Загадка XIV века (fb2)

- Загадка XIV века (пер. А. Николаев, ...) 2.73 Мб, 835с. (скачать fb2) - Барбара Такман

Настройки текста:



Барбара Такман «Загадка XIV века»

Человечество остается все тем же, природа все та же, но тем не менее все меняется.

Джон Драйден.
О персонажах «Кентерберийских рассказов»

ОТ АВТОРА

В первую очередь выражаю сердечную благодарность Анри Грепену, помощнику мэра Куси-ле-Шато и президенту Общества по реставрации замка Куси и его окрестностей, за гостеприимство и оказанную мне помощь в работе над этой книгой, Роберту Готтлибу, моему издателю, за его неизменную поддержку и здравые замечания, моей дочери Альме Такман за подбор материалов и моей подруге Катрине Ромни, проявившей интерес к книге и постоянно меня вдохновлявшей и поддерживавшей.

При работе над книгой меня неустанно консультировали по вопросам средневековой истории профессора Джон Бентон, Джайлс Констебл, Юджин Кокс, Дж. Н. Хильгарт, Гарри А. Мискиман, Линн Уайт, Филлис У. Дж. Гордон, Джон Пламмер из Библиотеки Моргана, а также профессора Робер Фоссье из Сорбонны, Раймон Газей из Шантийи, Филипп Вольф из Тулузы, Тереза д’Алверни из Национальной французской библиотеки, Ив Мерман из Национального архива Бюро де Со, Жорж Дюма из архива де л’Эн и г. Депуйи из Суассонского музея.

Я также благодарю профессора Ирвина Саундерса за предоставленную возможность побывать в Институте балканской культуры в Софии, а также профессоров этого института Топкову-Заимову и Елизавету Тодорову, оказавших мне помощь в посещении Никополя.

Выражаю также признательность сотрудникам Библиотеки Уайденера (в Гарвардском университете), Библиотеки Стерлинга (в Йельском университете) и Национальной библиотеки в Нью-Йорке за многостороннюю помощь. В равной степени благодарю всех непоименованных мною людей, помогавших мне в течение семи лет при написании этой книги.

ПРОЛОГ

ИСТОРИЧЕСКИЙ ПЕРИОД, ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ И ВОЗМОЖНЫЕ ХРОНОЛОГИЧЕСКИЕ И ФАКТОЛОГИЧЕСКИЕ НЕТОЧНОСТИ

Назначение этой книги — определить, сколь пагубное влияние оказала на состояние общества «Черная смерть», то есть пандемия чумы 1348–1350 годов, — унесшая примерно треть населения, проживавшего на территории от Индии до Исландии. Исходя из современных реалий, интерес к этому очевиден, если принять также во внимание, что, по словам современника, XIV век явился «скопищем большого количества странных и ужасных несчастий, ополчившихся на людей». Несчастий этих было гораздо больше, чем предрекли четыре всадника из видения святого Иоанна: чума, война, обременительные налоги, разбой, некомпетентные правительства, мятежи, раскол церкви. Все эти несчастья, кроме чумы, проистекали из условий жизни, существовавших до «Черной смерти», и сохранившихся после окончания пандемии.

Интерес к XIV веку — ужасному, жестокому, с разобщенностью людей времени, ознаменованному, как многие полагали, торжеством Сатаны, — проявился у меня еще и по той причине, что его, как мне кажется, можно сравнить с нашим временем и найти утешение в том, что хотя два последних десятилетия сопровождались небывалыми потрясениями, в XIV столетии люди жили гораздо хуже.

Исторические параллели проводились и раньше. Сравнивая последствия «Черной смерти» и Первой мировой войны, историк Джеймс Уэстфолл Томпсон отметил явные сходства: экономический хаос, социальные беспорядки, высокие цены, спекуляция, снижение производства, бесшабашный разгул, распущенность, социальная и религиозная истерия, алчность и сопутствующая ей скупость, плохое управление, упадок морали. «История вовеки не повторяется», — говорил Вольтер, а «люди в любое время одни и те же», добавлял Фукидид, подтверждая тем самым свою антропологическую и психологическую концепции.

Четырнадцатый век, по определению швейцарского историка Жана Шарля Леонарда Симона де Сисмонди, явился «плохим промежутком времени для людей». Да и другие историки склонны порицать XIV столетие, ибо оно не укладывается в картину человеческого прогресса. После ужасного XX века, вместившего в себя две разрушительные войны, можно с сочувствием отнестись к XIV столетию, также сопровождавшемуся трагическими событиями и ставшему «периодом душевных и физических мук, не позволявших надеяться на лучшее будущее».

Шестьсот лет, прошедших после XIV столетия, позволяют ясно определить, что является главным для человека. Физические, психологические и нравственные условия жизни в средневековье настолько отличались от условий нашей нынешней жизни, что можно предположить: люди того далекого времени являли собой другую, отличную от нашей, цивилизацию. И все же поведение и поступки людей во враждебной, агрессивной среде почти одинаковы для людей разных эпох, ибо присущи их естеству. Французский писатель Эдуар Перруа в книге о Столетней войне, которую он писал, скрываясь от гестапо во время Второй мировой войны, утверждал: «Некоторые примеры поведения людей в беде, некоторые ответы на вызов судьбы в разные времена становятся понятными благодаря взаимному сравнению».

Пятьдесят лет, последовавших за «Черной смертью» 1348—1350-х годов, являются, на мой взгляд, сущностью исторического периода, протянувшегося примерно с 1300 по 1450 год. Чтобы сузить область своих исследований и добиться тем самым стабильного управления интригой повествования, я остановилась на жизни одного человека, ставшего в моем изложении движителем рассказа. Жизнь этого человека позволила, как мне кажется, правдиво и доходчиво рассказать о жизни нескольких поколений определенного исторического периода.

Человек, о котором пойдет рассказ, не король, ибо о людях столь высокого ранга и без меня много рассказывали, и не человек из народа, потому что жизнь простолюдина в большинстве случаев не способна отобразить жизнь всего современного ему общества. Человек этот не священнослужитель, ибо жизнь служителей церкви не в моей компетенции, но и не женщина, потому что если от какой-либо женщины, жившей в средневековье, и сохранились документальные данные, то эта жизнь нетипична для ее современниц.

Поэтому мой выбор пал на мужчину, человека второго сословия, французского дворянина Ангеррана де Куси, последнего из династии «наиболее опытных и умелых рыцарей Франции», жившего с 1340 по 1397 год. Его жизнь относится именно к тому времени, о котором я хочу рассказать.

Ангерран женился на старшей дочери английского короля, в результате чего стал вассалом монархов двух воюющих стран, что расширило его политические возможности. Он играл главную роль в каждой публичной драме своего времени, и у него хватило здравого смысла стать патроном известного хрониста Жана Фруассара; данное обстоятельство поспособствовало тому, что о нем дошли до нашего времени документальные сведения. К сожалению, не сохранился его портрет, если таковой и был написан. Но в то же время неплохо, что ни в английской, ни во французской литературе об Ангерране почти ничего не сказано, за исключением небольшой публикации на английском в 1939 году и его биографии на французском в виде рукописных тезисов к диссертации на соискание докторской степени — работы, относящейся к 1890 году. Это позволило автору при написании книги избрать собственный путь. Правда, близкое знакомство читателя с Ангерраном случится только в седьмой главе, а до этого автор посчитал нужным описать исторические события, на фоне которых протекала жизнь Ангеррана, впервые заявившего о себе на исторической сцене в 1358 году в возрасте восемнадцати лет.

Должна заметить, что в моей книге возможны временные и фактические неточности. Точная датировка каких-либо событий может показаться части читателей излишне педантичным занятием, но точные даты не только помогают правильно ориентироваться во времени, но и способствуют верному пониманию причин и следствий произошедшего.

К сожалению, средневековая хронология трудно воспринимается. Год в европейских странах начинался с Пасхи, а время этого церковного праздника колебалось с 22 марта по 22 апреля, и чаще всего фиксированной датой Нового года считалось 25 марта. Переход на новый стиль счета времени произошел в XVI веке, но не везде был принят до XVIII столетия, и поэтому трудно точно установить год XIV века, в котором исторические события происходили в январе, феврале и марте. Кроме того, в английской документации хронисты нередко вели счет времени с года восшествия на престол английского короля, а в некоторых документах и хрониках счет времени ведется с года начала правления очередного главы римской католической церкви. Более того, хронисты зачастую не датировали какое-либо событие днем определенного месяца, а пользовались церковным календарем, говоря, к примеру, о втором дне до Рождества Пресвятой девы Марии, или о понедельнике после Богоявления, или о дне святого Иоанна Крестителя или о третьем воскресенье во время Великого поста. Такой календарь не только ставит в тупик историков, но и был неудобен для самих жителей XIV столетия.

Тем не менее числа и подсчет, связанный с ними, имеют существенное значение хотя бы по той причине, что они помогают определить численность населения, вовлеченного в то или иное занятие. Однако в средневековье точность подсчета зачастую не соблюдали. Так, постоянно преувеличивалась численность армий, что в прошлом, когда она расценивалась как истинная, приводило к непониманию войн, имевших место в средневековье, которые воспринимались как аналоги современных сражений, чем они не являлись ни в целях, ни в средствах, ни в способах ведения боевых действий.

Следует допустить, что численность армий, военные потери, число погибших от смертельных болезней, количество участников бунтов и мятежей во много раз преувеличивались, что объяснялось, видимо, тем, что хронисты нередко пользовались числами, дабы огорошить читателей и нагнать на них страх.

Количественные данные, с самого начала неправильные, повторялись одним поколением историков за другим. Только в конце прошлого века ученые, на основании изученных документов, провели ревизию численных данных средневековья, но по некоторым вопросам так к единому мнению и не пришли. Так, Дж. Рассел определил численность населения Франции до пандемии чумы, в двадцать один миллион человек, Фердинанд Лот — в интервале от пятнадцати до шестнадцати миллионов, а Эдуар Перруа — от десяти до одиннадцати миллионов. Численность населения в прошлом определяют по многим факторам — например, по сумме собранных податей, по развитию торговли и сельского хозяйства, по удовлетворению спроса на продовольственные товары. Разный подход к этим вопросам приводит к расхождению данных. Данные хронистов, которые показались мне наиболее искаженными, взяты в моей книге в кавычки.

Изучая историю средневековья, сталкиваешься и с разночтением имен и искажением фактов, что вызывалось непониманием текстов рукописей или неправильным переводом с одного языка на другой. Например, скандально известная госпожа де Курси была принята историком XIX столетия за вторую жену де Куси. Граф д’Осер, участвовавший в битве при Пуатье, в английских хрониках получил самые разные имена: Онсер, Оссюр, Сусьер, Узур, Уосер, а в «Больших французских хрониках» его назвали Сансерром. Ангерран на английском языке поименован как Ингельран.

Неудивительно, что, изучая некий английский текст, я приняла Каноля за промышлявшего разбоем французского капитана Арно де Серволя, но впоследствии выяснила, что Каноль — вариант имени Ноулс, английского капитана, также пользовавшегося дурной репутацией.

Изабеллу Баварскую, французскую королеву, один из историков назвал высокой блондинкой, а другой — темноволосой маленькой женщиной. Турецкого султана Баязида его современники именовали храбрым, алчным и предприимчивым, наделив прозвищем «Молния», а современный венгерский историк охарактеризовал Баязида как чувственного, нерешительного и женоподобного человека.

Можно посчитать аксиомой, что любое суждение, относящееся к средневековью, имеет свою противоположную версию. Так, например, одни историки утверждают, что численность женщин в те времена превышала число мужчин, потому что мужчины гибли в сражениях. Другие историки полагают, что больше было мужчин, ибо женщины часто умирали при родах. Противоположны и другие суждения: простолюдины хорошо знали Библию — простолюдины даже не держали ее в руках; французские крестьяне ходили грязными, издавая отвратительных запах, питались хлебом и луком — французские крестьяне часто ходили в деревенскую баню, ели мясо.

Впрочем, противоречия — составная часть жизни, а не только свидетельство противоречивых суждений. Ни обычаи, ни привычки, ни общество не обходятся без противоположных явлений. В средневековье голодающие крестьяне соседствовали с зажиточными. Рыцари толковали о чести и занимались разбоем. Во время «великого мора» XIV столетия пышным цветом цвели роскошь и расточительность. В целом можно сказать, что средневековье наиболее богато своими противоречиями.

Следует также учесть, что оценка средневековья в большой мере зависит от суждений историков. За последние шестьсот лет эта оценка и подход к исследованию предмета значительно изменились. В течение XV–XVII веков историки, главным образом, изучали генеалогию знати, исходя из того, что высокородные люди — основные персонажи истории. Эти исследования в своих частностях иногда представляют значительный интерес — например, осуждение Ансельмом гасконского дворянина, наделявшего приданым несчастных девушек, которых он обесчестил.

Французская революция внесла изменения во взглядах историков на средневековье. Теперь они стали считать героем простолюдина, по определению почтенного человека, а рыцарей с королями отнесли к категории ужасных носителей беззакония. Более взвешенно к вопросам средневековья отнеслись историки XIX столетия и первой половины XX века, проделавшие большую работу. Они отыскали и опубликовали первоисточники, снабдили хроники примечаниями, исследовали большое число трактатов, проповедей и писем и тем самым заложили фундамент современной науки, изучающей историю Средних веков.

В XIX веке наиболее крупным ученым, изучавшим средневековье, был Симеон Люк, автор труда о Жакерии. Несмотря на некоторую предвзятость исследования, его работа поистине уникальна, ибо основана на множестве документов, ранее неизвестных. Из историков первой половины XX века следует выделить Марка Блока, который исследовал историю Средних веков с позиций социологии и приходил к своим выводам путем изучения обыкновенных житейских дел. Так, например, количество облаток, купленных прихожанами в определенной епархии, он принимал за показатель религиозности ее жителей.

При написании этой книги мне помогли работы историков, в том числе хронистов средневековья, хотя на труды последних в настоящее время не принято полагаться, но для понимания определенного исторического периода я считаю их сочинения необходимыми и полезными. Кроме того, хроники суть рассказы, как и моя работа. Несмотря на обилие информации о средневековье, о некоторых аспектах этого времени никаких сведений не имеется. Чтобы заполнить этот пробел, приходится использовать выражения «возможно», «предположительно».

Кроме того, необходимо отметить, что та информация о средневековье, что дошла до нашего времени, зачастую перегружена описанием негативных явлений в жизни средневекового общества: описанием зла, насилия, раздоров, обид, что сравнимо с информацией современных газет. История покоится на сохранившихся документах, а они, в основном, рассказывают об имевших место несчастьях, бедствиях, преступлениях, дурных поступках людей, что зафиксировано в различного рода документации и литературных произведениях: договорах, судебных делах, обличениях моралистов, сатире и, наконец, в папских буллах. Ни один римский папа не выпустил буллу с целью одобрения какой-либо инициативы.

Негативное отношение к существовавшим порядкам и современному ему обществу хорошо видно в работах религиозного реформатора Николя де Кламанжа, который, обличая прелатов, высших должностных лиц римской католической церкви, в 1401 году заявил, что не станет обсуждать реформацию с честными священнослужителями, потому что «в церковной среде их меньшинство».

Однако несчастья и бедствия редко являются всеобъемлющими, как можно заключить из составленных документов. Но сам факт описания какой-либо трагедии придает ей всесторонность, хотя на самом деле она есть спорадическое явление, характерное лишь для определенного места и времени. Как мы сами можем судить, нормальная жизнь по времени превышает суетную и нервозную. Однако наслушавшись нынешних новостей, люди воспринимают действительность как вместилище преступлений и прочих негативных явлений, вызванных несостоятельностью властей. Вокруг мерещатся наркоманы, неонацисты, насильники. Выходит, что человек может считать удачей, если вернется домой целым и невредимым. Я сформулировала закон: когда тебе о чем-то постоянно твердят, вероятность того, что это произойдет, увеличивается в пять-десять раз (читатель может изменить это число по своему усмотрению).

Еще одной помехой в понимании аспектов средневековья являются трудности постижения эмоционального настроя людей того времени, проникновения в их переживания и эмоции. Основным барьером этого понимания является, как я полагаю, религия, поистине вездесущая, принудительная, являвшаяся в то время законом и насаждавшая догму о бессмертной душе и превалировании духовной жизни над мирской жизнью людей — положение, которое современные люди не разделяют вне зависимости от меры их набожности. Неприятие этой догмы и ее замена верой в ценности человека и активную жизнь, не сосредоточенную на религии и слепой вере в Бога, привело к созданию современного мира и завершило средневековье.

Проблема понимания аспектов средневековья усложняется тем, что хотя в те времена и считался богоугодным и правильным отказ от мирской чувственной жизни, на практике от нее не отказывались; в том числе это было характерно и для священнослужителей. Некоторые люди, правда, пытались вести аскетическую благонравную жизнь, а иные в этом даже преуспевали, но все-таки в XIV столетии большое внимание придавалось личному состоянию и обеспеченной жизни, а отношение к мирским плотским утехам было таким же, как и в любое другое время.

Несоответствие основного принципа христианства повседневной жизни людей характерно для эпохи средневековья. Эту проблему в своих трудах рассмотрел Эдуард Гиббон, писавший в эпоху Просвещения, но он не поднялся выше легковесной иронии, потешаясь над фальшивостью христианского идеала и противопоставляя ему естественную жизнь человека. Поэтому я не считаю, при всем моем уважении к признанному историку, что он объяснил проблему. Люди сами создали идеал христианской веры и пытались его поддерживать на протяжении более тысячи лет, хотя и не строго его придерживались. В этом идеале, несомненно, имелись потребность и гораздо более фундаментальное назначение, чем отведенная ему роль элегантной иронии просветителя.

Несоответствие между идеалом и практической жизнью прослеживается и в рыцарстве, главной политической силе правителей того времени. Идеалом считался порядок в мире, который собирались установить храбрые рыцари, собиравшиеся за Круглым столом, символом равноправия и партнерства. Рыцари короля Артура отправлялись на поиски приключений, чтобы бороться с драконами, чародеями и злыми, безнравственными людьми и установить в мире порядок. Их последователи, реальные рыцари, теоретически считались защитниками веры и справедливости, заступниками бесправных, но на практике они сами являлись притеснителями людей, и к XIV столетию беззаконие и насилие стали главной причиной беспорядков и смуты.

Когда разрыв между идеалом и практикой становится излишне широким, идеал разрушается. В артуровских легендах говорится о том, что Круглый стол был расшатан самими рыцарями, а чудесный меч Эскалибур возвращен его хозяйке, Владычице озера. Идеал разрушается, но затем человек, каким бы он ни был злым, жадным и несущим разруху, опять стремится к порядку и начинает поиски нового идеала.

ДЕНЬГИ

Средневековые деньги происходят от libra (ливра или фунта) чистого серебра, состоявшего поначалу из 240 серебряных пенсов, а затем из 20 шиллингов или су; при этом каждая из этих денежных единиц равнялась 12 пенсам. Флорин, дукат, франк, ливр, марка, экю и английский фунт примерно равнялись изначальному фунту, хотя со временем вес этих монет и содержание в них серебра изменялись. В середине XIII столетия ближайшими к эталону являлись монеты, содержавшие от трех до пяти граммов золота, — флорентийский флорин и венецианский дукат. Слово «золото» (французское d’or) фигурирует в названии французских монет «экю» (ecu d’or) и «мутондор» (mouton d’or), которые представляли собой монеты чистого золота. Если судить о деньгах лишь по названию, например о французском ливре как об одной из его разновидностей — парижской, турской или бордоской чеканки, мало чем отличавшихся друг от друга, — то ливр этот являлся денежной единицей, существовавшей лишь на бумаге.

С учетом сложности этой проблемы несведущему читателю не следует вдаваться в подробности, потому что сами названия денег не несут специальной нагрузки и их нужно воспринимать, имея в виду лишь их покупательную способность. Время от времени в своей книге, когда я упоминаю, к примеру, о жаловании солдат, о доходах ремесленников, о цене лошади или плуга, о расходах буржуазной семьи, о сумме налогов, я пытаюсь соотнести средневековые деньги с реальной стоимостью услуг и товаров. Но я не стремилась и не стремлюсь соотнести эти деньги с курсом одной денежной единицы, например с ливром или с франком, ибо курс денег непрерывно менялся, как менялась и стоимость золота и серебра. В своей книге я просто использовала те названия денег, которые упомянуты в документах и хрониках, мною использованных при ее написании, и потому прошу читателя отнестись к этим денежным единицам как к одним из многих существовавших.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I «Я — СИР ДЕ КУСИ»: ДИНАСТИЯ

На северо-востоке Франции, в Пикардии, на высоком холме возвышался грандиозный полный величия пятибашенный замок Куси, являвшийся то ли стражем Парижа, то ли его соперником. Из середины этого замка устремлялся ввысь гигантский цилиндр, вдвое выше угловых башен. Это был донжон, самый большой в Европе и самый мощный из подобного рода сооружений, возведенных в средневековье: девяносто футов в диаметре и высотой в сто восемьдесят футов, способный вместить при необходимости тысячу человек. Донжон защищал сам замок и, окруженный крепостной стеной с тридцатью сторожевыми башенками на ней, все сооружения вокруг замка: церковь, дома, хозяйственные постройки. Путешественники, оказавшиеся в здешних краях, видели этот колосс баронской мощи за несколько миль от замка, а приближаясь к нему, вероятно, испытывали благоговейный страх перед ним.

Под стать циклопическому донжону были и внутренние помещения замка: высота ступеней доходила до шестнадцати дюймов, подоконники находились в трех с половиной футах от пола, а каменные перемычки замковых окон составляли два кубических ярда — казалось, замок возведен для гигантов. Амбициозные, источающие угрозы, при случае беспощадные, де Куси обосновались на территории, естественно возвышавшейся над округой. Замок, расположенный на высоком холме, господствовал над путем из долины реки Эйле в долину Уазы. Отсюда де Куси бросали вызов монархам, грабили церковные земли, отправлялись в крестовые походы и, несмотря на то, что их осуждали и отлучали от церкви за преступления, регулярно увеличивали собственные владения, женились на особах королевских кровей и взлелеяли свою гордость, выливавшуюся на поле сражения в воинственный клич «За благородных Куси!». Являясь одними из четырех наиболее именитых баронов Франции, они насмехались над титулами и взяли себе девиз, по виду простой, но полный высокомерия:

Roi ne suis
Ne prince ne due ne comte aussi;
Je suis le sire de Coucy.
Я не король, не принц
Не герцог, не граф.
Я — сир де Куси.

Строительство замка Куси началось в 1223 году в пору расцвета средневековой архитектуры, когда были возведены величественные соборы на севере Франции — в Лане, Реймсе, Амьене, а также в Бове, находившемся в пятидесяти милях от замка. Но если для строительства этих соборов потребовалось от пятидесяти до ста лет, то замок Куси по воле его владельца Ангеррана де Куси III был возведен за неправдоподобно короткий срок — всего за семь лет.

Замок размещался на площади, превышавшей два акра. Его четыре угловые башни, каждая высотой в девяносто футов и шестьдесят пять футов в диаметре, и стена, с трех сторон следовавшая рельефу местности, образовывали своего рода бастион. Единственным входом в замок являлись крепостные ворота, защищенные сторожевыми башнями, рвом с водой и опускной железной решеткой. За воротами, на территории площадью около шести акров, находились конюшни, служебные помещения, ристалище и выгон для лошадей. За замком располагался небольшой городок с сотней домов и церковью. Холм окружала внешняя крепостная стена с тремя крепкими, основательными воротами. Южная сторона холма, обращенная к Суассону, обрывалась крутыми склонами, а на северной стороне, обращенной к Лану, где холм сливался с плато, был вырыт огромный ров.

В стены донжона, толщиной от восемнадцати до тридцати футов, была встроена винтовая лестница, соединявшая все три этажа. В крыше донжона имелось отверстие, совмещенное с отверстиями в сводчатых потолках каждого этажа. Эта система совмещенных отверстий вносила посильную лепту в освещение замка и позволяла доставлять на нужный этаж оружие и пищевые продукты без необходимости тащить их по лестницам. Та же система позволяла передавать голосовые приказы разом на все этажи донжона. В донжоне имелось несколько кухонь, а на его крыше располагался заполнявшийся дождевой водой рыбный садок. В донжоне имелись также колодец, камины, печи для приготовления пищи, кладовые, подвалы. Подземные сводчатые ходы вели к каждой значимой части замка и на его двор, а потайные ходы тянулись за крепостные стены, и по ним при осаде замка могли доставляться продукты питания. С крыши донжона открывалась прекрасная перспектива на всю округу до Компьенских лесов, находившихся в тридцати милях от замка, что позволяло вовремя заметить опасность. По своему проекту и исполнению замок Куси был самой надежной крепостью средневековой Европы, а размерами он поистине поражал самую дерзостную фантазию.

Главным назначением превращенного в крепость замка являлась защита от неприятеля. В средневековье крепость была таким же символом времени, как и крест. В «Романе о Розе» замок, в котором заключена героиня, предстает крепостью, каковой следует овладеть для удовлетворения сексуальных желаний. В реальной жизни замок защищал своих владельцев от набегов врагов, типичного явления средневековья. Предшественницей замка была римская вилла, не имевшая защитных сооружений. Ее владельцы полагались на римский закон, а при необходимости — на римские легионы. После падения Римской империи средневековое общество распалось на разрозненные, враждовавшие между собой фракции, не имевшие светской центральной власти. Лишь церковь пыталась сплотить людей, ибо общество не приемлет анархии.

Постепенно возродилась монархия, но как только новая власть стала набирать силу, она столкнулась с противодействием церкви и феодалов. В то же время буржуазия, отстаивая собственные интересы, предлагала свою поддержку то церкви, то королям, то баронам в обмен на хартии вольностей, в результате чего образовалось третье сословие. Однако политическое равновесие между сословиями, агрессивно настроенными друг к другу, являлось довольно шатким, ибо у короля не было под рукой постоянной армии. Королю приходилось рассчитывать на войско вассалов, лишь со временем у него появилась наемная армия. Власть все еще не была централизованной и зависела от волеизлияния феодалов и выполнения ими феодальной присяги. Не обязательства гражданина перед государством, а обязательства вассала перед своим господином определяли тогдашнюю политическую структуру. Государство все еще боролось за свое существование.

Благодаря расположению в центре Пикардии замок Куси являлся «одним из ключей французского королевства». Примыкая на севере к Фландрии, а на западе к Нормандии и Ла-Маншу, Пикардия являлась главной сухопутной и водной артерией Северной Франции. Ее реки несли свои воды как на юг — в Сену, так и на запад — в Ла-Манш. Благодаря своей плодородной почве и обилию полей, лугов и лесов Пикардия являлась главным сельскохозяйственным районом страны, житницей Франции. В начале XIV столетия в Пикардии насчитывалось около двухсот пятидесяти хозяйств с населением, превышавшим миллион человек, что превосходит численность населения этой провинции в настоящее время. Города Пикардии первыми получили права городских общин.

По предположительным данным, земли, на которых впоследствии был построен замок Куси, первоначально принадлежали реймсскому архиепископу святому Реми, которые ему подарил около 500 года франкский король Хлодвиг I, обращенный архиепископом в христианство. Хлодвиг I, по существу, поддержал почин Константина, римского императора, официально признавшего христианскую церковь. Но при Константине христианство было не только признано, но и скомпрометировано.

Уильям Ленгленд писал:

Когда Константин даровал Святой Церкви Земли, власть и прислужников,
Над римлянами воспарил ангел, провозгласивший:
«Этот день напоен отравой,
И все последователи Петра отравлены на веки веков».

Основным конфликтом средневековья являлось противоречие между духовностью и мирскими потребностями людей. Стремление церкви к духовному лидерству, сочетавшееся с неуемной жаждой обогащения, подрывало ее влияние и понуждало часть верующих отступать от господствующей доктрины, что в конце концов привело к расколу.

Согласно раннему латинскому источнику, местность Куси называлась Кодициак. Предположительно, это название происходит от Codex, codicis, что значит «дерево, очищенное от веток», которое шло у галлов на строительство частокола. В 910–920 годах Эрве, реймсский архиепископ, построил в этой местности небольшой замок вместе с часовней, окружив их укрепленной стеной для защиты своих владений от нападений скандинавов, вторгавшихся в долину Уазы. Жители деревни, располагавшейся на холме ниже замка, при нападении неприятеля искали защиту за укрепленной стеной, окружавшей замок, и в конце концов построили там небольшой городок, со временем получивший название Куси-ле-Шато, в отличие от деревни Куси-ла-Виль.

В те жестокие времена на эту местность постоянно претендовали равно воинственные бароны, архиепископы, короли. В то время появились профессиональные воины, которые не только противостояли захватчикам (скандинавам, приходившим с севера, и маврам, вторгавшимся с юга), но и с не меньшей охотой воевали между собой. В 975 году Одельрик, реймсский архиепископ, уступил замок графу д’Эду, основателю династии де Куси. Об этом человеке, кроме его имени, ничего не известно, но он, обосновавшись в замке, передал своему потомству необыкновенную силу и необузданный нрав.

Первое дошедшее до нашего времени свидетельство о представителях династии де Куси исходит из документа, в котором говорится о том, что в 1059 году Обри де Куси построил вблизи холма (где впоследствии был возведен замок Куси) бенедиктинское аббатство Ножан-су-Куси. Такой акцией, превосходившей по значению обычное даяние верующих, Обри, видимо, хотел показать свою щедрость и заодно обеспечить себе спасение (как его понимали верующие люди). В следующем веке брюзгливый аббат Гвибер жаловался на бедность аббатства, но, по другим свидетельствам, оно процветало, ибо его поддерживало деньгами состоятельное семейство Куси.

Наследник Обри, Ангерран I, участник многих скандалов, был одержим страстью к женщинам, как утверждает аббат Гвибер в своей «Исповеди» (сам страдавший подавленной сексуальностью). Охваченный страстью к Сибиль, жене феодального сеньора Лорена, Ангерран с помощью угодливого епископа Лана развелся со своей первой женой Аделью де Марль, обвинив ее в нарушении супружеской верности. После этого, с разрешения церкви, Ангерран сочетался браком с Сибиль, хотя она была замужем. Муж ее, вопреки донесениям, не погиб на войне, а сама дама, по слухам отличавшаяся беспутностью, была беременна от связи на стороне.

Из этой кошмарной семьи вышел «бешеный волк» (как о нем отозвался аббат Сугер Сен-Дени), самый злобный и дикий из Куси, Томас де Марль, сын брошенной Адели. Люто ненавидевший своего отца, который фактически отказал ему в наследстве, Томас, повзрослев, встрял в бесконечную войну, первоначально развязанную против Ангеррана отвергнутым мужем Сибиль.

Подобные локальные войны имели целью уничтожить врага или, как минимум, истребить как можно больше его крестьян и уничтожить поля, виноградники и сельскохозяйственные постройки с тем, чтобы уменьшить его доходы. В результате главной жертвой подобных войн становились крестьяне. По свидетельству аббата Гвибера, во время «дикой войны» между Лореном и Ангерраном пленным отрубали ноги и выкалывали глаза. Бесчисленные локальные войны стали настоящим бичом Европы, и крестовые походы, как полагали, были специально (пусть и, возможно, на подсознательном, так сказать, уровне) организованы, чтобы облегчить положение — через создание отдушины для выхода агрессии.

Когда в 1095 году был созван Первый крестовый поход с целью освобождения Иерусалима и Гроба Господня от ига магометан, в нем приняли участие и Томас, и Ангерран, по-прежнему питавшие друг к другу лютую ненависть. Во время похода зародился герб де Куси, но кто стал его создателем — Ангерран или Томас, — в точности неизвестно. Случилось так, что однажды ночью одного из них с пятью другими людьми окружили мусульмане. Тогда предводитель рыцарей — то ли Ангерран, то ли Томас — снял с себя алый плащ, отделанный беличьим мехом, разорвал его на шесть лоскутов и раздал по лоскуту каждому рыцарю для опознания в бою. После этого рыцари атаковали магометан и всех перебили. В ознаменование этой победы то ли Ангерран, то ли Томас начертал на своем щите герб: шесть горизонтальных полос, символизирующих беличий мех, на червленом поле.

Унаследовав от своей матери земли Марль и Ла Фер, Томас присоединил их к поместью Куси, которое перешло к нему в 1116 году. Строптивый, с бешеным нравом, Томас постоянно враждовал с соседями, церковью и королем. По словам аббата Сугера, ему «помогал сам дьявол». Томас захватывал монастырские земли, издевался над пленными (подвешивал их за гениталии, пока те не отрывались под весом тела), а однажды собственными руками перерезал горло тридцати взбунтовавшимся горожанам. Свой замок он превратил в «гнездовье драконов и пещеру разбойников».

Томаса отлучили от церкви, которая повелела предавать злодея анафеме каждое воскресенье во всех церквях Пикардии. Наконец король Людовик VI собрал войско против преступного Томаса и отобрал у него незаконно захваченные земли. В конце концов Томас дрогнул, испугавшись угрозы ада, куда отправлялись загубившие свою бессмертную душу, и по существу уступил требованиям и наставлениям церкви, на которых та наживалась не один век. Он оставил снискавшее дурную славу аббатство Ножан-су-Куси и основал неподалеку другое аббатство, получившее название Премонтре. Томас умер в своей постели в 1130 году. Он был женат три раза. Аббат Гвибер назвал его «самым безнравственным человеком своего поколения».

В XII–XIII столетиях в странах Европы произошла определенная централизация политической власти, что благотворно сказалось на развитии общества. Развивались торговля, строительство, банковское и кредитное дело, образование, исследование новых земель и другие сферы деятельности людей, открывавшие новые горизонты. В те двести лет, названных Высоким средневековьем, вошли в обиход механические часы и компас, ткацкие станки и прялки, ветряные и водяные мельницы. Тогда Марко Поло совершил путешествие через Центральную Азию в далекий Китай, вернувшись в Европу морем. Фома Аквинский, теолог и философ, составил свои труды, способствовавшие распространению знаний, а Данте создал произведения, составившие основу просвещенного христианского гуманизма и оказавшие положительное влияние на развитие итальянского разговорного языка. В то же время были основаны университеты в Париже и Болонье, Падуе и Неаполе, Оксфорде и Кембридже, Салониках и Вальядолиде, Монпелье и Тулузе. Тогда же Джотто освободил живопись от мертвенной традиции византийской иконописи и развил в ней драматизм композиции, а Роджер Бэкон основал опытную науку.

Однако наряду с учением святого Франциска, проповедовавшего евангельское смирение, расцветала Святейшая инквизиция, а альбигойский крестовый поход, поднятый во имя торжества веры, привел к полному разорению юга Франции, в то время как в других районах страны возводились соборы и росло производство.

Успехи тех лет были добыты не рабским трудом. Хотя крепостное право в то время имело место, оно было достаточно ограниченным, а обязанности и права крепостных вытекали из традиционных обычаев и средневековое общество развивалось за счет усилий людей, его составлявших.

После кончины Томаса феодальное владение, принадлежавшее де Куси, в течение шестидесяти лет обходилось без потрясений благодаря рассудительности Ангеррана II и Рауля I, сына и внука Томаса, которые уживались с королем Франции. Каждый из них участвовал в крестовых походах XII столетия, и оба погибли на Святой земле. Вероятно испытывая материальные затруднения, возникшие из-за расходов на военные экспедиции, вдова Рауля в 1197 году уступила Куси-ле-Шато местной общине за сто сорок ливров.

Подобный демократизм, представлявший, по мнению некоторых историков XIX столетия, ступень стабильного продвижения к свободе и демократии, на мой взгляд, таковым не был; действия вдовы Рауля логично вытекали из пристрастия тогдашней знати к воинским забавам. Отправлявшийся в поход крестоносец был обязан снабдить свою свиту лошадьми, оружием и доспехами, обходившимися в круглую сумму. Если он выживал в походе, то обычно возвращался домой более неимущим, чем уезжал, поскольку ни один крестовый поход, кроме первого, не был ни триумфальным, ни прибыльным. Единственный выход поправить свои дела — так как продажа земли считалась немыслимой — заключался в переуступке общине части своих привилегий или в замене денежной рентой обязательств и труда крепостных. В набиравшей рост экономике XII и XIII столетий доходы от торговли и сельскохозяйственных переизбытков позволяли горожанам и крестьянам покупать себе права и свободы.

Ангерран III, получивший прозвище Великий, унаследовал чрезмерные замашки и притязания своего прадеда Томаса. Будучи хозяином феодального поместья Куси с 1191 по 1242 год, он не только перестроил замок вместе с донжоном, но и возвел замки, окружив их крепостными стенами, в шести других своих феодальных поместьях, включая имение в Сен-Гобене. Ангерран III принял участие в сопровождавшемся резней альбигойском походе, а затем выступил против реймсской епархии, совершая всевозможные беззакония. Его обвиняли в опустошении земель, принадлежавших епархии, захвате деревень, грабежах, незаконной вырубке леса и прочих бесчинствах. Ангерран даже посягнул на епархиальный собор. Ворвавшись в помещение силой, он заковал в кандалы его настоятеля.

В 1216 году реймсский архиепископ пожаловался папе римскому на беззаконие и самодурство Ангеррана III. Злодея отлучили от церкви, предав анафеме, а всем приходам реймсской епархии предписали прекращать церковную службу при появлении Ангеррана.

Человеку, преданному анафеме, грозило «посмертное выдворение» в ад, если он не избавлялся от пороков и прегрешений и не получал отпущения грехов. В большинстве случаев снять анафему мог лишь епископ, а в исключительных случаях — папа. Пока анафема была в силе, священник соответствующего прихода два-три раза в году во имя Отца, Сына, Святого Духа, Пресвятой девы Марии, всех апостолов и святых был обязан во время службы проклинать преданного анафеме, при этом крест и служебники клались на пол, свечи тушились, а саму службу в этой ее осуждающей части сопровождал похоронный звон. Разумеется, такое отступление от традиционной церковной службы прихожанам не нравилось, и они при случае бросали камни в дом преданного анафеме, старались не иметь с ним дел или принимали другие меры, чтобы привести его к покаянию. Оказавшись в подобном нервозном и затруднительном положении, Ангерран III покаялся, и после того как он выполнил все обязанности, наложенные на него епитимьей, ему отпустили грехи. Но это не уменьшило его мирские амбиции, и он начал строить огромный замок, превосходивший своими размерами и величием королевский дворец.

Ангерран возводил замок с перспективой борьбы с монархом. Во времена малолетства Людовика IX, вошедшего в историю как Людовик Святой, Ангерран встал во главе баронов, находившихся в оппозиции к королю, а по некоторым свидетельствам, сам стремился взойти на трон. Он унаследовал королевскую кровь от своей матери Алисы де Дре, потомка Филиппа I. Его донжон, превосходивший высотой башню Лувра, считался вызовом королю.

Центральная власть во Франции при регентстве матери малолетнего короля была достаточно прочной, но сир де Куси представлял собой силу, с которой следовало считаться. Он рассчитывал на собственное состояние и связи с влиятельными людьми. Этими связями он обзавелся с помощью своих жен. Его первая и третья жены происходили из знатных пикардийских семей, и владения Ангеррана III в Пикардии расширились. Его вторая жена Маго Саксонская была дочерью Генриха Льва, саксонского герцога, и внучкой английского короля Генриха II и Элеоноры Аквитанской, племянницей Ричарда Львиное Сердце и сестрой Оттона Саксонского, будущего императора Священной Римской империи. Дочь Ангеррана III вышла замуж за Александра II, короля Шотландии.

На строительстве замка работали около восьмисот каменщиков, использовалось значительное число повозок, запряженных волами, для доставки камней из каменоломен на холм, а также трудились, опять-таки, около восьмисот других мастеровых: кузнецов, плотников, кровельщиков, живописцев, граверов по дереву. Над дверьми донжона красовался барельеф невооруженного рыцаря, схватившегося со львом, — символ рыцарской доблести. Стены как самого замка, так и донжона были декорированы гирляндами фантастических листьев, размером соответствовавших грандиозности всей постройки. В каждой части замка были выложены камины — изобретение XI столетия, значительно улучшившее условия проживания. Теперь жильцы замка могли чаще уединяться в личных апартаментах, а не проводить свободное время в натопленном большом зале.

В углу второго этажа замка помещалась небольшая комната, тоже с камином, вероятно служившая будуаром госпожи де Куси. Из большого окна этой комнаты открывался великолепный вид на окрестности: долину реки Эйле, разбросанные там и сям деревушки с колокольнями, выступавшими над окаймлявшими их деревьями, дорогу, взбиравшуюся на холм. Другие комнаты, в которых жили сеньор и его семья, находились в иной части замка, надежно укрытой от посягательств извне.

В 1206 году Амьену, общине и процветавшему главному городу Пикардии, достался фрагмент головы Иоанна Крестителя. Для хранения и поклонения этой реликвии амьенцы решили построить самую высокую церковь в мире. Собрали деньги, и в 1220 году грандиозный собор был построен. К тому же времени Ангерран III возвел рядом с донжоном величественную часовню, превышавшую высотой Сен-Шапель, воздвигнутую в Париже Людовиком IX Святым спустя несколько лет. С покрытыми золотом куполами, декорированная резьбой, часовня особенно поражала своими цветными оконными стеклами. Эти витражи были настолько красивы, что в XIV столетии страстный коллекционер герцог Жан Беррийский попытался купить их за двенадцать тысяч золотых экю.

Ангерран III являлся сеньором Сен-Гобена, Ассиза, Марля, Ла Фера, Фоламбре, Монмирея, Уази, Кревекера, Ла Ферте-Околь, Ла Ферте-Гоше. Он был также виконтом де Мо и кастеляном де Камбре. Еще в 1095 году король восстановил, отобрав у церкви, главенство над феодом Куси, и теперь сеньор этого лена платил вассальную дань одному королю. В XII–XIII веках сеньоры Куси, подобно епископу Лана, чеканили собственные монеты. Судя по числу рыцарей, которых вассалы короля по требованию ему предоставляли, де Куси стоял следом за наиболее богатыми французскими феодалами. Согласно данным 1216 года, де Куси был обязан предоставить при необходимости королю 30 рыцарей, герцог Анжуйский — 34, герцог Бретонский — 36, а граф Фландрский — 47 рыцарей.

В 1242 году Ангерран III погиб в возрасте около шестидесяти лет в результате несчастного случая. Он упал с лошади, пронзив мечом собственное тело. Ему наследовал его старший сын Рауль II, но и он вскоре погиб в Египте во время неудачного крестового похода 1248–1250 годов, предпринятого Людовиком IX Святым. Ему наследовал его брат Ангерран IV, напоминавший своим деспотическим произволом римского императора Калигулу.

Однажды слуги Ангеррана IV застали за охотой в его лесу трех молодых дворян из Лана. Они охотились без собак и были вооружены только луками. Несмотря на ничтожность проступка, Ангерран повелел их повесить. Но это беззаконие ему с рук не сошло, ибо Людовик IX отличался не только набожностью, но и стремлением чтить законы. Ангеррана арестовали, но не пэры, а судебные приставы — как обыкновенного преступника. Сеньора поместили в дворцовую тюрьму, но, правда, из уважения к его рангу, не заключили в кандалы.

В 1256 году Ангеррана судили, хотя несколько влиятельных пэров — среди них были король Наваррский, герцог Бургундский, графы Бар и Суассон — пытались за него заступиться, втайне заботясь и о собственных привилегиях. Сам Ангерран IV с высокомерием заявил, что судебное разбирательство ниже его достоинства, и потребовал, чтобы ему дали возможность защитить свою честь в поединке. Людовик IX решительно отказал, сославшись на то, что подобный поединок невозможен, ибо окажись на месте знатного Ангеррана «бедняк, священник или иное лицо, к которому должно иметь сострадание», люди такого рода лишены шанса защитить свою честь оружием. Правда, бывали случаи, когда незнатные люди нанимали нужного человека, бравшегося защитить их честь и достоинство, но Людовик IX рассудительно считал, что такую практику следует прекратить. Преодолев энергичное сопротивление пэров, король приказал отдать де Куси под суд. Ангеррана IV признали виновным, но, несмотря на стремление короля предать сеньора смертной казни, его всего-навсего обязали выплатить штраф в размере 12 000 ливров. Половину этих денежных средств следовало передать церкви на молитвы за упокой души убиенных Ангерраном людей, а другую часть послать защитникам христианской веры в Святой земле. Эта история послужила в пользу Людовика, когда решался вопрос о причислении его к лику святых.

Ангерран IV завоевал расположение короля в 1265 году, когда ссудил ему пятнадцать тысяч ливров на покупку креста, на котором, как полагали, распяли Иисуса Христа. Тем не менее он продолжал бесчинствовать, грубо нарушая законы, и умер в 1311 году в возрасте семидесяти пяти лет, не оставив потомства.

Ангерран IV завещал местному лепрозорию ежегодную ренту в размере двадцати су (что равнялось одному ливру) с тем, чтобы его обитатели «ежегодно отмаливали наши грехи». В те времена двадцать су равнялись дневному содержанию одного рыцаря или четырех лучников, или плате за наем повозки, запряженной двумя лошадьми, сроком на двадцать дней, или содержанию батрака в течение двух лет. Поэтому можно предположить, что грехи Ангеррана IV отмаливали многие, хотя, вероятно, и этого числа не хватало, чтобы спасти его душу.

После смерти Ангеррана IV династию де Куси продолжили потомки его сестры Алисы, вышедшей замуж за графа де Гина. Ее старший сын наследовал графский титул и земли отца, а владельцем феодального поместья Куси стал ее второй сын Ангерран V. Воспитанный при дворе шотландского короля Александра, он женился на его племяннице Кэтрин Линдсей Балиоль. Ангеррану V наследовали его сын Гильом, а затем внук Ангерран VI, вступивший во владение феодом в 1335 году. Через пять лет у него родился сын Ангерран VII, последний из де Куси, который и является героем нашего повествования.

Благодаря удачным женитьбам на представительницах могущественных семей Фландрии и Северной Франции, де Куси постоянно наращивали свое состояние и политическое влияние, приобретали новые земли, а с ними приобрели и новые геральдические отличия — гербы Буажанси, Эно, Дре, Саксонии, Монмирея, Руси, Балиоля, Понтье, Шатильона, Сен-Поля, Гельдре и Фландрии.

Де Куси добились столь высокого положения, что пользовались правами суверенных владык. Они располагали своим судом, а их двор состоял из тех же должностных лиц, что и двор короля. В число придворных входили коннетабль, дворецкий, конюший, лесничий, егерь, сокольничий, эконом, квартирмейстер (на случай дальних поездок). Кроме того, у сеньора такого ранга, как де Куси, имелись несколько лекарей, а также священники, брадобреи, менестрели, музыканты, художники, писцы, секретари, астролог, шут, карлик, пажи. Главный вассал, известный как кастелян или гар-дю-шато, управлял владением. Наконец, в распоряжении де Куси были пятьдесят рыцарей вместе со своими оруженосцами и многочисленный штат всевозможных слуг, способных носить оружие; таким образом, его постоянное войско состояло приблизительно из пятисот человек.

Сеньору, подобному де Куси, полагалось постоянно поддерживать свое высокое положение в обществе: иметь пышную свиту, устраивать охоты, пиры, рыцарские турниры, театральные представления, проявлять щедрость и не скупиться на собственные расходы, и люди, жившие на его милости, разумеется, полагали щедрость и расточительность наиболее привлекательными и неотъемлемыми чертами характера знатного человека.

Знатные люди обретали свой статус по праву рождения, но его следовало постоянно поддерживать силой оружия. Человек слыл благородным, если имел знатных родителей, знатных дедов и прадедов и так далее, до первого вооруженного всадника. И все же статус этот был довольно аморфным. Единственным необходимым критерием этого статуса являлась постоянная военная практика. Это была обязанность второго из трех учрежденных Богом сословий. Каждому сословию назначалось выполнять собственную задачу на благо всего людского сообщества: священникам надлежало молиться за всех, рыцарям — всех защищать, а простолюдинам — трудиться, обеспечивая всех пропитанием.

Священнослужители как ближайшие к Богу являлись первым сословием, делившимся на две иерархии: монахов и священников, выполнявших свои обязанности в миру. Во главе обеих иерархий стояли прелаты: аббаты, епископы и архиепископы. Но между прелатами и бедными малообразованными священниками общего было мало. Третье сословие было еще менее однородным. Наряду с предпринимателями, юристами и врачами, в него входили ремесленники, крестьяне, поденщики. Тем не менее знать не видела разницы между ними и стригла всех под одну гребенку. Некий дворянин, служивший при дворе герцога Бургундского, писал: «Не следует отличать купцов от ремесленников. И те и другие входят в одно сословие, которое не способно явить из своей среды достойных людей, ибо они являются собранием прислужников и батраков».

Теоретически, знатные люди овладевали боевыми искусствами не ради собственной пользы, а для защиты других сословий и поддержания справедливости и порядка. Полагалось, что благородные обязаны защищать угнетенных, бороться с тиранами и способствовать распространению добродетелей, то есть решать задачи, которые были не по силам невежественным крестьянам, как установили их современники по христианскому миру, если только не сам его основатель.

Считаясь защитниками народа, знатные люди были освобождены от прямых налогов, наподобие подушного или налога на очаг, и выплачивали лишь налог с оборота. Однако, пропорционально доходам, бедные платили больше богатых. Такое налоговое послабление для знатных людей объяснялось тем, что «во время войны они подвергают опасности свою жизнь и имущество», но на практике налогообложение было столь же изменчивым, как небо, покрытое облаками, в ветреный день. В частности, налогообложение священников являлось предметом бурных дискуссий, когда приходило время выделять деньги на защиту страны от внешней угрозы.

Средневековая налоговая система не имела ясных и устойчивых правил и была настолько отягчена всевозможными дополнениями, что правильно рассчитать сумму налога представлялось практически невозможным. Считалось, что король должен «жить на свои доходы», но в связи с тем, что их может не хватить для защиты страны и для других общегосударственных нужд, его подданные могут облагаться налогами, чтобы, как заметил Фома Аквинский, «обеспечить общее благо за счет общих вложений». Это положение исходило из правила: «знатные люди созданы Богом не для того, чтобы во всем искать выгоду, а с обратным предназначением — способствовать благу всего народа».

Люди благородного происхождения не расставались с оружием не только для освобождения от налогов, но и для самоутверждения. «Ни у одного из нас нет отца, который бы умер в своей постели, — писал некий рыцарь XIII столетия. — Все погибли на поле брани».

Знатный человек не мыслил себя без лошади, которая «поднимала» его над другими людьми. На многих языках (не только в английском) рыцарь (chevalier на французском) — то же, что всадник. Считалось, что «храбрый человек на хорошей лошади за час сражения может добиться большего, чем десять и даже сто пеших». Боевой конь должен быть «умным, сильным и быстрым, с нравом настоящего бойца». Во время военной службы рыцарь и лошадь полагались единым целым, без лошади рыцарь превращался в обыкновенного человека.

Битва являлась самозабвением рыцаря, приводила его в экстаз. «Если бы я стоял одной ногой в раю, — восклицал Гарен Лотарингский, герой средневековой поэмы, — я бы убрал ее и отправился биться».

Трубадур Бертран де Борн описал свое отношение к битве гораздо пространнее:

Мила мне радость вешних дней,
И свежих листьев, и цветов,
И в зелени густых ветвей
Звучанье чистых голосов, —
Там птиц ютится стая.
Милей — глазами по лугам
Считать шатры и здесь и там
И, схватки ожидая,
Скользить по рыцарским рядам
И по оседланным коням…
Лишь тот мне мил среди князей,
Кто в битву ринуться готов,
Чтобы пылкой доблестью своей
Бодрить сердца своих бойцов,
Доспехами бряцая.
Я ничего за тех не дам,
Чей меч в бездействии упрям,
Кто, в схватку попадая,
Так ран боится, что и сам
Не бьет по вражеским бойцам…
Мне пыл сражения милей
Вина и всех земных плодов.
Вот слышен клич: «Вперед! Смелей!»
И ржание, и стук подков.
Вот, кровью истекая,
Зовут своих: «На помощь! К нам!»
Боец и вождь в провалы ям
Летят, траву хватая.
С шипеньем кровь по головням
Бежит, подобная ручьям…[1]

Данте описал, как Бертран, находясь в аду, несет перед собой свою голову, освещающую ему путь, как светильник.

Знатные люди, владевшие землей и имевшие постоянный доход, могли повелевать всеми людьми неблагородных кровей, за исключением священников и купцов, являвшихся гражданами свободного города. Сеньоры, обладавшие крупным поместьем и большим состоянием, могли вершить «высокое правосудие», дававшее право выносить смертные приговоры. Сеньоры с меньшим достатком могли вершить «низшее правосудие», исходя из которого могли заключить провинившегося в тюрьму, приказать его выпороть или наказать иным способом на свое усмотрение.

В то же время сеньор был обязан не оставлять своими милостями вассалов, защищать и патронировать их, что закреплялось его присягой, которая была связана с присягами вассалов сеньору, имевшими силу до того времени, пока сеньор соблюдал свою. Средневековая политическая структура представляла собой в идеале соглашение, согласно которому служба и преданность обменивались на защиту, порядок и справедливость. Как крестьянин обязывался служить сеньору, так и сеньор в свою очередь обязывался служить своему сюзерену, в мирное и в военное время. Феодальные присяги объединяли все стороны соглашения, включая и короля.

Не все феодалы были такими богатыми, как сеньоры из семьи де Куси. Бедный рыцарь, владелец небольшого поместья и жалкой костлявой лошаденки, хотя и разделял взгляды многоземельного феодала, жил скромными интересами. Во Франции насчитывалось около двухсот тысяч родовитых людей, составлявших от сорока до пятидесяти тысяч семей, или примерно один процент населения. Но и эти родовитые люди значительно различались между собой по достатку и положению в обществе. Одни, владельцы крупных поместий, имели большое число вассалов и годовой доход более десяти тысяч ливров. Другие, владельцы небольшого и часто ветхого замка, имели всего одного-двух вассалов, а их годовой доход не превышал пятисот ливров. Наконец, третьи, бедные рыцари, вассалов не имели вообще, а в их владении находился лишь дом с пахотным полем, что в целом можно было отождествить с хозяйством крестьянина. Годовой доход таких рыцарей составлял примерно двадцать пять ливров, на которые они жили вместе с семьей и слугами и обзаводились воинским снаряжением, которое и давало им средства к существованию. Такие рыцари жили за счет своего коня и оружия, дававших им возможность служить сеньору или любому другому, готовому оплатить их услуги.

Феодал, как родовитый, так и незнатный, носил рыцарские шпоры и пояс, но при этом нередко полагалось определить, чем он мог заниматься без потери своего высокого статуса. Могли он, например, продавать вино из собственного виноградника? — щекотливый вопрос, ибо даже король этим не гнушался. В 1393 году результатом рассмотрения подобного рода дела в суде стал королевский указ, в котором уклончиво говорилось: «Не надлежит благородному человеку держать постоялый двор». Однако при рассмотрении другого сходного дела суд вынес решение, по которому благородные люди могли получать лицензию на торговлю. На практике сыновья благородных родителей нередко «вели жизнь купцов, торгуя одеждой, зерном, вином и другими товарами, а некоторые и вовсе трудились в качестве скорняков, сапожников и портных», но такая деятельность лишала их привилегий именитых людей.

И все же занятия коммерцией и ремесленничеством в среде благородных людей находились фактически под запретом. В XIV веке церковник Оноре де Боне в своем трактате «Древо сражений» отмечал, что наличие такого запрета «лишает рыцаря основания пренебрегать военной службой ради обогащения». Знатные люди были обеспокоены не только потерей рыцарей, уходивших в коммерцию, но и «разбавлением» своей высокородной среды людьми из народа. Корона за хорошую плату стала предоставлять не просто хартии вольностей городам, но и поместья простолюдинам.

Кроме того, простолюдины освоили юридические и финансово-экономические профессии и стали помогать королю вести государственные дела, занимаясь финансами и юстицией, и в итоге составили группу профессиональных государственных служащих и даже министров. Знать, как правило, выдвигавшая из своей среды советников короля, считала таких людей узурпаторами прав благородных и презрительно называла их парвеню (то есть выскочками).

В результате геральдические гербы, знаки родовитости и права носить оружие, стали объектами особого почитания, чуть ли не культом. На рыцарских турнирах каждый участник был обязан подтвердить свою знатность фамильным гербом, а иногда — четырьмя гербами. В середине XV столетия во время одного из турниров один из рыцарей разместил у своего шатра на ристалище тридцать два герба.

Отсутствие наследника, переход в другое сословие и появление среди феодалов ранее неблагородных людей приводило к тому, что состав второго сословия постоянно менялся. Снижение количества знатных семей достигало пятидесяти процентов за век. Снижалась и средняя продолжительность существования родовитых фамилий. Примером такой деградации может служить история семьи бедного рыцаря Клюзеля, владевшего в конце XIII столетия небольшим поместьем в долине Луары. Зарабатывать на жизнь оружием он возможности не имел и потому, в связи с нехваткой рабочих рук, был вынужден сам принимать участие в обработке своих полей и работать на мельнице. Из трех его внуков один стал оруженосцем, другой — священником, а третий — сборщиком податей, нанявшись на эту работу к одному из сеньоров. В результате семья Клюзеля вышла из состава второго сословия.

До нас дошли также сведения о Гишаре Вере, рыцаре, умершем молодым в 1287 году. Его семья едва сводила концы с концами. После себя Вер оставил незатейливое имущество: две кровати, четыре простыни, три одеяла, два коврика, стол, три скамьи, пять сундуков, пять пустых бочек, шахматную доску, шлем и копье. Его семье оставалось жить на небольшой годовой доход с маленького поместья и искать деньги на заупокойные мессы.

Подобные семьи, мало чем отличавшиеся от семей простолюдинов, старались не терять связей с богатым сеньором. У молодых людей из таких семей были две возможности преуспеть в жизни: наняться оруженосцем к сеньору или стать священнослужителем, чтобы поправить свое материальное положение одним из многочисленных способов, которыми пользовались церковники.

Чтобы снова подняться вверх и занять прежнее положение в обществе, обедневшему рыцарю следовало пройти путь предприимчивого хозяйственного крестьянина. Такой крестьянин, унаследовавший или купивший себе свободу, мог стать в конце концов феодалом. Для этого ему следовало расширить свои сельскохозяйственные владения, обзавестись арендаторами, возложить на слуг все работы, приобрести у сеньора или церкви феод, научиться владеть оружием, выдать дочь замуж за бедного рыцаря и наконец приобщиться к людям нового для него круга.

Больше возможностей стать богатым было у управляющего имением знатного человека. Если такой управляющий преуспевал в своей должности, его нередко награждали феодом с вассалами. Он начинал одеваться как благородный человек, носить меч, содержать охотничьих собак и ловчих птиц и ездить на лошади, вооруженный щитом и копьем.

Однако ничто более не возмущало знатных людей, как подражание им в одежде и в поведении всякого рода выскочек. Великолепные одежды считались прерогативой высокородных, которых, как они полагали, следовало узнавать по костюму, недозволенному другим. С целью предотвратить «возмутительную и порочную практику одеваться не по достоинству» были даже приняты соответствующие законы, которые устанавливали, какую одежду должно носить людям, исходя из их ранга и положения в обществе.

Согласно таким законам, для каждого ранга касательно одежды устанавливались определенного вида ткани, цвет, отделка и украшения. К примеру, крестьяне были обязаны одеваться только в коричневое и черное, а горожанам запрещалось иметь одежду с горностаевым мехом. Врачам и чиновникам разрешалось носить одежду из флорентийской шерстяной ткани, а женам купцов запрещалось надевать многоцветные, клетчатые и полосатые платья, а также одежду, отделанную серебром или золотом.

Во Франции поместные сеньоры и их жены с годовым доходом 6000 ливров и более могли в течение года заказать четыре новых костюма, а рыцари с доходом 3000 ливров — три костюма в году. Юноши обходились одним костюмом в году, да и девушки тоже, если не имели годового дохода в 2000 ливров. В Англии, согласно аналогичному закону 1363 года, купец с доходом в 1000 фунтов имел право носить такую же одежду, как рыцарь с доходом в 500 фунтов. Превышающий в два раза достаток, видно, уравновешивал в этом случае знатность происхождения.

Делались также попытки регламентировать и некоторые другие бытовые вопросы. Так, пытались определить, сколько блюд следует подавать на обед, что должно составлять приданое, сколько менестрелей требуется на свадьбу. Полагалось, что проститутки должны помечать одежду особыми знаками или носить ее наизнанку.

В те времена слуги порой старались подражать господам: носили остроносые туфли и одежду с длинными, свисающими с рук рукавами. Господа такие попытки слуг походить на себя одеждой явно не одобряли, но не по причине того, что слуга, прислуживающий им за столом, мог попасть в суп рукавом, а единственно потому, что осмелились им подражать. «Среди людей из народа стали распространяться тщеславие и напыщенность, — писал английский хронист Генри Найтон. — Они стараются превзойти друг друга изысканностью одежды, так что порой затруднительно отличить бедного от богатого, слугу от господина».

Также было замечено, что богатые простолюдины сорят деньгами, и это вызывало недовольство благородных, ибо деньги текли в основном не им, а купцам. Такое же недовольство проявляла и церковь, считавшая, что у нее отнимают деньги, и потому она осуждала роскошь и расточительство — «безнравственные и губительные явления для благонравия и истинной праведности». В целом, законы, касавшиеся расходов, являлись способом обуздания чрезмерного потребления и установления бережливости, что, как считалось, послужит накоплению денег у населения с тем, чтобы их получил король при первой необходимости. Никто даже не думал о пользе быстрого обращения денежных средств и товаров для развития экономики.

Однако законы, касавшиеся расходов, оказались непостоянными. Когда флорентийские официальные лица проверяли гардеробы жительниц города, то у одной из них обнаружили три нарядных выходных платья: одно из муара, расшитого виноградными гроздьями, другое с вышивкой из белых и алых роз на бледно-янтарном фоне и наконец платье из голубой ткани, отороченное красной материей, расшитое белыми лилиями, красными звездами, кольцами и украшенное белыми и желтыми полосками. Все это говорило о полном пренебрежении владелицы этого гардероба установлениями властей.

Когда Генри Найтон писал, что «порой затруднительно отличить бедного от богатого, а слугу от господина», он, вероятно, имел в виду не очень богатых господ, потому что многопоместных сеньоров, владельцев больших благоустроенных замков, спутать с другими людьми было поистине невозможно. Эти сеньоры щеголяли в украшенных золотом сюркотах, носили подбитые горностаем бархатные плащи и блестящие, разнообразной окраски, с цветной подкладкой блузы, декорированные фамильным гербом, девизом или инициалами дамы сердца; подпоясывались украшенными брелоками поясами, на руках, унизанных кольцами, носили замшевые перчатки, а обувью им служили долгоносые туфли из красной кожи, привезенные из Кордовы; наконец, их головные уборы являли собой завидное разнообразие — от широкополых шляп до шотландских боннетов.

Подражать сеньорам никто не мог.


В начале XIV столетия Франция была наиболее процветающей и сильной страной в Европе. Ее превосходство в военной силе, образовании и приверженности христианству считалось само собой разумеющимся. Король Франции как традиционный защитник церкви полагался «христианнейшим королем в мире». Население королевства считало себя избранными Богом людьми, с помощью которых Он осуществляет Свои деяния на земле. Историограф первого крестового похода так и назвал свое сочинение: «Gesta Dei per Francos» — «Деяния Бога силами франков». В 1297 году, чуть более четверти века спустя после его кончины, французский король Людовик IX, принимавший участие в двух крестовых походах, был причислен к лику святых.

«Слава французских рыцарей распространилась по всему миру», — писал в XII веке хронист Гиральд Камбрийский. Во Францию ко дворам принцев изучать хорошие манеры приезжали неотесанные немецкие знатные господа, а рыцари и суверены со всей Европы прибывали ко двору французского короля, чтобы получить удовольствие от турниров, праздников и любовных интриг. Король Богемии Иоанн Слепой полагал двор французского короля превыше всех остальных, включая и собственный, и говорил, что «эта королевская резиденция — наилучшее место пребывания в мире». А прославленный испанский рыцарь дон Перо Ниньо отмечал, что «французы великодушные люди, щедрые на подарки. Они с почтением относятся к иноземцам, ценят доблесть и мужество, а сами любезны и вежливы в разговоре, падки на удовольствия и очень любвеобильны».

В результате норманнского завоевания Англии и крестовых походов французский язык сделался разговорным среди именитых людей Англии, Фландрии и Неаполитанского королевства. Французским стали пользоваться как деловым языком фламандские феодалы, юристы Иерусалимского королевства, иноземные ученые и поэты. Марко Поло написал свои «Путешествия» на французском, святой Франциск исполнял французские песни, иноземные трубадуры строили свои приключенческие повествования, подражая французским героическим «жестам» (chansons de geste). Когда венецианский хронист перевел хроники своего города на французский, а не на итальянский язык, он пояснил, что поступил так потому, что «французский распространен во всем мире, а говорить и читать на нем гораздо приятнее, чем на других языках».

Французы добились успехов в архитектуре, и даже готический стиль, проявившийся в строительстве кафедральных соборов, первоначально оформился в Северо-Западной Франции. Французского архитектора пригласили проектировать Лондонский мост. В Венеции стали пользоваться устойчивым спросом куклы, одетые по последней французской моде, а французские изделия из слоновой кости с изысканной гравировкой проникли даже за пределы христианского мира.

Парижский университет считался лучшим в Европе. В XIV столетии в нем осваивали науки более пятисот студентов из разных стран. В XIII веке в этом образовательном центре преподавали крупнейшие представители средневековой схоластики: Фома Аквинский из Италии, Альберт Великий из Германии и шотландец Дунс Скот, а в XIV столетии два великих мыслителя — Марсилий Падуанский и францисканский монах Уильям Оккам. Благодаря университетским заслугам Париж нарекли «новыми Афинами» и говорили, что богиня мудрости, оставив Грецию, а после нее и Рим, обосновалась в Париже.

Основанный в 1200 году, Парижский университет пользовался особыми правами и привилегиями. Освобожденный от государственного контроля, университет постоянно конфликтовал с епископами и папами. «Эти парижские умники полагают, что миром следует управлять согласно их представлениям, — возмущался папский легат Бенедикт Гаэтани (будущий папа Бонифаций VIII). — Но на самом деле управление миром вверено нам, а не университетским наставникам». Однако университет полагал себя таким же авторитетом в области теологии, как и папа, и таким же «светочем разума», каковым считался наместник апостола Петра.


В 1335 году поместье Куси благоденствовало, как и в прежние времена. Плодородные земли, богатые лесами, полями и виноградниками, омывавшиеся Эйле, звались «золотой долиной». В лесу, занимавшем 7000 акров, произрастали дубы, буки, ясени, сосны, березы, осины, ивы, ольха, дикие вишни. В лесу водились в большом количестве олени, кабаны, волки и пернатая дичь, что делало его охотничьим раем, который дополняли изобиловавшие рыбой Эйле и многочисленные ручьи.

Налоги, рентные платежи и разнообразные пошлины, взимавшиеся за пользование мостами, общественными мельницами, виноградными давильными прессами и овинами, приносили владельцам поместья от пяти до шести тысяч ливров годового дохода.

Перед воротами замка возвышалась каменная платформа, опиравшаяся на трех каменных львов: один пожирал ребенка, другой — собаку, а третий, находившийся между ними, пребывал в задумчивом созерцании. На платформе находился четвертый лев, застывший в надменном высокомерии. Три раза в году — на Пасху, в Троицын день, а также на Рождество — к воротам замка приезжал представитель аббатства Ножан-су-Куси: вносить подать за землю, в свое время переданную монахам прежним хозяином Обри де Куси. Церемония сопровождалась годами сложившимся ритуалом, точный смысл которого до нашего времени не дошел.

Сидя верхом на пегой, запряженной в плуг лошади с подрезанным хвостом и ушами, представитель аббатства держал в руках хлыст, торбу с зерном и корзину со ста двадцатью серповидными пирожками с телятиной. За ним следовала собака, также с подрезанными хвостом и ушами и с пирожком, прикрепленным к шее. Подъехав к воротам замка, посланец аббатства трижды вращал перед ними крестом, щелкая при этом бичом. Затем он спешивался, преклонял колени перед платформой, потом всходил на нее, целовал льва и вносил подать за пользование монастырскими землями в виде привезенных с собой пирожков, добавляя к ним двенадцать ломтей хлеба и три меха с вином. Сир де Куси забирал себе треть подношения, остальное раздавал своим присным и городским магистратам и наконец скреплял документ о внесении подати печатью, изображавшей аббата с козлиными ногами.

Таким было одно из проявлений средневекового общества, впитавшего в себя язычество, варварство, феодальные отношения, христианство и зародыши новой многослойной цивилизации Запада.

ГЛАВА 2 ВЕК НЕСЧАСТИЙ

Когда родился последний из де Куси, его поместье все еще процветало, но в Европе уже начались процессы, положившие начало несчастьям, захлестнувшим XIV столетие. Сначала установились стойкие холода, и Балтийское море дважды — в 1303 и 1306 годах — неожиданно замерзало, покрывшись льдом. Последующие годы отметились новыми холодами, а еще ураганами, проливными дождями и повышением уровня Каспийского моря. Людям XIV столетия было неведомо, что настал Малый ледниковый период, приведший в движение полярные и альпийские ледники и утвердившийся вместе с ними на континенте до 1700 года. Также они не знали, что вместе с изменением климата постепенно утратятся контакты с Гренландией, находящиеся там поселения обезлюдеют, и что в Исландии прекратится, а в Скандинавии намного уменьшится сев зерновых. Но последствия установившихся холодов европейцы хорошо ощущали: сократился вегетационный период, а с ним снизился урожай, что не могло не сказаться на удовлетворении спроса продуктов питания.

В XIII веке население увеличилось, и спрос продовольствия уравновесился с предложением, достигшим предела. Дальнейшее увеличение производства требовало освоения новых земель и создания новых ирригационных систем. Доставка продовольствия потребителям, прежде всего зерна, осуществлялась главным образом по воде. Города, удаленные от водных артерий, пользовались своими ресурсами, а когда те истощались, население голодало. В 1315 году в результате затяжных проливных дождей, сравнимых, верно, с библейским Потопом, урожай зерновых уменьшился во всех европейских странах, и голод — темный всадник Апокалипсиса — превратился в реальность. До нас дошли сведения, что кое-где люди ели своих детей, а в Польше съедали преступников после казни через повешение. В некоторые годы случались вспышки дизентерии, да и голодные годы, пусть и не повсеместно, периодически повторялись.

Но не только изменение климата привело к ополчившимся на XIV столетие бедствиям и напастям, ситуацию ухудшили сами люди. Уже в первые двадцать лет этого многострадального века один за другим последовали четыре злополучных события: гонения на римского папу королем Франции, Авиньонское пленение пап, преследование находившихся во Франции тамплиеров и крестьянское восстание «пастушков».

Наиболее пагубными стали нападки, которым подвергся со стороны французского короля Филиппа IV, прозванного Красивым, папа Бонифаций VIII. Все началось с того, что еще в конце XIII столетия король, желавший пополнить государственную казну, обложил налогом доходы церковников, не удосужившись известить об этом папу римского. В ответ Бонифаций VIII в 1296 году издал буллу «Clericos Laicos», запрещавшую священнослужителям платить какие-либо налоги. Он замечал, что прелаты стали раздумывать, не переметнуться ли им на сторону короля, и в этом видел угрозу папскому праву считать себя наместником Христа на земле.

Несмотря на откровенную враждебность Филиппа Красивого, Бонифаций в 1302 году издал еще одну буллу, «Unam Sanctam», в которой подчеркивал папское верховенство: «Путь к спасению всякого человека заключается лишь в одном: быть подвластным папе римскому». Тогда Филипп решил отдать папу под суд и обвинил его в ереси, богохульстве, симонии и колдовстве (включая общение с домашним демоном, принимающим обличья животных). В то же время Бонифаций готовил новую буллу, отлучавшую Филиппа от церкви. Но 7 сентября 1303 года агенты короля вместе с настроенными против папы римского итальянскими чиновниками схватили восьмидесятишестилетнего Бонифация в летней резиденции в Ананьи вблизи Рима, чтобы доставить его во Францию и передать судебным властям. Через три дня Бонифация освободили жители Ананьи, но от сильного душевного потрясения папа вскоре скончался.

Под давлением Филиппа Красивого новым папой был избран под именем Климент V француз. Однако он не отправился в Рим, чтобы там взойти на папский престол, ибо боялся мести итальянцев за унижение Бонифация, хотя те называли другую причину нежелания нового папы водвориться, как и прежние папы, в Риме: Климент Уне хотел оставлять свою возлюбленную, француженку графиню де Перигор, дочь графа де Фуа. В 1309 году он обосновался в Провансе в городе Авиньон вблизи устья Роны. Авиньон находился в сфере французского политического влияния, хотя формально Прованс входил в состав Неаполитанского королевства. С этого времени началось Авиньонское — или, как еще говорят, вавилонское — пленение пап, шести сменявших друг друга на папском престоле французов.

Потерпев поражение в борьбе с возвышавшейся во Франции королевской властью, папы стали служить политическим орудием французских монархов, но в то же время они пытались сохранить свой престиж и сосредоточили деятельность на финансовых операциях, стараясь извлечь доход из всех статей управления религиозным сообществом.

Мало того, что папство получало церковные десятины, отчисления-аннаты и налоги с папских поместий, фьефов; теперь каждая церковная должность, всякое предоставление привилегий, каждая индульгенция, словом, все — от кардинальской шапки до памятки пилигриму — шло на продажу. Кроме того, папство начало прибирать к рукам часть добровольных пожертвований и посмертных приношений ушедших в мир иной верующих, собирать «лепту святого Петра» с христианских стран и брать специальный налог с участников крестовых походов, хотя религиозный характер последних уже превратился в условность.

Наибольшие доходы приносила торговля церковными должностями, а таковых было немало: около семисот (по числу епархий) епископских должностей и бессчетное количество менее значимых. Папы все больше и больше приберегали бенефиции для продажи, разрушая выборный принцип. Если выборы, положим, епископа, все-таки проводились, папство брало деньги за утверждение новоизбранного. Чтобы получить бенефицию, епископ или аббат давал курии взятку, а затем в течение первого года службы расставался с примерно третью своих доходов и знал, что, когда умрет, его собственность отойдет ненасытному папе.

Угроза анафемы, наиболее жесткого наказания, накладываемого церковью за ересь и тяжкие преступления — «наказанием этим человек отвращается от истинной веры и попадает под власть Сатаны», — стала использоваться для вымогательства денег. Использовала церковь и другие пути пополнить свои доходы. Так, однажды скончавшегося епископа не хоронили по христианскому обычаю до тех пор, пока наследники не оплатили его долги, что сопровождалось смутой в епархии, ибо верующие увидели, что их епископ лежит непогребенным, не отпетый и лишенный упования на спасение.

За деньги можно было узаконить незаконнорожденных детей[2], расчленить труп для захоронения в разных местах, вступить в брак с родственником (при этом устанавливалась денежная шкала, зависевшая от степени родства новобрачных), получить разрешение на торговлю с магометанами, а новообращенный еврей мог посетить своих родителей-иудеев. Пользователи подобных услуг платили итальянским банкирам, но деньги в конечном счете оседали в папском дворце. По свидетельству Альваро Пелайо, представителя Испании в папской курии, он не раз наблюдал, как в папском дворце священники «со сладострастием считают деньги, лежащие грудами перед ними».

Особенно большие деньги папство взимало при назначении на должность с явными нарушениями. Так, папство закрывало глаза на то, что назначенец не достиг необходимого двадцатипятилетнего возраста, не был посвящен в сан и не сдал экзамен на грамотность. Однажды в Богемии в начале XIV столетия семилетнему мальчику предоставили церковный приход с годовым доходом в двадцать пять гульденов. Другому лицу дали подняться по иерархической лестнице, переступив через две ступени. Младшие сыновья знатных людей нередко становились архиепископами в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет. Сроки пребывания в должности предоставлялись короткие, чтобы человек перед вступлением в новую, более высокую должность вновь раскошеливался.

Продажа должностей приводила к тому, что зачастую священниками становились невежественные, а то и просто глупые люди. К примеру, епископ Дарема в 1318 году при своем посвящении в сан не смог понять и прочитать на латыни слово «загадка» (aenigmate) и в конце концов буркнул на родном языке: «Пусть это слово понимается, как звучит». В другой раз во время службы он не смог выговорить слово «цивилизованный» (metropolitans) и в сердцах произнес: «Клянусь святым Людовиком, это слово придумал неотесанный человек!». Неподготовленные священники приводили паству в уныние, ибо считалось, что служители церкви — посредники между людьми и Богом. Хронист Генри Херефордский отмечал, что у курии можно купить всякую должность, и с возмущением восклицал: «Взгляните беспристрастно на наших священников, и тогда вы содрогнетесь от ужаса!».

Практика продажи должностей и услуг приводила к выхолащиванию религиозных установлений. Теоретически искупление за грехи можно было заслужить лишь паломничеством, но грешнику не было особой нужды отправляться в Иерусалим или Рим, если он был в состоянии купить себе индульгенцию.

Сами же папы, по словам Петрарки, «потомки бедных рыбаков Галилеи, утопали в золоте и пурпуре». Иоанн XXII, папа с хваткой Мидаса, пребывавший у власти с 1316 по 1334 год, выписал из Дамаска для своего гардероба сорок отрезов лучшей парчи, заплатив за покупку 1276 золотых флоринов, и потратил еще большую сумму на меховые изделия, включая горностаевую подушку. Экипировка его приближенных обходилась в семь-восемь тысяч флоринов в год.

Бенедикт XII и Климент VI, последовательно взошедшие на папский престол следом за Иоанном, построили на высоком берегу Роны огромный, но неудачно спроектированный дворец — пирамидальное нагромождение крыш и башен, обнесенное двенадцатифутовыми зубчатыми стенами, что придавало ему некое сходство с замком.

Ворота дворца выходили на площадь, на которой в определенное время неизменно собиралась толпа, чтобы полюбоваться на появление папы, который выезжал из ворот на ухоженном белом муле в сопровождении кардиналов, «роскошно одетых, высокомерных и алчных», как определил их сущность Петрарка. В коридорах дворца сновали легаты, отправлявшиеся выполнять различные поручения или возвратившиеся после выполнения миссии, а также многочисленные местные служащие. В приемной толпились просители, а во дворе — пилигримы, надеявшиеся на благословение папы. В залах дворца прохаживались пышно одетые приближенные к папе люди — мужчины и женщины — в сопровождении рыцарей, оруженосцев и слуг. Прислуга дворца состояла из примерно четырехсот человек, и все они — капелланы, камергеры, привратники, стражники, виночерпии и прочие — имели здесь и стол, и дом, и сносное жалование.

Изразцовые полы замка были декорированы рисунками фантастических животных, цветов и гербов. Климент VI, поклонник всего прекрасного, имевший в своем гардеробе тысячу восемьдесят горностаевых шкур, пригласил Маттео Джованетти и живописцев из школы Симона Мартини расписать стены дворца картинами на библейские темы. Исключение он сделал для своего кабинета, на стенах которого красовались сцены соколиной охоты, травля оленя, фруктовый сад и живописный пруд с группой купальщиков — то ли женщин, то ли детей (восприятие зависело от моральных устоев созерцателя сцены).

Гости папы пировали в роскошном зале, украшенном фламандскими гобеленами и шелковыми шпалерами. На столах царствовала золотая и серебряная посуда. Эти приемы своей помпезностью превосходили празднества при королевском дворе. В сороковых годах XIV столетия Петрарка писал:

«Я живу в западном Вавилоне, где прелаты проводят время за пиршественными столами, гарцуют на белоснежных породистых скакунах, убранных золотом, которых, верно, не преминут подковать золотыми подковами, если только Господь не осудит эту вопиющую роскошь».

Петрарка считал Авиньон «отвратительным городом», изъеденным всемогущей коррупцией и утопающим в грязи и смраде. Город, наводненный посланниками, купцами, ремесленниками, астрологами, паломниками, ворами и проститутками, не справлялся, в отличие от двора, с удалением нечистот. Во дворце два нижних этажа одной из многочисленных башен были отведены под уборные, снабженные канализационной системой, что использовала кухонный водосток и воды подземных ручьев, к ней подведенных. Город же задыхался от нечистот, что отмечал посланник Арагона при папском дворе. По этой же причине Петрарка перебрался в близлежавший Воклюз.

И все же Авиньон, более доступный, чем Рим, привлекал визитеров со всей Европы: писателей, ученых, живописцев, врачей и юристов, поэтов и менестрелей. Многие находили в городе своего Мецената, пусть и нажившего состояние неблаговидным путем. Многие отзывались об Авиньоне с презрением, но все равно посещали город. Святая Бригитта, знатная овдовевшая шведка, жившая в Риме и нередко обличавшая нравы своего времени, называла Авиньон «нивой, на которой произрастают алчность и чванство, дают всходы людские слабости и пороки и процветает коррупция».

Коррупция нуждается во взаимной поддержке коррумпированных сторон, и церкви приходилось делиться доходами с королем. Так, в частности, церковь отчисляла в государственную казну часть подати, взимавшейся на организацию крестовых походов, и такое распределение этих денежных средств было в конце концов узаконено короной.

Коррупция пронизала всю церковную иерархию, во главе которой вместе с папой стояли его прелаты, подражавшие папе роскошеством одеяний. От них старались не отставать и церковники рангом ниже. В 1342 году архиепископ Кентерберийский жаловался на то, что «священники одеваются как миряне, носят верхнее платье в красную и зеленую клетку с чрезмерно широкими рукавами, обнажающими меховую или шелковую подкладку, а вдобавок к этой одежде — расшитый золотом пояс с прилаженным к нему кошелем и остроносую обувь». Кроме того, некоторые состоятельные священники держали шутов, собак, соколов, а за пределы страны выезжали в сопровождении пышной свиты.

Но не промах были и сами епископы. Купив свою должность за стоимость годового дохода, они старались возместить денежные потери за счет подчиненных им священнослужителей, вплоть до монахов и продавцов индульгенций.

Продавцы индульгенций обеспечивали людям прощение любых грехов, от чревоугодия до убийства, отменяли обеты воздержания, к примеру обет поститься, и освобождали грешников от церковного наказания. Когда им поручали собирать средства на крестовый поход, они, по словам Маттео Виллани, «у людей, не имевших денег, отбирали белье, шерстяную материю, различную домашнюю утварь, зерно и фураж». Продавцы индульгенций обещали людям спасение, злоупотребляя их доверчивостью и нуждами. Чосер в «Кентерберийских рассказах» создал образ продавца индульгенций, неприятного типа с безжизненными прядями льняных и длинных, до плеч волос, без всякой, как у евнуха, растительности на теле, с козлиным голосом и блестящими заячьими глазами, пускавшегося на всевозможные уловки и трюки, чтобы одурачивать людей.

У приходских священников деятельность продавцов индульгенций восторга не вызывала, ибо те не только освобождали грешников от церковного наказания, но и проявляли свою активность на чужой территории, собирая дань с верующих во всякое удобное для себя время — как в сельские праздники, так и в дни похорон усопших, чем наносили немалый урон доходам священников. Однако система работала, ибо продавцы индульгенций делились выручкой с папством.

По существу, продавцы индульгенций сами грешили, но еще большее недовольство вызывали другие греховодники — бессовестные монахи и члены нищенствующих католических орденов, странствующие монахи, претендовавшие на особую близость к Богу. Они славились как распутники и соблазнители женщин. В поэме XIV столетия рассказывается о том, что едва муж уходит из дому, к его жене под видом разносчика украшений приходит монах.

Лишь муж за порог,
К его жене спешит монах.
Ему неведомы и стыд, и страх.
С делом своим справляется достойно
И дарит мужу ребенка, а то и двойню.

В произведениях Боккаччо, во французских фаблио и в других ходивших в народе сочинениях того времени часто высмеивался приносившийся монахами обет безбрачия. Монахи увивались около женщин и зачастую имели любовниц. «Монах возлежал на ложе с женой рыцаря», — так начинается один из средневековых рассказов. В другом рассказе говорится о том, что «монах со своей любовницей улегся в постель». В монастыре, где Петр Пахарь служил поваром, сестра Пернелл была «сожительницей священника». Описанные Боккаччо жуликоватые странствующие монахи неизменно попадали в затруднительные и комичные положения, становясь жертвой собственного разврата. Однако в реальной жизни грехи монахов вызывали не смех, а тревогу и беспокойство, ибо вставал законный вопрос: если монахи утратили свою святость, то как они могут спасать души людей? Греховная жизнь монахов вызывала враждебность, иногда они даже подвергались физическому насилию. В хронике 1327 года безнравственное поведение странствующих монахов решительно осуждается.

В соответствии с воззрениями святого Франциска, основателя ордена францисканцев (одного из нищенствующих орденов), членам этого ордена следовало странствовать по свету, ходить босыми среди простого народа, проповедовать любовь к бедным людям и жить в святости и добре, не помышляя о деньгах и других благах мирской жизни. Однако, вопреки этим установлениям, орден францисканцев обзавелся обширными землями, строил монастыри и создал собственную «служебную лестницу». Понимая, что дела ордена расходятся с первоначальной концепцией, святой Франциск, отвечая послушнику, пожелавшему иметь псалтырь, урезонивал его: «Когда ты получишь псалтырь, тебе захочется иметь требник, а получив требник, ты, подобно прелату, сядешь на стул и с важным выражением на лице скажешь своему брату: „Брат, принеси мне мой требник“». В некоторых монашеских орденах у монахов имелись карманные деньги, да еще сбережения, которые они охотно ссужали с выгодой для себя. Монахам в некоторых монастырях ежедневно полагался галлон пива, они ели мясо, носили меховую одежду и драгоценности, имели прислужников. Втеревшись в доверие к знатным людям, францисканцы, бывало, служили у них капелланами или даже советниками, а то и трапезничали вместе с хозяевами.

Как и продавцы индульгенций, монахи беззастенчиво обманывали людей, продавая им всевозможные поддельные раритеты. В сочинении Боккаччо странствующий монах Циполла продает простаку перья ангела Гавриила, упавшие в спальню Девы Марии во время Благовещения. Но и в реальной жизни подобные надувательства были не редкостью. Один странствующий монах умудрился продать часть куста, из середины которого Господь наставлял Моисея, законодателя древних евреев. Некоторые странствующие монахи продавали индульгенции из Сокровищницы заслуг, помещенной на небо по распоряжению святого Франциска. Когда Джона Уиклифа спросили, на что такие индульгенции годны, он ответил: «Покрывать вместо крышки горшочки с горчицей». Странствующих монахов одни искренне презирали, а другие почитали и опасались, ибо считалось, что они обладают ключом к спасению.


Насмешки над церковью могли привести к суждению, будто эта организация так сильно поражена лицемерием и продажностью, что дни ее сочтены. Однако на самом деле церковь настолько укоренилась в структуре общества, что ее положение было предельно прочным. Христианство в средневековье определяло повседневную жизнь людей и даже наставляло их в мелочах, да еще с выгодой для себя. Так, церковь разработала памятку для варки яиц: «варить в течение того времени, которое уходит на чтение молитвы».

Без руководительства церкви не обходились ни рождение человека, ни его смерть, ни женитьба, ни система питания, предусматривающая посты. Она оказывала давление на науки: медицину, юриспруденцию, философию. Человек не мог выбирать, следовать ему церковным установлениям или нет, соблюдение этих правил было неукоснительным.

Религия была неотъемлемой частью жизни, и церковь не противилась, когда ежегодно в рождественскую неделю ее церемонии — какими бы священными они ни были — пародировались на Празднике дураков: это народное празднество вреда церкви не приносило.

Устроители праздника из священников низкого ранга — кюре, викарии, иподьяконы — избирали в храме короля дураков, нарекая его папой, аббатом или епископом. Этому человеку брили наголо голову, а потом облачали его в вывернутую наизнанку ризу. Церемония сопровождалась сквернословием и непристойными жестами, по храму участники этого своеобразного праздника расхаживали с кадилами, сделанными из поношенных башмаков и испускавшими смрадный дым. Другие играли в кости на алтаре или со смаком угощались кровяной колбасой. Одни были одеты, как женщины, другие, как менестрели, третьи были в звериных шкурах. Король дураков принимался благословлять всех присутствовавших в бессмысленных выражениях, в ответ неслись улюлюканье и непристойные песни. Наконец король дураков выходил из церкви и призывал всех следовать за собой. Его усаживали в повозку, которую тащили по городу сквозь собравшуюся толпу. Король дураков раздавал фальшивые индульгенции, что сопровождалось всеобщим свистом и гиканьем. За ним следовали повозки с навозом, и голые мужчины, их волочившие, бросали этот помет в толпу под хохот зевак. Шествие не обходилось без танцев и обильных возлияний. Весь этот праздник являлся пародией на хорошо знакомые, но утомительные и часто не имевшие смысла церковные ритуалы.

В повседневной жизни церковь защищала, врачевала и утешала людей. Дева Мария и покровительствующие людям святые оказывали помощь в беде и оберегали от таившихся повсюду сил зла. Города, гильдии и отдельные люди имели своих покровителей. Лучникам покровительствовал святой Себастьян, пронзенный стрелами по приказу римского императора, пекарям — святой Оноре (знаком его почитания служила печная серебряная лопатка и три поджаристые буханки), морякам — святой Николай, однажды спасший в море детей, путешественникам — святой Христофор, носивший на плече младенца Иисуса. Монашеским филантропическим братствам покровительствовал святой Мартин, отдавший бедному половинку своего плаща, а незамужние девушки полагались на милости святой Катерины. Покровительствующие людям святые были их благодетелями всю жизнь. Они лечили от недугов, утешали в горе, при крайней нужде сотворяли чудо. Святых изображали на хоругвях, на входах в ратуши и часовни, на медальонах.

Наиболее милосердной и полной сострадания ко всяким несправедливостям, обидам и бедам слыла Богородица, всегда готовая прийти людям на помощь. Она освобождала узников из тюрьмы, а голодающих кормила собственным молоком. Один из хронистов рассказывает, как некая обездоленная крестьянка вылечила своего сына от бельма на глазу. Она привела ребенка в церковь Сен-Дени, преклонила колени перед изображением Богородицы, прочитала «Аве Мария» и осенила сына крестом с помощью священной реликвии — гвоздя со Святого распятия. После этого бельмо мгновенно исчезло, и возликовавшая женщина вернулась домой вместе с сыном, который более никогда не жаловался на зрение.

Не отказывала в помощи Богородица и преступникам, вне зависимости от тяжести их вины. В «Чудесах Богоматери», цикле театральных городских представлений, Дева Мария идет навстречу любому злодею, если тот покаялся. Так, некую женщину, обвиненную в том, что она наняла двух человек, чтобы покончить со своим свекром, с которым вступила в связь, возвели на костер, но она успела обратиться за помощью к Богоматери, и та, неожиданно появившись, предотвратила вспышку костра. Увидев такое чудо, власти отпустили женщину на свободу, и она, раздав свои деньги и имущество бедным, ушла в монастырь.

Около тысячи лет церковь разъясняла людям смысл и цели жизни. Она утверждала, что человеческая жизнь на земле есть лишь временное прибежище на пути к Богу и к Новому Иерусалиму, «другому нашему дому». Петрарка писал своему брату, что жизнь — «утомительное и трудное путешествие к вечному дому, к которому мы стремимся; если же мы пренебрежем нашим спасением, то нас ожидает тягостный путь к вечной смерти». Церковь предлагала людям спасение, обрести которое можно, лишь соблюдая церковные ритуалы с помощью священнослужителей. «Extra ecclesim nulla salus» («Вне Церкви спасения не сыскать») — таково было правило жизни.

Альтернативой спасению были ад и вечные муки, выразительно изображенные в средневековом искусстве. В аду грешников подвязывают за язык к горящим деревьям, другие горят в печах, неверующие задыхаются в смрадном дыму. Слабые в вере падают в черные воды бездны и утопают соразмерно своим грехам: прелюбодеи по ноздри, обидчики ближних — по брови. Некоторых в аду проглатывают огромные страшные рыбы, других истязают демоны, третьих терзают змеи. Иные мучаются от голода, и хотя над ними висят ветки с плодами, они не в силах насытиться, ибо когда протягивают к плодам руки, ветви отодвигаются. Над дверьми каждого католического собора для всеобщего обозрения вырезались познавательные картины: бесы влекут связанных веревками грешников к котлу с адским огнем, а ангелы ведут другую, намного меньшую группу, в ином направлении, сулящем блаженство.

В средневековье не сомневались, что большинство людей обречено на вечные муки. Salvandorum paucitas, damnandorum multitude (спасаются немногие, большинство осуждается за грехи) — это суждение не менялось от Августина до Фомы Аквинского. Во время Потопа в ковчеге Ноя спаслись члены его семьи, что, как полагают, указывает на количество уцелевших во время этого бедствия (приблизительно 1 из 1000 человек или даже 1 из 10 000). Однако эта оценка значения не имеет: церковь давала надежду на спасение всем, кроме неверующих в Христа. Обрести спасение могли даже грешники, ибо считалось, что грехи свойственны человеку, но они могут быть прощены путем покаяния. «Обратись ко мне, грешник, — говорил некий сектант-лоллард на проповеди, — ибо Бог знает твои грехи и не отвергнет тебя. Обратись ко Мне, говорит Господь, и я приму тебя в Свое лоно и дарую тебе благодать».

Когда простые люди приходили в церковь, они оказывались в мире великолепия, богатства и красоты, чего в повседневной жизни были полностью лишены. Однако эту роскошь и красоту они создавали собственными руками. Они возводили в нефе колонны, поднимающиеся к церковному своду, вырезали из камня фигуры апостолов, выкладывали мозаичные полотна с изображением хора ангелов с распростертыми крыльями… Они выполняли эти работы во имя Бога, что придавало им гордость и делало бедняков творцами прекрасного.

О бедняках — нуждающихся, больных, сиротах, калеках, прокаженных, слепых, слабоумных — заботилась церковь, а не правительство, раздавая им подаяния и уверяя, что скромная, скудная жизнь — гарантия благодати на небесах. Этому принципу следовали и знатные люди, подававшие милостыню, и священнослужители — когда деньгами, а когда остатками пищи с собственного стола. Пожертвования из разных источников поступали также в больницы, первостепенные получатели церковной благотворительности. Занимались филантропией и купцы, отчисляя от сделок определенную сумму денег, чем, как они полагали, покупали себе спокойствие духа при ведении богопротивных дел. Эти траты купцы заносили в свои гроссбухи в графу «отчисления Богу», полагая, что Бог — представитель бедных людей. Христианским долгом также считалось обеспечение приданым бедных девушек. Некий гасконский сеньор, живший в XIV столетии, выделял по сто ливров тем девушкам, которых он соблазнил, «если их только можно сыскать».

Занимались благотворительностью и корпоративные учреждения, считавшие помощь бедным своей религиозной обязанностью. Гильдии мастеровых и ремесленников отчисляли от прибыли бедным определенную сумму, именуя ее «честными деньгами». Городские магистратуры учреждали фонд подаяний и «стол для бедных». В праздничные дни они приглашали двенадцать бедняков, за праздничный стол, а в святую пятницу мэр или другой влиятельный человек мыл нищему ноги. Однажды, когда Людовик Святой руководил такой церемонией, его биограф и приближенный сир де Жуанвиль в ней участвовать отказался, сославшись на то, что если он дотронется до ног нищего, его тут же стошнит. Любить бедных порой было нелегким делом.

Священнослужители, вероятно, были не более жадными и развратными, чем миряне, но поскольку повсеместно считалось, что они лучше и ближе к Богу, их недостатки и слабости привлекали больше внимания. Климент VI был падок на роскошь, но в то же время слыл добрым и отзывчивым человеком. Приходские священники отправлялись исповедовать умирающего даже в самый отдаленный дом своего прихода в любую погоду.

В «Кентерберийских рассказах» о приходском священнике говорится:

Он грешных прихожан не презирал
И наставленье им преподавал,
Не жесткое надменное пустое,
А кроткое, понятное простое.
Благим примером направлял их в небо
И не давал им камня вместо хлеба.[3]

Тем не менее недовольство церковью росло. Простые люди начали нападать на папских сборщиков податей, и даже епископы не чувствовали себя в безопасности. В 1326 году на волне антиклерикализма толпа обезглавила епископа Лондонского и оставила его обнаженное тело на улице. В 1338 году огромная толпа напала на епископа Констанцского, нанесла увечья людям из его свиты, а самого епископа препроводила в тюрьму.

Начались распри и среди самих священнослужителей. В Италии возникло еретическое крестьянско-плебейское движение фратичелли (спиритуалов), леворадикального крыла католического ордена францисканцев. Фратичелли выступали против обогащения церкви и ратовали за ее превращение в сообщество праведников. Движение бедняков исходило из сущности христианской доктрины, предписывавшей отказ от любых материальных благ, — идеи, внесшей разлад в классический мир. Согласно этой доктрине, Бог позитивен, земная жизнь негативна, а святость достигается лишь отказом от мирских ценностей. Чтобы одержать победу над плотью и обрести счастье в загробном мире, следует соблюдать пост и придерживаться безбрачия. Согласно тому же установлению, деньги суть зло, красота — напрасные хлопоты, честолюбие — безнравственная гордыня, плотские желания — похоть, намерения добиться успеха в жизни и даже стремление к знаниям — пустое тщеславие. Люди, не стремящиеся к духовной жизни, считались грешниками. Христианским идеалом был аскетизм — отрицание чувственного бытия. В результате под влиянием церкви жизнь превращалась в постоянную борьбу против чувственных помышлений, сопровождавшуюся неминуемыми грехами и отпущениями грехов.

Время от времени члены общин, противостоявших господствовавшей католической церкви, заметно активизировались, пытаясь ликвидировать проявления материального мира, чтобы стать ближе к Богу путем уничтожения всеохватывающих цепей частной собственности. Церковь, владевшая целым арсеналом недвижимости, инкриминировала этим общинам отклонение от норм христианской религии и объявляла их еретическими. Упорное указание фратичелли на совершенную бедность Христа и апостолов было весьма неудобно авиньонскому папству, и оно в 1315 году осудило эту доктрину как «ошибочную и вредную», а когда фратичелли отказались прекратить свою деятельность, их отлучили от церкви. В Провансе были преданы суду инквизиции двадцать семь членов движения фратичелли, и в 1318 году их сожгли на костре в Марселе.

В то же время начались выступления против притязаний папства на светскую власть. В 1324 году Марсилий Падуанский написал книгу «Защитник мира», в которой утверждал, что светская власть выше духовной, и ратовал за господство государства над церковью. В том же году автора вредной, крамольной книги отлучили от церкви. Двумя годами позже та же участь постигла Уильяма Оккама, английского францисканца, философа-номиналиста и сторонника интеллектуальной свободы. Он выступал против авторитарности церкви и защищал королевскую власть в ее борьбе с папством. После того как папа Иоанн XXII предал Оккама анафеме, тот обвинил папу в семнадцати заблуждениях и семи ересях.


Находились в разладе с церковью и средневековые предприниматели и дельцы, что обуславливалось негативным отношением церкви к предпринимательству и коммерции. Церковь утверждала, что деньги — зло, доход свыше минимально необходимого для поддержания дела — не что иное, как алчность, ростовщичество — тяжкий грех, а перепродажа приобретенных оптом товаров по более высокой цене воистину аморальна. Святой Иероним утверждал: «Купцы небогоугодны».

Предприниматели и купцы жили в повседневном грехе и в противоречии с церковным установлением продавать товары по «справедливой цене». Церковь полагала, что ремесло должно обеспечивать человеку лишь средства к существованию, а стоимость готовой продукции — слагаться из цены затраченного труда и стоимости сырья. Чтобы предприниматели не имели существенных преимуществ друг перед другом, им запрещалось использовать новые инструменты и технологии, продавать товары ниже установленной стоимости, работать при искусственном освещении, использовать в работе подмастерьев сверх необходимого, жену и малолетних детей, а также рекламировать или просто нахваливать собственную продукцию. Такие установления подавляли инициативу и были противны природе предпринимательства. Порицание технического прогресса и развития бизнеса приносило значительно больший вред, чем осуждение чувственного бытия человека.

Наибольшей активностью в сфере обращения денег в средневековье выделялось греховное ростовщичество, способствовавшее подготовке условий для возникновения капиталистического способа производства. Обществу были необходимы ссуды и инвестиции, а церковная доктрина их запрещала, но она была такой сложной для восприятия, что «даже умный человек» путался в ее положениях, а при необходимости находил для себя лазейку, чтобы ее обойти. Но главным образом ростовщичеством занимались евреи, выполнявшие, как считалось, грязную, нереспектабельную работу. Ростовщики взимали за ссуду процент, достигавший порой огромных размеров, не обращая внимания на усилия богословов и канонистов, знатоков церковного права, пытавшихся установить размер этого процента от десяти до двадцати годовых.

Грешили против церковных установлений также купцы, регулярно платившие штрафы за нарушение этих правил и поступавшие дальше, как прежде. Богатство Генуи и Венеции возникло благодаря активной торговле христиан с иноверцами, несмотря на запрещение церкви. В те времена ходило ироническое суждение: «Вряд ли можно себе представить сундук купца без изображения на нем дьявола». Видел ли сам купец дьявола, когда считал свои деньги, испытывал ли чувство вины, сказать затруднительно. Франциско Датини, купец из Прато, судя по его письмам, жил в постоянной тревоге за свое дело, но его озабоченность главным образом вызывалась утратой состояния, а не страхом перед Всевышним. Он, должно быть, стремился примирить дело с установками христианства, ибо на его гроссбухе было начертано: «Во имя Бога и прибыли».

Расслоение на богатых и бедных в средневековье стало крайне заметным. Получив контроль над сырьем и средствами производства, владельцы предприятий то и дело снижали зарплату работникам. Теперь бедняки считали их не защитниками, а своими врагами, библейскими богачами, которым уготован адский огонь. Но от этого легче не становилось. Они ощущали несправедливость и безжалостность мира, их окружавшего, и это чувство стало выливаться в бунтарство.

В средневековье считалось, что правители должны стоять на страже интересов народа, проводить требуемые реформы, облагать налогами как бедных, так и богатых. На практике выходило иначе. В восьмидесятые годы XIII столетия французский юрист Филипп де Бомануар писал, что «имели место акты насилия со стороны бедняков, ибо те полагали, что отстоять свои права можно лишь силой». Далее де Бомануар сообщал, что бедняки стали объединяться, отказываются работать за нищенскую зарплату и учиняют расправу над теми работниками, кто их не поддерживает. По мнению Бомануара, такие действия наносят вред обществу, ибо «общественные интересы не должны страдать от прекращения работы на производстве». Он предлагал строптивых работников арестовывать, сажать в тюрьму и штрафовать каждого на 60 су, как это принято за нарушение общественного порядка.

Наиболее значительные волнения наблюдались среди ткачей Фландрии. В средневековье текстильное производство было наиболее развито, и Фландрия стала главной ареной трений и разногласий в зарождавшемся капиталистическом обществе. В свое время объединенные общим ремеслом в гильдии, мастера, квалифицированные и неквалифицированные рабочие (подмастерья) разделились на хозяев и наемных рабочих. Гильдии превратились в корпорации, управлявшиеся предпринимателями, и рабочие в этих профессиональных объединениях не имели ни прав, ни голоса.

Крупные предприниматели брали в жены аристократок, вдобавок к своим городским домам покупали загородные поместья, влились во второе сословие и стали играть видную роль в городском самоуправлении. Они строили церкви, больницы, суконные ряды, мостили улицы, совершенствовали систему канализации. Но большую часть муниципальных расходов составляли поступления с налогов от продажи товаров широкого потребления — зерна, вина, пива, торфа, — что приводило к подорожанию такого рода товаров и перекладыванию всей суммы этих налогов на покупателей. Оказавшиеся у власти предприниматели поддерживали друг друга и всеми силами цеплялись за свои полномочия. Так, в Генте долгое время находились у власти тридцать девять предпринимателей, составлявшие три группы по тринадцать человек в каждой, сменявших ежегодно друг друга. Двенадцать магистратов, приходивших на смену друг другу три раза в году, управляли Аррасом. Власть в Руане принадлежала ста пэрам, наследственно управлявшим этим промышленным городом. Они назначали мэра и других важных должностных лиц. При удаче и известной напористости в городскую элиту могли влиться и предприниматели категорией ниже, а вот ремесленники не имели ни политических прав, ни надежды на лучшее будущее.


И все же многие люди находили себе утешение в повседневной обыденной жизни, пользуясь поддержкой товарищей. В средневековье люди жили тесными группами, являясь членами религиозных и рыцарских орденов, различных братств и союзов. Они не были одиноки. Даже женатые люди спали в одной комнате со своими детьми и слугами. Одинокую жизнь вели лишь отшельники и затворники. Если знатные люди становились членами рыцарских орденов, то простолюдины объединялись в братства по месту жительства или по роду занятий.

Члены братства простолюдинов, насчитывавшего от двадцати до ста человек, помогали друг другу в повседневных делах, совместно участвовали в религиозных обрядах и сообща развлекались. Они провожали до городских ворот своего сотоварища, отправившегося в паломничество, и хоронили того из собратьев, кто умирал. Если кто-то из них совершал преступление и был приговорен к смертной казни, остальные провожали его до эшафота. Если случалось, что кто-то из них утопал в реке, остальные три дня секли эту реку кнутами (однажды досталось неповинной Гаронне). Если член братства умирал должником, то остальные оплачивали его похороны, а потом помогали его семье. Парижские скорняки платили заболевшим членам своего братства 3 су в неделю во время их неработоспособности. Эти расходы покрывались членскими взносами, собиравшимися пропорционально доходам участников братств.

Члены таких союзов устраивали театральные представления, в которых играли сами, а также различные спортивные состязания с обязательными призами. По случаю они приглашали выступить по назревшей теме ораторов, а то и священников. По праздникам, усыпав цветами улицы и сами принарядившись, они организовывали процессии, впереди которых несли свой «штандарт», а также статую или образ святого, который им покровительствовал.

При возможности братства оказывали помощь церквям, выполняя различные строительные работы, а если им доводилось оплачивать художественную отделку, то они себя чувствовали покровителями искусств наравне со знатными и состоятельными людьми. Крепко стоявшие на ногах братства занимались благотворительностью: жертвовали деньги на содержание больниц, раздавали милостыню и съестные припасы бедным. Парижские бакалейщики оказывали помощь слепым, а торговцы мануфактурой — людям, угодившим в тюрьму.


В 1320 году недовольство сельской бедноты своим положением вылилось в восстание «пастушков», получившее такое название потому, что начали его пастухи. Восстание было вызвано начавшимся обезземеливанием крестьянства и увеличением крестьянских повинностей. Начиная с 1250 года крестьяне стали отказываться возделывать землю феодального сеньора, молотить его зерно, заготавливать ему сено и работать на его мельнице. Несмотря на штрафы и наказания, крестьяне без разрешения захватывали свободные земли, нападали на управляющих поместьями феодалов, освобождали из тюрьмы своих сотоварищей.

Угнетение крестьян феодалами и выступления бедноты вызывало тревогу в обществе. Жак де Витри, автор нравоучительных рассказов и поучений, писал, что те, «кто наживается на поте и крови бедных, будут выть в аду от страшных мучений». Далее он писал: «то, что бедняки зарабатывают за год, знатные люди получают за час». Де Витри также выступал против незаконного обложения налогами бедняков и неуемного увеличения крестьянских повинностей. Еще он писал, что богатым не следует презирать бедных, ибо такое к ним отношение вызывает ответную ненависть. Де Витри также предупреждал: «Бедные могут не только приносить нам большую пользу своим трудом, они вполне способны причинить нам и великое зло. Тому есть подтверждение: крестьяне уже убили многих своих хозяев и сожгли их дома».

В те времена среди народа ходило пророчество, что однажды наступит голод и тогда бедняки восстанут против властей, низвергнут церковь и некую могущественную державу, а после невиданного доселе кровопролития наступит время единства и равенства, и люди станут поклоняться единому богу. Смутные разговоры о новом крестовом походе, подстрекательские выступления отлученного от церкви монаха и лишенного духовного сана священника вкупе с пророчеством, возмутившим спокойствие, побудили крестьян и бедноту Северной Франции двинуться маршем на юг страны в поисках лучшей доли. Во время этого выступления, получившего название восстания «пастушков», похожего на «неожиданный и стремительный ураган», к восставшим присоединялись все новые люди, недовольные своим положением, и вскоре на юг двигалась целая армия, бравшая приступом аббатства и замки, сжигавшая городские ратуши и открывавшая тюрьмы. Когда восставшие вступили в Южную Францию, они принялись за уничтожение евреев.

Евреи соприкасались с остальным миром благодаря ростовщическим операциям еврейской верхушки, и многие крестьяне попадали от них в зависимость, не в силах расплатиться по ссудам и множа свои долги. В 1306 году Филипп Красивый изгнал евреев из Франции, и крестьяне сочли, что их долги ликвидированы, но сын Филиппа Красивого Людовик X разрешил евреям вернуться на том условии, что они станут выплачивать короне две трети своих доходов от взимаемых процентов и долгов с населения. Обострение былой ненависти к евреям привело «пастушков» к тому, что они истребили почти все еврейское население от Бордо до Альбы. Несмотря на королевский указ защищать евреев, местные власти не смогли удержать восставших от самоуправства, а иногда сами им помогали.

Евреи считались «презренными иноверцами», чему способствовала церковная пропаганда, и даже наиболее благочестивые люди, такие, как Людовик Святой, питали к евреям стойкую антипатию. В простонародье считалось, что грабить евреев и даже их убивать — дело святое. «Пастушки» истребляли и прокаженных, обвиняя последних в том, что, вступив в сговор с евреями, они отравляли колодцы. В 1321 году преследование людей, страдавших проказой, было узаконено королевским указом.

Расправляясь со священнослужителями и захватывая церковную собственность, «пастушки» навели в стране такой страх, что у знатных людей стыла кровь при виде любой толпы. В конце концов папа Иоанн XXII запретил под страхом смерти снабжать «пастушков» продовольствием и санкционировал применение силы к повстанцам. Этого оказалось достаточно, и «пастушки» закончили свои жизни, как и другие бунтари средневековья, с веревкой на шее.


В начале XIV столетия особую тревогу вызывало то обстоятельство, что при укреплении государственной власти не хватало средств для ее финансирования. В 1307 году Филипп Красивый, исчерпав все источники поступления денег, решил пополнить государственную казну за счет монашеско-рыцарского ордена тамплиеров. Этот орден образовался во время крестовых походов для защиты Святой земли. Поначалу тамплиеры придерживались идеологии аскетизма, но постепенно отошли от прежних воззрений, собрали в своих руках значительные богатства, стали своего рода международной банкирской организацией и, подобно ломбардцам и евреям, занялись ростовщичеством. Благотворительности тамплиеры не предавались, в отличие, к примеру, от рыцарей святого Иоанна Иерусалимского (госпитальеров), помогавших больницам. В связи с неудачей крестовых походов тамплиеры перенесли свою деятельность в Западную Европу, преимущественно во Францию, сделав своей штаб-квартирой парижский Тампль.

Богатства тамплиеров стали предметом вожделения Филиппа Красивого. Кроме того, этот орден, добившийся фактической автономии, мешал укреплению королевской власти. Не шли на пользу ордену и слухи о невиданных богохульствах, которые тамплиеры якобы совершали во время тайных обрядов. И вот в 1304 году за одну ночь по приказу Филиппа Красивого были арестованы все тамплиеры, находившиеся во Франции, после чего их собственность конфисковали. Чтобы оправдать эту акцию, тамплиеров обвинили в тяжких грехах. Королевские прокуроры подкупали нужных людей, и те, выступив в качестве свидетелей, показывали, что тамплиеры отрицали церковные таинства, продали душу дьяволу и занимались скотоложством, педерастией и половыми сношениями с дьяволами и суккубами. Подкупленные свидетели рассказывали также о том, что люди при вступлении в орден отрекались от Христа и Девы Марии, мочились на крест, а затем целовали магистра ордена в губы, пенис и ягодицы.

В средневековье верили в колдовство и черную магию, и Филипп использовал эти народные верования, чтобы придать ереси тамплиеров зловещую, отвратительную окраску. Обвинения тамплиеров в занятии черной магией не казались надуманными. Инквизиция охотно использовала этот способ опорочивания неугодных людей, особенно состоятельных, чтобы присвоить их собственность. В последующие тридцать пять лет в Тулузе и Каркассоне инквизиция обвинила в ереси около тысячи человек, из которых около шестисот отправила на костер.

Средневековое правосудие формально старалось вершить суд объективно и не карать обвиняемых без доказательства их вины, но добивалось этих свидетельств не достоверными фактами, а признаниями самих подсудимых, сделанными под пытками, которые стали центральным пунктом следственного процесса.

Тамплиеров (а среди них было немало людей преклонного возраста) морили голодом и подвергали различным пыткам: им сдавливали тисками большие пальцы, вырывали зубы и ногти, ломали кости, поджаривали ноги раскаленными докрасна клещами или железом. Тридцать пять тамплиеров умерли, не выдержав пыток, некоторые покончили счеты с жизнью. Великий магистр ордена Жак де Моле и сто двадцать два тамплиера признались в оплевывании креста и иных преступлениях, которые им вложили в уста инквизиторы. «Де Моле сознался бы даже в том, что убил самого Господа Бога, если бы ему навязали это признание», — писал один из хронистов. Шестьдесят семь тамплиеров, нашедших мужество настаивать на своей невиновности, были объявлены закоренелыми еретиками и сожжены на костре. После мнимого публичного сожаления папы орден тамплиеров во Франции и все его отделения в Англии, Шотландии, Арагоне, Кастилии, Португалии, Германии и Неаполитанском королевстве были запрещены на Вьенском соборе 1311–1312 годов.

Собственность тамплиеров официально перешла к рыцарям ордена святого Иоанна Иерусалимского (госпитальерам), но на Вьенском соборе Филипп Красивый не зря сидел по правую руку папы и, несомненно, был причастен к принятому решению. И в самом деле, вскоре госпитальеры выплатили Филиппу огромную сумму денег, якобы в погашение долга ордена тамплиеров королевской казне.

Однако дело тамплиеров на этом не закончилось. В марте 1314 года великий магистр ордена Жак де Моле, бывший друг короля и крестный отец его дочери, вместе со своим ближайшим соратником поднялся на эшафот, возведенный на площади перед собором Парижской Богоматери. Предполагалось, что они подтвердят свои прегрешения, после чего их присудят к пожизненному тюремному заключению. Вышло иначе. Де Моле и его спутники на глазах тысяч зрителей — священнослужителей, аристократов и простолюдинов — заявили, что они, как и все тамплиеры, полностью невиновны. Тогда Филипп приговорил их к сожжению на костре. На следующий день, кода де Моле привязали к столбу, чтобы сжечь, он снова заявил о своей невиновности, добавил, что за него отомстит Господь, затем проклял короля и его потомков до тринадцатого колена и уверил собравшихся, что в течение ближайшего года он встретится с Филиппом и папой Климентом V на Божьем суде. И в самом деле, через месяц папа Климент скончался, а семью месяцами позднее, в возрасте сорока шести лет, умер и Филипп I V Красивый. Причина его смерти точно не установлена, хотя в некоторых источниках говорится, что она стала следствием неудачного падения с лошади. Из других источников можно понять, что Филиппа разбил паралич, но для богобоязненных современников причиной его кончины, несомненно, стало проклятие тамплиеров, смешавшееся с дымом костра, рассеявшимся над Францией в зловещем кровавом свете заходящего солнца.

Пророчество тамплиеров, казалось, стало сбываться, и три сына Филиппа Красивого — Людовик X, Филипп V и Карл IV, последовательно всходившие на французский престол, — не только правили всего по несколько лет, но и умерли в молодом возрасте: двадцати семи, двадцати восьми и тридцати трех лет от роду соответственно. У них не было сыновей, и династия Капетингов прекратила существование. Правда, у Людовика X была дочь по имени Иоанна, которой было четыре года, когда король-отец умер, но ее дядя, средний сын Филиппа Красивого, сославшись на малолетство принцессы, сам стал королем. Добившись цели, Филипп V собрал ассамблею из представителей всех трех сословий и Парижского университета, которая подтвердила его права на престол и во избежание возможных разногласий в дальнейшем постановила, что «женщина не может претендовать на трон Франции», установив тем самым салический порядок престолонаследия, закрывший женщинам доступ к верховной власти во Франции.

В 1328 году после смерти Карла IV и окончания династии Капетингов началась борьба за французский престол, вылившаяся в самую продолжительную войну в истории Запада. На трон претендовали три человека: внук и два племянника Филиппа Красивого. Внуком Филиппа являлся шестнадцатилетний Эдуард III, английский король и сын дочери Филиппа Красивого Изабеллы, вышедшей замуж за Эдуарда II. Ходили слухи, что Изабелла вместе со своим фаворитом причастна к смерти мужа.

Подстрекаемый своей матерью, Эдуард III предъявил права на французский престол, сославшись на то, что он наследник Филиппа Красивого по прямой линии. Во Франции к его притязаниям отнеслись неблагоприятно и не только по той причине, что он был внуком по женской линии, но также и потому, что его мать Изабелла пользовалась дурной репутацией. Кроме того, никто не хотел видеть на французском престоле английского короля.

Двумя другими претендентами на французский престол являлись племянники Филиппа Красивого — Филипп Валуа и Филипп д’Эвре. Филипп Валуа принадлежал к одной из знатнейших фамилий Франции. При поддержке аристократии он и стал королем, почти не встретив противодействия. Его противники формально смирились с восшествием Валуа на престол. Эдуард III даже приехал во Францию, чтобы его поприветствовать, и получил в ленное владение герцогство Гиень. Филиппу д’Эвре передали в управление Наваррское королевство и дали в жены дочь Людовика X Иоанну.

Однако Филипп VI не чувствовал себя уверенно на престоле. Он воспитывался, не готовясь стать королем, и не обладал необходимой твердостью характера. Казалось, он чувствовал, что взошел на престол не по праву, к тому же это чувство усугублялось прохладным отношением к нему современников, считавших его le roi trouve («найденным королем»), словно Филиппа нашли в капусте. Кроме того, он был под каблуком у своей жены Иоанны Бургундской, вздорной и сварливой женщины, не пользовавшейся не только любовью, но и уважением окружающих, хотя она покровительствовала искусству и приезжавшим в Париж ученым мужам.

Такой же набожный, как Людовик Святой, но не обладавший его волей и интеллектом, Филипп VI более всего интересовался вопросами богословия и, в частности, Блаженным видением, стараясь уразуметь, видят ли души усопших праведников лик Господа сразу же, как только попадают на небеса, или им приходится дожидаться Судного дня. Вопрос казался Филиппу насущным, ибо, как он считал, заступничество святых за людей эффективно только в том случае, если они допускаются к Богу. Люди верят в помощь святых и недаром жертвуют деньги, опуская их в ящички рядом с раками, содержащими мощи заступников. Филипп дважды обсуждал этот вопрос с богословами и пришел в «великое возмущение», когда папский легат в Париже сообщил ему, что папа Иоанн XXII сомневается в реальности Блаженного видения. Хронист по этому поводу сообщал: «Король пригрозил легату костром, если тот не отречется от своих слов, а затем велел оповестить папу, что если тот продолжит сомневаться в Блаженном видении, то будет объявлен еретиком». Затем Филипп написал Иоанну XXII, что отрицание Блаженного видения подорвет веру людей в заступничество святых и Девы Марии. К удовлетворению Филиппа VI, созданная папой комиссия, исследовав насущный вопрос, пришла к заключению, что святые, оказавшись на небесах, видятся со Всевышним.

Правление Филиппа VI началось в благоприятных условиях: Франция процветала. Голод и эпидемии ушли в прошлое, и даже проклятие тамплиеров стерлось из памяти. Спорная Фландрия вернулась под французский контроль в результате победоносной военной кампании, предпринятой королем. Отношения с ней наладились и стали столь же устойчивыми, как и с четырьмя другими крупнейшими ленами: Бургундией, Бретанью, Фуа и Арманьяком. Только Гиень (Аквитания), отданная Филиппом VI в лен английскому королю, оставалась источником нескончаемого конфликта.

Когда в 1338 году этот конфликт обострился, семейство Куси породнилось с австрийскими Габсбургами, в результате чего появился на свет Ангерран VII, герой этой книги. Этому союзу посодействовал сам Филипп, искавший союзников для борьбы с Англией. Годом раньше Филипп заявил, что Гиень является собственностью французской короны, а Эдуард III ответил тем, что объявил себя законным королем Франции и стал готовиться к войне. Когда английские войска высадились во Фландрии, намереваясь предпринять дальнейшее продвижение, обе враждующие стороны принялись лихорадочно искать союзников в Нидерландах и по другую сторону Рейна.

Филипп VI не только подбирал союзников, но и хотел увериться в том, что могущественные Куси выступят на его стороне в борьбе с англичанами. Филипп добился для Ангеррана VI руки Екатерины Австрийской, дочери герцога Леопольда I и правнучки Амадея V, графа Савойского. Савойя, находившаяся между Францией и Италией, являлась в XIV столетии графством с автономным правлением и в то время была центром матримониальной сети, охватившей почти все европейские страны. Так, одна из семи теток Екатерины приходилась супругой византийскому императору Андронику III Палеологу.

В средневековье выгодная женитьба помогала налаживанию международных и межаристократических отношений, служила рычагом дипломатии. Отношения между европейскими странами и их властелинами зачастую зависели не от общих границ и высоких государственных интересов, а от династических связей и родственных отношений, что позволяло, например, венгерскому принцу претендовать на неаполитанский престол, а английскому — на кастильский. Французские Валуа, английские Плантагенеты, богемские Люксембурги, баварские Виттельсбахи, австрийские Габсбурги, миланские Висконти, правители Арагона, Кастилии и Наварры, герцоги Бретани, графы Фландрии и Савойи — все они плели матримониальную сеть, при создании которой никогда не учитывались два фактора — чувства брачующихся и интересы народа.

Хотя для заключения брака требовалась добрая воля жениха и невесты, высказанная ими священнику, на практике это требование порой нарушалась. Так, император Священной Римской империи Людвиг Баварский объявил о помолвке своей малолетней дочери, даже еще не научившейся говорить, что и привело, как некоторые посчитали, к тому, что она на всю жизнь осталась немой, и за это ее отцу предстояло ответить на Божьем суде.

При женитьбе своего сына или замужестве дочери правители, руководствуясь личными интересами, не обращали внимания на единокровность жениха и невесты, хотя церковь, понимая физиологическую опасность таких союзов, запрещала браки между родственниками по крови до четвертого колена включительно. О таком запрете вспоминали только тогда, когда появлялась необходимость разорвать объявленную помолвку, ставшую по какой-то причине невыгодной. Для получения материальной или политической выгоды церковь неизменно соглашалась на брак родственников по крови, закрывая глаза на запрет, или, исходя из тех же соображений, вспоминала о нем, когда возникала необходимость в разводе.

Чтобы решить финансовые вопросы женитьбы Ангеррана VI на Екатерине Австрийской, в 1337–1338 годах между Филиппом VI и герцогом Леопольдом были заключены два договора. Согласно им, Леопольд давал в приданое дочери сорок тысяч ливров, а Филипп назначил ей из королевской казны ежегодную ренту в размере двух тысяч ливров. Десять тысяч ливров король пожаловал Ангеррану, а тот пообещал преподнести Екатерине после женитьбы шесть тысяч ливров, и самое главное — к чему стремился Филипп — направил своих людей в королевское войско для защиты страны от вторжения англичан.

В первое время война между англичанами и французами не ожидалась тяжелой и продолжительной, ибо Франция считалась доминирующей силой в Европе, и ее военная мощь намного превосходила мощь Англии и других европейских стран. К тому же население Франции, составлявшее двадцать один миллион человек, в пять раз превышало численность английского населения. Тем не менее обладание Аквитанией и выгодный союз с Фландрией позволяли английскому королю иметь в своем распоряжении два плацдарма для успешного наступления, что придавало уверенности в благоприятном исходе дела и даже предоставляло ему возможность дерзко насмехаться над Филиппом VI, называя того «Филиппом Валуа, который мнит себя королем Франции»; ни Филипп VI, ни Эдуард III не могли даже предположить, что развязанная ими война не только не закончится при их жизни, но и продлится при жизни их детей, внуков, правнуков и праправнуков и что она принесет великие бедствия и, наконец, что эта война станет последней драмой средневековья.

В 1339 году Ангерран VI, оставив жену беременной, отправился на войну. На севере Франции англичане перешли в наступление, и их отряд из тысячи пятисот человек осадил Уази, принадлежавший де Куси замок. Но вассалы Ангеррана VI защищались с таким упорством, что заставили англичан отступить, несмотря на то, что их возглавлял Джон Чандос, один из наиболее искусных английских военачальников. В отместку за эту досадную неудачу Чандос разграбил и сжег три города, входившие во владения де Куси. Тем временем Ангерран VI присоединился к Филиппу, оборонявшему город Турне, и в его отсутствие у него дома появился на свет следующий Ангерран — седьмой и последний из сеньоров де Куси.

ГЛАВА 3 РЫЦАРСТВО

Ангерран VII, продолжатель династии де Куси и первенец у родителей, был, несомненно, им дорог, но, вероятно, все-таки не был объектом трогательной заботы и обожания, что обычно проявляется в наше время по отношению к новорожденным. Из всех отличий средневековья от наших дней наиболее поразительным является отсутствие внимания к детям. Писатели и живописцы Средних веков теплые чувства к ним в своих работах почти не проявляли. Богомладенец Христос, конечно, изображался на руках матери, но в период, предшествовавший середине XIV столетия, его изображали или в скованной позе, не прижимающимся к матери даже во время кормления, или лежащим голым или спеленатым на земле, поодаль от матери, смотрящей на него безучастным взглядом. Эта обособленность от младенца, как полагали, подчеркивала божественное происхождение Иисуса Христа. Даже если средневековые женщины испытывали к своим детям более нежные и теплые чувства, то живописцы в своих работах эти чувства не отражали, ибо считали, что примером настоящего материнства является Дева Мария, которой такие эмоции свойственны не были.

В средневековой литературе, в которой рассказывается о судьбах детей, их, как правило, умерщвляют или оставляют одних в лесу по повелению короля, испугавшегося пагубного пророчества, или по приказу безжалостного отца, подозревающего в измене свою жену. В рассказах женщины обычно флиртуют, обманывают мужей или занимаются проституцией, в драматических сочинениях они — святые и мученицы, а в рыцарских романах — прекрасные, но недоступные дамы.

И все же без темы материнства не обходилось. Так, в одном из произведений английский проповедник рассказывал пастве, как некая мать, «гулявшая с ребенком в зимнюю пору, увидев его замерзшие руки, дала ему пук соломы, чтобы он их согрел, потерев о солому». Можно увидеть заботу матери о ребенке и на немногочисленных дошедших до нашего времени средневековых рисунках: вот она учит своего ребенка ходить, вот вычесывает ему из головы вшей, а вот вяжет на четырех спицах носки малышу. В «Наставлении послушницам» («Ancrene Riwle»), сочинении XII столетия, мать играет со своим сыном в прятки, а когда он, плача, зовет ее, не в силах найти, «она, раскрыв объятия, бросается к нему, обнимает его и вытирает ему глаза».

Средневековые рисунки посвящены различной деятельности: люди молятся, пашут, торгуют, охотятся, забавляются, путешествуют, читают и пишут, спят и едят, — но на этих рисунках редко можно увидеть детей, что заставляет задуматься: почему?

Материнская любовь считается врожденной и потому не может утратиться, но, возможно, в определенных неблагоприятных условиях может ослабнуть. В средневековье детская смертность была очень высокой (один, а то и два ребенка из трех), и потому любовь к малым детям, являясь делом неблагодарным, могла подавляться. Возможно также, что частое вынашивание делало детей менее привлекательными для матери. Ребенок рождался и умирал, и его замещал другой. Состоятельные аристократы и буржуа имели больше детей, чем неимущие люди: матерей заменяли кормилицы, и поэтому период бесплодия был коротким. Богатые люди часто взращивали от шести до десяти отпрысков. Гийом де Куси, дедушка Ангеррана VII, вырастил пять сыновей и пять дочерей, а его сын Рауль — четверых сыновей и столько же дочерей. Девять из двенадцати детей Эдуарда III и Филиппы Английской достигли зрелости. Обычно средняя двадцатилетняя женщина была способна к деторождению на протяжении двенадцати лет, но между родами могли возникать перерывы, примерно до двух с половиной лет, вызванные выкидышами или самостоятельным кормлением новорожденного.

Однако говоря о детстве людей, живших в средневековье, нельзя делать категорических обобщений. Конечно, о детях нередко заботились, качали их в колыбели и на руках, пели им песни на ночь. В XIII веке Филипп из итальянской Новары писал: «Бог в своей милости преподнес детям три дара: любить и узнавать человека, который вскармливает его, встречать с улыбкой того, кто с ним играет и возится, и уважать того, кто занимается его воспитанием. Если по вине взрослых ребенок не сможет воспользоваться этими благостными дарами, то он еще в раннем детстве станет раздражительным, капризным и непослушным, и тогда как следует его воспитать окажется затруднительно». Однако Филипп высказывался за строгое воспитание, ибо, как он считал, «немногие дети страдают от строгости, и слишком многие дети от того, что им многое разрешают».

Однако книг по воспитанию детей и уходу за ними в средневековье было немного. Зато не составляло труда найти книги (переплетенные манускрипты) по этикету, домоводству, уходу за больным в домашних условиях и даже освоить начала иностранного языка с помощью разговорника. Из существовавших в то время книг читатель мог получить полезные советы и наставления: постричь ногти и тщательно вымыть руки перед званым обедом, пожевать фенхель или анис, чтобы освежить дыхание, не ковырять прилюдно в зубах, не вытирать руки о скатерть и не вытирать рот рукавом.

По книгам женщина могла научиться делать чернила, отраву для крыс, приправлять вино пряностями, ухаживать за домашними певчими птицами и создавать им условия для спаривания в неволе, выращивать розы, удалять с одежды грязные пятна куриными перьями, намоченными в горячей воде, содержать в тепле спальню зимой, бороться с блохами летом и наставлять слуг должным образом, чтобы, к примеру, служанки, перед тем как лечь спать, гасили свечу на своем ночном столике, на нее дунув, или рукой, а не подолом ночной рубашки.

И все же книги о материнстве и детстве в средневековье существовали, хотя и были наперечет. Из них можно было узнать, как правильно кормить грудью ребенка, как отнимать и отучать его от груди, как мыть, как пеленать. В частности, эти вопросы рассматриваются в одном из наиболее примечательных сочинений XIII столетия, труде Варфоломея Английского «Книга о природе вещей». Он писал, что кормление грудью новорожденного имеет большую эмоциональную ценность, ибо при этом мать проявляет к младенцу наиболее нежные и теплые чувства. Врач тех же времен Альдобрандино да Сиена, практиковавший во Франции, рекомендовал мыть ребенка два раза в день, отучив от груди, кормить кашей на меде и молоке, а когда ребенок начнет ходить в школу, чередовать занятия с развлечениями и сном. Но как все эти рекомендации выполнялись, сказать затруднительно.

В средневековье многие дети, о которых не заботились должным образом, умирали, не достигнув пяти-шестилетнего возраста. А те, кто в таких неблагоприятных условиях выживал, вероятно, росли эмоционально опустошенными, что могло негативно влиять на их дальнейшую жизнь.

У детей, конечно, были игрушки — куклы, запряженные игрушечными мышами кукольные повозки, деревянные рыцари и оружие, глиняные зверушки, мячи, ракетки с воланами; кое-где находилось место качелям и каруселям. «Мальчики, — по Варфоломею Английскому, — как и все мальчишки на свете и во все времена, не обременены никакими мыслями, беззаботны. Больше всего они любят играть и ничего не боятся, зная, что в худшем случае их ждет лишь наказание розгами. Они неизменно голодны и потому уплетают все, что выставлено на стол, а при случае все, что попадется под руку. Они быстро заливаются смехом и так же быстро ударяются в слезы. Попыткам матери вымыть и причесать их они обычно противятся, а когда их все-таки приводят в приличный вид, то вскоре пачкаются опять». Девочки, согласно тому же Варфоломею, более послушны и близки своим матерям.

Если дети доживали до семи лет, они вступали во взрослую жизнь. Детство кончалось. Средневековая жизнь отличалась в известной степени инфантильностью с присущей ей неспособностью сдерживать опрометчивые эмоции, побуждения. Возможно, это объяснялось тем фактом, что средневековое население было довольно молодо: примерно половину составляли люди моложе двадцати одного года и приблизительно треть — люди младше четырнадцати.

Мальчик из знатной семьи до семи лет находился на попечении женщин, обучавших его хорошим манерам и грамоте. Святую Анну, покровительницу детства и материнства, часто изображали обучающей читать Деву Марию. В возрасте от восьми до четырнадцати лет сын знатного человека определялся пажом к сеньору, владельцу близлежащего замка, а сыновья бедных родителей в семи-восьмилетнем возрасте шли в слуги и подмастерья. Служба у сеньора не считалась позорной и унизительной: паж или даже оруженосец помогал своему господину мыться и одеваться, заботился о его гардеробе, прислуживал за столом. Сеньор в свою очередь обучал оказавшихся у него в услужении сыновей знатных людей: учил их верховой езде, боевому искусству и соколиной охоте, а также петь, музицировать, играть в шахматы и триктрак. Священник, живший при замке, или местный аббат занимался их религиозным образованием, учил чтению и письму и, возможно, началам грамматики.

Когда служившие у сеньора сыновья знатных родителей становились оруженосцами — что случалось в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет, — они приступали к более интенсивным занятиям боевыми искусствами: учились владеть мечом, копьем и другим оружием, изучали геральдику и правила рыцарских поединков. В то же время они помогали управляющему поместьем вести хозяйство сеньора, использовались в качестве конфиденциальных курьеров, а в походах хранили деньги и ценности господина. Науками они почти не занимались, но при желании могли познакомиться с правом и геометрией, основами ораторского искусства и даже с латынью.

Знатные женщины были нередко образованнее мужчин, лучше знали латынь и другие общеобразовательные предметы, ибо девочки, в отличие от своих братьев, не покидали родительский кров в семи-восьмилетнем возрасте и, пользуясь этим, не только обучались чтению и письму на родном языке и латыни, но и учились музыке и постигали начала медицины и астрономии, а параллельное церковное воспитание учило их вере и благочестию, что при необходимости помогало без особых сожалений уйти в монастырь.

Последний из де Куси, Ангерран VII появился на свет, когда в жизни средневековья скорость передвижения определялась в лучшем случае резвостью лошади, новости и публичные объявления передавались человеческим голосом, а повседневные дела большинства людей завершались с заходом солнца. С наступлением сумерек раздавался вечерний звон, после чего работать не разрешалось, чтобы избежать случайного урона и ущерба. Богатые люди могли продлить себе день с помощью факелов и свечей, но для простого народа ночь становилась обыденным природным явлением, с которым приходилось мириться, и если человека в пути заставала ночь, то его окружала мертвая тишина.

Боккаччо писал по этому поводу:

«Птицы, звери и люди неслышно, потихоньку отходят ко сну. Деревья цепенеют, и даже воздух, набравшись влаги, густеет и замирает. Только звезды сияют, чтобы освещать путь позднему путнику».

Дневную жизнь расцвечивали цветы, покрывавшие поля и луга. Из цветов сплетали венки, которые носили знатные люди, и мужчины, и женщины; цветами украшали праздничные столы, их разбрасывали на улицах перед торжественными процессиями.

Повсеместно встречались нищие, большинство — калеки, слепые, хворые или изображавшие из себя таковых. Безногие передвигались с помощью деревянных колодок, привязанных к рукам.

В средневековье женщины считались приманками дьявола, но в то же время культ Девы Марии делал их объектами поклонения и любви. Лекари в то время были в почете, а юристам не доверяли. Быстрым техническим прогрессом средневековье похвастаться не могло. Пар в качестве движущей силы не применялся, порох стал только-только употребляться. С проказой все еще покончено не было, зато люди не знали сифилиса. О картофеле, чае, кофе и табаке европейцы даже не слышали. Любимым напитком считалось горячее сдобренное специями вино, но оно стоило дорого. Простые люди пили эль, пиво и сидр.

В те времена мужчины (за исключением священнослужителей) стали носить одежду, отделяющую ноги одну от другой. Они были, как правило, чисто выбриты, хотя бородка клинышком и усы то входили, то выходили из моды. Рыцари и придворные стали носить длинноносые туфли с подвязками (poulaines) и чрезмерно короткие блузы, которые, по суждению одного из хронистов, оставляли открытыми ягодицы и «другие части тела, кои следует прикрывать». Женщины пользовались косметикой, красили волосы и выщипывали брови и тем самым впадали в суетность, что считалось грехом.

Колесо Фортуны время от времени опускало вниз богатых людей и гораздо реже поднимало вверх бедняков, являясь преобладающим атрибутом нестабильного мира средневековья. Но ожидать в обозримом будущем материального и нравственного прогресса не приходилось и потому полагали, что улучшение жизни каждого человека зависит от степени его добродетели, а для улучшения жизни общества следует ждать Второго пришествия и наступления новой эры.

Жизнь текла по церковному календарю. Сотворением мира считался 4484 год до основания Рима, а современная история начиналась с рождения Иисуса Христа. Регистрация исторических событий стала производиться начиная с установления папской власти, первоначало которой положил святой Петр (42–67 годы). Даты текущих событий увязывались с религиозными праздниками. Год начинался в марте — согласно Чосеру в месяце, «в котором произошло сотворение мира, и Бог создал первого человека». Официально он начинался на Пасху, и потому, как и Пасха, ежегодно сдвигался по времени в интервале тридцати дней. Измерение времени в пределах суток увязывалось с церковными службами, такими, как утреня (около полночи), лауды (около трех часов ночи), первый час (с восходом солнца, приблизительно в шесть утра), вечерня (в шесть часов вечера), комплеторий (перед сном). Измерение времени основывалось на движении солнца и звезд, за которыми велось постоянное наблюдение. Ко времени рождения Ангеррана VII вошли в употребление механические часы, внесшие точность в научные наблюдения. Такие часы появились на городских ратушах и в домах богатых людей.

Средневековым людям были присущи многие предрассудки. Мерцание болотного газа они объясняли проделками эльфов и гоблинов, а светлячков (жуков, светящихся в темноте) принимали за души погибших некрещеных младенцев. Землетрясения и молнии, воспламенявшие деревья, считались происками сверхъестественных сил, ураганы — предвестниками несчастий, а смерть человека от сердечного приступа или апоплексического удара — делом рук демонов. Люди верили в существование эльфов, вампиров, демонов, колдунов, привидений, не чуждались языческих суеверий и даже на глазах у священнослужителей отдавали дань языческим ритуалам. Все непонятное объяснялось воздействиями планет, а в делах полагались, помимо Бога, на советы астрологов. Процветала и алхимия. Алхимики занимались поисками философского камня, с помощью которого, как считалось, можно превращать основные металлы в золото, а также искали всеисцеляющее лекарство и эликсир молодости.

В то же время пытливые умы занимались настоящей наукой, вели необходимые наблюдения, ставили опыты. Ученый из Оксфорда в результате наблюдения за погодой в течение семи лет — с 1337 по 1344 год — определил, что если колокольный звон слышится более четко или на большем расстоянии, чем обычно, то это явление свидетельствует о повышенной влажности воздуха и предвещает в скором времени дождь. Депрессия и тревожность стали считаться в ученых кругах болезнями, хотя симптомы этих слабостей человека — отчаяние, меланхолия, апатичность — церковь полагала проявлением лености, то есть одним из грехов.

В начале XIV столетия вошли в употребление очки, что позволило престарелым людям читать и продлило научную жизнь ученых. Появилась бумага, более дешевый и доступный материал, чем папирус, позволившая изготовлять в нужном количестве различные документы и послужившая широкому распространению литературных произведений. В то же время мускульная сила людей и животных, применявшаяся при ведении различных работ, заменялась энергией, производимой водой и ветром. Эта энергия стала использоваться для дубления кожи, изготовления оливкового масла давлением, приготовления сусла для пива, а также в кузнечном и ткацком деле. Вовсю работали мельницы. Они были настолько загружены, что папа Целестин III еще в девяностых годах XII столетия постановил, что владельцы мельниц должны платить церковную десятину. В XIV столетии увеличилось производство различных инструментов и механизмов, к примеру колесных плугов и прялок.

А вот новости, как и прежде, узнавали у путников. По европейским дорогам, когда пыльным, а когда грязным, двигался непрерывный поток пеших и конных: пилигримов, купцов, коробейников, монахов, продавцов индульгенций, сборщиков налогов, менестрелей, курьеров. Курьеры состояли на службе у всех влиятельных и знатных людей, таких как Куси, а также у банкиров, прелатов, аббатов, судей и, конечно, у верховных правителей. В середине XIV столетия английского короля неизменно сопровождали двенадцать посыльных, готовых в любое время отправиться в путь с его поручением. Им платили три пенса в день при исполнении поручения, а кроме того, ежегодно — четыре шиллинга восемь пенсов на приобретение новой обуви. В штате французского короля (как приличествовало правителю огромной страны) состояло около ста курьеров.

В среднем посыльный верхом на лошади мог за день проскакать сорок-пятьдесят миль, на резвой лошади и по хорошей дороге мог передвигаться со скоростью 15 миль в час, а если пользовался подставами, то мог преодолеть сто миль в день. Между Венецией и Брюгге, процветавшими в то время торговыми городами, система подстав была налажена так хорошо, что расстояние в семьсот миль преодолевалось всего за семь дней.

С севера на юг Франции — от Фландрии до Наварры — можно было добраться за двадцать дней, а с запада на восток — от Бретани до Лиона на Роне — путешествие занимало шестнадцать дней. Путешественники, направлявшиеся в Италию, преодолевали Альпы по перевалу Мон-Сени и тратили на переход от Шамбери до Турина от пяти до семи дней, а дорога от Парижа до Неаполя через тот же перевал занимала тридцать пять дней. От Лондона до Лиона путь занимал восемнадцать дней, а от Кентербери до Рима можно было добраться примерно за месяц, но во многом длительность таких путешествий зависела от погоды в Ла-Манше. Рыцарь сэр Эрве де Леон, застигнутый в проливе штормом, провел в Ла-Манше пятнадцать дней, потерял упавшую за борт лошадь, а сам так обессилел, что утратил здоровье. Неудивительно, что в одной средневековой балладе говорится, что у паломников, отправлявшихся морем в Сантьяго-де-Компостелу, «падало сердце».

К тому времени на судах появился поворотный кормовой руль, но в штормовую погоду он мало чем помогал, и капитаны полагались на милость моря. При этом вошли в употребление морские карты и карты гаваней, а компас позволял выходить в открытое море. Для перевозки грузов по морю использовались суда грузоподъемностью 500 и более тонн. По рекам грузы перевозили на баржах, что обходилось дешевле, чем транспортировка по суше, хотя местные феодалы взимали пошлину за прохождение по реке вдоль принадлежавшего им участка. При перевозке грузов по Гаронне и Сене приходилось выплачивать пошлину каждые шесть-семь миль.

По суше в хорошую погоду и на короткие расстояния грузы перевозили в фургонах и на крестьянских двухколесных телегах, а в плохую погоду, когда дороги были размыты и непригодны для колесного транспорта, для тех же целей использовали вьючных животных. Женщины путешествовали в четырехколесных крытых фургонах, запряженных тремя-четырьмя лошадьми. Они ездили и верхом и в той же манере, что и мужчины — дамские седла появились только в конце XIV столетия. Рыцари, соблюдая статус, в экипажах не разъезжали, а также никогда не ездили на кобылах, только на жеребцах.

Путешествуя, знатные люди останавливались на ночлег в попутном монастыре или замке, а обычные путники, включая паломников, — на постоялых дворах. Купцы и другие люди со средствами останавливались в гостиницах, обычно грязных и неблагоустроенных. В каждой комнате размещалось по несколько невзрачных кроватей, по одной на двоих постояльцев, а в гостинице, где останавливался французский поэт Дешан, посланный королем в Германию с поручением, оказалось, что кровать рассчитана на троих. Дешан также жаловался, что постельное белье в номере оказалось несвежим, в еде выбора не было, а из напитков предлагали лишь пиво. Кроме того, он выразил недовольство засильем в гостинице блох, крыс и мышей.

Несмотря на трудности, люди совершали длинные путешествия: из Парижа во Флоренцию, из Фландрии в Венгрию, из Лондона в Прагу, из Богемии в Кастилию. Они пересекали моря, горы и реки и даже, как Марко Поло, добирались до далекого и загадочного Китая и посещали Иерусалим, где, по воле Чосера, трижды побывала Батская ткачиха.


К началу XIV столетия люди, разумеется, накопили определенные научные знания, хотя многие из них были ошибочными. Задолго до Колумба стало понятно — из наблюдений за звездами, — что Земля не что иное, как шар. Церковник Готье де Метц в своем трактате «Картина мира» отметил, что человек может обогнуть Землю, как муха яблоко. Звезды от Земли так далеко, — писал он, — что «если с них бросить на Землю камень, то он будет лететь более сотни лет, а человеку, чтобы достичь звезд, потребуется 7157,5 лет, если он будет передвигаться без отдыха со скоростью 25 лиг в день».

В средневековье бытовали и такие понятия: Луна — ближайшая к Земле планета; солнечное затмение вызывает Луна при своем прохождении между Землей и Солнцем; дождь — это влага, которая поднимается с земли солнцем, затем она сгущается в капли и выпадает на землю из образовавшихся облаков; чем короче временной промежуток между громом и молнией, тем ближе дождевой фронт.

Знания о таких отдаленных странах, как Персия, Индия и Китай, черпались из волшебных сказок, из которых можно было узнать о высоких лесах, доходящих до облаков; о рогатых людях-пигмеях, ведущих стадную жизнь и к семи годам становящихся стариками; о браминах, добровольно расстающихся с жизнью на погребальных кострах; о шестипалых людях с собачьими головами; об одноглазом и одноногом циклопе, передвигающемся со скоростью ветра; о единороге, которого можно поймать только спящим в объятиях девственницы.

Из тех же сказок можно было узнать об амазонках, которые плачут серебряными слезами; о пантерах, делающих себе кесарево сечение собственными когтями; о деревьях с шерстяными листьями и о чудовищных змеях, самых разнообразных: длиной в триста футов, с глазами в виде драгоценных камней и змеях, которые так любят музыку, что из предусмотрительности закрывают одно ухо хвостом.

В средневековье также считалось, что Эдем, созданный Богом для жития первых людей, существует на самом деле, и его даже помещали на картах — далеко на востоке, где, как полагали, Эдем отрезан от известного мира то ли океаном, то ли высоченной горой, то ли стеной огня. Считалось, что в Эдеме произрастают самые разные, какие только есть на земле, да еще никогда не вянущие растения, многие с целебными свойствами. Там весело поют птицы, приятно сливая свои голоса с шелестом кустов и деревьев, повсюду журчат ручьи, пробившиеся из скал, сложенных из драгоценных камней, и орошающие даже пески, превышающие своим сиянием серебро. В Эдеме стоит дворец с колоннами из яшмы и хрусталя, испускающими неповторимый изумительный свет. Дворец этот покоится на горе, пик которой уходит в небо и достигает Луны. Эту последнюю характеристику в XIV веке оспорил в своей работе «Полихроникон» ученый монах Ранульф Хигден, пояснивший, что если бы пик этой горы на самом деле касался Луны, то он бы ее затмил.

В средневековье окружающая среда и само бытие порождали много вопросов: куда девается огонь, когда угасает? почему у людей разного цвета кожа? почему Земля, несомненно тяжелая, держится в воздухе? как души усопших находят путь в иной мир? где у человека душа? что приводит к безумию? Средневековые люди хотели знать ответы на эти и другие вопросы, а им отвечали: «На все воля Божья». И все же на некоторые вопросы у священнослужителей находились ответы. Когда спрашивали: почему Бог допускает на земле проявление зла, существование различных болезней и бедность? почему Он не сделал людей неспособными впадать в грех? почему Он не гарантирует каждому человеку место в раю? — церковники отвечали, что помимо Бога на жизнь людей воздействует дьявол. Святой Августин утверждал, что исходная причина всех несчастий людей заключается в первородном грехе, поэтому людям нужно спасение, для обеспечения которого и основана церковь.

На некоторые вопросы, интересовавшие средневековых людей, ответы можно было найти в составленной учеными из Толедо книге Сираха, как считали, потомка Ноя, которому Бог передал универсальные знания. Вот примеры из этой книги. На каком языке объясняются глухонемые? На языке Адама, а именно — на древнееврейском. Что хуже — убийство, грабеж или словесное оскорбление? Ни то, ни другое, ни третье. Содомия. Когда закончатся войны? Когда земля станет раем. Начало войнам, согласно суждению приора Оноре Боне, жившего в XIV столетии, положила борьба Люцифера с Богом, и «потому в том нет ничего удивительного, что на земле происходят войны, раз они первоначально имели место на небесах».

Образование во времена Ангеррана VII заключалось в изучении семи основных наук: грамматики, основы научных знаний, логики, отличающей истину от лжи, риторики в силу ее полезности для общественной и политической жизни, арифметики, «ибо без числа нет ничего», геометрии, науки измерений, астрономии, ибо она связана с богословием и теологией, и, наконец, музыки. Медицина, хотя и не значилась среди основных наук, считалась аналогом музыки, так как предметом ее изучения являлась гармония человеческого организма. История считалась наукой, ограниченной временными пределами. Как полагали, история человечества начинается с сотворения мира и будет тянуться до Второго пришествия, мечты рода людского. В этот период времени человек не выступает субъектом социального и нравственного прогресса, его целью является иной мир, а не улучшение существующего. В этом мире ему назначена постоянная борьба с самим собой, в которой он может добиться индивидуального совершенствования, но коллективный прогресс наступит только в конечном единении с Богом.

Люди во времена Ангеррана VII повышали свои знания, посещая проповеди, театральные представления, выступления менестрелей, а также читая получившие распространение книги (впрочем, этот источник знаний был доступен преимущественно богатым). Кроме Библии можно было приобрести рыцарские романы и бестиарии, а также книги по астрономии, географии, общей истории и истории церкви, праву, риторике, медицине, алхимии, воинскому искусству, музыке и по другим аспектам человеческой жизни. Во многих произведениях отдавалась дань аллегории. Даже события, описанные в Ветхом Завете, считались иносказаниями того, о чем говорится в Новом Завете. Аллегорические фигуры, имевшие отношение к различным аспектам христианской доктрины, — Жадность, Благоразумие, Вежливость, Гостеприимство, Любовь, Притворство, Благодеяние, Злоязычие, — то и дело встречались и в беллетристике, и в политических сочинениях.

Любимыми книгами в те времена считались произведения о короле Артуре и Бруте, о соперничестве греков с троянцами, об Александре Македонском и Юлии Цезаре, о Карле Великом и неустрашимом Роланде, служившем идеалом рыцаря-крестоносца, о любви Тристана и прекрасной Изольды. В 1392 году Менажье, шестидесятилетний состоятельный буржуа, живший в Париже, написал для своей молодой жены трактат о ведении домашнего хозяйства и благонравии. Из этого сочинения можно понять, что Менажье был хорошо знаком с Библией и, несомненно, хотя бы бегло знакомился с «Золотой легендой» Иакова Ворагинского, с «Житием святых» святого Иеронима, с трудами святого Августина, святого Георгия, Ливия, Цицерона, с «Романом о Розе», с «Гризельдой» Петрарки. Шевалье Жоффруа де ла Тур Ландри, написавший в 1371 году назидательные рассказы для дочерей, также был образованным человеком, раз упоминал в своем сочинении о библейских персонажах — Саре, Батшебе, Далиле, а также о Елене Троянской, Дидоне и Ипполите. Образованным людям средневековья были известны труды Овидия, Аристотеля, Птолемея, Галена и Гиппократа.

Становились известными и современные авторы. Стихи Данте ходили среди простого народа, и в 1373 году флорентийская синьория по просьбе жителей города учредила ежегодное проведение курса публичных лекций о творчестве Данте, выделив из городского бюджета сто флоринов для вознаграждения лектора, которому вменялось в обязанность рассказывать о творчестве великого итальянца ежедневно, за исключением религиозных праздников. Читать лекции поручили Боккаччо, составившему первую биографию Данте и переписавшему от руки его «Божественную комедию», чтобы подарить Петрарке.

В конце XIV столетия в Италии вышел в свет энциклопедический словарь, в котором нашлось место статьям о Ганнибале и Юлии Цезаре; еще там были две страницы о Данте, одностраничные сведения об Архимеде, Аристотеле, короле Артуре и вожде гуннов Аттиле, две с половиной колонки о Петрарке, одна колонка о Боккаччо, краткие упоминания о Чимабуэ и Джотто и три строчки о Марко Поло.


В 1346 году, когда Ангеррану VII было семь лет, его отец погиб в столкновении с англичанами. Пал ли он в сражении при Креси, в котором французы потерпели жестокое поражение, или в какой другой битве, доподлинно неизвестно. На время малолетства Ангеррана VII многочисленные поместья Куси по повелению короля были отданы в управление Жану де Нелю, сиру д’Оффмону, возглавлявшему королевский совет, и Матье де Руа, сиру д’Онуа, командующему французской пехотой и лучниками. Оба были влиятельными сеньорами в Пикардии, и их земли располагались вблизи поместий Куси. Опекуном и наставником Ангеррана был назначен его дядя Жан де Куси.

Попав в незавидную ситуацию, мать Ангеррана Екатерина Австрийская поспешила заключить соглашения с многочисленными братьями и сестрами своего погибшего мужа, имевшими при его жизни общую собственность. В результате они были утверждены во владении различными замками и поместьями, но Ангеррану все же досталась большая часть имений, включая земли Куси, Марль, Ла-Фер, Баусси-ан-Бри, Уази-ан-Камбрези с их городами и поселениями. В 1348 или 1349 году Екатерина Австрийская вышла замуж — возможно, по своему выбору или по настоянию родственников — за Конрада Магдебургского, то ли из германских, то ли из австрийских земель. Через год она умерла вместе со своим мужем, став жертвой страшного бедствия, охватившего всю Европу, и оставив Ангеррана сиротой.

Подошедшим до нашего времени сведениям, Екатерина уделяла большое внимание образованию сына, старалась дать ему «знания, полагающиеся при его положении в обществе», и изредка рассказывала ему о «высокой репутации и добродетелях его предков». Эти сведения почерпнуты из написанного в XVI веке очерка, посвященного династии де Куси, и, возможно, они всего лишь обычная для того времени дань уважения знатному человеку; но, быть может, Екатерина и в самом деле пеклась о сыне. Уместно сказать, что о детстве средневековых людей, вошедших в историю, ничего не известно, и детские годы Ангеррана VII не исключение. Для истории Ангерран VII стал известен с 1358 года: к тому времени ему исполнилось восемнадцать и он прошел посвящение в рыцари.


Рыцарское звание считалось знаком высокой чести и уважения в обществе. Высокая мораль, честь и долг почитались высшими добродетелями настоящего рыцаря, и хотя на практике эти побуждения в большинстве случаев оказывались иллюзией, рыцари считали себя истинно благородными и добропорядочными людьми. Рыцарство достигло расцвета во времена крестовых походов XII столетия, но так как оказалось, что рыцарская активность противоречит церковным установлениям, стало необходимым примирить рыцарство с христианским учением. С помощью бенедиктинских мыслителей установился рыцарский кодекс чести, обязавший рыцарей защищать церковные идеалы, справедливость, правое дело, вдов, сирот и всех угнетенных.

Посвящение в рыцарство было связано с торжественной церемонией, включавшей обряды очищения и причастия. Во время ритуала рыцарю на рукоятку меча клали какую-нибудь святую реликвию, чтобы при принесении клятвы рыцарем, когда он сжимал рукоять, его обет был услышан на небесах. Прославленный восхвалитель рыцарства Рамон Льюль, современник Людовика Святого, говорил, что «рыцарство живет в согласии с Богом».

Но, как и всякое предприятие, рыцарство не могло ограничиваться церковными наставлениями и установило собственные принципы и законы. Доблесть, мужество, сила и воинское искусство стали считаться самыми важными атрибутами настоящего рыцаря. Под влиянием куртуазности, обычаев придворного общества, рыцари становились более вежливыми, а по отношению к дамам — галантными. Грубо-примитивное отношение к женщине заменилось культом Прекрасной дамы. Непременным проявлением рыцарства считалась и щедрость, позволявшая, к примеру, сеньору призывать под свои знамена новых людей. Но щедрость, прославлявшаяся трубадурами и хронистами, надеявшимися и самим поживиться, приводила к безрассудному расточительству, а порой и к разорению.

Доблесть, мужество, сила и воинское искусство недаром считались самыми важными чертами настоящего рыцаря. Сражаться пешим или верхом в доспехах весом в пятьдесят фунтов, сшибаться на полном скаку с противником, держа горизонтально копье длиной в половину телеграфного столба, орудовать мечом или боевым топором, способным раскроить череп, или одним ударом отрубить руку, проводить полжизни в седле в любую погоду — такое времяпрепровождение было не для слабых, робких и неумелых людей.

Но как ни храбры были рыцари, неотъемлемой частью их жизни являлся страх. «Рыцари на войне постоянно испытывают страх», — писал в конце XIV столетия автор «Непобедимого рыцаря», биографического труда, героем которого являлся дон Перо Ниньо. В биографии дона Перо приведены и такие сведения: «Рыцари постоянно подвергают себя опасности, когда пускаются в приключения, которые могут стоить им жизни. А вот что ожидает их во время похода: вяленое мясо, черствый хлеб, сухое печенье, немного вина, да и то пока есть запасы, вода из меха или из повстречавшегося источника, ночлег в палатке или в наспех устроенном шалаше, сон в доспехах, враги на расстоянии полета стрелы. Едва забрезжит рассвет, побудка: „По коням! По коням!“. А бывает поспать и вовсе не удается: „Тревога! Тревога! К оружию!“ И, наконец, бой: „Стоять насмерть! Не отступать! Вперед! Тесни их! Тесни!“».

Ранения — неотъемлемая часть жизни рыцаря. В одном из сражений пущенная в дона Перо стрела «пришпилила его латный воротник к шее», но он не вышел из боя. «Несколько наконечников вражеских копий застряли в его щите, и это мешало ему больше всего». В другом сражении стрела из арбалета «пронзила ему обе ноздри, приведя его в изумление, но это замешательство длилось недолго». Он устремился вперед, получив множество ударов по голове и плечам, «отчего пронзившая ему нос стрела сотрясалась, причинив великую боль». Когда сражение кончилось, «щит дона Перо напоминал решето, меч оказался зазубренным, как пила, в его доспехах застряли сломанные наконечники неприятельских копий, и из пробитых ими отверстий сочилась кровь». Доблесть рыцарю давалась большой ценой.

Еще одним атрибутом рыцаря являлась верность сеньору, с которым рыцарь был связан клятвой — служить верой и правдой взамен на покровительство и поддержку. Такие особые отношения между сеньором и рыцарем уходили корнями в те времена, когда вассалитет был единственной формой управления государством. Но хотя рыцари и отличались преданностью сеньору и считали себя высоконравственными людьми, им ничего не стоило пойти на откровенную ложь: например, объявить себя союзниками города, к которому они подошли, а затем беспрепятственно ворваться в город и начать его грабить. При этом рыцари не считали себя обманщиками, ибо клятвы верности горожанам они не давали.

Рыцарство считалось универсальным орденом всех христианских рыцарей, транснациональной организацией, объединенной общей идеей, также, как в недалеком прошлом марксизм являлся учением рабочих всех стран. Рыцарство являлось военным союзом, в котором все рыцари полагались собратьями по оружию, хотя Фруассар, французский хронист и поэт XIV столетия, исключил из общего списка испанцев и немцев как недостаточно культурных и куртуазных.

Выполняя свое предназначение в жизни, «рыцарь обязан, — как писал в XII веке английский теолог Иоанн Салисберийский, — проливать кровь за братьев своих и отдавать за них, если потребуется, саму жизнь». Многие рыцари были готовы к этому, хотя, вероятно, больше из жажды битвы, чем из стремления исполнить долг. Радость боя была, например, присуща королю Богемии Иоанну Слепому. Он участвовал во всех европейских конфликтах, а в мирное время не пропускал ни единого проводившегося поблизости рыцарского турнира и в одном из них получил ранение, приведшее к слепоте. Впрочем, по словам подданных Иоанна, его покарал Господь, но не за то, что король снес в Праге старую синагогу, а за то, что его обуяла жадность после того, как в ее фундаменте он нашел клад и, по совету германских рыцарей, разорил гробницу святого Адальберта в Пражском соборе. Как союзник Филиппа VI Иоанн во главе пятисот рыцарей воевал с англичанами в Пикардии. В сражении при Креси он, хотя и ослеп к тому времени, настоял на своем участии в битве. Тогда двенадцать богемских рыцарей связали поводья коней и поместили королевского скакуна в середину. Тело Иоанна нашли среди его рыцарей, павших на поле боя, вместе со все еще связанными между собой лошадьми.

Участие в битвах для знатных людей являлось своего рода работой и, соответственно, возможностью обогатиться и стяжать себе славу. В мирное время, за неимением столкновений с внешним врагом, сражения с неприятелем заменяли рыцарские турниры. Такие турниры зародились во Франции, распространившись затем и в других европейских странах. Рыцарские турниры, поначалу считавшиеся боевой подготовкой к сражениям с неприятелем, постепенно обрели правила и, став регулярными, проявились в двух формах: поединке (когда два конных рыцаря сшибались посередине арены, стараясь ударом копья вышибить противника из седла) и схватке партий, в каждой до сорока человек. Противники сражались тупым оружием (копьями с плоскими деревянными наконечниками) или острым и в последнем случае могли получить ранение или даже лишиться жизни.

Турниры нередко длились недели, а в особых случаях — даже две. В день открытия рыцари разбивались на пары, затем наступало время рыцарских поединков, порой завершавшихся схваткой партий. Такие турниры привлекали множество зрителей, и не только богатых, но и простых людей. На турниры со всей округи также стекались, в надежде извлечь свою выгоду, многочисленные торговцы, шуты, проститутки и воры-карманники. Обычно в турнирах принимали участие примерно сто рыцарей, каждый с двумя оруженосцами, оружейником и шестью ливрейными слугами. Участие в турнире требовало от рыцаря специальной экипировки (стоимостью от 25 до 50 ливров) и наличие, помимо обычной дорожной лошади, боевого коня (стоимостью от 25 до 100 ливров). Рыцарь с малым достатком, потерпев поражение в поединке, мог разориться, ибо при неудаче был обязан отдать победителю своего коня и доспехи. Зато рыцарь, одержавший верх в поединке, получив эту добычу, мог ею распорядиться по своему усмотрению: оставить себе, вернуть за деньги побежденному противнику или продать на сторону.

Однако в связи с тем, что рыцарские турниры характеризовались насилием и тщеславием рыцарей, церковь и короли европейских стран выступали против их проведения — но впустую. Когда доминиканцы объявили турниры языческими и потому богопротивными представлениями, никто к ним не прислушался. Когда святой Бернар во всеуслышание заявил, что всякий, кто принимает смерть на ристалище, отправляется в ад, его угрозу оставили без внимания. Церковь приравняла смерть на турнире к самоубийству, одному из тяжких грехов, но и это не помогло. Людовик Святой осудил рыцарские турниры, а Филипп Красивый запретил их проводить в военное время, но и эти запреты не охладили пыл рыцарей, и турниры продолжали организовываться.

Нарядно одетые зрители на трибунах, флаги, развевающиеся по ветру, призывные звуки труб, парад участников рыцарского турнира, украшенные помпонами лошади, встающие на дыбы и грызущие от нетерпения удила, сверкание сбруи, переливы щитов, дамы, бросающие шарфы и отрывные рукава своим фаворитам, поклоны герольдов устроителю состязания, объявляющему правила и распорядок турнира, приветствия победителям — все это привлекало людей на рыцарские турниры, являвшиеся показателем воинского искусства и доблести рыцарей.

Но если участие рыцарей в различных турнирах, где они могли проявить свое мужество и блеснуть воинским мастерством, являлось реальностью, то куртуазная идеализированная любовь, порожденная культом Прекрасной дамы, являлась миром их грез. Это чувство понималось как любовь ради любви, как романтическая любовь, истинная физическая любовь и обязательно не связанная с надеждой обогатиться, и потому предметом этой любви выступала непременно замужняя женщина, ибо только незаконная связь не имела никакой иной цели, кроме любви.

Любовь к девушке куртуазной любовью фактически не считалась, ибо создавала непредвиденные проблемы; и к тому же девушки из знатных семей обычно выходили замуж, едва достигнув брачного возраста, и у них просто не было времени на романтические увлечения. Любовь к замужней женщине по сути являлась предосудительной, но рыцари идеализировали ее, считая единственно настоящей, а любовь в браке — неуместной и предназначенной лишь для продолжения рода.

В то же время куртуазная идеализированная любовь считалась призванной одухотворить человека, обязывала его вести добропорядочный образ жизни и делать все возможное для того, чтобы не запятнать честь и не скомпрометировать даму своего сердца. Рыцарь был обязан следить за собой в быту: чистить зубы, стричь ногти, опрятно и тщательно одеваться, а в обществе вести остроумный и увлекательный разговор, следить за своими манерами, не допускать грубости и надменности и не повышать голоса в присутствии дамы. Прекрасная дама вдохновляла рыцаря на победы в турнирах, способствовала укреплению его морально-волевых качеств, содействовала его воспитанию, и если принять во внимание эти соображения, то можно прийти к мысли о том, что куртуазная идеализированная любовь поднимала статус женщины до более высокого уровня, чем объекта сексуальных домогательств и производительницы потомства.

О куртуазной любви рассказывается в рыцарских романах средневековья. Сюжет этих произведений приблизительно одинаков: рыцарь влюбляется в прекрасную даму, она поначалу его любовь целомудренно отвергает, хотя рыцарь клянется ей в вечной верности и говорит о приближающейся кончине от безответной любви, но в конце концов героическими свершениями он завоевывает сердце прекрасной дамы, однако козни врагов приводят к трагическому концу.

Одним из наиболее известных подобных произведений является написанный в первой половине XIV столетия «Роман о кастеляне из Куси», насчитывающий 8266 стихотворных строк. Героем романа является не сеньор де Куси, а кастелян его замка рыцарь Рено. Этот рыцарь влюбляется в прекрасную даму, госпожу де Файель. Однако ее вероломный муж хитростью отправляет Рено в крестовый поход, в котором рыцарь совершает множество подвигов, но его жизнь прерывает отравленная стрела. Перед смертью Рено пишет возлюбленной прощальное письмо и просит преданного слугу набальзамировать свое сердце и передать его госпоже де Файель вместе с прощальным посланием и прядью ее волос. Однако шкатулка с этими доверительными предметами оказывается в руках ревнивого мужа, который повелевает из сердца рыцаря приготовить жаркое и подает это кушанье на ужин своей жене. Узнав, что она съела, госпожа де Файель клянется, что больше вовеки не притронется к пище, и в конце концов умирает, а ее муж отправляется в пожизненное паломничество, чтобы искупить тяжкий грех.

Рыцарские романы возводили нарушение супружеской верности в ранг единственной настоящей любви, хотя в реальности адюльтер считался не только тяжким грехом, но и преступным деянием. Если прелюбодеяние обнаруживалось, оно чернило жену и пятнало честь мужа, и потому оскорбленный муж мог убить как уличенную в измене жену, так и ее любовника. На самом деле куртуазная идеализированная любовь являлась литературной условностью и даже фантазией, предназначенной больше для разговоров, чем для воплощения в жизнь.

Как рассказывает Ла Тур Ландри, его друзья-рыцари не задумывались о куртуазной любви и верности даме. Когда однажды он путешествовал вместе с ними, все его друзья увивались за местными дамами, а когда их домогательства отвергали, они начинали ухаживать за другими, уверяя избранниц в страстной любви и давая лживые клятвы. Некоторые дамы им уступали, поверив обещаниям. По словам Ландри, некие три особы, рассказывая друг другу о своем страстном любовнике, неожиданно обнаружили, что это один и тот же клявшийся им в любви человек — Жан ле Менгр, сир де Бусико. Тогда эти женщины, сговорившись, втроем встретились со своим кавалером и попытались вывести его на чистую воду, но он нисколько не стушевался и пояснил, что когда встречался с одной из них, то в это время любил ее больше всех, что равно относится и к двум другим дамам, когда он встречался с ними.

Сам Ла Тур Ландри, состоятельный человек, принимавший участие во многих военных кампаниях, тем не менее более всего ценил семейную жизнь и пылал любовью к своей жене, воплощению красоты и добросердечности. Жена вдохновляла его, и он писал для нее стихи и баллады. О куртуазной любви, которая, по словам других рыцарей, вдохновляла их на подвиги, он даже не помышлял и здраво считал, что рыцари стремятся выиграть рыцарские турниры не во имя прекрасной дамы, а ради вознаграждения и собственной славы. Кроме того, он полагал, что куртуазная любовь может привести к преступлению и приводил в пример «Роман о кастеляне из Куси».

Но куртуазной идеализированной любви в повседневной жизни не следовали. В сороковых годах XIV столетия распространились слухи о надругательстве английского короля Эдуарда III над женой графа Солсбери. Хронист Фруассар рассказывает, что в 1342 году во время посещения замка Солсбери Эдуард III «воспылал страстной любовью» к прекрасной графине. Однако, видно, из уважения к жене английского короля Филиппе Фруассар не вдается в подробности встреч Эдуарда III и графини, а лишь повествует о рассуждениях короля после того, как графиня его отвергла, — о рассуждениях, обычных для куртуазной любви. «Если бы я был счастлив в любви, это принесло бы пользу всему королевству, ибо я стал бы более жизнерадостным, более возвышенным, более благодушным. Я бы приумножил рыцарские турниры, зрелища и пиры. Я стал бы даже более спокойным и одержал бы на поле брани больше побед».

Другой хронист, Жан ле Бель, бывший ранее рыцарем, пишет о домогательствах Эдуарда III к прекрасной графине Солсбери более обстоятельно. Согласно ле Белю, Эдуард III, уподобив графа Солсбери библейскому Урии, послал его в Бретань сражаться с французами, а сам, едва граф двинулся в путь, отправился в замок к его жене. Графиня снова отвергла притязания короля, и тогда он ее изнасиловал, «закрыв ей рот рукой, так что она смогла только пискнуть… а после совершения акта насилия король оставил ее лежать в бессознательном состоянии с сочащейся кровью из носа и изо рта». Эдуард III вернулся в Лондон подавленным, сообразив, сколь мерзкое деяние совершил, а графиня «больше не знала радости, так было у нее тяжело на сердце». Когда ее муж вернулся, она не возлегла рядом с ним, а когда он спросил, чем вызвана ее холодность, она ему рассказала о том, что случилось, «сидя на постели и заливаясь слезами». Граф решил навсегда уехать из Англии. Он отправился ко двору и заявил пэрам, что отказывается от всех земель и иных своих владений в стране при условии, что жена его не утратит свое приданое. Затем граф Солсбери пришел к королю и сказал: «Ты злодейским образом обесчестил меня и втоптал мое имя в грязь». После этого граф уехал из Англии, а пэры «все как один осудили своего короля».

Если авторы, писавшие рыцарские романы, и предпринимали попытки создать кодекс поведения настоящего рыцаря, они преуспели в этом не больше, чем другие ваятели, пытавшиеся изменить человеческую природу. Как сообщает хронист Жуанвиль, рыцари возглавлявшиеся Людовиком Святым, после взятия крепости Дамиетта в Египте в 1249 году занялись богохульством, грабежом и распутством. Тевтонские рыцари, совершавшие ежегодно набеги на земли необращенных в христианство литовцев, устраивали ради спортивного интереса охоту на беззащитных крестьян. Описанный в романах рыцарский кодекс чести был маской, прикрывавшей насилие, жадность и похоть, однако являлся тем не менее идеалом, каковым было и христианство, — идеалом, к которому человечество по сей день тянется, но дотянуться так и не может.

ГЛАВА 4 ВОЙНА

Первая военная кампания Эдуарда III, прерванная перемирием 1342 года, не принесла англичанам стратегического успеха в борьбе с французами. Единственную значительную победу они одержали в 1340 году в морском сражении в дельте Шельды близ Слюйса, порта во Фландрии, где французы сосредоточили около двухсот кораблей, набранных в Генуе и Леванте для вторжения в Англию. В результате сражения англичане разбили французский флот и установили господство над Английским каналом. Победа была одержана во многом благодаря новому оружию англичан.

Этим новым оружием стал лонгбоу — длинный лук, превышающий длиной рост человека. Англичане переняли этот лук у валлийцев и использовали это оружие еще при короле Эдуарде I во время войны с шотландцами. С дальнобойностью в 800 ярдов и скорострельностью от 10 до 12 стрел в минуту, превышавшей, по меньшей мере, впятеро скорострельность обычного лука, лонгбоу явил собою революционное оружейное новшество. Его стрелы в умелых руках поражали цель на расстоянии в 200 ярдов, и хотя пробивная сила была меньше, чем у обычного лука, непрерывный град стрел (за счет скорострельности) деморализовывал неприятеля. При подготовке к противостоянию с Францией Эдуарду III было необходимо компенсировать меньшую численность своих войск по сравнению с армией неприятеля превосходством в вооружении и тактике ведения боя. В 1337 году он запретил под страхом смерти все спортивные состязания, кроме состязаний в стрельбе из лука, и простил долги всем ремесленникам, изготовлявшим луки и стрелы.

Другим новшеством, появившимся в XIV столетии, стали пушки. Являвшиеся по существу еще экспериментальными образцами, эти орудия были гораздо менее эффективны, чем длинные луки, поставлявшиеся на вооружение в английскую армию. Изобретенные в 1325 году ribaud или pot de fer, как их называли французы, представляли собой небольшие железные пушки бутылочной формы, стрелявшие железными стрелами с треугольной головкой. Когда в 1338 году французы осаждали Саутгемптон, то при осаде этого города они использовали лишь одну пушку (ribaud), оснащенную сорока восемью стрелами.

В следующем году французы изготовили небольшое количество пушек с установленными на колесной платформе несколькими стволами, запальные отверстия которых располагались на прямой линии, что позволяло стрелять одновременно из всех стволов. Но снаряды этих орудий обладали малой пробивной силой. Англичане также использовали небольшие орудия, в частности в сражении при Креси, но они не нанесли противнику существенного ущерба, а при осаде Кале пробивная сила снарядов оказалась недостаточной для того, чтобы проломить крепостную стену. Позже, когда пушки начали отливать из бронзы или из меди и увеличили их размеры, орудия стали использовать для разрушения замковых ворот, равно как и мостов, но крепостные стены успешно противостояли этим орудиям еще в течение добрых ста лет.

В морском бою при Слюйсе, в котором английским флотом командовал сам король, главную роль сыграли английские лучники. Каждый английский корабль с солдатами на борту находился между кораблями со стрелками из лука. Лучники располагались на верхней палубе на специальной платформе, откуда вели залповую стрельбу. «Бой воистину был яростным и ужасным, — писал Фруассар, — ибо морское сражение гораздо более связано с риском, чем бой на суше, ведь на море при необходимости некуда отступить». Длинные луки сделали свое дело. Непрерывный град стрел сметал французов с палуб, и они потерпели жестокое поражение.

Никто из придворных не отважился сообщить Филиппу VI о разгроме французского флота. Тогда вперед вытолкнули шута, и он произнес: «Трусливые англичане! Они не осмелились вступить в абордажный бой с доблестными французами». Королю все стало понятно. Потом еще говорили, что рыбы после боя при Слюйсе выпили столько французской крови, что если бы Бог пожаловал им дар речи, они бы стали говорить по-французски.

Однако победа на море не принесла Эдуарду III стратегического успеха, ибо из-за недостаточной численности сухопутных войск он не мог повторить свой успех на французской земле. Ни голландцы, которых Эдуард считал своими союзниками, ни его тесть граф Уильям де Гин не встали на сторону англичан. Эдуарду пришлось, по настоянию папы, заключить с французами перемирие, но только на время.

Ради чего он воевал? Каковы были истинные причины войны, которая продолжилась даже в XV веке? Основной причиной этой войны, как и большинства войн вообще, послужило столкновение политических и экономических интересов. Эдуард III хотел установить полную верховную власть над Гиенью и Гасконью, частями Аквитанского герцогства, которое в XII веке перешло в собственность его предка Генриха II Плантагенета в результате женитьбы этого английского короля на Элеоноре Аквитанской. Французский король все еще сохранял власть над этими землями, руководствуясь положением «правителя и властителя» (superioritas et resortum), которое давало местным жителям право просить защиты и помощи у французских властей. Они этим правом нередко пользовались, что породило непрекращающийся конфликт между англичанами и французами.

Конфликт усугублялся важной ролью Гиени в экономике Англии. Гиень с ее плодородными землями, судоходными реками, длинной морской береговой линией и крупным портом Бордо, являлась главным районом в мире по производству вина. Англичане импортировали из Гиени вино и сельскохозяйственные продукты и экспортировали ткани и шерсть, получая при этом немалый доход от экспортных и импортных пошлин. Кроме того, оживленная торговля между Гиенью и Фландрией также приносила англичанам приличную выручку. Такое положение Францию не устраивало, и французские короли пытались военным или мирным путем восстановить свое господство над Аквитанией.


Эдуарду III было пятнадцать лет, когда он взошел на трон в 1327 году, двадцать пять лет — когда он начал воевать с Францией, и тридцать четыре года — когда в 1346 году он предпринял вторую попытку взять верх над противником. Эдуард III был статным, хорошо сложенным человеком с золотистыми, до плеч волосами, дополнявшимися усами и бородой, а по характеру доброжелательным и прямым, но в то же время тщеславным и своенравным, да и ничто человеческое ему было не чуждо. Выросший во враждебной среде людей, убивших его отца, и ставший свидетелем казни любовника своей матери Мортимера, пытавшегося захватить в стране власть, Эдуард III все же взошел на трон, не побитый превратностями судьбы. Практическую политику он понимал, но как править страной и смотреть в будущее, толком не знал. Стратегическим мышлением Эдуард III не обладал, но вполне имел качества, присущие правителю его времени: он любил охоту, рыцарские турниры, экстравагантные развлечения и мечтал о полководческой славе. О нем говорили, что он полон «детского простодушия» и «юношеского задора».

Когда Эдуард III назвал себя законным королем Франции и предъявил права на французский престол, считал ли он всерьез, что добьется цели, сказать затруднительно, но сама правомерность его намерений послужила (в понимании англичан) обоснованной и справедливой причиной начать войну с Францией. Справедливость войны служила залогом того, что Бог примет сторону тех, кто берется за правое дело. Справедливая война должна была стать одним из политических курсов, провозглашенных монархом, и иметь благую обоснованную причину выступить против несправедливых и даже преступных действий противника. Как еще в XIII веке заметил Фома Аквинский, справедливая война должна преследовать справедливые цели, но как и в чем они заключаются, мыслитель не уточнил. Однако он развил свою мысль в другом направлении: справедливой войне даже больше, чем помощь Бога, должно предоставляться «право извлечения прибыли» (право на грабеж, иными словами), ибо противник, ведя «неправедную войну», не имеет никаких прав на собственность, а прибыль в виде военной добычи — надлежащая награда за риск.

Эдуард III рассчитывал привлечь на свою сторону французских сеньоров, находившихся в вассальной зависимости от французского короля. Если он, а отнюдь не Филипп VI был законным королем Франции, сеньоры могли нарушить присягу, данную французскому королю, и перейти на сторону Эдуарда. В XIV веке вассальные отношения складывались между людьми, а не между человеком и государством, и владелец герцогства или графства обладал почти автономной властью, что позволяло, к примеру, проанглийски настроенным властителям Нормандии и Бретани поддерживать притязания Эдуарда на французский престол и, в частности, не препятствовать высадке его войск на своей территории. Береговая линия Нормандии и Бретани служила англичанам для высадки войск в течение примерно сорока лет, а Кале, захваченный после сражения при Креси, служил той же цели и в XV веке.

В Бретани не затихала борьба между двумя претендентами на власть в герцогстве, а также между двумя непримиримыми партиями, одна из которых держала сторону Франции, а другая поддерживала английского короля, и Франция вечно подвергалась опасности вторжения англичан. Побережье Бретани было открыто для английских судов, английские гарнизоны стояли на бретонской земле, а бретонская знать открыто поддерживала Англию. Бретань являлась французской Шотландией, взрывоопасным районом, настроенным против центральной власти, и как шотландцы искали союза с Францией, так и бретонцы пытались использовать англичан в борьбе с французской короной.

В Бретани после смерти последнего герцога в 1341 году преемниками считались его единоутробный брат Жан де Монфор и племянница Жанна де Пантьевр. Монфор поддерживал англичан, а Жанна уступила права на власть в герцогстве своему мужу Карлу де Блуа, племяннику Филиппа VI, стоявшему на стороне французского короля.

Карл вел аскетический образ жизни, отличался предельной религиозностью и познавал веру смирением плоти. Подобно Томасу Бекету, он носил нестираную одежду, кишевшую вшами, в обувь клал камешки, а спал на соломе рядом с кроватью жены. После его смерти обнаружили, что под доспехами он носил власяницу, превратившую его тело в сплошную рану. Хотя Карл и вел благочестивую жизнь, он обвинял себя в порочности, гордыне и страстности и даже в плотских грехах. Полный раскаяния, он усыновил внебрачного сына Жана, дав ему свое имя. Карл жалел бедных людей и уменьшал налоги. Простые люди считали его святым, и когда однажды зимой он отправился босиком к бретонской святыне, дорогу туда устлали соломой и одеялами, но он изменил маршрут и сбил себе ноги в кровь, в результате чего долго не мог ходить.

Однако благочестие Карла не мешало ему проявлять жестокость в борьбе за власть в герцогстве. Когда он осаждал Нант, то, воспользовавшись метательными машинами, запустил в город головы тридцати захваченных в плен сторонников де Монфора. Взяв Кемпер после упорного сопротивления неприятеля, он предал смерти две тысячи защитников города, не пощадив даже женщин. Согласно военной практике того времени, осажденные могли сдаться на оговоренных условиях, но если они дрались до конца, то не могли рассчитывать на пощаду, и, видимо, Карл, отдавая жестокий приказ, не чувствовал угрызений совести. Перед штурмом Кемпера Карла предупредили, что ожидается наводнение и со штурмом лучше повременить, но он отказался изменить принятое решение, заявив: «Разве не Бог повелевает стихией?» Когда городом овладели до наводнения, задержку бедствия сочли за чудо, обязанное обращением Карла к Богу.

Когда Карл взял в плен Жана де Монфора и отправил в Париж как пленника Филиппа VI, жена де Монфора во всеуслышание заявила, что ее муж воспринял выпавший на его долю удел «как несгибаемый человек с сердцем льва». После пленения де Монфора во главе его партии встала его жена. Графиня объезжала город за городом, поднимала дух сторонников и призывала их присягнуть на верность своему трехлетнему сыну. «Не горюйте о своем господине, которого вы потеряли. Он всего-навсего человек», — говорила она, добавляя, что у нее достаточно средств, чтобы продолжить борьбу. Графиня увеличила численность гарнизонов в подвластных ей городах, снабжала их продовольствием, председательствовала на военных советах, занималась дипломатическими сношениями и вела переписку с нужными людьми, отличавшуюся не только дельными мыслями, но и изяществом слога.

Когда Карл де Блуа осаждал Энбон, графиня де Монфор возглавила защитников города. Верхом на коне и в полном вооружении она разъезжала по улицам, воодушевляла солдат и приглядывала за женщинами, которым повелела укоротить юбки и таскать камни и горшки с кипящей смолой к крепостным стенам города. Наконец, выбрав время, она возглавила отряд рыцарей, прошла вместе с ними по известному только ей потайному ходу и, оказавшись в тылу неприятеля, уничтожила большую часть его войска; Карлу де Блуа пришлось отступить. Графиня де Монфор продолжила борьбу за власть в герцогстве и после смерти своего мужа, которому, переодевшись, удалось бежать из тюрьмы, чтобы уйти в мир иной, едва добравшись до дома.

Когда в 1346 году Карл де Блуа попал в плен и в итоге оказался в английской тюрьме, во главе его партии встала его жена Жанна де Пантьевр, не менее решительная особа, чем жена де Монфора. Война за власть в Бретани продолжилась с новой силой. Однако, видно, превратности жизни, лишения, взятый на себя тяжкий труд и утраченные иллюзии привели графиню де Монфор к помешательству, и ее заключили в замок Тикхилл, где она провела тридцать лет.

Карл де Блуа, проведя в тюрьме девять лет, в конце концов откупился, заплатив за свою свободу, по разным данным, тридцать пять, сорок или семьдесят тысяч экю. Он был готов пойти на уступки и вступить в переговоры с противником, но его воинственная жена не собиралась отказываться от власти. Карл де Блуа продолжил борьбу и в итоге пал на поле сражения. Его причислили к лику святых, но затем папа Григорий XI отменил это решение по просьбе младшего де Монфора, уверявшего, что, если бретонцам навяжут мысль, будто он победил святого, его сочтут узурпатором.


Французы и англичане боролись также за верховенство во Фландрии, города которой в XIV столетии являлись главными европейскими торговыми центрами, где итальянские ростовщики и банкиры держали свои представительства, приносившие немалую прибыль. Доходы от развитой текстильной промышленности обогащали местных предпринимателей, купавшихся в роскоши. Жанна, жена Филиппа Красивого, во время посещения Брюгге с удивлением заявила: «Я думала, что буду здесь единственной королевой, а им в городе нет числа».

Хотя Фландрия являлась французским леном, ее жители были связаны экономическими узами с Англией, ибо зависели от поставок английской шерсти. «Все население мира, — писал Матфей Вестминстерский, — согревается в холода английской шерстью, из которой во Фландрии шьют одежду». Непревзойденная по своему высокому качеству и расцветке одежда, изготавливавшаяся фламандцами, пользовалась устойчивым спросом даже в странах Востока. Швейное производство являлось главным во Фландрии, от него зависело благосостояние населения, и англичане, поставлявшие во Фландрию шерсть, старались использовать этот рычаг для установления своей власти в стране.

Фламандские промышленники, купцы и рабочие, исходя из собственных интересов, стояли на стороне Англии, а знать во главе с графом Фландрии Людовиком Неверским была настроена профранцузски. Двор Людовика был устроен по образцу двора французского короля, фламандская знать роднилась с семьями французских аристократов, фламандские юноши учились в Париже, Реймсе и Лане, да и основным языком Фландрии являлся французский.

Однако положение рабочих на швейных фабриках было тяжелым, и в 1302 году вспыхнуло восстание в Брюгге. Подавить восстание поручили отряду французских рыцарей, усиленному пехотой. Приблизившись к расположению неприятеля, занявшего позиции близ Куртре, рыцари решили, что самостоятельно одолеют противника и, чтобы лишь самим пожать славу, повелели пехотинцам ретироваться. Однако они не знали, что повстанцы, образовавшие народное ополчение, по-своему подготовились к бою: вырыли на месте будущего сражения широкие и глубокие рвы, заполненные водой, и прикрыли их ветками. Эти рвы вместе с естественными ручьями образовали целую систему водных преград. И рыцари угодили в ловушку. Когда они перешли в наступление, их лошади падали в рвы, и всадники вместе с ними оказывались в воде. За ними валились в рвы рыцари, подпиравшие первых сзади, и в воде образовалось жуткое нагромождение тел. Ополченцы пронзали их пиками, как рыбу острогой, превратив бой в побоище. После боя с трупов содрали семьсот золотых шпор (отсюда и другое название этой схватки — Битва золотых шпор) и выставили в храме на всеобщее обозрение. Потеря столь большого числа французских аристократов понудила Филиппа Красивого разослать по Фландрии комиссионеров, чтобы пополнить ряды дворянства за счет состоятельных буржуа, готовых раскошелиться за оказание подобной милости.

Французское рыцарство исходом сражения при Куртре обескуражено не было, да и презрительное отношение к вооруженным простолюдинам не изменилось. Исход битвы был воспринят как неудачное стечение обстоятельств, не более того. Действительно, когда спустя двадцать пять лет во Фландрии вновь поднялось восстание, рыцари наголову разбили повстанцев в сражении при Канеле. Тем не менее властям следовало задуматься о причинах повторяющихся народных волнений, плюс, несомненно, о том, что люди, вооруженные пиками, представляют собой грозную силу, — но этими размышлениями пренебрегли.

Филипп VI делал все возможное для того, чтобы изолировать Фландрию от влияния англичан, что противоречило интересам фламандских промышленных городов во главе с Гентом. В результате против правителя Фландрии, защищавшего интересы французского короля, поднялось восстание гентских купцов и ремесленников, поддержанное другими крупными фламандскими городами. Восстание возглавил Якоб ван Артевельде, представитель богатых городских классов, полагавший, что пришло время буржуазии сменить у власти аристократов. (Это не мешало его притязаниям на аристократический образ жизни. Его сыновья присвоили себе дворянские титулы, старший взял себе в жены аристократку, да и дочь вышла замуж за дворянина.) В 1339 году Артевельде разбил войско графа Фландрии и вынудил того укрыться во Франции, а сам пришел к власти в стране.

Тем временем Эдуард как король страны, поставлявшей шерсть для фламандской промышленности, оказывал давление на фламандские власти, рассчитывая получить на территории Фландрии надежный плацдарм для войны с французами. Фламандские промышленники приветствовали союз с англичанами, да и Артевельде связывал свое будущее с этим союзом. Воспользовавшись тем, что Эдуард III объявил себя законным королем Франции, Артевельде в 1340 году подписал с Эдуардом предложенный тем договор о сотрудничестве, не сообразив, что английскому королю этот договор был необходим лишь на время, чтобы закрепиться во Фландрии.

Артевельде был человеком крутого нрава. Однажды, когда он повздорил с неким фламандским рыцарем, то ударом кулака сшиб его с ног на глазах Эдуарда III. Выполняя условия договора, Артевельде финансировал военные операции английского короля в борьбе против Франции, а затем пошел еще дальше. Он предложил, чтобы в будущем правителем Фландрии — вместо Людовика Мальского, старшего сына и наследника графа Фландрии — стал старший сын Эдуарда принц Уэльский (позже известный как Черный принц). Фламандские города эту инициативу не поддержали. Фламандцы посчитали немыслимым лишить наследства законного преемника графа Фландрии в пользу английского принца. Кроме того, к тому времени папа под давлением Филиппа VI отлучил фламандцев от церкви за измену законному королю, что принесло убытки предпринимательству. Политика Артевельде вызвала возмущение, к тому же его стали подозревать в присвоении государственных денег.

«Фламандцы начали роптать на действия Якоба», — писал хронист XIV столетия, и когда Артевельде однажды ехал по Генту, «убежденный в своем величии», вокруг него стала собираться толпа, не отстававшая от него и громогласно требовавшая отчета о расходовании государственных денег. Добравшись до дома, перепуганный Артевельде закрыл ворота, двери и окна, чтобы не слышать хор негодующих голосов. Наконец, «смирившись», он подошел к одному из окон и, открыв его, дал обещание, что на следующий день предоставит полный отчет о произведенных им тратах за все девять лет правления. Толпу его обещание не устроило. Все, как один, закричали: «Выйди сейчас же к нам и незамедлительно отчитайся за потраченные тобой казенные деньги». Испугавшись, Артевельде закрыл окно и попытался улизнуть из дома через заднюю дверь, чтобы укрыться в церкви. Скрыться Артевельде не удалось. Взломав двери, разъяренная толпа ворвалась в дом и расправилась с ним на месте. Так в июле 1345 года фортуна отвернулась от правителя Фландрии.

После этих событий представители фламандских городов отправились в Англию, чтобы умиротворить Эдуарда III, разгневанного гибелью Артевельде. Уверив английского короля, что они по-прежнему его поддерживают, фламандцы сделали предложение, позволявшее представителю английского королевского дома управлять Фландрией, не лишая наследства законного преемника графа Фландрии. Предложение предусматривало выдать замуж Изабеллу, тринадцатилетнюю дочь Эдуарда, за четырнадцатилетнего Людовика Мальского, находившегося под опекой фламандской общины. Эдуард согласился принять предложение, однако Людовик, как впоследствии выяснилось, хранил верность французскому королю и от брака с английской принцессой категорически отказался. Когда два года спустя Эдуард решил объявить о помолвке своей дочери и Людовика, жених бесследно исчез, что косвенно, но достаточно основательно сказалось на судьбе Ангеррана VII.


Современники Эдуарда III считали его слабым правителем, не в пример французскому королю. Виллани, флорентийский хронист и государственный деятель, называл Эдуарда «il piccolo re d’Ingliterra» («английским малышом»). Весьма сомнительно, что Эдуард III в действительности намеревался завоевать Францию. Средневековые войны между европейскими странами имели конечной целью не завоевание враждебной страны, а захват власти в этой стране путем нанесения ей достаточного ущерба. Если бы Эдуард овладел Гиенью и обосновался во Фландрии и Северной Франции, его цель прийти к власти во Франции уже не показалась бы нереальной.

На войну требовались немалые деньги, и Эдуард III взял кредиты во флорентийских банкирских домах Барди и Перуцци. По свидетельству Виллани, Эдуард получил кредит от шестисот до девятисот тысяч золотых флоринов в банке Барди и от четырехсот до шестисот тысяч золотых флоринов в банкирском доме Перуцци, рассчитывая погасить займы за счет налоговых поступлений от продажи английской шерсти. Однако расплатиться с кредиторами он не сумел, что привело к их банкротству. Банкирский дом Перуцци обанкротился в 1343 году, годом позже пал и банкирский дом Барди, что привело к банкротству третьего флорентийского банкирского дома — Аччаюоли. В результате этих банкротств промышленное производство и торговля пришли в упадок, и когда в 1347 году во Флоренции и Сиене вспыхнул ужасный голод, за которым последовала чумная эпидемия, все эти страшные народные бедствия были расценены как наказание Божье.

Достать на продолжение войны деньги Эдуарду III было немыслимо без решения из состоявшего из представителей трех сословий парламента. В то время европейское средневековое общество подошло к становлению денежной экономики. Если раньше вооруженные силы состояли из людей, ставших солдатами в силу принятого на себя обязательства перед господином и возвращавшихся после краткосрочной службы домой, то теперь набирать солдат в армию приходилось за деньги. Однако к тому времени в государстве, находившемся на стадии становления, еще не сложился систематический способ финансирования военных кампаний. Монарх в поисках денег прибегал к займам, которые был не в состоянии возместить, что вынуждало повышать налоги и обесценивать деньги.

Правда, военные расходы при удачном итоге военных действий в той или иной мере покрывались захваченными у противника ценностями. Кроме того, с успехом практиковался захват пленников с целью получения выкупа. По словам французского историка Жюля Мишле, рыцарская война, как и рыцарская любовь, была double et louche — двойственной и двусмысленной. Практика не соответствовала целям войны. Рыцари шли на войну ради славы, а на самом деле — ради наживы.

В 1344 году Эдуард III известил английский парламент о нарушении перемирия с французским королем Филиппом VI и попросил «высказать свое мнение» по поводу сложившейся ситуации. Палата лордов и палата общин высказались за окончание войны разгромом противника в победоносном сражении или почетным миром. Для заключения мира предлагалось воспользоваться посредничеством папы или других влиятельных лиц, а если попытка достигнуть мира успехом не увенчается, «решить дело на поле битвы».

В 1345 году парламент разработал порядок формирования армии и предложил его королю. Согласно этому предложению, землевладельцу с годовым доходом в 5 фунтов полагалось отрядить в армию лучника, землевладельцу с годовым доходом в 10 фунтов — конного копьеносца, с годовым доходом в 20 фунтов — двух конных копьеносцев, с доходом в 25 фунтов и более — тяжеловооруженного всадника. Графствам и городам полагалось направить в армию лучников согласно разработанной разнарядке, а реализация всей системы набора армии возлагалась на шерифов и других должностных лиц.

Согласно тому же решению, предлагалось реквизировать все английские корабли для транспортировки во Францию людей, лошадей, продовольствия, фуража, а также необходимых материалов и оборудования для изготовления стрел и другого оружия. Максимальная грузоподъемность одномачтовых кораблей с прямоугольным парусом доходила до 300 тонн, но большинство судов были маленькими, грузоподъемностью от 30 до 50 тонн.

В армию набирали обещанием богатой добычи и помилованием преступников, объявленных вне закона; с этой же целью английские власти разжигали антифранцузские настроения, зародившиеся после нападения французов на Портсмут, Саутгемптон и другие английские приморские города. Не преминули довести до народа и то немаловажное обстоятельство, что Эдуард объявил себя законным королем Франции, указав на справедливость и состоятельность притязаний, которым противодействуют безнравственные французы. Кроме того, английские власти, запугав население французским вторжением, разместили вдоль южного побережья страны сигнальные станции, между ними поставили караулы, а в море наладили патрулирование.

В июле 1346 года Эдуард III продолжил войну с французами. Вместе со своим пятнадцатилетним сыном, принцем Уэльским, он пошел морем в Нормандию во главе армии, состоявшей из четырех тысяч всадников в тяжелом вооружении, десяти тысяч лучников и отряда пехотинцев, набранных в Ирландии и Уэльсе. (Другое войско, ранее посланное в Бордо, уже воевало с французами на границе Гиени.) Эдуард высадился на полуострове Котантен, поручив непосредственное командование экспедиционными силами Годфри д’Аркуру, пообещавшему, что англичане не встретят сопротивления, ибо герцог Нормандии со своим войском пребывает в Гиени, чтобы дать отпор неприятелю, а простые нормандцы воевать не умеют, и потому англичан ждет большая добыча, тем паче что нормандские города не защищены крепостными стенами. Хотя, по словам Фруассара, главное желание Эдуарда заключалось в сражении с неприятелем, король благосклонно отнесся к обещанию д’Аркура.

Нормандия была богатой страной, и англичане не видели надобности запасаться на долгий срок продовольствием, тем более что местные жители перед приходом неприятельских войск «покидали свои дома, оставив продовольственные припасы, в том числе зерно в амбарах и на корню. До этого на их землю не ступали вражеские солдаты, и простые нормандцы не имели представления о войне». Только в Кане горожане совместно с отрядом рыцарей под командованием коннетабля графа д’Э оказали англичанам сопротивление, но были быстро разбиты, ибо город не был защищен крепостными стенами. Д’Э попал в плен и вместе с другими пленниками и захваченной англичанами военной добычей был препровожден в Англию, чтобы ждать, когда его выкупят. По существу не встречая сопротивления, англичане продвигались от города к городу, опустошая все на своем пути, захватывая скот и дорогостоящие товары и отправляя в Англию пленников, способных заплатить выкуп; при этом солдаты не обращали внимания на окрики офицеров и при всякой возможности набивали себе карманы.

Когда английское войско стало продвигаться к Парижу, вдоль берега Сены, Филипп VI, не предпринимавший до того никаких встречных действий, наконец оставил Руан, где он находился, и направился в Париж по другому берегу Сены. Когда Филипп возвратился в столицу, Эдуард вошел в Пуасси, городок в двадцати милях западнее Парижа. Пока английский король в алой мантии, отделанной горностаем, пировал в середине августа, отмечая праздник Благовещения, его солдаты обирали и жгли близлежащие села. Зарево этих пожаров было видно в Париже, и, как писал французский хронист Жан де Венет, «это ужасное зрелище мог видеть любой, поднявшись на одну из парижских башен».

Тем временем Филипп VI издал указ о призыве в армию в районах боевых действий всех, кто может носить оружие. Указ основывался на обязанности французов «защищать страну и корону». Предполагалось, что указ вступит в силу только в том случае, если аристократы не смогут сами дать отпор неприятелю. Королевский указ доводился до сведения населения глашатаями на деревенских площадях и базарах. Указ также предписывал городам принять меры для укрепления армии. Обычно в подобных случаях одни города направляли в армию необученных пехотинцев, от которых, как правило, толку не было, другие вносили в королевскую казну деньги, на которые можно было набрать наемников, знающих военное дело.

Солдаты, направлявшиеся в войска городами, содержались за счет самих горожан из расчета количества домов в городе и в зависимости от благосостояния города. В некоторых районах каждые сто домов были обязаны содержать одного солдата в течение года. В бедных районах одного солдата содержали от двухсот до трехсот домов. В 1337 году Руан отправил в войско двести пехотинцев, Нарбонна — сто пятьдесят лучников, Ним — девяносто пять тяжеловооруженных всадников. При определении количества рекрутов, направлявшихся в армию, французские города, земли и лены вели нескончаемые переговоры с властями, ссылаясь на свои привилегии и права. Герцоги, графы и бароны, подобные де Куси, содержали солдат за свой счет, хотя их расходы должен был возмещать король.

Жалование рыцарей и оруженосцев знатного происхождения, как и жалование солдат, во французской армии было строго определенным. В сороковых годах XIV столетия рыцарю-баннерету, рыцарю-вассалу и конному оруженосцу, платили соответственно 20,10 и 6–7 су в день. При выплате жалования и денег для поддержания войскового хозяйства принимались меры к тому, чтобы эти средства соответствовали реальному положению дел. Для этого периодически, обычно раз в месяц, назначенные королем чиновники производили проверки, следя, к примеру, затем, чтобы вместо припрятанных здоровых и выносливых лошадей не продемонстрировали кляч с целью получить деньги на их замену. Чиновники следили также за тем, чтобы жалование раздавали честно, наличными, а не натурой с армейских складов. Во французской армии с ее недостаточно оформившейся структурой командных должностей явно недоставало. Кроме короля, возглавлявшего армию, в командный состав входили коннетабль, своего рода глава военного управления, и два маршала с широкими полномочиями, а все значительные решения принимались военным советом.

Рыцари сражались в доспехах, защитном вооружении. Доспехи, снабженные многочисленными ремешками и пряжками, надевали в зависимости от сложившейся ситуации, чаще непосредственно перед боем. В начале XIV столетия вошли в употребление цельнометаллические доспехи, дополнившие кольчугу, проницаемую для стрел. Цельнометаллические доспехи состояли из кирасы (нагрудника), набедренника и лат, прикрывавших руки и ноги. Доспехи надевались поверх шерстяной рубахи и надетой на рубаху кольчуги. Поверх доспехов надевалась короткая кожаная куртка с гербом для отождествления рыцаря. Голову защищал от ударов шлем, снабженный подвижным забралом для защиты лица. Доспехи были тяжелыми (один только шлем весил от семи до одиннадцати фунтов), зато щит — небольшим и способствовал свободе маневра.

«Ужасный змей в железном коконе» — так неизвестный автор отозвался о рыцаре в одной средневековой поэме. Конный рыцарь в бою, хотя под ним и было высокое, предназначенное для боя седло, в действительности чаще всего стоял, опершись ногами на стремена, и старался своим оружием поразить окружавших его врагов. Рыцарь начинал сражаться копьем, чтобы сшибить противника с лошади, при этом с одного бока у него свисал меч, а с другого — восемнадцатидюймовый кинжал. У рыцаря было и другое оружие — применявшийся как копье длинный меч, пристегнутый к седлу или отданный на время оруженосцу, а также боевой топор и булава с шарообразным утолщением на конце (любимое оружие сопровождавших армию епископов и аббатов, ибо булава не подпадала под запретное для священнослужителей правило «разить острием меча»). Боевой конь, носивший всю эту тяжесть, был и сам защищен доспехами, прикрывавшими нос, грудь и крестец. Если лошадь падала, то упавшему вместе с ней рыцарю, облаченному в увесистые доспехи, требовалось немало усилий, чтобы подняться на ноги.

Тактика ведения боя на континенте была простой: конные рыцари шли в атаку, стремясь разгромить противника, при этом в отдельных случаях их поддерживали пехотинцы и лучники, к которым рыцари относились с пренебрежением. А вот в войне англичан с шотландцами обнаружилось, что пешим солдатам, вооруженным длинными луками и обученным держать строй, вполне по силам отбить наступление конных рыцарей, поражая их лошадей. Французское рыцарство не признавало серьезной роли в войне простого народа, хотя норманнам в XI столетии удалось завоевать Англию при содействии лучника, поразившего короля саксов Гарольда II в глаз.

Правда, французы вовсе не отказывались от лучников и набирали в свои ряды генуэзцев, профессионально изготовлявших луки и арбалеты, но все же они считали, что бой должен происходить в непосредственной схватке между людьми, и потому метательные снаряды вызывали у них презрение. Первый лучник, согласно песне XII столетия, был «трусом, побоявшимся приблизиться к неприятелю». Тем не менее в 1328 году в сражении при Касселе французы прибегли к помощи арбалетчиков и одержали победу.

Арбалет, стальной лук, стянутый тетивой и прикрепленный перпендикулярно к деревянному ложу, стрелял снарядами огромной пробивной силы, но был увесистым и громоздким, и на марше арбалеты с запасом стрел — по пятьдесят на каждого арбалетчика — перевозились в повозках. Арбалеты обычно использовали при осаде вражеских городов для поражения защитников города, занимавших позиции на крепостных стенах. В открытом бою ряды арбалетчиков могли смять конные рыцари. Арбалеты обладали столь ужасной пробивной силой, что в 1139 году церковь запретила их применение, но этим оружием по-прежнему продолжали пользоваться.

Конные рыцари, закованные в цельнометаллические доспехи, считали себя непобедимой, внушающей ужас силой, а к пехотинцам, набранным из простого народа, относились с пренебрежением. Рыцари полагали, что в бою на простолюдинов положиться нельзя. Конечно, без них было не обойтись — куда же без конюхов, носильщиков, фуражиров? — но вот в бою простолюдины, вооруженные пиками, при первой опасности беспорядочно отступают. Такое суждение не являлось снобизмом, а отражало реальность: простых людей военному делу не обучали, и потому в схватке проявить себя с положительной стороны они не могли. В средневековье не было эквивалента римского легиона. В городах существовали отряды стражников, но защитить город от неприятеля самостоятельно они не могли. В любое время разница между армией и толпой заключается в боевой выучке первой, но в XIV веке простые люди военную подготовку не получали. Пехотинцев-простолюдинов презирали за неэффективность в бою, но они были неэффективны по причине того, что их презирали.


Двадцать шестого августа 1346 года между англичанами и французами произошло сражение при Креси, городке в Пикардии, находившемся в тридцати милях от побережья. Это сражение англичанами не планировалось. Узнав, что французский король в результате призыва в армию собрал крупное войско, Эдуард решил уклониться от сражения с неприятелем, по крайней мере, до той поры, пока не обеспечит себе путь к отступлению, если в том возникнет необходимость. Так и не дойдя до Парижа, Эдуард двинулся на северо-запад, к морю, чтобы предположительно добраться до Фландрии, где стояли английские корабли. Если его намерения были таковыми в действительности, то навряд ли они могли возвести его на французский престол.

Французская армия ускоренным маршем устремилась навстречу противнику, чтобы перехватить англичан, пока они не достигли моря. Заметив французов и придя к мысли, что боя не избежать, Эдуард занял позицию на широком холме вблизи городка Креси. Французские рыцари не сомневались в своей победе и еще перед битвой рассуждали о том, кого из известных английских рыцарей они возьмут в плен. Только Филипп VI, «мрачный и озабоченный», не разделял общей уверенности в победе.

Французы подошли к будущему полю сражения к четырем часам пополудни, попав на марше под дождь; это привело к тому, что тетива арбалетов, которыми были вооружены наемники-генуэзцы, намокла, что сказалось на готовности этого оружия к бою. Да и вся готовность французов к схватке оставляла желать много лучшего. Плана сражения французы не разработали, войско было неуправляемо, дисциплина отсутствовала, а французские рыцари отличились лишь своей бравадой и бесшабашностью.

Перед началом сражения французскому королю посоветовали отложить бой на день, ибо войско устало за время долгого перехода. Филипп VI приказал авангарду немедленно отступить, но его приказ не был выполнен. В авангарде французского войска находились арбалетчики-генуэзцы, и предполагалось, что они первыми вступят в бой, чтобы обрушить град стрел на позиции неприятеля и тем самым нарушить его боевой порядок. Однако этого не случилось. Не дав арбалетчикам вступить в бой, французские рыцари устремились на вершину холма. И тогда за дело взялись английские лучники. Не выдержав града стрел, генуэзцы повернули назад, бросая оружие и мешая своим рыцарям наступать. Увидев, что генуэзцы бегут, то ли Филипп, то ли его брат граф Алансонский вскричал: «Убейте этих мошенников, что на нашем пути!» Французы предпринимали одну атаку за другой, но все их усилия были тщетными: английские стрелки, вооруженные длинными луками, стойко держали строй, сея смерть среди нападавших. Отбив атаки французов, англичане сами перешли в наступление силами лучников, рыцарей и вооруженных палками пехотинцев. Англичан поддерживали валлийцы, которые добивали ножами врагов, получивших ранения и неспособных выйти из боя. Сражением, находясь на холме, руководил Эдуард, а принц Уэльский сражался во главе рыцарей. Сражение продолжалось до позднего вечера. В конце боя Филипп VI получил ранение, и граф д’Эно, взяв его коня под уздцы, увел короля с поля боя, попытавшись его утешить: «Сир, не падайте духом!» В сопровождении свиты из пяти человек король доскакал до ближайшего замка. На стук в замковые ворота отозвался дворецкий, поинтересовавшийся, кто стучит. «Немедленно открывай! — ответил король. — От этого зависит судьба Франции».

Французы в сражении при Креси потерпели жестокое поражение, потеряв убитыми четыре тысячи человек. Вероятно, среди погибших был и Ангерран де Куси VI, а вот с полной определенностью можно сказать, что в этом сражении погибли брат короля граф Алансонский, граф Фландрии Людовик Неверский, граф де Сен-Поль, граф де Сансерр, герцог Лотарингский, король Майорки и наиболее известный из всех павших на поле боя король Богемии Иоанн Слепой, чей шлем с тремя страусиными перьями и девизом «Я служу» (Ich dien) принц Уэльский забрал себе. Карл, сын Иоанна, менее опрометчивый, чем отец, вовремя оценив обстановку, покинул поле брани до окончания боя.

Французы проиграли сражение при Креси не потому, что проявили меньшую храбрость, чем неприятель. Они уступили англичанам в организованности. Англичане — рыцари, стрелки излука и пехотинцы — действовали в бою слаженно, согласованно, сообразно разработанной ими тактике.

В средневековье преследование разгромленного противника в стратегические планы победителей не входило, и потому, вероятно, немного ошеломленный своей победой, Эдуард даже не попытался развить успех. После сражения англичане весь день подсчитывали и опознавали убитых, хоронили с почетом погибших аристократов и определяли выкуп за знатных пленников. После этого Эдуард, несмотря на то, что объявил себя законным королем Франции, потерял интерес к Филиппу, укрывшемуся в Амьене. Держась побережья, Эдуард повел свое войско к Кале, французскому порту на берегу пролива Па-де-Кале. Встретив упорное сопротивление неприятеля, англичане осадили Кале и увязли в этой осаде на целый год.

Поражение французского рыцарства при Креси постепенно привело к серьезным последствиям. Хотя поражение это не обернулось крушением французской монархии, оно подорвало доверие к государственной власти, а когда король в очередной раз увеличил налоги, и вовсе вызвало народное возмущение. С этого времени также началось умаление веры в способность аристократов управлять государством.

Филипп VI не обладал твердым характером и не был таким предприимчивым и толковым правителем, как Филипп Красивый и Людовик Святой, а его советники были не в состоянии провести военные и финансовые реформы для предотвращения надвигавшегося кризиса в экономике. Провинциальные штаты (собрания трех сословий), чье согласие требовалось для установления в стране новых налогов, сопротивлялись нововведениям и не смогли выявить финансовый кризис до его наступления.

Получив в наследство несовершенную и устаревшую государственную систему, король был вынужден самолично ввести в стране новые и, разумеется, вызвавшие недовольство налоги, такие как соляной и налог с продаж, названные в народе meltote (поборами). Однако в связи с расстройством финансов, упадком банковского и кредитного дела и ростом розничных цен, меры, предпринятые Филиппом, лишь ухудшили финансовое положение государства, и в 1343 году Филиппу пришлось согласиться на девальвацию — уменьшение государством металлического содержания денежной единицы; но это привело лишь к новому росту цен. «То, что раньше стоило три денье, теперь стоит пятнадцать», — писал некий хронист.

В 1347 году (после потери Кале) Филипп VI для получения средств, необходимых для дальнейшей войны с англичанами, созвал Генеральные Штаты (сословно-представительное учреждение из депутатов от духовенства, дворянства и горожан, впервые созванное в 1302 году Филиппом IV). Королю было необходимо усилить войско и флот в связи с угрозой нового английского наступления. Генеральные Штаты, припомнив королю все поражения, заявили, что его королевский совет совершенно некомпетентен в вопросах войны и мира, что и привело к ужасным последствиям. Если бы королевский совет состоял из рассудительных и толковых людей, то ни одному иноземцу не удалось бы унизить Францию. Королю также напомнили, что он потратил огромные деньги на войну с англичанами, а в результате французы потерпели страшное поражение при Креси и потеряли Кале, а сам король настаивал на заключении с англичанами перемирия, хотя в это время противник находился на территории Франции и не думал ретироваться. После такой нелицеприятной оценки деятельности Филиппа и его военных советников Генеральные Штаты все же согласились предоставить короне субсидии на укрепление армии, но на определенных условиях.


Пока шла осада Кале, Эдуард решил укрепить союз с Фландрией выдав замуж свою дочь Изабеллу за Людовика Мальского. Однако пятнадцатилетний Людовик отказался пойти под венец с дочерью человека, виновного в смерти его отца, заявив, что ничто не склонит его к ненавистному браку, «даже если ему посулят половину английского королевства». Когда фламандцы осознали, что их господин держит сторону французского короля, они посадили его в тюрьму, пообещав выпустить на свободу, как только он согласится жениться на Изабелле. Пробыв в тюрьме несколько месяцев, Людовик согласился на брак. Его освободили и даже разрешили охотиться, но под таким строгим надзором, что «он даже не мог помочиться без присмотра».

В начале марта 1347 года Эдуард вместе с женой и дочерью Изабеллой прибыл во Фландрию. Состоялась помолвка, был подписан брачный контракт и назначен день свадьбы. Людовик теперь всем своим видом показывал, что рад жениться на Изабелле, и фламандцы ослабили надзор, упустив из вида то обстоятельство, что Людовик «в душе был французом». За несколько дней до свадьбы Людовик, как обычно, отправился на охоту. Когда его сокол устремился за цаплей, он поспешил вслед за птицей и скакал до тех пор, пока не оказался во Франции. Встретившись с Филиппом VI, Людовик рассказал ему, как «хитро поступил», чтобы избежать брака с английской принцессой. Французский король возрадовался и поспешил женить Людовика Мальского на дочери герцога Брабантского Маргарите.

Бегство Людовика нанесло сильный удар по устремлениям Эдуарда, но еще больше расстроило его пятнадцатилетнюю дочь. Французский поэт Жан де Венет написал по этому поводу песню, в которой рассказал о поруганной любви Изабеллы и о ее навеки разбитом сердце. Четыре года спустя Изабелла взяла своего рода реванш, оставив нового жениха почти на пороге церкви. Возможно, из-за этих двух неудач, а может, из-за своего своенравного, неуступчивого характера Изабелла так и не побывала замужем, когда спустя еще несколько лет встретилась с Ангерраном VII.

Тем временем осада Кале англичанами продолжалась, и Филипп VI, собрав войско, решил помочь защитникам города. Однако ему не хватило денег на выплату жалования солдатам и на сопутствующие расходы, и Филипп, не дойдя до Кале, повернул обратно. В Кале начался голод, и, когда горожане съели всю городскую живность, включая крыс и мышей, защитники города решили капитулировать. Комендант Кале капитан Жан де Вьен, с непокрытой головой и держа меч рукояткой вперед в знак покорности, направился к англичанам, чтобы вручить Эдуарду ключи от города. За де Вьеном шли босиком шесть наиболее состоятельных горожан с веревками на шеях, смиренно соглашаясь с тем, что их могут повесить. Раздраженный длительным сопротивлением защитников города, в результате чего осада Кале непозволительно затянулась, Эдуард повесил бы пленников, но за них заступилась его жена королева Филиппа.

Длительная осада Кале, завершившаяся в августе 1347 года, утомила людей и истощила ресурсы английской армии. Английские экспедиционные силы испытывали острую нужду в подкреплениях, лошадях, вооружении, продовольствии, а реквизиции скота и зерна вызывали дома, в Англии, немалые трудности. К тому же мобилизация кораблей на военные нужды подрывала торговлю, что негативно сказывалось на размере налогов, поступавших в государственную казну от экспорта шерсти. В военной кампании англичан, кульминациями которой стали сражение при Креси и осада Кале, принимали участие от шестидесяти до восьмидесяти тысяч солдат (включая вспомогательные войска), и содержать дальше такую большую армию у Эдуарда не было средств — военная добыча и другие поступления в государственную казну будущих расходов не покрывали. Взятие Кале, который англичане превратили в опорный пункт для дальнейшего потенциального наступления, привело лишь к заключению перемирия, длившегося до апреля 1351 года.

Во время этого перемирия воевавшие до того стороны могли сделать трезвые выводы из проведенной ими кампании. Десять лет войны должны были показать англичанам, насколько незначительны их успехи. Одержав победу на море в бою при Слюйсе, разгромив противника при Креси и наконец взяв Кале, англичане были тем не менее далеки от завоевания Франции. Однако возможность обогатиться за счет военной добычи и славословие герольдов, оповещавших народ о блистательной небывалой победе в сражении при Креси, будоражили англичан, побуждая к новым свершениям. Что касается французов, то они были озабочены мыслью вернуть Кале. Эсташ Дешан, французский поэт, страстно провозгласил: «Ни слова о мире, пока мы не вернем Кале». Настроения французов и англичан свидетельствовали о том, что война вот-вот вспыхнет снова. Но случилось так, что в 1347 году Европа столкнулась с самой губительной катастрофой за обозримый период в истории человечества.

ГЛАВА 5 «ЭТО КОНЕЦ СВЕТА»: «ЧЕРНАЯ СМЕРТЬ»

В сентябре 1347 года в Мессину, порт на Сицилии, пришли генуэзские торговые корабли с уже умершими или умирающими матросами. Генуэзцы приплыли из Каффы (нынешней Феодосии), где у них находился опорный торговый пункт. У умирающих моряков под мышками и в паху были странные опухоли (бубоны) размером с яйцо, из которых сочилась кровь с гноем, а их кожа была покрыта фурункулами и темными пятнами. Вскоре от этой болезни слегли и другие люди. Они испытывали невыносимую боль и умирали спустя пять дней после появления первых симптомов страшной болезни. Когда болезнь распространилась, у некоторых больных вместо бубонов началась лихорадка с сопутствовавшим кровохарканьем. Эти люди вдобавок ужасно кашляли, сильно потели, а умирали даже быстрее пораженных бубонами. Физические мучения заболевших сопровождались душевными муками, чувством полной безысходности, и одного взгляда на больного было достаточно, чтобы понять, что он на пороге смерти.

Болезнь оказалась чумой, имевшей две формы: бубонную и легочную. Бубонная чума, передававшаяся здоровому человеку при контакте с больным, поражала кровеносную систему, вызывала бубоны и внутренние кровоизлияния. Легочная чума (наиболее опасная) передавалась здоровому человеку с мельчайшими капельками мокроты, выделявшимися больным, и вызывала тяжелое воспаление легких. Обе формы чумы имели высокую скорость распространения и отличались высокой смертностью. Бывали случаи, когда человек, казалось, ложился спать здоровым и умирал в течение ночи. Болезнь так быстро распространялась, что французский врач Симон де Ковино говорил, что один больной чумой человек «может заразить все человечество». Положение осложнялось тем, что в те времена люди не имели понятия ни о мерах предупреждения этой страшной болезни, ни о средствах ее лечения.

Физические страдания при чуме и ее «мистическое происхождение» описаны в странной валлийской погребальной песне, в которой рассказывается о том, что «чума застилает нас черным дымом, она — немилосердный дух, что косит людей, не жалея даже молодых и прекрасных… О горе мне! У меня под мышкой бубон величиной с шиллинг цвета пепла… Голова болит нестерпимо, она полна раскаленных углей… По всему телу сыпь, как россыпь мелких монет или черной смородины».

Чума, как предполагали в XIV столетии, зародилась в Китае, а затем через Центральную Азию распространилась в Индии, Персии, Месопотамии, Сирии и Малой Азии. По сведениям, дошедшим до нашего времени, болезнь была настолько опустошительной, что в Индии погибло большинство населения. Во многих ее районах земля была усеяна трупами, а в некоторых районах в живых не осталось ни одного человека. По оценке папы Климента VI, от чумы погибли 23 840 000 человек. Европе болезнь не угрожала до той поры, покуда в Мессину не пришли корабли с заболевшими моряками, а другие суда, также с заболевшими матросами на борту, не пришли из Леванта в Геную и Венецию.

К январю 1348 года чума через Марсель проникла во Францию, а через Тунис — в Северную Африку. Из Марселя через порты Лангедока зараза морем добралась до Испании, а по Роне — до Авиньона, где она появилась в марте. В то же время чума распространилась в Нарбонне, Монпелье, Тулузе и Каркассоне, Риме и Флоренции. Летом чума проникла в Бордо, Лион и Париж, распространилась в Бургундии и Нормандии и наконец через Английский канал пришла в Англию. В то же лето губительная болезнь, перевалив через Альпы, оказалась в Швейцарии, а затем добралась до Венгрии.

Чума, как правило, свирепствовала от четырех до шести месяцев, но в городах с большим населением, взяв передышку на зиму, давала о себе знать еще в течение полугола. В 1349 году страшная болезнь возобновилась в Париже, откуда проникла в Пикардию, Фландрию и Нидерланды. В то же время из Англии чума попала в Шотландию, Ирландию и наконец в Норвегию, после того как в Берген прибило корабль с английской шерстью, весь экипаж которого погиб в пути от чумы. Из Норвегии чума пришла в Швецию, Данию, Пруссию, Исландию и даже в Гренландию. В середине 1350 года чума охватила почти все европейские страны, за исключением Богемии и России, где она появилась в 1351 году. Смертность от чумы различалась — от одной пятой до девяти десятых населения, но в некоторых районах умерли почти все. Общая смертность, по оценке современных демографов, на территории от Индии до Исландии составила примерно треть всего населения. Это же число приводит в своем труде Фруассар. Правда, его оценка заимствована из Откровения святого Иоанна Богослова, утверждавшего, что «от язв… умерла третья часть людей».

В XIV веке треть европейского населения составляла приблизительно 20 миллионов человек. Но на самом деле никто точно не знал, сколько людей умерли во время чумы — точного подсчета в те времена, разумеется, не велось. По свидетельству одного из хронистов, в Авиньоне ежедневно умирали 400 человек, а по данным другого, на единственном кладбище каждые шесть недель хоронили 11 000 скончавшихся от чумы жителей города. К тому же хронисты допускали явные преувеличения. Так, по сведениям одного очевидца, в Авиньоне от чумы умерли 62 000 человек, а по данным другого, в два раза больше, хотя все население Авиньона, вероятно, составляло менее 50 000 человек. Когда в Авиньоне мест на кладбище не осталось, трупы бросали в Рону, пока не стали рыть ямы для общих могил. В Лондоне трупы укладывали в ямы рядами, почти до самого верха. Во Флоренции мертвых хоронило Общество милосердия (основанное в 1244 году для ухода за больными и сирыми), члены которого носили красные мантии и капюшоны с прорезями для глаз. Когда они перестали справляться со своими обязанностями, мертвые лежали на улицах, распространяя ужасный запах. Когда кончались гробы, мертвых хоронили на досках на кладбищах или укладывали в общую яму. Неглубокие ямы раскапывали собаки и пожирали покойников.

Перед смертью больные, кроме физических, испытывали и душевные муки, ибо не имели возможности исповедаться — священников не хватало, да и сами священнослужители умирали. Выход из положения нашел английский епископ: он разрешил мирянам исповедоваться друг другу — «и даже женщине, если нет рядом мужчины». Климент VI, оценив обстановку, отпустил грехи всем заболевшим чумой. «И не слышался колокольный звон, — писал хронист из Сиены, — и никто не оплакивал умерших, ибо каждый ожидал смерти сам. И люди говорили: „Наступил конец света“». Как сообщают хронисты, в Париже, где чума свирепствовала весь 1346 год, ежедневно умирали 800 человек, в Пизе — 500, в Вене — от 500 до 600 человек. Флорентийцы, обессиленные голодом 1347 года, потеряли от шестнадцати до восьмидесяти процентов населения. Две трети жителей умерли в Гамбурге, Бремене и Венеции. В городах, в связи с приездом иногородних, смертность от чумы была выше, чем в сельской местности, но и в некоторых деревнях смертность была высокой. В Живри, богатой бургундской деревне с населением от 1200 до 1500 человек, за четырнадцать недель умерли более шестисот жителей. В трех деревнях Кембриджшира умерло сорок семь, пятьдесят семь и семьдесят процентов населения соответственно. Когда оставшиеся в живых в деревне, наиболее пострадавшей от мора, ушли из нее, она перестала существовать.

В закрытых учреждениях, таких как, к примеру, монастыри, стоило заболеть одному человеку, как вслед за ним умирали и другие члены сообщества. В Монпелье из ста сорока доминиканцев выжили только семь человек. Брат Петрарки Герардо, картезианец, похоронил настоятеля монастыря и тридцать четыре монаха, иногда предавая земле трех умерших в день, пока не остался один с собакой, после чего отправился на поиски иного жилища. Хронист францисканец Джон Клин из Килкенни, Ирландия, писал, что «весь мир во власти сил зла», но полагал, что мор со временем кончится, а затем и «испарится из памяти тех, кто придет после нас». Он считал, что вскоре и сам умрет, и просил продолжить его работу. Следующая запись в его труде сделана другим человеком. Джон Клин умер, но его имя осталось в истории.

В XIV веке самыми крупными европейскими городами с населением около ста тысяч человек были Париж, Флоренция, Генуя и Венеция. Более пятидесяти тысяч жителей насчитывали Гент и Брюгге (во Фландрии), а также Милан, Болонья, Рим, Неаполь, Палермо и Кельн. Население Лондона составляло менее пятидесяти тысяч человек, и он был единственным городом в Англии, за исключением Йорка, где проживали более десяти тысяч жителей. От двадцати до пятидесяти тысяч жителей насчитывали французские Бордо, Тулуза, Монпелье, Марсель и Лион, испанские Толедо и Барселона, итальянские Сиена и Пиза, а также торговые города Ганзы. Все эти густонаселенные города жестоко пострадали от мора, чума унесла в них от трети до двух третей населения. А вот из всех европейских стран более всего от чумы, видимо, пострадала Италия. Если весь мир действительно находился «во власти сил зла», то они наиболее проявили себя в этой стране. В 1343–1344 годах обанкротились флорентийские банки, в 1347 году во Флоренции и Сиене вспыхнул ужасный голод, причиной которого послужил неурожай зерновых, затем началось восстание под предводительством Кола да Риенци, породившее анархию в Риме, а в январе 1348 года случилось разрушительное землетрясение, от которого пострадали итальянские земли от Неаполя до Венеции. И на пике всех этих бедствий разразилась чумная эпидемия. Ужас, вызванный мором, привел, как отмечали хронисты, к заторможенности и умалению чувств. («В эти дни хоронили без сожаления и предавались любви без страсти».)

В Сиене, где от чумы умерло больше половины жителей, прекратили возводить огромный собор, который своими размерами должен был превзойти все прочие соборы мира. Строительные работы так и не возобновились из-за нехватки рабочих и «скорби и уныния» выживших. Недостроенный неф этого готического собора стоит до сих пор как свидетельство страшной трагедии прошлого. Аньоло ди Тура, хронист из Сиены, писал, что страх заразиться смертельной болезнью подавлял все другие чувства. «Отец избегал детей, жена — мужа, брат — брата, ибо чума, казалось, передается дыханием и даже взглядом больного. Но и осторожность не помогала, все умирали. Я сам похоронил пятерых детей». Смерть от чумы не объединяла людей в общем горе, а, наоборот, разобщала. «Нотариусы отказывались приходить к умирающим, чтобы составить завещание, — писал францисканский монах с Сицилии, — и даже священники не приходили исповедовать умирающих». Священник Кентерберийского архиепископства сообщал, что некоторые священнослужители «отказывались выполнять свои непосредственные обязанности, страшась заразиться». О подобном отчуждении людей друг от друга писал и Боккаччо, описывая чуму во Флоренции в «Первом дне» «Декамерона»: «Бедствие вселило в сердца мужчин и женщин столь великий страх, что брат покидал брата, дядя — племянника, сестра — брата, а бывали случаи, что и жена — мужа, и, что может показаться совсем невероятным, родители избегали навещать детей своих и ходить за ними, как если б то не были родные их дети». Преувеличение и пессимизм литературных произведений были характерны для XIV столетия, но Ги де Шольяк, врач папы римского, был здравомыслящим человеком, наблюдавшим за ужасным феноменом; однако и он писал: «Отец не подходил к сыну, а сын к отцу. Милосердие исчезло».

Но не совсем. В Париже, как свидетельствует Жан де Венет, монахини Отель-Дье, муниципальной лечебницы, «не страшились смерти и ухаживали за больными со смирением и любовью». Когда одни монахини умирали, их сменяли другие, и «теперь, как мы верим, многие покоятся с миром в Божьих объятиях».

Когда в июле 1348 года чума пришла в Северную Францию, она сначала распространилась в Нормандии. На церквях наиболее пострадавших в Нормандии деревень вывесили черные флаги, знак то ли скорби, то ли предупреждения. «Смертность среди нормандцев была столь высокой, — писал некий монах, — что пикардийцы [чума пришла в Пикардию лишь год спустя] посмеивались над ними». Так же не по-соседски повели себя и шотландцы, узнав, что губительная болезнь косит «южан». Шотландцы даже стали собирать силы для вторжения в Англию, «смеясь над своими врагами», но вторгнуться в Англию не успели — чума пришла и в Шотландию.

Летом 1349 года чума пришла в Пикардию, и в замке Куси Екатерина умерла вместе со своим мужем. Пощадила ли болезнь ее девятилетнего сына, или он в это время был в другом месте, доподлинно неизвестно. На создавшееся положение в Пикардии люди реагировали по-разному. В Амьене мастеровые кожевенной фабрики, ссылаясь на потери рабочей силы, объединились и потребовали увеличить им жалование. В деревне, не затронутой, в отличие от других, страшной болезнью, селяне то и дело танцевали под бравурную музыку, полагая, что «весельем своим» отпугнут чуму. А вот Жиль ли Мюизи, настоятель аббатства Святого Мартина, рассказывал о том, что городские пономари решили заработать на эпидемии и с этой целью день и ночь звонили в колокола. Объятый погребальным звоном колоколов, город пребывал в страхе, и муниципальные власти в конце концов положили предел этому звону и заодно запретили носить траурные одежды, а хоронить умерших разрешали не более чем двум родственникам. По такому же пути пошли и муниципальные власти большинства других городов. Так, в Сиене запретили носить траур всем, за исключением вдов.

Состоятельные люди, спасаясь от эпидемии, уезжали из городов в поисках безопасного пристанища. Боккаччо в «Декамероне» рассказывает о том, как «дамы с несколькими прислужницами и трое молодых людей с тремя слугами» нашли себе для пристанища место, которое «лежало на небольшом пригорке, со всех сторон несколько отдаленном от дорог». Вокруг этого места были «полянки и прелестные сады, колодцы свежей воды и погреба, полные дорогих вин». В то время бедные люди умирали у себя дома и «давали о том знать соседям не иначе как запахом своих разлагавшихся тел».

Шотландский хронист Иоанн Фордунский отмечал, что чума поражала гораздо чаще бедных людей, чем людей состоятельных. Такого же мнения придерживался и Симон де Ковино из Монпелье. Он полагал, что нужда и изнурительная тяжкая жизнь делают бедняков более восприимчивыми к болезни, но это являлось лишь частью правды. Другая часть правды заключалась в тесных контактах между людьми и недостатках санитарии. Было также замечено, что молодые умирают в большей пропорции, чем люди старшего возраста. Симон де Ковино сравнил истребление молодых с быстрым увяданием полевых цветов.

В сельской местности крестьяне умирала один за другим. Оставшиеся в живых впадали в апатию, не работали в поле, не пасли скот. Крупный рогатый скот, а также ослы, козы и овцы, свиньи и куры без присмотра дичали и тоже погибали от смертельной болезни. В Англии овцы гибли повсюду, да еще скопом. Генри Найтон, каноник Лестерского аббатства, сообщал, что только на одном пастбище погибло пять тысяч овец. «Их разложившиеся тела испускали такое зловоние, что ни один зверь и ни одна птица даже не приближались к ним». В австрийских Альпах волки приближались к пасущимся овцам, но, «словно получив предупреждение об опасности, поворачивали назад и убегали, поджав хвосты». А вот в Далмации волки ворвались в пораженный болезнью город и напали на остававшихся в живых горожан. Из-за недостатка пастухов скот перемещался с места на место и умирал, заразившись чумой. Та же участь постигала собак и кошек.

В средневековье жизнь людей во многом обеспечивал хороший урожай зерновых. Но из-за всеобщего мора «работников не хватало, — писал Генри Найтон, — и неоткуда было ждать помощи». Чувство беспросветного будущего порождало отчаяние. Баварский хронист из Нойберга на Дунае отмечал, что «мужчины и женщины походили на безумцев и не имели никакого желания позаботиться о своем будущем». Необработанные поля зарастали сорной травой, плотины рушились, и соленая морская вода заполняла прибрежные низменности. Английский хронист Томас Уолсингем полагал, что «прежнее благополучие никогда не вернется».

От чумы умирали и обеспеченные знатные люди. Умер Альфонс XI, король Кастилии и Леона, а его сосед король Арагона Педро потерял жену Леонору, дочь Марию, а затем и племянницу. У Иоанна Кантакузина, византийского императора, умер сын. В 1349 году во Франции, в то же время, что и мать Ангеррана, умерла королева Иоанна и ее невестка Бонна Люксембургская. Еще одной жертвой чумы стала Иоанна, королева Наварры, дочь Людовика X. В Бордо умерла вторая дочь Эдуарда III Иоанна, собиравшаяся выйти замуж за Педро, наследника кастильского трона. Женщины, возможно, умирали чаще мужчин, ибо больше проводили времени дома, где была большая вероятность заразиться от блох. Умерла и Фьяметта, жена Боккаччо и внебрачная дочь неаполитанского короля. Не пережила чуму и Лаура, возлюбленная Петрарки. Он восклицал: «О счастливые потомки, на долю которых не выпадет такое большое горе и которые посчитают наши повествования небылицами».

Флорентийский историк Джованни Виллани умер в возрасте шестидесяти восьми лет, оборвав свой труд незаконченным предложением: «…е dure questo pistolenza fino а… (в разгар этого мора ушли из жизни…)». Вероятно, во время чумы погибли братья Амброджо и Пьетро Лоренцетги, художники из Сиены, о которых после 1348 года не упоминалось ни в одном документе. Должно быть, та же участь постигла Андреа Пизано, флорентийского архитектора и скульптора. Вероятно, в то же время умерли английский философ Уильям Оккам и английский мистик Ричард Ролл де Хэмпол. Пали жертвой чумы мэр Лондона Джон Палтени и губернатор Кале Джон Монтгомери.

Среди священнослужителей и врачей в силу их специальности смертность от чумы была самой высокой. По некоторым данным, в Венеции из двадцати четырех врачей умерли двадцать. Правда, согласно другому источнику, некоторые врачи покинули город или просто не выходили из дома. А вот в Монпелье, с его хорошо развитой медициной, по словам Симоно де Ковино, «ни один врач не уехал из города». В Авиньоне Ги де Шольяк посещал больных, по его собственному признанию, лишь потому, что боялся нанести ущерб своей репутации, но при этом «постоянно испытывал страх». В конце концов он тоже заразился чумой, но излечился благодаря своему лекарству. Если так, он был одним из немногих, кто оправился от болезни.

Смертность священнослужителей варьировалась в зависимости от их ранга. Хотя треть кардиналов сошла в могилу (что соизмеримо со смертностью среди всего населения), вероятно, это произошло потому, что все они жили в густонаселенном Авиньоне. В Англии в августе 1348 года умер Джон Стратфорд, архиепископ Кентерберийский, а за ним в странной по времени очередности ушли из жизни его преемники: первый умер через три месяца после кончины Стратфорда, а второй — спустя тот же срок после смерти предшественника. Несмотря на столь фатальные стечения обстоятельств, прелаты умирали гораздо реже, чем священнослужители более низкого ранга. Даже если священники избегали посещать умирающих, их смертность была примерно такой же, как и у всего населения.

Уходили из жизни и представители власти, сокращение численности которых способствовало хаосу в государстве. В Сиене умерли четверо из девяти муниципальных чиновников. Во Франции погибла треть королевских нотариусов. В Бристоле умерли пятнадцать из пятидесяти двух членов городского совета. Эпидемия отрицательно сказывалась и на сборе налогов. Во Франции во время чумы в государственную казну поступила лишь часть субсидий, обещанных Филиппу VI провинциальными штатами.

Чуму сопровождали беззаконие и безнравственность в той же мере, что и чумную эпидемию 430 года до н. э. в Афинах. Тогда Фукидид писал: «С появлением чумы в Афинах все больше начало распространяться беззаконие. Проступки, которые раньше совершались лишь тайком, теперь творились с бесстыдной откровенностью. Действительно, на глазах внезапно менялась судьба людей: можно было видеть, как умирали богатые и как люди, прежде ничего не имевшие, сразу же завладевали всем их добром. Поэтому все ринулись к чувственным наслаждениям, полагая, что и жизнь, и богатство одинаково преходящи».

Человеческая природа существенно не меняется. Еще святой Иоанн Богослов, описывая в своем Откровении обрушившиеся на человечество «язвы», с осуждением говорил: «Люди, которые не умерли от этих язв, не раскаялись в делах рук своих… И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем».


В средневековье первопричина чумы людям была неведома, и никто даже не предполагал, что распространителями этой болезни являлись блохи и крысы. Хотя блохи, естественно, были в тягость, в отчетах и повествованиях о чуме о них не говорится ни слова, а о крысах упоминалось только в фольклоре. Так, в 1284 году появилась легенда о Крысолове. Возбудитель чумы микроб Pasturella postis был описан только в XIX веке. Паразитируя в желудке блохи и в кровеносной системе крыс, чумной микроб передавался как людям, так и животным укусами блох и крыс. В средневековье этот микроб путешествовал вместе с небольшими черными крысами, селившимися на судах, или вел «оседлую жизнь» вместе с крысами, обитавшими в канализационных системах. Какие условия способствовали переходу микроба из безвредной формы в опасную, неизвестно, но появление чумы в XIV столетии, как ныне считают, началось не в Китае, а в Центральной Азии, откуда болезнь распространилась по караванным путям. Незавидное первенство в свое время приписывали Китаю, видимо, по той причине, что в тридцатых годах XIV столетия в этой стране наблюдалась большая смертность среди населения, вызванная голодом, последовавшим за засухой, и когда в 1346 году чума появилась в Индии, то решили, что она пришла из Китая.

Смертельная болезнь, распространившаяся в середине XIV столетия, медицинского названия не имела. Позже ее стали называть «Черной смертью», а во время первых губительных проявлений ее именовали «великим мором». В те времена с Востока поступали жуткие сообщения о диковинных смертоносных бурях, сопровождавшихся низвергавшимися с небес языками пламени и огромными градинами, «убивавшими почти все живое», да еще распространялись слухи об «огненном смертоносном дожде», сжигавшем людей, животных, деревья, камни, деревни и даже целые города. По другому источнику, «бурные порывы ветра» разносили инфекцию по Европе.

В те же времена люди, рассуждая о землетрясениях, говорили о сопутствующих этим явлениям зловонных серных парах, выделяющихся из недр земли, а иные, объясняя эти явления, толковали о титанической борьбе суши и океана, в результате которой вода может полностью испариться, и тогда рыбы погибнут и, разложившись, отравят воздух. Согласно этим источникам, люди считали, что губительные болезни вызываются отравленным воздухом и вредными испарениями, которые, в свою очередь, вызываются как природными, так и воображаемыми явлениями: от стоячих болот и озер до пагубного соединения планет, козней дьявола и Божьего гнева. Недалеко ушли от этих воззрений и средневековые медики, не имевшие никакого понятия о настоящих распространителях смертельной болезни. Впрочем, существование двух видов ее носителей — блох и крыс — усложняло проблему. Блохи любили жить и перемещаться вне зависимости от крыс и, заразившись чумой, передавали эту болезнь людям самостоятельно. Положение еще более осложнялось тем обстоятельством, что, кроме бубонной чумы, получила распространение чума легочная, которая действительно передавалась по воздуху с мельчайшими капельками мокроты, выделявшимися больным.

Причиной возникновения чумы являлся «самый ужасный из всех существующих ужасов» — писал некий авиньонский священнослужитель своему адресату в Брюгге. О чуме знали и раньше. В V веке до н. э. эта болезнь появилась в Афинах (однако неточность изложения античными авторами симптомов болезни не позволяет с уверенностью сказать, что это была именно чума), в VI веке «великий мор» свирепствовал в Римской империи, а в XII, а затем и в XIII веке в Европе возникали спорадические вспышки смертельной болезни, но опять же нельзя с достоверностью утверждать, что это была чума. О том, что к чуме приводит контакт с больным человеком, было ясно и раньше, но каким образом передается инфекция, об этом не знал никто. Ближе всех к пониманию злободневной проблемы подошел Джентиле да Фолиньо, врач из Перуджи, преподававший медицину в университетах Падуи и Болоньи. Он предполагал, что болезнь передается «вдыхаемым и выдыхаемым воздухом». Не имея понятия о микроскопических частицах мокроты, выделявшейся больным, он полагал, что чума передается по воздуху, который инфицируется под планетарным воздействием. А вот Ги де Шольяк считал, что можно заразиться чумой «от одного лишь взгляда больного». Три века спустя Джошуа Барнс, биограф Эдуарда III, писал, что инфекция передается «лучами, которые источают глаза больного».

Врачи, столкнувшись с необычной болезнью, не могли не обосновать ее появление с помощью астрологии, которая, как они полагали, определяет физиологию человека. Церковники астрологию порицали, но не могли помешать ее влиянию на умы. Ги де Шольяк, врач, последовательно лечивший трех римских пап, в своей практике тоже прибегал к астрологии. В труде «Хирургия» он не только описал средства анестезии, такие как болиголов, мандрагора и опиум, но и рекомендовал использовать при определенных болезнях кровопускание и слабительное в зависимости от положения планет, а также писал, что на хронические болезни влияет Солнце, а на острые болезни — Луна.

В 1348 году Филипп VI повелел медицинскому факультету Парижского университета выяснить причины ужасного бедствия, которое угрожает всему человечеству. Ученые мужи представили королю пространное заключение, резюмировав, что губительную болезнь вызвало тройное соединение Марса, Юпитера и Сатурна в созвездии Водолея, случившееся 20 марта 1345 года, но в то же время мудрецы признали, что природа воздействия этого явления на людей недоступна для понимания. Это заключение стало официальным, его перевели с латыни на многие языки, и оно было признано единственно правильным даже арабскими врачами Кордовы и Гранады. В связи с тем что интерес к проблеме был чрезвычайно высоким, перевод труда французских ученых на национальные языки способствовал развитию письменности, что стало единственной пользой от «великого мора».


Заключение французских врачей нашло распространение и признание в научных кругах, а простые люди считали, что «великий мор» — Божья кара за человеческие грехи. Маттео Виллани сравнивал чуму с Всемирным потопом и считал, что цель смертельной болезни — истребить человечество. Стали предприниматься попытки смягчить Божий гнев, умилостивить Всевышнего. В Руане местные власти запретили спиртные напитки, азартные игры и сквернословие. Стали устраиваться одобренные папой многолюдные шествия кающихся грешников, продолжавшиеся иногда по нескольку дней. Босые, во власяницах, посыпанные золой, стенающие и рвущие на себе волосы, а некоторые с веревкой на шее или истязающие бичом плоть, грешники шли по улицам, умоляя святых и Деву Марию простить им грехи. Подобную картину можно увидеть в богато иллюстрированном «Великолепном часослове» герцога Беррийского. Картина изображает процессию во главе с папой и четырьмя кардиналами в алых мантиях. Папа в мольбе простирает руки к ангельской фигуре на замке Святого Ангела, а сопровождающие папу священники с мощами в руках обращают свой взор на пораженного болезнью страдальца, лежащего на земле и корчащегося от боли. На заднем плане монах в серой сутане склонился над другой распростертой на земле жертвой чумы, в то время как горожане с ужасом наблюдают за разыгравшейся сценой. (В действительности эта картина изображает процессию во время «великого мора», случившегося в VI веке во времена папы Григория I, но она актуальна и для XIV столетия.) Когда стало очевидным, что во время народных шествий чума еще больше распространяется, Климент VI запретил подобные церемонии.

Жители Мессины, где впервые появилась чума, попросили архиепископа соседней Катаньи передать им на время мощи святой Агаты. Но жители Катаньи отказали мессинцам, и тогда архиепископ погрузил мощи в сосуд с водой и, освятив воду, доставил ее в Мессину. После того как сосуд со святой водой пронесли по улицам города, его поместили в местную церковь. И вот тогда согласно легенде, в церковь «ворвался дьявол в виде собаки; скаля зубы и орудуя зажатым в лапах мечом, он учинил в церкви погром, разрубая в куски серебряные сосуды, подсвечники и свечи на алтаре… Ужасное зрелище вогнало мессинцев в страх».

Отсутствие понятной причины «великого мора» понуждало людей объяснять его зловещее появление кознями мистических, сверхъестественных сил. Так, скандинавы во всем винили Деву Чумы, которая вырывается изо рта умершего в виде синего пламени и заражает все живое окрест. А литовцы считали, что эта злобная Дева заражает людей своим красным шарфом, просовывая его в неосторожно открывшуюся дверь или окно. Согласно легенде, некий храбрый селянин специально открыл окно и притаился за ним с обнаженным мечом в руке. Как только в проеме появилась рука с красным шарфом, он рубанул по ней. Храбрец умер, но раненая Дева Чумы в этой деревне больше не появлялась, а ее красный шарф жители повесили в местной церкви на всеобщее обозрение.

Но все же многие полагали, что чума — наказание за грехи. Климент VI в булле 1348 года отметил, что чума — «наказание Божье за грехи христиан». Такого же мнения придерживался и византийский император Иоанн VI Кантакузин. Но если чума явилась наказанием за грехи, то и грехи должны быть чрезмерно тяжкими. Что в XIV веке считалось грехами? Ростовщичество, жадность, скупость, суетность, прелюбодеяние, лживость, богохульство, неверие в Бога.

Джованни Виллани, пытаясь найти причину многочисленных бедствий, ополчившихся на Флоренцию, пришел к мысли, что всему виной ростовщичество, как паутиной опутавшее бедных людей, и скупость властей по отношению к беднякам. В те времена нередко писали о горестях, выпавших на долю простого народа, о разорении крестьян во время войны, отмечая, что все эти невзгоды — целиком на совести общества. В то же время в средневековье вся деятельность людей — в военной, коммерческой и даже половой сфере — противоречила церковным догматам. Забыл попоститься — грех, пропустил мессу — грех.

То, что «великий мор» считали Божьим наказанием за грехи, вероятно, объясняет небольшое количество комментариев, относящихся к этому бедствию. Например, в дошедших до нашего времени документах, обнаруженных в Перигоре, несравнимо больше сведений о военных конфликтах средневековья, чем о «великом море». Фруассар только в одном труде написал о чуме а Чосер упомянул об этом бедствии лишь мельком. Видно, осуждать или даже комментировать Божий гнев считалось непозволительным.


Попытки справиться с эпидемией успеха не приносили. Не в силах облегчить страдания своих пациентов, врачи стали сжигать в их жилищах благовонные вещества, чтобы очистить воздух. Врач Климента VI Ги де Шольяк разложил в личных покоях папы два огромных огня и рекомендовал папе сидеть между ними, хотя в помещении и без того было жарко — стояло лето. Климент VI избежал чумы, может быть, потому, что жара отпугнула блох, а он сам, по рекомендации де Шольяка, не выходил из своих покоев. Возможно, в те дни папа коротал время, любуясь выполненной по его повелению фресковой живописью, изображавшей пышные сады, а также сцены охоты и прочих мирских утех. Климент VI, высокообразованный человек, слыл покровителем искусств и наук, а во время чумы ратовал за вскрытие тел погибших, чтобы выяснить причину заболевания. В Авиньоне и во Флоренции муниципальные власти платили за трупы родственникам погибших и поставляли такие трупы врачам.

Средневековая медицина сочетала в себе накопленные медицинские знания с астрологическими воззрениями. Но повседневной врачебной практике препятствовали запреты церковников на внедрение достижений в области медицины. И все же классическая анатомия Галена, впитавшая положения арабских трактатов, доводилась до сведения заинтересованной публики. Стремление к знаниям преодолевало запреты церкви: в 1340 году городской совет Монпелье разрешил раз в два года в течение нескольких дней проводить публичные медицинские лекции со вскрытием трупов для ознакомления слушателей с анатомией человека.

В то же время в средневековье бытовало учение о четырех типах темперамента — сангвиническом, флегматическом, холерическом и меланхолическом, — объяснявшее индивидуальные различия между людьми, которые следует учитывать при лечении. Согласно этому учению, в различных сочетаниях со знаками зодиака, ответственными за определенные части человеческого тела, темперамент связывает состояние организма с соотношением в нем различных жидкостей (крови, слизи, желчи), а также определяет степень маскулиности и фемининости человека.

В XIV столетии врачи обладали определенными знаниями и вполне справлялись с некоторыми болезнями и недугами. Они лечили переломы костей, пересаживали кожу, удаляли больные зубы, камни из желчного пузыря и с помощью серебряной иглы — катаракту. Они понимали, что эпилепсия и инсульт являются последствиями кровоизлияния в мозг. Для диагностики болезни они измеряли частоту пульса и проводили исследование мочи. Врачам того времени были известны слабительные и мочегонные средства, при грыже они рекомендовали носить бандаж, а зубную боль лечили смесью масла, серы и уксуса. И все же при некоторых болезнях, не поддававшихся ясному и проверенному лечению, врачи составляли невероятные смеси из минеральных, животных и растительных компонентов. При стригущем лишае больному рекомендовали мыть голову детской мочой, при подагре прописывали пластырь, пропитанный козьими экскрементами, смешанными с розмарином и медом, а заболевшему оспой рекомендовали одеться в красное и лежать в постели с красными занавесками. Когда лечение не помогало, больному следовало обращаться за помощью к святым и Деве Марии.

В пурпурных или красных одеждах и меховых колпаках, врачи средневековья пользовались особым статусом. Согласно закону, они имели право на роскошь и потому носили пояс из серебряных нитей, перчатки с вышивкой, а, по словам Петрарки, когда врачи ехали верхом к своему пациенту, то не обходились без золотых шпор. Их женам разрешался больший выбор одежды, чем заурядным, обычным женщинам — вероятно, учитывался достаток врачей. Не все врачи были специалистами широкого профиля. Симоне, врач Боккаччо, являлся проктологом, о чем свидетельствовало изображение ночного горшка на двери его дома.

От чумы лечили самыми разнообразными средствами, пытаясь устранить из организма больного инфекцию: кровопусканием, компрессами, очищением желудка клизмой или слабительным, прижиганием или вскрытием бубона ланцетом. Для приема внутрь прописывали таблетки из растертых до порошка оленьих рогов, а также изготовленные из мирры или шафрана. Состоятельным пациентам прописывали таблетки из истолченных в порошок изумрудов и жемчуга. Считалось, что, приняв дорогостоящее лекарство, больной непременно почувствует облегчение от одного лишь сознания его дороговизны.

Во время чумы врачи разработали ряд профилактических мер, долженствовавших, как они полагали, помочь избежать опасной болезни. Согласно этим рекомендациям, следовало умываться розовой водой с уксусом, питаться легкой для желудка едой, не возбуждаться и не гневаться, особенно по ночам, воздерживаться от посещения болотистых мест, а выходя на улицу, брать с собой несколько ароматических шариков — вероятно, шарики эти отбивали неприятный запах на улице, а не являлись средством против заразы.

Как ни странно, врачи также советовали посещать общественные уборные, ибо считалось, что зловоние отгоняет чуму. Наряду с общественными уборными существовали уборные, разумеется, и в домах, одни — с канализационными трубами, другие — в виде выгребных ям, но имелись и открытые уличные каналы, перекрытые плитами. В замках и богатых домах уборные размещались в пристройках за обращенными наружу стенами, соединяясь канализационными трубами с близлежащей рекой, а если реки поблизости не было, то ее заменяла выгребная яма. В обычных домах уборная — опять же с выгребной ямой — размещалась на заднем дворе, вдали от соседей. Нечистоты из выгребных ям нередко просачивались в колодцы и другие источники.

В некоторых аббатствах и больших замках, таких как Куси, имелись уборные, размещенные в отдельных постройках, в первом случае — для монахов, во втором — для солдат гарнизона. В замке Куси в донжоне имелись уборные на всех трех этажах, одни — с канализационными трубами, другие — с соосными им глубокими ямами, позднее ошибочно принятыми исследователями за потайные темницы.

Во время чумы, когда мусорщики и возчики умирали один за другим, города стали грязными, способствуя усилению эпидемии. Горожане могли сообща нанять нужных работников, чтобы убрать нечистоты, но вызванная ударом судьбы апатия подавляла желания и вообще всякую активность. В 1343 году Эдуард III в письме мэру Лондона выражал недовольство тем, что улицы города полны нечистот, а воздух такой тяжелый, что нечем дышать. Вероятно, король все же редко выезжал в город и ежедневно не видел многочисленные трупы на улицах, иначе он бы не повелел убирать Лондон «как прежде».

Многие города для борьбы с чумой ввели карантин. Как только чума появилась в Пизе и Лукке, муниципальные власти находившейся неподалеку Пистойи запретили жителям города возвращаться после посещения охваченных чумой городов, а также наложили запрет на ввоз в Пистойю шерсти и тканей. Дож Венеции повелел закапывать умерших от чумы на глубину не менее пяти футов. Польша ввела карантин на своих границах. Драконовские меры против чумы принял архиепископ Милана Джованни Висконти из знатного итальянского рода, чьи представители в XIV столетии отличались крайней жестокостью. Он приказал сжигать все охваченные мором дома с их обитателями, а погибших хоронить в общей могиле. То ли эти жесткие меры действительно помогли, то ли тому была друга причина, но только Милан мало пострадал от чумы. Такую же инициативу проявил и крупный феодал в Лестершире, владелец Ноузли-холла. Он сжег охваченную мором деревню, находившуюся рядом с его поместьем. Вероятно, он достиг поставленной цели — его потомки живут там до сих пор.


В 1327 году ушел в иной мир святой Рох, наделенный, как верили, большой целительной силой. Унаследовав в молодости солидное состояние, он, подобно святому Франциску, помогал беднякам, выделял деньги больницам, а вернувшись на родину из паломничества в Рим и столкнувшись с эпидемией странной болезни, стал ходить за больными. Заболев сам, он отправился в лес, чтобы там в одиночестве провести последние дни. Умереть ему не дала собака, ежедневно приносившая хлеб. Согласно легенде о святом Рохе, «в те суровые времена люди были жестокосердными, и милосердие приписывали животным». Святой Рох поправился, но его, одетого в нищенские лохмотья, приняли за шпиона и посадили в тюрьму. Там он и умер, наполнив камеру странным светом. Тогда святость Роха признали и сочли, что Бог вылечит каждого, кто обратится к нему за помощью. Когда этого не случилось, возросла вера в то, что люди слишком безнравственны, и Бог намеревается их истребить.

Ленгленд писал:

Бог нынче глух и отвратил от нас взор.
И наши молитвы не в силах повергнуть мор.

Верования изменились. Люди стали считать, что святые — сподвижники Бога, карающие людей за их прегрешения. «В 1348 году, году „великого мора“, враждебность Бога превысила злобу людскую», — писал итальянский юрист Бартолода Сассоферрато. Он ошибся.

Чума способствовала агрессивным настроениям в обществе, и эта агрессия вылилась, главным образом, против евреев. Их обвинили в том, что они отравляют колодцы, намереваясь «истребить всех христиан и самим управлять миром». Весной 1348 года начались гонения на евреев, а в Нарбонне и Каркассоне их стали выгонять из домов и даже сжигать на кострах. Чума, как считалось, стала Божьей карой за человеческие грехи, но излить на Всевышнего свою злобу и недовольство было немыслимо, и люди стали искать врагов, на которых можно было выместить злость. Самыми подходящими врагами стали евреи, к которым христиане испытывали давнюю неприязнь еще с тех времен, когда евреи противопоставили себя христианскому миру. К тому же, преследуя и уничтожая евреев, можно было поживиться их собственностью. В отравлении колодцев инакомыслящих или просто неугодных людей обвиняли и раньше. В Афинах подобное преступление вменили в вину спартанцам, а в начале двадцатых годов XIV столетия в таком же злодействе обвинили больных проказой, которые, как считалось, действовали по указке евреев и магометанского властелина Гранады. Во Франции в 1322 году сотни евреев были сожжены на костре. Как только разразилась чума, виновными в этом бедствии снова стали евреи. Французский придворный поэт Гийом де Машо писал:

Многие ключи и колодцы,
Доселе чистые и живительные,
Евреи по злому умыслу отравили.

Враждебность против евреев имела давние корни. При становлении христианства евреи отказались признать Иисуса Христа Спасителем, жили по Моисеевым законам, отвергали Евангелия, и отцы христианской церкви сочли, что евреи представляют опасность для христианского мира и их следует держать в изоляции. Как только в IV веке христианство превратилось в государственную религию, церковь приняла ряд эдиктов, лишивших евреев гражданских прав. Евреи в свою очередь считали христиан инакомыслящей сектой, отступниками от истинного учения, с которыми не хотели иметь никакого дела.

Отрицательно относились к евреям и многие христианские богословы. Иоанн Златоуст, константинопольский патриарх, объявил евреев убийцами Иисуса Христа, а святой Августин в своей «Исповеди» назвал евреев «отверженными» за их неверие в то, что Христос принес себя в жертву за грехи человеческие и стал вечным искуплением для людей. Рассеяние евреев по свету воспринималось христианскими богословами как наказание за отрицание христианства.

Активное преследование евреев началось во время крестовых походов, когда вся агрессия европейцев была направлена на неверных. Руководствуясь принципом «неверные должны быть истреблены и у себя дома», крестоносцы направились в Палестину для уничтожения еврейских общин. Захват магометанами Гроба Господня был расценен как «злостное пособничество евреев», и клич «HEP! НЕР!» (Hierosolyma estperdida — «Иерусалим потерян») стал призывом к насилию. Евреи выдавались за бесов, ненавидящих христиан, которых они хотят истребить.

Официальная церковь предоставляла евреям некоторые права, запретив признавать их виновными без суда, осквернять синагоги и кладбища, а их собственность отнимать безнаказанно. На практике эти запреты значили мало, ибо самим евреям не разрешалось подавать в суд на христиан, а если еврей попадал под суд, то показания христиан превалировали над свидетельствами евреев. Евреи считались слугами короля, но сам он по отношению к ним не имел никаких обязательств. В 1205 году папа Иннокентий III объявил, что евреи осуждены на вечное рабство за убийство Христа, что дало повод Фоме Аквинскому заявить: «Раз евреи — рабы церкви, она может распоряжаться их собственностью».

С развитием цехового строя евреи стали испытывать все большие трудности и стеснения. Цеха отказывали им в приеме, а в купеческие гильдии они и вовсе не допускались. Евреи занялись мелкой торговлей и ростовщичеством, хотя теоретически им запрещалось иметь дело с христианами. Однако теория нередко идет на компромисс с выгодой, и евреи обходили запрет при потворстве короля и расточительной знати, постоянно нуждавшихся в пополнении средств.

Ростовщики за ссуду, ими предоставлявшуюся, взимали проценты — двадцать и более годовых, — из которых определенная доля шла в государственную казну в виде косвенного налога. Евреи всецело зависели от воли монарха, который, преследуя свои интересы, мог выступить в их защиту, но мог также выдворить из страны и конфисковать их имущество. Знать также давала евреям возможность заниматься кредитными операциями, получая от этого свой процент. Ростовщичеством, главным образом, ведала еврейская денежная верхушка, но ненависть, которую питали разные слои населения к ростовщикам, обращалась на всех евреев. Для простых людей евреи были не только убийцами Иисуса Христа, но и корыстными и безжалостными людьми, олицетворяющими всесилие денег, которое изменило привычный уклад жизни.

В XII–XIII веках с углублением товарно-денежных отношений позиции евреев-ростовщиков пошатнулись. Они не смогли конкурировать с крупными банкирскими домами, к примеру, с таким, как флорентийский банкирский дом Барди. Короли, знать и прелаты стали обращаться за ссудами к ломбардцам (итальянским ростовщикам) и богатым купцам, а при крайней необходимости изгоняли евреев и конфисковали их собственность.

В XIII веке с учреждением инквизиции усилилась религиозная нетерпимость, евреев стали обвинять в ритуальных убийствах христиан и обязали носить на одежде опознавательные значки. Считалось, что евреи совершают такие убийства, предположительно, из желания повторить распятие Иисуса Христа, да еще занимаются тайными ритуалами, дабы осквернять тело Христово. Также считалось, что евреи похищают маленьких детей и пьют их кровь в различных зловещих целях. Более всего этот оговор распространился в Германии, а в Англии даже Чосер, создатель английского литературного языка, устами настоятельницы монастыря, персонажа одного из своих рассказов, поведал об убийстве евреями невинного и безропотного ребенка, что привело к новой вспышке насилия над евреями. Подвергались евреи гонениям и во Франции. При Людовике Святом, рьяно следовавшем христианской доктрине, в 1224 году в Париже состоялся суд над Талмудом, собранием религиозно-этических и правовых положений иудаизма. Талмуд защищал еврейский правовед Моше бен Яков из Куси, но суд закончился предопределенным обвинительным заключением и сожжением двадцати четырех повозок с иудейской литературой.

В XIII веке церковь издала ряд указав, направленных на изоляцию евреев от христианского общества, обосновав свои установления тем, что контакт с евреями приносит христианству дурную славу. Евреям было запрещено нанимать слуг из христиан, оказывать христианам медицинскую помощь, вступать с христианами в брак, продавать муку, хлеб, вино, масло, одежду и обувь, а также строить новые синагоги. Евреев не принимали в гильдии рудокопов, ткачей, портных, сапожников, мельников, пекарей, плотников, ювелиров. Чтобы подчеркнуть их отчуждение, Иннокентий III в 1225 году предписал евреям носить опознавательный знак в виде круглого лоскута желтого цвета, который, как считалось, символизировал деньги. Позднее к этому опознавательному знаку добавили шляпу с острием наподобие рога, считавшуюся принадлежностью дьявола. Еврейским детям от семи до четырнадцати лет — как мальчикам, так и девочкам — полагалось носить на одежде зеленый или красно-белый лоскут. Церковь также учредила опознавательные значки для мусульман, осужденных еретиков и женщин легкого поведения.

Изгнание и преследование евреев сопровождалось постоянным мотивом — захватом их собственности. Хронист Уильям Ньюбургский, комментируя резню евреев в Йорке в 1190 году, отметил, что этот погром лишь в малой степени вызвало религиозное рвение, а главной его причиной послужило желание алчных и ненасытных людей поживиться за счет чужой собственности. Евреев неоднократно изгоняли из страны проживания. Вернувшись, к примеру, по вынужденному повелению французского короля, они, поселившись в одном квартале, продолжали заниматься привычным предпринимательством — ростовщичеством, выдачей ссуд под залог имущества, мелкой торговлей. В Провансе, поддерживая контакты с арабами из Испании и Северной Африки, они служили учителями и лекарями.

Но евреи жили в вечной опасности. Церковь, объявив евреев врагами христианства, могла в любое время возобновить их преследование. Неудивительно, что когда в Европе разразилась чума, евреев умышленно обвинили в отравлении ключей и колодцев. И все же в 1348 году Климент VI издал буллу, запрещавшую без суда убивать и грабить евреев, а также насильно обращать их в христианство. Евреев перестали притеснять в Авиньоне и Папской области, да и в других районах и городах официальные власти попытались пресечь преследование евреев, но не сумели преодолеть общественную предубежденность, да и к тому же они не упускали из виду лакомую еврейскую собственность.

В сентябре 1348 года в Савойе состоялся первый суд над евреями, обвинявшимися в отравлении ключей и колодцев, но еще до суда, когда подсудимые находились в тюрьме, их собственность была конфискована. Обвинение на основании полученных под пытками признательных показаний вменило в вину подсудимым организацию международного еврейского заговора, составленного в Толедо. Оттуда (как говорилось в обвинительном заключении) заговорщики, с целью отравить ключи и колодцы во всей Европе, стали распространять яд, упакованный в небольшие кожаные мешочки, а вместе с ним инструкции по его применению, среди местных еврейских общин, с представителями которых общались на тайных встречах. Суд признал всех подсудимых виновными. Одиннадцать евреев были сожжены на костре, а остальных обязали ежемесячно в течение шести лет выплачивать штраф в размере ста шестидесяти флоринов за разрешение оставаться в Савойе.

Это судебное решение получило огласку и сформулировало основу для обвинения евреев в Эльзасе, Швейцарии и Германии. На собрании представителей эльзасских городов олигархи из Страсбура попытались отвести обвинения от евреев, но не были поддержаны большинством. Таким образом, преследование евреев во время чумы носило не только характер локальных вспышек, но и вытекало из решения официальных властей.

В сентябре 1348 года папа Климент VI выпустил буллу, в которой снова сделал попытку огородить евреев от надуманных обвинений в «великом море». Он пояснил, что христиане, которые приписывают евреям появление опустошительной смертельной болезни, «обмануты дьяволом», а обвинение евреев в отравлении ключей и колодцев и вызванная этим оговором резня — «ужасная несправедливость». Папа разъяснил, что в связи с «непостижимым повелением Бога» чума поражает всех людей без разбора, включая евреев, и что она появляется даже там, где евреи не проживают, и потому вменять евреям в вину ее появление «ничем не оправдано». Он повелел духовенству защищать евреев от неправомерных нападок, как и он сам в Авиньоне, но голос папы местную враждебность к евреям преодолеть не сумел.

9 января 1349 года в Базеле всю еврейскую общину в составе нескольких сотен человек сожгли в деревянном здании, специально построенном для этой кошмарной цели на одном из островов на Рейне, после чего местные власти издали распоряжение, запрещавшее евреям селиться в Базеле в течение двухсот лет. В Страсбуре городской совет, выступавший против преследования евреев, был смещен по инициативе городских гильдий, а на его место избрали другой, призванный считаться с народным негодованием действиями евреев. В феврале 1349 года, еще до того как чума появилась в городе, евреи Страсбура, насчитывавшие две тысячи человек, были сожжены на костре (за исключением тех, кто принял христианство).

Появились у евреев и другие враги — флагелланты, религиозные аскеты-фанатики, подвергавшие себя самобичеванию ради искупления грехов. Их движение на почве религиозного фанатизма приняло характер массового психоза и распространилось по Европе подобно чуме. Флагелланты считали себя спасителями и истязали до крови свои тела, чтобы испытать на себе страдания Христа на кресте и тем самым искупить человеческие грехи и заслужить новый шанс на благодатное развитие человечества.

Группами от двухсот до трехсот человек (а иногда, по словам хронистов, числом около тысячи) флагелланты шествовали из города в город, бичуя себя кожаными хлыстами с острыми железными наконечниками. Процессия сопровождалась призывами к милосердию Иисуса Христа и Девы Марии и возгласами «Боже, пощади нас!» и немедленно собирала толпу, заливавшуюся слезами от сострадания и сочувствия. Эти группы давали своеобразные представления неизменно три раза в день — два раза на людях на площади перед церковью и один раз в своем тесном кругу. Под руководством предводителя из мирян флагелланты объединялись в диковинные товарищества обычно на срок в тридцать один с половиной день, тем самым как бы инсценируя срок земной жизни Христа.

В течение этого срока флагеллантам не разрешалось тратить на свое содержание больше четырех пенсов в день; им запрещалось мыться, стричься, менять одежду, спать в постели, вступать в связь с женщинами. Что касается женщин, то запрет на общение с ними был, вероятно, не слишком жестким, поскольку позднее флагелланты стали устраивать оргии, сочетавшие самоистязание с сексом. Кроме того, еще до времен, когда флагелланты начали устраивать подобные оргии, женщины входили в их группы, шествуя позади. Но если женщина или священнослужитель вмешивались в процесс самобичевания флагеллантов, наказание за грехи считалось непринятым и к нему надлежало приступить сызнова. Движение флагеллантов носило, по существу, антиклерикальный характер, ибо они брали на себя роль посредников с Богом.

Движение это зародилось в Германии, а затем распространилось в Нидерландах, во Фландрии, в Пикардии. Сотни групп флагеллантов шествовали из города в город, вызывая всеобщее возбуждение и утверждая, что без них «все христианство ожидает вечная смерть». Их повсюду благоговейно встречали, звонили в колокола, устраивали у себя на ночлег, приводили к ним на лечение хворых детей. Люди марали свою одежду их кровью, прикладывали к глазам, а затем хранили как предмет поклонения. Постепенно в ряды флагеллантов стали вливаться рыцари и светские дамы, священники и монахини, а их процессии стали украшать расшитые золотом флаги, изготовленные экзальтированными особами.

Возомнив о своей значимости, флагелланты стали противодействовать церкви. Их предводители присвоили себе право исповедовать грешников, отпускать им грехи или налагать епитимью, что не только уменьшило доходы священников, но и стало открытым вызовом церковным властям. Священников, пытавшихся воспрепятствовать, флагелланты побивали камнями, подстрекая толпу следовать их примеру. Флагелланты врывались в церкви, срывали службы, грабили алтари, убеждали людей в своей способности изгонять злых духов и воскрешать мертвых. Движение, поначалу стремившееся спасти мир от гибели, теперь рвалось к власти, чтобы взять верх над церковью.

Церковники, а с ними и состоятельные миряне стали опасаться за свою собственность. Император Священной Римской империи Карл IV обратился к Клименту VI с просьбой запретить движение флагеллантов, но в то время, когда мир, казалось, находится на краю гибели, принять решение о пресечении инициативы людей, утверждавших, что они действуют под влиянием озарения, ниспосланного Богом, было довольно трудно. Несколько кардиналов в Авиньоне выступили против усмирения флагеллантов.

Тем временем флагелланты отыскали себе врагов. Ими стали евреи. Войдя в очередной город, флагелланты разоряли еврейский квартал, в чем им помогали местные христиане, получившие возможность свести счеты с «отравителями колодцев». Во Фрайбурге, Аугсбурге, Нюрнберге, Мюнхене, Кенигсберге и Регенсбурге евреи подверглись полному истреблению. В Вормсе в марте 1349 года евреи в количестве четырехсот человек, чтобы не погибнуть от рук врагов, сами сожгли себя, укрывшись в своих домах. Во Франкфурте-на-Майне еврейская община поступила таким же образом, что вызвало пожар в городе. В Кельне городской совет, следуя аргументации папы, пояснил, что евреи умирают от чумы равно, как и христиане, но флагелланты собрали толпу из «тех, кому терять нечего», и разгромили весь еврейский квартал. В Майнце, где проживала самая большая еврейская община в Европе, ее члены организовали самозащиту и убили около двухсот нападавших. Однако это сопротивление привело к взрыву ярости христиан, и они перешли в новое, более мощное наступление. Евреи отступили и запалили свои дома. В тот день — 24 августа 1349 года — в Майнце погибли шесть тысяч евреев. В том же году три тысячи евреев были уничтожены в Эрфурте.

Впрочем, на точность данных хронистов средневековья полагаться не стоит. Некоторое число евреев приняло христианство и спасло свою жизнь. Кроме того, известно, что часть евреев нашла убежище у Рупрехта Пфальцского и у кое-кого из других европейских правителей. Так, Альберт Австрийский, двоюродный дедушка Ангеррана VII, принял эффективные меры для защиты евреев на своей территории. Последние вспышки насилия над евреями произошли в декабре 1349 года в Брюсселе и Антверпене. К тому времени церковь все же осудила действия флагеллантов, и муниципальные власти перестали пускать их в города. В октябре 1349 года Климент VI издал буллу, повелев арестовывать флагеллантов, а Парижский университет пришел к заключению, что никаким особым благорасположением Бога флагелланты не пользуются. Филипп VI запретил движение флагеллантов, и их деятельность в конце концов прекратилась.

Евреи, бежавшие в Восточную Европу, стали возвращаться на прежние места проживания. В 1365 году еврейская община в Эрфурте насчитывала восемьдесят шесть семей. Евреи возвращались и в другие западноевропейские города, но их первоначальное процветание прекратилось. Изгнаниями, конфискациями, аннулированием долгов по предоставленным евреями ссудам еврейский денежный капитал был вытеснен из крупного ростовщичества в мелкое. Евреи стали ссужать деньгами почти исключительно крестьян и ремесленников. Это мелкое ростовщичество еще более разжигало неприязнь простолюдинов к евреям, чем крупное ростовщичество, непосредственно их не касавшееся.


Как изменилась жизнь европейского населения после чумы? Пережив неисчислимые бедствия и ни с чем не сравнимый страх, европейскому обществу следовало сделать определенные выводы и изменить свою жизнь, но ничего радикального не случилось. Арендаторы Брутонского приорства в Англии даже платили приору посмертный сбор (гериот), что позволило монастырю за несколько месяцев приобрести пятьдесят голов крупного рогатого скота. Стоит сказать, что хронисты средневековья отметили: после чумы изменились правила нравственности, но изменения эти оценили по-разному. Симон де Ковино посчитал, что чума оказала губительное воздействие на мораль, отрицательно сказавшись на добродетели. А вот Жиль ли Мюизи пришел к мысли, что произошло укрепление нравственности, ибо люди, предпочитавшие раньше внебрачные связи, теперь стали вступать в брак, а игра в кости сделалась настолько непопулярной, что производители вместо них стали выпускать четки.

После чумы действительно увеличилось число браков, в основном по расчету, не по любви. Развелось столь большое число искателей богатых невест из сирот, оставшихся без родителей во время «великого мора», что муниципальные власти Гиени запретили жениться на сиротах без согласия их родни. В Англии Ленгленд устами Петра Пахаря, героя своей поэмы, заявил, что после чумы многие пэры вступают в брак без любви — из корысти или от горя, в результате чего создаются непрочные семьи, не имеющие детей. В поэме Ленгленда Петр Пахарь выступает в качестве моралиста, осуждающего брак по расчету. А вот Жан де Венет отмечал, что после чумы во многих семьях родились двойни и даже тройни, и редко какая женщина оказывалась бесплодной. Он полагал, что после «великого мора» природа восполняет людские потери.

Касался вопросов морали и хронист Маттео Виллани. Он считал, что люди, ощутив на себе Божий гнев, должны стать «более скромными, более добродетельными и более богомольными», а вместо этого «быстро забыли ужасное прошлое и стали вести более беспорядочную и постыдную жизнь, чем прежде». С уменьшением населения после чумы сократилось и число покупателей, а в связи с насыщением рынка товарами цены упали, и оставшиеся в живых принялись покупать все подряд. Бедняки стали занимать пустые дома и ели на серебре. Крестьяне захватывали бесхозный домашний скот, кузницы, мельницы, виноградные прессы и другое имущество умерших от чумы.

По словам Маттео Виллани, люди стали грубыми и бездушными, как это обычно случается после пережитого лихолетья. Негодование общества обрушилось на поднявшихся из бедноты богачей. В 1349 году в Сиене власти ужесточили законы, регулирующие расходы, ибо многие люди вдруг стали претендовать на более высокое положение в обществе, чем занимали по праву рождения или роду занятий. Однако изучение налоговых поступлений того времени свидетельствует о том, что хотя численность населения после чумы значительно сократилась, социальные пропорции остались такими же, что и прежде.

В связи с тем, что во время чумы многие люди умерли, не оставив завещаний, в судах началась борьба за собственность, но судебные разбирательства зачастую носили сумбурный, хаотичный характер, поскольку не хватало квалифицированных юристов. Люди продолжали селиться в оставшихся без хозяев домах и захватывать бесхозную собственность. Находились мошенники, объявлявшие себя опекунами богатых сирот. Участились грабежи и разбойные нападения. В окрестностях Орвието орудовали шайки разбойников. Муниципальные власти города распорядились арестовывать всех незаконно вооруженных людей, а также замеченных в вандализме, особенно в виноградниках. Выступали власти этого города и против разросшейся проституции. 12 марта 1350 года власти напомнили горожанам о строгом наказании за сексуальные связи между христианами и евреями (особая кара предусматривалась для женщин; им отрубали голову или сжигали на костре).

В связи с уменьшением духовенства страдало образование — не хватало учителей. По свидетельству Жана де Венета, во Франции «осталось мало ученых людей, способных обучать детей грамоте» — положение, которое могло отразиться на образованности Ангеррана VII. Чтобы выправить положение, церковь посвятила в духовный сан многих людей, потерявших во время чумы свои семьи и искавших прибежища в религиозных организациях, но наспех посвященные в духовный сан в большинстве были необразованными и едва умели читать. В то же время священнослужители, которые пережили чуму, как заявил архиепископ Кентерберийский, «заразились опасной жадностью и требуют за обучение людей грамоте чрезмерную плату, пренебрегая заботой о душах паствы».

Вместе с тем развитие образования и науки было явно необходимо, что привело к учреждению новых университетов. Император Священной Римской империи Карл IV, хорошо образованный человек, остро чувствовал надобность в восстановлении и росте «неоценимых знаний, подавленных ужасным „великим мором“». В 1348 году Карл IV основал Пражский университет и предписал учредить в течение ближайших пяти лет университеты в Оранже, Перудже, Сиене, Лукке и Падуе. В те же пять лет при Кембриджском университете были основаны колледжи Тринити, Тела Христова и Клэр, хотя любовь к знаниям, как и любовь при вступлении в брак, не всегда являлась причиной этого учреждения. Колледж Тела Христова основали в 1352 году по причине того, что после чумы священнослужители непомерно увеличили плату за упокой души умершего, и два факультета Кембриджа решили основать колледж, чьи преподаватели сами отпевали бы почивших коллег.

В зависимости от сложившихся обстоятельств образовательные центры не везде незамедлительно приносили плоды. Преподаватели Оксфорда сожалели о снижении посещаемости занятий, а в университете Болоньи, сетовал Петрарка в «Старческих письмах», из всех прежних преподавателей остался лишь один человек, а сам город, отличавшийся высокой культурой, погряз в невежестве.

Основным последствием «Черной смерти» стало, конечно, сокращение численности населения, которое благодаря рецидивам чумы, войнам и бандитизму к концу XIV столетия уменьшилось еще больше. После прекращения эпидемии чума окончательно ушла из Европы только через шестьдесят лет, а за это время еще раз появлялась в различных местностях с интервалом в десять-пятнадцать лет. Во всех этих случаях умирали наиболее восприимчивые к болезни — главным образом, дети. К 1380 году население Европы уменьшилось на сорок процентов, а к концу века — на пятьдесят. В Безье, городе в Южной Франции, в 1304 году численность населения составляла четырнадцать тысяч человек, а к концу XIV столетия уменьшилась до четырех тысяч. В Жонквере, портовом городке близ Марселя, до чумы проживали триста пятьдесят четыре семьи, а в конце века их осталось сто тридцать пять. Во время «великого мора» утратили былое благополучие Каркассон, Монпелье, Руан, Аррас, Реймс, Лан. Муниципальным властям пришлось повысить налоги, что вызвало негодование и в дальнейшем привело к бунтам.

Последствиями чумы стали и изменения отношений между землевладельцами и арендаторами, хотя в разных местах эти перемены происходили по-разному. Наиболее существенно изменились условия арендной платы за землю. Кое-где ее сократили, а кое-где отменили на время вовсе, ибо землевладельцы поняли, что при значительном сокращении арендаторов и сохранении прежней арендной платы возделывать землю такой же площади, что и ранее, возможным не представляется, и потому лучше пожертвовать на время доходом, чем дать полям зарасти сорной травой. Однако в связи с нехваткой рабочих рук посевные площади неминуемо сокращались. По архивным данным, в английском аббатстве Рэмси за тридцать лет после чумы посевная площадь уменьшилась вдвое, из пяти плугов, имевшихся в 1304 году, к концу века остался только один, а число волов к тому же времени уменьшилось с двадцати восьми до пяти. Пахотные земли, не использовавшиеся по назначению, превращались в пастбища для овец, уход за которыми был значительно легче. Деревни, потерявшие во время чумы большую часть своих жителей и не имевшие возможности препятствовать огораживанию земли для овец, прекращали существование.

Последствиями чумы стали также снижение производства и рост цен на промышленную и сельскохозяйственную продукцию. Во Франции к 1350 году цена на пшеницу выросла вчетверо. В то же время нехватка рабочих рук послужила стимулом для борьбы за повышение жалования. В течение года после того как чума ушла из Северной Франции, текстильщикам Сен-Омера, городка близ Амьена, заработную плату, благодаря их настойчивости, повышали три раза. Во многих гильдиях ремесленники боролись не только за повышение жалования, но и за сокращение рабочего дня, и можно сказать, что в те времена, когда социальные условия жизни были стабильными, действия ремесленников носили революционный характер.

Власти ответили репрессивными мерами. В 1348 году в Англии вышел указ, постановивший работать за ту же плату, что в 1347 году. За отказ от работы, за смену работы с целью извлечь из этого выгоду и даже за переманивание рабочих предпринимателями, предлагавшими им большее жалованье, были установлены наказания. В 1351 году в Англии вышел статут о наемных работниках. В этом документе осуждались не только рабочие, боровшиеся за улучшение условий труда, но и люди, «пребывающие в безделье и не зарабатывающие на жизнь трудом». Безделье объявлялось преступлением против общества. Статут о наемных работниках определял, что каждый трудоспособный человек до шестидесятилетнего возраста, не имеющий средств к существованию, должен работать, запрещал подавать нищим милостыню и обязывал насильно привлекать к работе бродяг. Этот статут до XX века служил основой трудового законодательства и помогал борьбе предпринимателей против профсоюзов.

В 1351 году во Франции также был принят подобный статут, но он действовал лишь в Париже. Согласно этому акту, разрешалось повышать оплату труда не более, чем на треть по сравнению с прежним заработком рабочих. Этим же актом ценам придавался фиксированный характер, а прибыль посредников ограничивалась. Чтобы увеличить выпуск продукции, гильдиям предписали снизить ограничения количества подмастерьев и сократить срок перехода в мастера.

В 1352 году английский парламент отметил частые нарушения трудового законодательства. Некоторые предприниматели платили рабочим вдвое, а то и втрое больше, чем полагалось. С другой стороны, рабочие, недовольные условиями труда, покидали свои места и ударялись в бега. Нарушителям трудового законодательства теперь, наряду со штрафами, стало грозить тюремное заключение, а если ловили беглых рабочих, у них на лбу выжигали клеймо — букву «F» (от fugitive — беглый). В шестидесятых годах XIV столетия трудовое законодательство еще дважды ужесточали, что в 1381 году стало одной из причин поднявшегося восстания.


В 1300 году папа Бонифаций VIII учредил Юбилейный год, во время которого кающимся в грехах безвозмездно отпускали прегрешения, если они совершали паломничество в Рим. Бонифаций намеревался превратить Юбилейный год в грандиозный праздник католической церкви, но первое же празднование Юбилейного года в 1300 году привело в Рим такое большое число паломников, что город обедневших за время пребывания римских пап в Авиньоне обратился к Клименту VI с просьбой отмечать Юбилейный год через каждые пятьдесят лет. Папа, исходя из принципа, что «понтифик обязан осчастливливать своих подданных», удовлетворил ходатайство, изложив свое согласие в булле 1343 года. В этой же булле Климент VI сформулировал правила платного получения индульгенций. Он пояснил, что самопожертвование Христа и благие деяния Богородицы и святых создали неиссякаемое Сокровище индульгенций и за определенное воздаяние в пользу церкви каждый может получить в этом Сокровище свою долю.

В 1350 году паломники наводнили дороги в Рим, устраиваясь на ночлег у костров. Ежедневно около пяти тысяч паломников входили в город и уходили, обогащая домовладельцев, предоставлявших им кров и стол, несмотря на ограниченные запасы продовольствия в городе. Вечный город без понтифика обеднел; три базилики стояли в руинах, собор Святого Павла пострадал от землетрясения, а Латеранский собор наполовину разрушился. На монастырских дворах, заросших травой, паслись козы. Тем не менее святые реликвии, обладавшие божественной благодатью, были выставлены для всеобщего обозрения, и кардинал Анибальди Чеккано, легат Юбилейного года, со знанием дела руководил наплывом паломников, жаждущих получить индульгенцию.

По словам Виллани, в Риме во время Пасхи находилось около миллиона паломников. Вероятно, такое большое число людей, желавших поклониться церковным реликвиям, объяснялось намерением получить индульгенцию и начать благочестивую жизнь, чтобы чума больше не повторялась, но также можно предположить, что условия пребывания в Риме не были столь плохими, как отмечают хронисты.

Церковь во время и в первые годы после чумы крайне обогатилась. Нередко находившиеся при смерти люди, чувствуя за собой многочисленные грехи, завещали свое состояние религиозным организациям. Парижская церковь Сен-Жермен-л’Оксеруа получила за девять месяцев 1350 года сорок девять посмертных даров, в то время как в предыдущие восемь лет — лишь семьдесят восемь. Еще раньше, в октябре 1348 года, городской совет Сиены приостановил на два года ежегодное выделение средств религиозным благотворительным учреждениям, поскольку «эти учреждения безмерно обогатились за счет крупных пожертвований». Во Флоренции центр ремесленных цехов Орсанмикеле получил триста пятьдесят тысяч флоринов для оказания помощи беднякам, но затем руководителей этой организации обвинили в использовании полученных денег на личные нужды, на что последовало объяснение: «самые бедные и нуждающиеся умерли во время чумы».

Обогащение церкви вызвало недовольство, ибо духовенству припомнили, что во время чумы священнослужители халатно относились к своим обязанностям; к тому же вражду к церковникам разжигали непримиримые флагелланты. То, что священнослужители во время чумы умирали равно, как и миряне, не принималось в расчет, а вот то, что они не всегда бывали у умирающих или за услуги свои назначали чрезмерно большую плату, вызывало негодование. Эта враждебность проявилась даже во время Юбилейного года. Однажды, когда кардинал-легат ехал верхом во главе процессии, в него выстрелили из лука, угодив стрелой в головной убор. Легат тотчас отбыл в Неаполь, но умер в пути, выпив, как говорили, отравленное вино.

В Англии в 1349 году во время всплеска антиклерикализма жители Уорчестера сломали ворота монастыря Святой Марии и избили монахов. В том же году в Йовиле, когда епископ Бата и Уэллса служил благодарственный молебен по случаю ухода чумы, его прервали сыновья умерших во время этого бедствия, после чего заперли епископа с прихожанами в церкви, где они пробыли до утра.

Враждебность народных масс вызывали и разбогатевшие религиозные ордена. Найтон в своем труде сообщал, что в Марселе убили сто пятьдесят членов францисканского ордена (с пометкой «правильно сделали»), а в Магелоне из ста шестидесяти монахов в живых осталось лишь семь (опять же с замечанием — «семь живых и то много»). Нищенствующие ордена обвиняли в поклонении деньгам и «поиске земных и плотских утех».

После чумы, как считали хронисты, люди стали более жадными и скупыми, чем ранее, более агрессивными и порочными, и прежде всего все эти незавидные изменения касались священнослужителей. Когда в 1351 году прелаты обратились к Клименту VI с просьбой упразднить нищенствующие ордена, он гневно ответил: «Если я так поступлю, вся тяжесть наставления христиан на путь истины ляжет на вас. А чему вы будете учить паству? Смирению? Но вы самые надменные люди в мире, надутые чванством и погрязшие в роскоши. Или, может быть, скудости? Но вы до такой степени алчны, что вам не хватит всех богатств мира. Тогда, может быть, целомудрию? Я промолчу об этом, ибо только Богу известно, как часто вы удовлетворяете свою похоть». С этими мрачными суждениями о своих сотоварищах Климент VI через год скончался.

А вот как охарактеризовал священнослужителей Лотарь Саксонский: «Те, кто величает себя пастырями людей, на самом деле пребывает в роли волков». Далее он пояснил, что когда большинство народа влачит то же жалкое существование, что и прежде, недовольство церковью приводит к ереси и сектантству, реформистским движениям, которые могут разрушить католическое единство.


Люди, оставшиеся в живых после чумы, не могли объяснить намерения Бога, ниспославшего им ужасающие невзгоды. Устремления Бога обычно загадочны, непонятны, но чума была таким страшным бедствием, что не могла быть принята без вопросов и объяснений. Если столь ужасное бедствие произошло по своенравию Бога — а может, и по стороннему злому умыслу, — значит, прежние общественные устои не вечны. Умы открылись, чтобы принять возможные перемены и более не «замутняться». Как только люди увидели возможность перемен в обществе, где царил закоснелый порядок, перед ними замаячила перспектива индивидуального совершенствования. По этой мерке, «Черную смерть» можно считать завуалированным началом современного человека.

Чума усугубила враждебность между бедными и богатыми. Ужасные бедствия можно пережить, только веруя, что после них наступят лучшие времена. Когда этого не случается, как после другого страшного бедствия, длившегося с 1914 по 1918-й год, наступает утрата былых иллюзий, — чувство, смешанное со страхом и пессимизмом. Как в будущем Первая мировая война, «Черная смерть» породила в обществе пессимизм, хотя для полного его становления понадобилось полвека. Это были годы молодости и зрелости Ангеррана VII.

Смерть, косившая людей во время чумы, нашла отражение в живописи XIV столетия. Персонификация смерти появилась на росписи стен крытого кладбища в Пизе. На этой фреске Смерь не традиционный скелет, а старуха в темном плаще, с развевающимися на ветру волосами, с убийственными глазами, с когтями на ногах вместо пальцев и с острой косой в руке. Фреску эту создал Франческо Траини в 1350 году как часть своей живописной серии, включающей «Страшный суд» и «Муки в аду». Образ Смерти приблизительно в то же время создал и Андреа Орканья, учитель Траини. Его фрески в церкви Санта-Кроче во Флоренции ознаменовали начало всепроникающего образа Смерти в живописи, но это еще не был культ, только его начало — культ укоренится к концу столетия.

Обычно Смерть изображали в виде одетого в белый саван скелета с косой в одной руке, песочными часами в другой и с оскаленными зубами, и весь вид фигуры давал ясно понять, что все люди — от нищего до короля, от проститутки до королевы, от духовного лица низкого ранга до папы — должны стать ее жертвами. Все телесное смертно, бессмертна только душа.

На фреске Траини Смерть устремляется к группе молодых миловидных беззаботных кавалеров и дам, схожих с персонажами произведений Боккаччо, которые беседуют, развлекаются и флиртуют в живописной апельсиновой роще. Свиток пергамента в то же время предупреждает, что «ни богатство, ни мудрость, ни знатный род, ни отвага не могут стать защитой от смерти». Невдалеке среди груды тел лежат коронованные правители, папа в тиаре, рыцари и бедняки, в то время как в небе ангелы тягаются с бесами за миниатюрные нагие фигуры, изображающие почивших людей. В стороне прокаженные, калеки и нищие — одни безносые, другие слепые или безногие — молят Смерть о пощаде. А наверху на горе отшельники, ведущие созерцательную благочестивую жизнь, ожидают Смерть со смирением. Внизу фрески охотники — элегантные молодые люди и дамы на лошадях в окружении своры собак — остановились у попавшихся им на пути трех открытых гробов с трупами в разной степени разложения: один только начла тлеть, другой разложился наполовину, третий превратился в скелет. По трупам ползают змеи. Сцена иллюстрирует легенду XIII столетия «Трое живых и трое мертвых», в которой рассказывается о встрече трех знатных юношей с тремя истлевшими трупами. Последние говорят: «Мы были такими, как вы. Вы станете такими, как мы». На фреске Траини одна из лошадей, учуяв зловоние, подымается на дыбы, а ее седок прижимает к носу платок. Собаки жмутся друг к другу, поджав хвосты. Молодые люди и дамы с ужасом взирают на то, во что они превратятся.

ГЛАВА 6 БИТВА ПРИ ПУАТЬЕ

Едва оправившись от чумы, Франция решительно двинулась к новым военным столкновениям с соседом-неприятелем, — столкновениям, которые привели к разрушительным последствиям и стали определяющими событиями в жизни Ангеррана VII. Внешним врагом государства являлась Англия, но причина воинственных устремлений заключалась в самой Франции, где централизованной власти противились автономные территориальные единицы, норовившие решать внутренние дела по своему усмотрению.

В августе 1350 года Филиппу VI наследовал его сын Иоанн II, который мог бы послужить Никколо Макиавелли прототипом для создания литературного образа Антигосударя. Аполитичный и импульсивный, Иоанн II то и дело принимал необдуманные решения, не учитывая последствий. Отличавшийся личной храбростью, он потерял половину своего королевства и к тому же попал в плен к неприятелю, оставив страну в тяжелые времена без единоначалия. Подданные с удивительной снисходительностью называли его Иоанном Добрым, вероятно имея в виду, что он «щедр на милости», или просто считали его «добрым малым». Однако, возможно, это прозвище пристало к нему после того, как однажды он кинул свой кошелек служанке, чье ведро с молоком перевернули его борзые.

Взойдя на трон, Иоанн II принял страну после чувствительных поражений, которые потерпела Франция в прошлом десятилетии, и в первый же день своего правления обязал своих приближенных быть готовыми выступить по его призыву против врага, «когда придет время». Перемирие, достигнутое после падения Кале и возобновленное во время чумы, действовало до апреля 1351 года. Унаследовав пустую казну, Иоанн II не имел средств на содержание армии и не мог начать военные действия без пополнения военных ресурсов. Все же он попытался выяснить причины поражений в сражениях при Креси и Кале и намеревался приступить к военным реформам.

Первым самостоятельным действием Иоанна II стала казнь коннетабля Франции графа д’Э и де Гина, троюродного брата Ангеррана VII — человека с большими связями и «такого любезного и учтивого, что все им восхищались: и сеньоры, и рыцари, и девицы, и дамы». В 1345 году д’Э попал в плен к англичанам, сражаясь с ними при Кане, но собрать выкуп, назначенный королем Эдуардом, он не сумел. Когда дело касалось знатных и, как считалось, богатых пленников, Эдуард не позволял себе руководствоваться бытовавшей в то время нормой, определявшей, что выкуп за рыцаря не должен превышать его годового дохода. Пробыв в плену около четырех лет, д’Э получил свободу, отдав за свое освобождение английскому королю замок и графство Гин, соседствовавшее с Кале, что укрепило позиции англичан на севере Франции. Иоанн II посчитал этот поступок вероломством, потому и приказал казнить графа. Когда друзья д’Э попросили короля сохранить графу жизнь, Иоанн молча их выслушал и затем вынес вердикт: «Вы получите его тело, а я — его голову».

Ничего худшего Иоанн сделать не мог. Он приказал казнить д’Э (а затем и многих других высокородных людей) без публичного суда пэров, чем отдалил от себя французскую знать, в поддержке которой он чрезвычайно нуждался. Если д’Э в самом деле предал французского короля (что так и не установлено), Иоанну II следовало объяснить свои действия, но он был своенравным или просто тупоголовым, чтобы понять разумность доверительных отношений с окружением.

Затем Иоанн II совершил еще одну несуразность. Он назначил коннетаблем Карла Испанского, своего родственника, фаворита и, как говорили, «предосудительного любимца», который ранее и убедил короля казнить графа д’Э и тем самым освободил для себя его место. Коннетабль являлся не только главнокомандующим французскими вооруженными силами, но и руководил снабжением армии, что приносило ему немалый побочный доход. Назначив коннетаблем своего фаворита, король лишь усилил недовольство сеньоров в то время, когда он имел все основания опасаться их тяги к сепаратизму и когда центральная власть более всего нуждалась в единстве.

Иоанн, как и Филипп VI (который был «ung bien hastif homs» — весьма опрометчивым человеком), чувствовал себя неуверенно на престоле, видимо ощущая, что взошел на трон не по праву, и, так же, как и его отец, подозревал свое окружение в измене и вероломстве. Кроме того, видно, уже от матери, Иоанны Бургундской он унаследовал мстительность. Иоанну, несмотря на ее благочестие, называли «жестокосердной особой, безжалостно расправляющейся со своими врагами». Ей приписывали, что в 1341 году она убедила своего мужа казнить пятнадцать знатных бретонцев, пребывавших в плену.

В сороковых годах XIV столетия Иоанн II в течение четырех месяцев осаждал Эгийон, город, занятый англичанами. По словам хронистов, он отвергал все советы своего окружения и, «если принимал какое-либо решение, переубедить его было немыслимо». Не обладая иными талантами, Иоанн II был падок на деньги и умело набивал свой карман. Тем не менее, как все Валуа, он интересовался искусствами, равно как и литературой, читал французский перевод Библии, знакомился с трудами римского историка Ливия, а отправляясь в поход, не забывал захватить с собой книги. Он собрал большую коллекцию гобеленов, а его придворный художник Жерар Орлеанский расписал ему туалетную комнату.

Как и его отец, Иоанн II собрал вокруг себя советников, не отличавшихся ни умом, ни порядочностью. Их презирала знать, ибо они были безродны и ненавидели буржуа за продажность и алчность. Один из них, Симон де Бюси, президент парижского парламента и член Тайного совета, дважды был замешан в мошенничестве, но оба раза нашел выход из положения. Камергер и казначей Робер де Лоррис был обвинен в измене и казнокрадстве, но благодаря заступничеству монарха сохранил за собой обе должности. Жан Пуалевен, обвиненный в растрате, угодил за решетку, но сумел избежать суда, заплатив отступные. Такого рода советники, особенно финансисты, вызывали особое недовольство у всех слоев французского общества.

В апреле 1351 года Иоанн II сделал попытку преобразовать армию. В то время французскую армию составляли наемники и войска феодалов, и ее численность во многом зависела от воли этих сеньоров. Они могли отказать королю в поддержке или отозвать войско во время военных действий. Своим указом король повысил плату за службу в армии и привлек в нее бедных рыцарей для службы на профессиональной основе. Согласно указу, дневной заработок баннерета стал составлять 40 су (два ливра), рыцаря — 20 су, оруженосца — 10 су, пажа — 5 су, пешего солдата — 3 су, слуги — 2,5 су.

В своем указе Иоанн также предусмотрел положение, исключавшее самовольный выход из боя. В документе говорилось, что все солдаты должны подчиняться своему капитану и не покидать поле сражения без приказа, а капитану предписывалось уведомлять вышестоящего командира о том, что он вместе со своим отрядом будет участвовать в предстоящем сражении.

Однако указ оказался неэффективным по причине нехватки денег для комплектования и снабжения армии продовольствием. Обычно рыцари ели пшеничный хлеб, говядину, свинину, баранину и ежедневно пили вино. Солдаты получали вино только по праздникам или во время военных действий, а обычно пили пиво, эль или сидр, а ели ржаной хлеб, горох и бобы. Иногда в рацион входили рыба, сыр, сливочное и оливковое масло, уксус, лук и чеснок. В пищу, несомненно, шла и домашняя птица, но, вероятно, ее приобретение не составляло труда, и потому хронисты в своих трудах об этом продукте питания не пишут ни слова. Для раненых и больных и привилегированной части армии предназначались поставлявшиеся в войска сахар, мед, горчица, специи и миндаль. Во время военных действий поста не придерживались и каждые двенадцать «тощих» дней в месяце ели заменявшую мясо рыбу. Во время походов солдаты питались галетами, соленым и вяленым мясом и такого же приготовления рыбой.

Чем дольше продолжалась война, тем больше требовалось денег на содержание армии. Корона всеми способами старалась поправить свое материальное положение и наконец, без согласования с Генеральными Штатами, парламентом из представителей трех сословий, стала чеканить монеты с более низким содержанием драгоценных металлов, сохранив в то же время прежнюю номинальную стоимость. Однако это привело к росту цен, а в связи с тем, что на рынке главным образом обращались мелкие монеты небольшой номинальной стоимости, нововведение уменьшило покупательную способность простолюдинов, но мало сказалось на достатке банкиров, купцов и знати, чей капитал составляли полноценные золотые и серебряные монеты большой номинальной стоимости. В 1351 году при Иоанне II курс денег шел вниз восемнадцать раз, а в последующее десятилетие — семьдесят.

Аббат Жиль ли Мюизи из Турне посвятил таинству денег такие стихотворные строки:

С монетами вещь непонятная случилась.
Не ведаешь, как с ними поступить.
Бегут туда-сюда, надеешься схватить,
А смотришь — ничего не получилось.

Чтобы объединить вокруг себя рыцарей и поднять их боевой дух, Иоанн II учредил орден Звезды, сообщество увенчанных славой рыцарей, следуя примеру английского короля Эдуарда III, незадолго до этого учредившего в Англии для наиболее прославленных рыцарей орден Подвязки. Ордена подобного рода (вступление в которые сопровождалось специально разработанным ритуалом с принесением клятвы верности королю) служили обеспечению военной поддержки рыцарством, в которой так король нуждался. К примеру, орден Подвязки даже своим названием символизировал тесный круг рыцарей, сплотившихся вокруг короля. Поначалу предполагалось, что число членов этого ордена, которым жаловалась награда, учрежденная при памятных комических обстоятельствах, не должно превышать трехсот человек, наиболее заслуженных рыцарей королевства. Но когда в 1348 году этот орден учредили официально, король посчитал, что число его членов не должно превышать двадцати шести человек. Согласно уставу этого ордена, ни один его член не мог покидать королевство без дозволения короля. Позднее установили, что знак отличия ордена — награду, орден Подвязки — следует носить на колене, «чтобы он служил предостережением рыцарю от проявления малодушия и призывал к доблести, мужеству и геройству». Даже бывалые рыцари испытывали страх в бою с неприятелем.

Во Франции в орден Звезды, учрежденный «во славу Бога и Богоматери, возвеличения рыцарства и приращения его славы и доблести», могло входить до пятисот человек. Членам этого ордена полагалось носить белую блузу, красную или белую мантию с вышитой на ней золотой звездой, красную шляпу, особой выделки эмалевое кольцо, черные чулки и золотистые башмаки. Члены ордена ежегодно собирались на церемониальный праздничный пир в помещении, где вывешивались гербы всех участников, а также усыпанное звездами красное знамя с изображением Богоматери. Во время этого пира каждый член ордена рассказывал «обо всех свершенных им в минувшем году деяниях, как героических, так и постыдных», а писцы все записывали. На основании этих своеобразных отчетов орден определял трех наиболее отличившихся в минувшем году на поле сражения принцев, баннеретов и рыцарей, не принимая во внимание действия членов ордена в локальных конфликтах, не связанные с противодействием внешнему неприятелю. Следует также отметить, что при вступлении в орден Звезды его члены клялись, что во время сражения не отступят по собственному почину более чем на четыре арпана (около шестисот ярдов) и что «плену предпочтут смерть». Но хотя цели подобных рыцарских орденов отвечали велению времени, их форма была отголоском «славного прошлого».

По сравнению с ратным трудом храбрых рыцарей VI столетия, о которых повествуют рыцарские романы, военные действия в XIV столетии по своей форме и содержанию значительно изменились. В рыцарских романах, написанных главным образом в XII веке, рыцари выступают носителями стабильности и порядка, «без которых мир погрузился бы в хаос». Но в XIV веке поиски Святого Грааля насущным целям не отвечали.

И все же и в XIV столетии не обошлось без сугубо рыцарских столкновений, а самым известным стало сражение Тридцати, случившееся в 1351 году. На фоне непрекращавшегося конфликта в Бретани враждовавшие стороны договорились о поединке между бретонцем Робером де Бомануаром, представлявшим французов, и Ричардом Бэмборо, отстаивавшим англо-бретонские интересы. Но того и другого рыцаря вызвались поддержать их сторонники, и в конце концов положили провести бой между партиями по тридцать человек в каждой. Согласно договоренности, вооружение рыцарей составляли мечи, копья, боевые топоры и кинжалы. Сражение длилось до той поры, пока на поле боя не пали шесть человек (четверо, представлявших французскую партию, и двое — англо-бретонскую). После этого, по соглашению, сделали перерыв. Усталый, весь в крови, Бомануар, испытывая жажду, воскликнул: «Напейся, Бомануар, собственной крови, и твоя жажда пройдет!» Сражение возобновилось, закончившись победой французов. Бэмборо и восемь его сторонников были убиты, а остальные попали в плен, чтобы ждать, когда за них внесут выкуп.

Сражение это получило огласку и вызвало разноречивые мнения: одни посчитали его пустой, суетной затеей, другие (таких оказалось больше) — значительным историческим предприятием. Сражение послужило сюжетом для стихотворчества и живописных произведений. Спустя двадцать лет Фруассар встретил при дворе французского короля Карла V Мудрого одного из участников сражения Тридцати. Тот рассказал, что он у короля в большой милости, а сам сравнил себя с сэром Ланселотом.

Иоанн II официально учредил орден Звезды 6 января 1352 года и по поводу этого знаменательного события закатил грандиозный пир, несмотря на ограниченные финансовые возможности. Он приобрел за свой счет необходимую атрибутику и устроил пир в зале, украшенном гобеленами и бархатными, опускавшимися широкими складками драпировками, декорированными звездами и геральдическими лилиями. Пир начался после торжественной мессы, а закончился буйством собравшихся, перебивших изрядную часть посуды. В ту пору, когда рыцари пировали, англичане, почти не встретив сопротивления, заняли замок Гин, комендант которого разделял в то время застолье с другими членами ордена.

На свою беду, члены ордена серьезно отнеслись к клятве не отступать во время сражения. В 1352 году в пору войны в Бретани французский отряд под предводительством Ги де Неля попал в засаду вблизи Морона. Французы могли, прорвав окружение, спастись бегством, но они помнили о клятве не бежать с поля боя и потому сражались, пока все не погибли. Оставшиеся в живых попали в плен к англичанам. В нагромождении тел убитых лишь на третий день после боя нашли тело де Неля. В этом сражении погибли семь французских баннеретов и почти девяносто рыцарей. Такие потери сказались на благополучии ордена, и впоследствии он распался.


В середине XIV столетия во Франции появилась новая политическая фигура — Карл, король Наварры, внук Людовика X, то ли претендовавший на французский престол, то ли жаждавший мщения за причиненное ему зло. В 1353 году ему исполнилось двадцать лет. Он был красноречивым смышленым и обаятельным, но в то же время непостоянным в своих суждениях, хитрым, как лис, и амбициозным, как Люцифер. Он умел склонять на свою сторону приближенных и вести за собой толпу. Подобно Иоанну II, он позволял себе необузданные проявления гнева, но, в отличие от него, был склонен к интригам и вероломству и отличался самоуверенностью, хотя в то же время часто не доводил до конца задуманное, чем вредил самому себе. Постоянной была лишь его ненависть. Он вошел в историю как Карл Злой.

По материнской линии он восходил к династии Капетингов (его мать была дочерью Людовика X), но его родители отказались от всяких прав на корону, признав королем Филиппа VI. Взамен они получили Наварру, однако маленькое королевство амбициям Карла не отвечало, а как граф Эвре он имел большой фьеф в Нормандии, который и стал своеобразным плацдармом для осуществления его воинственных планов.

Первый удар Карл, король Наварры, решил нанести по фавориту Иоанна II, коннетаблю Карлу Испанскому, которому французский король подарил Ангулемское графство, принадлежавшее наваррской короне. Приведя Карла в ярость этим поступком, Иоанн, опасаясь неприятных последствий, предложил ему в жены свою восьмилетнюю дочь Иоанну, однако о приданом даже не заикнулся, чем привел Карла в еще большее раздражение.

Карл решил отомстить Иоанну, устранив его фаворита. Он не признавал полумер и потому положил прибегнуть к убийству Карла Испанского не без учета того, что многие родовитые люди также ненавидят королевского фаворита и потому могут при случае поддержать человека, который его покарает за его злодеяния. Группу исполнителей ужасного замысла возглавил брат Карла Филипп Наваррский, а в группу вошли граф Жан д’Аркур, два его брата и несколько других нормандских аристократов.

Удобный случай представился в январе 1354 года, когда коннетабль приехал в Нормандию. Ночью заговорщики, обнажив оружие, ворвались в его комнату и подняли коннетабля с постели. Карл Испанский встал на колени перед Филиппом и стал молить о пощаде, пообещав за сохранение жизни заплатить выкуп золотом, вернуть Ангулемское графство Карлу, а затем уехать за море, чтобы никогда не вернуться. Жан д’Аркур стал уговаривать Филиппа Наваррского пощадить коннетабля, согласившись с его условиями, но Филипп не стал его слушать и вместе со своими людьми расправился с коннетаблем. Вернувшись к Карлу, Филипп воскликнул: «Дело сделано! Коннетабль мертв!».

Узнав об убийстве своего фаворита, Иоанн II объявил о конфискации фьефа Карла в Нормандии, но чтобы осуществить эту акцию, ему требовались изрядные военные силы.

Хронисты описывают поступки Карла как акт возмездия за причиненное ему зло. Но был ли этот поступок вызван порывом гнева или в его основе лежал холодный расчет? В те времена, когда вседозволенность была в характере облеченных властью людей, странные вспышки насилия случались нередко, что, возможно, являлось следствием «Черной смерти» или выражением безысходности и отчаяния.

В 1354 году в Оксфорде произошел студенческий бунт, который подавили силой оружия, при этом многие студенты погибли, поплатившись жизнью за выступление против власти. Университет закрыли, однако потом король принял меры для обеспечения университетских свобод. В 1358 году, когда Франческо Орделаффи, тиран Форли, известный своим свирепым, необузданным нравом, упорно защищал город от папского войска, сын Людовико осмелился попросить его сдаться, чтобы не вести войну с церковью. «Ты, видимо, не мой сын, а ребенок, оставленный эльфами взамен похищенного!» — свирепо воскликнул Франческо, а когда Людовико повернулся, чтобы уйти, ударил его в спину кинжалом, поразив насмерть. В таком же порыве гнева граф де Фуа, женатый на сестре Карла Наваррского, убил своего единственного законного сына.

Чтобы снизить степень физического насилия, церковь еще в X столетии ввела «Божье перемирие», запрет на насильственные и военные действия в определенные дни: воскресенья и все дни канонически определенных постов и праздников. В эти дни все миряне и даже животные не могли быть подвергнуты вооруженному нападению. Однако это установление, как и вес церковные предписания, походило на решето, сквозь которое просачивались человеческие пороки, не в силах удержаться на его сетке.

Отчеты средневековых английских коронеров показывают, что убийства значительно превышали числом гибель людей от несчастных случаев, при этом преступники избегали судебных разбирательств, используя «особый подход» к вершителям правосудия.

Насилие, характерное для средневекового общества, нашло отражение в тогдашней литературе. Ла Тур Ландри в одном из своих назидательных рассказов, написанных для дочерей, повествует о том, как некая дама сбежала из дома с приглянувшимся ей монахом, а когда ее братья отыскали ее, обнаружив в постели с любовником, «они взяли нож, отрезали монаху яички, запихали их в рот сестры и принудили ее проглотить, после чего засунули обоих в мешок, утяжеленный камнями, и бросили его в реку». В другом рассказе говорится о том, как некий муж вез домой свою строптивую половину, сбежавшую к родителям после супружеской ссоры. В дороге супружеская пара остановилась на ночлег в попутном селении, где женщину изнасиловали несколько человек, и она умерла от стыда и позора. Тогда муж разрезал ее тело на двенадцать частей и послал каждую часть с запиской одному из родственников жены, чтобы те отомстили насильникам. Те вместе со своими людьми приехали в это селение и истребили всех его жителей.

Насилие и жестокость процветали и в судебных инстанциях: как в судах католической церкви и инквизиции, так и в светских судах. Центральным пунктом следственного процесса являлись пытки с использованием специальных приспособлений: дыбы, клещей, кнута, железных обручей и приборов для сдавливания головы и конечностей (всех изуверских приспособлений не перечислишь). С помощью истязаний от обвиняемых добивались признаний в ереси и других преступлениях. К людям, признанным виновными в преступлениях, нередко применялась смертная казнь. Осужденных на смерть сжигали на костре, вешали, распинали, четвертовали, а иным отрубали голову и выставляли на всеобщее обозрение на шесте. Обычно такие шесты размешали на крепостной стене города. Насилие и жестокость служили сюжетами христианского изобразительного искусства. На церковных фресках изображались святые, подвергавшиеся за веру различным мучениям, неотъемлемой принадлежности христианства, ибо Христос стал Спасителем, а святые познали веру через немыслимые страдания.

В средневековье сопровождались жестокостью даже игры и развлечения. Так, в деревнях практиковалась забава, участники которой с завязанными сзади руками пытались ударом головы прикончить пригвожденную к столбу кошку, рискуя поцарапать лицо или даже лишиться глаза от когтей разъярившегося животного. Другое подобное развлечение заключалось в преследовании водворенной в широкий загон свиньи. Под смех зрителей люди с дубинками бегали за визжащей свиньей, пытаясь ее прикончить, и в конце концов забивали насмерть. Привыкшие к физическим страданиям, несправедливостям и обидам, люди средневековья, видимо, получали удовольствие от страданий и мучений других. Жители Монса купили в соседнем городе приговоренного к четвертованию преступника, чтобы позабавиться его казнью. Возможно, жестокость прививалась людям еще с ребячества когда дети вместе с взрослыми невозмутимо или даже со смехом наблюдали за ее проявлениями.


Карл Наваррский своим варварским преступлением привлек внимание все возраставшего числа высокородных людей Северной Франции, готовых выступить против владычества Валуа. Иоанн II вслед за Филиппом VI продолжал борьбу за централизацию власти и жесткими мерами пытался расправиться с феодальной аристократией, которую, подозревая в измене, обвинил в унизительном поражении французских войск в сражении при Креси. Землевладельцы, в свою очередь, обвиняли короля и его презренных министров в неумении вести государственные дела, что привело к снижению численности работников на полях и сокращению мнившихся твердыми доходов. Кроме того, крупные феодалы продолжали борьбу за автономию и требовали реформ. Карл Наваррский решил, что он может возглавить выступление феодалов против Иоанна II, и первым подал призывный голос, как петух, оповещающий о наступлении утра громким «кукареку».

«Богу известно, что это я с Его помощью истребил Карла Испанского», — написал он в Авиньон папе. В этом письме Карл Наваррский оправдывал свои действия нанесенными ему оскорблениями и выражал преданность святейшему престолу и лично папе. Карл собирался предложить себя англичанам в качестве их ставленника во Франции в обмен на помощь в сохранении владений в Нормандии и считал, что папа Иннокентий VI сможет ему помочь осуществить этот замысел. Затем Карл написал английскому королю, сообщив, что с помощью верных людей он может нанести такой урон Иоанну, от которого тот «никогда не оправится», и просил Эдуарда оказать ему военную помощь.

В то время, в 1354 году, отношения между англичанами и французами находились на грани войны и мира. Папа Иннокентий VI на самом деле пытался урегулировать отношения между ними, поскольку годом ранее турки заняли Галлиполи, город на берегу Геллеспонта, и угрожали вторжением в Европу. Он полагал, что христианам надо объединиться перед внешней угрозой, что станет невыполнимым, если французы и англичане возобновят военные действия.

Под давлением папы и с учетом финансовых затруднений Эдуарду и Иоанну пришлось вступить в переговоры о мире, к которому ни один из них не стремился. Английский народ более не поддерживал военных устремлений своего короля. Третье сословие полагало, что военные расходы значительно превышают стоимость трофеев. В 1352 году английский парламент ограничил возможности короля производить набор в армию по своему усмотрению. Когда в апреле 1354 года лорд-канцлер обратился к членам палаты общин с вопросом: «Вы хотите мира, если он окажется достижимым?», ему единогласно ответили: «Да!».

Со своей стороны Иоанн опасался договоренностей между Карлом Наваррским и Эдуардом. Пока Карл связывал ему руки своей враждебностью, возможности Иоанна взимать налоги и набирать войско в Нормандии были до крайности ограничены. Под давлением унизительных обстоятельств ему оставалось смирить свою ярость, отменить конфискацию нормандского фьефа Карла, простить ему убийство Карла Испанского и пойти на мировую. Поэтому Иоанн пригласил короля Наварры в Париж. Карл явился, ибо, возможно, в свои двадцать два года был не так уверен в себе, как громогласно провозглашал. Примирение состоялось в марте 1354 года, но каждый надеялся извлечь из него выгоду.

В 1354 году в результате трехлетних переговоров французы и англичане едва не подписали мирное соглашение (выгодное для английской стороны), но французы в последний момент пошли на попятный, согласившись лишь на годичное перемирие и пообещав продолжить переговоры в дальнейшем. Воспользовавшись сложившимся положением, Карл Наваррский договорился с Эдуардом III о высадке английских войск в Шербуре.[4]

Надежды Иннокентия VI на мир в Европе не оправдались. Когда он упрекнул Эдуарда в сговоре с Карлом, король без зазрения совести поклялся Господом и подтвердил своим королевским словом, что никакого соглашения с Карлом не заключал (так порой поступали правители и в дальнейшем).

Торопясь возобновить военные действия, Эдуард в письмах архиепископу Кентерберийскому и архиепископу Йоркскому обвинил Францию в вероломстве и поведал о своих благонамеренных целях. Письма эти повсеместно доводились до публики. Различными способами Эдуард собрал необходимые средства для содержания армии и, получив согласие парламента продолжить войну, начал готовиться к выступлению. За весну и лето 1355 года армия была укомплектована и приведена в боевую готовность, продовольствие собрано, а корабли подготовлены к выходу в море. Когда к Иванову дню не зашло и речи о продлении перемирия, английские экспедиционные силы были готовы к переходу по морю. Эти силы состояли из двух частей. Одно войско под командованием принца Уэльского Эдуарда — Черного принца, как его называли — направлялось в Бордо, а другое — им командовал герцог Ланкастерский — в Нормандию, на соединение с войском Карла Наваррского.

С попутным ветром принц Эдуард дошел до Бордо за четыре дня. Его войско состояло из тысячи рыцарей, оруженосцев и тяжеловооруженных всадников, двух тысяч лучников и большого числа солдат, рекрутированных в Уэльсе. Двадцатичетырехлетний наследный принц Эдуард, атлетически сложенный молодой человек, отличавшийся личной храбростью, был излишне высокомерен и не мог похвастаться дальновидностью.

Высадившись во Франции, принц Эдуард в октябре-ноябре 1355 года совершил рейд на Бордо — Нарбонна и обратно, опустошив «прекрасный и процветающий Арманьяк» и Гиень. В то время Гиень склонялась к феодальной зависимости от французской короны, и Черный принц решил наказать ее жителей, что противоречило государственной политике Англии, стремившейся к стабильности на завоеванных территориях, но непредусмотрительный принц не думал о будущем. Доведя свою армию за счет гасконских союзников до девяти тысяч человек, принц собирался продемонстрировать английскую мощь и подавить французский военный потенциал опустошением территорий, приносивших французскому королю большие доходы.

«Мы сожгли Плезанс и еще несколько городов, заодно опустошив их окрестности», — писал принц Эдуард архиепископу Винчестерскому. Английское войско продвигалось к Нарбонне со все возраставшим числом повозок с военной добычей и заготовленным впрок продовольствием. По пути англичане опустошали сельскохозяйственные угодья, сжигали мельницы и зернохранилища, вырубали фруктовые деревья и виноградники. Пройдя Тулузу, англичане сожгли Монжискар, население которого даже не слышало о войне. Затем англичане разграбили Каркассон и Нарбонну. Французы не оказывали противнику никакого сопротивления, хотя, к примеру, в Лангедоке пребывал французский военачальник граф Арманьяк. Он, правда, когда было возможно, укрывал местное население в городах, окруженных крепостными стенами, но сопротивления неприятелю не оказывал, и только когда англичане повернули обратно, навязал им несколько мелких стычек.

Возможно, его инертность была вызвана тем, что он опасался удара с тыла, который мог нанести его сосед и смертельный враг Гастон III, граф де Фуа. Крупные феодалы часто соперничали друг с другом, в то же время стремясь сохранить свою территориальную автономию. Прозванный Фебом за свою красоту и золотистые волосы, де Фуа в 1346 году пренебрег призывом Филиппа VI совместно защитить Францию от вторжения англичан, что стало одной из причин разгрома французских войск в сражении при Креси. При Иоанне II де Фуа провел восемнадцать месяцев во французской тюрьме. В 1355 году он достиг договоренности с Черным принцем, пообещав, что не станет противодействовать англичанам, если те не вторгнутся в его земли. Подобные действия крупных сеньоров подрывали военную мощь французской короны.

С богатой военной добычей принц Эдуард вернулся в Бордо, оставшись в этом городе зимовать вместе с войском. Но разве пройдя с мечом и огнем от Бордо до Нарбонны, англичане проявили доблесть и героизм, стяжали славу на полях кровопролитных сражений? Разумеется, нет. Грабеж и истребление безоружного населения не требовали мужества и геройства и вряд ли соответствовали духу английского рыцарства. Сам принц Эдуард и его ближайшие сторонники Джон Чандос, гасконец капталь де Буш[5], граф Солсбери и граф Уорик первыми вступили в орден Подвязки, членам которого полагалось являть пример не только мужества и отваги, но и великодушия. Когда они ложились в постель после дневной резни, ощущали ли они разницу между идеалами рыцарства и позорной, бесславной практикой? Навряд ли. Чтобы утвердить свое право расправляться с противником по своему усмотрению, принц дважды отклонял богатые подношения городов, старавшихся избежать разграбления. Рейд по французским землям обогатил Черного принца и его войско, уменьшил общие доходы французской короны и показал (на примере гасконцев), что служба под его знаменем неплохо вознаграждается. Но даже Фруассар, прославлявший рыцарство, писал, что «английские рыцари, творившие во Франции беззаконие, составляли прискорбное исключение». Постепенно, по мере продолжения боевых действий, жестокость вооруженных людей как обычная практика омрачала XIV столетие.


В отличие от войска Черного принца, английские экспедиционные силы, направлявшиеся в Нормандию, вышли в море лишь в конце октября — не лучшее время для боевых операций на севере Франции. Задержку вызвали неблагоприятные ветры и внезапный отказ Карла Наваррского поддержать англичан. Командовал этими экспедиционными силами сорокапятилетний герцог Генрих Ланкастерский, известный военачальник, не проигравший ни одной битвы. «Отец солдатам», как его называли, в свое время успешно сражался с шотландцами, а затем воевал во Франции, взяв Слюйс и Кале. Но и когда Англия ни с кем не вела войну, он не сидел сложа руки и по рыцарскому обычаю направлялся туда, где мог показать себя в деле. Так, однажды он присоединился к кастильскому королю, воевавшему с маврами, а затем примкнул к рыцарям Тевтонского ордена, пытавшимся обратить в христианство литовских язычников.

Владелец огромного состояния, Генрих в 1351 году стал первым английским герцогом не из королевской семьи и позже в качестве своей резиденции в Лондоне построил дворец Савой. В 1352 году он привлек внимание великосветского общества. Возвращаясь из Пруссии, он повздорил с герцогом Оттоном Брауншвейгским и принял его вызов на поединок, который решили провести в Париже. В сопровождении приближенных Генрих прибыл в Париж, где его радушно встретил король Иоанн II. На поединок стеклась местная знать. Генрих был опытным, искусным бойцом, прославившимся во многих сражениях, и, когда он выехал на ристалище, Оттон так затрясся от страха, что не мог надеть шлем и взять в руки копье и едва не упал с коня. Тогда, по настоянию своего окружения, Оттон отказался от поединка. Тем не менее Иоанн устроил прием, на котором помирил рыцарей. Когда герцог Ланкастерский уезжал, король сделал ему богатые подношения, но Генрих взял только шип из тернового венца Иисуса Христа, а вернувшись домой, передал эту реликвию церкви, которую построил в Лестере.

Генрих, отличавшийся набожностью, написал на французском языке «Livre des sainctes medecines» («Книгу божественных лекарств»). Книга состояла из семи частей, каждая из которых описывала душевную рану автора. Эти раны символизируют семь грехов, и Генрих, признав, что их совершил, приводил мифические и реальные снадобья в контексте с религиозной символикой и призывал читателя к благочестию. Рассказывая о самом себе, сеньор XIV столетия на страницах этой книги предстает человеком из плоти и крови — вот он восхищается собственной длинной ногой, красиво изогнувшейся в стремени, вот выпячивает бедро, «услаждая взоры дам», вот укоряет себя за отвращение «к вони бедных и хворых», а также за непозволительное вымогательство денег, земель и другого имущества «принуждением придворных».

Второго ноября 1355 года английские экспедиционные силы, которыми командовал герцог Ланкастерский, вместо Шербура высадились в Кале. Под началом герцога находились три тысячи тяжеловооруженных всадников, две тысячи конных лучников и большое количество пеших солдат. Через Артуа и Пикардию англичане двинулись навстречу французам.

В мае 1355 года, перед окончанием перемирия с англичанами, Иоанн II объявил призыв в армию всех мужчин от восемнадцати до шестидесяти лет. Комплектование армии шло чрезвычайно медленно, и повеление короля было летом оглашено еще несколько раз в Париже и в других густонаселенных районах, «особенно в Пикардии», как указывает один из хронистов. Однако определенная доля призывников не подходила армии по здоровью, и вербовщикам пришлось разработать своего рода «стандарт пригодности» к военной службе, в результате чего часть рекрутов отправили по домам. Кроме того, не все крупные феодалы из-за разногласий с короной откликнулись на призыв короля и своих людей в армию не послали. Лишь в самом конце октября французская армия, так и не достигшая нужной численности, двинулась на север навстречу противнику.

Во французскую армию вошел и пятнадцатилетний Ангерран де Куси VII. Он состоял в одном отряде с «баронами Пикардии». В этом подразделении, укомплектованном призывниками из Парижа, Руана и Амьена, вместе с Ангерраном VII находились его опекун, командир арбалетчиков Матье де Руа, «образцовый рыцарь» Жоффруа де Шарни и маршал Арно д’Одрегем.

Одиннадцатого ноября французская армия подошла к Сент-Омеру, разминувшись с английским войском, двигавшимся к Эдену. По словам английских хронистов, Иоанн II опасался решительного сражения, однако и Эдуард не спешил встретиться с неприятелем. В это время Иоанн считал своей главной задачей уничтожить или увезти продовольствие из округи, чтобы лишить англичан возможности пополнять продовольственные запасы за счет местных ресурсов. Местное население, оставленное на зиму впроголодь, воспринимало французскую армию не как своего защитника, а как сборище расхитителей.

Действия неприятеля заставили англичан отойти назад, к морю. У них не хватало не только еды, но и питья — вина и пива. В течение последних четырех дней англичане пили лишь воду, что в те времена — когда горячительные напитки составляли неотъемлемую часть рациона — было подобно голоду. Кроме того, англичанам стало известно, что французы посылают деньги шотландцам, побуждая тех выступить против Англии. В связи с угрозой этого выступления и перспективой провести зиму во Франции на одной лишь воде Эдуард III и герцог Ланкастерский, проведя на вражеской территории не больше десяти дней, решили возвратиться в Англию.

Убежденный, что война вскоре продолжится, Иоанн захотел собрать Генеральные Штаты и добиться новых субсидий для финансового обеспечения армии. В связи с освобождением от налогов духовенства и знати, большую часть налогов платило третье сословие, и потому содержание армии и размер этого содержания, главным образом, зависели от него.

В 1355 году Генеральные Штаты согласились выделить пять миллионов ливров на содержание тридцати тысяч солдат, оговорив, что средства эти будут выделяться войскам не государственным казначейством, а самими Генеральными Штатами, через их финансовый комитет. Необходимые деньги предполагалось собрать путем налоговых обложений всех трех сословий, при этом определили шкалу налогов в зависимости от годового дохода: 4 % для богатых, 5 % для среднего класса и 10 % для людей с низкими заработками. В результате в текстильном Аррасе вспыхнул бунт «бедных против богатых». Хотя беспорядки были подавлены, бунт стал сигналом для дальнейших, более внушительных выступлений.

Тем временем Карл Наваррский пытался восстановить против Иоанна II его восемнадцатилетнего сына Карла и в то же время уговаривал нормандских баронов полностью отказаться от финансовой помощи королю. 13 апреля 1356 года Карл Наваррский устроил прием в Руане, пригласив на него сына Иоанна II и знатных нормандцев. В самый разгар приема в помещение ворвался король в сопровождении маршала д’Одрегема и нескольких вооруженных людей. «Кто пошевелится, тот умрет на месте!» — вскричал маршал, держа обнаженный меч. Король приблизился к Карлу Наваррскому и воскликнул: «Предатель!» В это время оруженосец Карла Колен Дублель выхватил кинжал, угрожая вонзить его в короля. Но Иоанн не потерял присутствия духа, приказал арестовать Колена и Карла, а сам так грубо схватил за воротник д’Аркура, приближенного Карла, что разорвал его щегольской камзол. После этого Иоанн обвинил д’Аркура и тех, кто участвовал вместе с ним в убийстве Карла Испанского, в неслыханном предательстве и пособничестве врагу. Сын Иоанна попросил короля не бесчестить его в присутствии высокородных людей, на что король ответил: «Ты не знаешь того, что известно мне. Эти люди — изменники, и вина их доказана». Карл Наваррский стал умолять короля о пощаде, уверяя, что его бесстыдно оклеветали, но Иоанн не стал его слушать и арестовал еще нескольких человек.

На следующий день д’Аркура, Дублеля и двух нормандских аристократов повезли к месту казни, чтобы повесить. Процессию сопровождал сам король в полном боевом снаряжении, словно он опасался внезапного нападения. Вероятно, у короля на самом деле щемило сердце, ибо он неожиданно остановил процессию в поле и повелел прямо там отрубить голову осужденным. Исповедаться перед смертью разрешили только Дублелю, а остальным, осужденным за государственную измену, такая милость не полагалась. Затем четыре обезглавленных тела были повешены, а их головы водружены на шесты для всеобщего обозрения. Карла Наваррского заключили в тюрьму Шатле, а его поместье в Нормандии снова конфисковали; отошли французской короне и земли казненного д’Аркура.

В «Генрихе V» Флюэллен, один из персонажей этой трагедии, рассуждая об Александре Македонском, замечает, что тот иногда пребывал «в гневе, в ярости, в бешенстве, в исступлении, в недовольстве и в раздражении», и эта характеристика в полной мере подходит и Иоанну II Доброму. У Жана д’Аркура, которого Иоанн считал своим главным врагом, было три брата и девять детей, состоявших в родстве с аристократическими фамилиями Северной Франции (так, его дочь была замужем за Раулем де Куси, дядей Ангеррана VII); и все эти люди в какой-то мере пострадали от самоуправства французского короля, хотя настоящим его врагом являлся Карл Наваррский, пребывавший в тюрьме. Как многие узники, он вызывал симпатии у простого народа, и о нем слагали стихи и песни.

Лишением свободы Карла Наваррского и казнью его сторонников Иоанн II пытался предотвратить союз нормандских аристократов с внешним врагом, но вышло наоборот. Жоффруа д’Аркур, брат казненного д’Аркура, и Филипп, брат Карла Наваррского, обратились к англичанам за помощью, чтобы вернуть свои конфискованные владения, и, когда в июле 1356 года англичане высадились в Шербуре, они присягнули на верность английскому королю, признав его и королем Франции.

Английские экспедиционные силы, которыми командовал герцог Ланкастерский, высадившись в Шербуре, через некоторое время выдвинулись в Бретань, в то время как Черный принц выступил из Бордо в новый поход, на этот раз на север страны. Все шло к битве при Пуатье.


Целью Черного принца, возглавлявшего войско из восьми тысяч солдат, являлось соединение с английскими экспедиционными силами, которыми командовал герцог Ланкастерский. Третьего сентября Черный принц, разграбив попадавшиеся ему на пути французские поселения, подошел к Луаре, но обнаружил, что все мосты через реку разрушены, и в результате повернул на запад и направился к Туру, где узнал, что ему навстречу движется большая французская армия. Также стало известно, что герцог Ланкастерский спешит на соединение с его войском. Однако две английские армии разделяла Луара. Кроме того, солдаты Черного принца устали от длительных переходов и мелких, но утомительных стычек с противником. В конце концов после некоторых раздумий Черный принц повернул на юг, чтобы избежать битвы с французами и вернуться в Бордо, доставив туда награбленное имущество.

К сентябрю 1356 года Иоанн II собрал огромную армию. Когда англичане дошли до Луары, крупные французские феодалы откликнулись на королевский призыв, невзирая на свое отношение к Иоанну. Французская армия пополнилась отрядами из Оверни, Берри, Бургундии, Лотарингии, Эно, Артуа, Вермандуа, Бретани и Пикардии. «Ни один рыцарь, ни один оруженосец не остался у себя дома, — писал хронист. — В нашей армии собрался цвет Франции». В составе французской армии находились четыре сына Иоанна II (в возрасте от четырнадцати до девятнадцати лет), новый коннетабль Готье де Брион, герцог Афинский (владелец герцогства, основанного во времена крестовых походов), два маршала, двадцать шесть графов и герцогов, триста тридцать четыре баннерета и множество других, менее высокородных людей. В XIV столетии это была самая многочисленная французская армия — «великое чудо, небывалое по числу сборище рыцарей», как писал английский хронист. Хронисты доводили численность этой армии до восьмидесяти тысяч человек, но, рассуждая реалистично, она вряд ли превышала числом шестнадцать тысяч бойцов (хотя и такая армия в два раза превосходила войско Черного принца).

Однако комплектование французского войска не было отлажено. Феодалы со своими людьми прибывали в армию в различное время, по собственному усмотрению. Правда, они приезжали с обозом, плюс прихватив из дома золотые и серебряные изделия, чтобы обратить их при необходимости в деньги. Кроме того, французские города, недовольные новой системой налогообложения в государстве, неохотно направляли горожан в армию, да еще выискивали причины, чтобы уменьшить количество рекрутов. По словам Фруассара, Иоанн в конце концов отказался от ополченцев, что «было безумием».

Наконец Иоанн пришел к мысли, что ему по силам вынудить Черного принца отступить в Аквитанию или даже убраться в Англию. В начале сентября французская армия форсировала Луару вблизи Орлеана, Блуа и в других местах и направилась на юг, навстречу войскам Черного принца. 12 сентября армия Черного принца находилась близ Монбазона, в пяти милях от Тура, где ее встретили папские легаты, пытавшиеся склонить враждующие стороны к миру. Посчитав своим долгом добиться мира в Европе, папа не раз писал и Эдуарду, и Иоанну, призывая их прекратить войну, и в конце концов уполномочил двух кардиналов остановить военные действия.

Одним из этих двух кардиналов был Талейран де Перигор — по словам Виллани, «гордый и высокомерный прелат». Он был сыном графа Перигора и прекрасной графини, как говорили, возлюбленной папы Климента V. Талейран в двадцать три года стал епископом, а в тридцать лет — кардиналом и в разное время владел землями в Лондоне, Йорке, Линкольне и Кентербери, что вызывало негодование местного населения.

Талейран сообщил Черному принцу, что Иоанн преследует англичан и намеревается в ближайшее время дать неприятелю решительное сражение, и добавил, что французская армия ежедневно пополняет свои ряды. Черный принц не стремился сразиться со свежей и превосходящей его войско численностью неприятельской армией, но все же отверг предложение Талейрана приступить к мирным переговорам с французами. Возможно, он полагал, что сумеет уклониться от боя.

Тем временем французы пытались выйти во фланг противника вблизи Пуатье, чтобы отрезать Черному принцу пути к отступлению. 17 сентября в деревне Шатобери, в трех милях западнее Пуатье, французский отряд под командованием Рауля де Куси, сира де Монмираля, дяди Ангеррана VII, натолкнулся на разведывательный отряд англичан и напал на него. Был ли Ангерран VII вместе с Раулем и находился ли он вообще во французской армии, противостоявшей войску Черного принца, доподлинно неизвестно. Де Куси, конечно, отрядил своих людей на помощь французскому королю, но они могли воевать в Нормандии. Англичане, не ожидавшие нападения, начали отступать, но вскоре восстановили свои ряды и, воспользовавшись численным превосходством, разгромили французов. Сам Рауль попал в плен, но в скором времени его выкупили.

На следующий день, в воскресенье, когда войско Черного принца находилось в двух милях от Пуатье, его разведчики, поднявшись на холм, увидели приближавшуюся французскую армию. Придя к мысли, что сражение неизбежно, Черный принц занял наиболее выгодную позицию на прилегающей местности — на склоне лесной возвышенности, окаймленной виноградниками и извилистым ручьем, за которым простиралось широкое поле с узкой дорогой посередине.

В тот же день в лагерь Иоанна II в сопровождении свиты прибыл кардинал Талейран, не оставлявший надежды склонить враждующие стороны к мирным переговорам. Чтобы выиграть время для этих переговоров, Талейран напомнил французскому королю, что, согласно «Божьему перемирию», небогоугодно вести военные действия в воскресенье, и попросил Иоанна повременить, по меньшей мере, до следующего утра. Однако маршал Арно д’Одрегем и еще несколько французских военачальников выступили за то, чтобы сражение не откладывать, ибо возникла явная угроза того, что с тыла на французскую армию может напасть герцог Ланкастерский. И все же король, совершив губительную ошибку, согласился с суждением Талейрана и сражение отложил. На встрече с кардиналом обсуждалось также предложение Жоффруа де Шарни устроить сражение между ста французскими и ста английскими рыцарями. Предложение было отклонено, ибо другие военачальники посчитали, что такое сражение не принесет ни большой рыцарской славы, ни значительной финансовой выгоды, а главное — не послужит разгрому неприятельской армии.

Когда Талейран вернулся в английский лагерь, Черный принц находился в подавленном настроении. Поколебавшись, он сообщил кардиналу, что готов заключить с французами семилетнее перемирие и пойти на уступки: освободить пленных без всякого выкупа и уйти с захваченных территорий. Согласно «Chronique des Quatre Premiers Valois» («Хроникам первых четырех Валуа»), он даже согласился на уход англичан из Кале и Гиени, хотя, несомненно, такое решение наносило ущерб его репутации. Трудно сказать, чем принц руководствовался, соглашаясь на подобные уступки противнику. Возможно, он опасался, что французы окружат его, отрезав пути поставки продовольствия. А может, принц просто хитрил, чтобы выиграть время для подготовки к сражению.

Иоанн согласился рассмотреть предложение Черного принца, и Талейран, чтобы согласовать условия перемирия, весь день ездил из одного лагеря в другой. Ни одной другой битве той бесконечной войны между англичанами и французами не предшествовали столь длительные попытки расстроить сражение. Наконец Иоанн, уверенный в своем превосходстве над неприятелем, согласился принять предложение Черного принца, но только с еще одним непременным условием: принц и еще сто английских рыцарей добровольно сдадутся в плен. Принц, разумеется, это унизительное условие отклонил и продолжил укреплять лагерь.

Тогда Иоанн собрал военный совет, чтобы выработать окончательное решение. Маршал Клермон предложил окружить войско Черного принца, а не штурмовать укрепленный лагерь, и, как пояснил маршал, когда у противника закончится продовольствие, англичане умрут от голода. Однако маршал д’Одрегем пренебрежительно заявил, что подобные действия противоречат сущности рыцарства, и предложение Клермона было отклонено. В это время на совете появились три рыцаря, вернувшиеся с разведки. Они сообщили, что единственный доступ в лагерь противника — узкий проход, через который могут пройти не более четырех человек в ряд. Тогда Уильям Дуглас, шотландец, воевавший ранее с англичанами, предложил атаковать неприятеля в пешем строю. Но первыми на штурм вражеских укреплений на военном совете сочли нужным послать триста наиболее опытных конных рыцарей. Коннетабль и оба маршала безрассудно вошли в этот отряд.

Утром 19 сентября, в понедельник, французская армия подошла к возвышенности, занятой англичанами. В авангарде французской армии, как было заведено, находились три отряда, построенные один за другим, что не защищало армию с флангов. Командиром первого отряда был девятнадцатилетний дофин, никогда ранее не воевавший. Вторым отрядом командовал Филипп Орлеанский, брат короля, а третий отряд возглавлял сам король. Короля сопровождали девятнадцать охранников в таких же, как у короля, черных доспехах и в такой же белой накидке, отделанной геральдической лилией. Подобное одеяние являлось мерой предосторожности, ибо в битвах, в которых участвовал сюзерен, противник прилагал все усилия, чтобы взять его в плен.

«Спешиться!» — приказал Иоанн, первым сошел с коня и встал во главе авангарда. В хрониках говорится, что решения сражаться в пешем строю служило необходимости действовать коллективно, а не разрозненно, как это было присуще сражению конных рыцарей. Современные историки придерживаются других точек зрения. Одни полагают, что решение Иоанна было «самоубийственным безрассудством», а другие считают, что французский король принял правильное решение, ибо конница не смогла бы преодолеть многочисленные препятствия, которыми был окружен лагерь Черного принца.

Жоффруа де Шарни было поручено нести орифламму, алое знамя с косичками, стяг французского короля. По легенде, это знамя было у Карла Великого, который, отправляясь в Святую землю, им намеренно обзавелся, ибо, по пророчеству ангела, только рыцарь, вооруженный золотой пикой, излучающей пламя, сможет изгнать из Святой земли сарацин. Со временем орифламма стала знаменем аббатства Сен-Дени, а затем вместе с боевым кличем «Монжуа Сен-Дени» ее переняли французские короли. В те времена каждый рыцарь имел личный боевой клич, который в бою подхватывали подчиненные ему люди. Однако на этот раз перед сражением с англичанами к войскам обратился сам Иоанн, напутствуя их таким образом: «Вы презираете англичан и хотите скрестить с ними оружие. Сражайтесь с ними и помните, что вы должны отомстить за все беды, причиненные ими Франции. Я сам поведу вас в бой. Да поможет нам Бог!».

Черный принц расположил два своих отряда во фронте и один — в арьергарде, а лучников расставил «пилой» перед строем. Первыми двумя отрядами командовали графы Уорик и Оксфорд, Солсбери и Саффолк, арьергард возглавили Чандос и Черный принц. Англичане, участвовавшие до этого в двух военных кампаниях, были более опытными и лучше организованными, чем французы. Тем не менее — вероятно из-за разногласий между советниками — Черный принц поначалу хотел отступить и уйти в Бордо, что подтверждается уверением Чандоса: «Клянусь честью, принц не собирался сражаться. Единственным его желанием поначалу было отступить без потерь». И в самом деле, перед началом сражения английский обоз двинулся в путь, что не осталось незамеченным неприятелем.

«Англичане предпочли отступить! — заметил маршал д’Одрегем. — В погоню! Или они уйдут». Более осторожный Клермон снова предложил окружить неприятеля. Тогда д’Одрегем обвинил Клермона в непозволительной трусости, на что Клермон невозмутимо ответил: «В бою твой конь, маршал, уткнется в задницу моей лошади». Этот спор на начало битвы не повлиял.

Рассудив, что сражение неминуемо, Черный принц отменил отступление и стал готовиться к бою. Перед схваткой он обратился к рыцарям, призвав их сражаться за французскую корону для своего короля и проявить в бою присущую им отвагу, что принесет не только славу, но и богатую добычу после победы.

Как и намечалось разработанным французами планом, первыми на штурм лагеря неприятеля пошли конные рыцари, которые разделились на два отряда. Одним из них командовал д’Одрегем, атаковавший противника с фланга. Однако его отряд был тотчас же остановлен градом стрел неприятеля и понес существенные потери. Другой отряд, во главе с Клермоном и коннетаблем, атаковал противника с фронта, но и его постигла та же незавидная участь. На рыцарей посыпалась туча стрел, застилавших небо. Английские лучники целились в незащищенные места лошадей, животные падали, увлекая за собой всадников. Англичане перешли в контратаку, и в завязавшемся рукопашном бою, сопровождавшемся звучанием труб, боевыми кличами, стонами раненых и ржанием лошадей, Клермон и коннетабль были убиты, а д’Одрегем попал в плен.

Отряд под командованием дофина наступал в пешем строю, преодолевая нагромождение убитых и раненых. Вместе с Карлом в передней линии были его семнадцатилетний брат Людовик, герцог Анжуйский и шестнадцатилетний брат Иоанн, будущий герцог Беррийский. Французы сражались храбро, орудуя копьями, мечами и боевыми топорами. Но без опытного, искушенного в сражениях командира отряд под встречным натиском неприятеля стал отступать, и вскоре торжествующие возгласы англичан возвестили о том, что они захватили знамя дофина. Затем, то ли по велению короля, пытавшегося спасти своих сыновей, то ли по решению четырех опытных рыцарей, их охранявших, большая часть этого французского отряда начала стремительно отступать, и это отступление, напоминавшее бегство, передалось отряду герцога Орлеанского. Вместо того чтобы не дать противнику передышки, отряд герцога ходко вышел из боя, и рыцари, вскочив на ожидавших лошадей, бросились наутек.

«Вперед!» — вскричал французский король, не потерявший присутствия духа при виде позорного бегства отряда герцога Орлеанского. Иоанн вместе со своим младшим сыном, четырнадцатилетним Филиппом, будущим герцогом Бургундским, повел за собой третий, самый большой отряд французов, в первых рядах которого развевалась по ветру орифламма. «Мы погибли!» — воскликнул английский рыцарь, увидев наступавших французов. «Замолчи, жалкий трус! — парировал Черный принц. — Не богохульствуй, я еще жив, и трястись от страха не время». Сражение разгорелось, дойдя до высшей степени напряжения. К тому времени английские лучники израсходовали весь запас стрел и теперь вытаскивали стрелы из тел убитых и раненых, а иные швыряли камни или орудовали ножами. Исход сражения был неясен. Если бы отряд герцога Орлеанского не вышел из боя, то французы, скорее всего, одолели бы англичан.

Сражение продолжалось, и только Чандос и Черный принц все еще находились на холме вместе с резервом. Заметив орифламму, Чандос посоветовал принцу атаковать окружение короля: «Честь не позволит Иоанну бежать с поля боя, и, если мы возьмем его в плен, победа будет за нами». Тогда принц приказал капталю де Бушу взять небольшой конный отряд и атаковать неприятеля с тыла, а сам бросил в бой резерв, напутствовав его такими словами: «Вперед! Разбейте французов во имя Бога и святого Георгия!».

Вовсю зазвучали трубы, и «эти трубные звуки долетели до крепостных стен Пуатье и отразились от них столь могучим, ошеломляющим звуком, что показалось, будто в небе загрохотал гром». Англичане набросились на окружение короля «с яростью корнуоллского вепря, и не было человека, у которого не дрогнуло сердце», — писал Чандос. «Берегись, отец, нас атакуют справа! А теперь слева!» — кричал Филипп Иоанну. Атакованные английским резервом с фронта и отрядом де Буша с тыла, французы стояли насмерть, но все-таки дрогнули. Жоффруа де Шарни, сражавшийся с орифламмой в руке, пал от многочисленных ран.

Французские рыцари, окружавшие своего короля плотным кольцом, постепенно рассеялись, не выдержав натиска неприятеля. Вокруг Иоанна громоздились трупы, а сам король с порезами на лице, из которых сочилась кровь, из последних сил отбивался боевым топором. Наконец к Иоанну приблизился Дени де Морбек, француз, изгнанный из страны за убийство и перешедший на сторону англичан. «Сир, я рыцарь из Артуа, — сказал он. — Сдайся мне, и я отведу тебя к принцу Уэльскому». Иоанн отдал ему свою перчатку и сдался.


После пленения короля французская армия прекратила сопротивление. Англичане преследовали французов, устремившихся к Пуатье, и увеличивали потери противника. И все же многим французам удалось укрыться за крепостными стенами города. Однако французы лишились своего командования. Король и маршал д’Одрегем оказались в плену, а маршал Клермон, коннетабль и Жоффруа де Шарни пали на поле боя. Кроме того, в плен попало много других знатных французов: один архиепископ, тринадцать графов, пять виконтов, более двадцати баронов и баннеретов и примерно две тысячи рыцарей, оруженосцев и представителей нетитулованного дворянства. Пленных оказалось так много, что англичане решили отпустить тех, кто даст слово явиться в Бордо и заплатить выкуп до Рождества.

В битве при Пуатье французы потеряли убитыми несколько тысяч человек, среди них 2426 знатных людей. Это число равняется и даже превосходит число французов, попавших в плен к англичанам, что свидетельствует о том, что французы в большинстве своем сражались бесстрашно, яростно, не щадили себя, однако в истории осталось больше неодобрительных отзывов об их действиях в битве при Пуатье. В «Grand Chronique» («Больших французских хрониках») прямо говорится о том, что французские отряды «трусливо бежали с поля сражения», а «Chronique Normande» («Нормандская хроника») заключает, что «позор и бесчестье французов в битве при Пуатье превзошли их гибельный урон».

Жители Пуатье наблюдали за ходом битвы с крепостных стен и стали свидетелями бесславного отступления своей армии. Отступление отряда герцога Орлеанского можно, наверное, объяснить лишь нелояльным отношением рыцарей к своему королю. Вероятно, в день битвы немногие пеклись о благе монархии, и хватило нескольких панических возгласов, чтобы отряд герцога Орлеанского бежал с поля боя. Но какова бы ни была причина разгрома французской армии в битве при Пуатье, поражение это породило недоверие к аристократическому сословию и подорвало веру в надежность существовавшей структуры общества.

Как пишет Фруассар, простые люди настолько возненавидели сеньоров и рыцарей после разгрома французской армии в битве при Пуатье, что у тех возникли немалые трудности при возвращении после битвы в свой город и даже в свое поместье. Крестьяне одной нормандской деревни, принадлежавшей сиру Ферте-Френелю, увидав, что их сеньор возвращается только с оруженосцем и пажом, да еще без оружия, закричав: «Изменник, бежавший с поля брани!», набросились на трех всадников, стащили сеньора с лошади и избили. Почти повсеместно возникли трудности и у тех, кто вернулся домой за выкупом. Обычно попавшим в плен оказывали традиционную помощь при сборе денег. Теперь же, чтобы собрать необходимые средства, многие были вынуждены продавать обстановку дома или другое имущество.

Изменой королю объясняли, казалось, необъяснимое. Как мог блистательный король Франции, возглавлявший великое французское рыцарство, потерпеть поражение от «горстки лучников и разбойников»? Конечно, причина тому одна — предательство рыцарей.

В средневековом сочинении «Стенание о битве при Пуатье» откровенно говорится:

Измена, которую так долго замалчивали,
Произросла в самом воинстве.

Автор сочинения, неизвестный церковник, обвиняет конкретных людей в алчности, толкнувшей их на предательство и предоставление секретных военных сведений неприятелю, а также в злостном намерении погубить короля и его сыновей. Поведение этих клятвопреступных, вероломных и бесчестных людей являлось запланированной изменой. Знатные люди опозорили Францию.

Пирующие и предающиеся пьяному разгулу, тщеславные, в непристойных нарядах
С украшенными золотом перевязями, с перьями на шляпах,
С длинными козлиными бородами — что за отвратительная манера! —
Они ошеломляют вас, подобно грому и молнии.

В «Стенаниях» автор хвалит только Иоанна II, который вместе со своим младшим сыном сражался с неприятелем до конца, и высказывает надежду, что Бог пошлет «хороших людей, наделив их великой силой», дабы отомстить англичанам за поражение в битве при Пуатье и вернуть во Францию короля, который,

Если прислушается к добрым советам,
То не преминет повести Жака Простака
В своем великом воинстве.
Уж тот-то не побежит с поля боя.
Чтобы спасти свою шкуру.

После того как жители Пуатье похоронили убитых в битве, мэр города повелел оплакивать плененного короля и запретил все развлечения. В Лангедоке местные власти запретили носить в течение года праздничные одежды и украшения, а также наложили запрет на выступления менестрелей. Действия Карла и двух его братьев — в отличие от действий Филиппа — в народе оценили нелестно, но их и не клеймили, как поступки других высокородных людей, которых посчитали виновными в поражении. Когда Карл вернулся в Париж, его встретили уважительно. По словам Жана де Венета, люди считали, что Карл добьется освобождения короля и тогда вся Франция будет освобождена от захватчиков.

В Европе в поражение французов верили с трудом. В Италии Виллани назвал это событие «неправдоподобным». Петрарка, узнав об этом в Милане, был до крайности удивлен. Сами англичане свою победу считали чудом. Французская армия, намного превосходившая численностью войско англичан, потерпела поражение из-за грубых ошибок командования. По некоторым данным, две тысячи генуэзских арбалетчиков вообще не вступали в бой. Да и в самой Франции готовили лучников, а лучники провинции Бовези, граничившей с Пикардией, считались лучшими в мире. Но лучников не привлекали к взаимодействию с рыцарями, ибо французское рыцарство полагало, что непристойно сражаться в одних рядах с людьми из народа.


Основными причинами разгрома французской армии в битве при Пуатье стали сепаратизм Нормандии и Бретани, слабое сопротивление Черному принцу во время его агрессивных рейдов, а также интриги и предательство Карла Наваррского. Кроме того, к запрету на самовольный выход из боя, установленному уставом ордена Звезды и королевским указом 1351 года, французские сеньоры, пекшиеся о своей независимости, относились пренебрежительно. Поражение в битве при Пуатье стало пирровой победой независимости баронов.

В отличие от французов, англичане в битве при Пуатье действовали организованно, слаженно. Черный принц отдавал приказы, неукоснительно выполнявшиеся, а командиры его отрядов, на которых он вполне мог положиться, успешно контролировали ход боя. Принц руководил боем с возвышенности и хорошо видел, что происходит. У него были прекрасно обученные, опытные солдаты, сражавшиеся не щадя своих сил, ибо они знали, что им некуда отступать. Да и сам Черный принц, по словам Фруассара, походил на «храброго и жестокого льва».

После битвы при Пуатье Черный принц даже не предпринял попытки соединиться с английскими экспедиционными силами, которыми командовал герцог Ланкастерский, и направился с войском в Бордо, чтобы сохранить награбленное имущество и не позволить французам освободить своего короля. Впрочем, французы об освобождении Иоанна даже не помышляли, ибо сразу после битвы при Пуатье оставшиеся в живых французские феодалы отправились защищать собственные владения. Кардиналы последовали за Черным принцем в Бордо, чтобы вновь попытаться склонить к миру французов и англичан, в то время как сами англичане вместе со своими союзниками-гасконцами занялись дележом военной добычи. Этот дележ сопровождался бесконечными спорами: кто именно пленил того или иного французского рыцаря. Когда Черный принц предложил отправить Иоанна II в Англию, гасконцы потребовали свою долю от суммы вероятного выкупа — сто тысяч флоринов.

Однако в то время вернувшийся в Париж Карл, сын Иоанна, был озабочен сложившимся в городе непростым внутренним положением, а французы не торопились выкупать своего короля на неприемлемых, как им казалось, условиях. В мае 1357 года, спустя семь месяцев после битвы при Пуатье, Черный принц доставил короля Иоанна, его младшего сына и других знатных пленников в Лондон, в то время как в Париже третье сословие пыталось установить контроль над управлением государством.

ГЛАВА 7 ОБЕЗГЛАВЛЕННАЯ ФРАНЦИЯ: ПОДЪЕМ БУРЖУАЗИИ И ЖАКЕРИЯ

Раздраженное вечной анархией в государственном казначействе и продажностью королевских министров, третье сословие, воспользовавшись тем, что Франция осталась без короля, решило установить свой контроль над государственными делами. Тому представилась и возможность, когда 13 октября 1357 года в Париже были созваны Генеральные Штаты, с помощью которых Карл, сын Иоанна, надеялся раздобыть средства для защиты страны. Униженный и напуганный поражением в битве при Пуатье, дофин Карл, обращаясь к восьмистам делегатам, сообщил о позорном исходе битвы и попросил Генеральные Штаты выделить необходимые средства для отпора захватчикам. Но и Карла и выступавшего вслед за ним канцлера Пьера де ла Форе буржуа, главные кредиторы государственных нужд, выслушали прохладно. В результате, после избрания Комитета восьми, члены этого комитета попросили принца поговорить с ними приватно, полагая, что без советников Карл пойдет на уступки и согласится принять условия, на которых Генеральные Штаты готовы выделить деньги.

Главной фигурой в Комитете восьми являлся Этьен Марсель, выборный старшина парижских купцов, богатый торговец мануфактурой. Еще в 1355 году Этьен Марсель принимал самое деятельное участие в работе Генеральных Штатов, когда это сословно-представительное собрание выразило недоверие правительству Франции. Марсель был представителем торговых магнатов третьего сословия, крупных предпринимателей, которые за последние двести лет добились такого же влияния в обществе, как аристократия и высшее духовенство, хотя и уступали им в статусе.

От лица Генеральных Штатов Этьен Марсель потребовал сместить семерых наиболее известных своей продажностью королевских министров, конфисковать их имущество и запретить им пожизненно заниматься государственными делами. Вместо королевских министров Марсель предложил учредить Комитет двадцати восьми, состоящий из двенадцати высокородных людей, двенадцати буржуа и четырех лиц духовного звания. После избрания этого комитета Генеральными Штатами полагалось, что представительное собрание согласится на предоставление денег для защиты страны. Последним условием, которое вообще-то не стоило бы выдвигать, стало освобождение из тюрьмы Карла Наваррского.

Это требование имело свою подоплеку: получив свободу, Карл Наваррский превратился бы в постоянный источник опасности для дофина, и, кроме того, среди лиц, выступавших за немедленные реформы, у него был сторонник, такой же заговорщик и интриган, как и он сам. Этим человеком являлся Робер Лекок, епископ Лана, церковник из буржуазии и превосходный оратор, вошедший при Иоанне в Королевский совет. Для XIV столетия у него была большая библиотека из семидесяти шести книг, включая восемь томов по каноническому и гражданскому праву и семь сборников проповедей, помогавших ему оттачивать ораторское искусство. Став епископом Лана, он помог Иоанну примириться с Карлом Наваррским, которому нисколько не уступал в тщеславии. Лекок намеревался стать канцлером и питал ненависть к королю, не предоставлявшему ему эту должность, да и к самому канцлеру, занимавшему, как он полагал, его место.

Дофин Карл, хотя и хилый на вид, имел твердый характер и недюжинный ум, который помогал ему в трудные времена. Он вел довольно скромную личную жизнь, хотя современники приписывали ему отцовство двух сыновей, рожденных вне брака в годы юности Карла. По слухам, он и сам был внебрачным ребенком. На Иоанна Карл внешне не походил. Вынужденный принять на себя управление государством после пленения короля, Карл, по рекомендации королевских советников, отклонил требования Комитета восьми и повелел тому распуститься, после чего из предосторожности покинул Париж. Отказавшись прекратить свою деятельность, Комитет восьми собрался на следующий день после отъезда Карла и выслушал пламенную речь Робера Лекока, который осудил дурное управление государством и высказался за проведение необходимых реформ. В частности, он сказал: «Позор тому, кто не задумывается о будущем государства. Сейчас самое время о нем подумать». В то время ограничение прав французской монархии было вполне возможным. Если бы сторонники подобной реформы сплотились так же, как английские бароны в 1215 году, мог бы случиться французский Раннимид и французская Хартия вольностей, — но они разделились на группировки.

Верхушка третьего сословия — промышленники, купцы, юристы, чиновники — не имела ничего общего с рабочими и ремесленниками, кроме незнатного происхождения. Вместе с тем представители верхов третьего сословия старались влиться в ряды дворянства. Они одевались на манер знатных людей, перенимали их обычаи и привычки, а добившись цели, получали и завидную привилегию: переставали платить налоги. У Этьена Марселя был дядя, который платил в Париже самые большие налоги, а вот его сын, взвесив все «за и против», купил дворянство за пятьсот ливров. Тесть и шурин Марселя, Пьер и Мартин Дезессары, обогатились и получили дворянство на службе у Филиппа Красивого и Филиппа VI. Как поставщики французской короны, они и подобные им люди поставляли короне продовольственные и промышленные товары, драгоценности, книги, предметы искусства, неизменно наживаясь на этом. Когда дочь Пьера сочеталась браком с Марселем, отец дал за ней сказочное приданое — три тысячи экю.

Дворяне и духовенство возмущались королевским благорасположением к состоятельным буржуа и завидовали богатству людей из чуждой, «посторонней» среды. Знать особенно ненавидела финансовых чиновников, занимавшихся сбором налогов: «они разъезжали по Франции с показной пышностью, на глазах богатели, выдавали своих дочерей за дворян, скупали земли бедных рыцарей за бесценок… и зачисляли на свою доходную службу родственников, число которых росло день ото дня».

Знатные люди и буржуа относились с неприязнью друг к другу, хотя те и другие занимались предпринимательством. Но когда капитализм поднялся благодаря банковскому и кредитному делу, он стал более респектабельным. Бытовавшая теория не склонного к стяжательству общества прекратила существование, а накопление избыточного богатства перестало считаться постыдным явлением, превратившись в благое дело. В новой версии «Романа о Лисе», именовавшейся «Переделанный Ренар», богатые буржуа «живут на манер знатных людей, носят изысканные одежды, держат чистокровных верховых лошадей, занимаются соколиной и ястребиной охотой. Когда вассалы того или иного сеньора присоединяются к войску, буржуа нежатся в своих постелях; когда вассалы, рискуя жизнью, сражаются с неприятелем, буржуа устраивают увеселительные прогулки».

Этьен Марсель, выборный старшина парижских купцов, был наделен в Париже административными, фискальными, полицейскими и судебными полномочиями. В его ведении находились некоторые судебные разбирательства, надзор за городскими мостами и улицами, городская полиция, сбор налогов и снабжение города продовольствием. Все эти функции он выполнял при содействии четырех заместителей и совета из двадцати четырех церковников и мирян. Он занимал служебное помещение в здании парижской тюрьмы Шатле, на правом берегу Сены, у Большого моста, ведущего на остров Ситэ. Поблизости от Шатле, на Гревской площади, находилась ратуша, место скопления безработных, приходивших туда в надежде найти работу.

Город, находившийся под управлением Этьена Марселя, занимал пространство (согласно современным ориентирам) от Больших бульваров до Люксембургского сада и от Бастилии до дворца Тюильри. На острове Ситэ, помимо собора Парижской Богоматери, находились лечебница Отель-Дье и королевский дворец, построенный Людовиком IX Святым. На правом берегу Сены располагались дома состоятельных парижан, базар, различные лавки и магазины, а на левом берегу Сены доминировал Парижский университет.

В 1292 году в Париже насчитывалось 352 улицы, 10 площадей и 15 церквей. В середине XIV столетия Париж населяли 75 000 жителей. Главные улицы города имели булыжную мостовую и были довольно широкими: по ним могли двигаться два экипажа в ряд. Другие улицы были узкими, грязными и зловонными, со сточной канавой посередине. Мусор выносили на улицу и сваливали кучами у дверей, пока не вывозили на городскую помойку. На узких улицах при встречном движении вьючных животных с корзинами по бокам или торговцев с тележками возникали заторы, которым способствовали столбы с рекламными вывесками. Реклама в Париже местами имела внушительные размеры. Зубодеры представляли свое искусство огромным зубом размером с кресло, а перчаточники — перчаткой, в каждом пальце которой мог разместиться младенец.

Днем на парижских улицах было шумно: торговцы превозносили свои товары, погонщики мулов требовали, чтобы им освободили дорогу, лошади ржали, общественные глашатаи знакомили парижан с последними новостями. В Париже под началом Марселя состоял целый штат красноречивых глашатаев, которые на перекрестках улиц и площадях зачитывали городские постановления, оповещали о ярмарках, о выставленных на продажу домах, о потерявшихся детях, о свадьбах и похоронах. Когда распродавался винный погреб французского короля, глашатаи в течение двух дней оповещали народ о распродаже. Когда кто-нибудь из значительных лиц умирал, глашатаи, звеня в колокольчики, ходили по улицам и вещали: «Проснитесь, спящие. Помолитесь Господу, чтобы Он простил вам ваши грехи. Мертвые не имеют возможности говорить. Помолитесь за упокоение души умершего».

Парижские торговцы, мастеровые, ремесленники трудились в определенных кварталах: мясники и дубильщики в Шатле, менялы, ювелиры и торговцы мануфактурой на Большом мосту, писцы и торговцы пергаментом и чернилами — на левом берегу Сены вблизи университета. В открытых лавках и мастерских работали пекари, мыловары, торговцы рыбой, шляпники, столяры-краснодеревщики, гончары, прачки, цирюльники, вышивальщицы, скорняки. Ниже мастеровых и ремесленников по своему положению в обществе стояли поденщики, носильщики и прислуга. Простолюдинов называли, исходя из их личных качеств или места происхождения: Робер Ле Гро (толстяк), Рауль Ле Пикар (пикардиец), Изабод’Отр-мер (заморская), Готье Ор-дю-Сан (сумасброд).

В каждом квартале города имелась общественная баня с горячей или теплой водой. В 1292 году в Париже насчитывалось двадцать шесть бань. В них не пускали проституток, бродяг и больных проказой. Ночью бани были закрыты, а с рассветом слышались громкие голоса зазывал:

Эй, народ, бегом к нам в баню!
У нас каждый чистым станет.
У нас горячая вода.
Я не вру. Скорей сюда!

В Парижский университет стекались студенты со всей Европы. Студенты имели ряд привилегий и, согласно одной из них, были подсудны лишь королю, в результате чего их проступки и преступления оставались, как правило, безнаказанными. Жили студенты скудно, снимая жилье в бедных домах на окраине города. Занимались они в холодных аудиториях, освещенных всего двумя свечами. Их вечно обвиняли в дебоширстве, кражах, изнасилованиях и «во всех других богопротивных поступках».

Парижский университет обладал превосходной библиотекой, насчитывавшей около тысячи книг. Хорошей библиотекой мог похвастаться и собор Парижской Богоматери, а в самом Париже было около тридцати книжных лавок. «В Париже великое обилие книг на любой, даже исключительный вкус, — восторженно писал англичанин, путешествовавший по Франции. — Сколь могучий поток удовольствия застилает твое сердце, когда ты посещаешь Париж, земной рай».

Вода поступала в город с холмов на северо-востоке Парижа, подаваясь по каналам в общественные источники. Продовольствие привозили в Париж большей частью на лодках и продавали на базаре или с прилавков на улицах. На папертях неизменно сидели нищие в ожидании подаяния. По городу бродили нищенствующие монахи, прося хлеб для своего ордена и для бедняков, попавших в тюрьму. На площадях менестрели выступали с сатирическими рассказами или исполняли баллады.

В дневное время в Париже царствовала великая разноцветность одежд; особое внимание привлекали темно-красные, зеленые и пестрые одеяния знати, священнослужителей и состоятельных буржуа. При заходе солнца раздавался вечерний звон, работа заканчивалась, лавки закрывались. В восемь часов вечера звучал колокол Ангелус, и город погружался во тьму. Лампами освещались лишь перекрестки улиц, да еще в церквях и соборах ниши со статуями святых. По воскресеньям парижане не работали, все посещали церковь, потом простолюдины веселились в тавернах, а богатые буржуа проводили время в своих усадьбах. По праздникам парижане устраивали застолья на воздухе, у дверей своих домов. Дома, узкие и высокие, наполовину деревянные, наполовину каменные, стояли рядом друг с другом. Некоторые дома знатных людей и состоятельных буржуа — с высокими стенами, бельведерами и башенками — напоминали небольшие укрепленные замки. Имена владельцев некоторых домов можно было узнать по гербу, красовавшемуся на входной двери. Улицы не имели названий, и искать нужный дом можно было часами.

Интерьеры домов знатных людей украшались фресками, гобеленами и коврами, а вот мебели было мало. На кроватях не только спали, но и сидели. Даже короли принимали послов, восседая на застланной покрывалом кровати. Простые люди пользовались скамейками. Комнаты в богатых домах освещали свечи в настенных подсвечниках и камины. В домах людей со средним достатком камин считался великой роскошью. Помимо камина, дома отапливались кухонными печами, а ложась спать в холодное время года, люди обкладывались грелками с теплой водой. В XIV веке, пожалуй, имелись уже технические возможности улучшить домашнее отопление, но человек нередко пренебрегает комфортом.

Летом полы в жилых помещениях устилали ароматными травами, а в другие времена года — тростником и соломой. Такие покрытия загрязнялись, в них порой заводились блохи, так что в богатых домах их меняли четыре раза в году, а в бедных — раз в год. Зажиточные купцы перед званым обедом устилали полы фиалками и другими цветами, а стены и стол украшали зеленью, купленной на базаре. Комнат в домах было мало; слуги проводили ночь, где придется. Даже в больших домах гости нередко спали в той же комнате, что и хозяева. В «Рассказе священника» Чосера два студента из Кембриджа, устроившись на ночлег в доме мельника и оказавшись с его домашними в одной комнате, воспользовались благосклонностью жены и дочери хозяина дома.


Этьен Марсель старался поднять третье сословие — от поденщика до богатого предпринимателя и купца — на борьбу с дофином. Чтобы заставить того пойти на уступки, Марсель стал активно подбивать народ на возмущение. Когда Карл попытался провести новую девальвацию денег, вызвав негодование парижан, Марсель призвал все гильдии города прекратить работу и вооружиться. Вынужденный пойти на попятный и оставшийся без средств, Карл вернулся в Париж и снова созвал Генеральные Штаты.

На сессии этого собрания, состоявшейся в феврале-марте 1357 года, все ранее предлагавшиеся реформы были включены в Великий ордонанс, законодательный акт, выработанный под руководством Марселя и ставший «хартией вольностей» французского третьего сословия. В этом документе, к слову сказать, воплотились в жизнь чаяния Амброджо Лоренцетти, художника из Сиены, за несколько лет до того создавшего фреску «Плоды доброго управления», в которую он вложил свои представления о мирной счастливой жизни: в изображенном им городе жители старательно и плодотворно трудятся, а военные (на фреске вооруженные всадники) мирно уживаются с ними.

Великий ордонанс не предусматривал учреждения нового государственного устройства, а преследовал гораздо более узкие цели: ограничить королевскую власть, расширить права Генеральных Штатов (в частности, предоставив этому собранию право периодически собираться по собственному почину) и образовать Большой правительственный совет в составе тридцати шести членов с одинаковым представительством всех сословий.

Великий ордонанс, в частности, предписывал отстранить от должности королевских советников, а от членов нового Большого совета требовал «отказаться от привычек своих предшественников поздно приходить на работу и трудиться с прохладцей». Согласно предписанию Великого ордонанса, рабочий день всех должностных лиц должен был начинаться «с восходом солнца», им следовало платить высокое жалование, но штрафовать за недосмотры в работе и нерадивость. В других статьях Великого ордонанса говорилось о возможности девальвации денег лишь после согласования этого непростого вопроса с Генеральными Штатами, об уменьшении расходов на содержание королевской семьи, о необходимости ускорить судебные разбирательства, о запрещении заниматься предпринимательством провинциальным судебным приставам, о призыве на военную службу лишь при определенных условиях, о запрещении знатным людям покидать страну без специального разрешения, о запрете внутренних войн, о невозможности конфискации земель бедняков без денежной компенсации и о праве жителей деревень иметь оружие для защиты от грабителей и разбойников. Наконец, Генеральные Штаты постановили увеличить налоги, чтобы содержать в течение года тридцатитысячную боеспособную армию, однако контроль за расходованием будущих денежных поступлений собрание оставило за собой.

Дофин долго отказывался подписать принятый Генеральными Штатами документ, и тогда Марсель вывел на улицу парижан, число которых ежедневно росло; уличное бурление проходило под возгласы «К оружию!». Встревоженный создавшимся положением, дофин скрепил Великий ордонанс своей подписью, подписавшись как регент, на чем настояли Генеральные Штаты, чтобы придать документу бесспорную легитимность. После этого был сформирован Большой совет, а королевские министры, оказавшиеся, к своему неудовольствию, не у дел, отправились в Бордо, чтобы уведомить короля о сложившейся обстановке. Находившийся в плену Иоанн дезавуировал подпись своего сына под ордонансом, а сам документ признал вредным и незаконным.

Летом 1357 года ни дофин, ни Генеральные Штаты не могли эффективно управлять государством. В Генеральных Штатах начались разногласия между представителями сословий, и на сессию очередного созыва многие депутаты от знати и духовенства попросту не явились. Стало ясно, что привилегированные сословия Великий ордонанс не поддерживают. Тем временем обстановка во французской провинции до крайности накалилась.


После битвы при Пуатье Черный принц распустил наемников, и эти люди, оставшись без официального заработка, стали заниматься разбоем и грабежом — тем, чему они научились во время военных действий. Англичане, валлийцы, гасконцы и немцы, собравшись в отряды по двадцать-пятьдесят человек, двинулись на север и стали действовать между Луарой и Сеной, а также между Парижем и Английским каналом. На севере к ним присоединились солдаты из армии Филиппа Наваррского, оставшиеся во Франции англичане из войска Ланкастера, да и бретонцы, местные жители, решившие обогатиться в смутные времена.

Действия разбойничьих отрядов облегчали два обстоятельства — отсутствие у страны короля и потеря во время войны большого количества боеспособных знатных людей. Постепенно эти отряды увеличивались в числе, объединялись, организовывались и начинали действовать с еще большим размахом. Захватив какой-нибудь замок, они использовали его в качестве опорного пункта, откуда совершали нападения на окрестности. Страдали от этих отрядов и города. Выбрав город, находившийся неподалеку от их опорного пункта, бандиты добирались до него по скрытым от глаз дорогам и поджигали несколько домов на окраине. Местные жители полагали, что в их город пришла война, и в спешке бежали, после чего бандиты грабили город и исчезали. Отряды разбойников вымогательствами получали выкуп с богатых деревень, бедные деревни сжигали, грабили монастыри и аббатства, убивали и мучили тех, кто прятал свое добро, не щадили даже стариков и священников, насиловали женщин, угоняли крестьян: женщин для дальнейшего надругательства, мужчин — для подневольной работы. Уводя пленников, разбойники сжигали фермы, опустошали поля, вырубали фруктовые деревья и виноградники.

Отряды такого рода существовали еще в XII веке и наиболее быстро плодились в Италии, где знать, в большинстве своем населявшая города, привлекала к военной службе преимущественно наемников. Потеряв службу, эти наемники объединялись в отряды, в которые вливались изгнанники, разорившиеся и обедневшие люди и просто искатели приключений. Эти отряды, состоявшие из немцев, бургундцев, итальянцев, венгров, каталонцев, провансальцев, фламандцев, французов, швейцарцев, обладали превосходным вооружением и подчинялись опытным командирам.

В середине XIV столетия одним из наиболее известных предводителей таких отрядов был бывший иоаннит Фра Монреале. Собрав под своим началом большие силы, он потребовал от Венеции 15 000 золотых флоринов, чтобы бороться с Миланом. В 1353 году он вымогательством и угрозами получил 50 000 флоринов от Римини, 25 000 флоринов от Флоренции и по 16 000 от Сиены и Пизы. Конец его деятельности положил Кола ди Риенци, итальянский политик, мечтавший о создании независимой Римской республики. Прельстившись богатством Фра Монреале, ди Риенци пригласил его в Рим на переговоры о возможном сотрудничестве. Фра Монреале приехал в Рим тайно, один, но был схвачен, предан суду как закоренелый разбойник и приговорен к смертной казни. Нераскаявшийся в своих преступлениях, он заявил перед казнью: «В этом лживом и жалком мире я был вынужден прокладывать себе дорогу мечом».

Существованию подобных отрядов способствовало отсутствие организованных государственных армий. Филипп VI, узнав, как легко некий Бэкон захватил со своим отрядом хорошо укрепленный замок, переманил его в свое войско за 20 000 английских крон. Другой главарь такого отряда, Крокар, начинавший службу «бедным оруженосцем» в бретонских войсках, стяжал себе столько славы своей выдающейся доблестью, что англичане ему доверили выступить на их стороне в сражении Тридцати. После этого король Иоанн, пожелавший нанять Крокара на службу, пообещал ему рыцарство, невесту знатного рода и две тысячи ливров. Крокар отказался, предпочтя независимость.

Отряды разбойников действовали и на территории Франции. Основу их составляли оставшиеся в стране англичане, но в отрядах было достаточно и французов, а французские рыцари, обедневшие после выплаты выкупа англичанам, а также младшие и незаконнорожденные сыновья знатных людей иногда даже возглавляли эти отряды.

Наиболее известным из них был Арно де Серволь, дворянин из Перигора, прозванный Протоиереем, ибо он был одно время священнослужителем. Попав в плен к англичанам во время битвы при Пуатье, он получил свободу за выкуп, после чего вернулся во Францию и в 1357 году возглавил разбойничий отряд, дав ему, не таясь, говорящее название «Доходное общество», «Societa dell’ acquisito». Пополнив ряды за счет людей прованского дворянина Раймона де Бо, Серволь возглавил отряд в две тысячи человек и превратился в наиболее дерзкого и решительного разбойника своего времени. Он держал в страхе Прованс, и папа, находившийся в Авиньоне, обеспокоившись за свою безопасность, решил вступить с Серволем в переговоры. Серволя пригласили в папский дворец, где приняли с высочайшими почестями. Серволь обедал несколько раз с папой и кардиналами и наконец получил отпущение всех своих немалых грехов и сорок тысяч экю за то, чтобы уйти из Прованса.

Из англичан наиболее известным предводителем разбойничьего отряда был сэр Роберт Ноллис — по словам Фруассара, «доблестный и искуснейший воин». Он стяжал себе первую славу в бретонских войнах, затем участвовал в сражении Тридцати и был возведен в рыцарское достоинство. После службы под началом Ланкастера он остался в Нормандии и, возглавив большой отряд, занялся грабежами. Благодаря своему воинскому искусству и беспощадности, он сколотил огромное состояние в размере ста тысяч крон. В конце пятидесятых годов XIV столетия он орудовал в долине Луары между Орлеаном и Везле и захватил сорок замков. След из множества сожженных им дотла городков и деревень долго именовали «хвостом Ноллиса». После того как Ноллис известил короля Эдуарда, что все захваченные им земли находятся в распоряжении английской короны, Эдуард благосклонно простил его за нарушение достигнутого с французами перемирия. Своими военными достижениями, сочетавшимися с разбоем, Ноллис так же известен, как Чандос и Черный принц. В годы войны он находился на службе у короля, а в мирное время обирал население. В конце жизни сэр Роберт Ноллис занялся благотворительностью, щедро жертвовал церкви и построил несколько богаделен. Французы называли его Робером Канолем и считали «мерзостным человеком, всю свою жизнь приносившим вред Франции».

Анархия, установившаяся во Франции после битвы при Пуатье, привела к ненависти простого народа к людям, поправлявшим свои дела силой оружия, и в народе одинаково поносили как безродных разбойников, так и промышлявших разбоем рыцарей; а вот в великосветской среде к таким людям относились по-разному, и не все их осуждали. «Молодой, храбрый и привлекательный» Эсташ д’Обресикур, рыцарь из Эно, участвовавший на стороне англичан в битве при Пуатье, с установлением перемирия превратился в разбойника и добился таких успехов, что завоевал любовь Изабеллы, овдовевшей графини Кентской, племянницы английской королевы и уроженки Эно, как и он сам. Она засыпала Эсташа подарками и любовными письмами, вдохновлявшими его на новые «подвиги». Он захватил Шампань и часть Пикардии, но затем его взяли в плен французские рыцари, сумевшие наконец-то объединиться, чтобы дать отпор дерзостному разбойнику. Заплатив огромный выкуп в двадцать две тысячи франков, д’Обресикур, чтобы поправить пошатнувшееся положение, вернулся к прежним занятиям, возглавил отряд в две тысячи человек, а затем принялся продавать захваченные им замки прежним владельцам. Эти действия отнюдь не уронили его в глазах прекрасной графини, и он женился на Изабелле.

В ответ на недовольство французов, непрерывно жаловавшихся на то, что английские отряды разбойников нарушают перемирие между странами, король Эдуард приказал расформировать эти отряды, но его указ ситуацию не исправил, да и сам король полагал, что пока с французами обсуждаются условия мирного договора, эти отряды оказывают на Францию благоприятное для переговоров давление. Кром того, Эдуард не хотел ссориться с Карлом Наваррским. Хотя тот все еще находился в тюрьме, его сторонники, включая брата Филиппа, действовали в интересах английской короны.

Для защиты от отрядов грабителей в деревнях строили укрепления из камней, окружали их рвами, а на колокольню таскали камни, чтобы бросать в налетчиков, и ставили на ней часовых, чтобы наблюдать за округой. «Церковные колокола теперь не созывают людей на молитву, а призывают спрятаться от разбойников». Крестьяне укрывались в разных местах, нередко в ближайшей церкви, а жившие у реки во время налета разбойников прятались на островах или в лодках, бросив якорь посередине реки. А жители Пикардии уходили в пещеры, вырытые в те времена, когда во Францию хлынули викинги.

Хронист Жан де Венет, рассказывая о бесчинствах разбойников, полагал, что причиной насилия, воцарившегося во Франции, являлась неспособность правительства организовать разбойничьим отрядам необходимый отпор. Де Венет писал свою хронику в шестидесятые годы XIV столетия, будучи в то время главой ордена кармелитов. Изъявляя солидарность с третьим сословием, он критиковал регента, «не принимавшего мер для исправления тяжкого положения», и надменных аристократов, «презиравших простолюдинов и даже не помышлявших о сотрудничестве с ними». Как считал де Венет, «аристократы грабят крестьян, присваивая себе плоды их труда, и никоим образом не защищают страну от внешних врагов». Кроме того, он полагал, что Генеральные Штаты прекратили работу из-за преднамеренных разногласий аристократов с третьим сословием. «С того времени, — писал де Венет, — во Франции воцарилась неразбериха, способная погубить государство».

В то же время некий бенедиктинский монах, возмущенный положением в государстве, выступил с полемическим заявлением «Грустный взгляд на незавидное положение французского королевства». Уязвленный тем, что король некогда гордой Франции был пленен «в самом сердце страны» и беспрепятственно препровожден на чужбину, этот монах критиковал военную подготовку французских рыцарей и задавал им неудобные вопросы: «Где вы учились военному делу? Кто наставлял вас? В чем заключалось ваше учение? Не воевали ли вы с врагом под знаменем любвеобильной Венеры, думая лишь о том, чтобы поскорее покинуть поле сражения и погрузиться в плотские наслаждения?..» Последний вопрос звучал так: «Можно ли научиться военному делу, тратя молодые годы на охоту и развлечения?» Монах также порицал простолюдинов, находящихся под каблуком у неразумных жен и помышляющих лишь о том, как набить свой живот. Обличал монах и священнослужителей — за недопустимую роскошь, алчность, распутство, зависть, чревоугодие. Монах сетовал, что добродетель утрачивается, пороки растут, честность изничтожается, милосердие исчезает, алчность распространяется, хаос усиливается, а порядок гибнет.

Но были ли сетования монаха просто традиционным монашеским обличением существовавших порядков в мире или выражением глубокого пессимизма, который начал распространяться во второй половине XIV столетия?


Освобождение за выкуп французского короля не находило взаимоприемлемого решения. Эдуард стремился добиться от Франции максимальных территориальных уступок и наибольшего выкупа. В конце концов в мае 1357 года Иоанна привезли в Лондон, а само вступление в город французского короля, плененного на поле сражения, вылилось в пышную, небывалую церемонию. Процессия двигалась не спеша, и ей потребовалось немалое время, чтобы пересечь город и добраться до Вестминстерского дворца. В центре внимания многочисленных зрителей был одетый в черное Иоанн. Он сидел на белой лошади и ехал впереди тридцати других знатных пленников, рядом со своим победителем Черным принцем, восседавшим на боевом вороном коне. Процессия двигалась мимо домов, увешанных трофейными гербами и гобеленами, по булыжным мостовым города, усеянным розовыми лепестками. Расставленные по пути следования процессии двенадцать прекрасных дев бросали всадникам золотые и серебряные цветы, изготовленные английскими ювелирами.

Присутствие знатных пленников добавило блеск королевскому двору Эдуарда, который не скупился на празднества, а по случаю Рождества устроил пышное торжество с грандиозным турниром, проводившимся ночью при свете факелов. Иоанна поселили в Савойском дворце, дозволили принимать визитеров из Франции и пользоваться всеми благами придворной жизни, но приставили к нему стражников, чтобы пленник не сбежал. Лангедок прислал к нему делегацию в составе представителей знати и нескольких буржуа с даром в десять тысяч флоринов и заверениями в преданности и рвении, направленном на его освобождение из неволи. Прислали деньги также Лан и Амьен. Мистическое почитание королевского сана господствовало над стремлением подданных выполнять свои прямые обязанности на службе у короля.

В скорбное для Франции время Иоанн покупал лошадей, собак, ловчих птиц, приобрел шахматы и дорогостоящие часы, для своего стола заказывал китовое мясо и оленину из Брюгге, а также покупал дорогую одежду для себя, сына Филиппа и своего любимого шута, которому пожаловал несколько шляп, отделанных горностаем и украшенных жемчугом. Иоанн содержал астролога, а также «короля менестрелей» и музыкантов. Чтобы еще больше обогатиться, Иоанн продавал на сторону лошадей и вино — подарки из Лангедока. Ознакомившись спустя пятьсот лет с бухгалтерией Иоанна II, Жюль Мишле, французский историк, заявил, что та его потрясла.

Переговорам о выкупе Иоанна и об условиях мирного договора препятствовали завышенные донельзя требования английского короля. Эдуард определил выкуп за Иоанна в немыслимом доселе размере — три миллиона экю — и требовал передать английской короне Гиень, Кале и все бывшие владения Плантагенетов во Франции. В случае выполнения французами этих условий Эдуард обязывался отказаться от посягательств на французский престол. Переговоры тянулись медленно, несмотря на посреднические усилия представителей папы. На переговорах французы преследовали главную цель: выкупить короля, без чего подписание мирного договора было немыслимо. Кроме всего прочего, король считался защитником государственного порядка. Со времен Людовика Святого, который использовал королевскую власть для пресечения то и дело возникавших междоусобиц, вершил правосудие и устанавливал приемлемые налоги, король в общественном мнении являлся гарантом закона и защитником государства от внутренних и внешних врагов. Все неудачи преемников Людовика Святого не могли запятнать королевский сан, и Иоанн, его незадачливый представитель, был почитаем в той же мере, что и Людовик Святой.


Французские провинции, полагавшие, что королевская власть — единственная защита от разбойников и внешней угрозы, не хотели мириться с немощью страны. Воспользовавшись этими настроениями, дофин в августе 1354 года набрался храбрости, восстановил в должности смещенных королевских советников и дерзновенно сообщил Этьену Марселю и Совету тридцати шести, что сам намерен управлять государством. Тогда Марсель обзавелся союзником, который, как оказалось в дальнейшем, ему не помог.

В ноябре 1357 года Карла Наваррского освободили из заключения, к чему, скорее всего, приложили руку Этьен Марсель и Робер Лекок. Противники дофина рассматривали Карла Наваррского как альтернативу монархам из династии Валуа. Карл въехал в Париж в сопровождении высокородных аристократов из Пикардии и Нормандии, среди них был и семнадцатилетний сеньор де Куси, к тому времени признанный вассалами своим законным властителем. Ангерран VII примкнул к Карлу Наваррскому, вероятно разделяя недовольство многих знатных людей Северной Франции правлением монархов из династии Валуа, но он недолго находился в рядах «отщепенцев», чему способствовало его превосходное политическое чутье, не покидавшее Ангеррана до конца его дней.

В Париже Карл Наваррский собрал ближайших сторонников и с присущим ему красноречием обратился к ним с речью, в частности заявив, что не против занять французский престол, что стало бы для французов гораздо более приемлемым выходом из сложившейся ситуации по сравнению с воцарением во Франции Эдуарда. Притязания Карла Наваррского на престол вынудили дофина вернуться в Париж и снова созвать Генеральные Штаты. Затем он решил обратиться напрямую к народу. Оповещенные глашатаями, парижане собрались на рынке Ле Аль, и дофин из седла пообещал установить спокойствие в государстве, что вызвало хор одобрительных восклицаний. Помощник Марселя попытался выступить с отповедью дофину, но его с позором изгнали с площади.

Встревоженный успехом дофина, Марсель решил прибегнуть к насилию, пойдя по пути Карла Наваррского, в свое время руками своих людей убившего коннетабля Карла Испанского. Подвернулся и случай. Перрен Марк, антиправительственно настроенный парижанин, убил королевского казначея, после чего нашел убежище в церкви. Однако люди маршала де Клермона, одного из приближенных дофина, нарушив предоставлявшееся церковью право убежища, вытащили Перрена из храма и тут же повесили без суда. Тогда Марсель, возглавив три тысячи вооруженных мастеровых и торговцев, направился к королевскому дворцу. По пути этой возбужденной толпе попался на глаза Рено д’Аси, советник дофина, и с ним тотчас расправились.

Подойдя к дворцу, Марсель с частью своих людей ворвался в спальню дофина, в которой кроме самого Карла находились два его маршала — уже упоминавшийся де Клермон (сын маршала, погибшего в битве при Пуатье) и Жан де Конфлан, сир де Дампьер, бывший депутат Генеральных Штатов, который в угоду дофину покинул это собрание. Средневековые хроники, касаясь этой истории, описывают одну и ту же картину: обнаженные мечи в руках жестоких, бессердечных людей, дофин, от страха трясущийся на кровати, а у его ног окровавленные тела двух маршалов. Их трупы вытащили во двор и оставили там на всеобщее обозрение, а Марсель отправился на Гревскую площадь и из окна ратуши обратился к собравшейся возбужденной толпе, надеясь на одобрение своих действий. Марсель заявил, что устранил «опасных и вероломных людей» и сделал это на благо Франции. Толпа единодушно поддержала его и выразила готовность следовать за Марселем «в жизни и смерти». Вернувшись во дворец, Марсель сообщил дофину, что расправился с маршалами «по воле народа», и поэтому принцу следует выразить свою солидарность с народом Франции. Потрясенный дофин ответил Марселю, что он всегда руководствуется народными интересами.

Марсель пошел на убийство ближайших приближенных дофина, чтобы запугать того и заставить признать выбранный Генеральными Штатами Совет тридцати шести, однако пришедший в себя дофин отправил семью в близлежащую крепость Мо на Марне, а сам уехал в Санлис. Едва лишь конфликт обернулся насилием, обращенным против монархии и аристократии, политическая борьба сменилась кровопролитием и радикальным смещением баланса сил. Убийство маршалов стоило Марселю остатков поддержки среди аристократии, убедило последних, что их интересы способна защитить только корона.


Действия дофина ускорили начало Жакерии, крестьянского восстания, получившего название от презрительной клички «Жак Простак», как называли крестьян французские феодалы, и вспыхнувшего в мае 1358 года. Чтобы уменьшить опасность агрессивных действий Марселя, дофин, едва покинув Париж, повелел перерезать пути снабжения города продовольствием, а владельцам замков, которым мог угрожать Марсель, наоборот, повелел запастись продуктами. По одной из версий, феодалы отбирали еду у крестьян, что и спровоцировало восстание. По другой версии, Жакерия вспыхнула по подстрекательству Этьена Марселя, убедившего «Жаков Простаков», что распоряжение регента направлено против них и в скором будущем их ждут новые притеснения. Но у крестьян была и своя причина восстать.

Кем были крестьяне, эти атланты средневекового мира, державшие на своем горбу все три французских сословия? В грубых подпоясанных блузах и длинных чулках, они работали весь год напролет. В опубликованной в 1471 году «Сельскохозяйственной энциклопедии», составленной Петрюсом Кресценцием, иллюстрировался труд крестьянина в течение года. Вот он в блузе и соломенной шляпе на лугу косит траву, вот вместе с женой вяжет снопы, вот давит виноград в деревянном чане, стрижет овцу, зажав ту между ног, пасет свиней, идет по снегу с вязанкой дров на спине, греется в хижине у огня.

Крестьяне в зависимости от своего материального положения делились на группы: от пауперов (людей, лишенных средств к жизни) до собственников земли, имевших возможность дать образование сыновьям. В широком смысле всех крестьян презрительно называли вилланами, хотя это слово произошло от безобидного латинского villa (вилла). В более узком смысле, вилланом назывался свободный крестьянин, арендовавший землю у феодала. Этот крестьянин платил феодалу ренту или выполнял для него сельскохозяйственные работы, за что феодал его при необходимости защищал.

Одной из категорий вилланов являлись сервы, по существу крепостные, с рождения принадлежавшие феодалу. Серв не имел права жениться на женщине из другого поместья. Если серв умирал бездетным, его дом и другая собственность переходили сеньору, ибо считалось, что все это имущество находилось в аренде у серва. Кроме обработки земли, сервы в поместье у феодала занимались самой разнообразной работой: чинили мосты, ремонтировали дороги, заготовляли дрова, работали конюхами, кузнецами, пряхами, ткачами и прачками. Правда, к началу XIV столетия феодалы стали покупать промышленные товары на стороне и пользоваться трудом наемных рабочих, и потому с того времени большая часть крестьян работала на сельскохозяйственных угодьях своего феодала.

Крестьяне платили налог на очаг, церковную десятину, собирали деньги на выкуп попавшего в плен сеньора, на рыцарское снаряжение его сыновей, на приданое его дочерям, а также платили за использование установок, приспособлений и механизмов, принадлежавших сеньору: мельниц, давильных прессов, хлебопекарной печи. Сложившиеся правила землепользования шли на пользу сеньору: его поля обрабатывались, сено косилось, а урожай собирался в первую очередь. Первым делом спасали и его урожай в случае неблагоприятной погоды или нашествия насекомых-вредителей. Крестьяне выгоняли скот на пастбище и приводили обратно непременно полем сеньора, чтобы то унавоживалось.

Существовавшая система взаимоотношений между сеньорами и крестьянами поддерживалась церковными наставлениями. Церковь учила, что тот, кто плохо работает на сеньора и не выполняет его приказы, непременно попадет в ад, где его ожидают вечные муки. Не забывала церковь и о себе, утверждая, что тот, кто не платит церковную десятину, губит собственную бессмертную душу. Церковную десятину можно было платить натурой: зерном, свиньями, яйцами, курами. Крестьяне также страдали от произвола и самовластия управляющего поместьем. Управляющие нередко повышали налоги (чтобы присвоить себе излишек) или обвиняли крестьян в воровстве, после чего обещали за мзду избавить от наказания.

Богатым крестьянином считался владелец плуга, стоившего от 10 до 12 ливров, и тягловой лошади, стоимостью от 8 до 10 ливров. Бедные крестьяне при возможности брали плуг в долг или обрабатывали землю вручную. У 75–80 % крестьян плуга не было; половина этих крестьян имела несколько акров земли, что приносило им некоторый достаток, а другие жили на грани существования, обрабатывая небольшой участок земли и дополнительно трудясь на сеньора или богатых соседей. Эти люди жили в домах без мебели, с отверстием в крыше в качестве дымохода. Спали они на соломе, питались хлебом и луком, дешевыми фруктами.

Впрочем, дошедшие до нас сведения о жизни крестьян XIV столетия нередко противоречивы. К примеру, по некоторым сведениям, «даже среди бедняков было принято мыться в общественной бане, имевшейся почти в каждой деревне», а в других хрониках, со слов современников, говорится, что от крестьян дурно пахло. По мнению англичан, французские крестьяне жили хуже английских, питались плохо, не ели мяса, а во французских хрониках говорится, что они ели свинину и птицу на вертеле; им также были доступны яйца, соленая рыба, сыр, сало, горох, бобы, фрукты, овощи из своего огорода, ржаной хлеб, мед, сидр и пиво.

Крестьяне со средним достатком жили в одноэтажных домах с соломенной крышей и оштукатуренными стенами из смеси камней, соломы и глины. Окна в домах были редкостью. Их заменяли голландские «половинчатые» двери для доступа света и воздуха и вытяжки дыма. В некоторых домах имелся камин. Мебель в таких домах составляли кровать (обычно для всей семьи), стол на козлах, скамейки, буфет, шкаф, сундук. В хозяйстве имелись железные и оловянные кастрюли, глиняные кувшины и чашки, деревянные ведра и лохани для стирки.

Жизнь крестьян обычно была короткой, что обусловливалось повседневным тяжелым трудом и болезнями: дизентерией, туберкулезом, пневмонией, астмой, а также загадочной хворью — огнем святого Антония, — которая могла иссушить конечности «неким потаенным в организме огнем» и отделить их от тела. В настоящее время считают, что эта загадочная болезнь в одних случаях была рожей, а в других случаях — эрготизмом, вызванным спорыньей.

Однако в массе своей крестьяне влачили жалкую жизнь. В средневековом французском рассказе «Мерлен Мерло» крестьянин горестно восклицает: «Что станет со мной, трудящимся без отдыха? Вряд ли когда-нибудь мне посчастливится отдохнуть. Горек тот час, когда родится виллан. Вместе с ним рождается и страдание… Я жалок, как петух, вымокший под дождем, как собака, побитая палкой». Дети виллана были всегда голодны, а жена непрестанно ругала его за безденежье.

К крестьянам остальные категории граждан средневековья относились с презрением. В большинстве баллад и рассказов крестьянин немыт, небрит, жаден, хитер, подозрителен, агрессивен и к тому же еще и глуп, а душа виллана, как считали некоторые рассказчики, никогда не попадет в рай из-за ее смрадного запаха. В этих рассказах высмеиваются манеры и привычки виллана, его неспособность постоять за себя и даже его тощий карман. Рыцари считали крестьянина человеком с низменными наклонностями, не имеющим понятия о чести и добром имени и потому способным на плутовство и мошенничество. О крестьянах насмешливо говорили: «Ударь виллана, и он благословит тебя; благослови виллана, и он ударит тебя».

В рассказе «Все зло от вилланов» автор глубокомысленно рассуждает: «Скажите на милость, по какому праву виллан ест говядину?… А гуся? Это тревожит Бога. Он страдает от этого, да и я тоже. Жалки вилланы, которые едят жирного гуся. А могут ли они употреблять в пищу рыбу? Лучше пусть едят траву, солому и сено по воскресеньям, а по будням — горох. Вилланы должны работать без устали. А что происходит на самом деле? Некоторые вилланы ежедневно наедаются до отвала, пьют лучшие вина и щеголяют в роскошных одеждах. У таких вилланов немыслимые расходы, что подрывает устройство мироздания. Эти вилланы подрывают благосостояние государства. От вилланов одни несчастья. Разве должны они есть мясо? Пусть лучше вместе с коровами щиплют траву на пастбище и ходят на четвереньках…» Этот рассказ адресован знати и другим состоятельным людям. Но отвечало ли его содержание тому, что хотела услышать эта аудитория, или он представлял собой сатиру на ее отношение к бесправным, по существу, крестьянам?

Теоретически земледельцы были защищены от грабежей и насилия, однако практика с теорией не считалась. В хрониках рассказывается и о том, что разбойники беззастенчиво обирали крестьян, пытками заставляя их отдавать последние деньги. Некоторые священники говорили, что крестьяне постоянно работают на общество и заслуживают доброго к себе отношения, но в то же время советовали крестьянам быть терпеливыми и покорными.

В 1358 году положение крестьян стало критическим. Грабители угоняли скот, отбирали продовольствие и телеги для перевозки награбленного и даже инструмент и плужные лемехи для заточки оружия. Крестьяне продолжали платить налоги и собирать деньги на выкуп попавшего в плен сеньора. Сеньоры же даже не помышляли защищать крестьян от разбойников. Крестьяне также возмущались тем, что деньги, которые они собирали на нужды армии, знать расходовала «на беспутные развлечения», украшения и наряды, в результате чего французские рыцари уступили противнику в сражении при Креси и потерпели позорное поражение в битве при Пуатье. Кроме того, крестьян возмущало предательство рыцарей, оказавшихся в плену у разбойников. Те, кто не мог собрать выкуп, вступали на год-другой в отряды головорезов. Рыцарь становился разбойником. Жакерию породила не осознанная потребность в необходимых реформах, а ненависть крестьян к своим угнетателям.


Двадцать восьмого мая 1358 года жители деревни Сен-Ле на Уазе, поблизости от Санлиса, после вечерни собрались на кладбище. Они наперебой поносили рыцарей за попустительство в пленении короля и за их предосудительную бездейственность в избавлении монарха из неволи. «Рыцари, — говорили крестьяне, — годятся лишь для того, чтобы нас обирать. Они опозорили королевство, разоряют его, и потому их самих следует истребить».

После этого возбужденная толпа в сто человек, вооруженных палками и ножами, ворвалась в ближайшее поместье, убила рыцаря, его жену и детей и подожгла дом. Затем, по словам Фруассара, крестьяне ворвались в соседний замок, схватили рыцаря, привязали к столбу и у него на глазах изнасиловали его дочь и беременную жену, после чего со всеми покончили и наконец, как могли, разрушили замок. По другому источнику, в ту ночь были убиты четыре рыцаря и пять оруженосцев.

Вооруженное выступление крестьян из Сен-Ле переросло вскоре в восстание, к которому ежедневно присоединялись все новые люди, прихватывавшие с собой вилы, косы и топоры. Восставшие нападали на поместья и замки. Постепенно число восставших крестьян приблизилось к ста тысячам человек. Восстание охватило долину Уазы, Иль-де-Франс и ближайшие районы Шампани и Пикардии, включая владения де Куси. В епархиях Лана, Санлиса и Суасона были уничтожены более ста поместий и замков и более шестидесяти — вблизи Бове и Амьена.

Не в силах оказать сопротивление восставшим крестьянам, феодалы перебирались со своими семьями в города, чтобы укрыться от разъяренной толпы за крепостными стенами. Повстанцы продолжали грабить поместья, действуя «без сострадательности и жалости, как бешеные собаки». По словам Фруассара, «никогда еще среди христиан и даже среди сарацин не находилось столь жестоких людей, о которых до их злодейств и помыслить было нельзя, что они способны на самые страшные преступления».

В своей хронике Фруассар, в частности, повествует о страшной кончине рыцаря, которого повстанцы, прикончив, зажарили на вертеле на глазах жены и детей, после чего заставили женщину съесть кусок приготовленного жаркого, а затем убили ее. Далее в хронике рассказывается, как группа восставших крестьян, вторгнувшись в поместье одного феодала, унесла из птичника всех цыплят, в пруду выловила всех карпов, опустошила винные погреба, в саду сняла весь урожай и затем устроила пир. В районах, где священнослужителей ненавидели в той же мере, что и знатных людей, сельские священники, оставляя свои приходы, бежали в ближайший город.

Вождем повстанцев был Гийом Каль, выходец из Нормандии, смелый и решительный человек, набравшийся боевого опыта в сражениях с англичанами, и прирожденный оратор. Он сумел внести некоторую организованность в действия восставших крестьян, учредил военный совет и назначил командиров подразделений. Его люди сменили вилы, косы и топоры на мечи. Каль перенял у рыцарей боевой клич «Монжуа!» и ввел в своем войске знамена с геральдической лилией, давая понять, что крестьяне воюют с аристократами, а не против монарха.

Каль хотел заключить союз с городами против аристократов, чтобы объединить усилия недовольных положением в государстве. Как следует из «Хроник правления Иоанна II и Карла V», составленных монахом из Сен-Дени, буржуа отдельных северных городов были не прочь заключить союз с Калем. Жители Бове и Санлиса поддержали восставших, открыли им городские ворота и предоставили в их распоряжение продовольствие, а многие горожане присоединились к повстанцам. В Бове с согласия мэра и магистратов казнили нескольких высокородных людей, доставленных в город в качестве пленников. В Амьене нескольких феодалов приговорили к смерти заочно.

Но далеко не все буржуа поддерживали восставших. В Компьене муниципальные власти отказались выдать повстанцам аристократов, укрывшихся в городе, закрыли городские ворота и укрепили городскую стену. В нормандском Кане агитатор повстанцев с миниатюрным плугом на шляпе расхаживал по улицам города, призывая народ присоединиться к восставшим, но желающих не нашлось. Позже его убили три горожанина, которых он оскорбил.

И все же многие горожане поддерживали повстанцев. Согласно сохранившимся прошениям о помиловании, написанным после подавления смуты, их подателями являлись мясники, возчики, бочары, муниципальные служащие и даже священники, которые вместе с крестьянами участвовали в разбое и грабежах. В восстании принимали участие даже нетитулованные дворяне, но помогали ли они повстанцам по убеждению или использовали возможность обогатиться или влиться в ряды восставших их заставили чрезвычайные обстоятельства, сказать затруднительно. По крайней мере, рыцари, оруженосцы и городские и сельские чиновники, обвиненные в участии в смуте, утверждали, что примкнули к восставшим по принуждению, и это, возможно, было правдой, ибо повстанцам не хватало образованных лидеров.

Командиры повстанцев далеко не всегда управляли создавшимся положением. Так, в Вербери, когда командир одного повстанческого отряда возвращался из рейда с пленным оруженосцем, его окружила толпа, потребовавшая немедленно расправиться с пленным. «Побойтесь Бога, — уговаривал толпу командир. — Не идите на преступление. Не берите грех на душу». Для этого повстанца аристократ все еще оставался влиятельным человеком. Для него, но только не для толпы — оруженосцу отсекли голову.

Когда восстание набрало силу, повстанцы на вопрос о цели выступления отвечали, что хотят истребить всех аристократов до единого. Трудно сказать, действительно была ли такова цель повстанцев, однако аристократы, оказавшиеся в зоне восстания, опасаясь за свои жизни, обратились за помощью к феодалам Фландрии, Эно и Брабанта.

Марселю казалось, что Жакерия даст ему дополнительное оружие в развязанной им войне против аристократов, и он решил воспользоваться этим оружием, совершив пагубную ошибку, которая лишила его поддержки имущих классов. По подстрекательству Марселя отряд повстанцев, действовавший в предместьях Парижа под командованием двух столичных купцов, вторгся во владения советников короля — Робера де Лорри, Симона де Бюсси и Пьера д’Оргемона. Ворвавшись в замок Эрменонвиль, подаренный королем де Лорри, повстанцы выволокли Робера во двор и, поставив на колени, заставляли проклясть французских аристократов и принести клятву верности парижской общине.

Воодушевленный этим успехом, Марсель решил захватить семейство дофина, нашедшее убежище в Мо. По призыву Этьена Марселя парижане объединились с повстанцами, и 9 июня около девяти тысяч вооруженных людей подошли к воротам города. Целью отряда был захват хорошо укрепленной городской цитадели, известной как «Рынок Мо», где под охраной небольшого отряда рыцарей укрылись около трехсот знатных дам, включая жену, дочь и сестру дофина. Мэр Мо обещал дофину, что убережет его семью от всякой опасности, но когда повстанцы подошли к городу, он дрогнул и не стал противодействовать горожанам, когда те — то ли от страха, то ли из сочувствия — открыли повстанцам городские ворота, а на улицах установили пиршественные столы с едой и вином. Войдя в город, повстанцы огласили улицы дикими криками, в то время как дамы в крепости содрогались от ужаса.

Однако у дам отыскались защитники. В то время из Пруссии возвращались два прославленных рыцаря — капталь де Буш и Гастон Феб, граф де Фуа. Хотя один из них присягал на верность английскому, а другой — французскому королю, они были кузенами и, пользуясь перемирием между англичанами и французами, проводили время в Пруссии вместе. Узнав об опасности, которой подвергаются дамы в Мо, рыцари не смогли оставить женщин в беде, ведь совершать подвиги во имя прекрасных дам было у них в крови. Гастон Феб и де Буш, собрав отряд из ста двадцати человек, добрались до «Рынка Мо» в тот самый день, когда восставшие вошли в город. Крепость возвышалась на острове между искусственно прорытым каналом и Марной и соединялась с городом каменным мостом, перекинутым через реку.

Отряд де Буша и де Фуа из двадцати пяти конных рыцарей в тяжелом вооружении с серебристо-голубыми знаменами, украшенными изображением звезд, лилий и притаившихся львов, ворвался на заполненный повстанцами мост. Оказать сопротивление конным рыцарям на узком мосту было немыслимо, и повстанцы падали один за другим. Одни гибли от удара копьем или боевым топором, другие были смяты непомерной силой и тяжестью противника и нашли свой конец под копытами лошадей, третьи свалились в воду. Расправившись с повстанцами на подступах к «Рынку Мо», рыцари перенесли боевые действия в город, где продолжили кровавую бойню, истребляя повстанцев, как «диких животных», а затем пустились в погоню за теми, кто успел скрыться за городскими воротами.

В хрониках говорится, что рыцари уничтожили в Мо «несколько тысяч» повстанцев, чему поверить немыслимо, но несомненно одно: повстанцам был нанесен серьезный урон. Рыцари же потеряли всего несколько человек (одному стрела угодила в глаз). После боя рыцари разграбили и сожгли город. Дома и церкви подверглись полному разграблению, мэра повесили, многих горожан за пособничество повстанцам убили, немало людей сгорело в своих домах. Мо горел в течение двух недель, а позже за измену короне потерял статус автономной общины.

Воодушевленные успехом, французские рыцари продолжили бороться с повстанцами. Включился в эту борьбу и Карл Наваррский, выступив против восставших крестьян в Пикардии и в районе Бове. К этому его побудили сторонники, которые при встрече заявили ему: «Если восстание, поднятое крестьянами, не будет подавлено, они уничтожат аристократов и все разрушат». Карл не стал возражать, хорошо себе представляя, что сможет взойти на французский трон или, как минимум, расширить свое политическое влияние только при поддержке аристократов.

Собрав немалое войско, в которое вошел барон де Куси, Карл выступил против повстанцев, стоявших лагерем у Клермона под началом Гийома Каля. Каль благоразумно приказал своей армии, состоявшей из нескольких тысяч повстанцев, отступить к Парижу, где надеялся найти поддержку у радикально настроенных парижан, но повстанцы, пожелавшие дать бой неприятелю, отказались повиноваться. Тогда Каль разделил свое войско на традиционные три отряда, из которых два, со стрелками из лука и арбалетчиками впереди, заняли позицию за обозом, а третий, состоявший из шести сотен плохо вооруженных конников, остался в резерве.

Развернув знамена и оглашая воздух звуками труб, повстанцы приготовились к бою. Удивленный организованностью повстанцев, Карл решил уклониться от боя и действовать хитростью. Он пригласил Каля к себе под предлогом перемирия. Видно, прельщенный тем, что его пригласил король, да еще собравшийся разговаривать с ним на равных, Каль потерял всякую осторожность и явился в неприятельский лагерь один, без охраны. По приказу Карла Наваррского Каля тотчас схватили и надели на него кандалы.

Потеряв вождя, повстанцы утратили уверенность в своих силах и были разбиты войском Карла Наваррского. Деревни выдавали противнику скрывающихся у них беглецов. Продолжив военные действия, Карл уничтожил еще три тысячи восставших крестьян, включая триста человек, сожженных в монастыре, где они укрылись от неприятеля. Завершив разгром противника в Пикардии и в районе Бове, Карл Наваррский «короновал» Гийома Каля раскаленным треножником в «мужицкие короли», а затем обезглавил.

После того как повстанцы отступили на север к владениям де Куси, их истреблением занялся Ангерран, возглавив большой отряд рыцарей. По словам Фруассара, «молодой сир де Куси собрал немалое число рыцарей, которые расправлялись с повстанцами без всякого сострадания», а в «Нормандской хронике» отмечается, что Ангерран VII де Куси преследовал восставших крестьян в деревнях и вешал их на деревьях. В XIX веке ученый доминиканец отец Денифле писал, что «Ангерран VII, молодой сир де Куси, встал во главе большого отряда рыцарей и завершил уничтожение восставших крестьян на своей территории». А вскоре французские рыцари разгромили повстанцев, действовавших между Марной и Сеной. «Рыцари врывались в деревни, неизменно их поджигали и истребляли крестьян в домах, виноградниках, а сбежавших — в лесах и полях». К 24 июня 1358 года с Жакерией было покончено.

Жакерия — если не считать ее отголосков — длилась около месяца, причем половина этого срока пришлась на ликвидацию крестьянского выступления. Как только власти пришли в себя от внезапного потрясения, восстание было подавлено силой оружия, чему способствовали неуверенность восставших в собственных силах и отсутствие привычки противиться власть имущим. Однако, подавляя восстание, аристократы переусердствовали, уничтожив большое число крестьян и увеличив тем самым нехватку рабочих рук, в которых нуждались землевладельцы.


После разгрома Жакерии во Франции развернулась борьба за власть. К тому времени Марсель успел укрепить Париж за счет усиления и возведения новых фортификационных сооружений, и столица стала ключом для завоевания власти. Регент в Венсене, пригороде Парижа, советуясь с приближенными, прикидывал, как ему вернуться в столицу. Марсель, помышлявший только о том, как взять верх над дофином, собирался передать власть в Париже Карлу Наваррскому, а верткий, как угорь, Карл торговался с обеими сторонами, да еще поддерживал отношения с англичанами.

Чтобы исполнить свой замысел, Марсель пригласил в Париж Карла Наваррского и собрал парижан на собрание, на котором предложил выступить Карлу. Обратившись к горожанам, Карл заявил, что «давно бы стал королем Франции, будь его мать мужчиной». Часть парижан огласила воздух восторженным гомоном, но большинство промолчало, видимо не одобряя его притязаний на престол. Все же Карла избрали комендантом Парижа. Однако назначение это, одобренное народом, лишило Карла части знатных сторонников, не пожелавших «идти против аристократов». Возможно, именно в это время Ангерран VII де Куси порвал с Карлом Наваррским, ибо вскоре он примкнул к другой партии.

Тем временем положение Этьена Марселя значительно пошатнулось. Его потворство повстанцам вызвало недовольство состоятельных буржуа, не желавших мириться с разрухой в стране и расстройством торговли. Им была нужна твердая власть, и они стали склоняться к мысли, что эту власть в государстве может установить только регент. Париж распался на несколько группировок: одна поддерживала Этьена Марселя, другая Карла Наваррского, третья — регента. В создавшемся положении Марсель решил, что ему необходима военная поддержка извне. 22 июля Марсель позволил Карлу Наваррскому ввести в город отряд англичан. Возмущенные парижане, вооружившись, напали на иноземцев и вынудили тех укрыться в Лувре. Состоятельные буржуа опасались, что если добровольно не пустить в Париж регента, он возьмет город силой оружия, и массовых репрессий не избежать. Не в силах заставить Марселя по доброй воле сдать город дофину, буржуа решили прибегнуть к правилу: «лучше убить, чем быть убитым» и стали распускать в городе слухи о вероломстве Марселя, чему при царившей в Париже неразберихе легко было поверить.

Тридцать первого июля Марсель вместе со своими людьми появился у городских ворот Сен-Дени и приказал страже передать ключи от ворот рыцарям Карла Наваррского. Стражники отказались, обвинив Марселя в предательстве. Засверкало оружие, а Жан Майяр, торговец мануфактурой, развернул королевское знамя, вскочил на лошадь и, выкрикнув боевой клич «Монжуа Сен-Дени!», поднял тревогу. Толпа запрудила улицы, загудели колокола. Тогда Марсель направился к воротам Сент-Антуан, где снова потребовал передать ключи от ворот рыцарям Карла Наваррского и вновь получил отказ. Командир стражников Пьер Дезессар был непреклонен. Завязалась рукопашная схватка, в которой численный перевес оказался на стороне стражников, и Марсель и двое его сторонников были убиты.

В тот же день многие сподвижники Этьена Марселя пали от рук толпы. Карл Наваррский бежал из города в Сен-Дени, в Париже взяла верх роялистская группировка, и 2 августа 1358 года парижане открыли городские ворота регенту. Регент помиловал всех парижан, за исключением активных сторонников Этьена Марселя и Карла Наваррского, часть которых предали смерти, а часть выслали из Парижа, конфисковав собственность тех и других в пользу сподвижников регента. 10 августа регент издал указ о всеобщей амнистии и призвал как аристократов, так и крестьян примириться друг с другом и вернуться к мирному землепашеству. После смерти Марселя движению за реформы пришел конец. После Артевельде и Риенци Марсель стал третьим лидером буржуа, погибшим от рук своих же сторонников.

В XIV веке французы не были готовы к тому, чтобы ограничить монархию. Во всех своих бедах — произволе властей, высоких налогах, обесценивании денег, бандитизме и грабежах — простые люди обвиняли королевских советников и трусливых аристократов, но только не короля, храбро сражавшегося с противником в битве при Пуатье. Но быстрых изменений в лучшую сторону в политической жизни Франции не предвиделось. Право Генеральных Штатов собираться по собственному почину было утрачено, как и большинство положений Великого ордонанса. Франция стала медленно продвигаться к установлению абсолютной монархии.


Хотя регент въехал в Париж, во власти он чувствовал себя неуверенно. Карл Наваррский, обосновавшийся в Сен-Дени, объявил о неповиновении регенту и возобновил переговоры с английским королем. Разбойничьи отряды, состоявшие из наваррцев и англичан, продолжали грабить, сжигать деревни, осаждать замки. Согласно хронике, «молодой сир де Куси тщательно охранял свои земли, в чем ему помогали два доблестных рыцаря». Одним из них был Матье де Руа, захвативший однажды в плен около трехсот англичан, другим — де Роберсар, «могучий и храбрый рыцарь, которого боялись и наваррцы, и англичане, ибо он не единожды одерживал верх над ними». Сам Ангерран VII де Куси отличился в то время тем, что разрушил замок епископа Лана Робера Лекока, который склонялся к союзу с Карлом Наваррским. Ангерран VII держал разбойников в страхе, хотя тем все-таки удалось захватить находившийся по соседству с землями де Куси замок графа де Русси, что «вызвало голод в округе». Вдобавок одной этой округой голод не ограничился и стал распространяться по всей стране.

ГЛАВА 8 ЗАЛОЖНИК В АНГЛИИ

Условия мирного договора между англичанами и французами так и не удалось согласовать, ибо Эдуард постоянно увеличивал свои притязания. Наконец в марте 1359 года, когда срок перемирия между Францией и Англией истекал, Иоанн II согласился за свое освобождение из неволи передать англичанам земли от Пиренеев до Кале и заплатить, хотя и в рассрочку, неслыханно крупный выкуп в размере четырех миллионов экю. Для гарантии выполнения французами условий мирного договора предусматривалось, что французы передадут англичанам сорок знатных заложников (в число которых должен был войти и Ангерран VII де Куси). В случае уклонения от передачи англичанам французских земель, перечисленных в договоре, Эдуард оставил за собой право ввести во Францию армию, содержание которой возлагалось на французского короля.

Условия мирного договора возмутили французов, да и дофин вместе со своими советниками был поражен сговорчивостью французского короля. Оказавшись перед неприятной альтернативой признать условия мирного договора или ввязаться в новую войну с англичанами, дофин созвал Генеральные Штаты, обратившись к общинам с просьбой прислать «наиболее ответственных и мудрых людей».

Далеко не всем делегатам удалось приехать в Париж, избежав встречи с разбойниками, верховодившими на дорогах. Когда текст мирного договора, подписанного Иоанном II, зачитали на заседании собрания, делегаты пришли к единому мнению, решив, что договор с Англией унизителен для французов, и потому лучше вернуться к военным действиям.

Эдуард III обвинил Францию, отказавшуюся признать договор с англичанами, в вероломстве и начал собирать экспедиционные силы, на что ушло целое лето. В результате он набрал тысячу сто кораблей, взявших на борт более одиннадцати тысяч солдат, около трех тысяч верховых и тягловых лошадей и необходимое снаряжение: оружие и доспехи, телеги, палатки, полевые кузни, шанцевый инструмент, продовольствие и вино. Не забыли англичане и о кожаных лодках для ловли рыбы, охотничьих собаках и ловчих птицах.

Эдуард с четырьмя старшими сыновьями отплыл во Францию лишь в конце октября. Близилась зима — не лучшее время для ведения боевых действий вдали от дома, но у англичан не территории Франции было немало опорных пунктов с сильными гарнизонами, что придавало Эдуарду уверенность в скорой победе. К тому же в его рядах находились превосходные рыцари: Джон Чандос, Ноллис, Уолтер Манни, Хью Калвли, капталь де Буш, не говоря уже о принце Уэльском, прославленном Черном принце. Вдохновляли Эдуарда и ранее одержанные победы над неприятелем, принесшие англичанам немалые выгоды и достаток. По словам хрониста Уолсингема, «в то время вряд ли у какой англичанки не было вещей, привезенных из Франции: одежды, мехов, постельного белья, серебряной посуды».

К тому времени англичане преуспели не только на суше, но и на море. Еще в августе 1350 года англичане разбили испанский флот. Сам король Эдуард тогда находился на борту кога «Томас». Как свидетельствует Фруассар, король в тот день пребывал в превосходном расположении духа. В черном бархатном камзоле и шляпе из бобрового меха, которая ему весьма шла, он восседал на носу корабля и живо беседовал с приближенными. Затем он повелел менестрелям исполнить немецкий танец, введенный в Англии Джоном Чандосом, после чего повелел танцевать и самому Чандосу. Все это время Эдуард поглядывал на устроившегося на мачте впередсмотрящего, ожидая от него сообщения о появлении на горизонте испанских судов. После того как англичане разбили испанский флот, Эдуард присвоил себе титул «владыка моря».

В 1359 году англичане, после высадки на время обосновавшиеся в Кале, направились в Реймс, где Эдуард собирался короноваться на французский престол. Чтобы в пути было легче прокормить армию, Эдуард разбил ее на три части, и каждая направилась в Реймс по отдельной дороге. Но это не помогло: Пикардию истощили постоянные войны. Продовольствия и фуража не хватало. К тому же зарядили дожди. Дороги разбило, и армия проходила за день всего три лиги. Однако худшим Эдуард считал то, что французы уклоняются от решительного сражения, укрываясь в замках и городах, способных выдержать длительную осаду.

Придерживаться подобного образа действий французов заставляли груз поражений и отсутствие реальной возможности одолеть неприятеля. Да и сам регент трезво оценивал ситуацию и не искал славы на поле битвы. В августе положение регента немного улучшилось, ибо Карл Наваррский порвал отношения с Эдуардом и пообещал стать «надежным другом королю Франции, регенту и всему королевству». Однако в итоге Карл, казалось всосавший любовь к интригам с молоком матери, уже через несколько месяцев стал вынашивать новый план борьбы с регентом.

Эдуард подошел к Реймсу в начале декабря. Он полагал, что его беспрепятственно пустят в город, но ошибся в своих предположениях. Узнав о выступлении англичан, жители Реймса укрепили крепостные стены и городские ворота, а вокруг города уничтожили все постройки, которые могли пригодиться противнику. Наконец они подожгли монастырь Сен-Тьерри, в котором Эдуард собирался разместить свою ставку. Монастырь сгорел у него на глазах. Англичане приступили к осаде Реймса, но, не добившись успеха за сорок дней, осаду с города сняли из-за нехватки продуктов питания и ударивших холодов. После этого англичане повернули на юг и вторглись в Бургундию. В этой богатой провинции было чем поживиться, и англичане грабили местных жителей, пока Эдуард благосклонно не согласился прекратить разграбление за двести тысяч мутондоров, которые ему выплатил герцог Бургундский.

В марте Эдуард пошел на Париж, но в это время ему доложили, что многочисленный французский отряд неожиданно высадился в Уинчесли, приморском английском городе. Французы предприняли этот рейд, чтобы вынудить англичан вернуться домой и защищать свою территорию. При удаче французы даже намеревались освободить из плена своего короля. Этот отряд был сформирован крупными французскими городами и состоял из двух тысяч рыцарей, лучников и пеших солдат из Пикардии и Нормандии. Поначалу его возглавляли три человека (так, парижанами командовал Пьер Дезессар, руководивший расправой над Этьеном Марселем), но они друг с другом не ладили. В конце концов отряд единолично возглавил Ангерран Рангуа из Аббевиля, известный своей доблестью и неукротимым характером.

Слухи о попытке французов освободить своего короля возникли еще до их высадки в Уинчесли, и англичане 1 марта перевезли Иоанна II из Линкольншира в замок неподалеку от Лондона, а затем — в Тауэр. Пятнадцатого марта, сразу же после высадки, французы без труда захватили Уинчесли, но не сделали даже попытки основать там опорный пункт, а занялись разбоем и грабежом. Затем они захватили соседний Рай, разграбили этот город, после чего отбили нападение англичан, сумевших набрать отряд из тысячи двухсот человек, вернулись на свои корабли и отплыли назад во Францию. Рейд французов, продолжавшийся сорок восемь часов, не принес им никаких выгод, посеяв лишь недолгую панику среди англичан и заставив их осознать, что французам также по силам переправиться через Английский канал, вторгнуться во вражескую страну и действовать на ее территории с тем же неистовством, что и сами англичане во Франции.

Окружив Париж в начале апреля, англичане через герольдов вызвали французов на битву, однако дофин, уверенный в неприступности укрепленных Этьеном Марселем крепостных стен, на этот вызов не ответил. Пробыв под Парижем неделю и разорив предместья столицы, Эдуард направился к Шартру. Тем временем папские легаты по-прежнему не оставляли попыток склонить противников к мирным переговорам, но им постоянно препятствовал Эдуард, не соглашавшийся на уступки. Наконец сам дофин послал к Эдуарду посольство с предложением заключить мир на условиях, согласованных с англичанами в 1358 году — до того, как Эдуард выдвинул непомерные требования. Герцог Ланкастерский посоветовал английскому королю принять эти условия, ибо в противном случае «Эдуард может воевать всю жизнь и однажды потеряет все, что за двадцать лет приобрел».

Герцога Ланкастерского поддержала стихия. Когда в понедельник 13 апреля англичане разбивали лагерь вблизи Шартра, на войско налетел ураган с ледяным ливнем и градом столь огромной величины, что градины поражали насмерть и людей, и животных. За полчаса армия Эдуарда понесла такие потери, которые немыслимо понести за то же время в сражении. Черный понедельник 13 апреля обнажил все недостатки английской армии: ее уязвимость, неумение навязать противнику решающее сражение, неспособность взять большой, хорошо укрепленный город, непонимание того факта, что грабительскими рейдами по территории Франции завоевать страну полностью невозможно.

Поддавшись предостережению свыше (так был воспринят грозный разгул стихии) и прислушавшись к совету Ланкастера, Эдуард согласился заключить с французами мир на новых условиях. Стороны встретились в Бретиньи, деревне близ Шартра, и, подписав мирный договор, опрометчиво посчитали, что длившаяся более двух десятилетий война наконец завершилась.

Подписанный 8 мая 1360 года в Бретиньи договор содержал тридцать девять статей, в которых прежние территориальные требования Эдуарда были урезаны, а выкуп за Иоанна II сокращен до трех миллионов экю. И все же по этому мирному договору под владычество английской короны переходила огромная территория французского королевства — около трети всей Франции: Гиень и район Кале, а также земли, города, порты и замки между Луарой и Пиренеями. В свою очередь Эдуард отказался от притязаний на французский престол. Для гарантий выполнения французами мирного договора документ обязывал французов передать англичанам сорок знатных заложников, в число которых вошел Ангерран VII де Куси. Он был владельцем самого большого замка в Северной Франции, и считалось, что условия мирного договора будут скорее соблюдены, если такие люди, как де Куси, станут заложниками.

В группу заложников входили два сына короля — Людовик и Иоанн (будущие герцоги Анжуйский и Беррийский), его брат герцог Орлеанский и родственник дофина Людовик II, герцог де Бурбон, а также графы д’Артуа, д’Э, де Лонгвиль, д’Алансон, де Блуа, де Сен-Поль, д’Аркур, де Гранпре, де Брен и другие знатные люди, включая Матье де Руа, бывшего опекуна де Куси. Согласно договору, англичанам следовало перевезти Иоанна в Кале, где он должен пребывать до тех пор, пока французы не внесут в счет выкупа за своего короля первый взнос в размере шестисот тысяч экю и не произведут предварительную передачу английской короне французских земель, перечисленных в договоре. По выполнении этих действий англичане, по договору, обязывались освободить Иоанна вместе с другими десятью пленниками взамен на сорок платежеспособных заложников из представителей французского третьего сословия: четырех заложников из Парижа и по два из других восемнадцати городов. После этого французам предписывалось полностью передать англичанам власть во всех землях, перечисленных в договоре, и выплатить по частям в шесть приемов остаток выкупа за короля: по четыреста тысяч экю через каждые шесть месяцев. Англичане, в свою очередь, были обязаны после каждого поступления денег отпускать пятую часть находившихся у них французских заложников.

По словам анонимного автора «Хроник первых четырех Валуа», «французы слишком уступчиво согласились на мир с англичанами», а сам договор Бретиньи «пошел во вред французскому королевству». Автор сетовал: «Могучие крепости достались англичанам без боя». Однако стоит заметить, что условия мирного договора диктовались необходимостью выкупить короля.

Война с англичанами завершилась, но французов продолжали терроризировать отряды разбойников. В приложении к мирному договору Эдуард запретил под страхом сурового наказания любые агрессивные действия английских солдат против мирного французского населения, но на практике этот запрет не был подкреплен репрессивными мерами против разбойников. И, как следствие, за счет наемников, оказавшихся не у дел, количество разбойничьих отрядов росло, а их численность увеличивалась.

После подписания мирного договора французы стали собирать деньги на выкуп своего короля. Многие города, графства и отдельные владетельные сеньоры вносили посильную лепту. Так, де Куси внесли в общий фонд двадцать семь тысяч пятьсот франков. В Париже и в прилегающих к столице районах ввели налог с оборота, равнявшийся 12 пенсам с фунта, который стали взимать со знатных людей, священников и «со всех, способных платить». Затем из фискальных соображений во Францию сроком на двадцать лет разрешили вернуться евреям, которые при въезде в страну были обязаны заплатить двадцать флоринов, а затем платить ежегодно по семь флоринов.

Да и сам Иоанн для освобождения из неволи старался раздобыть денег: за шестьсот тысяч флоринов он продал свою одиннадцатилетнюю дочь Изабеллу в жены девятилетнему отпрыску миланской семьи Висконти. Сделка французского короля с итальянским тираном Галеаццо Висконти, отцом жениха, явилась таким же невероятным событием, как и поражение французов в битве при Пуатье. Висконти согласился оплатить половину стоимости принцессы деньгами, а за вторую половину расплатиться землей. Бракосочетание намечалось в июле, сразу же, как было заведено, после помолвки, но его отложили из-за болезни принцессы.

В то время в Ломбардии и Савойе возобновилась чума, и семейство Висконти на лето переехало за город, ибо в Милане люди умирали во множестве. Как только болезнь пошла на убыль, Висконти возвратились в Милан и стали готовиться к свадьбе, заказав пышные одеяния и роскошные украшения. Поправившуюся принцессу через Савойю (что было связано с риском) привезли к жениху в Милан, и в середине октября состоялась свадьба — празднество, продолжавшееся три дня, на котором побывали тысячи приглашенных. Роскошное празднество, устроенное Висконти (оплаченное подданными этой семьи), лишь подчеркнуло унижение Франции. «Кто мог предположить, — писал Маттео Виллани, — что французский король дойдет до такой скудности своего материального положения и унизится до того, что станет продавать собственную дочь?». По мнению Виллани, на судьбу Изабеллы, дочери французского короля, повлияли «изъяны в отношениях между людьми».

Тем временем Иоанн прибыл в Кале, где с июля находился под наблюдением англичан вместе со своим младшим сыном Филиппом, получившим прозвище Смелый. Это прозвище будущий герцог Бургундский получил на пиру, устроенном королем Эдуардом для пленников, захваченных в битве при Пуатье. Во время пира молодой принц внезапно и резко поднялся из-за стола и ударил дворецкого, закричав: «Где ты научился прислуживать своему королю, прежде чем королю Франции, когда они за одним столом?» «Поистине, принц, — ответствовал Эдуард, — ты — Филипп Смелый». В 1361 году, когда умер Филипп Руврский, Иоанн передал Бургундское герцогство своему младшему сыну, которому предстояло превратить это герцогство в роковое наследство.

Двадцать четвертого октября 1360 года первый взнос в размере четырехсот тысяч фунтов в счет выкупа Иоанна, собранный преимущественно на севере Франции, был передан англичанам в Кале. Этот первый взнос был меньше ранее установленного, но тем не менее удовлетворил англичан, и в Кале была подписана новая редакция мирного договора, ненамного отличавшаяся от текста, подписанного англичанами и французами в Бретиньи. Эту новую редакцию договора подписал и Ангерран VII де Куси как один из главных заложников, передававшихся англичанам. В Кале Эдуард с Иоанном взаимно пообещали соблюдать условия мирного договора, после чего расстались, и Иоанн после четырехлетнего пребывания в плену возвратился в разоренную Францию.

Тридцатого октября, через четыре дня после освобождения Иоанна, партия французских заложников под охраной Эдуарда и его сыновей отплыла в Англию. Некоторым заложникам предстояло провести на чужбине десять лет, некоторым — два-три года, а прочим вернуться на родину было не суждено — они умерли в Англии. Совсем иным и самым неожиданным образом сложилась судьба Ангеррана VII — он стал зятем английского короля.

Вместе с Ангерраном (возможно, даже на том же судне) направлялся в Англию молодой буржуа из Валансьена, города в Эно, собиравшийся представить написанный им отчет о битве при Пуатье королеве Филиппе, своей землячке, и надеявшийся тем самым добиться ее покровительства. Молодого человека (двадцати двух-двадцати трех лет от роду) звали Жан Фруассар. Он добился благорасположения королевы и с ее одобрения стал собирать материал для хроники — произведения, которое в конце концов и написал, став Геродотом своего времени. Фруассар воспевал рыцарство и считал, что славные подвиги, совершенные рыцарями во время войны между англичанами и французами, должны быть скрупулезно описаны, а описания эти оставлены в наследство потомкам. Правда, в описании Фруассара рыцари не только благородные, добропорядочные и храбрые люди, но и алчные и жестокие. А вот к вилланам, по мнению Вальтера Скотта, Фруассар отнесся недружелюбно, что объяснялось условиями написания хроники. И все же в своем труде Фруассар наиболее полно и живо отразил политические и общественные события своего времени.

Среди людей, сопровождавших в Англию французских заложников, находился и великий английский поэт Джеффри Чосер. Ровесник Ангеррана VII, двадцатилетний Чосер принимал участие в боевых действиях англичан против французов, входя в свиту второго сына английского короля — Лайонела, герцога Кларенса. Близ Реймса Чосер попал в плен к французам и был выкуплен Эдуардом за 16 фунтов (для сравнения, рядового лучника выкупали за 2 фунта, а лорду Эндрю Латтералю за его павшую лошадь заплатили 6 фунтов, 13 шиллингов и 4 пенса). Чосер, скорее всего, возвращался в Англию в составе свиты герцога Кларенса.

Ангерран VII де Куси мог познакомиться с Фруассаром и Чосером во время своего путешествия из Франции в Англию, но в дошедших до нас источниках об этом не говорится ни слова. Однако некоторое время спустя, уже в Англии, Фруассар, стремившийся завести знакомство со всеми, кто своими знаниями мог бы ему помочь в написании исторического труда, на одном празднестве при дворе английского короля обратил внимание на блестящего молодого человека по имени Ангерран де Куси, ставшего впоследствии его покровителем. В своей хронике Фруассар пишет: «На этом празднестве особый блеск танцам и пению придавал юный сеньор де Куси. Он находился в большом фаворе и у французов, и у англичан, ибо что бы ни затевал, то все делал хорошо и с изяществом, а своими приятными манерами всех очаровывал».


В средневековье делом жизни молодого рыцаря считались подвиги во славу Марса и Венеры. «Если ты хорошо владеешь оружием, — говорит бог любви в „Романе о Розе“, — тебя будут любить во сто крат сильнее. Если ты обладаешь хорошим голосом, никогда не отказывайся петь, поскольку хорошее пение дарует удовольствие». Согласно тому же роману, рыцарю надлежало содержать в чистоте зубы, руки и ногти, аккуратно причесывать волосы, но не пользоваться румянами, которые не к лицу даже женщинам. Рыцарю надлежало также опрятно и модно одеваться и носить обувь в обтяжку, чтобы «простые люди удивлялись тому, как она налезает на ноги».

Следовал ли Ангерран VII этим советам, сказать затруднительно, ибо его прижизненного портрета не существует, поскольку в те времена рисовали портреты только членов королевских семей или в редких случаях — других известных людей, подобных полководцу Бертрану Дюгеклену. О внешности Ангеррана VII известно лишь то, что он был высоким и сильным — так он предстает в описании его последнего боя, когда он сражался сразу с несколькими врагами. Правда, существует и портрет Ангеррана, но он написан спустя двести лет после кончины рыцаря. На этом портрете Ангерран изображен в зрелом возрасте и кажется высокомерным и властным. Но так как портрет был заказан основанным Ангерраном целестинским монастырем, художнику могли высказать пожелания, каким хотят видеть своего отца-основателя; внешний вид Ангеррана, скорее всего, творческая фантазия живописца.

Однако, если судить по тому, что юный сеньор де Куси, по словам Фруассара, «придавал особый блеск танцам и пению, а своими приятными манерами всех очаровывал», то вполне возможно увидеть юного Ангеррана в оруженосце из «Кентерберийских рассказов» Чосера. Конечно, нельзя с уверенностью сказать, что Чосер, постоянно общавшийся с рыцарями и оруженосцами при дворе английского короля, имел в виду именно Ангеррана, когда в прологе своего сочинения описывал сквайра. Тем не менее, как представляется, сходство есть.

Сквайр был веселый влюбчивый юнец
Лет двадцати, кудрявый и румяный.
Хоть молод был, он видел смерть и раны:
Высок и строен, ловок, крепок, смел,
Он уж не раз ходил в чужой предел…
Весь день играл на флейте он и пел,
Изрядно песни складывать умел,
Умел читать он, рисовать, писать,
На копьях биться, ловко танцевать.
Он ярок, свеж был, как листок весенний…
Всю ночь, томясь, он не смыкал очей
И меньше спал, чем в мае соловей.

Французские высокопоставленные заложники даже придали дополнительный блеск двору английского короля. Они жили за свой счет в окружении свиты и многочисленных слуг. Так, у герцога Орлеанского имелось шестнадцать слуг, а свита его превышала шестьдесят человек. Эти заложники весело проводили время: охотились, танцевали, ухаживали за дамами. Французы и англичане взаимно хорошо обращались с заложниками, хотя равно стремились получить за них большой выкуп — в отличие от германцев, державших своих пленников в кандалах.

Ангерран VII не чувствовал себя чужим за границей. Еще недавно де Куси владели в Англии большим участком земли, полученным в наследство от прабабушки Ангеррана Кэтрин де Балиоль, но конфискованным во время войны Эдуардом и пожалованным им человеку, взявшему в плен шотландского короля Давида II.

У англичан и французов была схожая культура, а знатные люди говорили на одном языке, что было следствием норманнского завоевания Англии. Правда, примерно в то время, когда Ангерран вместе с другими заложниками прибыл на поселение в Англию, французский язык стал постепенно уступать место национальному языку — английскому. Но еще перед разгулом чумы на французском разговаривала английская знать, этот язык был рабочим в парламенте и судах. На французском даже преподавали в школе, правда, к негодованию местных буржуа, полагавших, что такое преподавание «уничижает родной язык, что немыслимо в других странах». Но когда многие церковники, преподававшие на французском, умерли во время чумы, в школе стали преподавать на английском, что «принесло и пользу, и вред», как считал хронист Иоанн Тревизский. «Школьники стали быстрее обучаться грамматике, — писал он, — но, не зная французского языка, пересекавшие море люди, оказавшись на континенте, испытывали определенные неудобства».

В связи со своим островным положением и более ранним развитием парламентаризма, англичане были сплоченнее французов и обладали большим чувством национального достоинства, которое усиливалось растущим неприятием папства. Военные победы, присоединение к стране новых земель, пленение двух королей — французского и шотландского — затмили прежние неудачи, связанные с уступками Вильгельму Завоевателю. Но все же последствия войны с Францией еще терзали страну.

Преуспев в разбое на территории Франции, некоторые оказавшиеся не у дел англичане, вернувшись домой, стали объединяться в разбойничьи отряды, чтобы заняться освоенным прибыльным ремеслом. Эти отряды пополнялись местными людьми вне закона. Разбойники грабили путешественников, облагали данью деревни, брали пленников с целью выкупа. В 1362 году английский парламент законодательным актом обязал судебные органы собирать сведения «обо всех, кто занимался разбоем на континенте, а вернувшись в Англию, стал бродяжничать, а не обратился к ранее привычным трудам».

Весной 1361 года, двенадцать лет спустя после окончания «великого мора», в Англии и во Франции опять произошли вспышки чумы. Но еще в сентябре 1360 года одной из первых жертв страшной болезни стала вторая жена Иоанна, французская королева. Pestis Secunda («вторую чуму») иногда называли «мором детей», ибо болезнь преимущественно поражала людей юного возраста, не имевших иммунитета, приобретаемого после перенесения инфекционной болезни; в основном, согласно философу Иоанну Редингскому, это были лица мужского пола. Гибель молодежи во время «второй чумы» остановила естественный прирост населения. Согласно средневековой хронике, женщины, интуитивно стремясь произвести на свет отпрысков, сами искали свиданий с мужчинами и, не стесняясь, вступали в связь даже с низшими по социальному положению.

В связи с тем, что во время «второй чумы» ее легочная форма отсутствовала (или проявлялась лишь в редких случаях), смертность от чумы была ниже, чем во время ее первого проявления. И все же в Париже ежедневно умирали от семидесяти до восьмидесяти человек, а в Аржантее, городе на Уазе близ ее впадения в Сену, из тысячи семисот семей остались в живых лишь пятьдесят. Во Франции в наибольшей степени от чумы пострадали Пикардия и Фландрия.

Хотя смертность во время «второй чумы» была меньше, чем при «великом море», это второе проявление смертельной болезни привело к страху и неуверенности в будущем. Люди боялись, что чума может вернуться в любое время, как, к примеру, отряд беспощадных разбойников. Во второй половине XIV столетия чувство безвыходности стало господствующим, и появились пророчества о грядущем Апокалипсисе.

Наиболее известным из пророков конца света стал Жан де ла Роктайяд, францисканский монах, заключенный в тюрьму в Авиньоне за наставления, в которых он обвинял в развращенности и продажности прелатов и знать. Подобно Жану де Венету, Роктайяд симпатизировал простому народу и порицал власть имущих. В своем труде, написанном в камере, Роктайяд предсказал, что во Франции, как и во всем христианском мире, возникнут неисчислимые бедствия: сначала будет господствовать тирания, затем народ поднимется против власти, которую «безжалостно покарают»; многие женщины овдовеют и лишатся достатка; в земли латинов вторгнутся татары и сарацины; правители объединятся с народом, чтобы отобрать у священнослужителей, погрязших в разврате и роскоши, их огромную собственность; знать лишится своих многочисленных привилегий; явится Антихрист и будет распространять свое пагубное учение; ураганы, наводнения и чума уничтожат большинство человечества, чтобы подготовить путь к обновлению.

Как большинство средневековых провидцев, Роктайяд полагал, что мировая разруха станет прелюдией к лучшему, справедливому миру. Он считал, что папа станет реформатором церкви, очищенной от скверны нуждой и страданиями, а также предполагал, что французского короля — вопреки всяким правилам — изберут императором Священной Римской империи и он станет самым рассудительным и справедливым правителем с начала времен. Вместе с папой этот монарх изгонит сарацин и татар из Европы, обратит в христианство всех евреев, мусульман и язычников, искоренит ересь и установит всеобщий мир, который станет господствовать на земле до Судного дня и конца времен.


«Вторая чума» поразила и некоторых французских заложников. Так, ее жертвой стал граф Ги де Сен-Поль, «благочестивый и добродетельный рыцарь, милосердный к бедным и обездоленным», питавший отвращение к продажности мира и вожделению и выступавший за святость брака. Умер от чумы и герцог Ланкастерский, по-видимому самый богатый человек в Англии. Он оставил свой титул и состояние Иоанну Гентскому, третьему сыну короля Эдуарда.

В 1357 году, спустя восемь лет после окончания «великого мора», в Лондоне все еще проживало лишь две трети прежнего населения, и санитария в городе не улучшилась. Горожане опорожняли ночные горшки на улицу, а пищевые отходы и мусор зачастую выбрасывали в окно, ленясь дойти до сточной канавы. Помещения, в которых содержался домашний скот, утопали в навозе. Указа городских властей о запрете загрязнения улиц горожане, как правило, не придерживались. Положение изменилось к лучшему только тогда, когда городские власти организовали работу наемных мусорщиков.

Перспективы французских заложников в Англии не были радужными. Их возвращение на родину зависело от регулярности и полноты поступлений в Англию платежей в счет выкупа Иоанна. Однако уже первый платеж был меньше оговоренного договором. Сбор денег осложнялся новой вспышкой чумы и разорением страны разбойничьими отрядами. Так, в бургундском городе Буксо, как упомянуто в королевском указе 1361 года, «из-за вспышки „второй чумы“ и набегов разбойников уцелела лишь пятая часть населения, и потому, если заставить оставшихся в живых горожан платить налоги, как прежде, им придется покинуть город и жить подаянием». Поэтому им было предписано платить лишь один налог в год вместо обычных двух.

Пострадали и церкви, на что приходские священники постоянно жаловались епископам. Свечи в церквях в большинстве своем не горели, потому что по храмам гулял ветер из-за выбитых стекол в окнах, крыши текли, дождь заливал алтарь, денег на ремонт не было. Аббаты и аббатисы с трудом выискивали средства к существованию. Прелаты были вынуждены передвигаться пешком (к чему они не привыкли) и не в окружении свиты, а в сопровождении лишь одного слуги. Университеты также испытывали не лучшие времена, теряя большое число студентов, не имевших возможности вносить плату за обучение. В университете города Монпелье число студентов сократилось с тысячи до двухсот.

Петрарка, посланный Галеаццо Висконти поздравить Иоанна II с освобождением, был потрясен, увидев Францию «в ужасных развалинах». Хотя Петрарка имел склонность преувеличивать изъяны и недостатки окружавшего его мира, стоит принять во внимание его описание французской действительности, какой он увидел ее в январе 1361 года. «Повсюду безлюдные, ранее заселенные благоденствующие места; куда ни погляди — опустошение и убогость, всюду невозделанные поля, везде разрушенные дома, за исключением городов, окруженных крепостными стенами, на каждом шагу губительные следы вторжения англичан, кровоточащие шрамы от ударов их нещадных мечей». Тот же Петрарка писал: «В Париже, уронившем себя в глазах всей Европы, даже Сена течет медленно, не спеша, словно пришла в уныние и оплакивает горькую судьбу Франции».

Петрарка от имени Галеаццо преподнес французскому королю два кольца — одно с большим рубином в подарок и другое, ранее принадлежавшее самому Иоанну, которое сняли с его руки во время битвы при Пуатье и которое Галеаццо каким-то образом выкупил. Вручив Иоанну кольца, Петрарка прочел при этом присутствовавшим выдержку из библейского текста, посвященную возвращению Манассии из Вавилона, сопроводив свое чтение комментарием об изменчивости Фортуны. По словам Петрарки, король и дофин слушали его с большим интересом, и он чувствовал, что его рассуждения о Фортуне особенно заинтересовали дофина, «молодого человека недюжинного ума».

Незадолго до этого дофина постигло личное горе. В октябре 1360 года в течение двух недель умерли его единственные дети, малолетние дочери Иоанна и Бонна. Возможно, они умерли от чумы, но это доподлинно неизвестно. После того дофин и сам заболел, в результате чего у него выпали почти все волосы, а сам он «высох, как палка». Симптомы указывали на отравление мышьяком, и стали распространяться слухи, что дофина отравили по указке Карла Наваррского. Еще в апреле 1359 года, когда англичане подошли к Реймсу, Карл, опасаясь, что королем Франции может стать Эдуард, замыслил взойти на престол. По разработанному им плану, вооруженным отрядам надлежало войти в Париж, захватить Лувр, убить дофина и членов его Совета, а затем занять в столице ключевые позиции. Но этот заговор, как и многие другие замыслы Карла Наваррского, не удался, а узнавший о заговоре дофин прервал с Карлом все отношения, и последнему осталось, как обычно, плести новые, не приносившие ему успеха интриги.

Судьба французских заложников зависела не только от выкупа Иоанна, но и от передачи англичанам земель в соответствии с заключенным в Бретиньи договором. По словам одного хрониста, французы слишком легко заключили мир, не подумав о людях, живущих на территориях, передаваемых неприятелю. Узнав об условиях мира, заключенного с англичанами, жители Ла-Рошели стали умолять короля не отдавать их под владычество иноземцев, сообщив, что отдадут половину своего достояния, если не окажутся под управлением англичан. «Мы можем согласиться на власть англичан словами, — говорили жители Ла-Рошели, — но сердцем и душой — никогда». Жители Каора жаловались на то, что король превратил их в сирот. Небольшой городок Сен-Ром-де-Тарн отказался впустить английских чиновников, хотя на следующий день все же послал делегацию к иноземцам — принести клятву верности английскому королю.

Большинство французов ненавидело англичан. Одним из ярых противников иноземцев был Ангерран Рангуа, в свое время командовавший французами, совершившими нападение на Уинчесли. Он жил в Аббевиле, переходившем в управление англичанам, но Рангуа наотрез отказался признать власть чужеземцев. Тогда его доставили в Англию, на время посадили в тюрьму, а затем привезли к дуврским утесам, где перед ним поставили выбор: или присягнуть на верность английскому королю или быть сброшенным вниз, на скалы. Рангуа сам бросился с утеса.

Между тем освобождение французских заложников постоянно задерживалось из-за несвоевременных выплат в счет выкупа короля и медленной передачи французских земель в управление англичанам. Также предполагалось, что некоторых французских заложников заменят другие люди, но желавших отправиться на чужбину нашлось немного, а те, кто все-таки согласился, не устроили Эдуарда по своему социальному положению. Наконец в ноябре 1362 года четверо потерявших терпение самых знатных заложников — сыновья короля, Людовик и Иоанн, а также герцоги Орлеанский и де Бурбон, ожидавшие, что их освободят годом раньше — заключили собственный договор с Эдуардом, согласно которому обязались заплатить английскому королю двести тысяч флоринов и передать ему земли, принадлежавшие герцогу Орлеанскому, в обмен на свою свободу и свободу еще четырех заложников. Согласно этому договору, им следовало находиться в Кале до выполнения оговоренных условий, дав при этом честное слово, что они не сбегут раньше времени. Однако для вступления в силу договора требовалось согласие Иоанна, но французский король поставил обязательное условие: в число выпускаемых на свободу заложников должны войти граф д’Алансон, граф Овернский и сир де Куси. Теперь уже запротестовал Эдуард: люди, названные Иоанном II, были знатнее тех, кого вместе с четырьмя высокопоставленными французами собирались выпустить на свободу. Завязалась долгая, ни к чему не приводившая переписка, и в конце концов Иоанн, удалившийся в Авиньон, потерял к этим переговорам какой бы то ни было интерес и устранился от них. Когда все-таки сыновья короля Людовик и Иоанн, а также герцоги Орлеанский и де Бурбон возвратились на родину, а Ангерран де Куси остался в заложниках, к нему вскоре проявили особый целенаправленный интерес английский король и его дочь Изабелла.

Затем произошло немыслимое, поразительное событие: король Иоанн, для возвращения которого из неволи его страна многим пожертвовала, неожиданно добровольно вернулся в Англию. Мотивы его поступка по сю пору невыяснены, поэтому остановимся на событиях, предшествовавших невероятному решению французского короля. Вернувшись на трон, Иоанн сделал попытку покончить с разбойничьими отрядами, терроризировавшими Центральную Францию. К выполнению этой задачи он привлек «протоиерея» Арно де Серволя, а также выделил отряд из двухсот рыцарей и четырехсот лучников под командованием графа де Танкарвиля и прославленного Жака де Бурбона, графа де ла Марша, правнука Людовика Святого, который в сражении при Креси спас жизнь королю Филиппу VI.

В апреле 1362 года, вопреки мнению Арно де Серволя, де Танкарвиль и Жак де Бурбон приказали своему войску атаковать расположившийся на высоте у Бринье, городка близ Лиона, большой разбойничий отряд. Разбойники встретили нападавших градом камней, пробивавших доспехи рыцарей и валивших с ног лошадей. Отбив атаку, разбойники сами перешли в наступление, орудуя короткими пиками, и разбили противника наголову. Жак де Бурбон, его старший сын и племянник погибли на поле боя, а де Танкарвиль попал в плен. После этого Лион обзавелся пушками, укрепил крепостные стены и стал выставлять на них караульных. Сельская местность осталась во власти непобежденных разбойников.

После этой огорчительной неудачи Иоанн отправился в Авиньон, где пробыл около года. Но еще до этой поездки он пришел к мысли организовать крестовый поход — предприятие, от которого двумя десятилетиями ранее пришлось отказаться в связи с начавшейся войной с англичанами. Хотя Иоанн не мог ни защитить собственную страну, ни внести за себя надлежащий выкуп, ни освободить из неволи несколько десятков заложников, находившихся в Англии вместо него, он решил привести в исполнение невыполненный обет своего отца, поклявшегося отправиться в крестовый поход. Фруассар полагал, что Иоанн надеялся этим предприятием удалить из страны разбойников, которые, как он посчитал, вольются в ряды крестоносцев, но «держал сие намерение при себе». Но Иоанн мог руководствоваться и другими мотивами. Возможно, он полагал, что крестовый поход — подходящее предприятие для «христианнейшего короля», а может быть, считал, что участием в крестовом походе искупит свое недавнее унижение. Могло быть и иначе: во Франции царил хаос, и Иоанн просто искал предлог, чтобы покинуть страну.

У Иоанна был еще один замысел: присоединить к французскому королевству Прованс с входившим в него Авиньоном. Для этого он намеревался жениться на Иоанне, королеве Неаполитанского королевства, имевшей на Прованс наследственные права. К тому времени она второй раз овдовела и, как поговаривали, свое второе вдовство устроила собственными руками. Однако в связи с тем, что Неаполь был папским фьефом, замужество Иоанны должно было быть одобрено папой. Считалось, что француз Иннокентий VI возражать не станет.

Однако в сентябре 1362 года, когда Иоанн был на пути в Авиньон, Иннокентий неожиданно умер. Урбан V, его преемник, хотя тоже был французом, посчитал, что вхождение Прованса во французское королевство является угрозой папской самостоятельности, и согласия на новый брак Иоанны не дал. А вот новый крестовый поход Урбан V одобрил, тем более что его проведение поддержал номинальный король Иерусалима и король Кипра Пьер де Лузиньян, прибывший в Авиньон для устроения дел.

Иерусалимское королевство к тому времени перестало существовать. Европейские поселенцы в Сирии перебрались на Кипр, а в Сирию приезжали лишь торговать. В то время процветала торговля с мусульманами, и с ними не враждовали. Священная война потеряла свою идеологическую направленность, больше никто не рвался воевать за освобождение Иерусалима и гроба Господня от ига магометан. Тому были и сопутствующие причины: ослабление европейского единства, борьба с еретиками и сокращение европейского населения в связи с разгулом чумы. Однако мусульман все еще считали угрозой христианскому миру, и находились желающие возобновить экспансию на Восток. Для церкви крестовые походы теперь представлялись средством обогащения, а для знати и короля — возможностью проявить рыцарский дух. Кроме того, на восточное побережье Европы вторглись агрессивные турки, представлявшие новую угрозу христианскому миру. Однако организовать крестовый поход, как и прежде, было непросто: не хватало людей, способных собраться в поход за свой счет, а чтобы набрать наемную армию, требовались немалые деньги.

Король Кипра де Лузиньян и король Франции Иоанн, находясь в Авиньоне, в течение нескольких месяцев обсуждали вместе с папой Урбаном V организацию нового выступления на Восток. Наконец в Великую пятницу они объявили, что крестовый поход состоится. Иоанна назначили генерал-капитаном, и он стал собирать крестоносцев, в число которых вошли освобожденный из плена граф де Танкарвиль и оставшиеся в живых рыцари, участвовавшие в сражении при Бринье. Однако желающих отправиться в крестовый поход набралось недостаточное количество, и де Лузиньян направился в Англию, чтобы пополнить ряды участников предприятия. Он встретился с Эдуардом, но английский король, «снисходительно извинившись», отказался ему помочь. Де Лузиньян не нашел поддержки и у других европейских монархов, и крестовый поход пришлось отложить до лучших времен.

В июле 1363 года Иоанн вернулся в Париж, где его ожидали новые неприятности. Регент и королевский совет воспротивились договору, заключенному между родовитыми заложниками и королем Эдуардом, и их освобождение из неволи снова отсрочилось. Однако один из них, сын короля Людовик, нарушив честное слово, бежал из Кале в Булонь, где обосновалась его жена, на которой он недавно женился и которую очень любил. Иоанн посчитал, что Людовик опозорил корону. Этот неблаговидный поступок сына, а также задолженность по внесению выкупа за него самого, аннулирование договора заложников с Эдуардом и невыполнение других договоренностей с англичанами привели Иоанна к мысли, что его имя запятнано. По словам французского короля, это и склонило его к тому, чтобы вернуться в Англию.

Королевский совет, прелаты и приближенные Иоанна отговаривали его от опрометчивого поступка, считали намерение монарха «безрассудством», но король настоял на своем, пояснив, что «честь и порядочность вовек сохранятся в сердцах и поступках высокородных людей, даже если все остальные утратят эти понятая». После Рождества Иоанн возвратился в Англию.

Его поступок вызвал удивление современников. Жан де Венет, не жаловавший знатных людей, предположил, что король отправился в Англию «для приятного времяпрепровождения». Историки называют другие причины его поступка: король возвратился в Англию, чтобы предотвратить войну с англичанами, чтобы уменьшить сумму своего выкупа, чтобы убедить Эдуарда не иметь дел с Карлом Наваррским; но если его намерения и были таковыми в действительности, то ни одно из них не удалось выполнить. Если вернуться в Англию Иоанна заставили соображения чести, то почему он не принял во внимание интересы собственного королевства? Почему Иоанн не подумал о суверенитете своей страны и о своих подданных, отдававших последние деньги, чтобы выкупить короля? Что же стало истинной причиной его поступка? Возможно, его обусловила трагедия человека, чувствовавшего себя неспособным выполнить свое предназначение в жизни, возложенное на него по праву рождения. Быть может, осознав эту реальность, Иоанн решил обрести покой?

Он приехал в Лондон в январе 1364 года, был встречен с большим почетом, но в марте заболел «неизвестной болезнью» и в апреле того же года умер в возрасте сорока пяти лет. Эдуард устроил заупокойную службу в соборе Святого Павла, во время которой горели четыре тысячи факелов и три тысячи свечей, каждая весом в десять фунтов. Похоронили Иоанна во Франции в усыпальнице королей Сен-Дени. Там Иоанн обрел наконец покой.

Оставалось еще заплатить миллион флоринов в счет его выкупа, и поэтому немало заложников до сих пор пребывало в Англии. В дальнейшем англичане начали отпускать некоторых заложников, взяв с них слово вернуться через оговоренное время, но заложники, как правило, обещание нарушали. Некоторые купили свободу, расплатившись частью своих земель. Другие просто бесследно исчезли. И все-таки некоторые заложники провели на чужбине немало лет. Так, Матье де Руа, прославленный рыцарь, которого хорошо охраняли, пробыл в Англии долгие двенадцать лет. Ангеррану де Куси даровали свободу в 1365 году, что определили особые обстоятельства.

ГЛАВА 9 АНГЕРРАН И ИЗАБЕЛЛА

Изабелла Английская, второй ребенок и старшая дочь короля Эдуарда и королевы Филиппы, была любимицей английского короля. Из политических соображений ее пытались выдать замуж пять раз, но дело неизменно заканчивалось ничем. Когда Изабелле исполнилось девятнадцать, после очередной неудачной попытки выдать дочь замуж Эдуард разрешил ей жить своим домом. В 1365 году, когда избалованной и своенравной принцессе исполнилось тридцать три, Изабелла была старше Ангеррана VII на восемь лет.

В младенческом возрасте Изабелле была предоставлена позолоченная красивая колыбель, застланная тафтой и одеялом из шестисот семидесяти беличьих шкурок, хотя девочка родилась в июне. При первом появлении на людях на маленькой Изабелле было отороченное дорогим мехом шелковое платьице, сшитое в итальянской Лукке, а Филиппа по этому случаю надела платье из красного и пурпурного бархата, расшитое жемчугом. Принимая гостей, королева возлежала на красивой резной кровати с покрывалом из зеленого бархата размером 7,5 на 8 эллов[6], по всему полю расшитым тритонами и русалками, державшими гербы Англии и Эно. В тот день все фрейлины королевы и другие придворные — от канцлера до прислуги — щеголяли в новой одежде. Показной блеск в те времена был не чужд даже верховной знати.

Дети короля — Эдуард, Изабелла и Иоанна — жили одним домом, совместно. У них были свои капелланы, музыканты, гувернеры и гувернантки (у Изабеллы и Иоанны еще и фрейлины) и целый штат слуг: повара, буфетчики, виночерпии, горничные, кастелянши, привратники, конюхи, всех и не перечесть. Дети короля ели на серебре, спали на обитых шелком кроватях и носили отделанную мехом одежду. Их гардероб обновлялся к каждому празднику: к Рождеству, Пасхе и Дню всех святых. Когда Изабелла и Иоанна ездили верхом из Лондона в Вестминстерское аббатство, их лошадей вели под уздцы пажи, а сопровождавшие их особые люди подавали милостыню нищим и заключенным Ньюгейтской тюрьмы. В одной хронике рассказывается о том, что когда Изабелле и Иоанне было соответственно десять и девять лет, им для посещения рыцарского турнира восемнадцать мастеровых в течение девяти дней под присмотром оруженосца самого короля украшали платья, использовав одиннадцать унций сусального золота.

Когда Изабелле было двенадцать лет, у нее имелось семь фрейлин, а у Иоанны, которая была годом младше, — лишь три. В 1349 году во время «великого мора» Изабелла вместе со своими фрейлинами посетила рыцарский турнир в Кентербери. Дамы были в масках, вероятно боясь заразиться, но это не помогло: вскоре умерла любимая фрейлина Изабеллы леди де Троксфорд. Несмотря на разгул чумы, в том же 1349 году при дворе Эдуарда состоялось ежегодное грандиозное торжество в честь рыцарей, вступивших в орден Подвязки, включавшее рыцарские турниры и другие увеселения. Это празднество почтили своим присутствием королева Филиппа, Изабелла и триста наиболее знатных дам. Дамы, под стать членам ордена, надели голубые и серебряные подвязки, не позабыв и о девизе ордена, украсившем их одеяния.

Когда Изабелле было три года, Эдуард вознамерился выдать ее замуж за короля Кастилии Педро, но переговоры не увенчались успехом — вероятно, к счастью для Изабеллы, ибо ее потенциальный жених получил позже известность как Педро Жестокий. Вместо Изабеллы выйти замуж за Педро должна была Иоанна, но в 1348 году она умерла от чумы в Бордо. Вторым женихом Изабеллы был сын герцога Брабантского, находившийся с нею в родстве. Пока папа раздумывал, дать или не дать разрешение на этот брак, Изабелла оказалась помолвлена с Людовиком Фландрским, но незадолго до венчания Людовик пошел на попятный. Двумя годами позже Эдуард нашел Изабелле нового жениха — короля Богемии Карла IV. Состоялось обручение, и дело близилось к свадьбе, но не склонный обременять себя узами брака Карл в последний момент помолвку расторг.

Затем пришел черед Изабеллы отказать жениху. В 1351 году, когда ей исполнилось девятнадцать, Эдуард объявил о предстоящем бракосочетании Изабеллы с Бераром д’Альбре, сыном Бернара-Эзи д’Альбре, правителя Гаскони и своего вассала. Хотя д’Альбре не были венценосной семьей, они занимали высокое положение и находились в феодальной зависимости и от французского и от английского короля. Эдуард благоволил этой семье и в год помолвки Изабеллы с Бераром пожаловал Бернару-Эзи тысячу фунтов, отметив его преданность Англии и противодействие, как угрозам, так и задабриванию со стороны французского короля.

Хотя союз с родом д’Альбре не являлся политическим триумфом английского короля, этот пакт был ему безусловно выгоден, ибо Эдуард делал все возможное для того, чтобы укрепиться в Гиени. Эдуард говорил о своем желании «дать возможность лорду д’Альбре и его потомству установить более тесную связь с английской короной» — мотив, который впоследствии повторился, когда женихом Изабеллы стал де Куси. В то же время английский король весьма неохотно расставался со своей старшей дочерью, к которой «был очень привязан». Эдуард дал в приданое Изабелле четыре тысячи марок и годовой доход в тысячу фунтов и еще обязался оставить ей это приданое, даже если ее бракосочетание с Бераром д’Альбре по какой-либо причине не состоится.

Изабелла со своей свитой, включавшей фрейлин и рыцарей, должна была отправиться в Бордо на пяти кораблях. В ее приданом имелись одеяния из парчи и шелка из Триполи, а также плащ из индийского шелка, отороченный горностаем и украшенный узорным шитьем с изображениями серебряных листьев, голубей и медведей. Имелось среди ее туалетов и платье из темно-красного бархата с модной в то время вышивкой, над которой в течение двух недель работали искусные вышивальщицы. Изабелла взяла с собой и подарки — сто девятнадцать шелковых чепцов, украшенных жемчугом, с изображением агнца посередине, увитого листьями и цветами.

Однако в Бордо Изабелла так и не отплыла. Добравшись до порта, она неожиданно передумала и вернулась домой. Что стало тому причиной? Возможно, она решила отвергнуть жениха в отместку за то, что ее столько раз оставляли прежние женихи. Или, может, она не захотела выходить замуж за человека, несравнимого с ней по социальному положению? А может, Изабелла вспомнила свою сестру Иоанну, приехавшую в Бордо, чтобы выйти замуж, и умершую от чумы? Или она просто поначалу согласилась на брак, чтобы обновить свои туалеты?

По некоторым сведениям, Берар д’Альбре был так потрясен отказом невесты, что отказался от наследства в пользу младшего брата и вступил в орден францисканцев. По другому источнику, он женился на госпоже де Сен-Базейль, в 1370 году получил от французского короля большое поместье и учредил себе странный герб: два льва поддерживают голову Мидаса, что, возможно, символизировало обратную сторону францисканского нищенства.

Несмотря на своенравие Изабеллы, отец продолжал преподносить ей дорогие подарки: фьефы, поместья, замки, фермы, монастыри и, разумеется, драгоценности. Однако ее расходы, как и прежде, превышали ее финансовые возможности. Но если Изабелла покупала какую-то вещь в кредит, Эдуард благодушно расплачивался за дочь. В 1358 году, когда ей было двадцать шесть лет, он обеспечил ее еще одним годовым доходом в тысячу фунтов, которым она пользовалась до кончины отца. Шестью годами позже Эдуард назначил свою дочь опекуншей богатого подростка Эдмунда Мортимера, графа Марча, но Изабелла продала опекунство матери графа за годовой доход опять же в тысячу фунтов с твердо оговоренным условием, что если квартальная выплата запоздает хотя бы на один день, взнос за этот период увеличится вдвое.

Когда именно Изабелла заинтересовалась Ангерраном VII де Куси во время его пятилетнего пребывания в Англии, доподлинно неизвестно. Английский хронист Ранульф Хигден утверждает, что Изабелла «хотела выйти замуж лишь по любви». Возможно, после долгих лет одиночества она на самом деле влюбилась — или согласилась с отцом, предложившим ей в мужья Ангеррана, и была рада выйти замуж за молодого привлекательного, богатого и знатного человека. Вероятно, именно Эдуард явился инициатором будущего союза Ангеррана и Изабеллы. Владея обширными землями (включая Кале), граничащими с Пикардией, английский король, видимо, собирался, выдав дочь замуж за Ангеррана, не только защитить свой форпост, но и переманить на свою сторону сильного французского феодала. Чтобы склонить Ангеррана на брак с Изабеллой (а может, лишь потому, что тот пришелся ему по сердцу), Эдуард вернул юноше во владение обширные земли в Йоркшире, Ланкашире, Уэстморленде и Камберленде, унаследованные Ангерраном от своей богатой прабабушки.

Кода Ангерран впервые задумался о женитьбе на Изабелле, в хрониках не рассказывается. Можно лишь с уверенностью сказать, что, хотя он и был заложником, жилось ему в Англии хорошо. Рыцари разных стран относились друг к другу с почтением. Между ними, следует признать, существовала некая «транснациональная» связь, которая укреплялась, едва военные действия между странами прекращались. Женитьба на Изабелле была Ангеррану, конечно, выгодна: он не только переставал быть заложником, но и освобождался от выкупа. Другой вопрос — что он думал о самой Изабелле, не подходившей на роль непорочной красавицы и вряд ли обещавшей стать смиренной женой.

Жизнь Изабеллы при королевском дворе, где были обычны амурные своеволия, едва ли позволяет рассуждать о ее невинности. Придворные дамы не отличались безгрешностью. Так, Джоанна, вдова графа Холланда, ставшая в 1361 году женой Черного принца, считалась не только «первой красавицей Англии», но и «самой любвеобильной». Она вызывающе одевалась, подражая своими нарядами облачению разбойников Лангедока. На рыцарских турнирах нередко присутствовали, шокируя публику, дамы сомнительной репутации, «весьма привлекательные, но не лучшие в королевстве», одетые в мужские наряды, старавшиеся походить на участников состязания. В цветных блузах, коротких плащах и с кинжалом за поясом, они разъезжали на скаковых лошадях «не страшась Божьего гнева и не тушуясь под взглядами толпы».

В те времена особо порицались женщины, которые выщипывали себе брови и выбривали волосы надо лбом, что полагалось безнравственным, видимо, потому, что противоречило Божьим установлениям. Считалось, что демоны этим женщинам, попавшим в чистилище, в наказание за их мерзости втыкают «раскаленные шилья и иглы в места, из которых вырывали волосы». Когда некого отшельника напугал сон, в котором ему привиделась дама, подвергнутая такому же наказанию, ангел успокоил его, сказав: «Эта женщина заслужила столь ужасную кару».

Жан де Мен в «Романе о Розе» словами дуэньи повествует об ухищрениях, к которым прибегали дамы в XIII–XIV веках, чтобы привлечь к себе внимание противоположного пола. Если у дамы была красивая грудь, она носила платье с декольте; чтобы придать свежесть лицу, она пользовалась различными притираниями, но втайне, чтобы не догадался возлюбленный. Если она опасалась, что у нее изо рта дурно пахнет, то держалась от собеседника в отдалении. Дамы прелестно смеялись и даже плакали обольстительно, красиво ели и пили, стараясь не выпить лишнего и не заснуть за столом. Они ходили в церковь и на приемы в лучших нарядах и при каждом удобном случае приподнимали платье, чтобы показать красивые ноги. Они расставляли сети для всех мужчин, чтобы поймать хоть одного, а если им попадалось несколько, то они делали все для того, чтобы те о своих соперниках ничего не узнали. Дамы никогда не любили бедных, поскольку с них нечего было взять, и старались не жаловать чужестранцев, за исключением случаев, когда те им дарили деньги и драгоценности. Дама неизменно уверяла своего кавалера, что любит его без памяти, понуждая того делать подарки не только ей, но и ее матери, сестрам и даже служанкам.

Возможно, желание дам обогатиться за счет кавалеров преувеличено автором сатирического романа, но сатира всегда опирается на реальность. И для Изабеллы, согласившейся выйти замуж за Ангеррана, деньги имели существенное значение. По слухам, в штате у Изабеллы находились два-три ювелира, семь-восемь вышивальщиц и два или три скорняка.

Если у Изабеллы к ее тридцати трем годам и были любовные похождения, то о них ничего неизвестно, но, судя по времяпрепровождению ее молодых современниц, она не была им чужда. Так, некая высокородная девица семнадцати лет соблазнила Гийома де Машо, поэта и музыканта, человека намного старше ее годами. Возможно, этой девицей была Агнесса Наваррская, сестра Карла Злого. Но кто бы ни была та девица, она понуждала Машо посвящать ей стихи и песни и наконец побудила его предать гласности их отношения в откровенной поэме «Правдивая история». Агнесса — станем так называть ту девицу — передала поэту золотой ключ от своего пояса целомудрия, охранявшего ее «самую недоступную драгоценность». Но, как впоследствии обнаружил Машо, Агнесса все время обманывала его точно так же, как, оказалось, преданная Фьяметта, внебрачная дочь неаполитанского короля, обманывала Боккаччо.

Средневековые девушки достигали брачного возраста в пятнадцать-семнадцать лет, но знатные, высокородные девочки могли быть выданы замуж в детстве или даже в младенчестве. Одна девица, пятнадцатилетняя героиня из стихотворения Дешана «Разве я не прекрасна?», как и Агнесса, имела ключ от своей «драгоценности», но вряд ли такой предмет был принятым в обиходе. Скорее всего, Дешан был знаком с поэмой Машо и этот атрибут героини перенял у него. Считают, что пояс непорочности заимствован из практики мусульман, использовавших для сохранения «драгоценности» женщин специальные скобки с замочком, завезенные в свое время в Европу. Однако это специфическое устройство, потрафляющее чувству собственности мужчин, находчивым европейкам, вероятно, доставляло гораздо меньше хлопот, чем порабощенным восточным женщинам.

В каждой строфе своего сочинения Дешан воспевает женские прелести — алые уста, зеленые глаза, тонкие брови, изящный подбородок, лебединую шею, высокую грудь, осиную талию, стройные ноги — и сопровождает описание это рефреном «Разве я не прекрасна? Разве нет? Разве нет?». Разумеется, это — мужское видение привлекательной девушки, но и Агнесса, и насмешливая Фьяметта были реальными женщинами, хотя обе сделались известными — а виртуально вместе с ними и другие средневековые женщины — благодаря мужскому перу. Сами женщины о себе не высказывались, разве что страдалица Элоиза, жившая в XII веке, и феминистка Кристина Пизанская из XIV столетия. Большинство женщин безмолвствовало.

Средневековые незамужние женщины — как знатные, так и простолюдинки — мало чего не знали об интимных связях с мужчинами. Известны назидательные рассказы шевалье де Ла Тур Ландри, в которых он предостерегает девушек, растущих без матери, от необдуманных чувственных поступков. В своих сочинениях он осуждает разврат и внебрачные связи, иллюстрируя назидания как ссылками на былое (рассказы о дочерях Лота и кровосмешении, которому подверглась Фамарь), так и примерами из окружающей его жизни. Так, он осуждает некую даму, которая для того, чтобы проводить время с возлюбленным, каждый раз говорила мужу, что отправляется в паломничество согласно данному обету. Другой рыцарь из рассказа того же автора советует даме не ходить по ночам в спальни к мужчинам и не принимать у себя всякого без разбора.

В средневековье были популярны не только рыцарские романы. Наряду с ними получили распространение фаблио, небольшие, чаще юмористические рассказы, порой грубые, непристойные и гротескные. Иногда написанные в стихах, как пародии на рыцарские романы, они трактовали интимные отношения как плотские удовольствия и при чтении вслух хорошо принимались публикой: в замках, в тавернах и, возможно, даже в монастырях.

Изабелла могла слышать рассказы Жана де Конде, поэта и ее современника, в Эно, при дворе ее матери. Тематику его сочинений можно проиллюстрировать повествованием об игре в «Правдивый рассказ», проводившейся при дворе перед началом рыцарского турнира. Королева спросила некого рыцаря, есть ли у него дети, на что тот ответил, что у него нет детей. И действительно, он не выглядел человеком, способным в постели доставить удовольствие женщине, ибо «его борода была чуть больше пушка, существующего у дамы в известном месте». Королева ответила, что верит ему, «поскольку легко судить по состоянию сена, хороши ли вилы для ворошения». Затем рыцарь задал королеве вопрос: «Ответь мне без утайки, есть ли у тебя волосы между ног?» Королева ответила отрицательно, что рыцарь прокомментировал: «Я верю тебе, ведь на утоптанной дорожке трава не растет».

Авторы фаблио в основном смеются над обманутыми мужьями, но иногда эта незавидная участь выпадает на долю незадачливого любовника. В этих рассказах мужчины изображаются как привлекательными, так и противными, а женщины неизменно выступают в роли соблазнительниц и обманщиц. Они непостоянны, неразборчивы в средствах, бесстыдны, вздорны, распутны. Фаблио в известной степени реалистичны, но вряд ли ближе к жизни, чем рыцарские романы, а вот изображение в этих рассказах женщин как непристойных особ отражает общее отношение к ним того времени, тон которому задавала церковь.

Церковь считала женщин коварными искусительницами, помехой святости, ловушкой дьявола для поимки мужчин. В «Зеркале» Винсента из Бове, энциклопедии XIII столетия, любимого сочинения Людовика Святого, женщина — «ненасытное существо, которое постоянно смущает мужчин и способствует их разорению, а также вместилище разнообразных тревог и препятствие набожности». Винсент был доминиканским монахом, членом ордена, породившего инквизицию, и, возможно в угоду своим собратьям, слегка переусердствовал в обвинениях, но и другие проповедники того времени женщин не жаловали. Они объявили женщин рабынями тщеславия и суетной моды, понуждавшей их облачаться в непристойные одеяния, вызывающие похотливые желания у мужчин. Правда, в то же время проповедники признавали, что многие женщины слишком заняты детьми и домашним хозяйством, для того чтобы должным образом думать о служении Богу.

В те времена богословие считалось прерогативой мужчин, полагавших, что в первородном грехе виновата женщина. Разве не по почину женщины случилось несчастье, понудившее Адама покинуть рай? В Книге Бытие первородный грех заключается в неповиновении Богу через познание греха и зла, а история грехопадения служит источником всех тягот человеческой жизни. В христианском учении, согласно святому Павлу, первородный грех стал вечной виной человечества, а Христос принес себя в жертву за грехи человеческие и стал вечным искуплением за людей. Святой Августин придал грехопадению сексуальное содержание и поставил христианскую догму в оппозицию самому сильному человеческому инстинкту. Парадоксальным образом отрицание плотского удовольствия сделалось источником притяжения, что предоставило церкви власть над людьми, а верующих поставило перед постоянной дилеммой — грешить или не грешить.

«В любви нет греха!» — восклицала Батская ткачиха. В ее восклицании чувствуется смятение и даже чувство вины, хотя, вероятно, она не очень обеспокоена тем, что то и дело «грешит». Наиболее откровенно во все века секс славили женщины, но супружеский долг почитался общим. В этом вопросе богословы ссылались на поучение святого Павла: «Посему… человек… прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть», но они настаивали на том, что секс должен служить продолжению рода, но ни в коем случае удовольствию.

Святой Августин полагал, что Бог и Природа придали совокуплению удовольствие для того, чтобы побудить мужчину к этому акту и тем самым продолжить род человеческий и поклонение Богу. Совокупление только для наслаждения без учета надобностей Природы есть прегрешение как против Бога, так и против самой Природы. Обет безбрачия и целомудрие женщины — предпочтительные состояния человека, поскольку ведут к ничем не ограниченной любви к Богу («к женитьбе и замужеству бессмертной души»).

Борьба с похотью одолевала некоторых людей на протяжении всей активной жизни, но большинства она не затрагивала. Эта борьба не одолевала и Окассена, героя средневекового рыцарского романа, который предпочитал раю ад, если он мог там оказаться со своей возлюбленной Николеттой. Не коснулся этой борьбы и «Роман о Розе», монументальное возвеличивание любви. Этот роман состоит из двух частей, написанных двумя разными авторами с интервалом в пятьдесят лет. Первая часть романа написана в куртуазной манере, а вторая полна скрытых изящной словесностью непристойностей. Когда 21 789 строк романа, полного аллегорий, подходят к концу, герой наконец завоевывает свою Розу, с которой срывает все лепестки, проливая семя в самый центр бутона и «исследуя чашечку цветка до самого дна».

А вот Петрарка после двадцати лет воспевания прекрасной Лауры, когда ему пошел пятый десяток, но «еще оставались силы и не угасло желание», стал отцом двух внебрачных детей от связи с другими женщинами, после чего он постарался избавиться от излишеств пылкого темперамента, «к которому в глубине души питал отвращение». Хотя он еще испытывал влечение к женщинам, Петрарка стал исповедоваться в грехах, молиться семь раз в день и наконец решил избегать общения с женщинами, без которых не мыслил своего существования раньше. Чтобы погасить пагубное желание, он увлекся мыслями о том, что «вправду представляют собою женщины», видимо, руководствуясь церковной доктриной, согласно которой «красота женщины прикрывает ее внутреннее уродство».

Опасность чувственных связей с женщинами обычно осознавалась мужчинами в конце жизни, когда их желание угасало и приходила боязнь за свои грехи попасть в ад. Так, Дешан, воспевавший в молодости любовь, в конце жизни разразился «Зерцалом брака», сочинением, в котором представил брак мучением для мужчин. В этом произведении из двенадцати тысяч строк Дешан вторит церковным установлениям и перечисляет пороки женщин: распутство, вздорность, своенравие, расточительность, невоздержанность на язык и изнурение мужа чувственными желаниями. И все же Дешан (кстати, бывший примерным мужем) прежде всего — поэт, воспевавший любовь и плотские удовольствия.

Церковная догма, твердо установившая, что совокупление только для наслаждения есть не что иное, как грех, вызывала немало вопросов. Если таинство брака священно, как может сексуальное удовольствие в браке быть греховным? Если удовольствие простительный грех, то почему, становясь похотливым или чрезмерным желанием, оно становится смертным грехом? Является ли зачатие ребенка вне брака, служащее для произведения отпрысков, более тяжким грехом, чем сексуальное удовольствие в браке без цели зачать ребенка? Может ли муж спать со своей женой в период ее беременности, когда зачатие невозможно? Если женатого мужчину искушает другая женщина, а он, чтобы «охладить» вспыхнувшее при этом желание, ложится спать со своей женой, то не является ли это грехом во спасение от другого греха? Если рыцарь, оправляясь в крестовый поход, оставляет дома жену, то не является ли это пренебрежением к воспроизводству потомства, хотя и не расходится с учением церкви? Конечно, все эти вопросы, главным образом, задавали себе критические умы, обыкновенных людей они мало заботили.

Как и к ростовщичеству, к сексу относились неоднозначно, за исключением общего негативного отношения к любой сексуальной практике, противоречащей законам природы. Все отклонения от этих законов назывались «педерастией». Этот термин обозначал не только гомосексуализм, но и любой сексуальный контакт с человеком противоположного пола, если он совершался в «неподходящей» позиции или задействовал «неположенное» отверстие. Этим же термином называли занятие, свойственное Онану, и скотоложство. Все это считалось педерастией, извращением законов природы, выступлением против Бога и потому «самым тяжким грехом» в распутстве.

Брак признавался связью мужчины и женщины, объединенных общими интересами. Эта тема развивается в «Кентерберийских рассказах», при этом наиболее дискутируется вопрос: кто главный в семье — муж или жена. Этот вопрос актуален и для «Парижского домовода», составленного неизвестным французским автором для своей пятнадцатилетней жены. В этом руководстве семейной жизни говорится о том, что жена должна выполнять все распоряжения мужа, а своим поведением — доставлять ему удовольствие, ибо «удовольствие мужа для жены превыше всего». Жена не должна быть надменной, не должна прекословить мужу, особенно на людях, поскольку, согласно установлению Бога, «женщина подвластна мужчине», но она может добиться желаемого от мужа любовью и послушанием. Жене следует искусно и деликатно отвращать мужа от безрассудных поступков, но никогда не ворчать и не придираться к нему, потому что мужчина не склонен подчиняться жене и действовать по ее наставлениям.

Жен, имеющих обыкновение перечить мужьям, нередко наказывали. Ла Тур Ландри рассказывает о том, как некий муж, которого жена отчитала на людях, разъярился до такой степени, что ударом кулака сбил ее с ног, сломав ей при этом нос, после чего «злая на язык женщина не смогла показываться на публике», чего заслужила «за пререкания с мужем». Средневековые авторы, упоминая в своих работах о женщинах, неизменно советуют им быть послушными и уступчивыми, и можно предположить, что женщины того времени отличались противоположными качествами. Например, гнев воплощался в то время в образе женщины, хотя другие грехи, в основном, олицетворяли мужчины.[7]

Если средневековая женщина действительно отличалась сварливостью, то надо думать, что брань и вздорность были ее единственным средством против безоговорочного подчинения мужу. Фома Аквинский считал, что для поддержания порядка в семье одни должны повиноваться другим, «более умным», и потому женщина, «слабая и душой, и телом по природе своей», должна в полной мере подчиняться мужчине, «сильному и духом, и телом». Фома Аквинский также считал, что отца следует любить больше, чем мать, потому что он — инициатор зачатия, а роль матери при этом пассивна. Как полагал тот же автор, мать должна заботиться о ребенке в младенчестве, а ответственность за его воспитание, как духовное, так и физическое, должен нести отец.

Оноре Боне в своем сочинении задается вопросом: может ли королева в отсутствие короля, когда управляет страной, судить рыцаря за провинность? И сам же отвечает на этот вопрос: нет, не может, «поскольку не вызывает сомнения, что мужчина превосходит любую женщину как умом, так и добропорядочностью, и потому женщина не может судить того, чьи достоинства превышают ее умственные и нравственные начала».

В середине XIV столетия получила распространение история безропотной терпеливой Гризельды, рассказанная Боккаччо, затем Петраркой и Чосером (в «Рассказе студента») и наконец изложенная автором «Парижского домовода».

Гризельда безропотно отнеслась к словам своего жестокосердого мужа, когда тот сообщил ей, что хочет убить их детей. В дальнейшем оказалось, что этот бесчувственный эгоист всего лишь хотел проверить, насколько жена покорна и послушна ему. Когда Гризельда узнала об этом, она охотно вернулась в объятия своего мужа.

Автор «Парижского домовода», человек с добрым сердцем, хотя и изложил вслед за другими авторами историю смиренной Гризельды, считал, что история эта малоправдоподобна, но все же вставил ее в свое руководство, посчитав, что его жена должна с ней ознакомиться, чтобы в разговоре с другими дамами, любившими в часы досуга послушать развлекательные рассказы, поддержать разговор, если он коснется популярной в то время истории. Чосер также считал, что история эта малоправдоподобна, да вдобавок унижает женщин, и потому, завершая «Рассказ студента», дает дамам утешительные советы:

Коль ты красива, на глазах людей
Цвети и надевай все украшенья.
А коль дурна, расходов не жалей,
Чтоб приобресть друзей для услуженья.
Будь весела, как листья лип весной,
А мужу предоставь плач, вой, мученья.

Любовь в замужестве, несмотря на игривость куртуазных романов, все же являлась целью супругов. Но эта задача взваливалась на плечи жены, обязанной завоевать любовь мужа и «принести в семейную жизнь мир и спокойствие» через постоянную заботу о муже и проявление кротости, покорности и терпения. Все советы автора «Парижского домовода» сводятся, по существу, к одному: «Чтобы наилучшим образом угодить мужчине, следует доставить ему удовольствие». Третье сословие, к которому принадлежал автор «Парижского домовода», придавало большее значение браку, чем знать, что объяснялось более близкими отношениями между супругами в буржуазной семье. В английском Данмоу, городе в Эссексе, одаривали копченым свиным боком супружескую чету после года совместной жизни и клятвенного заверения в том, что супруги никогда не бранились и не жалеют о вступлении в брак.

В средневековье, наряду с культом куртуазной любви, возвысившим знатных дам, распространился и культ Девы Марии, но эти духовные устремления не мешали бесславить женщин за пустословие, пересуды, кокетство, назойливость, фантазерство, сентиментальность и чрезмерное сострадание к странствующим студентам и нищим. Женщин также порицали за поведение в церкви. Придя в храм, они до крайности суетились: поминутно окропляли себя, молитвы читали вслух, преклоняли колени перед каждой святыней, крутили головой, обращая на все внимание, а вот проповеди нисколько не слушали. Доставалось даже монахиням, которые, как считалось, постоянно угрюмы и раздражительны, «словно собаки, сидящие на цепи». В монастыри женщины уходили по разным причинам: одни по религиозным соображениям, другие — разуверившись в мирской жизни, а третьих в монастырь отдавали родители. Но, как правило, монастыри были доступны лишь тем, кто мог сделать церкви достаточное пожертвование.

В средневековье женщины в возрасте от двадцати до сорока лет умирали чаще мужчин-ровесников, что, вероятно, обусловливали смертность при родах и недостаточная сопротивляемость женского организма болезням. После сорока лет смертность женщин была ниже, чем у мужчин, и вдовам разрешалось выйти замуж вторично.

В повседневной жизни знатные дамы, как и простолюдинки, имели свои обязанности, вытекавшие из их социального положения, а порой определявшиеся стечением обстоятельств. Крестьянки могли арендовать участок земли и тогда выполняли ту же работу, что и мужчины, но в связи с более низким заработком имели меньший доход. Женщины объединялись иногда в гильдии, занимались прядением, ткачеством и даже пивоварением. К занятию некоторыми ремеслами женщин не допускали, за исключением жен и дочерей членов гильдии. Купчихам в отсутствие мужа помимо домашних дел приходилось вести бухгалтерию и следить за торговлей.

Некоторые женщины имели познания в медицине. В 1322 году в Париже преследовали судебным порядком некую Якубу Фелицию за то, что она, не имея научной степени, занималась лечением горожан. Однако один из свидетелей на суде показал, что, по мнению многих людей, Якуба Фелиция «более сведуща в медицине, и особенно в хирургии, чем лучшие парижские доктора». В шестидесятые годы в Болонском университете преподавала Новелла д’Андреа. Она была так красива, что приходила на лекции в шляпке с вуалью, чтобы не будоражить студентов. Правда, о научной квалификации этой женщины в хронике не сообщается.

У жен кастелянов забот было еще больше. Они даже занимались порой защитой замков от неприятеля. Четырнадцатый век сопровождался бесконечными войнами, и кастеляны участвовали в боевых действиях и иногда попадали в плен. В их отсутствие жены кастелянов, как, например, Иоанна де Монфор, выполняли их непростые обязанности, связанные с принятием сложных решений во время осады замка. А вот Марсии Орделаффи пришлось защищать целый город, Чезену, в то время как ее не в меру вспыльчивый муж (убивший своего сына) защищал другой итальянский город от папских войск. Марсия, несмотря на наличие у противника осадных машин, бомбардировку улиц камнями и непрекращавшиеся попытки противника взять город штурмом, наотрез отказалась сдаться. Когда она узнала, что ее ближайший советник ведет тайные переговоры с противником, то арестовала его и предала смерти. Только когда рыцари известили ее, что падение цитадели приведет к гибели всего населения и что они намерены сдаться даже без ее ведома, Марсия согласилась вступить в переговоры с противником и провела их весьма успешно. Ей гарантировали, что сохранят жизнь ей самой, ее семье, окружению и всем солдатам, воевавшим на ее стороне. Говорили, что она опасалась лишь гнева своего сурового мужа и, видно, не без причины, потому что, несмотря на свои показные куртуазные устремления, рыцари нередко избивали строптивых, как им казалось, жен. Граф Арманьяк был предан суду за нанесение своей жене сильных побоев и содержание ее взаперти с целью присвоить себе ее собственность.


Среди образованных женщин XIV столетия следует выделить Кристину Пизанскую, единственную средневековую женщину (насколько это известно), зарабатывавшую на жизнь литературным трудом. Она родилась в 1364 году и была дочерью Томмазо де Пизано, врача и астролога с докторской степенью, полученной в Болонском университете. В 1365 году, по приглашению французского короля Карла V, Томмазо переехал вместе с семьей в Париж и стал служить королю. Отец учил Кристину латыни, философии и многим другим наукам, не принятым при обучении женщин. Через десять лет, после смерти отца и внезапной кончины мужа, она осталась одна с тремя детьми на руках, лишившись средств к существованию. Тогда Кристина занялась литературным трудом, занятием, которое не оставляла всю жизнь. Она начала с поэзии, рассказывая в рондо и балладах о счастливом замужестве и горькой доле вдовы.

Никто не знает, как трудно утихомирить мое бедное сердце,
Чтобы скрыть свое горе, ведь я не нахожу ни у кого утешения.
Когда нет любви, на глаза просятся слезы,
Но я не жалуюсь, не скулю и не хнычу,
А смеюсь, когда надо плакать,
И, без размера и рифмы, наскоро сочиняю стихи,
Чтобы унять сердечные раны.

Проникновенные лирические стихи (и, возможно, симпатия, которую вызывала Кристина) развязали кошельки высокородных людей, считавших своей обязанностью покровительствовать искусству, что воодушевило Кристину продолжить труды, и она взялась за переводы и переложение работ других авторов — привычная литературная практика того времени. Кристина работала в разных жанрах. Она написала большую работу о военном искусстве, основанную на труде Вегеция «Краткое изложение военного дела», роман на мифологическую тему, трактат об образовании женщин и ценную историческую работу — биографию Карла V. В «Книге о Граде женском», посвященной известным женщинам прошлого, Кристина повествует о своей достопримечательной жизни и о своей страстной любви.

Кристина написала пролог к работе Боккаччо — «О знаменитых женщинах», которую перевела на французский. В прологе Кристина задается вопросами: «Почему мужчины единодушны в приписывании женщинам слабости?», «Почему женщины хуже мужчин, ведь они тоже созданы Богом?» В прологе изображены три аллегорические фигуры: Справедливость, Вера и Милосердие, по мнению которых «нынешнее восприятие женщин навязано заносчивыми мужчинами». Чтобы оценить женщин по праву, они рассказывают о женщинах прошлого: о Церере, способствовавшей успешному земледелию, об Арахне, положившей начало ткачеству, о героинях Гомера и мученицах за христианскую веру.

В «Послании к богу любви» Кристина задается вопросом: почему раньше во Франции женщин чтили и уважали, а теперь их оскорбляют не только простолюдины, но и образованные знатные люди? «Послание» — явный протест против клеветнического изображения женщин во второй (сатирической) части «Романа о Розе», написанной Жаном де Меном. Профессиональный писатель, магистр искусств Парижского университета, Жан де Мен был Джонатаном Свифтом своего времени, сатириком, обличавшим доктринерство в философии и религии и едко смеявшимся над куртуазной любовью. Жан де Мен ратовал за естественные поступки и чувства, за близость к природе и высмеивал фарисейство и целомудрие, которые олицетворяли в его сочинении нищенствующие монахи. Но, подобно церковникам, ставившим в вину женщинам порождение у мужчин плотских желаний, Жан де Мен обвинял женщин в утрате человечеством возвышенных идеалов. Считая куртуазную любовь искусственным восхвалением слабого пола, он сделал женщин олицетворением вероломства и лицемерия и верно, как сам считал, показал изнанку куртуазной любви с высоты положения безгрешного самоуверенного мужчины. Не так ли в наши дни полицейские сажают за решетку проституток, а к их клиентам относятся снисходительно?

Своим протестом Кристина старалась вызвать дискуссию между сторонниками и противниками Жана де Мена. Но она не забывала и о поэзии, в которой звучали меланхоличные нотки.

Уж месяц прошел с тех пор,
Как мой милый покинул меня,
И сердце мое молчит
С того самого горького дня.
«Уезжаю. Прощай!» — молвил он,
Не услышав мой скорбный стон.
Как печальная судьба моя,
Целый месяц прошел с тех пор.

Как видно из дошедших до нас книг Кристины, роскошно переплетенных, ее работы пользовались успехом, по меньшей мере, у образованных богатых людей. В возрасте пятидесяти четырех лет она ушла в монастырь. Кристина прожила еще одиннадцать лет и в эти годы написала поэму, посвященную женщине, возвысившейся в то время над другими людьми, — Жанне д’Арк.

В XIV веке на литературной стезе проявила себя и другая женщина, англичанка Марджери Кемп. В двадцатилетием возрасте Марджери вышла замуж, но после первых родов тяжело заболела, и ей не давали покоя видения, призывавшие ее отречься от мира. Она стремилась следовать этим установлениям и посвятила свою жизнь паломничеству. О своих странствиях и видениях она написала книгу, надиктовав ее двум писцам, которая получила известность как «Книга Марджери Кемп». Во время паломничества в Иерусалим Марджери на месте мученичества Христа «испытала безграничную горесть и великую щемящую боль». После этого у нее начались припадки, сопровождавшиеся безудержным плачем. Припадки эти повторялись с разными интервалами: когда происходили раз в месяц, когда раз в неделю, иногда ежедневно, а то и следовали один за другим и настигали даже в церкви или на улице. Вид распятия вызывал у нее неистовое волнение, а когда она видела раненого человека или покалеченное животное, или когда при ней били ребенка или хлестали лошадь кнутом, ей казалось, что она видит, как истязают Христа. Марджери старалась на людях скрывать чувства и не плакать навзрыд, чтобы не раздражать окружающих, ибо ее постоянно осыпали ругательствами. Одни полагали, что она злоупотребляет вином, другие — что в нее вселился злой дух и лучше бы ей отправиться на тот свет. Марджери Кемп была, разумеется, неприятной соседкой, как и всякий, кто не в силах скрыть своих душевных страданий.


Двадцать седьмого июля 1365 года в Виндзорском замке Изабелла Английская и Ангерран де Куси сочетались браком. На пышном празднестве выступали лучшие английские менестрели. На невесте переливались, горели и искрились драгоценные камни стоимостью 2370 фунтов 13 шиллингов и 4 пенни — свадебный подарок, преподнесенный Изабелле семьей. Приданое Изабеллы, увеличившееся после смерти сестры, теперь составляло четыре тысячи фунтов годового дохода. Подарок английского короля Ангеррану был не менее ценен: он получил свободу без всякого выкупа.

Четыре месяца спустя, в ноябре, супружеская чета получила разрешение короля уехать во Францию. Эдуард расстался с дочерью неохотно и в письме, ей написанном, подчеркнул, что отпускает ее лишь для того, чтобы «ознакомиться со своими французскими землями и поместьями». Изабелла в то время была уже в положении, и Эдуард в том же письме дал дочери обещание, что все ее дети, рожденные за границей, станут наследовать земли в Англии и «обладать всеми другими причитающимися правами, как если бы они родились на территории английского королевства».

В апреле 1366 года у Ангеррана и Изабеллы родилась дочь Мария. Не прошло и месяца после этого, как Изабелла с мужем и дочерью поспешила вернуться в Англию. До порта она ехала в четырехколесном крытом фургоне с мягкими комфортабельными сиденьями. Изабелла захватила с собой в дорогу постельное белье, серебряную посуду и даже кое-какую мебель. Впереди ехали слуги, чтобы заранее обустроить помещение для ночлега. Нелегкое путешествие с новорожденной дочерью на руках, сначала по тряской дороге, а затем по, возможно, бурному морю казалось странным и даже безрассудным поступком со стороны Изабеллы, но, видимо, ее тянуло домой. За все годы замужества Изабелла в Куси-ле-Шато так и не прижилась, и как только Ангерран уезжал по делам на долгое время, она немедленно возвращалась ко двору своего отца. Возможно, в огромном замке, возвышавшемся на холме, она чувствовала себя неуютно, но более вероятно, она просто стремилась туда, где прошла ее молодость и где все ей потакали.

Едва Ангерран вместе с семьей возвратился в Англию, Эдуард постарался как можно теснее приблизить его к себе. Одиннадцатого мая 1366 года канцлер в присутствии Эдуарда оповестил членов парламента, что «поскольку король выдал свою дочь замуж за Ангеррана де Куси, владельца превосходных поместий в Англии и во Франции, Эдуард полагает, что породнившийся с ним Ангерран достоин титула графа, и потому просит парламент согласиться с этим намерением». Парламент охотно одобрил предложения Эдуарда, представив королю право определить самому, какие земли даровать Ангеррану, в итоге наделенному графством Бедфорд. Пополнился новым членом и орден Подвязки. С этого времени Ангерран под именем Ингелрам[8], граф Бедфорд, стал появляться в английских хрониках.

В то же время Эдуард подарил Изабелле новые земли, приносившие ей в год двести фунтов. Она, как обычно, распоряжалась этими деньгами по-своему, пуская их на дорогие покупки. Казалось, сорить деньгами на такого рода приобретения стало для Изабеллы навязчивым состоянием. Больше того, она нередко покупала дорогостоящие товары в кредит (к примеру, шелк, бархат, тафту, парчу), и эти ее долги приходилось оплачивать Эдуарду, который с той же смиренностью выкупал отданные дочерью в заклад драгоценности.

В 1367 году незадолго до Пасхи (отмечавшейся тогда 18 апреля) у Ангеррана и Изабеллы, когда они находились в Англии, родилась еще одна дочь. Ее назвали Филиппой в честь бабушки-королевы. Эдуард и Филиппа преподнесли внучке серебряную посуду: шесть кубков, шесть чашек, четыре кувшина, четыре блюда, двадцать четыре тарелки и столько же солонок и ложек; стоимость подарка составила 239 фунтов, 18 шиллингов и 3 пенни.

Ангерран и в дальнейшем был в милости у английского короля, который ввел его во владение еще одним графством — теперь во Франции. Одним из французских заложников в Англии был Ги де Блуа де Шатийон, граф де Суассон, племянник Филиппа VI и Карла де Блуа Бретонского, который, несмотря на свое высокое социальное положение, не мог собрать необходимых денег для выкупа. Тогда он с согласия взошедшего на французский престол Карла V, чтобы наконец получить свободу, уступил свое графство английскому королю, а Эдуард, в свою очередь, пожаловал это графство зятю в качестве приданого Изабеллы, назначенного в размере 4000 фунтов. Так, Ангерран стал графом де Суассон. Графство это соседствовало с землями де Куси, и теперь во владении Ангеррана оказалась значительная часть Пикардии. В июле 1367 года граф де Суассон вместе с семьей возвратился во Францию.

ГЛАВА 10 СЫНЫ БЕСЧИНСТВА

В те семь лет, что де Куси был в Англии, главным фактором европейских событий стали бесчинства наемников-бригандов, или «вольных отрядов», расползшихся по Франции, Савойе, Ломбардии и папским владениям. Это был не преходящий феномен, не вмешательство сторонних сил, нет — наемные отряды сделались образом жизни, стали частью общества, правители использовали их и присоединялись к ним, даже если порой и пытались от них избавиться. Бриганды объедали общество подобно Эрисихтону, «разрывателю земли». Сын Триопа вырубил священные деревья в роще Деметры и был наказан богиней вечным терзающим голодом. Не в силах утолить голод, Эрисихтон пожрал самого себя.

Дисциплина и организация сделали бригандов полезнее рыцарей: последние грезили о славе и не подчинялись командам. Правители нанимали бригандов: так, граф Савойский Амадей VI договорился с одним из самых отчаянных капитанов, чтобы тот в его собственном владении истребил отряд противника, не чураясь крайней жестокости. Либо по приказу, либо по собственной воле бриганды сделали грабежи своим ремеслом. Атмосфера XIV века пропиталась жестоким торжеством бандитов.

Во Франции происходил передел территорий. Несмотря на королевские указы, многие бриганды отказывались расформироваться и покинуть свои убежища. Лишившись постоянной службы, они, словно пчелы из разоренного улья, создавали новые маленькие ульи, группируясь вокруг какого-нибудь капитана и присоединялись к «воинству опоздавших» (Tard-Venus). Оказалось, что служба наемника вкупе с разбоем приносит неплохой доход, и потому занятие бригандов получило широкое распространение: они привлекали в свои ряды тех, кто, потеряв работу, быстро впадал в беззаконие. Низшие чины доставались выходцам из нищих городских районов и заброшенных деревень, а также людям, выкинутым из всех профессий, в том числе и Церковных. Военачальниками же становились представители высших слоев общества. Это были либо землевладельцы — их неудержимо влекла возможность добыть богатство с помощью оружия, — либо неудачники рыцарского сословия, этих отыскивали сами бандиты. Поскольку жить на разоренных землях было невозможно, они вступали в ряды наемников, предпочитая мирным занятиям подобный «лихой» образ жизни. «Готовые на любую жестокость», по словам папской буллы 1364 года, они казались беззащитным людям разновидностью чумы, снизошедшей с далеких планет; другие считали их божьей карой.

Во Франции бойцов из бриганд называли живодерами (ecorcheurs) и разбойниками с большой дороги (routiers), в Италии — кондотьерами, от слова condotta — контракт, который они заключали с хозяевами. Они взимали доход с беззащитных городов в форме appatis — дани за свободу, за ненападение, причем условия такого соглашения излагались в письменной форме. Для управления делами они привлекали обычных людей — нотариусов, юристов, а также писцов, кузнецов, кожевников, бондарей, мясников, врачей, священников, портных, прачек, проституток и, часто, собственных законных жен. Делами они заправляли через маклеров, продававших то, что награбили бриганды, за исключением редкого оружия или предметов роскоши, которые наемники хотели оставить себе — например, драгоценности, женское платье, сталь для мечей либо страусовые перья и касторовые шляпы. Постепенно они вписались в социальную структуру. Когда в 1364 году Бургундию захватил «протоиерей» Арно де Серволь, молодой герцог Филипп принял его уважительно, назвал своим советником и компаньоном, поселил в замке и даже предоставил, под видом «охраны», несколько благородных заложников. Серволь жил в замке, пока герцог не собрал две тысячи пятьсот золотых франков. С помощью этих денег Филипп купил уход де Серволя из страны. Для сбора необходимой суммы Филипп воспользовался испытанным средством — обложил налогом подданных, и это стало еще одной причиной озлобления людей против герцога.

Бертука д’Альбре из того же семейства, что и отвергнутый жених Изабеллы, принадлежал к высшему сословию. Таких людей следовало бы называть бандитами, а не феодалами. Спустя много лет, в старости, д’Альбре вздыхал по прошлому: «Мы могли нападать на богатых купцов из Тулузы, из Ле Риоля или из Бержерака; с каждым днем мы становились богаче, нам доставалась знатная еда и отличная выпивка». Его друг и земляк, гасконец Сеген де Бадфоль, которого часто называли «королем компаний», пять фигур на щите отцовского герба заменил пятью медальонами, или золотыми монетами, отражавшими его главный интерес. Мериго Марше, тридцать лет занимавшийся разбоем и окончивший жизнь на эшафоте, хвастал шелками, добытыми в Брюсселе, шкурами, награбленными на ярмарках, специями из Брюгге, дорогими тканями из Дамаска и Александрии. «Все было нашим, все, чего только стоило пожелать или получить в качестве выкупа… Крестьяне из Оверни приходили в наш замок, приносили пшеницу, муку, свежий хлеб, сено для лошадей, хорошее вино, говядину и баранину, откормленных ягнят и птицу. Едой мы были обеспечены не хуже короля. А когда ехали по стране, все дрожали».

Каждое преступление бандитов разжигало ненависть в сердцах населения, будь то поедание мяса во время поста, изнасилование беременных женщин, что приводило к гибели плода или пусть и родившихся, но не дождавшихся крещения младенцев. Три четверти Франции оказались во власти банд, особенно области, богатые виноградниками, — Бургундия, Нормандия, Шампань и Лангедок. Укрепленные города могли организовать сопротивление, ответить жестокостью на наступление противника, от этого земля еще больше страдала, население превращалось в бродяг, крестьяне разорялись, ремесленники пускались в бега в поисках работы, священники теряли приходы.

Банды не щадили церквей. «Не страшась гнева Господня, — писал Иннокентий VI в пасторальном письме от 1360 года, — сыны бесчинства… рушат церкви, крадут священные книги, потиры, кресты, предметы церковного ритуала и делают их своей добычей». Храмы, в которых проливалась кровь, считались оскверненными, и их запрещалось использовать по прямому назначению, пока не проходил долгий бюрократический процесс очищения. Тем не менее налогов папа не отменял, и священники из разрушенных приходов, обнищав, нередко вступали в ряды бывших гонителей. «Вот до чего все дошло, — сокрушался Иннокентий в упомянутом письме, — люди, в обязанности которым вменено нести Божественную благодать… принимают участие в грабежах и хищениях и даже проливают кровь».

Если уж священнослужители и рыцари превращались в сынов бесчинства, то обычный человек чувствовал, что живет в разбойном веке и при этом, однако, бессилен что-либо изменить. «Если б сам Бог был солдатом, он бы тоже грабил», — сказал английский рыцарь по имени Тальбот.

Одно звено в цепи все еще держалось — необходимость отпущения грехов. Страх смерти без покаяния столь крепко внедрился в сознание, что люди верили: привидения — это души неисповедовавшихся, и они вернулись на землю получить отпущение грехов. Сколь далеко бандиты ни отступали бы при жизни от Божьих заповедей, даже они настаивали на соблюдении обряда, пусть тот и представлялся им формальностью. Теоретически, человек, встретивший смерть «в честном бою», шел прямиком на небо, если перед сражением покаялся в грехах; но рыцарь, виновный в грабеже, должен был доказать раскаяние возвратом похищенного добра. Не притворяясь в участии «в честной войне» и не собираясь отдать похищенную добычу, бандиты добивались отпущения грехов силой, добывали, словно кошелек с золотом. Обсуждая сумму выкупа или вознаграждения у пленников, даже у тех, кого они искалечили или пытали, условием освобождения своих жертв они ставили отпущение грехов, а в случае отказа требовали у папы отлучить несчастных от церкви.

Преемник Иннокентия, Урбан V, в 1364 году издал две буллы об отпущении грехов — «Cogit Nos» и «Miserabilis Nonullorum». Эти документы накладывали запрет на любое сотрудничество и пособничество бандам, папа даровал также полную индульгенцию тем, кто погиб в противоборстве бандитам. Если этот запрет и обеспокоил бандитов, то не остановил.

Выдающимся командиром «опоздавших», тех, с кем предстояло сразиться де Куси, был сэр Джон Хоквуд, возглавивший один из отрядов, осаждавших Авиньон в 1361 году. Его происхождение мало чем отличалось от происхождения людей, вливавшихся в ряды бандитов. Он был вторым сыном мелкого землевладельца и дубильщика; из дома ушел, когда его старший брат унаследовал имение, шесть лошадей и повозку, а Джон остался безземельным, с двадцатью фунтами и десятью шиллингами в кармане. В 1350-х годах во Франции Хоквуд вступил в английскую армию. Он по-прежнему был «бедным рыцарем, не имевшим ничего, кроме шпор», когда после заключения мирного договора в Бретиньи присоединился к «опоздавшим». Тогда ему было около тридцати пяти лет. Хоквуда манило папское золото, и из Авиньона он переехал в Италию, где командовал «белым отрядом», состоявшим из 3500 всадников и 2000 пехотинцев. Это имя подарили отряду белые флаги, блузы и начищенные до блеска нагрудники. С первого же появления в Ломбардии отряд вызывал у населения ужас своей яростью и разнузданностью, со временем для людей «не было ничего ужаснее, чем услышать английское имя». Бойцы отряда заслужили репутацию «коварных и злобных» (perfidy е scelleratissimi), хотя все соглашались с тем, что «в отличие от мадьяр, англичане не сжигали и не калечили своих жертв».

Хоквуда нанимал то один, то другой итальянский город-государство, и вскоре он смог назначать за свои услуги самую высокую цену. Какими бы беспощадными ни были его методы — не зря ведь о нем говорили, что «это итальянский наемник, англичанин по происхождению, — исчадие ада», — но просто разбоем Хоквуд не занимался, он заключал договор с теми, кто ему платил за работу, и служил тем, кто давал более высокую цену. Он сражался за Пизу против Флоренции и за Флоренцию против Пизы, за папскую армию против Висконти и наоборот. Исполнив заказ Висконти, он честно передал Галеаццо замки, которые отвоевал «белый отряд». Война для Хоквуда была бизнесом, однако он ставил единственное условие: против короля Англии он не воевал. Когда спустя тридцать пять лет он умер в Италии знаменитым человеком, с землями и большими деньгами, его похоронили в соборе Флоренции и почтили его память фреской работы Паоло Уччелло: над дверью художник изобразил конный памятник кондотьеру. В год смерти Хоквуда национальная гордость потребовала вернуть кондотьера домой, и по личной просьбе Ричарда II тело сэра Хоквуда было перевезено в Англию, где его и похоронили в родном городе.

В Италии наемные отряды использовались в межгосударственных войнах фактически как официальные войска. Во Франции они действовали бесконтрольно. Единственной противодействующей силой могла бы стать постоянная армия, но о ней государство не задумывалось, вдобавок королевству это было бы не по карману. Легче заплатить наемникам, чтобы те убрались восвояси. Когда король Венгрии попросил о помощи в борьбе против турок, папа, император и король Франции объединили свои силы в крестовом походе, дабы устранить опасность.

Человек, которого предложил бывший регент, а ныне Карл V, в качестве командующего походом, был странным и грубым, как и его бретонское имя. Французы называли его Бертран де Клекен, или Кескен, или Клески, пока в конце концов не остановились на Дюгеклене. Низкорослый, нескладный, с плоским носом и темной кожей, «не найдешь никого безобразнее от Ренна и до Динана» — так начинается рифмованная эпическая поэма Кювелье, в которой автор создает образ французского героя, способный соперничать с образом Черного принца в панегирике герольда Чандоса. «Родители столь сильно его ненавидели, что часто в сердце своем желали ему смерти. Они называли его негодником, дураком или клоуном, полуголодного ребенка презирали, взрослые и слуги ни во что его не ставили». Родители Дюгеклена принадлежали к бедному рыцарскому сословию. Неотесанный сын, не принимавший участия в турнирах, выучился воевать на службе у бретонского герцога Шарля де Блуа. В партизанских войнах Бретани он постиг тактику засад, маскировался, прибегал к шпионажу, тайным гонцам, дымовым завесам, скрывавшим передвижение воинов, не гнушался подкупать деньгами и вином, пытал и убивал пленников, устраивал неожиданные нападения во время перемирия. Он был бесстрашным настолько же, насколько и беспринципным, отважно действовал мечом, однако всегда предпочитал применить хитрость, как любой живодер, был жесток, коварен и беспощаден.

Родился он где-то между 1315 и 1320 годами, а в рыцарское звание его возвели лишь после 35 лет; на местном уровне Дюгеклен прославился при обороне Ренна. Он захватил крепость у наваррцев, что засвидетельствовал дофин, с этого и началось продвижение Дюгеклена на службе короля. Хотя сам Карл V не был воином, дух у него был воинственный. Все эти годы, начиная с мирного договора в Бретиньи, единственной потаенной и всепоглощающей целью Карла было прекращение территориальных уступок, поскольку это сулило гибель королевству. Желания возглавить войско на поле боя у него не возникало, следовательно, нужно было найти достойного полководца, и король нашел его в «борове в доспехах» — первом успешном военачальнике, выступавшем на французской стороне и сопоставимом ратными подвигами с Черным принцем или сэром Джоном Чандосом.

В 1364 году, в первый год правления Карла, Дюгеклен привел французов к победе в первом сражении, но во втором его войско было разбито. В первом сражении при Кошереле против Карла Наваррского численность французской армии была небольшой, зато результат значительным, поскольку победа позволила устранить хроническую наваррскую угрозу Парижу. Эта битва была даже более значимой, поскольку в плен был взят капталь де Буш, кузен Карла Наваррского, которого впоследствии Карл V освободил, не спрашивая выкупа, в надежде завоевать его сердце, чтобы де Буш перешел на французскую сторону. Второе сражение произошло через пять месяцев при Орэ, на скалистом побережье Бретани. Шарль де Блуа, французский претендент на герцогство, был убит, а Дюгеклен оказался в плену. Это было последнее противостояние герцогов Бретани, оставившее во главе английского кандидата — Жана де Монфора, хотя по условиям договора в Бретиньи герцогство было французской вотчиной. Поражение Карл V фактически обратил в свою пользу. С помощью огромного пособия он уговорил вдову де Блуа отказаться от притязаний, покончил тем самым с войной и гибелью французских солдат. Если мог заплатить, Карл V предпочитал не воевать.

Дюгеклена выкупили из заточения, и он не утратил расположения короля. Его возвышение, предсказанное астрологами и пророчествами Мерлина, вероятно, было по душе Карлу, поскольку он, как и Дюгеклен, почитал астрологию. Бертран не только держал при себе астролога во всех своих кампаниях, но и был женат на женщине, глубоко изучившей этот предмет и прославившейся своими оккультными способностями. Король смотрел на астрологию, скорее, с научной точки зрения. Как и большинство правителей, он имел придворного астролога, который проводил с королем конфиденциальные беседы и советовал ему благоприятное время для совершения каких-то действий; кроме того, Карл заказывал переводы астрологических работ и основал астрологический колледж при Парижском университете, сформировал для него библиотеку, купил необходимые инструменты и назначил стипендии.

В 1363 году он пригласил ко двору Томаса Пизано, доктора астрологии из университета Болоньи, богатый дар воображения которого, хотя и при склонности к риску, должно быть, привлекал короля — недаром монарх платил ему сто франков в месяц. Не исключено, что постоянные хвори Карла вызваны были лекарством, содержавшим ртуть; это лекарство готовил для него Томас, за что врача сильно винили. Томаса критика не остановила, и он продолжил эксперимент, «уникальный и секретный», целью которого было изгнание англичан из Франции. Он отливал из свинца и олова полые фигурки нагих мужчин, набивал их землей, собранной из центра и из четырех углов французской территории; на лбах фигурок вырезал имя английского короля Эдуарда или одного из его придворных, а когда звезды на небе выстраивались так, как следовало, закапывал фигурки лицом вниз и читал заклинания, требуя изгнания, уничтожения и погребения упомянутого короля, английских придворных и всех приверженцев Эдуарда.

Когда понадобилось рассеять отряды наемников, прибегли к более практичному способу — объявили крестовый поход на Венгрию. Император Карл IV, желавший изгнать турок, сам приехал в Авиньон с предложением оплатить поход и поручился, что Богемия в течение трех лет будет платить наемникам жалование. Император появился на мессе в день празднования Троицы и уселся рядом с Урбаном V. Впервые за долгое время в сердцах людей затеплилась надежда. Урбан объявил, что налоги, собранные с французского духовенства, будут переданы королю Франции с тем, чтобы он профинансировал участие в походе. Несмотря на обещанные деньги и рай в придачу — ведь папа заявил, что крестоносцы получат отпущение грехов, — бриганды восприняли поход в Венгрию с большим неодобрением и спрашивали: «К чему нам воевать так далеко от дома?». Тем не менее их прижали к стенке посулами, а в качестве предводителя дали человека из их рядов — Арно Серволя, призванного сменить Дюгеклена. Некоторых наемников это убедило. Летом 1365 года в Лотарингию подтянулись отряды из разных районов империи.

Все закончилось фиаско. Ужасная репутация наемников всколыхнула население Эльзаса, и люди оказали отчаянное сопротивление. Несмотря на заверения Арно, что злого умысла против населения у него нет и он хочет всего лишь напоить лошадей в Рейне, жители Страсбура не позволили отрядам перейти через мост и заставили императора явиться вместе с армией и преградить дорогу пришельцам. Через месяц наемники повернули назад, и сделать это их вынудило не столько сопротивление людей, сколько собственное нежелание идти в поход. Тем временем новое предприятие потребовало их присутствия в Испании.

Англо-французская война в Бретиньи не закончилась, а перекинулась в Испанию, где соперники поддерживали разных претендентов на корону. Педро Жестокий, король Кастилии, притеснения которого вызвали в стране мятеж, соперничал со своим братом, доном Энрике Трастамарой, старшим из десяти бастардов отца и лидером оппозиции. Основные события происходили вокруг Лангедока, Аквитании и Наварры. Англичане поддерживали Педро. Король, по слухам, убил свою жену, сестру королевы Франции, и дон Энрике стал протеже французов; к тому же восшествие Трастамары на престол добавило бы Франции важного союзника. В самой Испании усилилось противостояние прежних антагонистов. Дон Педро был к тому же врагом папы. Святой отец отлучил его за отказ прибыть на суд в Авиньон, где папа намеревался обвинить короля в недостойном поведении.

Испанская территория, на которую наемники пришли под прикрытием крестового похода, объявленного против мавров Гранады, представляла собой идеальное место и, возможно, могилу для отрядов. Дюгеклен, как назначенный военачальник, убедил двадцать пять капитанов самых опасных отрядов, включая Хью Калвли, Эсташа д’Обресикура и других, кто был его противниками в Оре, последовать за ним в Испанию. Им пообещали высокое жалование, однако люди из отрядов не хотели переходить через Пиренеи, не имея на руках настоящих денег. Конфронтация, с помощью которой цель была достигнута и в которой, по большому счету, выразилась суть XIV столетия, ядовито описана в эпической поэме Жана Кювелье «Песнь о Бернаре Дюгеклене», хотя о поэте и говорили, что «тирания рифмы дает ему мало свободы для точности».

Вместо того чтобы сразу пойти в Испанию, наемники разбили лагерь напротив папского дворца, стоявшего в Вильневе на берегу Роны. Папа отправил к ним дрожавшего от страха кардинала и приказал сообщить бандитам, «что он, обладающий властью Бога, всех святых, ангелов и архангелов, отлучит от церкви всю вашу компанию, если вы тотчас не уйдете отсюда». Дюгеклен и «ученый, мудрый и скромный рыцарь» маршал д’Одрем, ветеран битвы при Пуатье, вежливо приняли кардинала и спросили, принес ли он деньги; кардинал тактично ответил, что его послали узнать, какова цель их прихода в Авиньон.

«Монсеньор, — ответил д’Одрем, — вы видите перед собой людей, которые за десять лет совершили у вас множество злодеяний, но сейчас они идут в Гранаду на борьбу с еретиками, правители направляют их туда, чтобы они никогда более не вернулись во Францию». Перед выступлением каждый надеялся на прощение, а потому просил святого отца отпустить им все грехи и не наказывать за тяжкие преступления, которые они совершали с самого детства — а еще молил его святейшество выдать им в дорогу двести тысяч франков.

Изменившись в лице, кардинал ответил: несмотря на то, что численность войска велика, он думает, что может отпустить всем грехи, но не деньги. «Монсеньор, — быстро вмешался Бертран, — мы должны получить все, о чем попросил маршал, потому что многих мало тревожит отпущение грехов, они скорее предпочтут деньги. Мы ведем их туда, где они с полным правом смогут грабить, не нанося вреда христианам». Дюгеклен подчеркнул: пока их требования не будут исполнены, люди не тронутся с места, и чем дольше они прождут, тем хуже будет для Вильнева.

Кардинал поспешно вернулся обратно и рассказал папе о желании наемников получить отпущение грехов: он, мол, уже выслушал перечисление их преступлений. «Они совершили… все самое ужасное, что может совершить человек, и более того, о чем можно поведать, а потому они просят о Божьем прощении и ждут от вас полного помилования».

«Они его получат, — тотчас промолвил папа, — при условии, что покинут страну». И тут кардинал изложил дополнительную просьбу наемников ценою в двести тысяч франков. Урбан видел из своего окна, как вооруженные люди хватают скот, кур, гусей, хороший белый хлеб и все, что только можно было унести. Папа собрал совет, на котором стали решать, как собрать деньги. Урбан предложил обложить налогом богачей Авиньона, «чтобы богатства Господа не уменьшились». Так были собраны деньги, и прево Авиньона принес их Дюгеклену вместе с документом об отпущении грехов, подписанным и заверенным печатью. Дюгеклен спросил, откуда деньги, из папской ли казны. Узнав, что деньги пожертвовала община Авиньона, он в «самых непочтительных выражениях» осудил алчность святой церкви и поклялся, что не возьмет от населения и самой мелкой монеты: деньги должны поступить от церкви, а все собранные ею средства необходимо вернуть людям, которые их отдали. «Монсеньор, — сказал прево, — да дарует Господь вам счастливую жизнь; бедные люди будут счастливы». Деньги должным образом вернули, а из папской казны изъяли двести тысяч франков, впрочем, Урбан быстро возместил ущерб, обложив дополнительным налогом французских священнослужителей.


Англичане тоже заботились о собственной репутации, к примеру, герольд Чандоса, воспевавший правление Черного принца Аквитанского, прославлял это время как «семь лет радости, мира и удовольствий», хотя все было ровно наоборот. Заносчивость и экстравагантность принца возбуждали в гасконцах гнев, горечь и заставляли смотреть в сторону Франции. Вдохновляемый идеалами величия и считавший, что в банкротстве есть нечто благородное, принц не обращал внимания на разницу между доходами и расходами. Он заполнял эту брешь налогами, что подрывало лояльность подданных, которой ему следовало ожидать как наместнику короля. «С тех пор, как родился Бог, не было дома столь красивого и благородного». Он кормил «более восьмидесяти рыцарей, а сквайров и вчетверо больше того», каждый день за его столом сиживали около четырехсот человек, он держал огромную свиту, состоявшую из оруженосцев, пажей, лакеев, управляющих, писарей, сокольников и егерей; закатывал банкеты, устраивал охоты и турниры, а ухаживать за собой допускал лишь рыцаря с золотыми шпорами. Его жена, прекрасная Джоанна, превосходила свою невестку Изабеллу по части роскошных тканей, мехов, драгоценных камней, золота и финифти. Правление принца — восторженно умилялся герольд Чандоса — было отмечено «свободой, высокими устремлениями, здравомыслием, умеренностью, благочестием, справедливостью и сдержанностью». За исключением первых двух характеристик, принц не обладал ни одним из перечисленных качеств.

Воины Дюгеклена отправились в Испанию, где они воевали столь успешно, что дон Педро пустился в бега, дона Энрике короновали, а наемники, которые понесли очень мало потерь, быстро вернулись во Францию. Интересы Англии, однако, потребовали возобновления войны. Дон Педро обратился к Черному принцу, и тот, жаждая войны и славы, с готовностью откликнулся. Ему необходимо было также разрушить франко-кастильский альянс, который, благодаря сильному испанскому флоту, угрожал английским связям с Аквитанией и увеличивал страх Англии перед иноземным вторжением. Финансы, как и всегда, находились в критическом состоянии. Дон Педро поклялся оплатить все расходы после возвращения на трон, и, хотя Черному принцу советовали не доверять человеку, известному своим коварством, он решил ввязаться в войну. Дюгеклен и французские кондотьеры снова выступили на стороне дона Энрике, в 1367 году война возобновилась, но триумф на сей раз праздновала другая сторона.

В апреле 1367 года в битве при Нахере англичане одержали победу, прославленную в средневековых анналах, а французы потерпели еще одно поражение, которое не только подкосило значение предыдущих побед, но и поставило под удар их военное превосходство. Дюгеклен и маршал д’Одрем советовали дону Энрике не рисковать — не вступать в сражение с принцем и «лучшими на свете воинами» и «отрезать пути поступления продовольствия и без единого удара уморить их голодом». Тот же совет был дан французам при Пуатье, они его тогда проигнорировали. По разным причинам — рельеф местности, погода, ложное чувство стыда у нового короля Испании — и этот совет не был принят. Результат оказался катастрофическим. Дон Энрике бежал, дона Педро восстановили на троне, а Бертрана Дюгеклена во второй раз взяли в плен. Принц предпочел бы не отпускать его, однако, будучи задет словами Бертрана, что он, дескать, держит его «из страха», он согласился выпустить Дюгеклена за крупную сумму в сто тысяч франков.

Если в Нахере французы потерпели бесславное поражение, то неудача в Оре обернулась некоторыми преимуществами, потому что во Францию вернулись жалкие остатки отрядов кондотьеров. На радостях Дюгеклену выдали кредит, и, по словам Дешана, простой народ за него молился. Еще большее облегчение вызвали смерти капитана отряда наемников Сегена де Бадфоля и «протоиерея» де Серволя: первого бандита Карл Наваррский отравил на обеде, чтобы ему не платить, а второго убили его же соратники. Передышка, однако, была короткой. Когда дон Педро, как и предсказывали, не заплатил свои долги, Черный принц под нажимом разгневанных солдат «подстрекнул их проникнуть во Францию» и обеспечить себя, как и всегда, с помощью силы. Малочисленные, но закаленные в войне и потому грозные англо-гасконские банды вошли в Шампань и Пикардию, «где нанесли немало вреда и свершили много злодеяний».

Битва при Нахере быстро забылась; для принца победа стала пиком славы, на который его вознесла Фортуна, но затем колесо судьбы неумолимо пошло вниз. Гордыня принца вызывала у гасконцев отторжение, ибо «он ни во что не ставил ни рыцаря, ни горожанина, ни жену горожанина и ни единого простого человека». Когда в 1367–1368 годах принц свалил на народ Гиени груз долгов дона Педро в виде ежегодного подымного налога, знать возмутилась и начала переговоры с Карлом V о возвращении во французское подданство. У французского короля появился повод и инструмент к отмене договора в Бретиньи.

ГЛАВА 11 ЗОЛОТОЙ ПОКРОВ

Вот такой была Франция, когда в 1367 году туда вернулся де Куси. Его собственный домен страдал от нехватки рабочей силы, впрочем, после эпидемии чумы это стало обычным явлением для всех землевладельцев. Пикардия, кроме того, пострадала не только от английского нашествия, но и от Жакерии, и от бесчинств англо-наваррцев. После поражения французов крестьяне, не желая снова платить налоги, ушли в соседние имперские земли — в Эно, на другой берег реки Мез.

Дабы удержать рабочую силу, де Куси применил запоздалое средство — освободил сервов, или несвободных крестьян. «Из ненависти к рабству, — признавал он в своей хартии, — они уходят с наших земель в другие места и освобождаются, когда пожелают, без нашего на то разрешения». (Если серв сбегал от хозяина и оставался в другом месте на протяжении года, он считался свободным.) Вообще крестьяне поздно стали разбегатьс