойствия, то смею заметить, что и Версаль предполагает воспользоваться тем же самым каналом связи, направляя свои послания в Англию. Это, по меньшей мере, является наиболее разумным способом сообщения, учитывая те трудности, с которыми столкнулась Франция в поисках надлежащей особы для переговоров со мною.

Вашему превосходительству знакома история этого необычайного человека, известного под именем графа Сен-Жермена, который находился некоторое время в Англии, где ему, однако, не удалось ничего сделать. Этот человек вот уже на протяжении двух-трех лет живет во Франции и пользуется дружеским расположением короля, маркизы Помпадур и маршала Бель-Иля. Монархом ему предоставлен в свободное пользование королевский замок Шамбор.[138] Пользуясь покровительством короля, он стал одним из влиятельных лиц в стране.

На несколько дней появился он в Амстердаме, где был весьма обласкан, и стал темой многочисленных пересудов. Затем его видели на бракосочетании принцессы Каролины, праздновавшемся в Гааге. В этом городе он также приковал к себе всеобщее внимание. Благодаря своему красноречию он не испытывал недостатка в слушателях. Он свободно говорил на любые темы, затрагивая при этом и проблему мира, и, между прочим, свои полномочия к его подписанию.

Господин д’Аффри относится к нему с уважением и вниманием, однако весьма и весьма раздосадован популярностью сей новоприбывшей особы, чему свидетельство явное его нежелание познакомить меня с ним. Как бы то ни было, он сам засвидетельствовал мне свое почтение. Я любезно ответил тем же, и не далее как вчера он изъявил желание встретиться со мной ровно в полдень, однако в назначенный срок не явился и посему вновь объявил о своем желании поговорить со мной этим утром, и был мною незамедлительно принят. Начал он с обсуждения плохого состояния Франции, страстного ее желания мира, необходимости мирного договора и личных его стремлений поспособствовать этому событию, в целом столь желанного для всего человечества. Далее он говорил о своем пристрастии к Англии и Пруссии, которое, по его мнению, сделало из него искреннего сторонника Франции.

Будучи немало осведомлен об этом человеке и не осмелившись вступать в беседу без достаточных на то основательных сведений, я предпочел сразу же скрыться под маской серьезного и сдержанного тона, сказав ему, что подобные дела столь деликатного характера, что не подлежат обсуждению между людьми, неуполномоченными на это, а затем пожелал знать истинную причину его визита. Полагаю, что мой тон показался ему чересчур утомительным, ибо он тут же предъявил мне словно верительные грамоты два письма от маршала Бель-Иля. Одно из них датировано 4 февраля, а второе — 26 февраля. В первом письме он посылает ему охранный лист, бланк с королевской печатью и предлагает заполнить его по своему усмотрению. Во втором он выражает великое нетерпение услышать какие-либо вести от адресата. Оба письма, впрочем, изобилуют похвалой, обращенной к его способностям и рвению, в них же содержатся и надежды на удачное совершение дел, ради которых и снаряжен этот человек. У меня нет никаких оснований, чтобы сомневаться в подлинности этих писем.

Прочитав эти послания и обменявшись некоторыми незамысловатыми комплиментами, я попросил его объясниться, что он и сделал следующим образом: король, дофин, маркиза Помпадур, весь двор, да и весь народ, кроме герцога Шуазёльского и господина Беррье, страстно желают этого мира. Они хотят знать действительные устремления Англии и желают с честью подвинуться к заключению желаемого договора. Господин д’Аффри в тайну этих дел не посвящен, а герцог Шуазёльский, проавстрийски настроенный, вообще воздерживается говорить о своих дальнейших намерениях, скрывая полученную им информацию.

Однако это не имеет ровно никакого значения, ибо этому герцогу угрожает скорая отставка. Маркиза Помпадур не большая любительница Австрии, но ей недостает твердости, потому что она не знает, кому верить. Если она будет уверена в реальности мирного договора, то всем сердцем будет за него. Именно она и маршал Бель-Иль, с согласия короля, послали Сен-Жермена осуществить эту почти безнадежную миссию… Это и многое другое поведал мне сей авантюрист от политики. Я пребывал в величайшем затруднении на счет того, стоит ли мне вообще вступать в переговоры, но поскольку я удостоверился в подлинности миссии своего собеседника, о чем уже упоминал выше, я решил объясниться с ним в общих фразах. Поэтому я сказал ему, что желание короля подписать мирный договор является, несомненно, искренним, ибо мы со своей стороны делали подобное предложение еще в середине наших успехов в войне, которые с той поры стали гораздо очевиднее. Следует посвятить во все детали и наших союзников, ибо с ними дело быстро пойдет на лад, без них же оно застопорится. Франции, безусловно, хорошо известно наше положение, поэтому нет никакой нужды требовать от меня какой-либо дополнительной информации. Что же касается частностей, то прежде чем переходить к ним, мы сначала должны быть уверены в их необходимости; в любом случае, однако, я не располагаю сведениями, которые могли бы выступить в качестве таких подробностей. Затем я заговорил о зависимости Франции от двух императриц и крайне приятной перспективе, открывающейся перед ними даже в том случае, если короля Пруссии постигнет неудача. Однако я отказался ступить далее общих, хотя и положительных, заверений в желанности мирного договора для нашего короля.

По мере оживления беседы я спросил его о том, какая из потерь наиболее ощутима для Франции, наверное, Канада? «Отнюдь, — заявил он, — Канада обошлась Франции в 36 миллионов франков, ничего не дав ей взамен». Гваделупа? «Нет, она не станет препятствием к подписанию мирного договора, ибо сахарного тростника и в других краях достаточно». Вест-Индия? Он ответил также отрицательно, та же участь постигла и мой вопрос о денежных операциях Франции. Я спросил его, что они скажут насчет Данкирка?[139] Он не замедлил опровергнуть мое предположение, всячески заверив в искренности своего ответа. Затем он спросил меня, что мы думаем, в свою очередь, о Минорке? Я ответил, что мы забыли о ней, во всяком случае, об этом никто еще не вспоминал. «То же самое, — заявил он, — я не переставал говорить им вновь и вновь, а они изумлялись расходам, которых требовал этот остров».

Такова суть трехчасового разговора, состоявшегося между нами, о котором я хотел Вам поведать. Он попросил меня о сохранении строгой секретности и выразил свое намерение посетить Амстердам и Роттердам в ожидании моего ответа, о получении которого я его не обнадежил, но и не разуверил.

Я покорно надеюсь на то, что Ваше Превосходительство не поставит в упрек мне эту самодеятельность. Очень нелегко обрести правильную линию поведения в подобных обстоятельствах, хотя в моей власти было либо просто прервать все сношения с этой особой, либо продолжить их.

Поскольку король, видимо, желает дать ход мирным переговорам, да и Франция испытывает весьма сильную потребность в этом, то, кажется, нам улыбнулась благоприятная возможность, и я с воодушевлением ожидаю распоряжений, прежде чем тронуться с места».

В этот же день представитель короля Польши саксонец граф Каудербах написал своим коллегам — графу Викербарту в Дрезден и князю Александру Голицыну в Лондон — по письму, в которых среди прочих новостей немало места отводится Сен-Жермену и его приезду в Голландию. В письме Викербарту Каудербах рассказывает об имевшем место накануне ужине, на котором присутствовали кавалер Брюль и Сен-Жермен. Автор письма подробно описывает своего необычайного гостя:

«Несомненным фактом является то, что один из членов Генеральных Штатов, возраст которого приближается к семидесяти, рассказал мне, что видел этого необычайного человека в доме своего отца, когда сам еще был ребенком, и движения его были ловкими и свободными, как у человека лет тридцати. Его ноги всегда были готовы к резким поворотам, волосы у него были естественные, черные и покрывали всю его голову, на лице с трудом можно было найти хоть одну морщину. Он никогда не ел мяса, кроме белого мяса цыпленка, в небольших количествах, и ограничивался злаками, овощами и рыбой. Он предпринимал всяческие меры предосторожности против холода, но не возражал, если приходилось засиживаться допоздна. Он поддерживал компанию далеко за полночь, уступая нашему желанию, а утром по его внешнему виду ничего не было заметно.

…Он говорил как ученый о самых чудесных секретах природы. В его доказательствах не было таинственности, и без явной цели, одними объяснениями, он убеждал даже наиболее скептически настроенных слушателей. Показал несколько прекраснейших камней, среди них примечательный опал, и заявил, что вся мировая слава ему безразлична, он хотел лишь быть достойным титула гражданина».[140]

Затем, переменив тему разговора, граф перешел к своей миссии, которую выполнял в интересах Франции. Он очень хорошо отзывался о мадам де Помпадур как о человеке «с добрейшим сердцем, честнейшими намерениями и беспримерным бескорыстием… Беда Франции в том, что Людовику XV недостает твердости. Все, кто его окружают, знают об излишней его доброте и пользуются этим. Он окружен креатурами братьев Пари — этих истинных виновников бед Франции. Разорять Францию так долго, чтобы награбить себе восемь миллионов! Именно они скупили все и вся и не дали осуществиться планам лучшего гражданина Франции, маршала де Бель-Иль. Отсюда раздор и зависть среди министров, как будто они находятся на службе у разных монархов. К сожалению, мудрость короля уступает его доброте, и он не в состоянии распознать хитрость людей, которыми братья Пари обложили его. Эти люди прекрасно знают о том, что королю недостает строгости, и постоянно льстят ему Поэтому их слушают в первую очередь. Тем же страдает и фаворитка. Она видит зло, но у нее не хватает сил его искоренить. Граф Сен-Жермен является единственным человеком, решительно способным на это. Он возьмется за низложение силой своего влияния и деятельностью в Голландии двух особ, весьма вредных для государства, которые до сих пор считались незаменимыми. Слушая, с какой вольностью и непринужденностью он говорит обо всем этом, я постепенно приходил к выводу, что он либо очень уверенный в себе и своих силах человек, либо величайший в мире безумец.[141] Я мог бы до бесконечности занимать Вашу Светлость историями об этом примечательном человеке и его глубочайших познаниях в физике, однако боюсь наскучить Вам, ибо они, как мне кажется, более романтичны, нежели правдивы».[142]

В конце письма Кауцербах прибавил: «Он несколько раз был в Дрездене и рассказал мне, что очень хорошо знал покойного короля».

Дрезден был столицей Саксонии, но именно пфальцграф Саксонии (родившийся в 1670 году) в 1697 году стал королем Польши Августом II. Вот почему саксонец Каудербах представляет Польшу в Гааге, и поэтому Сен-Жермен рассказал ему о том, что было связано с Дрезденом и покойным саксонским курфюрстом — королем Польши.

Письмо Голицыну очень похоже на это письмо по своему содержанию, только несколько суше и содержит меньше подробностей. О личности и миссии графа Сен-Жермена Каудербах написал следующее:

«Здесь сейчас находится один экстраординарный человек. Это — знаменитый граф Сен-Жермен, известный по всей Европе своей ученостью и огромным богатством. В этой стране он выполняет очень важное поручение, и много говорит о необходимости спасения Франции любыми средствами, имея в виду, вероятно, те, которыми некогда воспользовалась Орлеанская дева. Посмотрим, как у него это получится. Он владелец, наверное, целого склада драгоценных камней. Он утверждает, что ему удалось открыть тайны Природы и познать ее целостность. Однако самым любопытным является утверждение о том, что ему якобы сто десять лет. Выглядит он, как бы то ни было, лет на сорок пять. Благословенны рожденные под счастливой звездой. Думаю, что в наших интересах попытаться открыть его тайну. Он является пылким сторонником госпожи де Помпадур и маршала Бель-Иля. Братья же Пари ему ненавистны, ибо именно их он склонен обвинять во всех бедствиях, постигших Францию. Он очень охотно и вольно говорит обо всем, что имеет отношение к Франции, начиная с короля и заканчивая шутом».

Тому же адресату Каудербах написал через пять дней, 19 марта:

«Я уже сообщал Вам, монсеньор, в предыдущих письмах о знаменитом Сен-Жермене, в данный момент находящемся в Амстердаме, где он проживает вместе с господином Хоупом. Он встречался с господином Йорком в его доме, беседа продолжалась три часа. Он не поддерживает никаких отношений с господином д'Аффри, заявив, впрочем, мне лично, что здесь он находится с весьма важным поручением. Однако, сказать правду, мне он кажется опрометчивым в своем желании уверить всех в том, что он является уполномоченным посредником. Я отношу его к категории известного Маканаса, которого Вы, Ваша Светлость, могли знать в 1747 году, или же, на худой конец, я сравниваю его с графом Секендорфом, объявившимся в этих краях в прошлом году. Я не удивлюсь, если ему не удастся выполнить свою миссию. Наши датчане слишком тупоголовы, чтобы оценить тонкости и достоинства его натуры. Как бы то ни было, я не сомневаюсь в том, что где-то здесь уже ведутся весьма важные, как мне кажется, переговоры… Этот человек сказал мне, что Франция согласна уступить Гваделупу… если подобной ценой, конечно же, она сможет добиться заключения приемлемого мирного договора. В этом, возможно, и не будет ничего плохого… если Англия, конечно, не прекратит помогать Пруссии… Что Вы думаете по этому поводу?..»

Как видим, новости и слухи в Гааге распространялись весьма быстро, и представители различных дворов старались как можно подробнее узнать, что происходит у союзников и соперников. Таким образом, содержание секретной беседы Сен-Жермена с Йорком стало тотчас же известно Каудербаху.

15 марта[143] прусский посол фон Хеллен пишет королю Фридриху по поводу Сен-Жермена, упомянув, что во время его двухнедельного пребывания в Амстердаме он общался с богатейшими коммерсантами Хоупами, а здесь, в Гааге, беседовал с самыми богатыми португальскими евреями. Ходили слухи, что он приехал сюда для обсуждения условий тридцатимиллионного займа, но собственное его впечатление — что он приехал за чем-то другим. Он заметил, что это необычайный человек говорил очень свободно, казался «настроенным анти-австрийски, в высочайшей степени осуждал Францию за заключение союза с венским двором, и казался величайшим поклонником Вашего Величества. Я сам слышал, как на днях он сказал в присутствии барона фон Райшаха, что Франция поступала недостаточно мудро».

Фон Хеллен, как и фон Райшах, был карьерным дипломатом. И он был удивлен, как Сен-Жермен мог позволить себе так свободно говорить о короле и правительстве, которых он представлял, но объяснение этого в том, что Сен-Жермен не был посланником в обычном смысле этого слова. Он не был французом и не служил французскому королю или правительству. Его намерение сделать для них доброе дело не мешало ему высказать свое мнение, что они поступали недостаточно мудро.

В своем письме Кауницу от 18 марта[144] Райшах написал, что, как полагали, Сен-Жермен, в качестве гарантии, обеспечивающей авансирование очень большой суммы французскому двору, предложил свое состояние и репутацию, приехал он с целью спасти Францию, и уже провел переговоры с Йорком. Из этого Райшах сделал вывод, что можно было не сомневаться, что Сен-Жермен приехал с полномочиями на обсуждение условий заключения мира. Австрийский дипломат заметил, что д’Аффри был заметно встревожен и не мог скрыть свое неудовольствие. В заключение он сообщил, что Сен-Жермен был известен в мире музыки и виртуозно играл на скрипке.

22 марта[145] фон Хеллен написал королю Фридриху о том, что Йорк позволил ему ознакомиться с посланным им в Лондон сообщении о своей беседе с Сен-Жерменом. По-видимому, оно было выслано навстречу письму короля Фридриха, написанному ему 20 марта,[146] в котором он советовал не обращать внимания на слухи о Сен-Жермене, а «наблюдать за самим этим человеком, и как можно внимательнее».

Итак, представители английского, прусского, австрийского дворов осведомлены об истинных целях приезда графа Сен-Жермена для подготовки почвы ведения сепаратных мирных переговоров. Но эти цели сознательно скрыты от французского посла д'Аффри и Шуазёля. Французский посол, который раньше был весьма доброжелателен к Сен-Жермену, постепенно изменил свое отношение, видя, какие успехи делает этот никому не ведомый человек под вымышленным именем в той деятельности, все лавры в которой должны принадлежать ему, д'Аффри. 14 марта он направляет Шуазёлю письмо о действиях Сен-Жермена, так и дышащее завистью, в которой его уличил прозорливый Йорк, и полное злобных выпадов по поводу меркантильности и личной финансовой заинтересованности самого графа в связи с его планом спасения Франции:

«Гаага, 14 марта, 1760 год.

Господин герцог,

Я имел удовольствие ознакомиться с планом господина Сен-Жермена. Я отослал обратно этот план — и, вероятно, при первой возможности скажу ему, что дела подобного сорта не имеют никакого отношения к Министерству, почетным представителем которого являюсь я. Не имея на этот счет никаких распоряжений, я не собираюсь вмешиваться в эти дела и, возможно, попытаюсь своими силами раздобыть кредит для фондов Его Высочества в Амстердаме или же в иных городах Голландии. Думаю, что мне удалось найти причину антипатии господина Сен-Жермена к господам Пари де Монмартель и дю Верни, после того как я ознакомился с проектом Указа, особенно со статьей одиннадцатой или двенадцатой, которая утверждает о необходимости к дальнейшему привлечению «денежных средств». При первом же прочтении эта статья буквально сразила меня наповал, и я заметил господину Сен-Жермену, что эти «денежные средства» могут принести несметное богатство тому, кто будет иметь к ним доступ. Он кратко ответил, что господа Пари знали об этом, добиваясь своего назначения в попечители этого вновь создаваемого фонда. Они, вероятно, согласно его утверждениям, приберут к рукам все финансовые дела королевства. Он же, то есть граф Сен-Жермен, отправился в Голландию с единственной целью — создать компанию, которая была бы способна подобающим образом управлять этим фондом. Думаю, что в таком случае ему весьма неприятно видеть, как это выгодное дельце уходит из рук, которым он предназначил бразды правления этим фондом, в руки чужие.

Господин Сен-Жермен рассказал мне о том, что господин Бентинк Роон недоволен моей сдержанностью и нежеланием говорить с ним о подобных делах. Он добавил, что господин Бентинк уверил его в том, что среди всех англичан является наименее проанглийски настроенным и, будучи истинным патриотом, весьма уважает Францию. Я отвечал господину Сен-Жермену общими фразами, стараясь, тем не менее, дать ему почувствовать, что мне кажется странным то обстоятельство, что господин Бентинк уполномочил его сделать это заявление, и еще более странным, что он вызвался его сделать. Я считаю своим долгом доложить Вам обо всем случившемся между мной и этим человеком».


К несчастью графа Сен-Жермена, письмо от 11 марта, которое он отправил маркизе Помпадур, не дошло до нее. С начала 1760 года Шуазёль был назначен Людовиком XV суперинтендантом почтовой службы и распоряжался ее тайнами.[147] Поэтому, когда письмо пришло в Париж, герцог сразу же его изъял и направил господину д'Аффри следующее сообщение:

«Версаль, 19 марта 1760 г.

Посылаю Вам письмо господина Сен-Жермена госпоже Помпадур, из которого ясно, до какой степени этот человек несуразен. Он — первостатейный авантюрист, который к тому же — я этому свидетель — непроходимо глуп.

Я хочу попросить Вас, чтобы Вы сразу же по получении письма пригласили его к себе домой и сказали ему от моего имени, что я не знаю, как королевский министр, ведающий финансами, отнесется к его поведению, которое носит характер прямого вмешательства в дела Министерства. Что же касается лично меня, то я попрошу Вас предупредить его о том, что если мне станет известно (не важно, каким способом) о его вмешательстве в политические дела, то я найду возможность добиться у короля распоряжения арестовать и посадить его в тюрьму, как только тот вернется во Францию!

Добавьте, что мои намерения абсолютно непреклонны — он может быть в этом уверен, и я сдержу свое слово, если он вынудит меня к этому своим поведением.

После подобного заявления Вам следует попросить его, чтобы он более не показывался в Вашем доме, и с Вашей стороны окажется весьма благоразумным, если Вы ознакомите всех иностранных посланников, банкиров Амстердама и широкую публику с комплиментом в адрес сего несносного авантюриста».[148]


К этому времени Джозеф Йорк должен уже был получить от лорда Холдернесса ответ, ожидаемый им с таким нетерпением. Это письмо от 21 марта, написанное в Уайтхолле,[149] сообщало, что король полностью одобрял его поведение во время беседы с графом Сен-Жерменом:

Копия письма графа Холдернесса генерал-майору Йорку. Секретно.

«Уайтхолл. 21 марта 1760 года.

Сэр,

Имею честь сообщить Вам, что Его Величество всецело одобряет Ваше поведение в беседе с графом Сен-Жерменом, о которой Вы предоставили отчет в Вашем секретном послании от 14 марта.

Король, в частности, с похвалой отзывается об осторожности, проявленной Вами в беседе с ним, побудив его тем самым предъявить Вам два письма от маршала Бель-Иля, которые, как Вы правильно отметили, являлись некоторым образом рекомендацией. Очень хорошо, что беседа с Вашей стороны велась в общих выражениях и в весьма удобном для Вас русле, и если Вам удалось воспоследовать сути полученных Вами наставлений, то, естественно, не возникнет ничего предосудительного, способного повредить интересам Его Величества. Ибо все Вами сказанное в таком случае общеизвестно и не составляет никакой тайны.

Его Величество вполне допускает такую мысль, что граф Сен-Жермен действительно может оказаться уполномоченным некими влиятельными лицами Франции к ведению подобных переговоров. Весьма вероятно, что эта миссия совершается с согласия короля. Мы также заинтересованы в этом, ибо нам важно все то, что способствует скорейшему продвижению к желанной цели. Однако не стоит рисковать продолжением переговоров между одним из полномочных королевских поверенных и такой персоной, какой представляется в этом деле Сен-Жермен. Спешу Вас предупредить, что в ответ на Ваши искренние усилия в этом деле французский двор может счесть необходимым лишить полномочий Сен-Жермена. А по его собственным словам, эти полномочия не известны ни французскому послу в Гааге, ни министру иностранных дел в Версаче, которому хотя и напророчили ту же участь, что выпала на долю кардинала де Берни, тем не менее он все еще остается в силе.

Вот почему Его Величество удовлетворила Ваша тактика в ведении переговоров с графом Сен-Жерменом, о которых Вы сообщили мне в Вашем письме, и Вам надлежит передать ему, что Вы не можете вести диалог с ним по интересующему его вопросу, пока он не представит подлинных доказательств его уполномоченности в этом деле, а также согласия и одобрения Его Величества. Но в то же время Вы должны добавить, что король готов в любое время приложить максимум усилий, чтобы прекратить дальнейшее кровопролитие, а также готов обсудить условия мира, если французский двор уполномочит кого-то должным образом для ведения переговоров по этому вопросу. Кроме того, во избежание недоразумений настаивайте на одном, а именно, что в том случае, если оба монарха придут к согласию по поводу условий мирного договора, французский двор обязан будет согласиться, явно и конфиденциально, на то, что и Ее Величеству Алисе и королю Пруссии будет позволено участвовать в примирительном диалоге.

Можете подчеркнуть, что Англия не будет принимать во внимание мирные проекты, не подкрепленные согласием Его Величества».

По мнению короля Георга II, было вполне вероятно, что Сен-Жермен получил все полномочия от людей, обладающих существенным весом на советах у короля Франции, и возможно, даже от самого Его Христианнейшего Величества. Тем не менее тогда как Йорк был полномочным министром британской короны, французскому министру иностранных дел Шуазёлю поручение Сен-Жермена было неизвестно, и хотя последний, по уверениям Сен-Жермена, уже стоял перед лицом приближающейся отставки, англичанам было очевидно, что если вещи примут другой оборот, то французский король просто отречется от Сен-Жермена и покинет его. Поскольку граф Сен-Жермен все еще не получил ответа на свои мирные инициативы от английского представителя Йорка после нанесенного ему 14 марта визита, он договорился встретиться с Йорком утром 23 марта 1760 года. В этот день Йорк, должно быть, показал письмо Холдернесса Сен-Жермену и попросил его, прежде чем продолжать переговоры, получить от французского короля формальное подтверждение того, что он действительно приехал по его поручению, чтобы не было возможности отказаться от результатов переговоров.

Другими словами, Холдернесс и король Георг совершенно ясно понимали, что все зависело оттого, произойдет или не произойдет переворот во Франции. Но англичане не смогли получить подлинных доказательств того, что Его Христианнейшее Величество знал и поддерживал миссию Сен-Жермена, поскольку в дело вмешался Шуазёль. Задуманный Людовиком и мадам Помпадур переворот не удался, Шуазёль остался у власти и, узнав из перехваченного письма Сен-Жермена о закулисных попытках короля, фаворитки и Бель-Иля изменить внешнюю политику Франции за спиной его как министра иностранных дел, задумал месть, так что Сен-Жермен должен был быть принесен в жертву. Отсюда и его гневное письмо д'Аффри с угрозами в адрес графа.

Дальше события развивались, как в хорошем детективе, поэтому придется отступить от строгой хронологической последовательности и поочередно давать слово каждой из четырех сторон: Шуазёлю и д'Аффри, Йорку и Холдернессу, Каудербаху и князю Голицыну, а также Бентинку ван Роону с их версиями изложения событий. Свое пояснение даст и коротко знакомый с Шуазёлем барон Гляйхен, также осведомленный о некоторых деталях, вероятно, полученных напрямую от Шуазёля.


Следуя полученным от министра иностранных дел инструкциям, д'Аффри действовал в строгом соответствии с ними, о чем и отчитался в обобщающем письме к герцогу Шуазёлю:

«Гаага, 5 апреля, 1760 год.

Господин герцог,

Имею честь ответить ныне на Ваше письмо от девятнадцатого числа прошлого месяца по поводу графа Сен-Жермена. Я не мог сделать это ранее, ибо нескромное поведение (если не сказать большего) этого авантюриста вынудило меня к проведению расследования прежде, чем изложить Вам следующие обстоятельства. Однако его поведение столь вызывающе, что я считаю своим долгом представить сообщение о нем вниманию Его Высочества.

День спустя после получения Вашего письма господин Сен-Жермен, прибывший из Амстердама, явился ко мне с визитом. Его сопровождали шевалье де Брюль и господин Каудербах. Он сказал мне, что эти господа согласились взять его на встречу с графом Головкиным в Рисвик, куда и я также должен буду отправиться. Я сказал господину Сен-Жермену, что прежде его отъезда я хотел бы с ним поговорить, и заявил ему сразу же о сути Ваших претензий к его планам. Он был этим удивлен, и я закончил беседу приглашением явиться ко мне следующим утром в десять часов. Затем я ознакомил господина Каудербаха с содержанием Вашего письма, которое сразу же возымело подобающее действие, и он решил не брать господина Сен-Жермена в Рисвик.

В условленное время господин Сен-Жермен не явился, и я подумал о том, что моего весьма ясного объяснения с ним оказалось достаточно, чтобы он стал более осмотрительным. Возможно даже, что мои слова побудят его покинуть эту страну. А потому я посчитал бесполезным делом выдвигать новые приглашения и решил ограничиться передачей Ваших распоряжений главным министрам и некоторым иностранным посланникам и отписать господину д'Астье в Амстердам, чтобы тот предупредил главных банкиров о предложениях, которые могли последовать от Сен-Жермена.

Господин д’Астье сообщил мне, что господа Томас и Адриан Хоуп были весьма огорчены тем обстоятельством, что им приходится находиться под одной крышей с этим человеком. Они также заявили, что при первой же возможности постараются избавить себя от его общества. Те два пакета от маршала де Бель-Иля, которые Вы изволили направить мне, ясно указывают, что этот человек не придерживается данных ему мною инструкций. Мне кажется, что он может доставить нам много хлопот. Я получил эти письма во вторник и послал господину Сен-Жермену записку с приглашением посетить мой дом в среду утром — он не пришел. А позавчера, в четверг, господин Брауншвейг в присутствии господ Головкина и Райшаха, выслушав заявления с нашей стороны, сказал мне, что он знает о желании Его Величества отослать ко мне письма Сен-Жермена в Версаль, а также уверил меня в том, что в скором времени мне будет доставлена и другая корреспонденция, так как господин Сен-Жермен вел большую переписку с разными лицами с тех пор, как я отказал ему от моего дома. И, наконец, он добавил, что категорически не желает видеть этого проходимца. Ему, оказывается, и в голову не приходило, что он мог встречаться еще с кем-то за его спиной и заниматься всевозможными интригами и заговорами! Если нам не удастся хоть чем-то его дискредитировать, то он будет весьма для нас опасен, особенно в сложившейся ситуации. Такой человек одним только своим появлением способен повернуть вспять или приостановить любые переговоры. Наконец, я понял, что настало время высказать свое мнение, и заявил принцу Людовику; что я уполномочен сообщить ему и господам Головкину и Райшаху о том, что господин Сен-Жермен нами абсолютно дискредитирован, а следовательно, ни в коем случае нельзя полагаться на его слова по поводу наших дел или нашего правительства. Затем я попросил господина Брауншвейга при первой же возможности передать господину Йорку мои соображения по этому поводу. Примерно о том же я заявил вчера утром главе и секретарю правительства.

Возвратившись вчера вечером из Рисвика, я послал Сен-Жермену записку с приглашением посетить мой дом. Его, однако, на месте не оказалось. Как бы то ни было, карточку с приглашением я все же оставил, а через некоторое время еще раз послал за ним, и он наконец явился. Я не стал передавать ему письма господина Бель-Иля, опасаясь, что он попросту их уничтожит. Я лишь сказал ему, что маршал от имени Его Величества уполномочил меня выслушать все, что он имеет мне сообщить. Намой вопрос, касаются ли его инициативы нашей армии, флота или финансов, он ответил отрицательно. «В таком случае, — сказал я, — Вы, по всей видимости, хотите говорить о политике». И тогда я выложил все перспективы, которые уготованы ему в случае возвращения во Францию. Сначала он никак не отреагировал на мое заявление. Затем же удивление и досада мало-помалу охватили его. Однако несмотря на всю нервозность он не выглядел человеком, который осознал свою вину и желает расстаться со своими планами. Поэтому на прощанье я вновь очень серьезно предупредил его о том, что если он снова начнет вмешиваться в дела и интересы Его Величества, то я не смогу скрыть этого от Вас, а также публично заявлю о том, что его действия не находят ни малейшей поддержки со стороны Его Величества и министерства. Завершив дело, о котором я докладывал Вам в моей депеше под номером 575, я сразу же отправился на встречу с мистером Йорком. Я спросил его о том, не приходил ли к нему Сен-Жермен. Он ответил, что даже дважды. В первый свой визит они говорили о мире, на что мистер Йорк отвечал общими фразами об истинном желании Англии завершить войну. Далее господин Йорк сказал, что во время второй встречи он (Йорк) был более уверен в себе, чем при первой, так как на этот раз ему было уже известно, что Сен-Жермена не признал официальный представитель (то есть я). Затем он добавил, что герцог Ньюкаслский в ответ на его письмо, содержащее отчет о первым визите этого человека, просит передать, что мирные инициативы со стороны Франции будут всегда приветствоваться в Лондоне, из каких бы источников они ни исходили. Однако я не знаю, довел ли господин Йорк ответ до сведения упомянутой особы.

Прошу Вас, господин герцог, сообщить содержание этой депеши маршалу де Бель-Илю, который, я уверен, прекратит всяческую переписку с человеком, чье поведение выходит за рамки дипломатического этикета. Я пошлю с этой почтой пакет для господина Бель-Иля, где будут находиться вместе с моим письмом и те два, что он посылал мне для господина Сен-Жермена.

Осмелюсь доложить Вам, что господин Сен-Жермен пытается всех уверить, в том числе и меня, что Его Величество был с ним в таких доверительных отношениях, что предоставил в его распоряжение замок Шамбор на тех же условиях, что и в свое время маршалу де Саксу, впрочем, без годового дохода с замка… от которого, по его уверению, он сам отказался».


Вот как видятся и оцениваются эти действия самим Каудербахом и его корреспондентом Голицыным в их зашифрованной переписке. Заметим, что если вначале они весьма благожелательны, то после действий французской дипломатии оценки Сен-Жермену даются весьма нелицеприятные. Вот некоторые избранные места из их переписки:

Выдержка из письма князя Голицына господину Каудербаху:

«Лондон, 25 марта 1760 года.

Мне известно, что у графа Сен-Жермена хорошая репутация. Этот необычный человек находился некоторое время в Англии, и мне, право, трудно сказать, нравилось ли ему здесь. Он, видимо, ведет переписку кое с кем из жителей этих краев. Один из них утверждает, что поводом путешествия графа в Голландию послужил чисто финансовый интерес…»


Копия письма господина Каудербаха князю Голицыну.

«Гаага, 28 марта 1760 года.

Здесь много говорят о тайных переговорах между Англией и Францией, и, судя по всему, есть веские основания полагать, что это правда. Мне достоверно известно, что господа д’Аффри и Йорк разными путями добрались-таки до места встречи в Буа, где, вероятно, и состоялась их беседа. Мне также известно, что они встречались повторно в Рисвике. Теперь вы вправе оценить значимость этих встреч.

Пруссаки заявляют во всеуслышание, что если две ныне царствующие императрицы не склонятся к миру, то Франция пойдет собственным путем. Надеюсь, что с их стороны это всего лишь предположение. Господин Райшах говорит, что бояться нечего, ибо он уверен в абсолютном согласии между его двором и Францией. Однако я не совсем согласен с этим предположением.

Я уже говорил Вам о графе Сен-Жермене, ныне находящемся здесь. Господин д'Аффри, приняв его у себя в доме, где раньше тот неоднократно бывал, только что отказал ему в гостеприимстве, выполняя распоряжение своего двора, и поспешил известить о этом всех нас. Господин Сен-Жермен говорит, однако, что этот приказ исходит от господина Шуазёля, что он обвиняется во вмешательстве в дела, касающиеся мирных переговоров, и что он действительно посылал отчет о некоторых предположениях, обнаруженных им в беседе с господином Йорком, маршалу Бель-Илю, доверительные письма которого он всем нам показывал. Он заявил во всеуслышание, что господин д'Аффри пренебрег неким влиятельным лицом, которое могло оказаться чрезвычайно полезным. Эта история произвела здесь сенсацию. Вполне очевидно, что у господина Сен-Жермена имеется паспорт, подписанный королем Франции, который питает к нему симпатию. Именно по поручению этого монарха и находится господин граф в Голландии. Также очевидно, что он выполняет важную миссию, результат которой ожидается с нетерпением господином Бель-Илем, что недвусмысленно явствует из его писем. Госпожа де Помпадур, защитником которой является господин Сен-Жермен, тоже, вероятно, проявляет интерес к этому делу. Однако, как я думаю, этот джентльмен не слишком осторожен по отношению к господину д'Аффри, и сказать Вам правду, он кажется мне скорее глупцом. Я прошу Вашу Светлость сохранить эти подробности в тайне, ибо мне, наверное, не следует вмешиваться в эти истории…»


Копия письма князя Голицына господину Каудербаху.

«Лондон, 1 апреля 1760 года.

…Мне непонятно, на чем строятся, согласно Вашим заявлениям, сепаратные переговоры между Англией и Францией. Здесь нам не довелось слышать еще ни одного намека на подобные вещи, однако, если дело обстоит именно так, как Вы говорите, то я постараюсь что-нибудь узнать об этом. Что касается упомянутых променадов в Буа и Рисвик, то эти события отнюдь не являются достаточными основаниями для того, чтобы верить подобным слухам. Скорее всего речь идет о предположениях, с одной стороны, и о неосторожности — с другой. Тем не менее каким бы невинным ни представлялось подобное поведение, все же оно, осмелюсь сказать, очень странно в сложившихся обстоятельствах. Однако вряд ли стоит придавать серьезное значение этим искренним и доверительным проявлениям чувств, которые способны ввести в заблуждение наблюдателя от преувеличения значимости этих бесед, хотя на самом деле это всего лишь попытки одного из дворов скрыть истинное положение дел. Предположения подобного рода, все чаще звучащие здесь, в конце концов станут всеобщим достоянием.

Что же касается речей пруссаков, то я рекомендую не обращать на них никакого внимания, ибо все то, что они говорят об обеих императрицах и Франции, стремящейся к миру, абсолютно не заслуживает доверия. Весь мир ныне в равной степени желает заключения мира, но мира стабильного и на честных условиях. Поведение графа д'Аффри, послушного воле своего двора, по отношению к графу Сен-Жермену, отказавшемуся от попыток вмешательства в мирные переговоры без участия всех союзных дворов, в достаточной степени подтверждает ложность слухов о сепаратных переговорах, о которых я говорил выше. Граф Сен-Жермен повсюду считался кем-то вроде образованного авантюриста. Здесь, из-за своей неосторожности и безрассудного поведения, он был принят за шпиона и подвергся соответствующему обращению. Что же касается меня, то я, как и Вы, склонен считать его не очень разумным человеком…»


В то время как саксонский посланник польского двора в Гааге и посол России в Лондоне обмениваются догадками и предположениями, почерпнув пищу для размышлений из слухов, английская сторона обменивается секретными письмами, лейтмотив которых — проявлять мудрую осторожность, выжидать, отделываясь общими словами, и не торопиться с выводами, пока не будет убедительных доказательств намерений французской стороны, расстановки сил во французском кабинете, политической линии и полномочий того, кто будет эту линию проводить.

Джозеф Йорк — графу Холдернессу. (Секретно.)

«Гаага, 25 марта 1760 года.

Милостивый Государь,

сегодня я получил посланное с нарочным Ваше секретное письмо от двадцать первого числа. Вы, вероятно, понимаете, каким счастьем было для меня узнать об одобрении Его Величеством моей тактики в переговорах с графом Сен-Жерменом. Я благодарен Вашей Милости за предоставленную информацию, ибо, как Вы понимаете, при приближении к делам такого характера всегда возникают определенные опасения. Имея ныне ясные и исчерпывающие распоряжения Его Величества, я сию же минуту приступлю к их исполнению и сегодня же вечером начну действовать. Я дам знать господину Сен-Жермену, который находится сейчас в Амстердаме, о том, что у меня есть для него новости. Я постараюсь, по возможности, ясно и доходчиво объяснить ему все то, что Вы мне предписываете, и попытаюсь вести разговор вокруг той стороны дела, по поводу которой я уже имею указания, уходя от обсуждения вопросов, пока не оговоренных инструкцией Его Величества. Во всяком случае, Вы будете немедленно проинформированы обо всех подробностях диалога. Имею честь оставаться с неизменным к Вам великим уважением…»


Граф Холдернесс — генералу Йорку. (Секретно.)

«Уайтхолл, 28 марта 1760 года.

Сэр, по тону Ваших писем и других источников информации Его Величество понял, что герцог Шуазёльский является наибольшим из всех влиятельных лиц версальского двора противником мирных переговоров. За это говорит его приверженность к союзу с австрийской короной. Однако не имея возможности открыто противостоять набирающему силу движению за мирное урегулирование конфликта и в то же время опасаясь окончательно лишиться в случае поражения места за столом переговоров, он предписал господину д'Аффри действовать и говорить в той манере, которую мы с Вами уже имели возможность почувствовать. Надеясь на то, что это (мирные переговоры) произойдет нескоро, он, по всей видимости, будет прилагать все усилия к тому, чтобы их предотвратить, уполномочив начать переговоры человека, заведомо не способного к их проведению, и постарается сделать все возможное, чтобы он оставался в центре событий до приезда господина Фуэнтэса, который ожидается не ранее, чем через два месяца. Однако, несмотря на то что господин Шуазёль пытается навязать королю свою точку зрения, монарх разумно полагает, что предложение господина д'Аффри невозможно не поддержать, и что ему следует послать такой же ответ, что и накануне господину Сен-Жермену. И, как Вы уже успели заметить из моих писем, эти обстоятельства не меняют сути намеков господина д'Аффри на то, что следовало бы кого-то направить в Лондон. Вам надлежит заметить, что король не будет препятствовать этому, если, конечно же, будет выбрана подходящая особа для выполнения этого поручения. Однако Его Величество не хочет назначать на пост официального представителя Франции никого из своих подданных… Король вполне допускает, что граф Сен-Жермен уполномочен вести с Вами переговоры, и даже то, что его миссия не известна герцогу Шуазёльскому. Однако, по всей видимости, министр расценивает ответ господину д'Аффри формальным обращением Его Величества к тем лицам, которые имеют влияние на господина Сен-Жермена. Поэтому король полагает, что им обоим (Сен-Жермену и д'Аффри) следует дать единый по форме ответ. Однако король не желает пренебрегать кем-либо из них. Следовательно, Вам предстоит при первой же возможности вступить в переговоры с господином д'Аффри. Это письмо, как и прочая корреспонденция, написано в мнимой манере. Поэтому Вы можете прочитать его этому господину и даже показать строки, которые подчеркнуты мной».


Джозеф Йорк — графу Холдернессу. (Секретно.)

«Гаага, 28 марта 1760 года.

Милостивый Государь, вчера утром, узнав о моем желании переговорить, ко мне явился граф Сен-Жермен. Я открыто выразил ему свое мнение по поводу невозможности дальнейшего углубления в детали обсуждаемого нами вопроса, пока он не предъявит мне истинные доказательства своих полномочий со стороны Его Христианнейшего Величества, которых требует сложившаяся ситуация. Я сказал, что являюсь уполномоченным для ведения подобных дел. А он — нет. Поэтому все, им сказанное, не может быть принято всерьез. Те же заявления, что сделал я, подкреплены авторитетом моего короля, интересы которого я представляю. На этом я упорно настаивал, предоставляя ему тем временем возможность изыскать средства для вступления в переговоры, и тем самым я точно выполнил указания, содержащиеся в Вашем секретном письме от двадцать первого числа. Затем я добавил, что, очевидно, двор Франции не имеет единого мнения на этот счет. Со своей стороны, мы не могли бы иметь дело с несколькими представителями, среди которых были бы как уполномоченные, так и нет. Видимо, ему известно о великодушном первом шаге нашего короля к открытию конгресса. Вместе с тем Его Величество поручил мне начать переговоры с господином д'Аффри, и, по моему мнению, нет необходимости объяснять, что мы вправе приостановить диалог, если не встретим понимания с противоположной стороны…

Будучи убежден в искренности его желания содействовать этому благородному начинанию и на основании предоставленных мне верительных писем, я сказал ему, что у меня есть королевское разрешение рассказать о намерении Его Величества примириться с королем Франции. Это заявление показывает искренность Его Величества.

Вслед за этим я прочитал ему Ваше письмо и, к его удовольствию, позволил выписать последнюю его часть, что не противоречило желанию Его Величества.

Вот пока все, что касается полученных мною распоряжений. Однако после отправки моего последнего письма произошло событие, имеющее отношение к графу Сен-Жермену, которого господин д'Аффри (не знавший о нашей беседе) упоминал в довольно развязанных выражениях. Я же, со своей стороны, заинтересовался этой историей. Ее содержание я и предлагаю Вашему вниманию.

В воскресенье господин д’Аффри принял нарочного от герцога Шуазёльского с распоряжениями, ясно указывающими на то, что господин Сен-Жермен не наделялся полномочиями со стороны французского двора и вследствие этого он (господин д’Аффри) должен передать Сен-Жермену, чтобы тот не посещал более его дома, пригрозив ему в противном случае скверными последствиями.

С этим распоряжением господин д'Аффри ознакомил господина Сен-Жермена во вторник, призвав того именем французского короля подчиниться им. Однако господин Сен-Жермен пожелал увидеть этот приказ своими глазами, ибо он не мог представить себе существования такового. На это господин д'Аффри ответил уклончиво, что распоряжение исходит, собственно, не совсем от короля, а от герцога Шуазёльского, министра иностранных дел. Граф Сен-Жермен искренне протестовал по этому поводу. В то же самое время господин д’Аффри выразил желание продолжить разговор на следующий день. Однако господин Сен-Жермен отказался, не желая доставлять послу неприятности, которые могли случиться от нарушения полученных распоряжений. Господин д‘Аффри уступил и признался, что эти распоряжения своим появлением обязаны не известному ему по содержанию письму господина Сен-Жермена к госпоже де Помпадур, которое, по его словам, произвело фурор в Версале. Господин Сен-Жермен еще раз напомнил ему о верительных письмах, предъявленных им по прибытии, а также о том, что полномочия его никем не опровергнуты. Он сказал, что не испытывает ни малейшего стыда или же чувства неловкости по поводу всех когда-либо написанных им писем. Проявив таким образом холодность по отношению к послу; он раскланялся и вышел. Несмотря на это господин д'Аффри не далее как вчера вновь посылал за ним и выражал нетерпение, желая встретиться, и даже беспокойство по поводу его здоровья. Появился ли он у него с тех пор, не знаю. Этот эпизод в истории графа Сен-Жермена не стал для меня неожиданностью, да и вряд ли когда-нибудь могущественному французскому министру удастся положить конец странствиям этого графа. Мне, как бы то ни было, любопытно было знать, что он намерен делать в создавшемся положении для осуществления намеченного плана. Вот тут-то, как я полагаю, впервые он немного заколебался. Не могу сказать, что послужило причиной его колебаний: может быть, страх преследований со стороны герцога Шуазёльского, а может быть, равнодушие французского короля или неуверенность фаворитки. Однако мне показалось, что он сомневается насчет того, сможет ли преодолеть сопротивление герцога Шуазёльского в деле подписания мирного договора.

Я не считал себя вправе указывать ему выход из создавшегося положения, и поэтому ограничился высказыванием о том, что это дело со стороны мне кажется очень деликатным. Оно может поставить в нелегкое положение его покровителей. После этого я спросил его, что он намерен предпринять по этому поводу и не собирается ли он лично отправиться в Версаль. Он ответил отрицательно, так как в создавшейся ситуации его немедленно вышлют из страны, и кроме неприятностей, из этого ничего не выйдет. Однако он считает необходимым послать слугу с тремя письмами, одно из которых — маршалу Бель-Илю, другое — госпоже де Помпадур и третье — графу де Клермону, благородному дворянину, которого он упомянул при мне впервые как своего близкого друга и особу, весьма приближенную к Его Величеству королю Франции. Это граф пользовался большим доверием короля и являлся убежденным сторонником немедленного примирения с Англией. Пытаясь предупредить вероятные подозрения с моей стороны о подлинности этих слов, он тут же предъявил мне письмо этого человека от четырнадцатого числа, где он выражает графу Сен-Жермену сердечные и дружеские чувства с сожалением о разлуке и желанием его скорейшего возвращения. У него, без всякого сомнения, есть и другие письма от упомянутых особ. Писем от госпожи де Помпадур он не ждал, ибо, как было условлено, она не должна была сообщать ему о государственных делах, хотя с его стороны подобное не возбранялось, а, напротив, даже предполагалось.

Все это вполне правдоподобно, однако требует дополнительных доказательств. Между тем очевидно, что эти французские министры противодействуют друг другу, и, конечно же, придерживаются различных точек зрения на этот счет. Какая из них победит, нам сложно предугадать. Однако в интересах Его Величества будет любым способом выразить свою точку зрения при французском дворе.

Любезность господина д'Аффри по отношению к графу Сен-Жермену, после того как тот ознакомился с распоряжением герцога Шуазёльского, не иссякла, что и неудивительно, поскольку он узнал о близких отношениях господина Сен-Жермена с маршалом Бель-Ил ем и увидел у графа французский королевский паспорт. Думаю, что постепенно нам удастся раскрыть эту тайну. И я, безусловно, сообщу Вашей Светлости о деталях этого дела. Ядам понять господину Сен-Жермену, что он или кто другой, будучи надлежащим образом уполномочен, встретит весьма радушный прием в Англии. Однако в настоящем главное препятствие, способное приостановить процесс сближения, мы видим в отсутствии надлежащих и достаточных полномочий…»


Джозеф Йорк — графу Холдернессу. (Секретно.)

«Гаага, 8 апреля 1760 года.

Милостивый Государь,

Отвечу на все Ваши письма вплоть до двадцать восьмого числа прошлого месяца, а также на секретные письма от первого числа…

Господин Сен-Жермен все еще находится в Гааге. Однако до этого момента он не предъявил мне ничего новенького, и весьма вероятно, что после шума, который наделало его первое письмо, никто не хочет брать на себя смелость вступать с ним в прямую переписку из боязни гонений со стороны герцога Шуазёльского, в интересы которого явно не входит подобный ход событий. Господин д’Аффри предполагает, что французский министр, якобы, страстно желает мира, ибо таково стремление Его Христианнейшего Величества, а сей министр беззаветно предан своему Властителю и покорно выполняет его волю. Во всяком случае, осторожность, с которой французский посол высказывается о посланниках своих союзников здесь, боязливая предупредительность его поведения и явное нежелание, чтобы кто-нибудь знал о нашей встрече, а также некоторые выражения, которые обронил он по поводу союзников, — все это склоняет меня к мысли о том, что мирный договор действительно является целью Франции, где, вероятно, миролюбивые силы начинают брать верх. Однако нам следует дождаться ответа на мое недавно сделанное сообщение, которое в высшей степени искренне. Если же с их стороны мы не увидим достаточно ясных ответных шагов и реакции на это сообщение, то у нас не останется никаких сомнений, что они желают попытать счастья на полях сражений.

Я бесконечно признателен Вам, Ваша Светлость, за высокую оценку моих скромных усилий в этом деле. Я же выражаю свою безграничную преданность Его Величеству и его верноподданным и ожидаю дальнейших распоряжений по этому деликатнейшему делу…»


А вот что записывает в свой дневник Бентинк ван Роон на основании увиденного и услышанного им по поводу изложенных выше событий.


Среда, 26 марта 1760 года.

…Он решил в понедельник нанести визит господину д'Аффри, намекнувшему на получение ответа из Версаля с распоряжениями сообщить ему (Сен-Жермену), что положение его при дворе заметно пошатнулось после письма к госпоже де Помпадур. Он слишком запутался в своих делах! Именем короля ему (Сен-Жермену) прямо указали на то, чтобы он не вмешивался не в свои дела! По его словам, д'Аффри угрожал ему, вынуждая к бегству, а также заявил, что ему запрещено видеться с ним (Сен-Жерменом) и предписано отказать от дома! Выслушав все это до конца, он (Сен-Жермен) ответил, что «если кто-то и находится в затруднительном положении, то это господин д'Аффри… что же касается распоряжений от имени короля, то он (Сен-Жермен) не является подданным Его Величества, поэтому король вообще не имеет никакого права приказывать ему. Кроме того, он уверен в том, что господин Шуазёль написал все это сам, а король, вероятнее всего, даже не знает об этом! Если же ему предъявят распоряжение, составленное лично королем, то только тогда он поверит его подлинности, но не иначе…» Он (Сен-Жермен) сказал мне, что написал для господина д'Аффри «Памятную записку», которую он прочитал мне вслух. Когда он закончил чтение, мы не удержались от смеха, предвкушая, какое впечатление должен произвести на д'Аффри этот документ. Последнего он назвал глупцом, бедолагой и сказал, что «бедняга д'Аффри взял себе в голову, что может напугать меня. Однако… он не на того напал, ибо я не обращаю внимания ни на лесть, ни на ругань, ни на угрозы, ни на обещания. У меня нет иных целей, кроме блага человечества, которому я буду служить по мере моих сил. Король хорошо понимает, что я не боюсь ни д'Аффри, ни Шуазёля».


Четверг, 27 марта 1760 года.

Граф Сен-Жермен сказал мне по секрету, поскольку «не желает ничего скрывать от меня», что провел этот день в обществе господина Йорка, который показал ему ответы герцога Ньюкаслского, господина Питта и лорда Холдернесса из Англии, датированные двадцать первым числом, которые дошли до него двадцать пятого. Эти письма касаются тем, которые затрагивает господин Йорк в своей корреспонденции к ним, в частности, бесед с Сен-Жерменом. Затем он прочитал мне три маленькие заметки. В одной из них господин Йорк выражает свое желание побеседовать с ним и сообщает, что может потребоваться от графа для доверительной беседы. Кроме безупречной репутации сторон… конкретно требовалось, чтобы он (Сен-Жермен) был «официально уполномочен» или что-то в этом роде, так как тогда обстоятельства не будут препятствовать ведению открытого диалога.

Он (Сен-Жермен) сказал мне, что господин Йорк ознакомил его с оригиналами писем вышеупомянутых министров. Почерк этих людей, кроме господина Питта, был ему знаком. Содержание писем составляли в основном хвалебные эпитеты по отношению к адресату…

…Несмотря ни на что, господин д'Аффри ныне беспомощен, и он (Сен-Жермен) взял в свои собственные руки все дела по заключению мирного договора. Единственным препятствием на его пути все еще остается господин Шуазёль, который, тем не менее, «безусловно, потерпит крах, явно перегибая палку в деле поиска выгоды как для всей Европы в целом, так и для Франции в частности». По этому поводу я заметил, что не мешало бы иметь в своих руках нечто, что могло бы сдерживать активность господина Шуазёля. Он спросил меня, что я думаю по этому поводу (как будто я мог знать все тайны французского двора, а также слабые и сильные стороны этой нации!). Я ответил, что «…именно на его плечи ляжет вся тяжесть поиска выхода из создавшегося положения» и так далее… Он, видимо, не удовлетворился моим ответом и сказал, что от Шуазёля, которого нельзя сбрасывать со счетов, не следует ждать ничего конструктивного, ибо трудно предположить, что он искренне желает мира…


Понедельник, 31 марта 1760 года.

…Он сказач мне, что у него есть нечто, что «повергнет господина Шуазёля во прах», ибо все честные люди Франции искренне желают мира… Только один господин Шуазёль по-прежнему хочет продолжать войну… Однако в его распоряжении имеется мощное оружие против Шуазёля, которое упоминается в письмах господина Йорка (оригиналы этих писем находятся у него). Это средство можно при необходимости использовать в игре против господина Шуазёля, который для него не страшен… Он также сказал, что господин д'Аффри — бессловесный раб господина Шуазёля… он добавил, что господин Шуазёль не осмелится скрывать письма, о которых уже известно госпоже де Помпадур и маршалу де Бель-Илю».


Лишь 5 апреля 1760 года, после того как господин д'Аффри несколько раз его вызывал, граф Сен-Жермен согласился побеседовать с ним.

Тем временем герцог Шуазёль выступал перед королевским Советом. И на это выступление проливает свет сообщение барона Гляйхена о триумфе Шуазёля: д’Аффри «…горько упрекнул Шуазёля за предательство старого друга своего отца и подрыв авторитета посла в угоду подписания мирного договора за его спиной. Герцог Шуазёльский немедленно отправил гонца назад с приказом господину д’Аффри потребовать у статс-генерала ареста Сен-Жермена, чтобы затем доставить его, связанного по рукам и ногам, в Бастилию. На следующий день герцог Шуазёльский представил в Совете депешу господина д'Аффри, а затем прочитал свой ответ. Он бросил уничтожающий взгляд на своих коллег и, переведя его на короля и маршала Бель-Иля, добавил:

«Если я не нашел времени для того, чтобы лично исполнить распоряжение короля, то причиной тому моя уверенность в том, что ни один из вас не осмелится, в достаточной степени, проявить желание к подписанию мирного договора без ведома на то королевского министра иностранных дел!»

Ему был ведом принцип, установленный раз и навсегда королем, согласно которому министр одного департамента не должен был вмешиваться в дела другого. Все обернулось так, как он и предвидел. Король, словно провинившийся ребенок, потупил взор. Маршал не осмелился вставить ни слова. Действия герцога Шуазёльского были таким образом одобрены…».[150]


Воодушевленный чувством собственной правоты, герцог Шуазёль тут же отослал г. д'Аффри следующие инструкции:

«Версаль, 11 апреля 1760 г.

… Король приказал мне срочно сообщить Вам, чтобы Вы дезавуировали самым унизительным и выразительным образом, словом и действием, так называемого графа Сен-Жермена, перед всеми, во всех Соединенных Провинциях, кого Вы подозреваете в том, что они знакомы с этим плутом. К тому же Его Величество просит Вас добиться от Генеральных Штатов этого государства, чтобы, из дружбы к Его Величеству этого человека арестовали, дабы его могли препроводить во Францию, где он будет наказан в соответствии с его виной. Царствующие особы и общественное благо заинтересованы в том, чтобы пресекалась наглость подобных мошенников, задумавших решать без на то поручения государственные дела такой страны, как Франция. Я считаю, что подобный случай заслуживает не меньшего внимания, чем требование выдачи любого злоумышленника. В связи с этим король надеется, что после Вашего доклада господина Сен-Жермена арестуют и препроводят с надлежащей охраной в Лилль.

Признаюсь, я прежде думал, что Вы симпатизировали ему и, возможно, поэтому был не слишком осторожен, когда приказал Вам хорошенько отругать его после последней Вашей беседы с ним.

То, что Вы рассказали мне о Шамборе, есть нелепица чистой воды.

Итак, король искренне желает, чтобы этот авантюрист был окончательно дискредитирован в Соединенных Провинциях, а по возможности и наказан, ибо его поступок того заслуживает. Его Величество обязал меня довести до Вашего сведения, что Вы наделяетесь всеми необходимыми полномочиями для выполнения этого поручения.

P.S. Нельзя ли, помимо обращения к штатс-генералу с просьбой об аресте Сен-Жермена, попытаться поместить статейку в датской газете, где можно описать все похождения этого мошенника? Это послужит уроком для самозванцев. Король одобрил мой план, Вам же остается его выполнить, если, конечно же, Вы считаете, что Ваших сил будет для этого достаточно».[151]


Господин д’Аффри тут же последовал инструкциям Шуазёля и оповестил ведущих министров Республики и тех немногих иностранных представителей, которые находились в Гааге, а затем сел писать обращение к Генеральным Штатам Голландии. Сохранился черновик этой обличительной речи:

«Черновик Представления Общему собранию с обличительными материалами против так называемого графа Сен-Жермена и требованием его ареста и экстрадиции.

Милостивые государи,

Этот человек, величающий себя графом Сен-Жерменом, злоупотребил доверием короля, великодушно предоставившего ему убежище в своем королевстве.

Некоторое время тому назад он появился в Голландии, а совсем недавно в Гааге, где без всяких на то полномочий со стороны Его Величества или же министра иностранных дел этот самонадеянный человек объявил себя посланником короля, которому доверено обсуждение дел, имеющих непосредственное отношение к интересам государства. Король уполномочил меня довести до вашего сведения, милостивые государи, этот факт, дабы никто в ваших владениях не был введен в заблуждение этим самозванцем. Его Величество поручил мне заявить во всеуслышание о том, что он осуждает действия этого авантюриста как человека бесчестного и неблагодарного, который позволил себе, заручившись якобы поддержкой премьер-министра, вмешаться в управление страной со свойственным ему невежеством, нагло и авантюрно, заявляя себя уполномоченным к ведению наиболее важных дел, составляющих чрезвычайный интерес короля Франции.

Его Величество не сомневается в том, что вами, милостивые государи, будет оказана справедливая поддержка его требованиям, которую он ожидает от вас, надеясь на наши дружественные и добрососедские отношения. Его Величество с нетерпением ожидает от вас решений, которые позволили бы добиться ареста так называемого графа Сен-Жермена и препровождения его в Антверпен, откуда он бы был переправлен во Францию.

Искренне надеюсь на то, что вы, милостивые государи, окажете мне честь, приняв мою просьбу к немедленному исполнению».


Этот черновик д'Аффри приложил к своему письму герцогу Шуазёлю, пытаясь оправдаться в том, что не смог выполнить поручение об аресте Сен-Жермена:

«Гаага, 17 апреля 1760 года.

Господин герцог, желая предоставить Вам наиболее полный отчет о предпринятых мною действиях по выполнению распоряжений Его Величества относительно так называемого графа Сен-Жермена, я решил повременить с последним отправлением. Вчера я был у главы правительства и передач все то, что Вы просили меня довести до его сведения по поводу нашего авантюриста. После этого именем Его Величества я потребовал ареста и экстрадиции последнего.

Глава правительства, видимо, был сильно удивлен происшедшим. Однако, как бы то ни было, пообещал мне сделать все, от него зависящее.

Герцог Брауншвейгский сказал мне, что не желал бы открыто фигурировать в этих акциях. Однако он охотно окажет нам косвенное содействие, ибо его желание разоблачить авантюриста вполне совпадает с нашими намерениями.

Секретарь правительства выразил мне свое согласие с тем, что этот человек должен быть выдан Франции. Однако, по его словам, это дело будет рассматриваться в Комитете советников, самой влиятельной структуре в Голландии, а так как его председателем является господин Бентинк, то можно предположить, что Сен-Жермену скорее всего удастся бежать, а впоследствии так оно и вышло.

Вчера вечером я ожидал новостей об этом деле, когда меня посетил с визитом господин Каудербах. С порога он спросил, знаю ли я об отъезде господина Сен-Жермена. Я ответил: «Нет». Тогда он рассказал, что позапрошлым вечером, между семью и восемью часами, господина Бентинка видели входящим в дом авантюриста и покидающим его в девять часов. Затем этот же дом посетил господин Пик ван Цолен. Он, однако, пробыл там недолго. После этого туда снова прибыл господин Бентинк. Было это уже между девятью и десятью часами. Он пробыл там довольно долго и вышел далеко за полночь. Каудербах также рассказал мне, что господин Сен-Жермен, проводив гостей, отправился спать и в пять утра уже пил чай. Вскоре после этого в дом прибыл лакей господина Бентинка, а возле дома уже стоял запряженный четверкой лошадей наемный экипаж, в который и сел этот мошенник. Однако хозяин затрудняется ответить, в какую сторону он уехал. Не может он припомнить и того, отправился ли лакей господина Бентинка с проходимцем или же нет.

Отъезд его был столь спешен, что он оставил в доме хозяина свою шпагу, пояс, множество серебряных и оловянных кубков и несколько пузырьков неведомой жидкости. Я едва сдерживался, чтобы не вылить на господина Каудербаха все свое негодование в связи с поведением господина Бентинка. Я ничего не сказал ему и о моих хлопотах по поводу рекламации и экстрадиции, а только сдержанно спросил его, уверен ли он в этой информации. Он сказал, что подробности ему известны от хозяина-саксонца того дома, где останавливался господин Сен-Жермен. Он предложил привести его. Мы послали за ним, и тот пришел и подтвердил все, что рассказал мне господин Каудербах.

Когда господин Каудербах удалился, я послал записку главе правительства с просьбой о встрече. Он только что вернулся домой со званого обеда, который состоялся в семь часов вечера, а потому отложил встречу со мной до девяти часов утра. Я пришел к нему и сразу же спросил о новостях в деле господина Сен-Жермена. Он ответил, что может отвечать только лишь за себя, и добавил, что мне необходимо представить петицию господину Бентинку, президенту Комитета советников. Он полагает, что этот государственный орган, возможно, согласится на арест господина Сен-Жермена, однако вряд ли пойдет на его экстрадицию, пока не будет получена соответствующая санкция от властных структур Голландии ближайшего созыва. Я ответил, что не стану предоставлять материалы господину Бентинку и пояснил причину моего нежелания. Затем я рассказал о подробностях отъезда господина Сен-Жермена и о том, что ему предшествовало, исключая, впрочем, обстоятельства, которые могли бы бросить тень на хозяина дома, поэтому изложил все детали этого дела с целью убедить собеседника в том, что эти факты добыты моими соглядатаями, которые вели наблюдение за Бентинком. Услышанное, как мне показалось, вызвало в нем чувство искреннего негодования. Я сказал, что в бегстве этого авантюриста главную роль сыграла Гаага. Он же, возможно, будет искать убежища в Амстердаме, поэтому-то я и собираюсь сейчас же известить об этом нашего флотского интенданта — господина д'Астье — и именем Его Величества потребовать ареста проходимца с дальнейшим содержанием под стражей до тех пор, пока не будут получены окончательные распоряжения по этому поводу. Я действительно написал ему письмо, копию которого прилагаю к этому посланию. Затем я сказал секретарю правительства, что авантюрист, возможно, будет искать убежище в какой-нибудь другой провинции, поэтому я обязан испросить разрешения Его Величества на вручение петиции Его Высочеству штатс-генералу. Итак, если какая-нибудь из голландских провинций откажет нам в содействии или даже попытается помочь бегству господина Сен-Жермена, мы будем немедленно извещены о том, где его искать, и смею надеяться на то, что если он вдруг будет найден в Англии или еще где-нибудь, то, безусловно, будет выдан нам, чтобы разрушить шаткое равновесие, из которого может сложиться приемлемый для всех мирный договор. Мои слова, по всей видимости, оказали на секретаря правительства нужное действие, и я бы не удивился, если бы мошенника тут же арестовали в Амстердаме. Однако, как мне думается, его давно уже там нет. Вполне возможно, что он достиг-таки границ республики. Представление, которое с Вашего разрешения я намерен передать штатс-генералу и черновик которого я приложил к письму, может принести желаемый результат, если же, конечно, Его Величество одобрит его, так как я хочу напечатать это заявление во всех газетах и думаю, что отдача не заставит себя долго ждать. Спешу сообщить, что в этом заявлении мне удалось заклеймить этого авантюриста в достаточно сильных выражениях, от которых ему нескоро удастся оправиться. Этим приговором я ославлю его на всю Европу.

Думаю, что проходимец ограничен в средствах. Он взял взаймы у еврея Боаса две тысячи флоринов под залог трех — уж не знаю, настоящих или фальшивых — опалов, вложенных в запечатанный конверт. Эти две тысячи флоринов должны быть возвращены двадцать пятого числа, и Боас сказал вчера господину Каудербаху, что если денежные векселя не будут погашены двадцать пятого числа, то он сразу же пустит опалы с молотка. По отношению к господину Бентинку я решил действовать согласно Вашим указаниям из последнего письма. Мое отношение к этому человеку останется неизменным до тех пор, пока Его Высочество не соизволит снабдить меня новыми распоряжениями на сей счет; и если мне удастся встретить его в один из этих дней, я буду говорить с ним о господине Сен-Жермене и об его отъезде, стараясь не выдать себя, и вместе с тем попытаюсь склонить его к полному отречению от своего поведения и связи с авантюристом».

В начале письма идет рассказ о событиях 16 апреля на встрече в Рисвике у российского посла графа Головкина. Там присутствовали герцог Брауншвейгский, граф д’Аффри и барон фон Райшах. Герцог Брауншвейгский сообщил д’Аффри, что граф Сен-Жермен изо всех сил добивался встречи, и что он, герцог, отказался. Ему однако было известно, что графу удалось встретиться с другими людьми, которых он назвать не может. Тогда д'Аффри сообщил герцогу, что герцог Шуазёль дезавуировал графа Сен-Жермена, и что ему нельзя было верить ни в чем касательно дел Франции или ее правительства. Он попросил герцога передать эти слова английскому послу Джозефу Йорку и отметил, что Великому пенсионарию Штайну и секретарю Анри Фагелю[152] он уже все сказал сам. Герцог Брауншвейгский ответил, что он во всем будет поддерживать господина д'Аффри, но не желает быть замешанным в этом деле.[153]


Не достигло цели и письмо д’Аффри к д’Астье в Амстердам от 17 числа, поскольку к тому времени граф уже был вне пределов досягаемости:

Граф д’Аффри — господину д'Астье в Амстердам.

«17 апреля 1760 года.

Так называемый граф Сен-Жермен, знакомый Вам по Амстердаму и находящийся теперь здесь, — авантюрист и самозванец.

Он имел неосторожность, не будучи уполномоченным со стороны Его Величества или главы внешнеполитического ведомства, вмешаться в дела, имеющие самое непосредственное отношение к интересам королевства.

После того как из моего отчета и писем самого Сен-Жермена в Версаль король узнал о происшедшем, он издал указ добиться рекламации этого ретивого самозванца. А мне предписывается требовать его экстрадиции и последующего сопровождения во Францию.

Однако вчера утром он внезапно покинул Гаагу и, по всей вероятности, скрывается ныне в Амстердаме. В связи с этим я уполномочиваю Вас заняться этим делом и приказываю Вам, именем Его Величества, сию же минуту потребовать от магистрата Амстердама ареста этого самозванца и содержания его под надежной охраной до тех пор, пока не будет согласован способ переправки мошенника в Австрийские Нидерланды, где он будет заточен в первую из попавшихся на нашем пути крепость.

К этому посланию я прилагаю письмо для господ Хорнека и К°, в котором я прошу их оказать Вам всяческую помощь в исполнении этого поручения. Смею надеяться, что эта помощь будет оказана Вам надлежащим образом, а Вы, со своей стороны, не медлите с исполнением задания».[154]

Меры, принятые господином д'Аффри, все его передвижения заняли несколько дней, что дало время графу Сен-Жермену раскрыть замысел Шуазёля благодаря единственному оставшемуся ему верным другу — Бентинку ван Роону.

Как только Бентинк узнал о депеше герцога Шуазёля, он тотчас же отправился к Великому пенсионарию Штайну и затем вместе с ним к секретарю Фагелю, как он по горячим следам записал в своем дневнике 14 апреля и затем 15 апреля 1760 года:

«Глава правительства (Штайн) сказал мне, что от господина д'Аффри он узнал о полученных распоряжениях господина Шуазёля по поводу господина Сен-Жермена, которые требуют, главным образом, того, чтобы тот отказался впредь от попыток заключения мирного договора… Эти распоряжения также предписывают ознакомить господина Сен-Жермена с их содержанием и предупредить его, что если он будет упорствовать в своем вмешательстве в дела мира и войны, то его, безусловно, по возвращении во Францию упрячут в темницу. Секретарь Фагель сказал мне то же самое, добавив, что об этом «он узнал только этим утром»… В тот же день господин Сен-Жермен обедал у меня и сказач, что «господин д'Аффри довел до его сведения полученные распоряжения и ознакомил его с письмом господина Шуазёля». Он ответил, что подобное заявление «не может запретить ему вернуться во Францию, ибо эти распоряжения не могут быть приведены в исполнение… так как они исходят исключительно от господина Шуазёля… а господина Йорка он знает с детства, семнадцать лет тому назад он был желанным гостем в доме Йорков». Господин д'Аффри пытался запретить ему посещать мой дом, где Сен-Жермен был довольно-таки частым гостем. Он «не собирается отказываться от моего гостеприимства, покуда оно не иссякнет с моей стороны». Господин д'Аффри вместе с письмом от господина Шуазёля показал ему и другое, которое он (Сен-Жермен) лично написал обо мне госпоже де Помпадур. По его мнению, оно, несомненно, было украдено Шуазёлем у маркизы. Упомянул он и о том, что в антипатии к моей персоне господина д'Аффри кроется причина недоверия ко мне со стороны Франции… Казалось, что эти распоряжения его нисколько не беспокоят, и еще меньше он опасается господина Шуазёля!.. Во всяком случае, как мне кажется, вопрос остается открытым. По всей видимости, Франция снова стоит на пороге войны, а если это произойдет, то он (Сен-Жермен), безусловно, отправится в Англию, чтобы на месте решить, что следует предпринять в дальнейшем.


Вторник, 15 апреля 1760 года.

Глава правительства сообщил мне, что господин д'Аффри показывал ему распоряжения, полученные прошлой ночью и объявляющие господина Сен-Жермена «бродягой без рода и племени», а также то, что все им сказанное не должно приниматься на веру! Против него могут быть выдвинуты обвинения, которых будет достаточно для ареста и сопровождения под конвоем в Лилль, откуда он будет отправлен во Францию и посажен там в темницу… Я изложил ему свою точку зрения, согласно которой господин Сен-Жермен прибыл в эту страну из другой страны, как и всякий гражданин этого государства, надеясь на то, что закон защитит его честь и достоинство. Он же не совершил ничего такого, что могло бы лишить его поддержки цивилизованного государства, я имею в виду такие преступления, как убийство, отравление и так далее. Право убежища считается в этой республике священным правом… С этим он согласился, однако был весьма озабочен настойчивостью Франции в этом вопросе… Я отправился к секретарю, ионе присутствии главы правительства сказал мне, что к нему приходил господин д'Аффри и сообщил… (впрочем, повторил то же самое, что до этого он рассказывал главе правительства), а тот посоветовал ему (д'Аффри) обратиться к правительству и так далее. Однако считает он, что правительство не выдаст человека, который проживает в этой стране, доверившись покровительству этой страны, и против которой он не совершал никакого отвратительного преступления, вынуждающего эту страну лишить его оказываемого покровительства».[155]


Узнав, с другой стороны, что д'Аффри дважды встречался с представителем Англии, Джозефом Йорком, Бентинк ван Роон решился обратиться за помощью к нему, даже если его уже упредили. И несмотря на явную неохоту осторожного британского дипломата ввязываться в это сомнительное дело, весьма виртуозно добился от него желаемого содействия, доверив только дневнику свое истинное мнение о таком трусливом и недружественном поведении англичанина:

«Среда, 16 апреля 1760 года.

Я рассказал господину Йорку то, что только что услышал о господине Сен-Жермене, ожидая, что тот будет защищать его, ибо господин Йорк начал переговоры с господином Сен-Жерменом и весьма его обнадежил. Я сам видел оригиналы его писем к господину Сен-Жермену. Они показались мне весьма дружелюбными. Однако вместо защиты господина Сен-Жермена господин Йорк напустил на себя гордый и неприступный вид, сказав мне, что он «весьма рад был бы видеть господина Сен-Жермена в руках полиции». Это поразило меня до глубины души. Очень деликатно и осторожно, чтобы не обидеть его, я высказал ему свое мнение по этому поводу. Однако господин Йорк продолжал упорствовать, говоря, что «он умывает руки, и дальнейшая судьба господина Сен-Жермена его не интересует», и отказался выдать мне паспорт для пакетбота, который я у него просил.

Я продолжал настаивать на своей просьбе, и господин Йорк сказал в конце концов, что если я прошу у него паспорт в виде части о го одолжения, то в таком случае он отказать мне не в состоянии, исключительно «благодаря моему положению». Я согласился. Мы оба пришли к выводу, что господин д'Аффри может причинить нам кучу неприятностей, которых можно было бы избежать, позволив господину Сен-Жермену покинуть эту страну. Господин Йорк тогда вызвал своего секретаря и попросил того приготовить паспорт. Он завизировал его и отдал мне незаполненным с тем, чтобы господин Сен-Жермен мог вписать туда собственное имя или же любое другое, для того чтобы избежать преследования со стороны господина д'Аффри и его подчиненных. Я забрал паспорт, не показав господину Йорку, до какой степени я был ошеломлен и возмущен тем, чему оказался свидетелем».


А дальше в записи от 18 апреля Бентинк изложил обстоятельства побега Сен-Жермена, столь обескуражившего д'Аффри и навлекшего на него гнев его версальского покровителя Шуазёля. Возмущенный предшествующей сценой, Бентинк с раздобытым паспортом самолично поспешил к графу Сен-Жермену, который жил с недавних пор в гостинице «Маршал Тюренн».

«Мне пришлось лично отправиться к графу Сен-Жермену и посоветовать ему поторопиться с отъездом, ибо это в его же интересах. Я сказал ему, что у меня есть информация, не из первых, правда, рук, о том, что господин д'Аффри получил распоряжение с требованием его ареста и дальнейшего сопровождения под конвоем к французским границам с последующей выдачей Франции, чтобы там заключить его пожизненно в темницу.

Он был удивлен, и не столько распоряжениями господина Шуазёля, сколько дерзостью господина д'Аффри, который намеревался проделать операцию, противоречащую законам этой страны. Он забросал меня вопросами по существу дела, оставаясь при этом чрезвычайно хладнокровным. Я не стал углубляться в тонкости ситуации, ибо о многом из того, что он хотел знать, я мог только догадываться. Я только заметил, что времени для разговоров у нас остается совсем немного, и поэтому ему необходимо до завтрашнего утра сделать все необходимые приготовления, ибо даже если господин д'Аффри кое-что и задумал против него, то вряд ли он сможет начать действовать раньше десяти часов следующего утра. Значит, у него (Сен-Жермена) есть еще время для подготовки и осуществления своих контрпланов.

Поэтому мы сразу же принялись обсуждать план его отъезда и его направления…

Я предложил ему свои услуги в организации отъезда… Что же касается второго, я намекнул ему на Англию. За этот план говорили: географическая близость этой страны, ее законы, Конституция и благородство населяющего эту страну народа… На том и порешили. Я сказал ему, что добуду для него паспорт у господина Йорка, ибо без этого документа он не сможет вступить на борт пакетбота. А так как судно отправлялось в море на следующий день, я сказал, что будет разумно, если он отправится в Хеллевутслёйс, и сделает это как можно быстрее. Только быстрота может избавить нас от неприятной встречи с господином д'Аффри и так далее… Вечером, часов в семь или восемь я приехал к господину Сен-Жермену и вручил ему паспорт. Он снова задал мне много вопросов. Я старался избегать ответов, умоляя его думать прежде всего о настоящем моменте, чем задавать бессмысленные вопросы в создавшемся положении. Он решил наконец-таки ехать, а так как никто из его слуг не знал ни языка, ни дорог, ни нравов страны, он попросил меня отправить с ним одного из моих, на что я с радостью согласился… И более того, я нанял экипаж, запряженный четырьмя лошадьми, для поездки в Лейден и приказал подать его к моему дому в четыре тридцать следующего утра. Затем я приказал одному из моих слуг захватить по пути графа Сен-Жермена и оставаться с ним до тех пор, пока тот не решит отправить его обратно…»[156].


Приехав в Хеллевутслёйс, граф Сен-Жермен из предосторожности не стал селиться в городе и сразу же поднялся на борт курсировавшего между Англией и континентом почтового корабля «Принц Оранский», где и остался до самого отплытия. Это происходило 16 апреля 1760 года.[157] Об этом как о слухах посол д'Аффри сообщает герцогу Шуазёлю в своей реляции от 25 апреля:

«Гаага, 25 апреля 1760 года.

(Получено 29-го, ответ дан 1 мая).

Господин герцог, по всей видимости, так называемый граф Сен-Жермен выехал в Англию. Послухам, он, опасаясь ареста, не осмелился задержаться в городке Хеллевутслёйс и сразу же погрузился на борт почтового судна, где и оставался до самого отплытия, не решаясь выйти на берег. Кое-кто, однако, полагает, что он отправился в Утрехт, намереваясь в дальнейшем проникнуть в Германию.

Вокруг взаимоотношений господина Бентинка Роона с этим авантюристом разгорелось много скандалов, которые изрядно запятнали и без того довольно неприглядную репутацию этого человека…»


Бентинк ничуть не раскаивался в том, что помог бежать «авантюристу» и «самозванцу», более того, он много лет поддерживал переписку с Сен-Жерменом, а граф, бывая в Голландии, всегда спешил свидеться со своим искренним другом. Бентинк оставался верен своему убеждению в том, что Сен-Жермен был человеком в высочайшей степени благородным и порядочным, как бы ни пытались его очернить:

«Если бы граф Сен-Жермен был так же осмотрителен, как и ревностен, то, я полагаю, ему удалось бы способствовать началу мирных переговоров. Однако он излишне полагался на собственные силы и намерения и не составил себе никакого, пусть даже и плохого, мнения о тех людях, с которыми ему приходилось иметь дело. Более всего графа д'Аффри задело то подчеркнутое выражение в письме господина Сен-Жермена госпоже де Помпадур. (Об этом я узнал от людей, видевших это письмо собственными глазами.)… За свое поведение я готов отчитываться лишь перед Всевышним и моим Властелином… А за происходящее в моем доме… за людей, с которыми я встречаюсь и которых приглашаю в свой дом, я не должен и не собираюсь никому давать отчета. Ибо вот уже тридцать лет я состою членом Вельможного Собрания, и никогда не был замешан в связях с авантюристами или самозванцами, и никогда не принимал у себя никаких мошенников. Господин Сен-Жермен появился в этой стране с весьма хорошими рекомендациями, и я встречался с ним по той простой причине, что мне нравится его общество и беседы с ним. Он в высшей степени достойный и изысканный собеседник, речь которого весьма привлекательна и разнообразна. Взглянув на него всего лишь один раз, сразу же убеждаешься в прекрасном его воспитании. Действительно, мне неизвестно, кто он такой, однако, по словам графа д'Аффри, Его Христианнейшее Величество тоже знает этого человека. И слава богу! Для меня этого вполне достаточно! Если господин Сен-Жермен соизволит вернуться в Гаагу, я, безусловно, снова попытаюсь встретиться с ним, невзирая на запреты со стороны ли правительства Голландии или же знакомых мне людей, которые могут попытаться убедить меня в том, что этот человек не достоин моего общества»[158].


Второго мая того же года д'Аффри передал графу Штейден-Хомпешу следующую памятку:

«Высочайшие и Всемогущие Господа!

Незнакомец, назвавшийся графом Сен-Жерменом, которого мой повелитель, король Франции, приютил в своем королевстве, злоупотребил этим гостеприимством.

Недавно он приехал в Голландию, в Гаагу, где, без согласия Его Величества или его министра, без поручения, этот нахал позволил себе объявить, что он уполномочен устраивать дела Его Величества.

Мой повелитель — король просит меня предупредить Ваших Высочеств и все общество, дабы никто во всех Ваших владениях не был обманут этим самозванцем.

К тому же Его Величество просит меня потребовать выдачи мошенника как виновного, во-первых, в злоупотреблении оказанным ему гостеприимством, позволившего себе говорить о правительстве и о королевстве неприлично и неправильно, и во-вторых, в попытке вершить важнейшие дела моего повелителя — короля Франции.

Его Величество не сомневается, что Ваши Высочества окажут ему эту услугу во имя дружбы и справедливости и прикажут арестовать так называемого графа Сен-Жермена и препроводить его под стражей в Антверпен, откуда его отправят во Францию.

Выпущен в Гааге, 30 апреля, 1760 года.

Подпись — Л. д'Аффри».[159]


Памятка была распространена по всем Соединенным Провинциям, и поскольку графа больше не было в Голландии, достаточно было ознакомить каждую провинцию с пожеланиями французского короля на тот случай, если граф вернется.[160] «После обсуждения депутаты провинций взяли копии данного документа, чтобы распространить его дальше. Договорились, что следует передать его и Пику ван Солену, и другим депутатам, отвечающим за иностранные дела государства, с тем чтобы они доложили об этом на заседании совета».[161]


Об этом д'Аффри с чувством исполненного долга отписал своему патрону в Версаль:

«Гаага, 2 мая 1760 года.

Господин герцог, я решил ныне ответить на Ваши два письма от двадцать четвертого числа прошлого месяца за номерами 207 и 209. Вчера утром я по распоряжению Его Величества отправил Представление президенту Общего собрания, копию которого прилагаю. Это Представление поставлено на голосование всеми провинциями. Им необходимо будет выразить свое отношение к тому, достоин ли господин Сен-Жермен дальнейшего пребывания в этой стране. Я удовлетворен уже тем, что главы провинций ознакомлены с требованием Его Величества на случай, если этот авантюрист объявится в какой-либо из подвластных им провинций. И хотя этот проходимец спешно покинул эту страну, можно считать дело сделанным, так как мое Представление было обнародовано на страницах газет, благодаря чему он дискредитирован повсюду и навсегда. На этом, я думаю, можно и успокоиться, если, конечно же, Его Величество не соизволит прислать мне новых распоряжений на сей счет…»

Как и следовало ожидать, дело было прекращено, а господин д'Аффри уехал в отпуск во Францию.[162]

Глава 8 В Лондон и дальше

Из-за неблагоприятной погоды почтовое судно задержалось в Хеллевутслёйсе пять или шесть дней. Об этом пишет Шуазёлю д'Аффри, объясняя перерыв в корреспонденции:

«Гаага, 29 апреля 1760 года.

…Западные ветра задержали английский пакетбот в Хеллевутслёйсе вплоть до двадцатого числа. Благодаря долгожданным восточным и западно-восточным ветрам мне наконец-то доставили свежие письма из Лондона двадцать первого числа. Мы, вероятно, не сможем получить никаких новостей из Англии, пока не переменятся эти ветра…»

Поэтому Сен-Жермен прибыл в Англию только 22 апреля, о чем можно узнать из письма прусского посла при английском дворе барона фон Книпхаузена и английского посла Митчелла королю Фридриху II:[163]

«Лондон, 22 апреля 1760 года.

Сир,

…Мы только что узнали, что граф де Сен-Жермен появился в Англии, прибыв сегодня на пакетботе, но не для переговоров, а в поисках убежища от жестокой расправы, грозящей ему со стороны герцога де Шуазёля, за тот шаг, который он предпринял в Гааге. Это еще одно доказательство доверия, которое ему до сих пор оказывает министр, и его преданной верности венскому двору, которую он публично продемонстрировал, принеся последнему эту жертву.

Сир,

Преданные и верные слуги и подданные Вашего Величества

Б. фон Книпхаузен Митчелл»

Сен-Жермен несколько дней провел в Харидже, куда доставил его почтовый пакетбот — тогда это был тихий и маленький портовый городок на левом берегу широкого устья реки Стоур, в графстве Эссекс,[164] — и только потом выехал в Лондон на быстроходном экипаже, запряженном шестеркой лошадей, который назывался «летучей машиной» и мог покрыть за сутки с небольшим 28 лье, отделяющих Харидж от Лондона. Граф приехал в английскую столицу между 26 и 27 апреля 1760 года.[165]


В этот же день, 27 апреля, один из оставшихся в Гааге друзей и почитателей послал вдогонку внезапно уехавшему графу Сен-Жермену письмо, которое до него не дошло, а потому и сохранилось в архивах:[166]

«Амстердам, 27 апреля 1760 года.

Мсье,

Гром, грянувший среди ясного неба, поразил бы меня меньше, чем новость о Вашем отъезде, которую я узнал в Гааге. Я рискнул бы всем и предпринял бы все возможное, чтобы засвидетельствовать Вам мое почтение лично, так как мне небезызвестно, что Вы — величайший Владыка Земли, и я угнетен только тем, что гнусные люди смеют причинять Вам беспокойство.

Я слышал, что против Ваших миролюбивых усилий были употреблены золото и интриги. Сегодня я уже могу вздохнуть с некоторым облегчением. Я слышал, что мсье д'Аффри в этот четверг уехал ко двору, и надеюсь, он получит то, чего заслужил, предав Вас. Я считаю именно его причиной Вашего долгого отсутствия и моего горя.

Если Вы думаете, что я могу быть Вам хоть в чем-то полезен, рассчитывайте на мою преданность. У меня есть только моя жизнь и мое оружие, и я с удовольствием отдам их Вам.

Граф де ла Вату».

В этом письме особенно поразительно не просто очевидное глубокое уважение, а необычайная фраза «le plus grand Seigneur de la Terre» — дословно «величайший Владыка Земли».

Получив сообщение д’Аффри об отъезде Сен-Жермена в Англию, Шуазёль в это не поверил:

«Версаль, 1 мая 1760 года.

Получил Ваши письма от двадцать первого, двадцать второго и двадцать пятого числа предыдущего месяца… Сомневаюсь, что так называемый граф Сен-Жермен отправился в Англию. Он слишком хорошо известен в тех краях, чтобы надеяться на то, что ему удастся безнаказанно творить свои дела».

Англичане с большим подозрением отнеслись к приезду Сен-Жермена. Сначала решили, что его специально отпустили из Гааги, чтобы дать ему предлог съездить в Лондон.[167] Однако затем возникло предположение, что граф продолжит тайно нащупывать путь к проведению мирных переговоров. Поэтому по приезде графа в Лондон его поместили под вежливый домашний арест. Официальный представитель министерства иностранных дел Англии, действовавший по распоряжению министра Уильяма Питта, провел допрос прямо на квартире графа. Встречаться с графом сам министр отказался, но порекомендовал ему покинуть Англию как можно скорее. Тогда Сен-Жермен обратился к государственному курьеру с адресованной министру просьбой разрешить ему встречу с послом прусского короля Фридриха бароном Книпхаузеном.[168] Питт дал положительный ответ, и барону было позволено навестить содержавшегося под домашним арестом и под охраной королевских стражников графа. Об этом Книпхаузен пишет королю Фридриху 6 мая 1760 года в военный лагерь в Майсен:[169]

«Сэр Уильям Питт не только отказал ему во встрече, но и решительно настаивал на его отъезде. Это поставило графа Сен-Жермена в весьма затруднительное положение, и он обратился через государственного курьера с просьбой к сэру Уильяму Питту, по приказу которого его продолжали удерживать под охраной, чтобы добиться у него разрешения на встречу со мной. Поэтому министр попросил меня принять графа Сен-Жермена. Он сказал мне, что не мог вернуться в Голландию, так как там для него было бы небезопасно, и что Питт не позволяет ему оставаться здесь… Поэтому я, с согласия сэра Уильяма Питта, организовал ему переезд под именем графа Сеа в Аурих, где он будет находиться достаточно близко к Вашему Величеству, чтобы знать о ваших намерениях…

P.S. Сделав эти распоряжения, сэр Уильям Питт, с которым мы еще некоторое время продолжали беседовать, решительно настаивал, чтобы мы сделали все, что в наших силах, чтобы отговорить Ваше Величество принять его…»


О событиях, произошедших с Сен-Жерменом на столь негостеприимно встретившей его английской земле, написал в тот же день и тоже в Майсен, но не Фридриху, а находившемуся при нем английскому послу в Пруссии Митчеллу экс-министр иностранных дел Англии лорд Холдернесс.[170]

«Доставлено 17 мая в Майсен прусским курьером.

Уайтхолл, 6 мая 1760 года.

Сэр,

Из последних моих писем Вам должно быть известно все то, что произошло в Гааге между генералом Йорком и графом Сен-Жерменом. Я же по совету упомянутого генерала спешу сообщить Вам, что Сен-Жермен, встретив в лице господина Шуазеля непримиримого врага, который не желает подтвердить его полномочий, решил отправиться в Англию, опасаясь дальнейших преследований со стороны французского министра.

Как и ожидалось, он прибыл сюда несколько дней назад. Но так как было ясно, что он не уполномочен французским министерством, от имени которого пытается выступать, даже в той части дел, которую хотел обсудить, он не мог рассчитывать на должное внимание к своей персоне. И поскольку становилось очевидно, что ведомство французского министра (де Шуазёля), от имени которого он якобы говорил, не давало ему этого разрешения, и поскольку его пребывание здесь было бесполезным и могло повлечь за собой неприятные последствия (поговаривали о секретных переговорах), сочли предпочтительнее схватить его сразу по прибытии. Досмотр, впрочем, не принес никаких компрометирующих улик. Ведет себя он и говорит хитро и последовательно, так что трудно придраться.

Поэтому, руководствуясь соображениями, подобными тем, что изложены выше, решено было не задерживать его в Англии, которую он покинул в субботу утром, направляясь во владения прусского короля, скорее всего в Голландию. Он заявил, а затем повторил, что видел барона Книпхаузена во время своего заключения, но никто из королевских стражников не заметил, чтобы он проходил мимо них.

Король всячески поддержан мое намерение посвятить Вас в эти события. Кроме того, вы окажете королю услугу, если передадите суть этого письма Его Величеству королю Пруссии.

С искренним уважением к Вам, Сэр, остаюсь покорным Вашим слугой, Холдернесс».


Сен-Жермен всегда считал Питта единственным человеком в английском лагере, который не хотел мира. Ньюкасл и Гранвилл хотели мира. Король Георг хотел мира. Того же хотел Георг, принц Уэльский (сын Фредерика, принца Уэльского, рано скончавшегося), будущий Георг III. Его учитель, лорд Бют, учил его считать войну бессмысленным расточительством, которому он должен будет положить конец сразу, как только взойдет на трон и избавится от Питта. Но на данный момент Питт был высшим чиновником, чье имя отождествлялось с войной, которой он способствовал всеми своими силами, с целью увеличения числа британских заморских колоний.


В докладе фон Хеллена королю Фридриху от 22 апреля 1760 года приведены некоторые интересные размышления, проливающие свет на поведение англичан:[171]

«Совершенно определенно, что предложение, сделанное графом Сен-Жерменом, по крайней мере, было эффективным, поскольку герцог де Шуазёль не смог полностью противостоять направлению мыслей тех людей в Версале, кто желал мира… Но Государственный секретарь пришел в такое бешенство, разъярившись на бедного дьявола, что поручил д'Аффри потребовать его ареста и высылки… Граф Бентинк…. добился от генерала Йорка паспорта для отъезда графа в Англию. А ведь он после таких оскорблений мог бы рассказать там очень интересные подробности о теперешнем финансовом положении Франции, — по теме, о которой он обладает очень большими знаниями».

Да, очевидно, в Лондоне должны были надеяться, что Сен-Жермен теперь заговорит без всякого стеснения. И Питт испытал разочарование, когда при допросе государственного посланца у Сен-Жермена не удалось выведать ничего предосудительного.

Если бы Сен-Жермен решил рассказать, что среди проблем короля Людовика была также неспособность вернуть огромный заем у братьев Хоп, то его речи могли бы вызвать гораздо больший интерес. Но очевидно, что, несмотря на то что король Людовик и маркиза Помпадур его предали, он остался сдержанным.

Это впечатление несерьезности, произведенное Людовиком, даже утвердило Фридриха против него, и теперь он был полностью за продолжение войны против Франции до полного ее уничтожения.

19 мая 1760 года он написал Книпхаузену:[172]

«Что касается графа Сен-Жермена… Я желаю дать ему убежище в Эмдене или лучше в Аурихе, при условии, что он не будет ни во что вмешиваться…»

Однако Сен-Жермен, сделав после встречи с Книпхаузеном вывод о том, что его присутствие могло бы обременить короля Фридриха, по-видимому, решил не пользоваться предоставленным ему убежищем.

Граф возвратился обратно в Харидж, остановился в гостинице «Королевский герб» на улице Лиденхол, затем в порту погрузился на почтовый корабль, направляющийся в Хеллевутслёйс: «в порту он остановился как можно меньше, и даже не соблазнился местными винными лавками, все равно денег было мало».[173] На дилижансе граф доехал до Гааги и занял свою бывшую комнату в гостинице «Маршал Тюренн».


Граф д'Аффри и герцог Шуазёль, сделавшие вместе столь много для дискредитации Сен-Жермена, но не сумевшие добиться его экстрадиции, продолжали пристально следить за его дальнейшими перемещениями, теряясь в догадках, куда же он направился. Получив информацию о Сен-Жермене от князя Голицына, русского посла в Лондоне, а затем подтверждения от Йорка, британского посла в Гааге, д'Аффри тут же спешит сообщить все раздобытые сведения в Версаль Шуазёлю, написав подряд два письма — от 12 и 14 мая 1760 года:

«Гаага, 12 мая 1760 года.

Господин герцог.

…Господин Голицын также сообщает мне, что так называемый граф Сен-Жермен, достигнув берегов Англии, был встречен Государственным посланником, который запретил ему вступать на английскую землю и приказал с первым же кораблем отправляться восвояси. Вполне вероятно, что он вернулся в Хеллевутслёйс. Однако очевидно и то, что он попытается, не теряя ни единой минуты, достичь территории республики. Как бы то ни было, я сегодня же обязательно переговорю с главой правительства о моих подозрениях. Господин Голицын добавляет, что английский министр якобы не позволил графу Сен-Жермену остаться в Лондоне, ибо он свято верит в то, что мы, со своей стороны, всего лишь разыгрываем наше неудовольствие по поводу этого авантюриста, предоставляя таким образом предлог для его пребывания в Англии и дальнейших действий, направленных на защиту наших интересов в этой стране. Тем не менее Представление, опубликованное мною, смею надеяться, в достаточной степени развеет все их опасения и подозрения на этот счет.

д'Аффри».

«Гаага, 14 мая 1760 года.

Господин герцог.

Вчера в полдень я встречался с господином Йорком и продиктовал ему все, что было подчеркнуто Вами в Вашей депеше… Прежде чем мы расстались, я спросил господина Йорка о судьбе так называемого графа Сен-Жермена. Он сказал мне, что этот авантюрист не был арестован в Харидже. Тем не менее его задержали в Лондоне по распоряжению господина Питта. Господин Йорк добавил, что главный секретарь министерства допрашивал Сен-Жермена. По словам секретаря, у графа Сен-Жермена не все в порядке с головой, однако тайного злого умысла в разговоре обнаружить не удалось. Получив доклад, министр приказал передать авантюристу, что в силу имеющихся у них доказательств он не может оставаться в Лондоне и Англии, а посему немедленно должен быть отправлен в Харидж. Он возвратился в Хеллевутслёйс и оттуда без малейшей задержки проследовал в Утрехт, намереваясь пробраться в Германию. Господин Йорк полагает, что он, возможно, последует в Берлин или же присоединится к свите Его Величества короля Прусского. Я спросил его, связано ли все происшедшее с этим авантюристом с недоверием к нему со стороны английского министра. Он ответил, что ему совершенно не ведом мотив, однако он уже проинформировал свое Министерство о том, что, без сомнения, происходящее обязано желанием англичан угодить нам.

д'Аффри».

Как пишет Поль Шакорнак, об этом приключении Сен-Жермена в Англии остались несколько следов в английской прессе, в том числе три, в разных отношениях чрезвычайно интересных, сообщения в газете «Лондон Кроникл» — «Лондонской хронике».

В номере от 24 по 27 мая 1760 года можно было прочитать следующую заметку, основанную на депеше из Роттердама от 18 мая: «Граф Сен-Жермен был освобожден от своих обязанностей посланника и приехал сюда. Во время своей деятельности он имел несколько бесед с несколькими лордами Частного совета, что открывает широкое поле для гипотез».[174]

В газете от 31 мая по 3 июня под заголовком «Анекдоты о таинственном иностранце» и за подписью «Женский журнал» можно было прочитать следующее: «Надеюсь, что этот человек, (о котором никогда ничего бесчестного не было обнародовано, а ученость и гений которого я глубоко уважаю) не обидится намой замечания о титуле, который он взял, и который не должен ему принадлежать ни по праву наследства, ни по королевской милости. Его настоящее имя — одна из его тайн, и после его смерти она, возможно, удивит всех больше, чем все странные перипеции его жизни. Сам же он не станет отрицать, как мне кажется, что то имя, которое он сейчас носит, — не его настоящее.

О его родине знают так же мало, как и о его имени. По обеим этим поводам, а также по поводу его молодости самые разные предположения всегда заменяли знание. Поскольку придумать что угодно легко, то из-за испорченности людей, а также из зависти любопытствующих те эпизоды из его жизни, которые были выставлены напоказ, — менее благовидные, чем те, что соответствуют правде жизни.

Покуда не будут предоставлены более точные сведения о его жизни, было бы справедливее прекратить любопытствовать и милосерднее не обращать внимания на подробности, не имеющие под собой почву».[175]

Наконец, в номере от 30 июня по 3 июля было опубликовано следующее сообщение: «Из Парижа нам сообщают, что несколько высокопоставленных людей выступили перед королем Франции в защиту нашумевшего графа Сен-Жермена. Его Величество уже было ему простил, когда обнаружилось, что он — прусский шпион при французском дворе и представлял прусского короля перед госпожой Помпадур».

Вернувшись в Соединенные Провинции в начале мая 1760 года, граф Сен-Жермен вовсе не был арестован и препровожден в Антверпен для дальнейшей выдачи Франции, как хлопотал в своем представлении французский посол д’Аффри. Граф жил в Гааге, часто ездил к своему другу Бентинку в Лейден и каждую неделю бывал в Амстердаме у бургомистра Хасселаара. Однажды в течение августа 1760 года граф съездил ненадолго в Алтону, недалеко от Гамбурга.[176] О пребывании Сен-Жермена в Голландии можно прочесть в «Нидерландской газете» за 12 января 1761 года: «Так называемый граф Сен-Жермен — этот таинственный человек, о котором доподлинно неизвестны ни имя, ни происхождение, ни состояние, который имеет доходы, — но их источник неизвестен, и познания — но где он их получил — непонятно, который вхож к князьям и принцам — но при этом никто его за своего не признает, этот человек, пришедший на землю неизвестно откуда, находится в данное время здесь (в Гааге) и не знает, куда ему ступать, как изгнанник из всех стран.

Недавно он обратился к господину д’Аффри с тем, чтобы через него получить разрешение где-нибудь существовать.


Господин д’Аффри написал маршалу де Бель-Иль,[177] который ответил, что если бы король (Людовик XV) хотел строго судить графа Сен-Жермена, он бы его предал суду как государственного преступника. Но поскольку Его Величество король хотел проявить милосердие, он лишь приказал д’Аффри «не иметь никаких с ним сношений, ни под каким видом, т. е. не писать, не отвечать на его письма, не допускать его к себе».

Эта заметка вызвала возмущение прежнего гонителя графа Сен-Жермена — герцога Шуазёля, о чем он написал графу д’Аффри:

«Версаль, 25 января 1761 года.

…упомянутая Вами статья в брюссельской газете от 12 числа буквально восхваляет графа Сен-Жермена или же авантюриста, носящего его имя. Впрочем, это упущение следует возложить на управляющего газетой, замещавшего издателя, пока тот находился в Париже.

Меня особенно поразил факт, что издатель газеты был верно информирован о послании, которое Вы получили от маршала де Бель-Иля по поводу графа Сен-Жермена…»

Зато неунывающий Казанова утверждает, что в 1761 году Шуазёль и Сен-Жермен встречались в Париже, да и сам он якобы видел Сен-Жермена в этом городе, когда, прогуливаясь по Болонскому лесу вместе с маркизой д’Юрфе, беседовал с нею о планетных ангелах: «Мы возвращались к экипажу, как вдруг Сен-Жермен предстал перед нашими глазами. Как только он нас увидел, он повернул вспять и затерялся в боковой аллее. Я спросил: «Вы видели? Он работает против нас, но наши духи заставили его дрожать». — «Я удивлена. Завтра же схожу в Версаль, доложу об этом герцогу Шуазёлю. Интересно, что он об этом скажет…». На следующий день я узнал от госпожи д'Юрфе остроумный ответ Шуазёля на ее сообщение: Я не удивлен, поскольку всю ночь он провел в моем кабинете».[178] Может быть, ответ герцога Шуазёля и остроумен, но он лишает анекдот достоверности.

Другой инцидент, на этот раз неопровержимый, имел место в Гааге где-то в конце 1761 года. Некий Жакотэ пришел к графу д’Аффри и «утверждал, что граф Сен-Жермен прячется в Амстердаме, и он может его выдать».[179] Сначала французский посол поверил Жакотэ на слово, но затем, узнав, что Сен-Жермен находится в Гааге, понял, что Жакотэ — мошенник, тем более что по просьбе вдовы кавалера Ламбера его разыскивали два уважаемых амстердамских торговца, господа Кок и Вангиен. Это была своеобразная месть Жакотэ против друзей графа Сен-Жермена.

Спустя шесть месяцев после этого появились новые сведения о Сен-Жермене. Их можно найти в изданных Историческим обществом Утрехта выдержках их «Воспоминаний» Харденброка. В дневниковой записи за 20 марта 1762 года сказано следующее:[180]

«Мне сообщили, что так называемый граф Сен-Жермен обитает ныне в Уббергене близ Неймегена. Помимо всего прочего, он владеет землями в окрестностях Зютфена, у него есть громадная лаборатория (в принадлежащем ему доме), где он уединяется иногда на целые дни. Он умеет окрашивать материалы, такие, например, как кожа, в прекрасные цвета всевозможных оттенков. Он — великий философ и большой любитель природы, а кроме того, и блестящий собеседник. По всей видимости, он весьма добродетелен. По внешности он похож на испанца благородного происхождения. С искренним чувством говорит он о своей покойной матери. Иногда он подписывается именем «Принца Сеа». Он весьма охотно оказывает содействие в развитии промышленности республике. Однако его планы не касаются какого-либо конкретного города, ибо Амстердам делал ему очень выгодное предложение, одним из условий которого было единоличное обладание этим городом всех его талантливых изобретений. Он также оказал большую услугу Гронсфельту, помогая ему готовить краски для фарфорового завода в Веспе. Он поддерживает дружеские отношения с господином Рооном, у которого часто бывал с визитом и с которым ныне переписывается. Кроме того, он ведет обширную переписку с зарубежными державами. Его знают все дворы Европы. Принц Уэльский, известный своим скверным характером, дурно обошелся с ним. Однако он (Сен-Жермен), будучи невиновным, был выпущен на свободу и реабилитирован. Он переписывается со многими влиятельными людьми Франции, очень высоко отзывается о достоинствах госпожи де Помпадур, часто посещает Амстердам, где несколько раз встречался с господином Хасселааром. Он обладает большой коллекцией очень красивых драгоценных камней, в их числе есть рубины, сапфиры, изумруды и бриллианты. Говорят, что он знает, как придавать блеск чистой воды всем без исключения бриллиантам, а также как изменять их цвет, делая его приятным для созерцания. Он весьма великодушен, обладает обширными поместьями в различных частях Германии, останавливается в лучших домах Амстердама и рассчитывается везде и всегда очень щедро».


В это же время д'Аффри тоже сообщит Шуазёлю новости о графе:[181]

«Гаага, 23 марта 1762 года.

Милостивый Государь.

…Так называемый граф Сен-Жермен, оказавшийся в этих краях два года тому назад и пытавшийся убедить всех в своих будто бы достоверных полномочиях к проведению переговоров между нами и Англией, и на чей счет я получил распоряжение дискредитировать как самозванца, продолжает с тех пор блуждать по провинциям республики и их окрестностям под вымышленными именами и тщательно скрываясь. Однако в течение последних нескольких дней мне довелось узнать, что под именем амстердамского купца Нобле он приобрел имение в Гельдерланде под названием Хуберк, которое было продано графом Велдерном и за которое он еще не доплатил примерно тридцать тысяч франков французских монет. Я счел своим долгом проинформировать Вас об этом факте и спросить Вас, не пожелает ли Его Величество, чтобы я вновь принял меры против этого человека и составил новое Представление Общему Собранию? Или же Его Величество считает, что мне лучше оставить его в покое, поскольку главная цель моих действий по дискредитации этого человека была достигнута с таким успехом, что он не осмеливается отныне показываться в обществе и вынужден поэтому исподтишка дурачить народ своими химическими секретами, которые якобы способны продлевать жизнь.

д’Аффри».


На что Шуазёль «великодушно» предложил оставить в покое графа и более его не преследовать — да ничего иного он реально предложить и не мог, ибо в Голландии Сен-Жермен был вне пределов его досягаемости:[182]

«Версаль, 10 апреля 1762 года.

…мы наказали так называемого графа Сен-Жермена за дерзость и самонадеянность. Отныне же нам следует оставить этого авантюриста наедине с всеобщим недоверием, кое он сам своими же действиями и заслужил…».[183]

Кроме того, спустя несколько месяцев Шуазёль был смещен с поста министра иностранных дел и стал военным министром французского кабинета, пока в 1770 году не был окончательно отправлен в опалу и сослан в свое имение в Шантелу.

Глава 9 В Россию

Секретную дипломатическую переписку, проливающую свет на миссию Сен-Жермена в Голландии и его последующие действия, нашла и опубликовала в наиболее полном виде женщина, посвятившая исследованиям о Сен-Жермене всю свою жизнь — Изабель Купер-Оукли. О ней известно немного. Родилась в Амритсе, штат Пенджаб, Индия, в апреле не то 1853-го, не то 1854 года, в семье английского офицера колониальных войск Генри Купера. Отец, человек прогрессивных взглядов, сделал все для того, чтобы дочь получила прекрасное образование. В 1877 году в результате несчастного случая юная Изабель оказалась на два года прикована к постели. Она использовала это время для интенсивного самообразования, в частности, прочла книгу Е.П. Блаватской «Разоблаченная Изида». Это предопределило ее дальнейший жизненный путь.

Оправившись после болезни, мисс Купер отправилась на континент и поступила в Кембриджский университет (Girton College, Cambridge). Там в 1882 году она познакомилась со своим будущим мужем Э. Дж. Оукли, а также Арчибальдом Найтли и его женой. Весной 1884 года все четверо вступили в Теософическое общество и вскоре стали приближенными соратниками его основателей Блаватской и полковника Олкотта, которых сопровождали в их поездке по Индии. После смерти Блаватской в 1891 году владевшая несколькими европейскими языками госпожа Купер-Оукли стала главным международным пропагандистом теософии.

Первая книга Купер-Оукли «Следы сакральной традиции в масонстве и средневековой мистике» (1900) посвящена изучению Грааля и традиции тамплиеров с теософской точки зрения. В 1907 году преемник Блаватской, Анни Безант, назначила Изабель Купер-Оукли на пост президента Международного комитета по исследованиям в области мистических традиций. Эзотерическая и мистическая история Запада стала главной темой ее исследований, а бесспорным венцом ее научной деятельности стала книга о графе Сен-Жермене, в которой она собрала весь известный материал об одном из наиболее красочных и интригующих оккультных символов всех времен, в чье венгерское происхождение она свято верила. А потому и окончила свой жизненный путь 3 марта 1914 года в столице Венгрии Будапеште.

Будучи ближайшей сподвижницей Блаватской, Изабель Купер-Оукли не могла обойти своим вниманием связь Сен-Жермена с Россией.

0 ключевом в истории России XVIII века событии 28 июня 1762 года и всем том, что этому предшествовало, написаны горы литературы как научной, так и беллетристической. Но касаясь в повествовании о жизни графа Сен-Жермена его краткого пребывания в России как раз около этой поры и знакомства с Алексеем Орловым, никак нельзя обойтись без рассказа об этом событии и его предыстории. Здесь поможет современный историк и писатель Евгений Викторович Анисимов, автор книги «Елизавета Петровна».[184]

Когда в 1741 году Елизавета Петровна стала императрицей всероссийской, то первое, что она сделала, это вызвала из Киля — столицы Голштинии — своего племянника, сына старшей сестры, Анны Петровны, герцога Карла Петера Ульриха. Он был сиротой. Его двадцатилетняя мать умерла вскоре после рождения сына 10 февраля 1728 года, а отец, герцог Карл-Фридрих, скончался в 1739 году, оставив престол 11-летнему сыну. В январе 1742 года голштинский герцог был привезен в Россию.

Мальчика вскоре перекрестили в православную веру, нарекли Петром Федоровичем, и 7 ноября 1742 года он был объявлен наследником русского престола, «яко по крови нам ближнего, которого отныне великим князем с титулом «Его императорское высочество» именовать повелеваем». В церквях Петра отныне поминали сразу после императрицы, при встрече не только он прикладывался к руке Елизаветы, но и она целовала его руку.

Но не одной политикой руководствовалась императрица в отношениях с ним. Карл Петер Ульрих был не просто голштинский герцог, волею судьбы наследник русского престола, но и сын так рано умершей и такой любимой Елизаветиной сестрицы, Аннушки. В его жилах текла кровь Петра Великого, этот мальчик был для Елизаветы единственным родным человеком. Поэтому императрица встретила его с распростертыми объятьями и поначалу даже полюбила его, вела себя как нежная мать. Зимой 1744–1745 года Петр Федорович внезапно слег с оспой в Хотилове на пути из Москвы в Петербург. Его невесту — будущую великую княгиню, а потом императрицу Екатерину И, которая ехала вместе с женихом, — немедленно отправили в Петербург, подальше от заразы. Елизавета, узнав о болезни племянника, поспешила в Хотилово и все два месяца его болезни не отходила от его постели, а когда больной поправился, вернулась вместе с ним в Петербург.

Очевидно, государыня испытывала любовь и жалость к этому несчастному 13-летнему мальчику, единственному родному ей существу. Когда его привезли из Киля и представили тетушке, то все были поражены, до чего же он худосочен, забит, не развит. В 1745 году Елизавета даже распорядилась, чтобы русский посланник в соседней с Голштинией Дании H.A. Корф собрал сведения о детстве наследника русского престола. Сведения эти оказались неутешительными. Мальчик с ранних лет попал в руки своего воспитателя графа Брюммера. Худшего наставника для юного герцога трудно было и придумать: как пишет назначенный Елизаветой ему в воспитатели Якоб Штелин, он относился к мальчику «большею частию презрительно и деспотически», издевался над ним, бил его, привязывал за ногу к столу, заставлял стоять коленями на горохе, лишал ужина.

Отец мальчика, Карл-Фридрих — личность вполне ничтожная, — повлиял на сына только в одном смысле: приучил его с ранних лет к шагистике, муштре, которые буквально впитались в душу ребенка. Впрочем, в ту пору было принято поручать воспитание принцев простым офицерам, ибо считалось что им ведом секрет изготовления из хилых и изнеженных няньками принцев великих полководцев. Так что голштинские офицеры, по указанию герцога взявшие семилетнего Карла Петера Ульриха в оборот, учили его тому, что знали сами: уставу, ружейным приемам, маршировке, дисциплине, порядку. Кстати, точно так же, но только с пяти лет, определил в рекруты своего сына Фрица — будущего Фридриха Великого — прусский король Фридрих-Вильгельм I.

Императрица Елизавета оставила при Петре Брюммера, а также назначила учителей, которые начали заниматься с наследником. Главным учителем Петра стал академик Якоб Штелин. В своих записках о Петре III он подробно рассказывает о том, как много он работал с юношей и каких успехов тот достиг. Из них видно, что Петр не был ни бездарным, ни слабоумным. Все, в том числе Екатерина II, посвятившая немало страниц «разоблачению» своего незадачливого супруга, признавали, что у него была редкостная память. Он много знал, с увлечением занимался точными науками, хорошо выучил русскую историю и мог без запинки «пересчитать по пальцам всех государей от Рюрика до Петра I». По многу часов он проводил в своей библиотеке, привезенной из Голштинии. Больше всего мальчик любил военное дело и, как писал Якоб Штелин, «видеть развод солдат во время парада доставляло ему гораздо больше удовольствия, чем все балеты, как сам он говорил мне в подобных случаях». Он же сообщает, что Петр имел успехи в учебе и в том, что ему нравилось, бывал особенно прилежен. Кроме того, Петр был музыкален, любил итальянскую оперу и прекрасно играл на скрипке.

Самым важным этапом в жизни наследника Елизавета считала его женитьбу. Тут требовался тонкий династический расчет, потому что речь шла о продолжении рода Романовых. В подобных случаях при всех дворах обычно составлялся «реестр невест», основанный на донесениях посланников в иностранных государствах, — длинный аннотированный список девиц из королевских, герцогских и княжеских семейств, пригодных к браку с наследником. В этом реестре давались характеристики каждой девице, оценивалась чистота происхождения и состояние родителей, их политическое значение в обществе, а также приводились сведения о недостатках и порочащих кандидатку обстоятельствах.

Женить наследника спешили во всех странах. Во-первых, нужно было «продублировать» правящего государя возможно большим числом внуков, во-вторых, созревшему к сексуальной жизни юнцу нельзя было позволить завести опасный адюльтер на стороне или увлечься мужчинами. Внешность кандидатки при выборе ее в невесты особой роли не играла, тем более что знакомство (и даже помолвка) было заочным, по присланному портрету юной особы. О личной привязанности, любви при выборе невест для наследников думали в последнюю очередь. Императрица Елизавета отнеслась к выбору невесты для племянника с большим вниманием. Кандидатки отвергались одна за другой по разным соображениям политического порядка, пока не возник новый вариант.

София Августа Фредерика — таким было от крещения по лютеранскому обряду имя новой кандидатки. Она происходила из древнего, хотя и бедного, княжеского рода Ангальт-Цербстских властителей. Это — по линии отца, князя Христиана Августа. По линии же матери, княгини Иоганны Елизаветы, ее происхождение было еще выше, ибо Голштейн-Готгорпский герцогский дом принадлежал к знатнейшим в Германии. Брат матери, Адольф-Фридрих (или по-шведски— Адольф-Фредрик), впоследствии, в 1751–1771 годах, занимал шведский престол.

София Августа Фредерика (по-домашнему — Фике) состояла в родстве со своим будущим мужем. Карл Петер Ульрих приходился Фике троюродным братом. Схема их родства была такова: в конце XVII века Голштейн-Готторпский герцогский дом имел две линии — от старшего и младшего братьев. Старший брат герцог Фридрих II Голштинский погиб на войне в 1702 году. После него на голштинский престол вступил его сын, Карл Фридрих — муж цесаревны Анны Петровны и отец Карла Петера Ульриха.

Родоначальником младшей ветви голштинского дома был младший брат Фридриха II Голштинского, Христиан Август. Он-то и приходился дедом Фике, ибо его дочь Иоганна Елизавета (1712 года рождения) являлась ее матерью. У Иоганны Елизаветы был брат Адольф-Фридрих, епископ Любекский. После смерти Карла Фридриха он, дядя Фике, был назначен регентом при малолетнем голштинском герцоге Карле Петере Ульрихе. И по иронии судьбы он стал в 1751 году шведским королем вместо имевшего не меньше прав на этот трон своего подопечного, который — увы! — был назначен наследником совсем другого престола…

К моменту рождения принцессы Софии отец ее командовал расквартированным в Штеттине (ныне Щецин, Польша) прусским полком, был генералом, а позже — в немалой степени благодаря брачным успехам своей дочери — стал, согласно указу Фридриха II, фельдмаршалом и губернатором. То, что он не сидел на троне в своем крошечном Цербсте, а состоял на службе у прусского короля, было в Германии делом обычным. Титулованные германские властители были много беднее какого-нибудь российского Шереметева или Салтыкова, и потому им приходилось идти на службу к могущественным государям — французскому, прусскому, русскому. Фике родилась на свет 21 апреля 1729 года в сохранившемся до сих пор Штеттинском замке.

Детство Фике было обычным для ребенка XVIII века, пусть даже и из княжеского рода. Между родителями и детьми с ранних лет не было близости. Отца — человека пожилого, занятого делами служаку и домоседа, дети видели редко. Мать же, княгиня Иоганна Елизавета, выданная замуж за 42-летнего Христиана Августа в 14 лет, постоянно путешествовала по многочисленным родственникам, жившим в разных городах Германии. Фике и ее младшего брата Фридриха Августа часто возили вместе с матерью. Так однажды, в 1739 году, 9-летняя девочка впервые встретилась с 11-летним Петером Ульрихом, своим троюродным братом и будущим суженым.

Конечно, домашнее образование, которое получила Фике, было отрывочным и несистематичным. В 14–15 лет принцессе Софии предстояло стать женой какого-нибудь принца или короля, и девочку издавна готовили к будущему браку, обучая этикету, языкам, рукоделию, танцам и пению. К последнему предмету Фике оказалась абсолютно непригодной из-за полного отсутствия музыкального слуха.

И вот наступил долгожданный день, решивший судьбу принцессы. 1 января 1744 года было получено письмо обер-гофмаршала голштинского герцога, тогда русского великого князя, в котором от имени императрицы Елизаветы он приглашал княгиню Иоганну Елизавету приехать в Россию под предлогом изъявления благодарности ее величеству за все милости, которые она расточала ее семье. Известия были ожидаемыми. Иоганна Елизавета уже давно занималась устройством своей дочери: посылала императрице Елизавете льстивые поздравления, портрет ее старшей сестры, голштинской герцогини Анны Петровны, а в марте 1743 года брат Иоганны Елизаветы, голштинский принц Август, лично привез в Петербург портрет принцессы Софии кисти художника Пэна. Фике устраивала Елизавету и заочно. Во-первых, девица была протестанткой, а это, как считала Елизавета, облегчало переход в православие, и, во-вторых, происходила «из знатного, но столь маленького дома, чтобы ни иноземные связи его, ни свита, которую она привезет или привлечет за собою, не произвели в русском народе ни шума, ни зависти. Эти условия не соединяет в себе ни одна принцесса в такой степени, как Цербстская, тем более что она и без того уже в родстве с Голштинским домом». Так императрица объясняла свой выбор вице-канцлеру А.П. Бестужеву-Рюмину.

Бестужеву кандидатура не понравилась. Он опасался, что Фридрих II попытается использовать этот брак для усиления своих позиций в России. Однако открыто возражать императрице вице-канцлер не посмел.

После многомесячной изнурительной дороги 9 февраля 1745 года невеста с матерью оказались в Москве, в Анненгофе — дворце на Яузе, где их сердечно приняла императрица Елизавета. Еще раньше состоялась встреча с великим князем — не дав гостьям раздеться, тот прибежал и сразу же стал болтать с Фике, как со старой знакомой. И правда, детьми они уже виделись шесть лет назад в Эйтине, в Германии. Потом начались смотрины, окончившиеся с благоприятным для кандидатки результатом. А когда в начале марта Фике внезапно и тяжело заболела, императрица прервала богомолье в Троице-Сергиевом монастыре и поспешно вернулась в Москву. Екатерина вспоминала, что, очнувшись, она увидела себя на руках императрицы. Был огорчен болезнью Фике и великий князь, уже сдружившийся с нею. После этого эпизода сомнений не оставалось: все поняли, что кандидатура Фике утверждена высочайшей волей. Принцесса была безмерно рада перемене своей участи.

Впрочем, радость была недолгой. Мечты о предназначенном ей принце, которого она должна была любить, довольно быстро рассеялись. Принц-то имелся, но любить его было невозможно, ему нельзя было отдать свое сердце — он в этом не нуждался, он этого даже не понял бы, потому что, несмотря на свои 17 лет, оставался ребенком, к тому же капризным и грубым…

Вот такой принц стал мужем Екатерины. В пятницу 21 августа 1745 года (1 сентября по новому стилю) в Казанском соборе прошло венчание, торжества по случаю бракосочетания наследника длились десять дней.

В первые месяцы жизни Фике в России Петр сдружился с ней, но это не была та дружба юноши с девушкой, которая перерастает в любовь. Петру нужна была не жена, а, как писала в своих воспоминаниях Екатерина, «поверенная в его ребячествах». Она такою для Петра и стала, но не более того. Молодой человек долгие годы скрывал один физический недостаток, который не позволял ему вступать в половую связь с женщиной и который легко устранили, как только об этом узнал придворный хирург. Но до этого момента прошло девять лет!

В мемуарах Екатерины Петр, увиденный ее глазами, предстает грубым, несдержанным, капризным, болтливым, шумным и докучливым. В своих воспоминаниях Екатерина особенно много и с презрением пишет о постоянных играх наследника русского престола с куклами и игрушечными солдатиками. В 1743 году императрица подарила Петру Ораниенбаум — бывшую усадьбу А.Д. Меншикова, где Антонио Ринальди построил дворец и крепость Петерштадт. И там Петр целиком отдавался постоянной военно-полевой игре, которая заменяла ему жизнь, он создал соединение голштинских войск и летом в окрестностях Ораниенбаума проводил с ними маневры, походы, парады, разводы, научился (с большим трудом) курить трубку, лихо пил водку, но быстро пьянел и терял контроль над собой. Он превратился по виду в настоящего вояку, всегда дышавшего воздухом казармы.

Еще в 1747 году прусский посланник Финкельштейн провидчески писал Фридриху И: «Русский народ так ненавидит великого князя, что он рискует лишиться короны даже и в том случае, если б она естественно перешла к нему по смерти императрицы». Когда же в 1761 году великому князю исполнилось 33 года, французский посланник Лефермиер писал о нем то же самое: «Великий князь представляет поразительный пример силы природы или, вернее, первых впечатлений детства. Привезенный из Германии тринадцатилет, немедленно отданный в руки русских, воспитанный ими в религии и в нравах империи, он и теперь еще остается истым немцем и никогда не будет ничем другим… Никогда нареченный наследник не пользовался менее народной любовью. Иностранец по рождению, он своим слишком явным предпочтением к немцам то и дело оскорбляет самолюбие народа и без того в высшей степени исключительного и ревнивого к своей национальности. Мало набожный в своих приемах, он не сумел приобрести доверия духовенства».[185]

Петр демонстративно вел себя не так, как было принято и как от него, внука Петра Великого, ждали. Он не считался с общественным мнением, которое, несмотря на подавленность русского общества, существовало в России и всегда оказывало сильное воздействие на поведение людей и власти. Неосторожность, легкомыслие — это самое мягкое, что можно сказать о поведении такого человека. Даже когда наследника стали допускать к обсуждению государственных дел, он не сумел достойно проявить себя. Петр одевался в прусский мундир, открыто высмеивал православие, не терпел гвардии (что, между прочим, естественно, поскольку до этого именно гвардия дважды во время дворцовых переворотов возводила на престол императриц, и Петр это прекрасно знал), но зато любил привезенных из Голштинии солдат и офицеров, напоминавших ему далекую родину. В последние дни своей жизни, когда Екатерина свергла его с престола в результате переворота 28 июня 1762 года, он в одной из своих записок просил, чтобы его выслали за границу, в Голштинию.

Трагедия Петра III в том и состояла, что он был не только голштинский герцог, но и наследник российского престола. Его ждала корона одного из могущественных государств мира. Ему просто не повезло с судьбой, со страной. Останься он в Голштинии — и прожил бы, наверное, долгую жизнь, потом умер бы, оплаканный своими добрыми подданными как примерный герцог, ведь по характеру он совсем не был жестоким человеком. Возможно, что его жизнь сложилась бы несравненно лучше и в том случае, если бы он стал наследником шведского престола и после смерти короля Фредрика I в 1751 году сел на шведский трон. Но он попал в Россию, где за ним упрочилась обидная слава немца, ненавистника России, любителя муштры, самодура, глупца и «шпиона».

Постепенно наследник превратился в почти открытого противника России. С началом Семилетней войны он не скрывал своих симпатий к Фридриху II, радовался успехам прусского оружия. Ненависть и сопротивление всему, что исходило от Елизаветы, России, русских, делало его глухим к тому, что сообщали о войне в России. В письме Фридриху II уже после своего вступления на престол он писал, благодаря короля за похвальные отзывы о нем: «Яв восторге от такого хорошего мнения обо мне Вашего величества! Вы хорошо знаете, что в течение стольких лет я вам был бескорыстно предан, рискуя всем, за ревностное служение вам в своей стране с невозможно большим усердием и любовью».

Иной путь выбрала Екатерина. Она была рассудочна, эгоистична и с ранних лет честолюбива. Как она писала впоследствии, уже в молодости она поставила перед собой задачу сделать политическую карьеру и прилагала к этому много труда. Не получив правильного образования, она пополняла свои знания и развивала ум непрерывным чтением научной литературы. Не будучи русской, она усвоила ценности русского народа и искренне полюбила страну, которая так много ей дала и властвовать над которой (при муже или без него) она так хотела. Она писала в мемуарах: «Я, ставившая себе за правило нравиться людям, с какими мне приходилось жить, усваивала их образ действий, их манеру; я хотела быть русской, чтобы русские меня любили». Оказавшись среди чужих людей, веселая и внимательная, она постепенно приобрела немало друзей, и вокруг нее сложился кружок близких ей по духу приятелей и приятельниц, с которыми она, тайно убегая из дворца, проводила время. Некоторая свобода у великой княгини появилась, когда она исполнила свое предназначение — после двух неудачных беременностей наконец родила сына.

Мальчик родился 20 сентября 1754 года и рос при дворе Елизаветы, которая фактически отобрала ребенка у родителей. Вокруг происхождения Павла существует немало слухов. Наиболее распространено мнение, согласно которому истинным отцом будущего императора Павла I был не великий князь Петр Федорович, а Сергей Васильевич Салтыков, камергер двора великого князя. На это имеются недвусмысленные намеки и в «Чистосердечной исповеди» самой Екатерины, которая, вероятно в 1774 году, написала ее для своего фаворита Григория Потемкина.

Несомненно, 26-летний Сергей Васильевич Салтыков — сам, кстати, человек женатый, — нравился Екатерине и был ее первым увлечением, расставание с которым стало потом причиной «великой скорби». Он, «прекрасный, как день», появился в поле зрения великой княгини в 1752 году, что согласуется с последующей хронологией любовников по «Исповеди».

Рассказ о Салтыкове в мемуарах Екатерины овеян романтическим флером, так часто свойственным воспоминаниям о первой, самой чистой и возвышенной, любви. А их объяснение на охоте, беллетризированное впоследствии мемуаристкой, и вовсе выглядит как сцена из романа. И все-таки слух о его отцовстве Павла I был запущен Екатериной и выгоден прежде всего ей самой, поскольку давал ей моральное право оставаться на троне вместо «бастарда».

С рождением сына отношения с мужем у Екатерины прекратились. Зато ей удалось наладить тесные связи с верхушкой русского общества. Для этого она использовала все свое обаяние, хитрость, умение нравиться, быть простой и доброжелательной. Постепенно к ее умным речам стали прислушиваться и высокопоставленные сановники. Многие из них, видя характер наследника Петра Федоровича, его прусские симпатии, понимали, что будущее царствование может плохо для них кончиться.

Особенно глубоко призадумался канцлер Бестужев-Рюмин. Приход к власти Петра III означал бы для него катастрофу. И опытный интриган искал выход из положения, который бы спас его. Постепенно оформились несколько идей, которые предполагали некий план действий. Он сводился к тому, что в случае смерти императрицы Елизаветы Петровны на престол должен вступить не Петр III, а Павел I — сын Петра и Екатерины. Последняя же должна была стать регентшей при мальчике-императоре. Канцлер вел об этом тайные беседы с великой княгиней, составлял проекты будущего нового порядка, в котором с неизменностью отводил себе главное место при неопытной регентше.

Но он не знал масштабов честолюбия Екатерины. Она уже созрела для власти и готова была пуститься в плаванье самостоятельно. Она отдавала себе отчет в том, что ей предстоит серьезная борьба, что ходят слухи о замысле Шуваловых провозгласить императором Павла, а его негодных родителей немедленно выслать в Голштинию. Этого Екатерина опасалась более всего — Россия для нее давно стала родиной, полем ожидаемой и бессмертной славы. Поэтому она все время готовила себя к борьбе, особенно когда примерно с 1756 года Елизавета стала болеть и многие боялись, что она умрет. Екатерина установила связи с английским послом Чарльзом Уильямсом. В письме от 12 августа 1756 года великая княгиня подробно рассказывала послу, как она будет действовать в день и час смерти императрицы Елизаветы, когда Шуваловы попытаются возвести на престол Павла и устранить от власти ее с мужем.

Екатерина была убеждена, что ее час близится и Бог на ее стороне. Препятствие только в больной Елизавете, которая все никак не помрет. Об этом Екатерина извещает своего следующего после Салтыкова любовника, Станислава Августа Понятовского, будущего короля Польши, появившегося в России в 1755 году в качестве посланника польского двора.

Однако Елизавета поправилась. Суета, поднявшаяся в кругах «молодого двора» и в окружении Бестужева-Рюмина, насторожила императрицу, и до ее ушей дошли некоторые сведения об интригах против ее власти. Елизавета Петровна приказала начать расследование. Дебют Екатерины-заговорщицы оказался крайне неудачным: сговор Бестужева и Екатерины был раскрыт, и хотя следователям ничего не удалось раскопать о проектах старого канцлера и молодой предприимчивой дамы, дела обоих пошли как никогда плохо. На следствии Бестужев-Рюмин защищался хорошо и отверг все обвинения (тем более что улик против него не нашли). Тем не менее прежним доверием он уже не пользовался, и весной 1759 года Бестужева сослали в подмосковную деревню, откуда его вызволила только ставшая императрицей Екатерина II. Пострадали и другие люди, причастные к этому делу, которое явно квалифицировалось как заговор с целью захвата власти. Связанный с заговорщиками фельдмаршал Степан Апраксин умер на допросе в августе 1758 года, послы Понятовский (отец внебрачной дочери Екатерины — Анны, которая родилась 9 (20) декабря 1758 года и вскоре умерла от оспы) и сэр Чарльз Хенбюри Уильямс были высланы за границу, а близкий Понятовскому Иван Елагин — в Казанскую губернию. Петр Федорович, страшно испуганный происшедшим, окончательно отвернулся от жены, избегая ее, как чумную. И завел себе фаворитку — придворную даму жены, княжну Елизавету Воронцову.

«Бедная великая княгиня в отчаянии», «дела великой княгини плохи» — вот рефрен донесений иностранных дипломатов о Екатерине после падения Бестужева. Несколько месяцев она находилась в совершенной изоляции, фактически под домашним арестом. Наконец Елизавета смилостивилась — в мае 1758 года Екатерине позволили бывать в обществе. Опаснейшая угроза всему ее существованию миновала.

Тоска Екатерины постепенно стихает, скука незаметно улетучивается, и в 1760 году у 28-летней великой княгини появляется новый любовник — красавец, воин, сорвиголова отчаянной смелости: Григорий Григорьевич Орлов, артиллерийский капитан 25 лет, только что вернувшийся с войны в Пруссии, один из пяти братьев Орловых, известных своими подвигами на поле брани и успехами среди петербургских дам.

Орлов оказался подлинной находкой для Екатерины: за его широкой спиной можно было надежно спрятаться от невзгод жизни. Она обрела счастье в любви к нему — Орлов, настоящий рыцарь, мог за свою возлюбленную пойти в огонь и воду. Екатерина платила ему тем же. Летом 1761 года она забеременела от Орлова.

Но от своих честолюбивых планов не отказывалась. Свой лозунг «Я буду царствовать или погибну!» она не забыла, но терпеливо ждала своего часа…

И наконец, в 2 часа пополудни 25 декабря 1761 года (5 января 1762-го по новому стилю) императрица Елизавета Петровна умерла…

Ползли слухи о намерении императрицы воспользоваться правом самодержицы по собственному усмотрению распорядиться престолом и передать трон «мимо родителей» цесаревичу Павлу Петровичу. Но завещания императрица не оставила, и трон перешел к наследнику, который был провозглашен императором под именем Петра III. Однако правил новый император всего 186 дней.

Мнения историков по поводу правления Петра III расходятся. В последнее время возобладала тенденция не давать его правлению однозначно негативную оценку, которая безраздельно господствовала в официальной российской и затем в советской историографии. Сейчас этого императора стало модным представлять чуть ли не последовательным реформатором, продолжателем дела Петра I, мудрым и дальновидным правителем, который пользовался поддержкой дворянства за свой «Манифест о вольности дворянства» от 19 февраля 1762 года (его положения потом были подтверждены законодательным актом Екатерины II от 21 апреля 1785 года в известной «Жалованной грамоте дворянству») и народной любовью. Не случайно же народ пошел за Емельяном Пугачевым, который провозгласил себя «государем Петром Федоровичем». Все те «грехи», «проступки» и «преступления», которые вменяются ему в вину, берут начало от Екатерины II и призваны оправдать носивший характер дворцового переворота захват ею престола и отстранение от власти законного императора, а затем и его сына.

Но как бы то ни было, 28 июня 1762 года история государства Российского вновь сделала крутой вираж — в результате дворянского заговора под давлением своих офицеров Семеновский и Измайловский гвардейские полки присягнули «Императрице и Самодержице Всероссийской».

Никто не расскажет об этих событиях лучше той, кого называли «душой революции» — близкая подруга и доверенное лицо великой княгини Екатерина Романовна Дашкова, урожденная Воронцова, младшая сестра фаворитки Петра III, которой на момент известных событий 1762 года было всего 19 лет. На склоне лет, в 1805 году, она написала — на английском языке! — свои «Записки», где немало страниц посвятила истории переворота:[186] «Я не щадила никаких усилий, чтобы одушевить, вдохновить и укрепить мнения, благоприятные осуществлению задуманной реформы. Самыми доверенными и близкими ко мне людьми были друзья и родственники князя Дашкова: Пасек, Бредихин — капитан Преображенского полка, майор Рославлев и его брат, гвардейский Измайловский капитан… Как скоро определилась и окрепла моя идея о средствах хорошо организованного заговора, я начала думать о результате, присоединяя к моему плану некоторых из тех лиц, которые своим влиянием и авторитетом могли дать вес нашему делу. Между ними был маршал Разумовский, начальник Измайловской гвардии, очень любимый своим корпусом… Однажды, навестив английского посланника, я услышала отзыв, что гвардейцы обнаруживают расположение к восстанию, в особенности за датскую войну. Я спросила Кейта, не возбуждают ли их высшие офицеры. Он сказал, что не думает: генералам и старшим военным чинам нет выгоды возражать против похода, в котором га ожидают отличия. Я воспользовалась этим обстоятельством и переговорила с некоторыми офицерами полка Разумовского, уже верившими в меня, — с двумя Рославлевыми и Ласунским, коротко известными маршалу. Все шло по моему желанию, и наш стратегический план увенчался полным успехом.

Другое лицо, бесконечно важное для успеха нашего дела, был Панин, воспитатель великого князя; в руках его были вся сила и влияние, соединенные с таким отличным постом. В продолжение весны я видела его у себя, и он навещал меня так часто, как только позволяли его придворные занятия. Я намекала ему насчет вероятности и последствий революции, которая могла бы дать нам лучшего правителя, и мимоходом старалась выпытать его собственное мнение. Он всегда охотно рассуждал об этих предметах и иногда высказывал любимую мечту — посадить на трон своего юного питомца, установив форму правления на основаниях шведской монархии…

Я также согласилась с ним, что императрица взойдет на престол не иначе, как с правом регента на время малолетства ее сына; но я не допускала его сомнений относительно второстепенных вопросов реформы. «Дайте совершиться, — сказала я, — и никто не заподозрит его в ином стремлении, как в настоятельной необходимости свергнуть зло с переменой настоящего правления». Тогда я назвала ему главных участников моего замысла — двух Рославлевых, Ласунского, Пасека, Бредихина, Баскакова, Гетрофа, князей Барятинского и Орловых.

Между иностранцами, искателями счастья в Петербурге, был один пьемонтец по имени Одарт, который по милости моего дяди служил адвокатом в коммерческой коллегии. Он был средних лет, человек болезненный, живой и острый, хорошо образованный и ловкий интриган, но по причине незнания русского языка, произведений и внутренних сообщений счел себя бесполезным на этом месте и желал занять какую-нибудь должность при императрице. С этой целью он просил моего ходатайства; я рекомендовала его государыне в качестве секретаря. Но так как переписка ее ограничивалась одними родственниками, она не хотела принять его, тем более что считала опасным поручать эту обязанность иностранцу. Впрочем, я выхлопотала ему при ней место смотрителя некоторых доходов, определенных Петром III.

Я заговорила об этой личности потому, что между ложными фактами, распространенными о революции, Одарта считали моим главным руководителем и советником. В одном из писем императрицы будет видно, что я познакомила его с ней; правда и то, что я ради его здоровья доставила ему случай находиться при графе Строганове, когда тот был изгнан императором на свою дачу. Но Одарт отнюдь не был моим поверенным, и я редко его видела, ни одного раза за три недели до переворота. Я была очень рада помочь ему, но никогда не спрашивала его совета. И я думаю, что он знал меня настолько, что не осмелился сделать тех предложений со стороны Панина, которые возвели на него некоторые французские писатели в своих бессмысленных брошюрах.

…Грозная тишина воцарилась до 27 июня, до того знаменитого дня, когда приливы надежды и страха, восторга и скорби волновали грудь каждого заговорщика. Когда я размышляю о событиях этого дня, о славной реформе, совершенной без плана, без достаточных средств, людьми различных и даже противоположных убеждений, подобно их характерам, а многие из них едва знали друг друга, не имели между собой ничего общего, за исключением одного желания, увенчанного случайным, но более полным успехом, чем можно было ожидать от самого строгого и глубоко обдуманного плана, — когда я размышляю о всем этом, нельзя не признать воли Провидения, руководившего нашими шаткими и слабыми стремлениями. Если бы участники искренне сознались, как много они обязаны случаю и удаче, они должны бы менее гордиться собственными заслугами. Что касается меня, я, положа руку на сердце, говорю, что, хотя мне принадлежала первая роль в этом перевороте — в низвержении неспособного монарха, вместе с тем я изумляюсь факту: ни исторические опыты, ни пламенное воображение восемнадцати веков не представляют примера такого события, какое осуществилось перед нами в несколько часов.

Но довольно об этом злосчастном государе, которого природа создала для самых низших рядов жизни, а судьба ошибкой вознесла на престол. Нельзя сказать, что он был совершенно порочен, но телесная слабость, недостаток воспитания и естественная склонность ко всему пошлому и грязному, если бы он продолжал царствовать, могли иметь для его народа не менее гибельные результаты, чем самый необузданный порок.

После нашего обеда и отъезда Петра III в Ропшу мы отправились в Петербург… Когда мы въехали в столицу, проходя по ней торжественной процессией, улицы и окна были усеяны зрителями, радостные приветствия оглашали воздух. Военная музыка и звон колоколов сливались с веселым говором толпы, бежавшей за поездом. Двери церквей были отворены настежь, и в глубине виднелись группы священников, стоявших за блистательными алтарями: религиозная церемония освятила народный восторг!

Как, однако, ни была поразительна сцена воодушевления вокруг меня, но она почти меркла перед моей собственной мыслью, полной энтузиазма. Я ехала возле императрицы, участвуя в благословениях революции, не запятнанной ни одной каплей крови. Вместе с тем об руку со мной была не только добрая монархиня, но и первый мой друг, которому я содействовала ценой жизни освободиться от гибельной неволи и взойти на престол возлюбленной Родины.

На следующий день Панин получил графское достоинство с пенсионом в пять тысяч рублей; князь Волконский и граф Разумовский — тот же пенсион, а прочие заговорщики первого класса — по шести сот крестьян на каждого и по две тысячи рублей — или вместо крестьян — двадцать четыре тысячи рублей. Я удивилась, встретив свое имя в этом списке, но решила отказаться от всякого подарка. За это бескорыстие меня упрекали все участники революции. Мои друзья, впрочем, скоро заговорили другим тоном. Наконец, чтобы остановить всякие сплетни и не оскорбить государыню, я расписалась в бесчестии. Составив счет всем долгам моего мужа, я нашла, что сумма их равняется почти двадцати четырем тысячам рублям, и потому перенесла на его кредиторов права получить эти деньги из дворцовой казны».

Впрочем, сама Екатерина Великая в письме к Станиславу Августу Понятовскому от 2 августа 1762 года спустя всего несколько недель после переворота изложила события несколько иначе, признавшись, что сама стояла во главе заговора, и дала Дашковой и ее участию в перевороте совсем другую оценку: «Княгиня Дашкова, младшая сестра Елисаветы Воронцовой, хотя и очень желает приписать себе всю честь, так как была знакома с некоторыми из главарей, не была в чести вследствие своего родства и своего девятнадцатилетнего возраста, и не внушала никому доверия; хотя она уверяет, что все ко мне проходило через ее руки, однако все лица имели сношения со мною в течение шести месяцев прежде, чем она узнала только их имена. Правда, она очень умна, но с большим тщеславием она соединяет взбалмошный характер и очень нелюбима нашими главарями; только ветреные люди сообщили ей о том, что знали сами, но это были лишь мелкие подробности. И. И. Шувачов, самый низкий и самый подлый из людей, говорят, написал, тем не менее, Вольтеру, что девятнадцатилетняя женщина переменила правительство этой Империи; выведите, пожалуйста, из заблуждения этого великого писателя».

Имя Одарта упоминается и в переписке великой княгини с Екатериной Дашковой, причем о нем идет речь в четырех из двадцати пяти сохранившихся и опубликованных вместе с «Записками» писем Екатерины периода правления Петра III незадолго до его свержения Екатериной, то есть в период интенсивной подготовки переворота. Относятся они к месяцам не ранее января 1762 года, поскольку из «Записок» Дашковой известно, что именно в этом месяце ее мужа, князя Михаила Ивановича Дашкова, распоряжением Петра III отправили посланником в Константинополь. Дат на письмах нет, а некоторые детали позволяют предположить, что они написаны, как это было заведено тогда, в иносказательной манере, то есть условным языком намеков и недосказанностей, понятных только тем двоим, кто писал письма. Некоторые имена опускаются, заменяются указанием «что же касается до другого» или первой буквой фамилии, или многоточием. Эта предусмотрительность не лишняя, поскольку император просматривает письма своей супруги: «Император прочитал каждое письмо и знает все, что нужно знать». Как пишет великая княгиня Екатерина Дашковой в конце того же самого письма, откуда взята эта цитата, «я предаю огню все ваши письма» (с. 307). Тем более удивительно, сколько внимания уделено в этих письмах Одарту. Письмо № 13: «Что же касается до Одарта, я не могу отвечать положительно: не имея у себя ни одного учреждения, я не могу назначить его в другое ведомство». Эта фраза явно подразумевает, что это ответ на предшествующие хлопоты Дашковой об этом человеке. Письмо № 19: «Кажется, услуги Одарта будут полезны мне, и я надеюсь найдти ему какое-нибудь место. Но во-первых, скажите мне, не можете ли вы заставить своего дядю рекомендовать его мне? Если нет, то пусть дело идет своим порядком. Я предоставляю вам устроить с ним денежные условия; но пока он не оставит своего перваго поста, пусть об этом никто не знает, кроме нас. Я, в самом деле, мало знакома с его обстоятельствами, чтобы решится назначить ему когда и как; он всегда пользовался покровительством вашего дяди, то не мешало бы посоветоваться с ним. Между тем место, предназначенное ему, останется незанятым» (с. 309). Письмо № 20: «Милая княгиня, я только-что получила ваше письмо и вполне одобряю ваш поступок, только пусть будет так, чтобы меня не обвиняли в удалении Одарта от должности. Как бы вы ни устроили с ним, я безусловно во всем розписываюсь, и могу обещать, что он не умрет с голоду при мне» (с. 309). Письмо № 25: «Одарта я рада видеть. Сегодня в манеже был со мной один из ваших забавных рыцарей, граф Строгонов».

Впрочем, Одарту — иногда называемому Одаром; в осьмнадцатом веке Дидро ведь тоже именовался у русских Дидеротом! — Екатерина не очень-то доверяла. В своем письме к Понятовскому осенью 1762 года она специально просит его передавать важные вещи не через этого человека: «Не давайте отнюдь письма Одару…».

Согласно сведениям русского историка И. Давидовича (Половцова), Михаил (Мишель) Одар (Michel Odart) родился в Пьемонте; при Елизавете Петровне прибыл в Россию и был определен канцлером Михаилом Илларионовичем Воронцовым в чине надворного советника на службу в Коммерц-коллегию, но по незнанию русского языка оттуда скоро ушел, и тогда Екатерина Романовна Дашкова, племянница канцлера, рекомендовала его для секретарских занятий императрице. Однако это ходатайство не было удовлетворено, так как императрица не хотела иметь секретарем у себя чужеземца, да к тому же и иностранная переписка ее была невелика, и Одар был назначен лишь управляющим одного небольшого собственного имения великой княгини Екатерины Алексеевны. По словам самого Одара, а также по свидетельству канцлера Воронцова и иностранных писателей об июньских событиях 1762 года, Одар принимал участие в перевороте, «как весьма разумный человек и поведение свое осторожно имеющий», в качестве, по всей вероятности, посредника в сношениях императрицы с преданными ей лицами, или — по выражению тогдашнего австрийского посланника Мерси д'Аржанто — в роли как бы «секретаря заговора». (Впрочем, Дашкова умаляет размеры участия Одара в перевороте.) Затем Одар поступил на службу в Кабинет императрицы в качестве библиотекаря; в это время (в конце 1762 года) Одар, между прочим, по поручению императрицы, участвовал в письменных переговорах с Даламбером относительно приглашения последнего в качестве воспитателя цесаревича. В 1763 и 1764 годах Одар был назначен членом комиссии для рассмотрения коммерции Российского государства и особого при ней собрания для рассмотрения проектов, касающихся до торговли, и был употребляем для составления соображений по предполагавшемуся торговому трактату с Англией. В 1764 году Одар оставил Россию и умер в Ницце около 1773 года.

В Государственном архиве хранятся две записки Одара: 1) «Memoire sur le commerce de Russie, á M. le procureur general le 26 juin 1761» и письмо его к княгине Дашковой, при котором послана была ей эта записка и 2) «Sentiment du conseillier de la cour Odar sur le Riglément qu'on pretent établir, relativement á la saisie (en cas de faillite) des effets envoyés en commission pour Stranger, le 2 décembre 1761». Первая из этих записок напечатана без имени автора Бюшингом в «Magazin für die Historie und Geographie», Halle, 1777, XI, 439–464.[187]

Вслед за упоминавшимися Дашковой «бессмысленными брошюрами некоторых французских писателей» конца XVIII века многие прочие читавшие ее опубликованные по-французски «Записки» французские писатели[188] уже в веке XX из-за важной роли в дворцовом перевороте 1762 года упорно отождествляли Одара, или Одарта, с графом Сен-Жерменом, о чем упоминает Поль Шакорнак. Но если принять во внимание все рассказанные выше и известные русской исторической науке сведения об этом персонаже, то отождествлять его с графом Сен-Жерменом не представляется возможным.

Достоверные факты о пребывании Сен-Жермена в России очень скудны и известны в основном благодаря книгам о Сен-Жермене Изабель Купер-Оукли и Поля Шакорнака. В российских исторических источниках подтверждений приведенным ею фактам не нашлось.

Граф приезжал в Санкт-Петербург по приглашению своего давнего друга — известного итальянского художника графа Пьетро Антонио Ротари, который в то время жил в Графском переулке возле Аничкова моста. Родившийся в Вероне 30 сентября 1707 года Ротари вплоть до 1734 года учился у лучших мастеров Италии: в художественных мастерских Р. Ауденарде и у Д.Б. Пьяцетты в Венеции, затем у Антонио Балестра и Франческо Тревизани в Риме и у Солимена в Неаполе. Начинал с росписей церкви в родной Вероне и картин на религиозные темы, хранящихся ныне в Падуе и Риме. В 1750 году переехал в Вену ко двору Марии-Терезии, затем некоторое время жил в Мюнхене и был придворным художником саксонского двора в Дрездене. В 1756 году художник был приглашен ко двору императрицы Елизаветы Петровны и оставался в России до конца своих дней. Жил в Петербурге, имел множество заказов, пользовался большим почетом. Его моделями были знатнейшие вельможи и дамы, в том числе императрица Елизавета Петровна (по мнению современников, портрет кисти Ротари, изображающий ее в черной мантии с черной кружевной наколкой, самый похожий из всех портретов) и великая княгиня Екатерина Алексеевна (три портрета), сохранились также два портрета И.И. Шувалова, цесаревича Павла Петровича в раннем детстве, канцлера М.И. Воронцова, графа Г.Г. Орлова. Однако вошел в историю в первую очередь типажными образами юных девушек, покрывающими стены целых интерьеров («Кабинет мод и граций» в Большом дворце в Петергофе-Петродворце, «кабинеты Ротари» в Китайском дворце в Ораниенбауме-Ломоносове с 22 картинами и в Гатчинском дворце, «Салон Ротари» в поместье Юсуповых в Архангельском). Женские головки Пьетро Ротари были в большой моде у русской знати и сделались обязательным украшением почти каждого царского или княжеского дворца. «Головки» имели и большое педагогическое значение, поскольку в их создании принимали активное участие русские подмастерья итальянского художника (Ротари организовал частное художественное училище и в России). Среди его учеников был А.П. Антропов; несомненное влияние Ротари испытали И.П. Аргунов и Ф.С. Рокотов. После скоропостижной смерти художника, последовавшей 31 августа (11 сентября) 1762 года, Екатерина II скупила у его вдовы все (триста сорок) оставшиеся в его мастерской картины и приказала разместить их в особом зале Большого Петергофского дворца, в так называемом «Кабинете мод и граций».

В сопровождении художника граф Сен-Жермен посетил самые известные семейства Санкт-Петербурга — Разумовских и Юсуповых. И снова, как в Лондоне, очаровал своих слушателей виртуозной игрой на скрипке, «из которой он извлекал звуки, напоминающие звуки оркестра». Утверждают, будто граф посвятил им же написанную пьесу для арфы графине Остерман.

За то недолгое время, что он прожил в русской столице, граф Сен-Жермен познакомился с адвокатом из Женевы Пиктетом, который также был принят во многих домах. Последний был родом из Женевы и служил полицейским магистратом. Из-за своего молодого возраста он не вошел в Совет Ста и уехал в Париж. Отсюда вместе с каким-то русским он пропутешествовал по Европе в течение трех лет. В Вене он встретился с Григорием Орловым и уехал вместе с ним в Санкт-Петербург. Там он познакомился с торговцем Маньяном, на сестре которого он женился, и стал его компаньоном. Из-за сомнительной аферы, в которую он оказался втянутым, его репутация была подпорчена, хотя он и был невиновным. При этом он был умен и образован.

Граф Сен-Жермен общался не столько с самим Пиктетом, сколько с его родственником Маньяном, который занимался скупкой и продажей драгоценных камней. Он откладывал все дефектные камни и давал их графу с тем, чтобы тот им придавал искомый блеск.[189]


Изабель Купер-Оукли пишет об этом периоде:

«…существуют различные не подлежащие сомнению исторические доказательства того, что уже в 1762 году граф побывал в Санкт-Петербурге, где и подружился с Орловыми. Тем более, находясь в России, мы узнали о том, что наш мистик гостил в Архангельском у княгини Марии Голицыной 3 марта 1762 года.

Нижеследующая информация была обнаружена в России и предоставлена нам одним нашим русским другом:

«Граф Сен-Жермен был в этих краях в эпоху Петра III и покинул Россию по восхождении Екатерины II на престол. Господин Пыляев,[190] впрочем, полагает, что это произошло гораздо ранее царствования Екатерины.

В Санкт-Петербурге Сен-Жермен жил вместе с графом Ротари, известным итальянским художником, автором прекрасных портретов, украшающих Петергофский дворец.

Проживали они, предположительно, в Графском переулке близ Аничкова моста, по соседству с дворцом на Невском. Сен-Жермен был восхитительным скрипачом, он играл «как оркестр». В «Истории Разумовских» сообщается об Алексее Р., утверждавшем, что Сен-Жермен обладал прекрасным лунным камнем.

Господин Пыляев видел своими глазами (но не может вспомнить где и при каких обстоятельствах) нотный листок с несколькими мелодиями для арфы и посвящением графине Остерман, сделанным рукой Сен-Жермена. Нотная тетрадка переплетена была превосходной ало-коричневой кожей. Имеющаяся дата указывала на 1760 год.

Господин Пыляев полагает, что Сен-Жермен не бывал в Москве. Он утверждает, что у Юсуповых в сундуках хранится великое множество рукописей, и уверяет в том, что Сен-Жермен был каким-то образом связан с князем Юсуповым,[191] которому дал эликсир долголетия. Сообщает он также и то, что в России Сен-Жермен не известен под именем Салтыкова (Солтыкова), а вот в Вене, напротив, он очень хорошо известен именно под этим именем.

Что же касается нотной тетрадки с автографом Сен-Жермена, то господин Пыляев припоминает ныне, что некогда она принадлежала ему самому. Ему посчастливилось ее купить на каком-то аукционе, и некоторое время он держал ее при себе. Затем эту тетрадку он подарил прославленному композитору Петру Чайковскому. Она и поныне, вероятно, покоится где-то в бумагах Чайковского. Однако великий музыкант славился своим небрежением к порядку, и поэтому господин Пыляев считает почти безнадежным делом найти ее, тем более что после внезапной кончины Чайковского не осталось никаких прямых указаний на то, как поступить с оставленным имуществом».


В главе 2 своей книги о графе Сен-Жермене Изабель Купер-Оукли сообщает еще несколько кратких сведений о пребывании графа в России:

«Пребывание нашего мистика в Санкт-Петербурге отмечено также одним анонимным автором книги, которая носит примерно следующее название: «Несколько слов о первых сподвижниках Екатерины II (XVIII. Кн. 3. 1869. С. 343).[192]

Автор данной книги имеет в своем распоряжении некоторые другие детали его пребывания в Петербурге, однако, как утверждает автор, они пока не проверены и в некотором роде фрагментарны, поэтому лучшим выходом из положения будет повременить с их публикацией и дождаться появления более точной информации, которую автор намеревается незамедлительно представить на суд читателя. Как бы то ни было, существующих данных вполне достаточно, чтобы допустить возможность краткого пребывания Сен-Жермена в России. Как мы уже сообщали, принцесса Анхальт-Цербстская, мать Екатерины II, была весьма дружна с ним, что подтверждает тот факт, что он много времени проводил в ее доме, будучи в Париже».

Спустя три месяца, попрощавшись с графом Ротари, с которым он больше не увидится, граф вернулся в Юбберген к своим трудам.

Глава 10 Афера в Турне

24 апреля 1762 года, согласно заключенному по инициативе императора Петра III Петербургскому миру, Россия выходила из Семилетней войны 1756–1762 годов и добровольно и без всяких компенсаций возвращала Фридриху II территорию Восточной Пруссии, занятую русскими войсками, ничего не получив после кровопролитных сражений и блистательных побед под Гросс-Егерсдорфом, Пальцигом, Кунерсдорфом, крепостью Кольберг и даже занятия столицы Пруссии Берлина. Меньше чем через полгода, в ноябре 1762 года, был заключен предварительный договор в Фонтенбло между двумя главными противницами — Англией и Францией, окончательный мирный договор, положивший конец морской войне между ними, был подписан в Париже 10 февраля 1763 года. К тому же после подписания 15 февраля в Саксонии Губертусбургского договора между Австрией, Пруссией и Саксонией завершилась Семилетняя война.

Устав воевать, европейские государства обращаются к активной созидательной деятельности. Нужно вкладывать капиталы в выгодные проекты, направленные на развитие экономики и промышленного производства. Теперь, после окончания войны и отставки своего заклятого врага Шуазёля в октябре 1761 года с поста министра иностранных дел, граф Сен-Жермен может снова совершенно свободно передвигаться по Европе, что он и сделал, представляясь по переделанному на французский манер названию приобретенного им имения Юбберген господином де Сюрмоном.

В первых числах марта 1763 года он направился в Бельгию, называвшуюся в то время «католическими Нидерландами», которая находилась под властью Габсбургов. Рассказать об одном эпизоде биографии графа Сен-Жермена, напрочь лишившем его финансовых средств, лучше всего удалось Полю Шакорнаку на основании материалов из «Архивов военного государственного секретариата в Брюссече» (тома с 1053 по 1303).

Будучи проездом в Брюсселе, как-то поздно вечером — ибо днем он никогда никуда не ходил, как впоследствии обмолвился об этом Кобенцль в своих воспоминаниях[193] — господин де Сюрмон направился к графу Кобенцлю[194] — полномочному представителю (послу) царствующей императрицы Марии-Терезии при генеральном губернаторе князе Карле Лотарингском. Путешественник, принявший имя де Сюрмон, знал, что в 1746 году граф де Кобенцль был добровольным корреспондентом (читай — осведомителем) князя Фридриха-Людовика Уэльского — старшего сына Георга II Английского.[195] Поскольку господин Сюрмон был другом князя, ему не составило труда явиться в особняк Мастэнг и быть принятым послом. Тем не менее позже племянник господина Кобенцля напишет: «Он проник к дяде странным образом, благодаря рекомендательным письмам, написанным не знаю кем».[196]

Граф Кобенцль принял господина де Сюрмона в большом кабинете, стены которого были завешаны гобеленами, изображающими легенду о Психее. В середине комнаты стоял великолепный стол с ножками в виде ног серны, инкрустированный севрским фарфором, с письменными приборами из серебра и севрского фарфора. В углах комнаты стояла драгоценная мебель с редчайшим фарфором.

Господин Сюрмон понял, что его собеседник — ценитель искусств, а когда узнал, что он к тому же владеет великолепными картинами, то выразил свое восхищение. Как напишет об этом позже граф Кобенцль: «Поскольку я очень ценю дружбу, я предложил ему свою»[197].

«Однажды посол сказал, что мало есть частных лиц, владеющих оригиналами Рафаэля. Господин Сюрмон ответил, что это так, но тем не менее у него такая картина есть, и спустя две или три недели прибыла в качестве доказательства картина из его собрания, которую он подарил Кобенцлю. Брюссельские художники заявили, что это подлинный Рафаэль. Господин Сюрмон не согласился взять картину обратно, убедив Кобенцля в том, чтобы тот принял ее в знак дружбы.

В другой раз он показал Кобенцлю крупный бриллиант, на котором были пятна, сказав, что скоро сделает его безупречным. И действительно, спустя несколько дней он принес бриллиант с такой же огранкой, но без единого изъяна, утверждая, что это тот же самый камень. После того как Кобенцль осмотрел бриллиант и хотел его вернуть, господин Сюрмон, сказав, что у него этих камней предостаточно и он не знает, что с ними делать, упросил Кобенцля сохранить его на память. Кобенцль не хотел ничего принимать, но гость так настаивал, что ему пришлось согласиться».[198]


Свои впечатления от встречи с господином Сюрмоном Кобенцль изложил в письме Кауницу[199] от 8 апреля 1763 года:

«Прошло вот уже три месяца с тех пор, как особа, известная под именем графа Сен-Жермена, почтила меня своим визитом. Мне он показался самым оригинальным из всех людей, которых я имел счастье знать ранее. О происхождении его я затрудняюсь говорить с уверенностью. Однако я вполне допускаю, что он может быть отпрыском весьма известной и влиятельной фамилии, по той или иной причине скрывающим свое происхождение. Обладая огромным состоянием, он довольствуется весьма малым и живет очень просто и незатейливо. Ему известны, по-видимому, все науки. И вместе с тем в нем чувствуется человек справедливый и порядочный, обладающий всеми достойными похвалы душевными качествами. Демонстрируя свои многочисленные таланты и способности, он проводил в моем присутствии некоторые эксперименты, наиболее примечательным из которых, намой взгляд, был опыт по превращению железа в чудесный металл, весьма похожий на золото и в той же степени пригодный для ювелирных изделий. Достойны упоминания и эксперименты по крашению и дублению кож, которые после обработки выглядели столь совершенными, что с ними не могли сравниться никакие сафьяны и юфти всего мира. Элегантность окрашенных им шелков не имеет себе равных. Изделия из дерева, окрашенные им без применения индиго и кошенили, а с помощью простых и дешевых веществ, поражают радужной всепроникающей переливчатостью цветовой гаммы. Состав приготавливаемых им красок для живописи поистине изумителен. Ультрамарин, например, кажется квинтэссенцией лазурита. И наконец, следует упомянуть продемонстрированный им способ удаления стойкого запаха масляных красок и превращения в наилучшее Прованское посредственных масел Неветты, Кольсата и других, гораздо даже более худших, чем эти. Я держал в руках результаты этих экспериментов, которые проводились в моем присутствии. Я подверг их самому тщательному осмотру и анализу и, понимая, что все это может принести большие деньги, обратился к графу с просьбой обучить меня всем этим тайным премудростям. Он с готовностью посвятил меня в эти секреты, не требуя за это никакого вознаграждения, за исключением условленной доли с будущей прибыли, если, конечно же, она появится в результате внедрения этих методов. Как и всякое предприятие подобного рода, связанное с внедрением новшеств, наше выглядело несколько нереальным, поэтому я постарался прежде всего обезопасить себя с двух, как мне казалось, слабых сторон. С одной стороны, я опасался, как бы меня не одурачили, а с другой — я боялся слишком больших затрат. Чтобы избежать первой неприятности, я пригласил одного доверенного человека, в присутствии которого и были проделаны все эти эксперименты, и мы убедились в истинности и дешевизне всего произведенного. Пытаясь обезопаситься со второй стороны, я отправил господина де Сюрмона (именно этим именем представился Сен-Жермен) к одному добропорядочному и надежному торговцу в Турне,[200] с которым он сейчас и работает, а сам тем временем сделал кое-какие денежные вложения в дело, которые, к счастью, оказались совсем незначительными, через госпожу Неттин. Она, ее сын и зять господин Валькиерс и составляют компанию, взявшуюся за осуществление всего предприятия, до тех пор, пока прибыль, ожидаемая от реализации первых изделий, не поставит все наше дело на надежную основу. Мы, во всяком случае, ничем не рискуем. С каждым мгновением возможность получения прибыли становится все ближе и очевиднее».[201]

Госпожа Неттин одолжила необходимый капитал, и мануфактура была в основном создана на базе мастерских торговца Расса в Турне, у которого господин Сюрмон проживал, когда приезжал в этот город по делам.

Красочные (выдуманные, по всей вероятности) подробности о пребывании Сен-Жермена в Турне можно узнать и из другого источника, а именно из мемуаров Казановы, путешествовавшего под именем шевалье де Сейнгал,[202] который с настойчивостью добивался аудиенции у Сен-Жермена. И добился-таки. Их встреча весьма живо описана в статье Е.П. Блаватской «Сен-Жермен»: «В Турне его «интервьюирует» знаменитый шевалье де Сейнгал, который находит его в полном костюме чародея: в армянской мантии, остроконечной шляпе, с длинной бородой до пояса и с палкой из слоновой кости в руках. Сен-Жермен окружен легионом бутылок и занят развитием производства шляп на основе химических законов. Так как Сейнгал нездоров, граф вызывается бесплатно вылечить его и предлагает принять в качестве лекарства эликсир, оказавшийся эфиром, но тот в любезных выражениях отказывается. Это сцена двух авгуров. Раз ему не позволили действовать как врачу; Сен-Жермен решает показать свою силу как алхимик, берет у другого авгура монету в 12 су, кладет ее на раскаленный докрасна древесный уголь и работает паяльной трубкой; монета расплавляется и оставляется остывать. «Теперь, — говорит Сен-Жермен, — забирайте свои деньги». — «Но они же из золота!» — «Из чистого». Второй авгур не верит в превращение и смотрит на всю операцию как на трюк, но, тем не менее, кладет монету в карман и впоследствии дарит ее прославленному маршалу Кейту, тогдашнему губернатору Невшателя».

Неверие Казановы в способности Великого адепта стало как бы символом тогдашней Европы, которая с головой ушла в сугубо «материальную» науку, совершенно забыв о ее духовном элементе. Отсюда и все неудачные попытки осмыслить правильно все происходящее в мире, отсюда же и неудачи в создании алхимического золота без веры в необходимость при этом психической энергии, целенаправленного потока мыслей. Сам Сен-Жермен так говорил об этом: «Блага Божественной мудрости остаются неведомы для многих, предполагающих, что старые знакомые теории соответствуют требованиям часа и что нет нужды ни в чем, выходящем за рамки эмпиризма и эмпирического метода. В действительности, принципы, признанные современной наукой, являясь только частично истинными, неполны и потому представляют недостаточные основания, на которых можно было бы основывать исследование на высоком уровне и управление элементами».[203]

Казанова в своих «Воспоминаниях» повествует об этом эпизоде так:

«— По дороге в Турне я увидел двух конюхов, которые вели замечательных лошадей. Они мне сказали, что лошади принадлежат графу Сен-Жермену.

— Я хотел бы увидеть вашего хозяина.

— Он никого не принимает.

Ответ подтолкнул меня к тому, чтобы попытать счастья. Я написал графу, выразив мое жгучее желание увидеть его. До сих пор его ответ на итальянском языке лежит перед моими глазами. Он гласил: «Мои занятия не позволяют мне принимать кого-либо, но для Вася сделаю исключение. Приходите в удобное для Вас время. Вас проведут в мой кабинет, Вам не нужно называть ни своего, ни моего имени. К столу своему Вас не зову, он Вам не подойдет, особенно если Вы не умерили Ваш прежний аппетит».

В восемь часов я стоял у его двери: был он в армянском платье,[204] в острой шапочке. Его длинная, густая, черная борода доходила до пояса, в руке он держал маленькую палочку из слоновой кости. Вокруг стояло более двадцати аккуратно поставленных в ряд бутылок, содержащих различные снадобья. Я размышлял, чем же он мог заниматься в такой одежде среди этой аптеки, когда со всей серьезностью он мне сказал:

— Граф Кобенцль, австрийский премьер-министр[205] не дает мне скучать. Я работаю над проектом фабрики для него.

— Стекольная фабрика?

— Шляпная. Его Превосходительство ассигновал лишь тысячу флоринов на это даю, а я восполняю недостающее из собственного кармана.

— И многого Вы ждете от этой фабрики?

— Через два или три года все головы в Европе буду носить мои шляпы.

— Это будет большим успехом.

— Огромным!

И он стал бегать по комнате с резвостью молодого человека. Я подумал, что он сошел с ума. Он спросил:

— Кстати, что стало с госпожой д'Юрфе?

— Она умерла.

— Умерла! Я так и знал, что она так кончит.[206] И в каком же была она состоянии, когда умерла?

— Она утверждала, что беременна.

— Надеюсь, Вы в это не верите?

— Я убежден, что она ошибалась.

— Превосходно. Приди она ко мне, она бы в самом деле забеременела. Единственно, я не смог бы предсказать пол ребенка. Честно признаюсь, мой предсказательный дар здесь ограничен.

— Господин граф дает советы беременным женщинам?

— Я лечу всяких больных. Может быть, и Вам нужна помощь? У Вас, как я вижу, и язык сухой, пульс жесткий и глаза опухшие… Лимфа.

— Увы, нет, это…. — и назвал свою позорную болезнь.

— Чепуха! — сказал граф и вручил мне пузырек с белой жидкостью, которую он назвал универсальной археей.

— И что же мне делать с этим ликером?

— Похоже на ликер, но не ликер: это имитация того вируса, который поражает ваши сосуды. Возьмите иголку, проколите восковую печать, закупоривающую пузырек.

Я сделал то, что он сказал.

— Ну, — сказал он с гордостью, — что Вы об этом думаете?

А я не знал, что и думать.

— Посмотрите, что осталось в пузырьке. Ничего, не так ли? Беловатая жидкость испарилась. Таким же образом, если Вас уколоть в определенное место, вся болезнь испарится.

Конечно же, я отказался от лечения. Лекарь был огорчен.

— Вы первый, кто во мне усомнился. Я мог бы заставить Вас об этом пожалеть, но буду снисходительным. Как и Всевышний, я всемогущ и всемилостив. Вам же хуже, что Вы мне так мало доверяете. В ваших руках было ваше богатство. Есть ли у Вас при себе деньги?

Я вывалил в его руку все содержимое кошелька. Он взял монетку в 12 су. Затем, положив на горящие угли, накрыл ее черным зернышком. Он раздувал огонь, дуя в стеклянную паяльную трубочку, и я увидел, как монетка покраснела и раскалилась.

— Подождите, Вы увидите, что будет, когда она остынет, — сказал мне алхимик.

Через минуту монета была уже холодной:

— Берите, вот Ваша монетка. Узнаете?

— Так ведь это — золото!

— Чистейшее.

Я стал рассматривать монету. Теперь она была золотой. Я ни на миг не усомнился в том, что держал в руках свою монету и именно она на моих глазах раскалилась добела. Сен-Жермен просто не мог незаметно подменить одну монету другой. Однако, не имея возможности его в чем-либо уличить, я не хотел, чтобы он подумал, будто я попался на его удочку, и заявил ему:

— Все это, конечно, восхитительно, но в следующий раз, граф, если Вы захотите быть абсолютно уверенным в том, что поразили самого проницательного человека, советую предупредить его о предстоящем превращении, ибо тогда он внимательнее проследит за Вашими действиями и точно будет знать, что на уголь Вы положит серебряную, а не золотую монету.

— С тем, кто хоть немного сомневается в моих познаниях, — возразил обманщик, — мне не о чем говорить.

Такое надменное поведение было характерно для Сен-Жермена и ничуть не удивило меня. Это был последний раз, когда я видел знаменитого искусного «фокусника».

— Вы благородный человек, приходите через несколько лет.

И, пожав мне руку, он меня отпустил»[207].


Вряд ли этот рассказ достоин доверия, что только подтверждают комментарии поместившего его в своей книге Поля Шакорнака. Факты же таковы.

Как раз в это время фарфоровая фабрика в Петеринке испытывала трудности. Один из ее владельцев плохо управлялся с делами и нужно было выкупить его долю. Граф Кобенцль решил реорганизовать предприятие.[208] Он выпросил право использовать часть фабрики для крашения шелка и вообще для красильных работ у князя Карла Лотарингского, получил землю и разрешение на строительство новых зданий[209] — и превратил фабрику в кожевенную и шляпную мануфактуру.

«Этим многообещающим и надежным предприятием будут управлять младший сын госпожи Неттин — ему 15 лет,[210] и ее зять, господин Валкиерс.[211] Персоналом будет заведовать господин Расс. Господин Ланнуа будет заместителем директора, а его сын — секретарем».[212]

Кобенцль рассчитывал уже на «прибыль в один миллион, учитывая то, что среди самых крупных купцов города Турне двое, господа Барбиери и Франколэ, намереваются дать ему шелк на крашение. Одним словом, это предприятие будет играть большую роль в процветании монархии».[213]

Как раз тогда представитель австрийского правительства Кобенцль и написал Кауницу в Вену, чтобы заинтересовать его в этом деле и получить через него помощь от государства в покупке зданий и оборудования. Кауниц выразил в ответ удовлетворение, узнав о финансовой поддержке госпожи Неттин и об участии господина Валкиерса в администрации, однако усомнился в самом предприятии: «Модель не сама машина, и мелкомасштабный эксперимент еще ничего не говорит о заводе, обустройство которого стоит очень дорого, без гарантии для вложенного капитала».[214] К тому же выбор приграничного города Турне для строительства завода вызвал у него удивление. На это возражение Кобенцль ответил следующее: «Стоимость жизни в Турне невелика. К тому же отдаленность от Брюсселя позволяет обезопасить себя от неприятностей, которые могли бы чинить различные корпорации этого города».[215] Следует добавить, что со времен Средневековья Турне славился на всю Европу изготовлением гобеленов, ковров, хлопчатобумажных, шерстяных и льняных тканей, фарфора, фаянса, кирпичей, фуражек, чулок и других вязаных предметов, кожаных изделий, так что наладить прибыльное производство в городе, где имелись квалифицированные мастера, было вполне разумно.

Кауниц на этом не успокоился и проинформировал Кобенцля обо всех слухах, ходивших о графе Сен-Жермене, среди которых был и такой: «В 1759 году в Париже некий человек, как утверждалось близкий родственник одного из почитателей графа, своим упорством добился права нанести ему визит домой. Жилье оказалось грязнейшим. В ответ на его вопросы об изобретениях граф показал несколько образцов и старый фолиант о магии, в котором были лишенные всякой ценности формулы».[216] Слова о жилище — явная ложь, ибо в Париже граф Сен-Жермен проживал в гостинице вдовы Ламбер, куда к нему в гости много раз приходил барон Гляйхен — грязь он бы заметил. Поговаривали также, что граф купил у господина де Сен-Флорантена землю стоимостью 1,8 миллиона франков, не смог собрать деньги и покинул Францию.

В ответ Кобенцль написал, что у господина Сюрмона «у судовладельца в Копенгагене лежит ценностей больше, чем на миллион, что где бы он ни был, он делал роскошные подарки, тратил много и никогда ничего ни у кого не просил, никому не был должен».[217]

27 мая Кобенцль направил Кауницу все образцы металлов и краски по ткани, шелку, шерсти и коже: «Я сделал пакетики, оставив надписи и объяснения изобретателя».[218]

Спустя два дня, 29 мая, господин Сюрмон отправился в Турне с молодым виконтом Неттин для того, чтобы передать ему все секреты производства. По возвращении был написан проект контракта между ним и Кобенцлем.

«В течение всей своей жизни де Сюрмон будет получать прибыль от мануфактуры Турне, которая в настоящее время строится на паях.

Из причитающейся ему прибыли будут вычитаться одолженные ему суммы, а также те, которые были потрачены на него. После того как эти суммы будут возвращены, он сможет свободно пользоваться прибылью.

Граф обязуется перед Кобенцлем передать нужную информацию для изготовления синей и зеленой краски, для рафинирования масла, плиссировки кожи, идущей на изготовление шляп, а также все прочие известные ему тайны и подходящие средства, позволяющие повысить качество изготовляемой продукции до совершенства».[219]

Однако, прежде чем подписать контракт, госпожа Неттин отправилась в Париж проконсультироваться со своими зятьями — маркизом Лабордом[220] и господином де Лалив де Жюлли.[221] Она ничего не узнала «предосудительного о графе Сен-Жермене и приобрела уверенность в том, что ни о чем беспокоиться не стоит ни с какой стороны».[222]

Итак, никаких препятствий к подписанию контракта не оставалось, но 8 июня пришла депеша из Вены Кобенцлю от господина Дорна,[223] сообщающая, что страдающий «жестокими коликами»(дипломатическая болезнь) Кауниц поручил ему передать следующее: «Следует остановить все предварительные работы и все то, что было предпринято для крупномасштабного производства, и никак не представляется возможным заключить какое-либо соглашение с господином Сюрмоном, пока не будет на это дано специальное разрешение Ее Величества».

Это означало полное отстранение господина Сюрмона. По получении этого письма Кобенцль поменял тон в разговорах с изобретателем, и несмотря на вмешательство бургомистра Хасселаара, лично приехавшего из Амстердама в Брюссель поручиться за своего друга, Кобенцль своего решения не изменил.[224] Более того, по поводу предметов, привезенных господином Сюрмоном из Голландии в залог денег, одолженных госпожой Неттин, Кобенцль выразился так, «что предметы эти не представляют ценности, а в Голландии остались картины, которым он [г-н Сюрмон] придает большое значение, тогда как они большой ценности не представляют».[225] Доказывая тем свою предвзятость, Кобенцль цинично добавил: «Так что мы можем только мечтать о том, чтобы избавиться от него и забрать себе его изобретения за минимальную цену, избежав прочих трат и устранив его от руководства всем проектом».[226]

С этой целью Кобенцль написал «памятку» о произведенных затратах:

Затраты по окрашиванию тканей и на склад — 56 135.

По кожевенному делу — 19 300.

По шляпной фабрике — 5700.

Дом для графа — 13 500.

Прочие затраты — 5300.

Общая сумма в гульденах — 99 935.


Сюда следует добавить отдельный счет для г-на Сюрмона:

Суммы, полученные от г-жи Неттин авансом[227] — 81 720.

Затраты г-на Расса и г-жи Неттин на обустройство графа, а также для его поездок в Турне и пр. — 12 280.

Итого в гульденах — 94 000.

То есть всего около 200 000 гульденов.


Увидев эти (преувеличенные) суммы, Кауниц отказал в поддержке правительства. Тогда Кобенцль предложил, чтобы госпожа Неттин забрала все предприятие целиком. Получив выводы своего канцлера, императрица Мария-Терезия тотчас же приняла и утвердила это предложение. Канцлер писал следующее: «Совершенно очевидно, что такого рода опасные предприятия[228] не отвечают требованиям государства ни по своей природе, ни по требуемому управлению, ни по своей деятельности. Однако, поскольку госпожа Неттин неосторожно заплатила авансом из собственного кармана 200 000 гульденов[229] и она желает забрать себе эти заводы,[230] было бы справедливо, чтобы Ваше Величество ей их передало, заодно поручило правительству предоставить госпоже Неттин всяческие возможности, а также оказать ей помощь, не противоречащую интересами финансов и государства в целом».[231]

Императрица Мария-Терезия тотчас же написала князю Карлу Лотарингскому, генеральному губернатору Нидерландов, следующее: «Мой государственный и дворцовый советник доложил мне о своей переписке с г-ном Кобенцлем о так называемых тайных способах изготовления и производства, якобы имеющихся у некоего господина Сюрмона, а также о мануфактуре, которую господин Кобенцль в соответствии с этим уже открыл в Турне, с разрешения Вашего Высочества… Я разрешаю Вашему Высочеству оказать госпоже Неттин всякую помощь и поддержку, не противоречащую интересам моих финансов и благу моих бельгийских провинций».[232]

Как видно, Кобенцль повел себя искуснейшим образом, и в этом деле Кауниц ему помог: они представили это «выгодное дело» в виде организованного господином Сюрмоном «промышленного» мошенничества.[233] Вследствие этого последнему срочно пришлось покинуть город. Кобенцль писал: «Ожидаю скорого отъезда господина Сюрмона и надеюсь, что госпожа Неттин скоро сможет вернуть себе те суммы, которые она одалживала. Среди тех тайных способов наверняка есть что-то хорошее, как это видно, по крайней мере, в изготовлении шляп и в дублении кожи. К тому же все наши торговцы шелками и льняными тканями считают окрашенные ткани чудесными».[234]

То, как обернулось дело с владевшим секретами изобретателем, может вызвать только недоумение, как возникло оно и у Кауница: «Я не очень хорошо понимаю, что означает фраза из вашего доклада от 2-го числа этого месяца «Ожидаю скорого отъезда господина Сюрмона». Добровольно ли он уезжает, или его наконец выгнали? В первом случае он может увезти с собой не только деньги госпожи Неттин, которую мне искренне жаль, но и те самые замечательные секреты. Во втором случае, надеюсь, что удалось заполучить от него и секрет очистки масел».[235]

На это Кобенцль ответил: «Господина Сюрмона не выгнали. Однако, пока мы ожидали решения Ее Величества о том, заберет ли она мануфактуру или оставит госпоже Неттин, сын последней оставался в Турне и обучался всем тайным приемам господина Сюрмона. Когда от него узнали все, что он знал, и его присутствие более не было необходимым, я написал ему, что получил высочайшие указания о том, что Ее Величество и слышать не желает о каких-либо секретных способах. В то же время молодой Неттин дал ему знать, что его мать оставляет себе мануфактуру для того, чтобы покрыть свои расходы, и что денег она вперед больше не даст. Тогда он решил уехать, сказав, однако, что вернет все суммы в течение следующих нескольких месяцев».[236]

Из другого письма еще очевиднее редкое благородство графа по отношению к тем, кто обманом, прикрываясь дружбой, выманил у него секреты: «К тому же он разрешил применять его секретные способы изготовления, и если нужно было какое-нибудь дополнительное разъяснение, он готов его дать, где бы он ни находился. Он уехал в Льеж и обратится, наверное, к маркграфу Баден-Дурлаха в Карлсруэ.[237] Госпожа Неттин еще надеется вернуть хотя бы часть тех сумм, которые она отдала».[238]

Именно так и случилось. И если для Кауница «дело было закрыто»,[239] то для госпожи Неттин оно приняло выгодный оборот:

«Основанная в Турне мануфактура начинает развиваться. Верю, что госпожа Неттин останется довольна, или по крайней мере вернет свои расходы».[240]

Этим и закончилось так называемое «промышленное» мошенничество в Турне.

Глава 11 Потерянные годы

Дальше начинается период в биографии Сен-Жермена, который многие из писавших о нем называли «потерянными годами», потому что документов, подобных дипломатической переписке, об этом периоде практически нет, а мемуарные свидетельства крайне скудны или вовсе недостоверны, так что нужно тщательно отсеивать в них правду от выдумок, ошибок или даже заведомой лжи.

Если после отъезда из Турне граф Сен-Жермен действительно уехал в Льеж, как сказано о его намерениях в письме Кобенцля, и через Льеж проследовал дальше в Карлсруэ к маркграфу Баден-Дурлаха, то долго оставаться там с маркграфом он не мог, так как в одном свидетельстве о маршрутах передвижений Сен-Жермена, написанном много лет спустя после описываемых в нем событий, мимоходом упоминается, что некто, совершая путешествие в карете, подвез графа до Москвы, где у него была фабрика для производства миткаля, или набивных ситцевых тканей, натурального цвета неотбеленного хлопка, окрашиваемых с использованием его собственных красок. Эпизод с тем, как Сен-Жермена «подвез» до Москвы офицер по имени Давид Хоц, похоже, относится к зиме 1765 года, если только он вообще имел место. О нем еще будет рассказ позже.

Зато достоверно известно то, что в период с 1764 по 1770 годы граф ездил в Италию, хотя точными датами мы не располагаем. Существуют несколько документов об этой поездке. Несомненно, что Сен-Жермен бывал в этой стране и раньше, недаром в заметке в лондонской газете за 1760 год о любви к музыке, композиторском и исполнительском мастерстве Сен-Жермена говорится, что «Италия оценила его талант наравне с талантом ее собственных виртуозов и признала в нем одного из тончайших ценителей своего древнейшего и современного искусства».[241]

Один из редких документов о пребывании графа в Италии состоит из тех нескольких страниц, которые граф Ламберг посвятил ему в «Воспоминаниях светского человека»,[242] где он вперемежку приводит свои воспоминания об Италии, итальянцах и о Корсике.

Необходимо весьма критически подходить к этому произведению, особенно принимая во внимание то, какую характеристику однажды дал его автору сам граф Сен-Жермен на вопрос одного из своих светских знакомых, графа Шагмана: «Он сумасшедший и не имеет чести быть со мной знакомым».[243]

Поль Шакорнак полнее всего показал «весомость» свидетельств, того человека, о ком граф судил так строго.

Побывав дипломатом, граф Максимилиан де Ламберг,[244] прозванный современниками Democrites Dulcior (сладкий Демокрит)[245] поиграл в ученого и кончил литератором. Несмотря на разнообразные таланты, его оценка графом Сен-Жерменом как нельзя более справедлива. Если он и встречался с Сен-Жерменом лично, то это могло быть в Версале в 1760 году.[246] Но это всего лишь предположение, зато доподлинно известно, что в 1761 году в Аугсбурге Ламберг встретился с Казановой.[247] Именно из их разговоров, должно быть, и берут начало все занимательные анекдоты о графе в книге Ламберга.[248]

Учитывая это, мы должны скептически воспринимать все, что он пишет о Сен-Жермене (С. 80–86).

Факты же таковы: сам Ламберг приезжал в Италию дважды. В 1764 году он вместе со своим патроном, князем Вюртембергским, был в Венеции и поздравлял Алоизио Мосегино — нового дожа, избранного годом раньше. В 1770 году он был во Флоренции в частном порядке, так же, как и в 1763 году в Венеции. Таким образом, его рассказы о пребывании графа Сен-Жермена в Италии должны относиться к этим датам. Ламберг пишет:

«Кого стоит увидеть, так это Маркиза Эмара, или Бельмара, известного также под именем графа Сен-Жермена.[249] С недавних пор он проживает в Венеции, где в окружении сотни женщин, которых ему предоставляет настоятельница монастыря, занимается опытами над отбеливанием льна, превращая его в аналог белого итальянского шелка. Он утверждает, что ему 350 лет, не желая преувеличивать, рассказывает, что был знаком с Тамас-Кули-ханом[250] в Персии. Когда герцог Йорк прибыл в Венецию и спросил, каков ранг и титул этого маркиза Бельмара, ему ответили, что никто точно не знает».[251]

Единственная достоверная информация здесь та, что Эдуард-Август, герцог Йоркский — брат Георга III Английского, прибыл в мае 1764 года в Венецию, где был торжественно принят. Хотя не исключено и то, что Сен-Жермен под именем маркиза Эмара или Бельмара мог проводить опыты по окрашиванию и улучшению качества льняных тканей на ткацкой или прядильной мануфактуре, на которой трудилось около сотни работниц.

В то время Венеция была идеальным прибежищем для тех, кто желал спрятаться. Инкогнито гарантировалось, и правительство предоставляло каждому право жить, как ему заблагорассудится, лишь бы не касался вопросов религии или политики.

Ламберг добавляет и еще кое-что занимательное:

«Одному из своих друзей граф дал записку, в силу которой банкир, не зная маркиза, выплатил двести дукатов наличными. Когда я спросил графа, вернется ли он во Францию, он сказа! что пузырек снадобья, поддерживающего силы короля, должен быть на исходе и что, когда оно кончится, тогда граф вернется на политическую сцену благодаря поступку, который прославит его на всю Европу. Сказал, что пребывал в Пекине вообще без имени. А когда полиция потребовала, чтобы он назвался, граф извинился, сказав, что собственного имени не знает…

Даже в Венеции до него доходили письма, на которых было просто написано: «Венеция». Его секретарь приходил на почту и просил выдать ему те письма, которые никому не принадлежали».[252]

Чуть ниже в своих воспоминаниях Ламберг утверждает, что граф Сен-Жермен якобы показал ему «в своеобразном альбоме с автографами знаменитых людей два слова на латыни, написанные моим прадедом Гаспаром-Фридрихом, умершим в 1686 году, его герб и девиз «Lingua теа calamus scribae velociter scribentis».[253] Чернила, бумага, патина — все казалось очень древним. Запись была датирована 1678 годом. Там же была и выдержка из Монтеня, датированная 1580 годом: «Нет такого благородного человека, который, если закон станет проверять все его действия и помыслы, не заслужил бы десять раз виселицы. Однако было бы очень жаль покарать и потерять такого человека».[254]

Граф Ламберг походя обвиняет графа Сен-Жермена в фальсификации с помощью латинской цитаты «Habeas scientiam quaestuosam»[255] и добавляет: «Эти надписи могли бы удостоверить возраст графа, если бы сама человеческая природа не доказывала обратное; о любой эпохе он отвечает без ошибок, цитирует точные даты очень давних событий и делает это без чванства. Он редкий, удивительный человек. Что приятно — он умеет отвечать на критику. Его способность убеждать равна его эрудиции и обширнейшей памяти, хотя и не во всех областях. Сен-Жермен утверждает, что научил Вильдмана, как приручать пчел и научить змей внимать музыке и пению».[256]

Дальше Ламберг рассказывает, что получил в Венеции в 1773 году письмо от графа Сен-Жермена, отправленное из города Мантуи. Нет ничего невозможного в том, что граф находился в это время в этом городе, зато письмо могло быть выдумкой Ламберга.

Ламберг вкладывает в уста графа Сен-Жермена следующие слова об изготовлении драгоценных камней:

«Граф Цобор — камергер покойного (зато бессмертного, если учитывать его покровительство искусствам) императора[257] создал вместе со мной алмаз. Лет шесть назад князь Т. купил за 5500 луидоров алмаз, который я изготовил. Затем он перепродал его какому-то богатому сумасшедшему с прибылью в тысячу дукатов. Как говорит граф Барр,[258] нужно быть либо сумасшедшим, либо королем, чтобы тратить такие суммы на покупку алмаза. Поскольку, кстати, в шахматной игре сумасшедший (так называется по-французски шахматная фигура «слон») стоит ближе всего к королю, ни греческая пословица ßaδιλενξ η θνοξ (король что осел), ни латинская Aut regem autfatuum nasci oportet (нужно родиться либо королем, либо сумасшедшим) никого не шокируют. Госпожа де С… имеет такой же голубой бриллиант, с такой же грубой огранкой, который в оправе выглядит как крупная богемская стекляшка с тусклыми гранями. Такой человек, как я, часто оказывается в затруднительном положении, когда нужно выбирать помощников. Случайный человек часто проявляет в искусстве порывы, достойные настоящих артистов. Все эти Потты,[259] Маргграфы,[260] Руэлли[261] решают с высоты своего положения, что никто никогда алмазов не изготовлял, просто потому, что им неизвестны принципы успеха. Пусть эти господа (несть им числа) изучают не книги, а людей, и они обнаружат, что в золотой цепи Гомера,[262] в Малом Альберте и в Великом,[263] в таинственной книге, названной Пикатрикс,[264] хранятся великие тайны: только тот, кто путешествует, делает великие открытия».[265]

Ламберг утверждает, что якобы Сен-Жермен признавался ему:

«Открытию плавки камней я обязан второму путешествию, которое я осуществил в 1755-м в Индию, вместе с полковником Клайвом, служившим под командованием вице-адмирала Уотсона… За время своего первого путешествия я мало узнал об этом замечательном секрете, и все мои опыты в Вене, в Париже, в Лондоне — всего лишь попытки. Великому Превращению я научился лишь во второй поездке».[266]

«По ряду причин я назвался графом С….[267] Всюду, где мы причаливали, мне оказывали тот же почет, что и адмиралу. Особенно бабаский набоб,[268] который, не спрашивая, откуда я родом, разговаривал со мной лишь об Англии… Помню, с каким удовольствием он слушал мой рассказ о скачках в Ньюмаркете».[269]

«Набоб предложил мне оставить с ним моего сына, который путешествовал со мной, и звал его милордом Бютом,[270] как он делал с придворными, называя их всех на английский манер».[271]

Здесь фантазия Ламберга, присвоившего графу Сен-Жермену путешествовавшего вместе с ним сына,[272] вообще выходит за всякие пределы разумного. Хотя нельзя отрицать возможность того, что Сен-Жермен встречался с Лобковицем, с которым он был хорошо знаком с 1745 года, но нет доказательств, что он вообще был в Вене или ездил в Индию. В 1755 году он не мог участвовать в плавании вместе с Клайвом, под командованием контр-адмирала Уотсона, из Мадраса в Калькутту на пути к сенсационной победе при Плесси в 1755 году, потому что в 1755 году он был в Гааге, занятый делами Линьера и машиной для очистки порта. Шакорнак предположил, что идею о знакомстве графа Сен-Жермена с набобом из Бенгалии, с которым Клайв имел дела, воображению фон Ламберга мог подсказать тот факт, что в 1755 году французским губернатором Бенгалии при набобе был Пьер-Рено де Сен-Жермен.[273]

Наконец, Ламберг приводит рассказ о способностях графа в графике: «То, что Белъмар один умеет делать, стоило бы развивать и изучать: он умеет писать одновременно двумя руками. Я продиктовал ему около двадцати стихов из «Заира»,[274] и он тут же написал их на двух листах одновременно. Оба почерка казались одинаковыми. Он сказал, что немногого добился, и теперь понятно, зачем ему все-таки нужен секретарь».[275]

После знакомства с выдержками из воспоминаний Ламберга понятно, почему граф так уничтожающе отозвался об этом человеке.

При всей своей неуемной фантазии и желании преувеличить Ламберг все-таки, не желая грешить против истины, опроверг информацию из Турина (опубликованную в «Нотиции дель Мондо», Флоренция, июль 1770 года), где говорилось: «Граф Максимилиан Ламберг, камергер Их Величеств, посетил Корсику с исследованиями и остановился в нашем городе в июне месяце вместе с графом Сен-Жерменом, знаменитым во всей Европе своими обширными политическими и философскими познаниями».[276]

Ламберг нехотя признал, что «господин де Сен-Жермен не был моим спутником в этой поездке», он был в Генуе, откуда написал другу в Ливорно, что собирается ехать в Вену для встречи с князем Фердинандом Лобковицем, с которым он познакомился в Лондоне в 1745 году.[277]

Таким образом, при всех оговорках о «правдивости» его свидетельств Ламберг косвенно подтверждает пребывание графа Сен-Жермена в Италии. Он упоминает три даты: 1764,1770 и 1773 годы и три города: Венеция, Мантуя и Генуя.

Это подтверждают и другие свидетели. Они упоминают и другие итальянские города, где побывал Сен-Жермен. Так, например, граф Саграмозо — посол мальтийского ордена в Дрездене, пишет, что встречался с графом Сен-Жерменом во Флоренции, Пизе и Венеции, «ибо тот действительно объездил Италию»[278] Со своей стороны, граф Лендорф — дворцовый камергер в Дрездене, сообщает нам деталь, иллюстрирующую щедрость графа Сен-Жермена: «Когда он был в Венеции, то давал в год по 6000 дукатов, и никто не знал точно, каков был источник этих денег».[279]

Можно еще процитировать госпожу де Жанлис, которая, будучи проездом в Сиене в 1767 году, узнала, что граф Сен-Жермен проживал в этом городе, но под другим именем,[280] и барона Гляйхена, который слышал о его путешествии через маленькие деревни Пьемонта и утверждал, что графа видели в Венеции и в Милане, «где он вел переговоры местными властями с целью продать им секреты изготовления красителей и оборудования мануфактуры. Он выглядел человеком, который ловит фортуну, и был арестован в маленьком городе Пьемонт, когда подошел срок уплаты векселя. Тогда он выписал 100 000 экю на предъявителя, тут же рассчитался со своим долгом, обращался с губернатором этого города как с негром, и был отпущен с почестями и извинениями. В 1770 году он появился вновь в Ливорно, под русской фамилией, в русском генеральском мундире, а граф Алексей Орлов обращался с ним с таким уважением, которое никому другому не выказывал, будучи гордым и наглым человеком»[281].

Таким образом, подытоживая независимые свидетельства незнакомых друг с другом очевидцев, можно убедиться, что граф Сен-Жермен действительно пробыл в Италии некоторое время между 1764 и 1773 годами. Как пишет Изабель Купер-Оукли, примерно к тому же периоду относятся сведения о его одногодичном пребывании в Берлине в промежутке с 1763 по 1769 год. Купер-Оукли указывает, что точной датой посещения Сен-Жерменом Берлина не располагает, однако добавляет, что это событие произошло до его отъезда в Венецию.

Впрочем, Поль Шакорнак считает, что эти события относятся к гораздо более позднему времени, а именно с августа 1777 года по начало октября 1778 года. Скорее всего, Купер-Оукли ошибается в датах, а прав Шакорнак. Поэтому о берлинском периоде в жизни Сен-Жермена — позже.

Относительно даты «1770 год» Купер-Оукли, кратко сообщив о встрече Сен-Жермена с Алексеем Орловым в Ливорно, когда граф Сен-Жермен появился в форме генерала русской армии и носил русскую фамилию Салтыков, дальше замечает, что в этом же году он вернулся в Париж, узнав об опале своего врага, премьер-министра герцога Шуазёльского. Поскольку отставка Шуазёлю была официально объявлена 24 декабря 1770 года, логичнее предположить, что приезд Сен-Жермена в Париж должен был состояться в следующем, 1771 году. О парижском периоде его жизни и последующих маршрутах оставил воспоминания другой мемуарист — голландец ван Сипштайн.

«Все заново прониклись к нему уважением и любовью, — пишет господин ван Сипштайн,[282] — за достоинство, великодушие и снисходительность к чужим слабостям, когда после отставки своего заклятого врага герцога Шуазёльского он появился в Париже, и стали выражать свое глубокое сожаление, что допустили когда-то оплошность, изгнав его из столицы и оставшись без его покровительства… После смерти Людовика XV, 10 мая 1774 года, он отправился в Гаагу и оттуда в Швабах. Это было последнее посещение Голландии графом Сен-Жерменом. В одной немецкой биографии указываются точные даты его визитов в эту страну, которые перечисляются в следующем порядке: 1710, 1735, 1742, 1748, 1760 и 1773».

Из этого свидетельства можно сделать вывод, что период с 1771 по 1774 годы Сен-Жермен провел в Париже, выезжая время от времени в другие сопредельные страны, например, в Голландию.

Поэтому трудно согласиться с Полем Шакорнаком, утверждающим, что ничего неизвестно о жизни Сен-Жермена с 1773 по 1776 годы, «поскольку никакие итальянские документы точных данных не дают». Сведения об этом просто содержат не итальянские документы, а немецкие и голландские свидетельства. Например, такое сообщение господина Бьорнсталя в его путевых заметках, к которому Изабель Купер-Оукли предлагает обратиться в своей книге, показывает, что в 1774 году или несколько ранее граф Сен-Жермен путешествовал по Швейцарии и Германии:


Граф Сен-Жермен. Гравюра Н. Тома с предполагаемого портрета П. Ротари
Ханс Слоун. Гравюра XVIII в.
Горацио Уолпол. Неизвестный художник
Маркиза Помпадур. Художник М.-К. де ла Тур
Людовик XV. Художник Л.-М. ван Лoo
Мадам де Жанлис. Художник Ж.-А.-М. Лемуан
Этьен Франсуа Шуазёль, герцог д’Амбуаз и граф Стэнвиль. Неизвестный художник
Джакомо Джироламо Казанова, шевалье де Сенгал. Художник Ф. Казанова
Великая княгиня Екатерина Алексеевна. Художник П. Ротари
Автопортрет П. Ротари
Княгиня Е.Р. Дашкова. Художник Д.Г. Левицкий
Граф А.Г. Орлов-Чесменский. Художник K.-Л. Христинек
Карл Гессен-Кассельский. Неизвестный художник
Ж.-Б. Виллермоз. Неизвестный художник
Фердинанд, великий герцог Брауншвейгский. Неизвестный художник
Фридрих Великий, король Пруссии. Художник А. Графф
Виоланта Баварская, великая герцогиня Тосканская, правительница Сиены. Художник Дж. Фрателлини
Джованни Гастоне де Медичи, великий герцог Тосканский. Художник Н. Кассана
Бронзовый медальон с изображением Виоланты Беатрисы Баварской, дочери пфальцграфа Баварского Фердинанда и супруги Фердинандо де Медичи. Автор А. Сельви
Статуя «Илона Зрини с маленьким Ференцем», установленнная в замке Паланок, Мукачево, Украина
Ференц II Ракоци. Художник А. Маньоки
Шарлотта-Амалия Гессен-Ванфридская, княгиня Трансильванская, жена Ференца II Ракоци. Художник Д. Рихтер
Эльжбета Гелена Сенявская, возлюбленная Ференца II Ракоци. Художник А. Маньоки
Титульная страница воспоминаний Ференца II Ракоци о венгерской революции, изданных в Гааге в 1739 г.
Ференц II Ракоци на банкноте 50 форинтов 1986 г.
Ференц II Ракоци на банкноте 500 форинтов 1998 г.
Изабель Купер-Оукли
Елена Рерих
Елена Блаватская

«Мы гостили при дворе наследного принца Вильгельма Гессен-Кассельского (брата Карла Гессенского) в Ханау близ Франкфурта.

Вернувшись 21 мая 1774 года в замок Ханау, мы обнаружили там лорда Кавендиша и графа Сен-Жермена. Оба они только что прибыли из Лозанны и направлялись в Кассель и Берлин.

С этими господами мы познакомились в Лозанне в доме Бролио».[283]

К немецким же свидетельствам мы перейдем чуть дальше. Кроме того, не следует забывать о том, что отсутствие сведений о себе со стороны графа было преднамеренным. Вот что пишет один знавший графа современник: «Общеизвестно, что иногда он исчезал на несколько лет, и никто не знал о его местонахождении. Он поступал так для того, чтобы избавиться от любопытных, которые постоянно закидывали его вопросами».[284]

Глава 12 Граф Алексей Орлов, Чесменское сражение и Первая Архипелагская экспедиция

По утверждениям нескольких свидетельств, граф Сен-Жермен носил мундир русского генерала и звался графом Салтыковым, причем происходило это в период, в русской истории весьма примечательный. После начала Русско-турецкой войны в 1768 году Россия отправила несколько эскадр из Балтийского моря в Средиземное, чтобы отвлечь внимание турок от Черноморского флота — началась так называемая Первая архипелагская экспедиция. Наиболее значительным событием в ходе этой кампании было Чесменское сражение, в котором две российские эскадры (под командованием адмирала Григория Спиридова и английского советника контр-адмирала Джона Эльфинстона), объединенные под общим командованием графа Алексея Орлова, разгромили турецкий флот на рейде Чесменской бухты (западное побережье Турции).


За событиями кампании пристально наблюдали дипломаты. Само по себе плавание российской эскадры, которая на пути к Турции обогнула всю Европу и заходила в порты нескольких иностранных держав, было предприятием дерзким и до этого неслыханным. В переписке Горацио Уолпола с сэром Горацио Манном, британским резидентом во Флоренции, первое упоминание Российского флота и братьев Орловых встречается в следующем письме:[285]

«Флоренция, 4 ноября 1769 г.

Мой дорогой сэр,

…Мы ожидаем появления российского флота в этих водах, вероятно, даже в Ливорно… Двор вчера выехал в Пизу. Я проследую туда через несколько дней. Там много иностранцев, два графа Орловых, — это фавориты теперешней императрицы… князь Голицын и много других русских…»

Два графа Орловых — это Алексей и Федор. Алексей Орлов был главным организатором заговора, возведшего на трон императрицу Екатерину, и инициатором отправки средиземноморской экспедиции; теперь именно он находился в Италии в ожидании флота, над которым в чине генерал-аншефа должен был принять командование. Основной целью экспедиции была поддержка восстания христианских народов Балканского полуострова (в первую очередь греков Пелопоннеса и островов Эгейского моря) и нанесение удара Османской империи с тыла. В ходе боевых действий планировалось нарушить ее морские коммуникации в Средиземном море, отвлечь часть сил противника с Дунайского и Крымского театров войны, блокировать Дарданеллы, захватить ее важные приморские пункты и занять Балканский полуостров. В планах экспедиции был и прорыв через Дарданеллы к Константинополю и принуждение турок к капитуляции.

18 (29) июля 1769 года первая эскадра под командованием адмирала Григория Андреевича Спиридова вышла из Кронштадта, в октябре за ней последовала вторая эскадра — Джона Элфинстона.

К морским планам России благосклонно отнеслись Дания, пропустившая русские эскадры через балтийские проливы и снабдившая русские корабли провизией, водой и моряками, и Англия, предоставившая в распоряжение русского флота не только ремонтные базы на Гибралтаре и на Менорке, но и опытных боевых офицеров. Несколькими кораблями в составе русских эскадр командовали английские капитаны: Томас Маккензи (на русской службе он звался Фома Мекензи), Дагдейл, командор Самуил Грейг, контр-адмирал Джон Элфинстон. Помогая России, Англия надеялась на ослабление Османской империи, где ее традиционный противник, Франция, имела большое экономическое влияние, которое Англия рассчитывала ослабить. Благожелательный нейтралитет и содействие русскому флоту оказывало также Великое герцогство Тоскана, в главном порту этого государства — в Ливорно, русские корабли ремонтировались, в этом порту руководитель экспедиции Алексей Орлов жил в течение многих месяцев. Через Ливорно экспедиция осуществляла связь с Россией. Так как Франция традиционно была союзником Турции, для Британии было естественным помогать России, хотя было неясно, насколько активно Франция или Англия приняли бы участие в военных действиях. Франция, под властью Шуазёля, была поглощена стремлением подчинить себе Корсику, где этому противостоял патриот Паоли. В переписке Уолпола с Манном этому посвящено довольно много страниц. Уолпол считает, что успех русских для Шуазёля был бы очень сильным ударом. Манн написал Уолполу:[286]

«Лиза, 18 декабря 1769 г.

…..Князь Долгорукий приехал сюда два дня назад, но скрывает свое имя и выдает себя за купца… Граф Орлов назначил английских представителей. Шестнадцать из них ужинают здесь сегодня. Я уже писал ранее, что французы не будут противодействовать русскому флоту… Появление русских судов будет здесь самым выдающимся событием всех времен, и если цель будет достигнута, это предприятие будет расценено как величайшее из всех, когда-либо затеянных… Они могут покорить Дарданеллы».

Алексей Орлов, которому надлежало принять командование, попросил сэра Джона Дика, британского посланника в Ливорно, обеспечить его провизией в ожидании прибытия второй эскадры под командованием Элфинстона. Манн пишет:[287]

«Флоренция, 24 марта 1770 г.

Российский флот подвергался многим опасностям… Переход действительно был слишком длинным, и обычно встречающиеся на таком пути препятствия были слишком велики для их неопытности, ноя все-таки полагаю, что они могут доставить противнику сильное беспокойство. У них есть войска для высадки и оружие для раздачи жителям Морей и Греции, которые исповедуют ту же религию. План грандиозен и должен быть далее воплощен во взаимодействии с их огромной армией, под командованием Румянцева. Вы скажете, что обходной путь был ужасно длинным. Новость об экспедиции возбуждает у всех любопытство увидеть ее результаты. Дивизия Элфинстона, которая должна следовать за ней, как я предполагаю, направлена к архипелагу и может значительно увеличить испуг Константинополя, где народ начинает роптать против Франции — зачинщицы этой войны… Однако герцог Шуазёль должен быть встревожен дилеммой, перед которой он сам себя поставил — или потерять французское влияние на турков, оставив их без помощи, или развязать всеобщую (по всей вероятности) войну, помогая им».

Мореей тогда назывался современный Пелопоннес, куда русские эскадры шли на помощь восставшим жителям — майнотам; архипелаг — это Эгейские острова. Петр Александрович Румянцев был командующим сухопутными войсками на Дунае, угрожавшими Турции с российских земель, граничащих с ней с севера. Таким образом, план состоял в том, чтобы отвлечь турецкий флот и значительные военные силы от участия в Дунайской кампании. Корабль, на котором был Орлов, покинул Ливорно 12 апреля. В пятницу, 13 апреля, Элфинстон вышел из Спитхеда и присоединился к эскадре Орлова 5 июня. В Арголидском заливе Орлова ожидала эскадра под командованием адмирала Спиридова, и здесь он принял общее командование над обеими эскадрами. 22 июня российский флот все еще был в Арголиде в ожидании попутного ветра, но приблизительно 29 июня прибыли к острову Парос, откуда Орлов выслал помеченное этой датой письмо. Оно было адресовано сэру Джону Дику и в нем упоминалось, что на следующий день они должны были отправиться к острову Скиос, где, согласно их сведениям, находился турецкий флот.

И действительно, там, за островом, в проливе между ним и городком Чесме, расположенном на турецком побережье Малой Азии, 5–7 июля 1770 года и произошло самое славное морское сражение в истории России. В тот же день войска Румянцева одержали победу в битве при реке Ларге, в которой войска крымского хана Каплан-Гирея потеряли 1 тыс. чел., русские — 90 чел. После поражения при Ларге союзник турецкого султана — крымский хан — фактически прекратил активные действия до конца кампании, позднее по мирному договору Крымское ханство формально обрело независимость под протекторатом России, а позднее и вовсе вошло в состав Российской империи.


О победе русского флота Манн написал Уолполу:[288]

«Флоренция, 21 августа 1770 г.

…до нас дошли сведения, что 5 июля последовало чрезвычайно кровопролитное сражение, которое 6 июля закончилось полным разгромом турецкого флота. Это — суть отчета, который я получил позавчера через Рим с Мальты, а на этот остров письмо было доставлено английским капитаном на российской службе, который участвовал в событиях и зашел в этот порт… Адмирал Спиридов сделал распоряжения для начала атаки, его корабль («Св. Евстафий») возглавил эскадру и подошел так близко к кораблю Рассы, что его люди сорвали турецкий штандарт и представши его совершенно изорванным своему адмиралу, а остальные в это время забросали корабль гранатами с зажигательной смесью, так что его целиком объяло пламя. Но вдруг — о ужас! Этот подвиг, подобно Самсонову, принес погибель и им, так как, рассказывают, ящики с углем, падавшие с турецкого судна на русский корабль, подожгли его, вскоре он весь был охвачен огнем, и только адмирал Спиридов, граф Орлов и еще 24 русских смогли спастись. Экипаж его был довольно многочисленным, и говорят, что на борту было около 500 000 рублей. Через полчаса турецкий корабль разделил судьбу русского. На следующий день русские возобновили атаку, и говорят, что своими бомбами и огнем корабли уничтожили весь турецкий флот, кроме одного большого 70-пушечного корабля и многих малых суденышек, брошенных своими командами и попавших в руки победителей. Если все это правда, то это определенно самое кровопролитное и самое решительное морское сражение, которое когда-либо происходило».

Турецкий флот сгорел за исключением одного 66-пушечного линейного корабля «Родос» и 5 галер, которые стали добычей русской эскадры. Турки потеряли в Чесменском бою 10 тыс. чел. Русские — 11 чел. убитыми.

После победы при Чесме российский флот занял господствующее положение в Эгейском море. Он блокировал Дарданеллы, совершал диверсии на турецком побережье, уничтожал транспорты на морских сообщениях Турции. Более масштабная цель — подъем восстания среди христианского населения Морей — не удалась. Это произошло во многом из-за недостаточного знания в Петербурге местных условий. Оказалось — у повстанцев нет оружия, отсутствуют дисциплина, твердость, боевой опыт, сплоченность и т. д. Русские же десанты не имели достаточно сил для выполнения такой задачи. Первоначальные цели экспедиции — создание независимых христианских государств на Балканском полуострове и прорыв флота к Константинополю — тоже достигнуты не были. Однако Османская империя полностью лишилась контроля над Эгейским морем в ходе боевых действий и ее флот не мог действовать активно в течение всей войны. Блокада Дарданелл сильно подорвала экономические возможности Османской империи, и население Стамбула испытывало трудности в снабжении в течение всей войны. Активные действия русского флота на берегах Эгейского моря отвлекали значительные силы турецкой армии и вынуждали ее снимать часть войск с главного Дунайского театра военных действий. Действия отдельных групп кораблей русского архипелагского флота в Египте, Ливане и по берегам Эгейского моря пробудили сильные национальные чувства в народах окраин Османской империи, что в дальнейшем сильно способствовало их дальнейшему национальному возрождению.

Зачем же понадобилось так подробно останавливаться на этой славной странице из русской истории при повествовании о графе Сен-Жермене? Английская исследовательница Джин Овертон Фуллер выдвинула очень интересное предположение о том, почему граф получил патент русского генерала. Она предположила, что граф Сен-Жермен участвовал в сражении при Чесме, находясь вместе с Алексеем Орловым на флагманском корабле «Св. Евстафий», который в ходе сражения загорелся и взорвался. Этим, по ее мнению, и объясняется засвидетельствованное бароном Гляйхеном дружеское расположение и уважение, выказанное «гордым и наглым» Орловым графу Сен-Жермену — своему боевому соратнику. Впрочем, Овертон Фуллер зашла в своих предположениях еще дальше, утверждая, что в планах Екатерины Великой в турецкой кампании Сен-Жермену отводилась некая особая политическая роль, связанная с его настоящим именем и происхождением, тайна которых была ей им открыта.

Но об этом в следующей главе.

Глава 13 Мемуарист из Ансбаха и встреча с Алексеем Орловым в Нюрнберге

Пребывание Сен-Жермена документально зафиксировано в 1774 году (и несколько месяцев или даже лет до этого) в Ансбахе, или Анспахе, маленьком княжестве во Франконии, в настоящее время являющейся частью Баварии. Это свидетельство запечатлело перо Фрайхера Райнхарда Гемминген-Гуттенберга из Бонфельда, родившегося в 1739 году, который в течение трех лет служил министром при маркграфе Карле Александре фон Ансбах и Байройт. За перо он взялся поздно, и возможно, никогда бы ничего не написал вовсе, если бы не опубликованные в 1811–1812 годах воспоминания фон Гляйхена, прочитанные им, вероятно, из любопытства, поскольку фон Гляйхен был на службе у предыдущего маркграфа Байройта, который в 1769 году был объединен с Ансбахом под управлением его собственного маркграфа. Фон Гляйхен не мог ничего знать о времени пребывания Сен-Жермена в Ансбахе из первых рук, и именно неточности его воображения подтолкнули Геммингена-Гуттенберга записать в виде мемуаров все, что он, будучи непосредственным свидетелем, мог вспомнить. Его изложение производит впечатление честного рассказа, наилучшим образом соответствующего воспоминаниям и пониманию пишущего, хотя надо сказать, что местами автор несколько поверхностен. Приходится делать скидку на то, что автору трудно рассказывать о специальных предметах, в которых он не разбирается.[289]

Для удобства изложения разделим свидетельство на две части, так как затронутые в нем темы кардинально отличаются.

«Этот необыкновенный человек, который в свое время породил столько незаслуженных сенсаций, несколько лет прожил в княжестве Ансбах, и при этом никто не имел ни малейшего понятия о том, что он и был тем таинственным авантюристом, о котором люди распространяли такие необычайные истории.

В 1774 г. покойный маркграф Бранденбургский Карл Александр узнал, что в одном из городов княжества — Швабахе — жил, очень скромно и уединенно, хотя и участвуя во многих добровольных работах, какой-то иностранец, выдававший себя за российского офицера. Война, шедшая в то время между Россией и Турцией, и присутствие российского флота в архипелаге вызвали предположение, что российское правительство направило во Франконию своего доверенного человека, который мог бы работать в условиях отсутствия перехвата корреспонденции, которому она подвергалась при пересечении Италии. Князь, сколь мудрый, столь и гуманный, отдал распоряжение, чтобы полиция просто держала его под пристальным наблюдением, пока он будет вести себя спокойно и не будет давать оснований для ее вмешательства.

Некоторое время спустя служитель реформистской церкви Швабаха, господин Дежан, сообщил нам, что этот иностранец, который с самого своего приезда в княжество всегда обращался за советом к нему и к покойному ныне городскому советнику Гмайнеру хотел бы, если можно, не афишируя этого, встретиться с маркграфом, чтобы поблагодарить за его либеральное покровительство. Это желание было удовлетворено, и маркграф встретился с ним впервые зимним вечером в квартире известной актрисы Клерон, тогда [удалившейся на покой] и жившей в Ансбахе.

Иностранец оказался человеком среднего роста, скорее худощавым, выглядел он лет на 60–70, его седые волосы скрывал парик, он был похож на обычного пожилого итальянца. Одет он был очень просто; внешность его не представляла ничего необычного.

После того как он на французском языке, акцент которого выдавал итальянца, поблагодарил маркграфа за позволение спокойно оставаться в его землях, иностранец произнес несколько комплиментов правлению маркграфа, рассказал о собственных многочисленных путешествиях и закончил словами, что в качестве выражения своей благодарности хотел бы доверить ему некоторые секреты, которые будут способствовать его счастью и благоденствию его княжества. Естественно, такое заявление привлекло внимание, которое достигло пика, когда он продемонстрировал несколько очень красивых камней, которые могли быть алмазами и которые, если он говорил правду, имели огромную ценность.

Маркгаф пригласил его поехать вместе с ним весной в Трисдорф, его летнюю резиденцию, и граф Цароги — имя, под которым он приехал — принял его приглашение при условии, что ему позволят жить там, как ему хочется, и что при этом никто не будет обращать на него внимания.

В Трисдорфе его комната была на первом этаже, там же находилась и квартира мадемуазель Клерон. Маркграф и его жена жили в Фалъконри. Слугу графа не было, пищу, по возможности, максимально простую, он принимал в одиночестве в собственной комнате, которую вообще редко покидал. Его потребности были сведены к самому минимуму. У него не было собственного круга общения, вечера он проводил с маркграфом, мадемуазель Клерон и несколькими друзьями, которых приглашал маркграф. Его так и не смогли уговорить питаться за княжеским столом, и он встречался с супругой маркграфа лишь несколько раз, хотя она и стремилась познакомиться с этим странным человеком.

Речи его всегда были очень интересными и показывали обширные знания света и людей, но иногда он произносил таинственные слова, и когда кто-то пытался узнать больше, замолкал или менял тему разговора. Он любил говорить о своем детстве и о матери, которую всегда упоминал с большим чувством. Если верить его словам, воспитывался он как князь.

Он говорил откровенно, но никогда не был нелюбезен. Написать, как сделал барон фон Гляйхен, что он вел себя как избалованный фаворит и обращался с маркграфом как со школьником, было бы неправдой и не соответствовало бы его характеру. Маркграф, как ни мало он подчеркивал свое достоинство в кругу семьи, был князем и требовал уважения, на которое ему давали право его рождение, положение и моральные качества. Он никогда не позволил бы какому-то иностранцу отдавать себе приказы или управлять собой.

Однажды Цароги показал маркграфу письмо, полученное им от графа Алексея Орлова, возвращавшегося из Италии; оно содержало настоятельное приглашение встретиться с ним в Нюрнберге, через который лежал его обратный путь. Он предложил маркграфу использовать эту возможность, чтобы встретиться с героем Чесменской битвы. Так и было сделано, и автор сопровождал их обоих в Нюрнберг, куда Орлов к тому времени уже прибыл.

Орлов встретил с раскрытыми объятиями Цароги, который впервые надел форму российского генерала, обнял его и назвал «саго padre, саго amico» («дорогой отец», «дорогой друг»), и тому подобное. Он принял маркграфа с необычайной любезностью и поблагодарил за покровительство по отношению к его другу. Этот случай породил замечание, приписываемое бароном фон Гляйхеном графу Григорию Орлову (которого маркграф никогда не встречал), что следует предположить, что Цароги сыграл огромную роль в революции 1762 г. в России.

В полдень мы все сели за стол в качестве гостей графа Орлова. Беседа была чрезвычайно интересной и частично затрагивала военную кампанию на архипелаге, но большей частью касалась полезных открытий. Среди прочего Орлов показал маркграфу кусок негорючего дерева, который, когда к нему подносят огонь, никогда не загорается и не превращается в золу, а набухает, как губка, и затем распадается в тонкий пепел.

После того как стол был убран, Орлов отвел Цароги в соседнюю комнату, где они оставались вдвоем довольно значительное время. Автор, которому случилось стоять у окна, за которым был виден экипаж графа Орлова, заметил, как один из слуг графа открыл дверь кареты и достал из-под сиденья красную кожаную сумку, которую отнес в комнату, где находились граф Орлов и Цароги.

Вскоре после этого мы откланялись. В экипаже на обратном пути Цароги достал из кармана венецианские цехины и машинально начал играть с ними. Имея привычку пристально за ним наблюдать, я могу с уверенностью сказать, что раньше у него денег не было.

Он передал маркграфине от имени графа Орлова красивую серебряную медаль, которая была выбита в память победы в Чесменской баталии. Когда мы вернулись, он впервые показал нам свой патент российского генерала, с большой печатью, и признался маркграфу, что имя Цароги было заимствованным, или анаграмматическим, и что на самом деле он был Ракоци, единственным представителем этого рода и прямым потомком принца-изгнанника, некогда управлявшего Зибенбюргеном времен императора Леопольда.[290]

Все это вместе только увеличило наше любопытство, которое, однако, чуть позже было удовлетворено не очень приятным образом.

В 1775 г. маркграф приехал в Италию в сопровождении автора. В Италии нам стало известно, что последний из рода Ракоци, который проживал там в течение некоторого времени, уже давно скончался, и род этот угас. В Ливорно английский консул сэр Джон Дик сказал нам, что неизвестный был не кто иной, как граф Сен-Жермен, и что именно в Италии он встретился с князем Григорием Орловым и его братом, имея к тому горячее желание.

Из другого источника, не менее достойного доверия, мы узнали, что он родился в Сан-Джермано, маленьком городке в Савое, и что его отец, по имени Ротондо, был сборщиком налогов, но обладал значительным состоянием, позволившим ему дать сыну хорошее образование, которое, однако, настроило его против работы сборщика налогов. В знак протеста он взял себе в качестве имени название города своего отца и сделал себе из него титул граф Сен-Жермен. С того времени он объехал весь мир как авантюрист, живя в Париже и Лондоне под именем Сен-Жермена, в Венеции — графа ди Белламаре, в Пизе — шевалье Шёнинга, в Милане — как шевалье Уэлдон, в Генуе — как Салтыков, и ему должно было быть около 75 лет.

Естественно, маркграфу после таких открытий пришлось выступить против человека, который мистифицировал его по поводу своего происхождения и утаил, стыдясь, многое другое. Вернувшись в 1776 г. из путешествия, маркграф возложил на автора тяжелую обязанность поехать в Швабах, где он должен был поставить этого человека перед лицом всех тех фактов, которые были ими собраны. Автор должен был сказать ему о неудовольствии князя злоупотреблением его добротой и от имени маркграфа потребовать обратно те письма, которые он время от времени ему направлял. Если письма будут возвращены, то ему разрешалось оставаться в Швабахе при условии, что все будет тихо, иначе его документы будут изъяты и он будет изгнан за границы владений маркграфа.

Прибыв в Швабах, автор нашел графа Сен-Жермена, несмотря на обычно хорошее его здоровье и всяческие его снадобья, прикованным к постели возрастом и приступом подагры.

Он выслушал все обвинения абсолютно спокойно и сказал, что иногда он действительно использовал все перечисленные имена, даже имя Салтыкова; но, сказал он, под всеми этими именами он был известен как человек чести. Если бы клеветник обвинил его в некорректных деяниях, он ответил бы немедленно, как только узнал бы, кто и в чем его обвиняет. Он ничего не боялся, потому что не было ничего, что могло бы его дискредитировать. Он заявил с непоколебимой уверенностью, что не сказал маркграфу ни малейшей неправды по поводу своего имени и открыл ему свою настоящую фамилию. Доказательство его рождения было в руках человека, от которого он зависел, и это навлекло на него худшее преследование в его жизни. Это преследование и нападение на него, хотя ему и удалось спастись, помешали ему и воспрепятствовали достойному использованию его обширных знаний. Именно поэтому он искал уединенного места, где бы он мог жить неопознанным и незамеченным. Если бы никто не препятствовал продолжению его работ, то мог наступить момент, когда его труд достиг бы точки, к которой он стремился.

Когда его спросили, почему он заранее не предупредил маркграфа о том, что жил в разных городах и странах под различными именами, он ответил, что не считал это необходимым; он думал, что так как он ничего не просил у маркграфа, никого не задевал и не обижал, то судить о нем будут просто по его поведению. Он не злоупотребил доверием маркграфа и сообщил ему свое настоящее имя. Через короткое время его достижения уже не оставили бы сомнений в отношении образа его мыслей, и тогда он был бы в состоянии привести доказательства своего происхождения. Ему причинило страдание то, в каком виде его изобразили перед маркграфом. Однако теперь он хотел бы, взяв на себя обязательство жить спокойно, попытаться вновь заслужить уважение маркграфа или же покинуть его владения.

Затем он объяснил, что именно в Венеции он впервые встретил графа Орлова. Патент, который ему был вручен и который теперь он снова показал, был сделан для него графом в Пизе, на имя шевалье Уэлдона. В связи с этим он упомянул, что в 1760 г. Людовик XV доверил ему попытаться скрытно и неформально провести мирные переговоры с Англией. Его довольно близкое знакомство с маршалом Б ель-Ил ем навлекло на него ненависть герцога Шуазёля, который написал в Англию и попросил Питта арестовать его. Король Пруссии предупредил его о надвигающемся ударе и посоветовал ему никогда не возвращаться во Францию».

Эти воспоминания совпадают с тем, что написал в своих мемуарах фон Гляйхен, и с тем, что было написано королем Фридрихом II в его Oeuvres Posthumes («Посмертные произведения»), IV, с. 73, где король упоминает Сен-Жермена как человека, чья тайна никогда не была разгадана.

Он вернул все письма, полученные им от маркграфа, с очевидным сожалением, кроме одного, которое, как он сказал, он передал графу Орлову.

После этого он оставался еще некоторое время в Швабахе, затем уехал в Дрезден.

Еще один небольшой отрывок из воспоминаний Геммингена-Гуттенберга, связанный с предыдущим рассказом:

«В частности, маркиз [sic] гордился своими медицинскими знаниями, с помощью которых он достиг довольно преклонного возраста. Его рекомендации сводились в основном к строгой диете и чаю, который он называл The de Russie («Русским чаем») или Aqua Benedetta («Благословенной водой»). Маркграф получил рецепт этого снадобья от вышеупомянутого английского консула в Ливорно. Российский флот взял с собой этот чай в Архипелагскую кампанию для защиты людей от солнечного удара.

Какие ресурсы имел Сен-Жермен для поддержания потребностей своего существования — это загадка, которую трудно разгадать. Автор предполагает, что он владел искусством удалять из алмазов дефекты, уменьшавшие их ценность. Это просто догадка.

Было бы неблагодарным назвать его обманщиком. Для такого обвинения необходимо доказательство, а его нет. Все время, пока он жил у маркграфа, он ничего не просил, ничего не получал, даже малоценного, и не участвовал ни в чем неприличном. Вследствие очень простого образа жизни потребности его практически сводились к нулю. Если у него были деньги, он делился ими с бедняками.

Неизвестно, чтобы он оставил хоть какие-нибудь долги. Автор узнал, что в последний период своего пребывания в Швабахе барон фон Л. жаловался, что стал на тысячу гульденов беднее из-за того, что вложил их в его проекты в надежде получить немалую прибыль. Однако не было предъявлено никакого обвинения, и это не было связано ни с обманом, ни с жульничеством. Остается тайной, как этот авантюрист смог находить средства поддерживать свою жизнь в высшем обществе Лондона и Парижа.

Маркграф обнаружил портрет, изображающий его в более молодом возрасте, у мадам д’Юрфе или Рошфуко, и привез с собой его копию, которая и сегодня находится в Трисдорфе, там, где раньше была комната Сен-Жермена».

Далее Джин Овертон Фуллер весьма тщательно рассматривает это ценное свидетельство, отмечает неточности и очевидные ошибки автора мемуаров, естественные при записи по памяти событий через сорок с лишним лет и недостаточном знании предмета, и дает собственные комментарии или толкования к рассказу, которые весьма любопытны:

«Автор производит впечатление честного человека, пытающегося как можно точнее описать события. Он немного поверхностен, и делает одну или две очевидных ошибки в своем пересказе того, что ему было сказано Сен-Жерменом, например, по поводу его проблем в Гааге. Не Питту, а д’Аффри написал Шуазёль, требуя его ареста, а побег его организовал Бентинк, хотя именно министр короля Фридриха, Книпхаузен, впоследствии избавил его от заточения в Лондоне. Но пусть читатель попытается сам пересказать историю, рассказанную ему сорок шесть лет назад; без заметок, подпитывающих его память, он наверняка сделает несколько ошибок. Свидетельство замечательно своей непредубежденностью и дает информацию огромной ценности, даже если нам приходится со всей тщательностью ее анализировать.

Именно в этом свидетельстве мы впервые встречаемся с идентификацией Сен-Жермена как Ракоци, более того, цитируются его собственные слова, в чем у нас нет причин сомневаться».

Итак, самое главное: граф Сен-Жермен — это вымышленное имя, одно из многих инкогнито, скрывавших подлинное имя принявшего его — князь Ракоци. Фамилия прозвучала. Уточнять личное имя пока рано, поскольку для этого нужно очень далеко углубиться в историю и фамильную генеалогию семьи Ракоци. В свое время и в своем месте это будет сделано. Пока же следует ограничиться тем, что «иностранец», назвавшийся графом Цароги, сообщил маркграфу Ансбаха и Байройта и Геммингену-Гуттенбергу, и запомнить это, потому что позднее граф Сен-Жермен еще несколько раз раскроет свое инкогнито при разных обстоятельствах и разным людям.

Фуллер продолжает:

«Но — будем подходить аккуратно — конечно, то, что было сказано маркграфу и Геммингену-Гуттенбергу в Неаполе, было правдой. Сен-Жермен не мог быть ни Иосифом, ни Георгом Ракоци, которые умерли соответственно в 1738 и 1756 гг. Маркграф и Гемминген-Гутгенберг могли бы, однако, учитывать, что существовали и другие возможности принадлежать к семье Ракоци.

То, о чем Сен-Жермен говорит как о худшем преследовании в своей жизни, должно было означать преследование со стороны Шуазёля, в результате которого он был вынужден отказаться от имени Сен-Жермена. Но когда Гемминген-Гуттенберг цитирует его слова «доказательство его происхождения находились в руках человека, от которого он зависел, и это навлекло на него худшее в его жизни преследование», надо задать вопрос, правильно ли он это понял. Трудно представить, как доказательство происхождения Сен-Жермена могло находиться в руках Шуазёля, или же — если представить, что Шуазёлю, благодаря его австрийским связям, его показал император, императрица или Кауниц — как оно могло попасть в их руки. Совершенно очевидно, что Сен-Жермен не был в зависимости ни от кого из этих людей. Гемминген-Гуттенберг знал Сен-Жермена как бедного человека. Очевидно, что богатства его лишила авантюра в Брюсселе и Турне — не дошедшая, в отличие от других, до ушей Гемминген-Гуттенберга и маркграфа. Его богатство было в драгоценностях, а драгоценности хранились в банке госпожи Неттин, который, после того как Сен-Жермен был отстранен отдел в Турне, задержал их. Объединение Кобенцля, семейства Неттин и Кауница — это было для него уже слишком. Его обманом лишили всего, чем он владел. Гемминген-Гуттенбергу он об этом не рассказал. Гемминген-Гуттенберг, неправильно понимая рассказанное, видя в нем человека без средств и слыша слова «зависимость», объединил это с рассказом о его происхождении и вообразил, что обстоятельства его рождения сделали его зависимым в финансовом плане. Возможно, однако, что в определенном смысле Сен-Жермен действительно от кого-то зависел, но в чем и от кого — Гемминген-Гуттенберг совершенно не догадывался.

Чтобы перейти к этому вопросу, мы должны вернуться к тем отрывкам из его свидетельства, которые относятся к Орлову и российскому флоту.

Мы видели, как Сен-Жермен подтвердил Геммингену-Гуттенбергу, что он впервые встретил Алексея Орлова в Италии, а вовсе не во время своего пребывания в России. Это, очевидно, лишает ценности идею фон Гляйхена о том, что Орлов приветствовал его в Нюрнберге якобы в память о том, какую роль он сыграл в революции, вознесшей на трон Екатерину. Более того, переворот, организованный братьями Орловыми, был делом всего одной ночи, и трудно было бы представить себе, какую роль в нем мог бы сыграть Сен-Жермен, да еще такую, для которой ему надо было бы надеть форму российского генерала. Есть и более важный момент. Форменная одежда не выпускается, подобно медалям, в память прошлых заслуг, но выдается для облегчения неких будущих действий. Сен-Жермен говорит нам, что именно в Пизе он получил свой патент. Это означает — зимой 1769–1770 годов, когда русский флот вошел в Ливорно на своем пути в Турцию (но не на обратном пути, так как флот получил от него рецепт чая против солнечного удара в турецких водах). Здесь мы должны отметить ошибку во времени в повествовании Геммингена-Гуттенберга. Орлов вернулся в Санкт-Петербург в марте 1771 года. Когда Гемминген-Гуттенберг приехал вместе с Сен-Жерменом и маркграфом Александром в Нюрнберг для встречи с Орловым, это должно было произойти, когда он ехал из России за границу с совершенно другой миссией. Екатерина получила известие, что в Италии два поляка представляли какую-то девушку в качестве незаконной дочери императрицы Елизаветы. Это могло означать только одно — они готовили ее стать претенденткой на трон Екатерины, и тогда она послала Орлова привезти девушку из Италии (что он и сделал, завлек ее на борт корабля в Ливорно; однако это произошло уже после обеда в Нюрнберге).

Но состояла ли именно в этом та услуга, которую Сен-Жермен мог оказать Екатерине, для которой ему необходим был патент и форма русского генерала, переданные ему при встрече с Орловым в Пизе, когда как русский флот зашел в Ливорно на пути в Турцию? Необходимо ли ему было влиться в среду русских офицеров, причем в ранге, дающем ему определенную власть? Однако чин в армии, даже самый высокий, не давал ему власти над офицерами флота. На борту корабля даже генерал — только пассажир. Собирался ли он присоединиться к флоту? Вышел ли он в плавание с Орловым в сторону Архипелага под именем генерала Салтыкова?[291] Предполагалось, что в случае победы в первом сражении против турок (как и произошло при Чесме), они должны были следовать далее через Дарданеллы до Константинополя и выйти в Черное море. Элфинстон, должно быть, действительно настаивал на том, чтобы сделать это до того, как турки успеют восстановить свои силы, но Орлов, менее опытный или менее решительный, чем британец, слишком долго проболтался без дела в Эгейском море, и к моменту, когда они попытались пройти через Дарданеллы, французские инженеры сделали это невозможным. Если бы они вышли в Черное море и высадились в тех частях турецких владений в Европе, которые были известны как Валахия и Молдавия (части современной Румынии), а затем, возможно, соединились с сухопутными силами, подошедшими с Юга России, то они могли бы пойти прямо на Трансильванию.

Более того, это понимали и в Вене. На встрече между императором Иосифом II, сменившим на троне своего отца, и королем Пруссии Фридрихом II, которая состоялась 3–7 сентября 1770 года в Нойштадте, Кауниц, говоря от имени императора, сказал, что Австрия никогда не позволит России взять Молдавию и Валахию, так как оттуда они могли бы угрожать Венгрии.

Но могли ли императорские войска воспрепятствовать этому? В Эгейском море российско-британские силы рассчитывали, и справедливо, на восстание греков, с целью использовать стечение обстоятельств и освободиться от ненавистного турецкого правления. Возможно, точно так же и в Валахии, и в Молдавии они нашли бы европейцев, жаждущих, чтобы их освободили от турецкого правления европейцы. Но в Трансильвании Сен-Жермен мог бы объявить о своем настоящем имени и представиться сыном Ференца Ракоци, и тогда здесь, как и в Венгрии, все население начало бы отовсюду собираться вокруг этого человека в форме генерала русской армии, приветствуя его воинов, принесших им освобождение от гнета Австрии. Можно было ожидать, что его будут приветствовать как князя Трансильвании — преемника своего отца, было возможно даже его провозглашение королем Венгрии.

Таков, я полагаю, был замысел. Без предлога Екатерина не могла вторгнуться в эти земли. Однако, если бы она могла объяснить, что она возвращала их дому Ракоци, тогда ее моральная позиция была бы значительно прочнее. Потеснив и Турцию, и Австрию, и приобретая в этом регионе друга, который был бы обязан ей реставрацией своей династии, она была бы не узурпатором, а освободителем. Но чтобы план мог удаться, она должна была располагать доказательством происхождения Сен-Жермена, которое она могла бы предъявить главам иностранных государств: монархам, их министрам и юристам.

Наверное, именно поэтому Сен-Жермен сказал Геммингену-Гуттенбергу, что он не мог показать ему этого доказательства, так как оно было в руках человека, от которого он зависел. Вероятно, он передал бумаги Екатерине во время своего пребывания в России, в ожидании того дня, когда такая согласованная инициатива могла стать исполнимой. Если он употребил слово «зависимый», это должно было быть в особом смысле, который Гемминген-Гуттенберг, не знакомый с планом, не мог себе даже представить: в смысле, в котором можно сказать о союзнике или конфедерате: «Я не хочу идти с ней не в ногу. Мой ритм должен зависеть от ее ритма». Он также зависел от нее в смысле предоставления флота и войск, если бы ситуация показалась, по ее мнению, благоприятной для еще одной попытки.

Когда он сказал, что может наступить день, когда он прямо сможет открыть свое имя и имя своих предков, он, должно быть, вовсе не имел в виду день, когда химические эксперименты достигнут определенной точки. Здесь Гемминген-Гуттенберг определенно смешал две различные вещи, о которых говорил Сен-Жермен. Еще мог наступить день, когда, если ему не помешают продолжать его химические опыты, они привели бы к получению продуктов того качества, которое он пытался достичь; и если политическая ситуация будет развиваться соответствующим образом, любопытство маркграфа и Геммингена-Гуттенберга по поводу его настоящего имени и происхождения могло быть удовлетворено его формальным провозглашением в качестве князя Трансильвании Ракоци.

Можно заметить, что имя Цароги (Tsarogy), действительно, является анаграммой для Ракоци, — в обычном немецком написании этой фамилии Ragotsy».


Несомненно, эти гипотезы весьма оригинальны и эксцентричны, как и все, что исходило из-под пера Джин Овертон Фуллер. Но не выдерживают критики. Почему? Рассмотрим по порядку.


1. Как уже было убедительно показано на основе писем Екатерины Великой, записок княгини Дашковой и сведений из русской историографии, граф Сен-Жермен не мог быть Мишелем Одаром, уроженцем Пьемонта, бывшим в России во времена восхождения Екатерины на русский трон в 1762 году и действительно, вопреки утверждениям умалявшей его роль Дашковой, сыгравшим определенную роль в этих событиях, поскольку, как было сказано выше, в 1764 году Одар оставил Россию и умер в Ницце около 1773 года.


2. Если Сен-Жермен — об этом позже — был, как предполагает Фуллер, внебрачным сыном Ференца II Ракоци и сводным братом его двух законных сыновей Иосифа и Георга, то вряд ли существовали документы, подтверждающие его происхождение. Граф Сен-Жермен пробыл в России в 1762 году от трех до пяти месяцев, мог быть близко знаком с великой княгиней Екатериной и принимать определенное участие в подготовке переворота, но это только догадки и гипотезы, не имеющие никаких документальных подтверждений. Конечно, он мог оказаться в России и позже, когда зимой 1765 года его «подвез» в своей карете Давид Хоц, и возобновить знакомство с Екатериной, тогда уже императрицей, и раскрыть ей тайну своего происхождения и даже представить какие-то имеющиеся у него доказательства. Но это опять же не имеет никаких подтверждений и не отражено нигде, кроме воображения авторов исторических романов.


3. Судя по хронологии изложения, в 1774 году маркграф Шваба-ха и Байройта узнал, что «граф Цароги» уже некоторое время жил в Швабахе, с весны 1774 года по приглашению маркграфа проживал в его летней резиденции в Трисдорфе, а в 1775 году маркграф отправился в путешествие в Италию, где узнал неприятные сплетни о том, что Сен-Жермен якобы сын сборщика налогов Ротондо из Сан-Джермано, и вернулся из этого путешествия в 1776 году. Следовательно, встреча Сен-Жермена, маркграфа и Геммингена-Гуттенберга с Алексеем Орловым в Нюрнберге должна была состояться в конце 1774-го или в начале 1775 года. Однако вопреки утверждениям Фуллер Гемминген-Гуттенберг не ошибается относительно направления поездки Орлова, ошибается она сама, поскольку недостаточно хорошо знакома с одной из самых романических страниц русской истории. Из биографии Орлова известно, что с марта 1773 года он безотлучно находился при русском флоте, базировавшемся в Ливорно, и покинул этот город 26 февраля 1775 года, действительно в связи с обстоятельствами «захвата» самозванки «княжны Таракановой», которую обманом заманил на флагманский корабль 5-й эскадры под командованием Самуила Грейга «Исидор». Корабль с пленницей отправился вокруг Европы в Петербург, где несчастная была заключена в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, но несмотря на допросы и оказанное на нее давление, так и не раскрыла тайны своего происхождения и умерла в заточении 4 декабря 1775 года от чахотки. Алексей Орлов, выполнив повеление Екатерины о поимке «всклепавшей на себя имя» самозваной дочери покойной императрицы Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского и претендовавшей на российский престол «княжны Елизаветы Владимирской», спешно выехал из Италии сухим путем, не дожидаясь разрешения императрицы, то есть поехал через европейские государства и мог следовать проездом через Нюрнберг в Санкт-Петербург. Значит, встреча с Цароги в Нюрнберге могла состояться в марте-апреле 1775 года. По преданию, в конце июля 1775 года Орлов навестил арестантку в Петропавловской крепости и в том же году был отправлен императрицей в отставку. Писатель Г.П. Данилевский в своем романе «Княжна Тараканова» утверждал, что умерла она от родовой горячки, произведя на свет сына от Алексея Орлова. По другим легендам, княжна Тараканова погибла при наводнении 1777 года, затопившем Алексеевский равелин — эту легенду запечатлел на своем полотне художник К.Д. Флавицкий. По некоторым сведениям, дочь Елизаветы Петровны и Разумовского, Августа Тараканова, воспитывалась за границей как племянница Разумовского — дочь его старшей сестры Веры, по мужу Дараган, а затем после неудачных притязаний на престол была перевезена из Петропавловской крепости в московский Иваново-Предтеченский женский монастырь и насильно пострижена в монахини под именем инокини Досифеи; умерла в 1810 году.


4. Жестокость, с которой расправилась с претенденткой Екатерина, имела серьезную политическую подоплеку, о которой императрица знала из донесений из Рагузской республики, где некоторое время проживала самозванка. Идея заявить притязания «Елизаветы» на российский престол действительно исходила от поляков, примкнувших к противостоявшей планам Екатерины и короля Станислава Понятовского Барской конфедерации: князя Карла Станислава Радзивилла, великого гетмана литовского, и польского посланника при версальском дворе Михаила Казимира Огинского, впоследствии преемника Радзивилла в качестве великого гетмана литовского. Радзивилл рассчитывал привлечь к своим замыслам Францию и Турцию. Согласно плану Радзивилла «Елизавете» следовало отправиться в Константинополь, где вокруг нее должен был сформироваться добровольческий польско-французский корпус, готовый начать военные действия против России. В дальнейшем во главе этого корпуса ей следовало обратиться с воззванием к действующей российской армии и склонить ее на свою сторону. В обмен на помощь, она обязывалась восстановить польское королевство в границах, которые то имело во времена саксонской династии и, свергнув с престола Станислава Понятовского, утвердить в качестве польского короля приверженца конфедерации. Не напоминают ли эти авантюрные планы те политические виды, которые, по мнению Фуллер, Екатерина могла иметь на князя Ракоци? Впрочем, в окружении «Ее Высочества принцессы Владимирской» были и другие польские шляхтичи: Михаил Доманский, Чарномский, иезуит Ганецкий.


5. Княжество Трансильвания окончательно лишилось независимости в 1711 году после закрепившего поражения восстания Ракоци Сатмарского мира и стало частью Австрийской империи Габсбургов. В этом государстве, хранившем традиции выборности правителей, титул владетельного князя не был наследственным. Князей избирало дворянское Законодательное собрание и утверждала Османская Порта, от которой Трансильвания находилась в некоторой вассальной зависимости. На княжеский трон последовательно избирались пять представителей фамилии Ракоци, но уже в 1738 году потерпел поражение план султана восстановить княжество Трансильванию, на чей трон он намеревался посадить старшего сына последнего трансильванского князя Ференца II Ракоци Иосифа Ракоци, которому дал княжеский титул. Население не поддержало повстанцев, несмотря на магию имени Ракоци, на которую так рассчитывал султан в своей борьбе с австрийской империей. Нечего и говорить о том, что спустя 60 лет со времени поражения восстания Ференца II Ракоци надежд на это имя не осталось никаких: ни политико-экономическая ситуация, ни социально-этнический состав Трансильвании, куда Габсбурги массово переселяли швабов, саксонцев, славян и румын, не позволяли на это надеяться. Кроме того, завоевание Трансильвании и Венгрии в планы Российской империи не входило, ее врагом в этой войне была Турция, а не Австрия, с которой были союзнические отношения.


6. Дунайские княжества Валахия и Молдавия к Трансильвании отношения не имели, и там ставка на имя Ракоци была бы бесполезной. В Русско-турецкой войне Екатерине Второй не нужно было особого повода, чтобы направить туда армию Румянцева. По итогам кампании 1770 года территория дунайских княжеств и так находилась целиком под контролем русской армии, а с подписанием Кючук-Кайнарджийского мирного договора в 1774 году Российская империя приобрела право покровительствовать православному населению обоих дунайских княжеств — как Молдавского, так и Валахии.


7. Думается, что предоставлением русскому флоту рецепта чая графом Сен-Жерменом его участие в Архипелагской экспедиции исчерпывалось. Представляется весьма сомнительным его участие в Чесменской баталии или попытке прохода русской эскадры через Дарданеллы к Константинополю. Конечно, иностранные высокородные князья могли получать высокие генеральские чины на русской службе, но, как оговаривается сама Фуллер, граф Сен-Жермен не был морским офицером и в морском сражении его участие как-то нелогично. Еще менее вероятно, что Сен-Жермен мог как-то помогать Орлову завлечь «княжну Владимирскую» на русский корабль, способствуя выполнению плана Екатерины, хотя и не исключено, что пути графа и перемещавшейся по всей Европе самозваной «княжны» могли пересекаться и в 1770–1774 годах они где-то встречались, например, в Киле, Берлине, Генте, Париже, Франкфурте, Лимбурге, Оберштейне, Франконии, Цвейбрюккене, Зусмаргаузене, Аугсбурге, наконец, в Венеции, Неаполе, Риме или где-то еще в Италии.


8. Что же касается «генерала Салтыкова», то патент русского генерала, полученный Сен-Жерменом в Пизе от Орлова — что вполне вероятно, учитывая, что Орлов почти все время находился в Ливорно и часто приезжал в Пизу, другой крупный город Тосканского княжества, был выдан на имя Уэлдона, а не Салтыкова. Зато в Русско-турецкой войне 1768–1774 годов (а ранее в Семилетней войне, так же как и Алексей Орлов) отличился граф Иван Петрович Салтыков (28 июня 1730–14 ноября 1805), который к началу войны имел чин генерал-поручика, а в 1773 году получил чин генерал-аншефа. Правда, командовал он кавалерией, а в день Чесменского сражения участвовал в сухопутной битве при Ларге. Позднее, при Павле Первом, стал генерал-фельдмаршалом и первым московским военным губернатором. Не с ним ли смешивают графа Сен-Жермена?


Но довольно о войнах и политике. Удалившись от суеты большой политики и закулисных интриг, Сен-Жермен желал жить уединенно никем не узнанным и спрятался в тихом Ансбахе, чтобы предаться научным занятиям, от которых его оторвал неожиданный приезд Орлова в Нюрнберг. Вторая часть выдержек из воспоминаний Геммингена-Гуттенберга, помещенная в следующей главе, расскажет об опытах графа Цароги.

Глава 14 Химик-экспериментатор

Из обширного свидетельства Геммингена-Гуттенберга граф Сен-Жермен предстает прежде всего как исследователь, увлеченный своими опытами:

«Трудно сказать, каким занятиям этот необыкновенный человек посвящал свое время. У него не было с собой книг, кроме потрепанного экземпляра книги «Пастор Фидо».[292] Он, вероятно, редко позволял кому-нибудь входить в его комнату, но когда это случаюсь, то посетитель обычно видел, что голова его была обернута черной тканью. Его излюбленным занятием было приготовление разнообразных красителей. Окна его комнаты, выходившие в сад, были так забрызганы краской, что через них ничего не было видно. Вскоре после своего приезда в Трисдорф он попросил разрешения маркграфа на применение своих красителей в изготовлении изделий. Среди них фигурировали красивейшие кожи марокканского, испанского и русского типов, которые получали из кож очень плохого качества, красивая турецкая пряжа и т. д.

Маркграф приказал автору этих заметок записать формулы, и затем были проведены опыты, при которых, по его требованию, соблюдалась максимальная секретность. Работа выполнялась в специально оборудованной лаборатории, за закрытыми дверями.

Даже по истечении многих лет автор все еще живо помнит атмосферу азартного возбуждения, в которой проходили эксперименты, и как часто он и маркграф от всего сердца смеялись, когда смотрели на себя и своих верных помощников, вымазанных дубильными веществами и красками. Они стремились исследовать все, что только было возможно, и использовать это во благо. Однако после проведения тщательных проверок надежда исчезла. Красивая испанская кожа вырабатывалась с малыми усилиями и минимальной затратами. Автор этих заметок с легким сердцем дал для обработки свои собственные ботинки, безукоризненного качества, и через 24 часа они развалились на части. Турецкая пряжа и другие изделия выдержали эксперименты не лучше ботинок. Цароги приписал это нехватке нужных ингредиентов. Он сказал, что мог бы взять дело в свои руки, и целые недели проводил, переезжая из Трисдорфа в Швабах и обратно. Будучи в Швабахе, он часто писал маркграфу и автору, посылая им новые образцы подготовленных кож, окрашенных шелков и материй, и у автора до сих пор хранится целая коробка таких образцов. По большей части они были помечены собственной рукой Цароги, как, например, для кожи:

«Абсолютно неизвестный сорт кожи; поддается разрезанию, стоимость отмечена».

«Очень дешевая кожа; сама по себе, если над ней не провести никакой работы, развалится на куски; после обработки далее ухудшаться не будет».

Об образцах окрашенной материи: «Все эти куски могут быть сделаны более красивыми, более тонкими и прочными. Я думаю, без ограничений. Чтобы убедиться в этом, нужно только сравнить черный с тем, который я послал в прошлое воскресенье. Разницу можно заметить сразу. Можно достичь большего».

О другом образце: «Этот бесценный черный был получен без купороса, чернильных орешков или кипячения. Он не будет выцветать, поскольку был получен из тончайшего русского синего. Не имеющий себе подобных желтый был введен в кристально прозрачную, кристально чистую воду».

Он надеялся, что его попытки приведут к открытию чего-то полезного и дотоле не известного».

После рассказа о встрече с Орловым, который следует далее в этом месте воспоминаний, Гемминген-Гуттенберг добавляет еще несколько размышлений, касающихся научных увлечений графа:

«Я не могу свидетельствовать, что он был великим химиком. Можно было видеть, как его препараты не удавались, а его исследования касались только мелочей; начиная с обработки и изготовления кожи и кончая едкими и вызывающими коррозию веществами, такими как купоросный спирт, купоросное масло и т. п. Это дает пример общего направления, описывать подробно которое было бы утомительно. Находясь в Швабахе, он не сделал ни одного изделия. Большие камни, которые произвели впечатление на фон Гляйхена, были очень красивы, и находясь среди подлинных камней, они могли бы, возможно, обмануть глаз эксперта; но эти камни не были драгоценными. Они не выдержали бы шлифовки и не имели веса подлинных камней. Сам Сен-Жермен представлял их только как бриллианты. У автора до сих пор есть один такой камень и кусок вещества, из которого они изготовлялись. Этот аналог, который Сен-Жермен считал важным изобретением или технологическим достижением, вскоре потерял свой блеск и стал таким же темным, как латунь худшего качества. Фабрика этого металла, организованная в Л., скоро разорилась.

Среди доказательств своих тайных знаний он показывал большой карманный нож, у которого половина была из мягкого свинца, а другая — из упругого, твердого железа. Он предлагал его в качестве доказательства того, что железо могло быть сделано мягким и вязким, как свинец, не теряя присущих ему других свойств. Это открытие действительно могло бы быть полезным, однако его не смогли убедить поставить эксперимент в достаточно большом объеме.

Его химические знания, по всей видимости, были эмпирическими. Городской адвокат Гмайнер из Швабаха, ныне уже покойный, — человек обширных знаний, особенно в технических вопросах, — уверял, что из бесед с ним он вынес уверенность, что Сен-Жермен не имел ни малейших теоретических знаний в этой области».

Как пишет в своих пояснениях к этим воспоминаниям Джин Овертон Фуллер, в свидетельстве Гемминген-Гуттенберга есть первое описание домашней жизни Сен-Жермена из всех, которые есть. По мнению исследовательницы, причина, почему граф Цароги отклонил приглашение присоединиться к семейным трапезам за княжеским столом, скорее всего состояла в том, что он был вегетарианцем. Княжеский стол должен был изобиловать мясными блюдами, и если бы Сен-Жермен не ел вместе с гостями основные блюда, то хозяева были бы обеспокоены, боясь, что ему будет недостаточно еды, и так как, без сомнения, для него приготовлялось бы что-то специально, он не хотел причинять такие затруднения. Кроме того, за столом мясоедов вегетарианцу приходилось бы все время быть начеку, так как в случае, если на кухне было мясо, ему могли бездумно дать что-нибудь не явно мясное, в виде подливки, сала, жира или даже капель жира при жарке. Он чувствовал бы себя более спокойно, приготовляя сам свои овощи и злаки в своей комнате. Возможно, там была установлена небольшая плита, на которой он мог готовить себе еду; и ему не приходилось переодеваться к обеду. Причиной того, что он обматывал голову черной материей, когда работал или просто сидел в комнате, могло быть желание укрыть волосы от попадания краски или даже просто чувствительность его головы к холоду.

«Pastor Fido» («Верный пастор»), единственная книга, которую у него видели, представляла собой длинную итальянскую поэму, написанную Джованни Батиста Гуарини, одним из малозначительных итальянских поэтов, которого даже не всегда можно найти в антологиях итальянской поэзии. Если у Сен-Жермена был оригинальный экземпляр книги «Pastor Fido», то он был опубликован в 1585 году. Содержание книги может показаться не имеющим отношения к исследованиям Сен-Жермена или его внутренней жизни, эта книга скорее относится к вещам, которые человек, не связанный с литературой, приобретает по случаю. Очевидно, что он не стремился производить впечатление литературно образованного человека. Его эрудиция относилась к тому типу, который не требовал доказательств. То, что он, видимо, не имел никаких технических книг, соответствует духу его экспериментов, которые были столь оригинальны, что у него не было причин консультироваться с тем, что написали другие.

Когда Гемминген-Гуттенберг говорит, что изделия не изготовлялись в больших количествах, он мог иметь в виду различие, которое Кауниц проводил между частным экспериментом и коммерческой эксплуатацией. На самом деле никто и не ожидает от химика-исследователя, чтобы он изготовлял достаточно образцов, чтобы посылать их в магазины на продажу. Это должны делать люди другого типа. С точки зрения истории науки, если однажды вещь была сделана, то тем самым заканчивается состояние невозможности ее сделать. Единственное изделие, изготовленное Сен-Жерменом — нож, полностью гнувшийся, как будто весь целиком состоявший из свинца, хотя одна его половина была из железа, — было окончанием невозможности иметь вязкое железо.

Даже неудачи представляли собой интерес. Те ботинки Геммингена-Гуттенберга, которые были хорошими, но развалились после обработки средством для улучшения кожи, приготовленным Сен-Жерменом, по крайней мере продемонстрировали его власть над кожей. Более того, этот случай интересен тем, что показывает, что это средство, возможно, сработало по типу гомеопатических лекарств, которые имеют тенденцию вызывать в здоровых людях те болезни, от которых они лечат. Средство Сен-Жермена предназначалось для кож, которые распадались; примененное для полноценной кожи в нормальном состоянии, оно вызвало ее разложение.

Было ли это формой металлической воды, которая, в случае если кожа оставалась в ней дольше, чем было нужно для окраски в черный цвет, вызывала ее сжатие при одновременном истончении, как это доказал Кобенцль?

Из письма Кобенцля известно, что Сен-Жермен красил в черный кожу (и предположительно, другие вещи, окраской которых он занимался) путем погружения в жидкость (разведенную обычной водой), в которую было помещено железо, напоминавшее золото; это было, должно быть, одно из его соединений, имевшее золотистый оттенок. Черный цвет Сен-Жермена получали без купороса или чернильных орешков потому, что для его изготовления требовалось использование металлической воды. Погруженный в водный раствор соляной кислоты, ферроцианид калия — это соединение железа с химической формулой K4[Fe(CN)6*3H20] известно также под названиями гексацианоферриаат калия, железисто-синеродистый калий или желтая кровяная соль — давал синий; фактически это было действие реактива, что было подтверждено в заявлении Сен-Жермена о том, что он получил черный из синего.

Что долго меня озадачивало, пишет Джин Овертон Фуллер, так это описание того синего, из которого был сделан черный, как «русской лазури». Имелась ли в виду «прусская лазурь»?[293] Это озадачившее Фуллер выражение «русский синий», или «русская лазурь», очень легко вытекает из определения ферроцианида калия на русском языке «железисто-синеродистый» калий, так как побочный выпадающий в осадок продукт разложения этого соединения, так называемая «берлинская лазурь», имеет синий цвет; походя следует заметить, что это вещество в наше время активно используется в виноделии для очищения и осветления белых сухих вин; интересно, что по-венгерски этот заимствованный из немецкого термин буквально переводится как «очищение синим».

В конце концов писательница разрешила для себя это недоразумение, придя к выводу, что граф, должно быть, взял название «русская лазурь» по слуху, не расслышав «прусская» лазурь» или, немного поразмыслив, — что это сделал Гемминген-Гуттенберг. Поскольку, продолжает она, собственных записей Сен-Жермена по его краскам нет, а есть только воспоминания Геммингена-Гуттенберга о них, записанные много лет спустя. Гемминген-Гутенберг не был художником, и был, возможно, под влиянием не только фонетики, но и «русского чая», формы русского генерала и русского флота, которые были связаны с Сен-Жерменом.

Таким образом, Сен-Жермен сделал свой черный из «прусской лазури». Обычный черный делали из кампешевого дерева — дополнительного красителя, который давал различные цвета в зависимости от использованной протравы. В те времена было известно три типа красителей: кубовые красители, то, что на жаргоне красильщиков называлось самостоятельные красители и дополнительные красители. К кубовым красителям относились старинный тирский пурпур, краситель из каракатицы (более не используется) и индиго — из растения, произрастающего главным образом в Индии. Ни один из них не растворялся в воде, они требовали ферментации в чанах с щелочным раствором, и вообще требовали много внимания.

Немногие самостоятельные красители — это те, которые соединялись с волокнами ткани, образуя с ними нерастворимый пигмент. Значительное большинство красителей было дополнительными, они не соединялись с волокнами, если не использовалась так называемая протрава. Старинные протравы представляли собой горькие части деревьев или чернильные орешки-галлы, образующиеся на их листьях. В те времена существовала также салициловая кислота (экстракт из грушевого дерева) и «купорос».[294] Как подчеркнул Бродхерст — ученый-химик, с которым консультировалась Фуллер, термин «протрава» возник из механистической концепции, согласно которой считали, что «протрава» травит маленькие дырочки или поры в ткани, в которых окрашивающее вещество может найти точку опоры и закрепиться. Теперь считают, что она соединялась с красителем и обычно также с волокном.

Но красители Сен-Жермена не относились к этим типам. Сен-Жермен использовал химические красители до эпохи химического крашения.

Так как железо, похоже, было основным его реактивом, то очень вероятно, что, используя его в работе над красителями, он и получил деталь из вязкого железа, превращенную в нож; и если он пришел к этому только мимоходом, это могло бы объяснить, почему он не остановился, чтобы изготовлять его в коммерческих количествах.

Сплав, напоминавший золото, был, конечно, соединением железа, обработанного еще каким-то способом. А что касается того, почему тот краситель, в который вложил средства барон фон Л., потемнел, то очевидно, что это была лишь случайность. Если бы он темнел всегда, Сен-Жермен, конечно, уже давно бы обнаружил, что его внешний золотистый вид был недолговечен. Он мог быть прав, когда сказал, что его случайные неудачи были вызваны недостаточной чистотой ингредиентов или реактивов, которые он использовал. Достать их стерильными, по-видимому, было столь трудно, что практически становилось невозможным. Даже выглядящая чистой вода, полученная естественным путем, обычно не является чистой Н2О, а содержит в себе примеси, бесполезные и, возможно, даже вредные для его целей. Поэтому то, что эта конкретная неудача случилась как раз в том, в чем кто-то хотел оказать ему поддержку, было просто несчастливым стечением обстоятельств.

По-видимому, никто из тех, с кем Сен-Жермен имел деловые отношения, не делал различия между научным открытием, с одной стороны, и достижением и коммерческим применением — с другой. Чистый ученый интересовался только достижением знания. Что с ним делать — это он оставлял другим. То, что ферроцианид калия, соединенный с соляной кислотой и водой, сообщал погруженным в раствор объектам различные изменения цвета, было чисто научной находкой. Но для Сен-Жермена, а также, ранее, Фрэнсиса Бэкона, исследование законов природы было связано с идеей добывания гораздо больших ценностей из сокровищницы неисследованных ресурсов, находящихся вокруг нас. Для Сен-Жермена, как и для Бэкона, понимание и полезное применение нерасторжимо шли рука об руку. В результате появились связи с людьми, которые интересовались только тем, стоило ли в это вкладывать деньги. Здесь его предложения критиковались в другой плоскости.

Портрет Сен-Жермена, упоминаемый Геммингеном-Гуттенбергом, действительно является единственным известным портретом. Он входил в коллекцию, оставшуюся после смерти мадам д’Юрфе, случившейся 12 ноября 1775 года. Подписи художника на нем нет. Изабель Купер-Оукли и вслед за ней Поль Шакорнак высказали догадку, что он был выполнен Пьетро Ротари, что вполне вероятно, учитывая, что во время своего пребывания в Санкт-Петербурге Сен-Жермен жил вместе с этим художником. Предположения Фуллер на тему того, как картина могла оказаться у маркизы д’Юрфе, беспочвенны, если соотнести их с биографией Ротари: «Картина, если она не куплена у художника, является его собственностью. Тогда как она попала в руки мадам д’Юрфе? Она интересовалась Сен-Жерменом, и если она прослышала о том, что с него был написан портрет, то могла послать автору письмо, спрашивая о возможности его покупки. Или, если портрет был сделан перед тем, как Сен-Жермен покинул Францию, она могла уговорить его позировать, хотя то, что портрет не подписан, дает основания предположить, что художник, закончив его, рассчитывал оставить его у себя».

Сложно предполагать, где и когда именно был создан портрет, если его автором и правда был Пьетро Ротари. Вряд ли в России в 1762 году, когда Сен-Жермен в течение короткого времени останавливался там в доме художника, своего давнего знакомого — кстати, вскоре после отъезда Сен-Жермена Ротари скоропостижно умер в Санкт-Петербурге 31 августа 1762 года. Скорее портрет мог быть нарисован в период с 1750 по 1756 год, когда Ротари работал в Вене, Мюнхене и затем в Дрездене при дворе саксонского короля. В одном из этих городов итальянский художник мог встретиться и познакомиться с графом Сен-Жерменом, который, как мы помним, с 1746 по 1758 год проживал по преимуществу в своих владениях в Германии, и написать портрет своего нового знакомого. Саксония в те времена была курфюршеством Священной Римской империи германского народа, куда входила наряду с многими другими небольшими немецкими княжествами, и вполне допустимо, что Сен-Жермен и Ротари встретились в Дрездене. Кстати, это объяснит и то замечание саксонского посла Каудербаха, оброненное в Гааге в 1760 году, что Сен-Жермен очень хорошо знал покойного короля Саксонии Августа Сильного, если он бывал в Дрездене не только во времена правления его сына короля польского и великого князя литовского Августа III Саксонца с 1734 года, немцам более известного в качестве курфюрста саксонского Фридриха Августа II с 1733 года (7 октября 1696–5 октября 1763), но и до 1733 года. Во всяком случае, в Париже Ротари не бывал, и если он написал портрет графа для себя, кто-то из знакомых художника мог увидеть портрет Сен-Жермена среди оставшихся у живописца картин и купить его, а уже от этого промежуточного владельца портрет мог перекочевать к маркизе д’Юрфе. В 1783 году Н. Тома с этого портрета выполнил гравюру. Эта гравюра предназначалась графу де Милли, близкому другу Сен-Жермена, весьма известному в то время человеку, являвшемуся к тому же кавалером Королевского военного ордена Святого Людовика и Красного Орла земли Брауншвейгской. Под гравюрой, по которой только и известен этот портрет, приведены строки:

LE COMPTE DE SAINT — GERMAIN
CELEBRE ALCHIMISTE
Ainsi que Prometrée il deroba le feu
Par qui le Monde existe, et par qui tout respire;
La Nature a sa voix оbéit et se meurt:
S’il n’est pas dieu lui-meme un dieu puissant l’inspire.

Джин Овертон Фуллер дает максимально приближенный к оригиналу подстрочный перевод:

ГРАФ СЕН-ЖЕРМЕН ЗНАМЕНИТЫЙ АЛХИМИК
Подобно Прометею, он похитил пламя,
Которым мир живет, и дышит всяк которым;
Природа голосу его послушна, и покорна:
И если он не бог, то богом вдохновлен.

Стихотворный перевод:

Он, словно Прометей, похитил пламень тот,
Которым полон мир и всякое дыханье.
Натура жизнь ему покорно отдает.
Он если сам не Бог, то Божье приказанье.

Фуллер считает, что эти строки дописал гравер, когда делал обрамление для портрета. Если бы они уже были под портретом в момент, когда его видели маркграф и Гемминген-Гуттенберг, то последний обязательно упомянул бы это в своих записках, справедливо замечает она.

Рассказ Геммингена-Гуттенберга об экспериментах Сен-Жермена в Ансбахе свидетельствует о подлинности его работ. И убедиться в этом помогают неудачи. У ученого-эмпирика, идущего путем проб и ошибок, успехи непременно сопровождаются неудачами. Шарлатанство неудачи скрывает.

Глава 15 В Саксонии

Как пишет Изабель Купер-Оукли, с 1774 по 1776 год Сен-Жермен находится в Трисдорфе, в 1776 году живет в Лейпциге, в следующем году — в Дрездене.

При рассказе о пребывании Сен-Жермена в Саксонии в эти годы мы воспользуемся прежде всего материалами, которые Поль Шакорнак изложил на основе документов из немецких архивов[295].

Когда в октябре 1776 года граф Сен-Жермен прибыл в Саксонию, он назвался Уэлдоном, что по-английски означает благодетель.[296] Об этомсогласно приведенной Изабель Купер-Оукли цитате доктор К. Вебер на страницах своей книги[297] сообщает следующее:

«В октябре 1776 года он прибыл в Лейпциг под именем Уэлдона и предложил Городскому Совету воспользоваться многими секретами, которые удалось ему собрать во время странствий по Египту и Азии».

На имя Уэлдона был выписан для него графом Алексеем Орловым в Пизе в 1770 или 1771 году патент генерала русской армии, поэтому в Саксонии Сен-Жермен принял это имя. По этим именем он позднее вел свою переписку из Лейпцига и Дрездена.

В течение шести месяцев граф жил затворником, принимал лишь близких друзей, для которых его инкогнито не было тайной. Среди них был господин Саграмозо — посол Мальтийского ордена в Дрездене, с которым граф познакомился во время своего пребывания в Италии и с которым он вновь встретился, когда тот сопровождал саксонского министра.[298]

Другим его другом был граф Лендорф — камергер двора в Дрездене. Он приехал в Лейпциг на пасхальную ярмарку и они подолгу разговаривали. В своих дневниковых записях, названных им «Дневник моей эпохи», Лендорф затем будет долго вспоминать замечательное выражение интенсивной духовной жизни, которое можно было прочесть на лице графа Сен-Жермена, когда тот говорил. Он восхвалял добродетель, трезвость и любовь к ближнему, но к тому же настаивал на сохранении равновесия между душой и телом для того, чтобы избежать расстройства человеческого телесного механизма. Граф непременно угощал каким-то слегка слабительным порошком, с анисовым вкусом, который заваривался как чай.[299]

Лендорф оставил свидетельство об укладе жизни «шевалье Уэлдона» в Саксонии, где он жил он уединенно, скромно, «ел один раз в день, очень мало, пил только воду»,[300] отчего решили, что он обеднел и нуждается в деньгах. Другие утверждали однако, что «он владел большим количеством алмазов».[301]

Как только стало известно, что граф Уэлдон — это псевдоним графа Сен-Жермена, в Лейпциге и Дрездене о нем начали распространяться и недоброжелательные слухи. Поговаривали, будто он — португальский еврей и ему несколько сот лет;[302] будто он родился во Франции среди плебеев.[303] Воображение будоражило и то, что у графа было много разных имен: он выдавал себя за третьего сына князя Ракоци[304] и называл себя в различных странах то маркизом Бельмаром, то господином Кастеланом.[305] С другой стороны, «ничего предосудительного за ним не числилось».[306]

Изабель Купер-Оукли пишет, что Сен-Жермен посетил Лейпциг в 1776 году под именем шевалье Уэлдона и отнюдь не скрывал своего настоящего имени, которое на немецкий манер произносилось как принц Рагоци.

Однако эти сведения о себе граф не рассказывал всем встречным-поперечным, а сообщил только лейпцигскому камергеру дю Боску и послу Фридриха II Прусского фон Альфенслебену, и то после настойчивых расспросов последнего.

В масонских хранилищах Королевской библиотеки Вольфенбюттель (не в архивах) «масонский друг» госпожи Изабель Купер-Оукли господин Л.А. Лангфельд нашел множество интересных писем, где упоминается граф Сен-Жермен. Все они адресованы масонам, да и авторы зачастую также являются масонами. Среди них — письмо от Дю Боска, лейпцигского камергера, который 15 марта 1777 года писал Фридриху-Августу Брауншвейгскому:

«После таинственной задержки этот Сен-Жермен, известный в настоящее время под именем Велтона (Уэлдона) и уверяющий нас в том, что его настоящее имя принц Рагоци, соизволил-таки принять решение и связаться со мною».

Как пишет исследовательница в другом месте, немецкий историк Георг Хезекль[307] провел некоторые исследования по поводу родства графа Сен-Жермена с князем Ракоци, и вот что он говорит:

«Мы, собственно, склонны считать графа Сен-Жермена младшим сыном принца Франца-Леопольда Рагоци[308] и принцессы Шарлотты Амалии Гессен-Ванфридской. Франц-Леопольд женился в 1694 году и от этого брака имел двух сыновей; их захватили в плен австрийцы и воспитали в католической вере; в дальнейшем их принудили отказаться от ненавистного императору имени Рагоци. Старший сын, назвавшийся маркизом Сан-Карло, бежал из Вены в 1734 году В этом году, после долгих лет бесплодной борьбы, умер в Родосто на территории Турции его отец и был похоронен в Смирне. Позднее старший сын получил от Турции причитающийся его отцу пенсион[309] и стал известен под именем принца Зибенбюргена (Трансильванского). Он пошел по стопам отца, стал бороться против угнетателей, но был разбит принцем Фердинандом Лобковицем[310] и умер, забытый всеми, в Турции. Младший брат не принимал участия в борьбе старшего и находился поэтому в хороших отношениях с австрийским правительством».[311]

Это сообщение отражает исторические факты верно только в самых общих чертах и изобилует неточностями, поскольку явно базируется на официальных — весьма скудных — сведениях имперского архива Вены; подробности Георгу Хезеклю не могли быть доступны. Мы вернемся к этому чуть позже.

Сообщая о пребывании Сен-Жермена в Саксонии, Купер-Оукли опирается на свидетельство того же Георга Хезекля:

«Камергер граф Марколини прибыл из Дрездена в Лейпциг и от имени двора сделал графу определенные весьма заманчивые предложения. Господин Сен-Жермен отказался принять их. Однако, появившись в 1777 году в Дрездене, он неоднократно общался с прусским послом фон Альфенслебеном».[312]

Граф Марколини[313] — министр при курфюрсте саксонском Фридрихе-Августе II специально приехал из Дрездена и появился у графа для того, чтобы предложить ему открыть саксонскому государству, за вознаграждение, все свои «секреты». Это свидетельство подтверждает и биограф графа Марколини, господин о’Бирн, тщательно и воедино собравший все касающиеся предмета его исследования сведения, взятые из тайных архивов саксонского двора, в которых он получил разрешение работать.

Граф Марколини слыл человеком честным и прямым. Его биограф пишет:

«Учитывая то возмущение, которое выразил граф Марколини, узнав о раскрытых мошенничествах в деле Шрёпфера, крайне удивительна та степень симпатии, с которой он относился к прибывшему в Саксонию графу Сен-Жермену. Граф Марколини немедленно отправился в Лейпциг, намереваясь встретиться с Сен-Жерменом, который, по слухам, прибыл под именем Уэлдона в октябре 1776 года… Встреча завершилась тем, что граф предложил Сен-Жермену важный пост в Дрездене, если тот согласится, конечно же, оказать государству такую услугу. «Чудо-человек», однако, отказался принять это предложение».[314]

В своем письме от 28 марта 1777 года об этом посещении Уэлдона саксонским министром графом Камилло Марколини королю Фридриху II написал посол Пруссии при саксонском дворе в Дрездене граф фон Альфенслебен. Согласно его изложению событий, на предложение раскрыть секреты за щедрое вознаграждение Уэлдон ответил графу Марколини, что «о нем неправильно думают те, кто считает, будто он стремится к таким вещам. Его единственная цель в том, чтобы осчастливить людей. Если ему это удастся, он сочтет себя полностью вознагражденным». Министра ответ удивил, однако он понял свою ошибку и не стал настаивать.[315]

К марту 1777 года графом Сен-Жерменом помимо Фридриха стали интересоваться несколько немецких князей. Эрцгерцог австрийский Максимилиан-Иосиф I написал из Мюнхена своей сестре — вдовствующей княгине Марии-Антуанетте Саксонской, предупредив ее о том, что в Лейпциге находится некий человек, «которому 200 лет и, если ему столько, а он выглядит молодым, значит это адепт».[316]

Узнав, что граф намерен на некоторое время задержаться в Саксонии, все стали наперебой приглашать его. Сначала герцог Фридрих-Август Брауншвейгский — племянник Фридриха II[317] передал ему через частное лицо в Дрездене — советника дю Боска настоятельное приглашение посетить Берлин.[318] Но граф пока не торопился принять это приглашение.

Со своей стороны Фридрих II попросил своего посла в Дрездене графа фон Альфенслебена найти информацию о причинах пребывания графа Сен-Жермена в Лейпциге и сообщить ему о том, что он узнал, ибо этот человек был ему интересен, «из любопытства, не более».[319] Выполняя просьбу, фон Альфенслебен направился к графу Сен-Жермену, вот уже пять недель проживавшему в Дрездене, и имел с ним беседу. Предваряя события, король уже в написанном на следующий день письме сообщил своей племяннице княгине Вильгемине Оранской — жене голландского штатгальтера Вильгельма V о ближайшем приезде в Берлин «того, о котором рассказывают чудесные вещи» — так Фридрих охарактеризовал графа в своем ответном письме фон Альфенслебену.[320]

Больше всего подробностей о Сен-Жермене приводит фон Альфенслебен в пространном письме королю Фридриху от 25 июня 1777 года. В этом послании автор тоже описывает его как человека в возрасте около семидесяти лет, много путешествовавшего по Европе, берегам Африки и Малой Азии. Мы приведем это письмо в частичном изложении, так как у нас имеется в распоряжении только его пересказ исследовательницей Джин Овертон Фуллер. Как она пишет, письмо Альфенслебена несколько туманное, но содержит интересные детали:[321]

«Он говорит, что он — принц Рагоци и, в доказательство особого ко мне доверия, добавляет, что у него есть два брата, которые опустились до того, что покорились своей несчастливой судьбе, и что в какой-то момент он взял имя и титул Сен-Жермена, что означает «святой брат Он говорит, что в течение восьми лет оплачивал за свой счет проживание в Индии и Китае одного француза, по имени Буасси, чтобы тот высылал необходимые ему материалы и информацию. Он издевается над докторами и лекарствами, хотя и сам раздает порошок, про который рассказывает чудеса, и поэтому пахнет как ходячая аптечная лавка».

По словам фон Альфенслебена, граф Уэлдон рассказал, что, будучи в России, передал царице Екатерине, к которой он испытывал особую симпатию, секреты некоторых химических технологий.[322] Эти технологии могли послужить основой для торговли и союза между Саксонией и Россией, что было нужно им обеим, так же как и союз Пруссии с этими двумя странами. Все три государства должны были взаимодействовать, а уже существующий между Пруссией и Россией союз — укрепляться. Он собирался поехать в Пруссию для объяснения своих идей. Он высказал уважение к манере правления короля Фридриха, короля Сардинии, маркграфа Бадена и императора.

Этот момент в письме фон Альфенслебена Джин Овертон Фуллер сопроводила таким комментарием: может, Альфенслебен что-то неправильно понял? Король Сардинии, Виктор Амадей III, выразил свое желание помочь изгнать австрийцев из Италии, если обстоятельства будут благоприятными и если Мария-Терезия и была более добросердечным человеком, чем ее предшественники, то агрессивные тенденции ее сына, Иосифа II, были столь сильны, что оживили подозрения Сен-Жермена о расширении власти Габсбургов в Европе. Мог ли Альфенслебен, не понимая точки зрения Сен-Жермена, перепутать эти четыре имени? Более вероятно, что четвертым был маркграф Ансбахский.


Фуллер продолжает:

Альфенслебен задавал Сен-Жермену вопросы, которыми пытался поймать его в ловушку, такие как, например: почему, если он обладал эликсиром, позволявшим ему жить противоестественно долго, он до сих пор откладывал возможность сделать все человечество счастливым благодаря его секретам? Вопрос был некорректным, так как Сен-Жермен никогда не утверждал, что владел таким эликсиром; во всяком случае, он продолжал ставить свои опыты, поэтому предлагаемое им в данный момент должно было превосходить то, что он мог предложить ранее. Альфенслебен продолжает:

«Я сказал, что секреты, о которых он заявлял, могли заставить меня поверить в то, что люди говорят о его огромном возрасте, однако что-то, сказанное им в этот момент, по поводу удовольствия, с которым он читал Свифта, заставило меня усомниться в этом, если только он действительно не знал старые времена вплоть до отдельных деталей. Он ответил, что он знал их по очень подробным рассказам тех, кто жил в эти времена».

Фуллер сразу узнала литературные аллюзии в словах Сен-Жермена. Эта литературная ссылка, пишет она — на роман Джонатана Свифта «Путешествие Гулливера». Среди странных людей, которых посетил Гулливер, были струльдбруги — раса отвратительных стариков, наделенная бессмертием, но от этого не ставшая счастливее. Альфенслебен либо не читал Свифта, либо не понял тонкий намек графа. Фуллер расшифровывает эти слова графа: это звучит так, как если бы Сен-Жермен ответил, что если Альфенслебен предполагал, будто долгожительство было синонимом блаженства, то ему надо читать Свифта.

Вероятно, под влиянием известий о приезде министра Марколини к Сен-Жермену по Лейпцигу еще в марте 1777 года распространился слух о том, будто графу предложили пост министра финансов, от которого он отказался. Слух был настолько упорным, что его повторяли даже спустя несколько месяцев. Граф Уэлдон должен был специально опровергнуть эти домыслы. Фон Альфенслебен тоже затронул эту тему, спросив, не хотел ли он, как думали некоторые, получить пост генерального контролера или министра финансов в правительстве короля Фридриха? В ответ на настойчивые расспросы фон Альфенслебена Уэлдон засмеялся и сказал, что не отказывался, потому что ему ничего и не предлагали, и что для этой работы им был нужен человек с такой головой, как у него, но так как он был князем, то не мог быть на службе у другого монарха: «будучи князем, он далек от мысли, чтобы принять место, занимаемое ничтожными людьми».[323]

В письме к Фридриху фон Альфенслебен написал также, что в какой-то момент, говоря о своем могуществе над силами природы, граф Уэлдон среди прочего с пафосом воскликнул: «Держу природу в своих руках и, также как Бог создал мир, я могу извлечь из небытия все, что хочу».[324]

Джин Овертон Фуллер считает, что это звучит немного преувеличенно, непохоже на Сен-Жермена. По ее мнению, он мог говорить с живостью, но никогда не утверждал, что творил из ничего, а только улучшал творения природы.

Сен-Жермен сказал, пишет далее фон Альфенслебен, что его исследования должны были стоить ему миллионы и, смеясь, добавил, что впервые разработал он их не вчера. Несмотря на это предлагал он их королю Фридриху бесплатно. Поскольку в его распоряжении находились такие сокровища, финансовая компенсация для него не имела никакого значения.

Исследовательница восстанавливает предполагаемый ход размышлений фон Альфенслебена: так как Сен-Жермен сказал, что денег он не хочет, значит, он должен хотеть чего-то другого. Но он сказал, что не хотел даже и этого другого. Он не хотел ничего. Это обеспокоило фон Альфенслебена, весь опыт его жизни не сталкивал его с людьми, способными отдать что-либо бесплатно.


Удивление последнего еще больше возросло, когда граф Сен-Жермен передал ему для Фридриха II список своих секретных способов изготовления красителей и образцы. Список, под названием «Новая физика применительно к некоторым новым и важным промышленным товарам», состоит из 29 пунктов:

Как придать всяким кожам доселе неизвестную крепость, красоту, долговечность, и особенно улучшить бараньи кожи.

Как улучшить шерсть так, чтобы она стала более крепкой, тонкой, качественной и т. п.

Как полностью отбеливать хлопок, лен, коноплю и ткани, изготовленные из них, лучше, чем это позволяют гарлемский или голландский способы отбеливания, не повреждая при этом ткани и за короткий срок.

Как отстирать шелк так, чтобы итальянский шелк, самый лучший в мире, стал более блестящим и крепким.

Как улучшить кожу ангорских коз так, чтобы изготовить из них отличный камлот, который не рвется, как прежде, а кожа становится мягкая как шелк.

Как полностью и надолго отбеливать холст и всякие хлопковые ткани.

Как красить кожу в синий, зеленый, настоящий пурпурно-красный, настоящий фиолетовый и серый цвета очень красиво и качественно.

Как изготовить непортящиеся краски для рисования желтым, красным, синим, зеленым, пурпурным, фиолетовым цветами очень красиво и качественно.

Как изготовить белила непревзойденного качества. Во все времена искали такую краску; она остается всегда белой, смешивается со всеми другими красками, украшает и защищает. Короче, эта краска — настоящее чудо.

Как красить кожу в черный цвет с помощью очень чистого и красивого красителя, изготовленного на основе русского синего цвета без каких-либо добавлений. Получается неподражаемая, несравненная и качественная черная кожа.

Как изготовить конопляный холст ни с чем не сравнимого, чистого желтого цвета различных оттенков и степеней блеска, который стирается водой с мылом и не линяет.

Как изготовить смешанную ткань из хлопка с шерстью, отличного желтого цвета различных оттенков, легко стираемую и не линяющую.

Как изготовить серый холст, стираемый мыльной водой и не линяющий.

Как изготовить смешанную серую ткань из хлопка и шерсти, стираемую мыльной водой и не линяющую.

Как изготовить холст и ткань изо льна или конопли настоящего пурпурного, фиолетового или красного цветов. Все цвета стираются и совершенно не линяют.

Как изготовить очень красивые и долговечные шелковые ткани.

Как изготовить холст, покрашенный в совершенно новые и красивые цвета, в том числе различные оттенки серого, которые не линяют ни от кислоты, ни от воздуха, ни от воды с мылом.

Как изготовить серебряные плетеные ленты, на треть дешевле и намного белее и долговечнее самых красивых лионских лент.

Как изготовить без золота и серебра золотую или серебряную краску очень экономично и так, что любой хороший химик удивится. Способ позволяет достигнуть большой экономии при изготовлении различных недолговечных украшений.

Как изготовить совершенно новый металл с удивительными особенностями.

Как изготовить различные ценные предметы, очень экономично, какими бы удивительными и невероятными эти способы ни казались.

Как окрашивать в самые различные тончайшие оттенки бумагу, перья, слоновую кость, дерево.

Хорошие химические способы изготовить хорошее вино.

Как изготовить ликер Россли, ликер из косточек и т. п. хорошего качества и дешево.

Как изготовить различные полезные вещи, о которых я умолчу.[325]

Как защитить себя от всяких болезней и прочих неприятностей.

Настоящие слабительные средства, отчищающие организм только от вредных веществ.

Настоящие, безопасные и благотворные косметические средства.

Сверхочищенное оливковое масло, изготовляемое в Германии за 12 часов.


Оставляю на потом то, что касается сельского хозяйства. Л.П.Т.С. де Уэлдон.

По различным причинам здесь нельзя упомянуть об одном дополнительном способе.

Осуществление этого промышленного плана может оказаться в высшей мере полезным для экономики страны и приведет к нерушимому единству между различными великими странами, де Уэлдон».

Помимо данного списка, граф обещал вручить фон Альфенслебену письмо, но «опасаясь, что придется слишком углубиться в детали», он просто вручил следующую просьбу об аудиенции: «Сир, говорить о себе иначе, чем с фактами в руках, не подобает, когда имеешь счастье обращаться к такому великому Королю. Поэтому пусть Ваше Величество вышлет мне свои приказания, коими он осчастливит покорнейшего, вернейшего и скромнейшего слугу Вашего Величества Уэлдона».[326]


30 июня 1777 года Фридрих II ответил фон Альфенслебену, что он не собирается отвечать графу Сен-Жермену, но разрешает передать ему, что тот может приехать в Потсдам. Король передал список графа своему брату, принцу Генриху Прусскому, который написал следующее:

«Благодарю тебя, дорогой брат, за присланную памятку о чудесах, которые Сен-Жермен хочет осуществить. Он многое обещает, но многое и умеет. У него, наверное, глубокое образование, и он всегда слыл удивительным человеком. Возможно, он владеет некоторыми тайными способами использования и улучшения отдельных веществ. Эксперимент с двумя-тремя предметами не разорит нас, а может принести большую прибыль, конечно же, не сокровища Креза или Монтесумы, но необязательно сравниваться с ними, чтобы быть богатым. Богатство меряется нашими собственными потребностями. Кто удовлетворяет их, не теряет ни радость, ни душевный покой, более того, он их увеличивает, если сумеет облегчить судьбу несчастных и нуждающихся».[327]

Нам неизвестно, последовал ли король Прусский бескорыстным советам своего брата, об этом архив умалчивает. По крайней мере, не жажда прибыли толкнула графа Сен-Жермена передать свой список Фридриху II; по этому поводу он сказал фон Альфенслебену: «Поскольку я владею большими богатствами, никакой правитель не сможет меня облагодетельствовать. Поскольку я сам — князь, он не сможет заметно улучшить мою судьбу».

Так как граф Сен-Жермен не ответил на приглашение Фридриха-Августа Брауншвейгского, последний направил к нему посланца в лице своего личного советника, господина дю Боска — торговца шелками в Дрездене. Тот не знал, что граф «способен прочесть на лице человека, может ли собеседник понять его или нет. В последнем случае он избегал новой встречи с этим человеком».[328]

Именно это и случилось, когда дю Боек предстал перед графом Сен-Жерменом. Тайный советник рассчитывал, что граф станет показывать ему различные документы, коими «адепты» любят размахивать, либо проделывать опыты по трансмутации. Граф всего лишь раскрыл «философский портрет» посетителя. Последний, страшно удивившись, возненавидел графа и, желая принизить его в глазах своего хозяина, представил его Фридриху-Августу таким образом: «Я увидел в нем лишь остроумного, начитанного, много видевшего и испытавшего человека, имеющего разрозненные познания в области химии, но не ставшего настоящим исследователем, короче, человека без системы. Я понял, что он ничуть не теософ, он не различает Бесконечное во всех его деталях, анализ Создания не дал ему правильного мнения о Причине создания Дю Боек сумел убедить некоего Фрелиха, проживающего в Горлице, и оба придумывают в своих докладах Фридриху-Августу Брауншвейгскому совершенно невероятные истории. Фрелих убедил князя не встречаться с графом, заметив, что тот «не масон, не маг, ничего в масонстве не смыслит»[329]». Как известно, герцог Брауншвейгский был председателем ложи «Три глобуса Вселенной» в Берлине и проповедником в ложах чина Строгого Наблюдения.

Что касается дю Боска, он познакомил князя с информацией о том, что русский офицер Давид ван Хоц[330] якобы встретил графа «с трудом — из-за ранения в ноге — шагающего по дороге в Россию. Граф едва передвигался, и офицер якобы взял его в свою карету, привез в Москву, где у графа была фабрика, которая не хотела функционировать».[331] Дю Боек настаивал на этой информации, утверждая, что граф работал над изготовлением красителей для ткацкой фабрики в Москве.[332] Затем он стал утверждать, будто камни, которыми он обладал, происходили из рудника, открытого им в России, правом выработки которого он владел единолично, а в алмазах совершенно не разбирался.[333] Наконец дю Боек пустил слух о том, что разоренный граф попытался выпросить у него самого крупную сумму денег.[334]

У графа Сен-Жермена нашлись в Дрездене два друга, готовых защитить его перед герцогом Брауншвейгским. Одним из них был государственный советник — барон Вурмб, другим — камергер герцога Курляндского, барон Бишофвердер.

Бишофвердер[335] написал герцогу Фридриху-Августу Брауншвейгскому следующее: «Удивлен, узнав, что брат дю Боек не согласился дать денег взаймы графу Сен-Жермену. Брат не может не знать, что, если граф часто занимал деньги, он всегда возвращал крупные суммы, и нет никакой опасности в том, чтобы с ним познакомиться».[336] Затем с согласия герцога Курляндского[337] Бишофвердер уехал в Лейпциг на встречу с графом Сен-Жерменом.[338]

Именно в это время граф написал герцогу Фридриху-Августу Брауншвейгскому следующее письмо, датированное 8 мая 1777 года:

«Монсиньор, позвольте мне открыть Вам свое сердце. Оно изранено с тех пор, как господин советник дю Боек использовал средства, которые весьма мне неприятны, с целью убедить меня в истинности распоряжений, полученных от Вас, о которых он сообщает мне в своем письме, и которые, смею Вас уверить, не имеют и не должны иметь ко мне никакого отношения. Барон Вурмб вместе с бароном Бишофвердером могут засвидетельствовать честность и правомочность сделанного мною шага, давно назревшая необходимость которого, конечно же, ни в коем случае не умаляет моего к Вам уважения и преданности. Щекотливость создавшегося положения с самого начала обязала меня скрывать свои мотивы.

Я тороплюсь исполнить возложенные на меня в этих краях обязанности, очень важные и не терпящие отлагательства, чтобы, завершив свои дела, немедленно приехать к Вам, лучшему из принцев, встречи с которым я давно и с нетерпением жду. Поскольку я уже имел честь быть представленным Вам, монсеньор, смею надеяться на то, что в силу своей проницательности Вы сумеете распознать во мне Вашего пылкого сторонника и простить меня за неотложные дела.

Остаюсь, обязанный Вам, Ваш покорный слуга Уэлдон».[339]

Цели и намерения Сен-Жермена, инкогнито которого уже ни для кого не было тайной, пытался выяснить саксонский государственный советник Вурмб, масон и розенкрейцер, который писал о своей поездке в Лейпциг в письме герцогу Фридриху-Августу Брауншвейгскому от 19 мая 1777 года из Дрездена:

«За те две недели, что провел в Лейпциге, я пытался выяснить намерения знаменитого Сен-Жермена, который в настоящее время скрывается под именем графа Велдона, и кроме того, именно благодаря моей просьбе он находится здесь и согласен даже немного повременить с отъездом. Я увидел очень бодрого для своего возраста мужчину шестидесяти или семидесяти лет. Он смеется над теми, кто приписывает ему невероятный возраст. Благодаря режиму и лекарствам, которыми он пользуется, он, возможно, проживет еще долго. И все же выглядит он не долгожителем. Нельзя отказать ему в глубоких знаниях. Я буду работать с ним над некоторыми красителями, над обработкой шерсти и хлопка, чтобы проверить, можно ли из этого извлечь пользу для наших мануфактур.

После того как я вошел к нему в доверие, я заговорил о масонстве. Без рвения, как будто не придавая этому большого значения, он признался в том, что достиг четвертой ступени,[340] но знаков не помнит. По этой причине я не смог углубиться в эту тему, поскольку, казалось, он ничего не знал о системе Строгого Наблюдения[341]».

Это замечание Вурмба совсем несправедливо, так как из переписки графа с церемонийместером Веймара графом Герцем явствует, что не кто иной, как Сен-Жермен, разрабатывал систему «Строгого чина» — посвящения ордена франкмасонов в аристократическом духе для брата ландграфа Карла Гессенского, который стал масоном в 1774 году. Но это произойдет позже.

Поскольку граф Сен-Жермен проявил интерес к делу Шрёпфера, той самой, что вызвала такое возмущение у графа Марколини и настроила жителей Дрездена против Сен-Жермена, увидевших в нем новоявленного Шрёпфера, Вурмб, сыгравший в этой трагической истории одну из главных ролей, рассказал графу то, что знал.

Шрёпфер,[342] официант в некоем постоялом дворе в Лейпциге, женился лет в 40. На приданое жены в 1772 году он открыл кабак на Клостергассе в том же городе. Когда его приняли в масонскую ложу, он заявил, что «не масон тот, кто магии не практикует».[343] В связи с этим кому-то вздумалось распространить слух о том, что он обладает способностью «укрощать духов»[344] и устроил в бильярдной своего кабака академию магии, или фантасмагории, как говорили тогда.

Саксонцы тут же стали видеть в нем «нового Аполлония Тианского»[345] и толпой ринулись в кабак Шрёпфера присутствовать на его опытах. «Он вызывал духов, которые не только показывались, но и даже заговаривали с присутствующими».[346] Говорят, что однажды в Берлине началась паника от того, что его духи стали предсказывать смерть известных людей и, к слову сказать, во многих случаях предсказания сбылись.[347]

Ложа, членом которой он являлся, запретила ему его фокусы, но он проигнорировал запрет, утверждая, что герцог Курляндский разрешил ему делать все, что захочет. Герцог рассердился и велел дать Шрёпферу палок. Самозваный колдун не притих, наоборот, он стал еще наглее в своем волшебном искусстве.

Ненадолго уехав из Лейпцига, он вернулся к Пасхе 1774 года под именем «барона Штейнбаха, полковника на службе Франции. Он возобновил вызывания духов; говорят, что при этом он проявлял определенный режиссерский талант»[348]

Даже знатные люди стремились познакомиться с ним. Среди них были три человека, которые фигурируют в рассказе о Сен-Жермене как его знакомые: дю Боек, Вурмб и Бишофвердер.[349] Господина дю Боска Шрёпфер убедил, что великие мастера французских и немецких лож: герцог Шартрский[350] (которому-де он был обязан своим чином полковника французской армии) и герцог Брауншвейгский[351] — поручили ему осуществить соединение масонства с распущенным Папой римским Обществом Иисуса, часть богатств которого он хранил. Эти богатства, в размере нескольких миллионов, лежали в банке во Франкфурте у братьев Бетманнов и должны были быть использованы на поощрение тех, кто готов помочь ему в работе.[352]

Дю Боек и Вурмб дали Шрёпферу большие денежные суммы, на расходы и содержание. Он приехал в Дрезден, снял комнату в гостинице «Полонь» и стал жить на широкую ногу.

Однако французский резидент в Дрездене Марбуа нарушил его спокойствие. «Он попросил колдуна показать ему диплом полковника на французской службе, угрожая публично обозвать самозванцем и потребовать его ареста».[353] Весь Дрезден заволновался.

Спас положение герцог Курляндский, показавшись публично разгуливающим со Шрепфером. Последний вернулся в Лейпциг. Тут случилась новая заминка. Дю Боек и Вурмб потребовали, чтобы он показал им сокровища иезуитов. На назначенную встречу Шрёпфер не пришел, а в присланном банком братьев Бетманнов пакете ничего, кроме «белой бумаги и документов, относящихся к отсутствующим другим бумагам»,[354] не было. Господа дю Боек и Вурмб побоялись стать посмешищем и промолчали. Дело, тем не менее, шло к своей развязке.

7 октября 1774 года Шрёпфер собрал за ужином нескольких из своих последних друзей, среди них был Бишофвердер, и сказал им: «Сегодня ночью мы спать не ляжем. Завтра утром, на заре, я покажу вам нечто экстраординарное». Около пяти часов утра он позвал их, сказав: «Господа, пора идти». Они направились в парк Розенталь, находящийся у ворот Лейпцига.[355]

По дороге он показал им пистолет. «Я заказал его специально по образцу Комуса,[356] он послужит моей славе. Я покажу вам, что я не ярмарочный фокусник».[357] Каждому он указал, где ему стоять, удалился в сторону куста и сказал: «Посмотрите, вы сейчас увидите странное явление». Спутники открыли широко глаза и уши, чтобы ничего не пропустить из обещанного чуда. Они услышали выстрел, но ничего не увидели… Воцарилась тишина. Шрёпфер застрелился.[358]

Трагический инцидент стоил личному советнику дю Боску от 4 до 5000 талеров. Становится понятно, почему он не захотел дать денег графу Сен-Жермену, решив, что тот — новоявленный Шрёпфер.[359]

Рассказав графу эту историю, Вурмб ушел, и об их дальнейших встречах ничего не известно. Что касается Бишофвердера, которому посчастливилось узнать от графа несколько химических секретов,[360] он с радостью сообщил герцогу Фридриху-Августу Брауншвейгскому, что «судя по опытам, эти способы дают удивительные результаты».[361]

Король Фридрих ответил Альфенслебену письмом от 30 июня, в котором разрешил ему сказать Сен-Жермену, что тот имел полную свободу приехать в Берлин, и одновременно просил предупредить его, что если его предложения нельзя будет продемонстрировать на практике, то они будут встречены скептически, и поэтому он мог потерять время, которое лучше было бы использовать в другом месте. Неясно, знал ли Фридрих о том, что его племянник, с которым он делил свой дворец, настойчиво приглашал Сен-Жермена. В тот же день он написал своей племяннице Вильгемине, что ему «грозил» приезд Сен-Жермена, алхимические рецепты, секретные снадобья и формулы философского камня. Эти объекты в собственном списке Сен-Жермена не упомянуты.

В течение июля граф Сен-Жермен уехал из Саксонии и приехал в Берлин.[362] Это произошло после 9 июля, поскольку 2 июля король Фридрих написал письмо своему брату, принцу Генриху, сообщая ему, что приезжает Сен-Жермен, и еще одно письмо, 9 июля, о том, что Сен-Жермен пока еще не приехал. Просматривая список изобретений и технологий, присланный Сен-Жерменом, он увидел, что изготовление золота в него не входило. Очевидно, Сен-Жермен предложил возможность его получения только через развитие земледелия и торговли. Он не считал, что такими путями они достигнут богатства Креза или Монтесумы, однако мир в душе стоит всех сокровищ Перу. Фридрих послал список Сен-Жермена своему брату.

Принц Генрих был самым известным среди братьев короля Фридриха. Некоторые считали его более способным, чем был Фридрих. Говорили, что Фридриха раздражали очевидные достоинства Генриха: но в этом обмене письмами они общаются довольно дружественно. Хотя письмо короля было полушутливым, возможно, он хотел получить совет своего брата, и он его получил: принц Генрих ответил[363] из Райнсберга 15 июля 1777 года, сообщая, что Сен-Жермен многое обещает, но и многое знает. Он проводил далеко идущие исследования, получившие очень высокую оценку. Он мог на самом деле обладать секретом улучшения материалов. Испытание двух-трех его изделий не будет стоить дорого и может принести значительную выгоду.

Тем временем продолжалась и масонская переписка. Бишофвердер написал герцогу Фридриху-Августу:[364]

«Эльстерверда, 19 июля 1777 г.

Граф Уэлдон определенно не является одним из наших. Если он владеет настоящими секретами, то я обладаю большим. Против всех законов вероятности:

1) что все это существует;

2) что я должен быть выбран депозитарием[365] такого множества чудных Тайн;

3) что я должен буду принять их без малейших условий.

Однако я отложу решение на срок 15 дней, до тех пор пока никаких сомнений в данном деле более не останется. Только Вашему Высочеству я делаю это признание, и только Вам я хочу сказать, что я об этом думаю. Возможно, это будет испытание нового вида? Мне кажется шокирующим с точки зрения морали и приличий [дословно «щекотливым»], что нечто столь драгоценное будет передано мне непосвященным, атеистом».

Бишофвердер употребляет слово «непосвященный» («profane» — профан), в буквальном смысле «pro fanum», «перед алтарем», — термин, используемый в старинных религиозных мистериях, чтобы отличать паству от священнослужителей, имеющих право во время церковной службы входить в священное место за алтарем — «святая святых». Этим термином называют тех, кто не посвящен в божественные мистерии. Бишофвердер должен был считать Сен-Жермена непосвященным, так как тот не сообщил условного знака, показывавшего, что он был посвящен в франкмасонство. А чтобы понять, был ли Сен-Жермен атеистом, лучше всего перечитать его сонет «Тайна».

По-видимому, Сен-Жермен сам никогда не публиковал стихов, но у современников мы найдем упоминание о нем как о поэте, наводящую на мысль, что он показывал свои стихи в частном порядке. Небольшая книга, озаглавленная «Философские стихи о человеке», опубликованная в 1795 году Мерсье в Париже, состоит из трех стихотворений, одно из которых, как утверждается, принадлежит «знаменитому графу Сен-Жермену». Это сонет, написанный классическим александрийским стихом:

Curieux scrutateur de la nature entiere,
J'ai connu du grand tout le principe et la fin.
J'ai vu l'or en puissance au fond sa miniere,
J'ai saisi sa matiere et surpris son levain.
J'expliquai par quel art l'ame aux flancs d'une mere,
Fait sa maison, l'emporte, et comment un рёрin
Mis contre un grain de ble, sous l'humide poussiere;
L'un plante et l'autre cep, sont le pain et le vin.[366]
Rien n'etait, Dieu voulut, rien devient quelque chose,
J'en doutais, je cherchai sur quoi l'univers pose,
Rien gardait l'equilibre et servait de soutien.
Enfin, avec le poids de l'loge et du blame,
Je pesai l'etemel, il apella mon äme,
Je mourns, j'adorai, je ne savais plus rien.
(Je redeviens Dieu mёmе et je m’en doutais bien).[367]

В примечании даны три различных варианта последних строк, что говорит о печатании с авторской рукописи, не являвшейся окончательным, чистовым экземпляром. Варианты окончания следующие:

Je pésais dieu lui-meme, il appela mon âme,
Le cadavre tomba, j’adora, tout en bien.
Le рésais l’etemel, il appela mоn âme,
Le cadavre tomba, je ne savais plus rien.
Je redeviens dieu meme et je m’en doutais bien.

Можно заметить, что перед поэтом стояла трудная задача. То, что он хотел сказать, было важно, сложно и заманчиво для выражения, а он был ограничен жесткой схемой ритма сонета. Не выходя за законные четырнадцать строк, он должен был включить в последние три рифму для конечного слова «soutien». Все версии несут различные дополнительные оттенки мысли, которые, возможно, помогут нам лучше понять его, и переводе французского оригинала на английский язык Джин Овертон Фуллер попыталась сжать и объединить их, а также дать заголовок.[368] Здесь мы приведем подстрочный перевод из книги Изабель Купер-Оукли:

Пытливый исследователь Великой Природы,
Я познал начало и конец великого Всего.
Я видел потенциальное золото в недрах гор.
Мне открылась суть, я поразился чуду его зарождения.
Я старался понять, каким образом душа во чреве матери
Обретает свой дом и покидает его, и как семечко,
Брошенное во влажную землю, как пшеничное зерно,
Становится лозой и злаком, а затем — вином и хлебом.
Бог созидает все из Небытия. Я сомневался в этом.
Я принялся исследовать то, на чем покоится Вселенная.
Все было шатко, ни в чем не видел я опоры.
Но, наконец, с помощью весов восхваления и проклятия
Я взвесил Предвечного. Предвечный воззвал к моей душе.
Я умер, я обожал и больше ничего не знал.
(Я снова стал Богом и догадался об этом.)

и вольный перевод Леонида Володарского:

ТАЙНА
Исследователь, сватайся к природе.
Я тоже в ней невесту увидал.
В ее сложнейшем разобрался ходе,
Где к золоту стремится всяк металл.
Она утробы материнской вроде:
Вчера зерно, а нынче колос встал.
И что цвело лозою на свободе,
Уже вином вливается в бокал.
Жило ничто. А Бог вот сделал нечто.
И это нечто пребывает вечно.
И эту вечность я сумел понять.
Я взвесил вечность. И она сумела
Мне показать, как умирает тело,
Когда я Богом становлюсь опять.

Привычку Бишофвердера к ритуалам посвящения, похоже, подчеркивают и приведенные выше пункты 2 и 3. Он считает химические технологии Сен-Жермена, при условии, что они подлинные, не научными технологиями, а священнодействиями, и поэтому его шокирует, что от него не потребовали дать клятву, обязывающую не раскрывать секретов непосвященным. Отсутствие такого условия получения секретов в немалой степени способствовало его догадке, что Сен-Жермен не был посвященным. Открытия такого порядка, если они реальны, должны приходить к человечеству, по его впечатлению, изнутри масонства, а не извне. Головоломка, которую представляло для него это дело, угнетала его, что заметно в следующих строках:

«Но ничто не сдвинет меня с моего пути. Всемогущий Бог, на которого я уповаю, направит мои шаги в этом случае, как он уже делал в столь многих других».

Он воспринимал проверку технологий Сен-Жермена как вопрос, в котором были затронуты вся его сущность и долг перед Богом, и, без сомнения, молил дать ему ясность ума, чтобы принять правильное решение. Когда он опять написал письмо, прошло больше обещанных пятнадцати дней. Возможно, он перенес физическое недомогание, или, возможно, глубокое внутреннее психологическое потрясение вызвало жар. Теперь написанное было совершенно другим:[369]

«Эльстерверда, 16 сентября 1777 г.

Монсеньор,

Я только что начал поправляться после смертельной болезни, которую доктора определили как воспаление мозга и которую я сам не знаю, как определить, за исключением того, что перенесенные мной страдания должны поставить меня в лучшее положение, чем любого другого, чтобы вынести суждение. Поэтому ваше Высочество простит мне, если сейчас я более лаконичен, чем мне бы хотелось… Испытание, которое я провел с секретами Сен-Жермена, показало мне, что они дают удивительные результаты, и все передано мне без малейших условий, против моего честного слова хранить молчание, и я до сих пор не понимаю, почему именно я должен был стать их депозитарием.

Имею честь и т. п.

Бишофвердер».

Глава 16 В Берлине — столице королевства Пруссии

Граф Сен-Жермен направился в столицу Пруссии по приглашению князя Фридриха-Августа Брауншвейгского[370] и с согласия Фридриха II через посла фон Альфенслебена король передал графу еще до его отъезда из Лейпцига, «что в Потсдаме люди не легковерные и, как правило, верят только в то, что можно потрогать. Пусть граф подумает, готов ли он представить свою науку и свои способы изготовления. Иначе он потеряет время, которое мог бы с большей пользой использовать в другом месте».[371]

Исследователи берлинского периода жизни Сен-Жермена не нашли каких-либо документов о том, что граф нанес визит королю и его племяннику в их дворце в Сан-Суси, в Потсдаме, есть только не подтвержденные косвенные указания современников на то, что такое в принципе было возможно.[372] Некоторые свидетельства утверждают, что Фридрих II отнюдь не испытывал к графу Сен-Жермену пылких чувств, в отличие от других представителей своей фамилии. Зато точно известно, что граф пробыл больше года в Берлине, с августа 1777 года по начало октября 1778 года.[373] Эти подробности известны благодаря мемуарам господина Дьедонне Тьебо, на которые в основном опирается эта глава. В них говорится:

«В Берлине целый год жил один весьма примечательный человек, именовавший себя графом Сен-Жерменом».[374]

По приезде в Берлин «граф был стариком, возраст которого не знал никто. Он был очень крепким, несмотря на небольшой излишний вес. Снял апартаменты в одной из лучших гостиниц города, где стал жить уединенно, с двумя слугами. У его дверей стоял экипаж, который он так же нанял, но которым не пользовался никогда».[375]

Автор мемуаров замечает между прочим о странном обыкновении Сен-Жермена обращаться к пожилому барону Книпхаузену со словами «сын мой».[376] В 1777 году барон Книпхаузен занимал в Берлине высокий пост — отвечал за коммерцию. Именно ему, бывшему тогда прусским послом в Лондоне, граф был обязан возможностью отъезда из этого города в 1760 году.[377] Он первым нанес визит графу Сен-Жермену. Как пишет господин Тьебо, барон направился к графу «как к старому знакомому, и пригласил его на обед.

— С удовольствием, — ответил граф Сен-Жермен, — но при условии, что Вы пришлете за мной карету. Я не могу пользоваться наемными экипажами, у них слишком жесткие рессоры».[378]

Граф свел знакомство и с Домом Пернете[379] — хранителем городской библиотеки, членом Академии и аббатом в городе Бургель, в Тюрингии, с благословения Фридриха II. Господин Тьебо пишет об этом так: «Аббат Пернети сразу угадал в нем адепта и явился к нам, переполненный множеством чудесных историй».

Дом Пернети был горячим поклонником алхимии. Будучи бенедиктинцем, он нашел в библиотеке аббатства экземпляр работы герметиста Мишеля Майера: «Arcana Arcanissima h.e. Hieroglyphica Aegyptograeca».[380] Как настоящий адепт он потрудился перевести это произведение, с небольшими изменениями и добавлениями,[381] под названием «Разоблаченные египетские и греческие фабулы, сведенные к одному и тому же принципу, и объяснение иероглифов Троянской войны».[382] Как раз перед отъездом в Пруссию он основал в городе Авиньоне герметический ритуал, имеющий шесть ступеней, с напоминающей греческие легенды символикой, объяснение которой можно было найти в его работе. Он даже создал седьмую ступень, ритуал которой содержит целый курс герметизма и гнозиса.

Поль Шакорнак не отрицает, что Дом Пернети был очень ученым человеком (он помнил многое).[383] Но согласно Дьедонне Тьебо его знание было только rudis indigestaque moles,[384] и, наверное поэтому граф Сен-Жермен ограничился поверхностным светским знакомством с ним.

Далее мемуарист сообщает о том, что желание познакомиться с графом изъявила княгиня Амалия,[385] жена брата монарха Фридриха II Прусского и сестра его супруги (Фридрих и его брат Август-Вильгельм были женаты на родных сестрах).

Граф направился в дворец «Мон Бижу» (мое сокровище), находившийся у ворот Берлина. Перед ним стояла болезненного вида особа, в которой можно было угадать былую красоту. Княгиня приняла графа в роскошно обставленной и богатой библиотеке, в которой почти все книги были аннотированы ее рукой. Княгиня была к тому же прекрасным музыкантом — искусство, которым граф Сен-Жермен сам виртуозно владел. Они нашли почву для взаимопонимания. Княгиня поинтересовалась, откуда был родом граф:

— Какая страна — ваша родина?

— Я из страны, над которой чужеземцы никогда не царствовали, — ответил он.[386] Такими же ловкими и таинственными фразами граф ответил на все вопросы княгини. Наконец она отчаялась и отослала его, так ничего и не узнав.[387]

Другой человек, более скромного рождения, пожелал встретиться с графом. Это была госпожа дю Труссель — наперсница княгини Амалии, известная также под именем «Красавица из Клейста». По словам господина Тьебо, Фридрих II как-то высказался о ней таким образом: «Вижу ее уже 30 лет, и она по-прежнему одна из самых красивых женщин при дворе. В ней есть сияние, которого нет в других, и кажется, что она не стареет».[388] Госпожа дю Труссель предпочитала астрологию (у нее был собственный астролог, которого она называла «планетарием» и который был-де замечательным человеком[389]), а княгиня Амалия отдавала предпочтение гаданию на картах, которым безоговорочно верила. Дьедонне Тьебо пересказывает циркулировавшие в Берлине слухи о том, что «во время Семилетней войны, особенно в самые критические для Пруссии дни, княгине целыми днями гадали на картах для Фридриха II, и она посылала брату результаты и предупреждения».[390]

Как-то вечером граф Сен-Жермен был приглашен на званый ужин к госпоже дю Труссель, где присутствовал и господин Дьедонне Тьебо, оставивший об этом свидетельство:[391]

«Госпожа де Труссель также горела желанием увидеться с ним. Уступив ее просьбам, аббат Пернети устроил встречу, и в один из званых вечеров в ее доме появился граф. В завязавшейся беседе речь зашла о «философском камне», и граф отрывисто заметил, что большинство людей, стремящихся его найти, находятся в невероятном заблуждении, возлагая все свои надежды по получению этого камня на огонь, и забывают при этом, что последний является стихией разрушительной, а не созидательной, и, следовательно, верхом неразумия являются их попытки создать нечто новое с помощью этой стихии. Он довольно долго рассуждал об этом, но в конце концов перевел разговор на более общие темы. Во внешности Сен-Жермена сквозили изящество и интеллект. В нем чувствовалось благородное происхождение и знание светских условностей. По слухам, знаменитый Калиостро (известный своими парижскими мистификациями кардинала Рогана и других) был его учеником. Ученик, впрочем, так и не достиг уровня своего учителя, достойно окончившего свою карьеру, и часто соскальзывал на криминальную стезю, что и привело его в конце концов к смерти в темнице римской инквизиции… История же Сен-Жермена являет нам образцовый пример истории человека мудрого и предусмотрительного, остерегавшегося нарушить правила общепринятого поведения или оскорбить мораль. Чудес о нем рассказывают великое множество, однако они не скандальны и не низменны».[392]

Далее господин Тьебо приводит пересказ одного своего любопытного разговора о графе Сен-Жермене, который и здесь, без сомнения, был одним из главных героев светских пересудов: «В то время, когда этот странный человек жил в Берлине, я как-то поговорил о нем с французским посланником, маркизом Понсом Сен-Морисом. Я сказал ему, что меня очень удивляет, что у этого человека были тесные и особые связи со многими людьми высокого рождения, в том числе с кардиналом Берни, как утверждали, конфиденциальные письма которого, написанные в то время, когда этот кардинал был министром иностранных дел, он хранил. Господин Понс об этом ничего не сказал. Зато он высказал целую цепочку простых предположений: «Предположим, что некий действительно оригинальный человек решил выразить себя и сыграть в мире необыкновенную роль, способную будоражить умы людей и производить впечатление на всех. Допустим, что этот человек занят только этой идеей и подчиняет весь свой ум, свои познания, свое внимание ко всем деталям, свое упорство осуществлению этой идеи. Допустим, что он способен умело обманывать всех, когда речь идет о нем, что ни присутствия духа, ни гибкости ему не занимать. Наконец, допустим, что он заработал или получил большое состояние, скажем, у него рента в двадцать пять ливров: посмотрим, каким будет его поведение. Он не станет откровенно говорить ни о своем возрасте, ни о своей стране, ни о себе и накинет самую густую пелену на все, что его касается. Он сэкономит часть своего капитала, вложит в какой-нибудь надежный и малоизвестный банк. Например он приедет в Берлин, а деньги будет держать в Лейпциге. Некоему берлинскому банкиру будет поручено передать ему двадцать тысяч франков или более. Получив их, он перешлет их какому-нибудь банкиру в Гамбург, который тут же перешлет их ему обратно. То же самое он будет проделывать с банкирами из Франкфурта и других городов. Это будут все те же самые деньги, на которых он потеряет каждый раз маленькие проценты, зато он достигнет своей цели: все будут думать, что каждую неделю он получает значительные суммы, и никто не будет знать зачем, тем более что тратить он будет мало и ни в какие дела вмешиваться не станет. Все невероятные вещи, которые рассказывают об этих неизвестных и экстраординарных людях, могут объясниться так же легко, как загадка о суммах, постоянно получаемых графом Сен-Жерменом».[393]

В это самое время по немецким княжествам, направляясь во Францию, проезжал русский писатель Денис Иванович Фонвизин. Он отправился из Санкт-Петербурга в сентябре 1777 года и через Варшаву проследовал в Саксонию и далее в Германию и Францию, в Монпелье. Его жена страдала от паразитарного заражения, которого русские доктора вылечить не могли и отправили Фонвизина к европейским врачам. В письмах о своем путешествии Фонвизин не только рассказал, в виде путевых заметок, интересные для русского человека подробности о немецких княжествах той поры, но и упомянул о состоявшемся в ходе поездки знакомстве с Сен-Жерменом, от которого тоже надеялся получить врачебную помощь. Увы, Сен-Жермен помочь не смог, зато успешным было лечение с помощью принятия внутрь орехового масла, предложенное лекарем из Монпелье Деламюром, о чем Фонвизин пишет в письме от 25 генваря (5 февраля) 1778 года из Монпелье, где описывает и предыдущие методы лечения:

«Монпелье, 25 гене. (5 февр.) 1778.

Ведая, сколь милостивое участие ваше сиятельство приемлете в моем состоянии, почитаю за долг уведомить вас, милостивый государь, что надежда, которую имел я о выздоровлении жены моей, исполняется к моему истинному счастию. Не тщетно предпринял я столь дальное путешествие. Главная причина ее болезни истреблена, и le ver solitaire, от коего она столько времени страдала, на сих днях выгнан. Я возьму смелость описать здесь образ ее лечения. Может быть, послужил он и у нас, хотя удобности наши к исцелению больных и гораздо здешних меньше…»

Вояж для восстановления сил после изнурительной болезни жены в Спа и другие южные французские провинции занял у четы Фонвизиных два месяца, так что следующее письмо было отправлено Панину из Парижа только 20 (31) марта 1778 года. В нем-то Фонвизин и упоминает о встрече с Сен-Жерменом. Исследователям, натолкнувшимся на это упоминание и не прочитавшим внимательно это письмо, могло показаться, что встреча Фонвизина и Сен-Жермена состоялась в Париже, но это не так. Фонвизин возвращается к событиям полугодовой давности и вспоминает о своей поездке через Саксонию и немецкие княжества, в которых живал Сен-Жермен и курьезное описание которых знаменитым русским сатириком из его предыдущего письма нельзя не привести здесь:

«Письмо из Монпелье, 22 ноября (3 декабря) 1777 г.

Позвольте, милостивый государь, продолжить уведомление о моем путешествии. Последнее письмо имел я честь писать к вашему сиятельству из Дрездена. В нем пробыл я близ трех недель. Осмотрев тут все достойное примечания, поехал я в Лейпциг, но уже не застал ярмарки. Я нашел сей город наполненным учеными людьми. Иные из них почитают главным своим и человеческим достоинством то, что умеют говорить по-латыни, чему, однако ж, во времена Цицероновы умели и пятилетние ребята; другие, вознесясь мысленно на небеса, не смыслят ничего, что делается на земле; иные весьма твердо знают артифициальную логику, имея крайний недостаток в натуральной; словом — Лейпциг доказывает неоспоримо, что ученость не родит разума. Оставя сих педантов, поехал я во Франкфурт-на-Майне. Сей город знаменит древностями и отличается тем, что римский император бывает в нем избран. Я был в палате избрания, из коей он является народу. Но все сие имеет древность одним своим достоинством, то есть: видел я по четыре пустых стен у старинных палат, а больше ничего. Показывали мне также известную, так называемую la Bulle d’or (Золотую Буллу) императора Карла IV, писанную в 1356 году; я был в имперском архиве. Все сие поистине не стоит труда лазить на чердаки и слезать в погреба, где хранятся знаки невежества. Из Франкфурта ехал я по немецким княжествам: что ни шаг, то государство. Я видел Ганау, Майнц, Фульду, Саксен-Готу, Эйзенах и несколько княжеств мелких принцев. Дороги часто находил немощеные, но везде платил дорого за мостовую; и когда, по вытащении меня из грязи, требовали с меня денег за мостовую, то я осмеливался спрашивать: где она? На сие отвечали мне, что его светлость владеющий государь намерен приказать мостить впредь, а теперь собирать деньги. Таковое правосудие с чужестранными заставило меня сделать заключение и о правосудии к подданным. Не удивился я, что из всякого их жилья куча нищих провожала всегда мою карету. Наконец приехал я в Мангейм, резиденцию курфирста пфальцского…»

Сопоставление с датами этого самого первого отправленного из заграничной поездки письма, где Фонвизин описывает свой маршрут, и еще трех писем из Монпелье, позволяет сделать вывод, что он встречался с Сен-Жерменом в октябре 1777 года. Вероятно, встреча имела место в Берлине, через который пролегал путь Фонвизина и где жил в это время граф Сен-Жермен. Граф не только рекомендовал лекарство, но и предложил другие полезные для России проекты, которые далекий от таких предметов Фонвизин посоветовал ему представить официальному дипломатическому представителю Российской империи при саксонском дворе:

«Что ж надлежит до другого чудотворца, Сен-Жерменя, я расстался с ним дружески, и на предложение его, коим сулил мне золотые горы, ответствовал благодарностию, сказав ему, что если он имеет столь полезные для России проекты, то может отнестися с ними к находящемуся в Дрездене нашему поверенному в делах. Лекарство его жена моя принимала, но без всякого успеха; за исцеление ее обязан я монпельевскому климату и ореховому маслу…».

Глава 17 В Алтоне — столице герцогства Гольштейн

Осенью 1778 года Сен-Жермен, по-видимому, покинул Пруссию и уехал в Алтону. Он обосновался в Алтоне в октябре 1778 года. Тогда эта большая деревня, название которой означает «слишком близко», стояла на берегу Эльбы и соединялась с большим ганзейским городом Гамбургом широкой дорогой. На современных картах это морской квартал Гамбурга, на северном берегу Эльбы, но в те времена Алтона была столицей Гольштейна. В Алтоне находилось правительство герцогства Гольштейн, зависевшего в то время от Дании — то есть во главе герцогства стоял король Дании, и в то же время оно было членом германской конфедерации.

С 1769 года этим герцогством, а также герцогством Шлезвигским правил маркграф Карл, принц Гессен-Кассельский. О нем следует рассказать подробнее, поскольку этот человек сыграл весьма заметную роль в биографии Сен-Жермена. К счастью, он оставил мемуары «Воспоминания о моем времени»,[394] являющиеся источником весьма ценных сведений не только о нем самом, но и современной ему истории и людях, сыгравших в ней роль. В частности, благодаря его воспоминаниям достоверно известно о последних годах жизни графа Сен-Жермена.

Принц Карл был третьим ребенком, средним среди трех сыновей Фридриха Гессен-Кассельского, который стал ландграфом Фридрихом II, от его первого брака с Марией, дочерью короля Великобритании Георга II и Каролины Бранденбург-Ансбахской. Он родился в Касселе 19 декабря 1744 года и прожил долгую жизнь, умерев в возрасте 91 года. Его отец принял католичество, а его дед по отцовской линии, Вильгельм VIII, правящий ландграф, чтобы сохранить детей в протестантской вере, отдал их под покровительство трех протестантских королей — Великобритании, Дании и Пруссии. В десятилетнем возрасте их забрали из отцовского дома в Геттингене и поместили вместе с бабушкой со стороны матери в Херренхаузен. В следующем, 1756 году разразилась Семилетняя война, и так как сражения приближались к Ганноверу, трех братьев, для большей безопасности, послали в Копенгаген, под покровительство их дяди, короля Дании Фридриха V, мужа Луизы, сестры их матери, одной из дочерей короля Великобритании Георга II.

Этот переезд повлиял на всю остальную жизнь принца Карла, так как, выросши в датской королевской семье, он стал в большей степени датчанином, чем немцем, хотя и испытывал сильное английское влияние со стороны матери, принимавшей активное участие в его воспитании. Для англичан короли Георг I и II казались похожими на немцев, так и не научившихся правильно говорить по-английски, однако дочь Георга II, принцесса Мария, хотя и была выдана замуж за немца, взяла на себя заботу научить принца Карла и его братьев английскому языку. И, разумеется, они выучили французский, который был тогда языком европейской культуры. Гувернерами мальчиков были два швейцарца.

В мемуарах принц Карл благодарит своего гувернера-швейцарца, который сказал ему: «Забудь, что ты принц, и знай, что ты сделан из той же глины, что и другие люди», хотя, надо отдать ему должное, он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь думал по-другому. С самого детства он всегда считал всех людей равными перед Господом, различие было только в добродетели и заслугах. Недаром принятый принцем девиз был Omnia cum Deo.[395]

В период царствования царя Петра III, когда русские войска готовились к вторжению в Данию, он стал командиром под начальством фельдмаршала графа Клода-Луи де Сен-Жермена, с которым он отправился в Померанию, куда и пришло сообщение о перевороте, в результате которого Екатерина сменила на троне Петра III и русские войска отступили.

На обратном пути принц Карл посетил графство Ханау, куда после развода удалилась его мать и с момента смерти его деда была там правящей принцессой.

Принц Карл был воспитан как брат кронпринца Дании, который унаследовал трон после того, как 14 января 1766 года «добрый король Фридрих отошел в мир иной, слишком рано, с точки зрения блага его народа». После коронования под именем Кристиана VII новый король сказал принцу Карлу: «Я надеюсь, вы окончательно устроитесь здесь и станете моим другом навсегда». Эти слова поощрили принца Карла просить руки младшей сестры короля Кристиана-Луизы, которой в то время было шестнадцать лет, и между ними уже возникла взаимная сердечная склонность. Кристиан упал ему на грудь, воскликнув: «Да, быть по сему!», и 30 августа 1766 года они поженились. Брак оказался долгим и счастливым, в нем родилось 6 детей.

Принц Карл и принцесса Луиза продолжали некоторое время поддерживать очень близкие отношения с Кристианом, и принц Карл ежедневно после полудня несколько часов работал с ним наедине. Но теперь стало очевидно, что с ним не все было в порядке — у короля случались припадки. После одного из таких припадков, вскоре после свадьбы с сестрой короля, Карл впал в немилость, и в начале 1767 года он вместе с женой уехал в Ганау к своей матери Марии.

В 1769 году от имени Кристиана принц Карл был назначен губернатором герцогства Гольштейнского. Хотя правительство находилось в Алтоне, но традиционной резиденцией губернатора был замок Готторп — огромный дом в западной части бухты Шлей, уже вне Шлезвига. В 1770 году Кристиан VII подарил своей сестре Луизе, супруге Карла, поместье Тегелхоф в Гюби, располагавшееся между городами Шлезвиг и Эккернфёрде. Там, в период с 1772 по 1776 годы, Карл отстроил летнюю резиденцию, назвав ее Луизенлунд в честь своей жены. В сентябре 1772 года он был назначен верховным главнокомандующим норвежской армии, и вместе с Луизой перебрался в Норвегию, в Кристианию. Норвегия в это время политически еще оставалась частью Дании. Эта поездка была связана с государственным переворотом, произведенным шведским королем Густавом III, и с перспективой войны с Швецией. В 1774 году Карл отправился назад в Шлезвиг-Гольштейн, но оставался в должности главнокомандующего норвежской армии вплоть до 1814 года. К тому времени, как он вернулся из Норвегии, ему пожаловали звание фельдмаршала.

Возвращаясь через Ютландию, он заехал к жившему близ Фредериксверна графу Лаурвигу. Не был ли человек с этим именем старинным другом Сен-Жермена? — вопрошает Джин Овертон Фуллер.

Когда некоторое время спустя король и королева Швеции посетили Данию, они, совсем как старые друзья, остановились в Готторпе у принца Карла и принцессы Луизы.

Весной 1774 года принц Карл принял масонское посвящение в Ложе в Шлезвиге. В тот вечер, сразу после церемонии, они вернулись в Готторп, чтобы отпраздновать событие. На следующий год Великий Магистр ордена герцог Фердинанд Брауншвейгский назначил принцу Карлу встречу в Алтоне, и вскоре они стали хорошими друзьями.

В 1776 году король Кристиан предложил принцу Карлу какое-то время послужить в прусской армии. Принц Карл согласился, чтобы приобрести такой опыт, и, так же, как во время маневров в Силезии, не спеша проехал через Брауншвейг, Берлин и Бреслау. Возможно, именно во время его посещения Бреслау он впервые встретился с графом Кристианом Августом Генрихом Куртом фон Гаугвицем. Фон Гаугвиц был посвящен в масонство всего на несколько месяцев раньше принца Карла (18 апреля 1774 года, в Ложе Минервы Трех Пальм, в Лейпциге). В следующем, 1775 году, он совершил путешествие в Цюрих, специально, чтобы увидеться с Лафатером, праведным швейцарским пастором. Так как Лафатер не был масоном, фон Гаугвиц, вероятно, из разговора с ним вынес уверенность в том, что между масонством и лютеранством не было ничего несовместимого. Вероятно, принц Карл почувствовал эту серьезность, когда его пригласили быть гостем Ложи в Бреслау, Магистром которой был фон Гаугвиц, и это стало основой их будущей дружбы. На следующем этапе своей поездки он встретил короля Фридриха, своего прусского кузена, которому он был представлен как «датский фельдмаршал». Именно в этот момент поступило сообщение об австрийском вторжении в Баварию, произошедшее после смерти последнего из баварских Виттельбахов 30 декабря 1777 года. Король Фридрих, конечно, не мог допустить такого изменения баланса сил и вошел в Богемию. Принц Карл, думавший, что принимал участие только в маневрах мирного времени, оказался постоянным спутником короля Фридриха в войне, ставшей войной за баварское наследство. Вот так и вышло, что во время войны за баварское наследство в 1778–1779 годах Карл служил добровольцем в армии прусского короля Фридриха Великого, чем снискал его доверие.

Война оказалась мучительной и тяжелой. Людей косила дизентерия, началось дезертирство. Король Фридрих признался Карлу, что в соответствии с его надеждами кампания, вероятно, не затянется надолго, так как он страдал от приступа подагры, столь серьезного, что каждое движение причиняло ему ужасные мучения.

Несмотря на эти трудности австрийцы перед ними отступили, что позволило Фридриху считать кампанию, если не всю войну, законченной, и принц Карл отправился в герцогство Гольштейн, где к тому времени обосновался граф Сен-Жермен.

Существует письмо, написанное из Гамбурга 25 октября 1778 года Йозефом Филиппом Дрессером, гамбургским адвокатом и Мастером масонской ложи «Георг», барону Юффелю, судье Высшего апелляционного суда в Зелле, тоже масону, которое содержит информацию о том, что Сен-Жермен проживал в гостинице «Кайзерхоф Инн» в Алтоне,[396] где обычно встречались местные художественные знаменитости. Узкая и длинная пивная на первом этаже иной раз становилась тесна для толп иностранных и местных гостей, привлеченных либо славой учреждения, либо ее постояльцами.

Как только граф приехал, с ним пожелали познакомиться многие, но это оказалось трудным делом, ибо он оставался замкнутым и знакомств заводил мало. Некий адвокат из Гамбурга Филипп Дрессер стремился познакомиться с ним, но безуспешно, и из-за этого затаил на графа злобу.[397] Сообщалось, что он жил на широкую ногу и платил за все немедленно и наличными, хотя, насколько известно, он не получал никаких чеков, ничего не продавал и не имел накоплений, поэтому источник его средств был неизвестен. Советник датского посольства утверждал, что был знаком с графом в Париже, в Лондоне и Гааге, что в тех городах он вел себя в точности так же, всюду был принят при дворе со всякими почестями, однако никому никогда не удавалось узнать, кто он на самом деле. Другие утверждали, что опрос его слуг ничего не дал, поскольку он менял слуг, как только уезжал в новое место. Наконец, поговаривали, будто пишет он днем и ночью и находится в переписке со всякими коронованными особами.[398] Полагали, в частности, что графу приходили письма от императрицы Екатерины и принцессы Вильгемины. Полагали, что он творил чудеса с какими-то «каплями», которые могли бы дать ему возможность воздействовать на камни, металлы и даже монеты таким образом, чтобы они до конца сохраняли вид новеньких, только что отчеканенных. Он купил у графини Бентинк целый столовый сервиз из серебра и заплатил за него полностью монетами, которые выглядели совершенно новыми. Мог ли он, удивлялся Дрессер, быть одним из тех, кого искал барон Юффель? Джин Овертон Фуллер предполагает, что Юффель, будучи масоном эзотерического направления, и даже, может быть, розенкрейцером, искал Адепта, Дрессер же пытался завязать знакомство с Се