Леди, леди, это я! (fb2)

- Леди, леди, это я! (пер. Ю. А. Быков) (а.с. 87-й полицейский участок-14) 648 Кб, 160с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Эд Макбейн

Настройки текста:



Эд Макбейн Леди, леди, это — я!

Посвящается Генри Моррисону

Город, изображенный на страницах этой книги, — плод авторского воображения.

Все персонажи и места действия вымышлены.

Реальна только будничная полицейская рутина, подчиненная установившимся методам ведения следствия.

Глава 1

Проза полицейского бытия. Рутина кругом.

Банальны в своей простоте даже лучи октябрьского солнца, которые проникают сквозь металлическую решетку на окнах и падают янтарными пятнами на обшарканный деревянный пол дежурной комнаты. Там солнечные пятна сливаются с тенями — тенями высоких и статных мужчин без пиджаков; на дворе октябрь, а в дежурке жарко — бабье лето все не сдается.

Звонит телефон.

Из-за окон доносится шум города: внезапный и дружный вопль детворы, отпущенной из школы, крик уличного торговца «Сосиски, лимонад!», монотонный гул автобусов и автомобилей, бойкое постукивание женских каблучков, дребезжание изношенных роликовых коньков на разрисованных мелом тротуарах. Но иногда в городе все замолкает, и при желании можно даже услышать стук собственного сердца. Но и это затишье — лишь часть городского шума, капля скучной повседневности. Бывает, правда, что в этой тишине пройдет под окнами дежурки влюбленная парочка, и в комнату впорхнет на мгновение ускользающий шепот их разговора. Детектив остановит работу и поднимет глаза от пишущей машинки. Да, жизнь города за окнами дежурки идет своим чередом.

А здесь — унылая повседневность.

У автомата с охлажденной водой стоит полицейский. В его руке бумажный стаканчик. Он ждет, пока нальется вода, затем запрокидывает голову и с жадностью выпивает. Служебный полицейский револьвер тридцать восьмого калибра мирно покоится в кобуре, пристегнутой слева на поясе. По комнате гуляет сбивчивый стук пишущих машинок, распространяемый неуклюжими руками полицейских, — отчеты должны быть отпечатаны на машинке, и в трех экземплярах; что поделаешь — нет у полицейских личных секретарей.

Снова звонит телефон.

— 87-ой полицейский участок, детектив Карелла слушает.

Кажется, что само время застыло в этой комнате. Рутинные действия людей накладываются одно на другое, как мазки художника, рисующего классическое полотно под названием «Обыденная полицейская работа». Картина мало меняется изо дня в день: кабинетная и следственная рутина. И редко случается так, что классический порядок дня вдруг ломает какое-нибудь событие. Полицейскую работу можно сравнить с корридой. Всегда есть арена, всегда в наличии бык, всегда присутствуют матадор, пикадоры, помощники матадора, и всегда играет традиционная музыка арены с вступительными фанфарами La Virgen de la Macarena. Ритуальная музыка непрерывно сопровождает зрителей — свой традиционный музыкальный фрагмент для каждой стадии состязания, что на самом деле никаким состязанием не является, потому что обычно погибает один бык. Правда, иногда бык удостаивается пощады, и его оставляют в живых, но только это должен быть беспримерно смелый бык. Хотя, по большей части, в конце концов, он погибает. Никаким спортом здесь и не пахнет, потому что результат предрешен задолго до того, как эта горькая пародия на состязание начнется. Быку суждено погибнуть. В канву этой церемонии жертвоприношения обязательно вплетаются некие эпизоды для удивления и услады публики: то матадора подымут на рога, то бык перемахнет через заградительный барьер, — но установленный порядок остается неизменным — классический ритуал кровопролития.

Так же обстоит дело и с полицейской работой.

В дежурной комнате свои ритуалы и проза жизни. Как время прекращает свой бег для тех, кто занимается рутинной работой, так оно замерло в этом месте для этих полицейских.

Все они исполняют свои роли в классическом обряде кровопролития и жертвоприношения.


— 87-ой полицейский участок. Детектив Клинг слушает.

Берт Клинг, самый молодой детектив на участке, прижал трубку к уху плечом и снова склонился над машинкой, чтобы исправить ошибку в тексте. Он неправильно напечатал слово «задержанный».

— Алло… кто? — спросил он в трубку. — Да, конечно, Дейв, соедини меня с ней.

И он стал дожидаться, пока Дейв Мерчисон, дежурный по коммутатору, соединит его.

Стоявший у автомата с холодной водой, Мейер Мейер наполнил еще один стаканчик и сказал:

— У него одни девчонки на уме. Целыми днями телефон занят. Можно подумать, что девчонкам в этом городе больше делать нечего, а только звонить детективу Клингу, чтобы он просветил их, как сегодня идет борьба с преступностью. — Мейер неодобрительно покачал головой.

Клинг протянул руку, умоляя его замолчать.

— Привет, дорогая! — сказал он в трубку.

— А-а, так это опять она, — сказал со значением Мейер.

Стив Карелла, сидевший рядом, завершил свой разговор, повесил трубку и спросил: «Это кто?»

— А как ты думаешь? Ким Новак, вот кто. Она названивает сюда каждый божий день. Хочет узнать, не прикупить ли ей акций компании «Коламбия Пикчерс».

— Ребята, ну заткнитесь, пожалуйста! — попросил Клинг. Затем в трубку: «Ага, обычная история. Тут опять клоуны потешаются».

— А ты попроси их не лезть не в свое дело, — сказала Клэр Таунсенд на другом конце провода. — Скажи им, что мы любим друг друга.

— Они уже знают, — сказал Клинг. — Погоди, а как насчет сегодняшнего вечера? Договорились?

— Да, только я буду чуть позже.

— Почему?

— Мне надо заскочить кое-куда после учебы.

— Куда это? — спросил Клинг.

— Надо подобрать кое-какие материалы. Не будь таким подозрительным.

— Может быть, тебе уже пора перестать быть образцовой студенткой? — спросил Клинг. — Почему бы тебе ни выйти за меня замуж?

— Когда?

— Завтра.

— Завтра я не могу. Завтра я буду очень занята. И кроме того, мир нуждается в работниках социальной сферы.

— Мир как-нибудь обойдется. Это мне нужна жена. У меня уже дырки в носках.

— Я заштопаю их сегодня вечером, — сказала Клэр.

— По правде говоря, — прошептал в трубку Клинг, — у меня на сегодня были несколько иные планы.

— Смотри, он уже перешел на шепот, — сказал Мейер Карелле.

— Заткнись! — прикрикнул Клинг.

— Каждый раз, когда он доходит до самого интересного места, он переходит на шепот, — сказал Мейер, и Карелла разразился смехом.

— Нет, это становится невозможным, — со вздохом промолвил Клинг. — Клэр, увидимся в шесть тридцать, хорошо?

— Скорее, в семь, — сказала она. — И, между прочим, я надела маскировочный наряд, чтобы твоя ворчливая хозяйка не узнала меня, когда будет подглядывать за нами в холле.

— О чем ты говоришь? Что за маскировочный наряд?

— Сам увидишь.

— Ну, ладно, скажи, что ты надела?

— Ну… на мне такая белая блузка, — Клэр продолжала, — знаешь, с открытым воротом и нитка бус из мелкого жемчуга. Затем, темная юбка в обтяжку с широким черным поясом, это тот, что с серебряной пряжкой…

Слушая ее, Клинг невольно улыбнулся. Он представил себе Клэр в телефонной будке, которая стоит на территории университета. Он знал, что будка мала, и Клэр приходится сгибаться над трубкой. Ростом Клэр была под метр восемьдесят, и будка была низковата для нее. Ее волосы, черные как смоль, зачесаны назад, ее карие глаза приобретают особую живость во время разговора, на лице у нее, возможно, играет легкая улыбка. Ее белая блузка конусом сходит вниз и плотно обтягивает узкую талию, черная юбка плавно облегает ее широкие бедра и подчеркивает стройность ее длинных ног.

— … чулок нет, потому что на улице стоит жуткая жара, — сказала Клэр, — и черные туфли-лодочки на высоком каблуке — вот и всё.

— Ну, а где же маскарадный наряд?

— А я купила себе новый бюстгальтер, — прошептала Клэр.

— Ага?

— Ты бы видел, как он меня преобразил, Берт. — Она замолчала. — Берт, ты меня любишь?

— Ты же знаешь, что люблю, — сказал он.

— Она только что спросила его, любит ли он ее, — сказал Мейер, и Клинг скорчил кислую рожу.

— Тогда скажи мне об этом, — прошептала Клэр.

— Сейчас не могу.

— А позже скажешь?

— М-м-м, — промычал Клинг, с опаской озираясь на Мейера.

— Ладно, подождем, пока увидишь мой новый бюстгальтер, сказала Клэр.

— Да, жду с нетерпением, — сказал Клинг, оглядываясь на Мейера и тщательно подбирая слова.

— Что-то я не слышу заинтересованности в твоем тоне, — сказала Клэр.

— Я очень заинтересован. Просто мне сейчас трудно говорить, вот и все.

— Называется «Изобилие», — проговорила Клэр.

— Что?

— Бюстгальтер.

— Очень мило, — сказал Клинг.

— Что они там делают? Стоят у тебя за спиной и дышат в затылок?

— Ну, не совсем так, но почти. Думаю, нам лучше сейчас попрощаться. Увидимся в шесть тридцать, дорогая.

— В семь, — поправила Клэр.

— Хорошо. Пока, милая.

— Изобилие, — прошептала она и повесила трубку. Клинг положил трубку обратно на рычаг.

— Ну, хорошо, если хотите, — сказал он, — я позвоню в телефонную компанию и попрошу их притащить сюда телефонную будку.

— Здесь не положено вести частные разговоры за счет городского бюджета, — сказал Карелла и подмигнул Мейеру.

— Не я звонил. Мне звонили. И кроме того, человек имеет право на кое-какую частную жизнь, даже несмотря на то, что он работает с бандой сексуально озабоченных уродов. Я не понимаю, почему я не могу поговорить со своей невестой без грязных…

— Он обиделся, — сказал Мейер. — Он уже называет ее невестой, а не просто своей девушкой. Послушай, поговори с ней. Перезвони и скажи ей, что ты выгнал всех этих горилл из комнаты и можешь спокойно поговорить с ней. Ну, валяй.

— Идите к черту! — сказал Клинг и в раздражении повернулся к машинке. Забыв, что не исправил опечатку, он снова принялся печатать и тут заметил, что печатает поверх уже напечатанного текста. В приступе ярости он выхватил из машинки уже почти готовый отчет и беспомощно завопил: «Видите, до чего вы меня довели? Теперь придется начинать все с начала!» Он в отчаянии покачал головой, взял из верхнего ящика стола новые бланки белого, голубого и желтого цвета — формы отчетности установленного образца для отдела детективов — переложил их листами копировальной бумаги и снова принялся неистово барабанить по клавишам.

Стив Карелла подошел к затянутому решеткой окну и посмотрел вниз на улицу. Потоки предвечернего солнца очертили его высокую и слегка нескладную фигуру, наделив ее некоторыми чертами обаяния и деликатности. Но впечатление это было обманчиво — от глаз была скрыта разрушительная мощь, которая таилась в этом мускулистом и тренированном теле. Облитые солнцем высокие скулы и любопытный прищуренный глаз придавали его лицу что-то восточное.

— В это время дня меня обычно клонит в сон, — сказал он.

— Это потому что скоро придет наша смена, — сказал Мейер, взглянув на часы.

По комнате разносился бойкий стук пишущей машинки Клинга.


По штату в 87-ом полицейском участке числилось шестнадцать детективов, не считая лейтенанта Бернса. Из шестнадцати четверо обычно выполняли те или иные особые поручения. На участке, таким образом, оставалось двенадцать человек, которые были поделены на четыре дежурные смены по трое в каждой команде. В отличие от патрульных полицейских детективы сами составляли графики дежурств, придерживаясь, несмотря на вносимые изменения, определенного порядка. Сутки делились на две смены: с восьми утра до шести вечера и с шести вечера до восьми утра. Ночная смена была длиннее, и никто из детективов ее особенно не жаловал, но, тем не менее, все аккуратно заступали на нее раз в четыре дня. Каждый четвертый день назывался «свободным от службы» — термин явно неудачный, потому что, строго говоря, все полицейские находятся при исполнении своих служебных обязанностей двадцать четыре часа в сутки и триста шестьдесят пять дней в году. Помимо прочего, многим детективам этот «свободный от службы» день необходим для бюрократического оформления служебных дел, требующих беготни по кабинетам, крайне важной вещи, на которую никогда не хватает времени. Установленный график выдержать было крайне сложно. Менялись полицейские, выполняющие специальные задания; ежедневно с понедельника по четверг проводились совещания детективов участка, связанные с процедурой опознания подозреваемых, на которых полагалось присутствовать хотя бы для того, чтобы познакомиться с людьми, которые совершают преступления в городе, так как детективам зачастую приходилось выступать на судебных заседаниях в качестве свидетелей. Много было разных причин, по которым составляемый график дежурств оставался графиком лишь на бумаге. Менялись смены, команды, приходили и уходили люди. Часто в дежурке находилось восемь человек вместо трех. Сменный график составлялся на неделю, но не соблюдался.

Но несмотря ни на что одно неписаное правило соблюдалось неукоснительно. Заступающая смена всегда прибывала на пятнадцать минут раньше положенного времени — правило перенесенное со времени их работы патрульными. Поэтому не подвергалось сомнению, что ночная смена, заступающая на дежурство с шести вечера, должна подтянуться где-то между 5.30 и 5.45.

Часы показывали пять пятнадцать, когда зазвонил телефон.

Мейер Мейер снял трубку:

— 87-ой полицейский участок, детектив Мейер слушает. — Он придвинул к себе блокнот, лежавший на столе. — Да, слушаю, продолжайте. — Он начал что-то записывать в блокнот. — Да. — Он записал адрес. — Да. — Он продолжал писать. — Да, немедленно. — Он повесил трубку и сказал: — Стив, Берт, не возьметесь за это дело?

— А что там? — спросил Карелла.

— Какой-то псих открыл стрельбу в книжном магазине на Калвер-авеню, — сказал Мейер. — Там на полу три трупа.


У магазина уже успела собраться толпа зевак. На фасаде магазина висела вывеска: «ХОРОШИЕ КНИГИ ДЛЯ ПРИЯТНОГО ЧТЕНИЯ». На тротуаре дожидались двое патрульных полицейских, их машина была припаркована у края тротуара на другой стороне улицы. Услышав вой сирены полицейского седана, люди инстинктивно отпрянули назад. Хлопнув дверью, первым из машины вылез Карелла. Он подождал пока Клинг обойдет вокруг машины, и затем они вместе направились в магазин. У дверей патрульный полицейский заметил:

— Внутри полно трупов, сэр.

— Когда вы подъехали?

— Пять минут назад. Мы патрулировали район здесь поблизости, когда нам поступил сигнал. Мы сразу же позвонили в участок, когда увидели, что тут произошло.

— Вы умеете вести протокол?

— Да, сэр.

— Тогда пойдемте, поможете нам.

— Слушаюсь, сэр.

Они вошли в магазин. Менее чем в метре от входной двери находился первый труп. Мужчина полулежал на полу, прислонившись к книжному прилавку. На нем был синий летний костюм в полоску. По руке, все еще сжимающей книгу, струйкой на пол стекала кровь. Клинг только взглянул на него и тотчас понял, что дело скверное. В тот момент он даже представить себе не мог, насколько скверным оно окажется.

— Вон еще один, — сказал Карелла.

Второе тело лежало метрах в трех от первого. Он был без пальто, голова его была неестественно вывернута набок и упиралась в угол, образованный книжной стойкой и полом. Когда они подошли поближе, он слегка пошевелил головой, стараясь приподнять ее из неудобного положения. Тут же кровь потоком хлынула у него на воротник, и он снова уронил голову. Осипшим то ли от жары, то ли от ужасной картины голосом патрульный заметил:

— Он жив.

Карелла наклонился над раненым. Шея его была разорвана пулей. Карелла взглянул на рваные клочья мяса и мгновенно закрыл глаза. По своей стремительности это действие напоминало щелчок затвора фотоаппарата. Вот он снова открыл глаза — на лице непроницаемая маска суровости.

— Вы вызвали санитарную машину? — спросил он.

— Сразу, как только вошел сюда, — сказал патрульный.

— Хорошо.

— Там еще двое, — послышался чей-то голос.

Клинг отвернулся от мертвеца в синем костюме. Голос принадлежал маленькому лысому человеку похожему на птицу. Он стоял пригнувшись у стеллажа с книгами, прикрывая рукой рот. На нем был потертый коричневый свитер, из-под которого торчал воротник белой рубашки. На его лице и в глазах застыло выражение крайнего ужаса. Он тихо всхлипывал. Его приглушенные стоны сопровождались потоками слез, непрерывно выливавшимися из обоих глаз. Направляясь к нему, Клинг подумал: «Как странно. Еще двое. Мейер говорил, что три. На самом деле четыре.»

— Вы — хозяин этого магазина? — спросил он.

— Да, — ответил он. — Пожалуйста, осмотрите остальных. Вот сюда. А скорая помощь выехала? Дикарь, просто дикарь. Посмотрите на остальных, пожалуйста. Может быть, они живы. Одна из них — женщина. Пожалуйста, посмотрите на них.

Клинг кивнул и направился в дальний конец магазина. Третий лежал перегнувшись через прилавок, рядом валялась раскрытая книга. По всей вероятности, он листал ее, когда раздались выстрелы. Мужчина был мертв, рот был открыт, глаза слепо уставились в одну точку. Клинг машинальным движением нежно прикрыл веки убитого.

На полу рядом с ним лежала женщина.

На ней была красная блузка.

Она, по всей вероятности, несла целую охапку книг, когда ее настигли пули. Она упала на пол, и книги рассыпались вокруг нее. Одна книжка лежала прямо под ее вытянутой правой рукой. Другая шалашиком прикрывала ее лицо и черные волосы. Третья прислонилась к ее круглому бедру. Ее красная блузка во время падения вылезла из ее черной юбки. Сама юбка задралась, обнажая ее стройные и длинные ноги. Одна нога была поджата, другая напряженно вытянута. Черная туфелька на высоком каблуке лежала в нескольких сантиметрах от босой ступни. Женщина была без чулок.

Клинг сел на колени рядом с ней. Странным образом названия этих книг запечатлелись в его памяти: «Стереотипы культуры», «Здоровое общество» и «Искусство брать интервью: принципы и методология». Вдруг он заметил, что блузка на девушке вовсе не была красной. Кусочек ткани, вылезший из юбки, был белого цвета. Две огромные дыры зияли у девушки в боку, и кровь продолжала струиться из этих ран, окрашивая белую блузку в ярко-красный цвет. Нить с жемчугом разорвалась во время падения, и жемчужные бусинки раскатились по всему полу, образуя перламутровые крошечные островки в липкой луже загустевшей крови. Ему стало больно смотреть на нее. Он потянулся за книгой, закрывающей ее лицо, и осторожно приподнял ее. Невыносимая боль пронзила его сердце.

— О, Господи! Боже мой! — раздался его крик.

В его голосе послышалось нечто такое, что заставило Стива Кареллу немедленно броситься к нему через весь магазин. По пути он услышал крик Клинга, пронзительный вопль отчаяния и муки, который, казалось, сотряс сам воздух этой лавки, пропитанный смесью запахов книжной пыли и горелого пороха.

— Клэр!

Когда Корелла подбежал к нему, он уже держал мертвую девушку в своих объятьях. Его руки и лицо были покрыты кровью Клэр Таунсенд, а он продолжал целовать ее безжизненные глаза, нос, шею, беспрерывно повторяя почти шепотом одно и то же: «Клэр, Клэр, Клэр». На всю жизнь запомнит Стив Карелла это имя и этот полный отчаяния и нежности голос Клинга.

Глава 2

Лейтенант Питер Бернс обедал с женой и сыном, когда позвонил Карелла. Будучи в течение долгих лет женой полицейского, Хэрриет сразу поняла, что звонят со службы. Во время обеда звонят только подчиненные ее мужа из 87-го участка. Впрочем, это не совсем точная фраза. Еще они любят звонить посредине ночи, когда все уже спят.

— Я подойду, — сказала она, встала из-за стола и направилась в фойе, где стоял телефон. Узнав голос Кареллы, она сразу улыбнулась. В ее памяти еще свежи были впечатления от недавних событий, когда только личное участие Кареллы спасло ее семью от смертельной опасности. Расследуя то дело, Карелла попал под пулю торговца наркотиками в Грувер-Парке. Она прекрасно помнила то нестерпимо долгое Рождество, когда она ночами дежурила у его постели, и всем казалось, что он не выживет. Но он, слава богу, выжил. И с тех пор всегда, когда она слышала его голос, на ее лице сразу появлялась искренняя улыбка, — улыбка, которая появляется на лице сама собой при общении с близким другом, когда хочется выразить, как ты рада его слышать и как ты благодарна за то, что он просто живет где-то рядом на этом свете.

— Хэрриет, нельзя ли переговорить с Питером? — спросил он.

По его голосу она сразу догадалась, что дело серьезное.

Поэтому, не тратя попусту время, просто сказала:

— Конечно, Стив.

Она поспешила в столовую.

— Это Стив, — сказала она мужу.

Бернс отодвинул стул. Будучи цельной натурой, он ко всему относился экономно и рационально. Казалось, что сами движения его своим автоматизмом напоминали четко отлаженный механизм по преобразованию энергии мысли в поступки. Стул был немедленно отставлен в сторону. Салфетка упала на свое место на столе. Бодрым шагом он быстро подошел к телефону, взял трубку и заговорил как раз тогда, когда трубка оказалась у самого рта.

— Да, Стив?

— Пит, я…, я…

— В чем дело?

— Пит…

— Ну, что там, Стив?

Молчание на другом конце провода затянулось. На мгновение Бернсу даже показалось, что Карелла как будто плачет. Он поднес трубку ближе к уху, напряженно вслушиваясь и ожидая ответа. От нервного тика слегка задергалось его левое веко.

— Пит, я здесь… я нахожусь у книжного на Калвер и… и…

Снова молчание. Бернс ждал. Ему послышалось, как Карелла расспрашивал кого-то, какой точный адрес магазина. Глухой голос на другом конце провода что-то объяснял.

— Север. Сорок девятая. — Выговорил наконец Карелла. — Название — «Книго…» «Книголюб». Это название магазина, Пит.

— Хорошо, Стив? — сказал Бернс. В его вопросе угадывалось ожидание.

— Пит, я думаю, тебе лучше подъехать сюда.

— Хорошо, что дальше, Стив? — сказал Бернс, продолжая ждать.

— Пит, я… я сейчас не могу совладать с собой. Клинг… он… Пит, случилось ужасное.

— Что случилось? — спросил мягким голосом Бернс.

— Кто-то вошел… и… рас… расстрелял внутри… Кл… Кл… Кл… Кл…

Он застрял на полуслове и не мог закончить фразу. Невнятные обрывки его речи напоминали глухие выстрелы из автомата: клик-клик-клик-клик. Бернс продолжал ждать — там молчали.

Тут собравшись с духом Карелла, наконец, выпалил одну фразу:

— Здесь была девушка Клинга. Ее убили.

На мгновение у Бернса перехватило дыхание.

— Сейчас буду, — сказал он и быстро повесил трубку. Некоторое время он не чувствовал ничего, кроме огромного облегчения. Он приготовился к худшему: могли подстрелить жену или детей Кареллы. Но это облегчение было кратковременным, так как почти сразу уступило место чувству вины. Девушка Клинга. Он постарался напрячь свою память, чтобы вспомнить ее облик, но тщетно — он никогда не виделся с ней. И все же она представлялась ему реальным живым человеком, потому что в дежурке до его ушей то и дело доносились шуточки и подначки о романе Клинга с молоденькой сотрудницей социальной службы… ох уж эти чертовы шуточки-подначки!.. Что поделаешь — мужская среда… и вот теперь девушка мертва… и Клинг…

Вот оно.

Вот в чем дело. Его первой мыслью было, не случилось ли что-нибудь с Кареллой, потому что он смотрел на него, как в семье смотрят на старшего сына — как на надежду, опору и продолжателя дела отца. Но сейчас он задумался о Клинге, о молодом блондине с наивными глазами, который играет в опасную игру, где не прощают осечек.

Бернс гнал от себя сочувственные мысли. Я — коп, говорил он сам себе. На мне целый участок, я — босс, я — капитан корабля, я «старый волк», или старик, как они называют меня за моей спиной. Нет, нельзя. Нельзя. Нельзя принимать близко к сердцу личную жизнь подчиненных. У меня не должно быть симпатий ни к кому из них. В конце концов, я им не отец родной, черт возьми!

Так рассуждая, он тем временем пристегнул кобуру с револьвером, надел шляпу и, между прочим, не забыл поцеловать Хэрриет и похлопать по плечу своего настоящего сынишку Ларри. Но вышел он из дома с мрачным и озабоченным видом, потому что, чтобы он там ни говорил себе и ни думал, но все беды и горести своих подчиненных, он воспринимал как личную боль. Потому что нельзя быть безразличным к тем людям, с которыми вместе идешь по жизни долгие годы. И хотя подобная чувствительность не делала его лучшим полицейским, зато уж очень хорошим человеком несомненно.


Когда Бернс подъехал к книжному магазину, там уже толпилось шесть детективов из 87-го участка. Мейера Мейера к тому времени уже успели сменить, и он привез с собой двух ребят из заступившей ночной смены. Коттон Хейз и Энди Паркер были сегодня свободны от службы — им позвонил оставшийся дежурить на телефоне детектив ночной смены, и они примчались к магазину. Боб О'Брайен выполнял специальное задание в парикмахерской в четырех кварталах отсюда, когда узнал от патрульного полицейского, что случилось. Всю дорогу он пробежал бегом.

Вид у них был довольно смущенный, когда Бернс вылез из машины. Формально, только двое из них имели право находиться здесь, поскольку заступили на дежурство и могли быть посланы на место преступления. Остальные прибыли сюда по собственному желанию — своего рода волонтеры. Они и вели себя так же, как всегда и повсюду ведут себя волонтеры, — с глупым видом переминались с ноги на ногу, не понимая, зачем приехали, и ожидая, что кто-нибудь, наконец, объяснит им, что делать. Тут же недалеко стояли двое полицейских из городского отдела по расследованию убийств. Они курили и болтали с полицейским фотографом. У тротуара стояла машина скорой помощи, а четыре патрульные машины перегородили улицу. Дюжина полицейских оцепила тротуар, пытаясь оттеснить любопытствующую публику. Репортеры, которые привыкли околачиваться на телеграфе, расположенном напротив здания управления полиции в центре города, перехватили «молнию» на полицейской волне и примчались наперегонки посмотреть из-за чего вдруг поднялся такой шум.

Увидев лейтенанта, Мейер оторвался от толпы и поспешил к нему. Догнав Бернса, он зашагал с ним в ногу.

— Где Стив? — спросил Бернс.

— Внутри магазина.

— А Берт?

— Я отправил его домой.

— Как он?

— А как бы вы чувствовали себя на его месте? — спросил Мейер, и Бернс кивнул. — Пришлось отправить его почти что силой. Приставил к нему двоих патрульных, на всякий случай. Но девушка… ой, Пит, это просто кошмар.

Они немного посторонились, пропуская санитаров с мужчиной на носилках.

— Это последний, — сказал Мейер. — Один из них был еще жив, когда ребята приехали. Неизвестно, сколько он протянет. Медэксперт считает, что у него перебит позвоночник.

— Сколько всего жертв? — спросил Бернс.

— Четверо. Трое убитых.

— А девушка Клинга… она..?

— … была уже мертва, когда они приехали.

Бернс слегка кивнул. Перед тем, как войти в магазин, он сказал:

— Скажи О'Брайену, что ему положено быть в парикмахерской. Остальным скажи, пусть идут по домам. Мы позвоним им, если понадобится. Чья была смена, Мейер?

— Это случилось за полчаса до конца нашей смены. Хотите, чтобы мы занялись этим делом?

— Кто вас сменил?

— Ди-Мэо, Браун и Уиллис.

— Где Ди-Мэо?

— Остался в дежурке на телефоне.

— Скажи Уиллису и Брауну, чтобы задержались здесь. У тебя какие планы были на вечер?

— Да, в общем, никаких. Только надо позвонить Саре.

— Не мог бы ты задержаться ненадолго?

— Конечно.

— Спасибо, — сказал Бернс, и вошел в магазин.

Тела уже унесли. Остались только очерченные мелом силуэты жертв на полу и книжных стойках, да еще двое сотрудников криминологической лаборатории, которые посыпали магазин каким-то порошком в поисках отпечатков пальцев. Бернс осмотрелся, ища глазами Кареллу, затем вспомнил о чем-то и повернувшись быстрым шагом направился к двери.

— Уиллис! — крикнул он.

Хол Уиллис отделился от группы детективов на тротуаре. Он был маленького роста, едва-едва удовлетворял антропологическим нормам роста, установленным для службы в полиции, — сто семьдесят сантиметров. Движения его были легки и изящны. Будучи по своей природе человеком хрупкого телосложения, он посвятил половину своей жизни изучению теории и практики дзюдо, поэтому был прекрасно координирован и тренирован, что было заметно в каждом его движении. Он подошел к лейтенанту и сказал:

— Да, Пит?

Отправляйся немедленно в больницу и прихвати с собой Брауна. Попробуйте добыть хоть какую-нибудь информацию от того мужчины, который был еще жив.

— Слушаюсь, Пит.

— Он при смерти, — сказал Бернс. — Но помни: суд учитывает последние слова умирающего.

— Да, я помню, — сказал Уиллис. — Он в какой больнице?

— Мейер в курсе. Спроси у него.

— Еще какие-нибудь распоряжения?

— Нет, пока все. Если они не будут вас пропускать к нему — устройте бучу. Если узнаете что-нибудь, звоните мне в участок. Я буду там.

— Понял.

Бернс снова вернулся в магазин. Стив Карелла сидел на высоком стуле в дальнем углу. Руки его с плотно стиснутыми пальцами бессильно свисали между колен. Взгляд его был направлен в пол, и он даже не поднял глаз, когда к нему подошел Бернс.

— Стив?

Тот молча кивнул.

— Ты в порядке?

Карелла снова кивнул.

— Пошли отсюда.

— Что?

— Пошли отсюда. Ну, хватит уже.

Карелла поднял голову. В глазах его не было жизни. Он смотрел на Бернса, но, казалось, не видел его.

— Эта самая паршивая и неблагодарная работа на свете, сказал он.

— Ну, ладно…

— Мне все это осточертело, я сыт этим по горло, — произнес Карелла нервным повышенным тоном. — Я хочу приходить домой, и играть со своими детьми, а не смывать там кровь со своих рук.

— Ну, ладно, ладно…

— Тошно мне от всего этого! — вскрикнул Карелла.

— Никому это не нравится! Ну, возьми себя в руки, наконец!

— Возьми себя в руки? Легко сказать. А видеть, как лежит эта бедная девушка здесь на полу, вся изуродованная и окровавленная? И Берт на коленях, весь в крови, качается взад-вперед, взад-вперед, сжимая ее в объятьях… О Господи!

— Никто не заставлял тебя становиться полицейским, — сказал Бернс.

— Ты чертовски прав, никто не заставлял меня! Ладно, ладно! Никто не заставлял. — Его глаза наполнились слезами. Он уселся на высокий стул и крепко сцепил пальцы рук, пытаясь вернуть себе душевное равновесие.

— А Берт все повторял и повторял ее имя, снова и снова, и покачивался с ней взад-вперед, как укачивают детей. Я подошел, дотронулся до него и хотел… чтобы он знал, что я рядом. Просто я рядом. Он повернулся и не узнал меня. Он только спросил: «Клэр?» Как будто просил меня отменить то, что случилось, сказать ему, что эта… мертвая девушка, которую он держит в своих руках, не его девушка, понимаешь, Пит? Ты понимаешь, Пит? — И он начал плакать. — Попался бы мне этот сукин сын, ох, попался бы!

— Пошли, — сказал Бернс.

— Оставь меня в покое.

— Пошли, Стив, ты мне нужен, — сказал Бернс.

Карелла не ответил.

— Но в таком виде ты мне не помощник, — сказал Бернс.

Карелла глубоко вздохнул, вытащил из кармана носовой платок и высморкался. Затем он убрал носовой платок обратно и, избегая встретиться взглядом с Бернсом, кивнул головой, слез со стула и снова глубоко вздохнул.

— Как… там… Берт? — спросил он.

Мейер отослал его домой.

Карелла снова кивнул.

— Ты опросил кого-нибудь? — спросил Бернс.

Карелла отрицательно покачал головой.

— Тогда, думаю, надо этим заняться, — сказал Бернс.

Глава 3

Рапорт № 74 Р-11

Отдел Детективов

8 7 полицейский участок

13 Октября

Свидетель: Мартин Феннерман

Место происшествия: Книжный магазин «Книголюб», 2680 Калвер-авеню, Айсола.

Протокол

Мартин Феннерман является одновременно и владельцем, и управляющим книжным магазином «Книголюб», расположенным по указанному вьше адресу. Проживает по адресу: Харрис-стрит, 375, Риверхед. Возраст — 47 лет, разведен, имеет двух детей, которые проживают в Бестауне с его бывшей супругой Ольгой Трент (миссис Айра), которая вторично вышла замуж. Мистер Феннерман владеет и управляет вышеуказанным магазином в течение 12 лет. Данный магазин подвергался ограблению в 1954 году, преступник задержан (см. Рапорт № 41 Ф-38) и приговорен к тюремному заключению в Кастлвью. Освобожден за примерное поведение в январе 1956 года. Вернулся к месту постоянного проживания в г. Денвер, имеет работу, ведет честный образ жизни.

Мистер Феннерман дал следующие показания:

Магазин открыт ежедневно, кроме воскресенья. Он приходит на работу к 9 часам утра и закрывает в 6 вечера, кроме субботы, когда он закрывается в 8 вечера. Помимо вышеназванного ограбления 1954 года, у него не было других неприятностей, связанных с этим помещением, хотя данный район не является идеальным местом для размещения книжного магазина. В тот вечер, когда в магазин вошел убийца, в помещении находилось семь человек. Мистер Феннерман ведет учет посетителей. Он сидит за высоким прилавком прямо у входной двери и проверяет покупки посетителей на выходе. На прилавке расположен кассовый аппарат, под прилавком хранятся упаковочные пакеты. Мистер Феннерман утверждает, что создал систему учета, которая помогает избежать мелких краж. Установлено, что в момент появления убийцы в магазине находилось семь человек. Мистер Феннерман утверждает, что это произошло в 5 часов 10 минут вечера. Одна из шальных пуль разбила часы на дальней стене магазина, которые остановились, показывая 5 часов 7 минут. По словам Феннермана убийца начал стрелять немедленно после того, как вошел в магазин. Следовательно, точное время преступления можно определить как 5 или 6 минут шестого вечера.

Преступник был высокого роста, примерно около или чуть выше ста восьмидесяти сантиметров. На нем было твидовое пальто, серая шляпа, солнечные очки и черные перчатки. Особенно Феннерман запомнил черные перчатки. Ему кажется, что пальто было синего цвета, но он не уверен. Убийца вошел в магазин, держа руки в карманах, остановился прямо у кассового аппарата, вытащил руки из карманов и открыл огонь. В руках у него было два револьвера или пистолета. Феннерман показал, что он стрелял в проход магазина из двух стволов до тех пор, пока не кончились патроны. Затем он повернулся и убежал. Он не сказал ничего ни Феннерману, ни посетителям. Те четверо, в которых он стрелял, стояли в том проходе, который вел от кассы к задней стене магазина. Другие трое посетителей находились в другом проходе магазина, налево от входной двери. Феннерман утверждает, что никто ничего не успел понять, как все было кончено. Когда преступник выбежал вон, одна из женщин упала в обморок. Ниже следует список из семи лиц, за исключением Феннермана, которые находились в магазине в момент совершения преступления:

Клэр Таунсенд — скончалась до приезда на место события.

Энтони Ла-Скала — скончался до приезда на место события.

Херберт Лэнд — скончался до приезда на место события.

Джозеф Векслер — госпитализирован — ранение шеи.

Майра Кляйн — госпитализирована — психологический шок.

Барбара Диринг — отправлена по месту жительства.

Джеймс Вуди — отправлен по месту жительства.

Протокол составлен 13 октября

Детектив — Лейтенант Питер Бернс

Бернс уже собирался поставить подпись под рапортом, который сам же и отпечатал, когда зазвонил телефон. Он снял трубку.

— 87-ой полицейский участок. Бернс слушает.

— Пит, говорит Хол. Я из больницы.

— Ну? Есть что-нибудь? — спросил Бернс.

— Этот мужчина только что скончался, — сказал Уиллис.

— Он успел что-нибудь сказать?

— Только одно слово, Пит. Он повторил его несколько раз.

— Какое слово?

— Обойщик. Он повторил его раза четыре или пять, пока ни умер. Обойщик.

— Это все, что он сказал?

— Все.

— Хорошо, — сказал Бернс, — попробуйте теперь пробраться к женщине — она еще у них, в больнице. Зовут Майра Кляйн. Это та, что упала в обморок. Ее лечат от нервного шока.

— Хорошо, — сказал Уиллис и повесил трубку.

Бернс, наконец, поставил подпись под рапортом.


Когда Уиллис вошел в палату, Майра Кляйн, которая была одета в белую больничную робу, ругала последними словами все по очереди социальные службы города. Ясно, что полиция отправила ее в больницу против ее воли. И здесь, в больнице, ее держат вопреки ее желанию. Обругав сестру, которая пыталась дать ей успокоительное, она повернулась к двери и, увидев вошедшего Уиллиса, закричала:

— А вам что здесь надо?

— Я бы хотел…

— Вы — врач.

— Нет, мадам, я…

— Как же мне выбраться из этого сумасшедшего дома? — опять закричала мисс Кляйн. — А кто же вы тогда?

— Я — детектив третьего разряда Харольд Уил…

— Ах, детектив? — завопила мисс Кляйн. — Детектив? Немедленно уберите его отсюда! — она уже кричала на сестру. Вот, значит, кто отправил меня сюда!

— Нет, мадам, я просто…

— Упасть в обморок — это, по-вашему, преступление?

— Нет, но…

— Я говорила им, что со мной все в порядке. Я им говорила.

— Видите ли, мадам, я ведь…

— А они взяли и запихнули меня в скорую помощь. В бессознательном состоянии, когда я не могла защитить себя.

— Но мадам, если вы были в бессознательном состоянии, тогда как…

— Не надо рассказывать мне, как я себя чувствовала, закричала мисс Кляйн. — Я могу постоять за себя. Я сказала им, что со мной все в порядке. Они не имели права запихивать меня в скорую помощь, в бессознательном состоянии.

— Кому вы это говорили, миссис Кляйн?

— Не миссис, а мисс Кляйн — какая вам разница, кому я говорила?

— Так вот, мисс Кляйн, дело в том, что…

— Уберите его отсюда. Я не хочу разговаривать ни с какими копами.

— … если вы были без сознания…

— Я уже сказала: уберите его отсюда.

— … то как же вы могли кому-нибудь сказать, что с вами все в порядке?

После этого вопроса Майра Кляйн удивленно уставилась на Уиллиса и неотрывно смотрела на него пару минут в полной тишине. Потом она сказала:

— Вы кто такой? Коп-остряк?

— Ну…

— Я тут лежу в прострации от нервного шока, — заговорила мисс Кляйн, — а они подсылают ко мне Шерлоков Холмсов.

— Примите, пожалуйста, эту пилюлю, мисс Кляйн, — попросила медсестра.

— Пошла вон, жалкая попрошайка, пока я…

— Это вас успокоит! — настаивала медсестра.

— Успокоит? Меня? Почему вы решили, что меня нужно успокоить?

— Сестра, оставьте, пожалуйста, пилюлю, — сказал вежливо Уиллис. — Возможно, мисс Кляйн захочет принять ее позже.

— Вот именно, оставь пилюлю и убирайся, и захвати с собой мистера Холмса.

— Нет. Я останусь, — мягко парировал Уиллис.

— Кому вы нужны? Кто вас звал?

— Я бы хотел задать вам несколько вопросов, мисс Кляйн, сказал Уиллис.

— Я не хочу отвечать ни на какие вопросы. Я больная женщина. У меня нервный шок. А теперь убирайтесь к черту отсюда.

— Мисс Кляйн, — ровным и спокойным тоном объявил Уиллис, — четверо человек было убито.

Майра Кляйн внимательно посмотрела на него и одобрительно кивнула головой.

— Оставьте пилюлю, сестра, — сказала она. — Я поговорю с мистером… как, вы сказали, вас зовут?

— Уиллис.

— Да, именно. Оставьте пилюлю, сестра. — Она подождала, пока дверь за медсестрой закроется, потом сказала:

— Не могу думать ни о чем другом, кроме ужина для моего брата. Он приходит домой с работы в семь часов, а сейчас уже много позже. А он бывает очень недоволен, если ужин не готов, когда он приходит домой. А я здесь полеживаю в больнице, как бездельница. Больше ни о чем не могу думать. — Она сделала паузу. — Потом вы сказали: «Четыре человека убиты» — и вот тебе на — я оказалась среди счастливчиков. — Она многозначительно покачала головой. — Что вы хотите узнать, мистер Уиллис?

— Не могли бы вы мне рассказать, что случилось в этом магазине, мисс Кляйн?

— Конечно. Я поставила ростбиф в духовку в половине пятого. Конечно, это безобразное расточительство — готовить ростбиф всего на двоих, на меня и моего брата, — столько мяса пропадает, но он так его любит, что я время от времени балую его. Так вот: я поставила его в духовку в половине пятого — у меня плита с автоматическим режимом, знаете, когда еда готова, она сама отключается. Картофель я тоже уже почистила, а приготовление стручковой фасоли вообще занимает одну минуту. Могла бы спокойно все успеть, придя из книжного магазина. Там была одна книжка, которую мне хотелось почитать. А у них, в книжном магазине, что-то вроде библиотеки, как войдешь — с левой стороны — я там и стояла, когда этот мужчина начал стрелять.

— Значит, это был мужчина, мисс Кляйн?

— Да. Я так думаю. Видела его только мельком. Я стояла в проходе, где мистер Феннерман дает почитать книги, когда неожиданно я услышала жуткий грохот. Я обернулась и увидела этого мужчину с двумя пистолетами в руках, который стрелял из них. Сначала я не поняла, что происходит; кажется, подумала «может, кино снимают или шутка какая-то»; не знаю, что и сказать, потому что не помню. Потом я увидела, как приятный молодой человек — он был в модном летнем костюме — он вдруг упал прямо на прилавок, и сразу же он весь покрылся кровью, и тут я осознала, что никакое это не кино или трюк, потому что трюков таких просто не бывает.

— Что случилось потом, мисс Кляйн?

— Я думаю, я потеряла сознание. Я не выношу вида крови.

— Но вы видели человека, который стрелял, перед тем, как упали в обморок?

— Да. Видела.

— Вы можете описать, как он выглядел?

— Думаю, что могу. — Она немного помолчала. — С чего бы вы хотели, чтобы я начала?

— Ну, начнем с самого простого: он был высокого роста или низкого? А может быть, среднего?

— Похоже, что среднего. — Она снова замолчала. — А что вы понимаете под средним ростом?

— Около метр семьдесят пять.

— Да, что-то около этого.

— Вы бы не назвали его высоким человеком?

— Нет. Я хочу сказать, что он не был такого же маленького роста… — Она замялась.

— Он не был такого же маленького роста, как я? — сказал Уиллис, улыбаясь.

— Да. Пожалуй, он был повыше вас.

— Но высоким его назвать было нельзя, да? Хорошо, мисс Кляйн, а в чем он был одет?

— Он был в плаще, — сказала мисс Кляйн.

— Какого цвета?

— Черного.

— С поясом или без?

— Я не заметила.

— Шляпа была?

— Да.

— Какая шляпа?

— Кепка, — сказала мисс Кляйн.

— Какого цвета?

— Черная. Такого же цвета, как и плащ.

— Он носил перчатки?

— Нет.

— Может быть, вы заметили, еще что-нибудь необычное в его облике?

— Да. Он был в темных очках от солнца.

— С того места, где вы стояли, вы не заметили на его лице каких-нибудь шрамов или родимых пятен или других отличительных особенностей?

— Значит, вы не можете сказать, какого вида оружие он использовал?

— Вида…?

— Ну, да. Какого калибра было оружие, были это револьверы или пистолеты, маленькие или большие?

— Мне они показались очень большими.

— Вы представляете себе как, к примеру, выглядит револьвер сорок пятого калибра?

— Извините, нет.

— Очень хорошо, мисс Кляйн. Вы нам очень помогли. Не могли бы вы еще припомнить — какого возраста был этот человек?

— Примерно тридцати восьми лет.

— А сколько лет дадите мне, мисс Кляйн?

— Тридцать шесть. Ну, угадала?

— В следующем месяце мне будет 34.

— Ну, в общем, довольно близко.

— Да. Должен признаться, что вы очень наблюдательны, мисс Кляйн. Давайте я попробую подвести итог тому, что мы выяснили. Вы утверждаете, что вы видели мужчину белой расы, примерно тридцати восьми лет, среднего роста. На нем был черный плащ, черная кепка, и темные очки от солнца. Перчаток на нем не было, в каждой руке он держал по большому пистолету или револьверу. Никаких особых примет, к примеру, шрамы или другие физические недостатки вы не заметили. Ну, я ничего не упустил?

— Все точно.

Стоит отметить, что «точно» мисс Кляйн и «совершенно верно» мистера Феннермана, объективно говоря, совершенно не создавали точной картины преступления. Уиллис еще не имел возможности ознакомиться с рапортом, отпечатанным лейтенантом Бернсом и поэтому не мог знать, что описания внешности одного и того же человека — несмотря на некоторые сходства — имели весьма существенные отличия. Так, например, мистер Феннерман сказал, что убийца был человеком высокого роста, метр восемьдесят или даже выше. Мисс Кляйн, с другой стороны, утверждала, что преступник был среднего роста, около метр семьдесят пять. Феннерман сказал, что убийца был одет в твидовое пальто, и что это пальто, возможно, было синего цвета. Мисс Кляйн сказала, что на нем был черный плащ. Феннерман: серая шляпа. Кляйн: черная кепка. Феннерман: черные перчатки. Кляйн: никаких перчаток не было.

Уиллис ничего еще не знал обо всех этих расхождениях в показаниях свидетелей, но если бы он даже знал о них, он ничуть бы не удивился. Он давно занимался опросом свидетелей, выясняя обстоятельства совершенных преступлений, и рано понял, что большинство свидетелей всегда смутно представляли себе, что происходило на самом деле. Каковы бы ни были причины этого явления — волнение в момент совершения преступления, быстрота происходящих событий или распространенное мнение, что участие в событии притупляет объективный взгляд на вещи — как бы то ни было, но описания свидетелей отдельно взятого события имели странную особенность напоминать больше вымысел, нежели реальность. Во время службы в полиции ему приходилось сталкиваться с самыми невообразимыми противоречиями в показаниях свидетелей. Он слышал самые подробные рассказы жен о том, в какой одежде вышел из дома в то утро их муж, не содержащие ни слова правды. Он слышал, как пистолеты оказывались дробовиками, бритвы превращались в ножи, брюнеты становились блондинами, высоких людей делали маленькими, а толстых — худыми. Был даже один такой случай, когда восемнадцатилетнюю девушку с соблазнительными формами описали как черноволосого мужчину чуть старше двадцати лет.

Но работа есть работа. Задавать вопросы предписывалось правилами игры, в которую продолжал играть Уиллис, и он задавал их. А игра была похожа на разгадывание головоломки, где полицейские выслушивают разные сказочные истории и пытаются сложить из этих субъективных впечатлений и фантазий картину объективной реальности. Но получить эту объективную картину на основании отрывочных и часто фальшивых сведений часто бывает невозможным даже после того, как преступник уже задержан, ибо его собственное описание реальной картины события имеет тот же самый изъян — субъективное искажение действительности. Все это несколько усложняет процесс расследования и накладывает свой отпечаток на образ мыслей полицейских. В особенности сложности возникали у полицейских вроде Уиллиса, которые привыкли вдумчиво подходить к своей работе. Порой даже реальная картина изрешеченных пулями человеческих тел, вроде той, что он наблюдал собственными глазами в книжном магазине, повергала его в сомнения.

Итак, он поблагодарил мисс Кляйн за любезность и за то, что она уделила ему столько времени, и оставил ее наедине с пилюлей и ее заботами о запоздалом ужине брата.

К исходу этого дня, пятницы, 13-го октября, по поводу самого события и внешности преступника полицейские опросили всех четверых оставшихся в живых свидетелей кровавой бойни, прошедшей в книжном магазине. В непривычной тишине дежурной комнаты сидел детектив Стив Карелла и на основе четырех отпечатанных на машинке рапортов делал сравнительный анализ показаний свидетелей. На обратной стороне чистого бланка он сначала написал карандашом имена свидетелей, а затем их описания убийцы. Закончив составление списка, Карелла мрачно оглядел его, почесал затылок и снова принялся его перечитывать.

Феннерман Кляйн Диринг Вуди
Мужской Мужской Мужской Мужской
Белый Белый Белый Белый
20 — 25 38 30 45
Высокий Средний Средний Высокий
Пальто, синее твидовое Плащ, черный Пальто, коричневое твидовое Пальто, коричневое твидовое
Серая шляпа Черная кепка Серая шляпа Серая шляпа
Темные очки Темные очки Темные очки Темные очки
Черные перчатки Без перчаток Не заметил Перчатки были (цвет не заметил)
Без комментариев по поводу внешности Нет шрамов Шрам на правой щеке Нет шрамов
Два пистолета (револьвера) Два пистолета (револьвера) большие Один пистолет (револьвер) Два револьвера 22-го калибра

Все свидетели, кажется, сходились только в трех вещах: убийца был мужчиной, с белой кожей и в темных очках. Исходя из различающихся оценок свидетелей, Карелла определил, что сделать какое-то разумное предположение о реальном возрасте преступника не представляется возможным. Двое свидетелей полагали, что убийца был высокого роста, а двое других думали, что среднего, поэтому Карелла сделал осторожный вывод о том, что, по крайней мере, преступник был роста не маленького. Лишь один из свидетелей, мисс Кляйн, сказала, что он был в плаще, тогда как остальные трое сошлись на том, что на нем было пальто. Свидетели не согласились между собой по поводу цвета пальто, но двое из них уверяли, что пальто было коричневым. В любом случае, было разумным предположить, что его пальто было темного цвета. Карелла был готов согласиться с серой шляпой, поскольку трое из четверых свидетелей утверждали, что видели именно серую шляпу. Перчатки — то ли были, то ли не были. Шрам, должно быть, — плод фантазии мисс Диринг; двое других свидетелей сказали, что не было никаких шрамов, а мистер Феннерман вообще ничего не мог сказать по этому поводу — довольно странное обстоятельство, если случится так, что шрам все-таки был. Нет, Карелла склонялся к мысли, что шрама, вероятно, никакого не было. Что касается количества пистолетов, то большинство свидетелей, кажется, сошлись во мнении, что их было два. И опять-таки ставит в тупик мнение мисс Диринг, которая уменьшила количество пистолетов до одного. Мисс Кляйн сказала, что пистолеты были большие, а мистер Вуди, который сам, кстати, владеет револьвером двадцать второго калибра и имеет на него соответствующее разрешение, заявляет, что оба револьвера были именно двадцать второго калибра.

Карелла заправил в машинку чистый лист бумаги и начал печатать:

ПРИМЕТЫ ПОДОЗРЕВАЕМОГО

Пол: мужской

Расовая принадлежность: белый

Рост: средний или выше среднего

Темные очки

Темное палвто

Серая шляпа

Перчатки (?)

Шрамы, родимые пятна, другие физические недостатки отсутствуют

Два пистолета или револьвера.

Да, работа предстоит большая.

Это точно.

Работы — непочатый край, черт возьми.

Глава 4

Он прекрасно помнил день их первой встречи…

Нажав кнопку звонка квартиры № 47, он ждал, когда ему откроют. Дверь открылась неожиданно, и он был слегка удивлен, потому что даже не слышал приближающихся шагов. Он невольно опустил глаза и взглянул на ноги, которые ходят так бесшумно. Девушка была босая.

— Меня зовут Берт Клинг, — сказал он. — Я — полицейский.

— У вас голос похож на диктора телевидения, — ответила она. Ее глаза были на уровне его глаз. Она была высокой девушкой.

Даже босиком она приходилась Клингу по плечо. А будь она на высоких каблуках, то рядом с ней средний американец, наверняка, почувствовал бы себя неловко. Волосы у нее были черные. И не просто черные или там темно-каштановые, а черные, абсолютно черные, черные как беззвездная и безлунная ночь. Глаза у нее были темно-карие под высокими дугами черных бровей. Нос был прямой, скулы — высокие, и ни грамма косметики на лице. Ни тени помады на полных губах. На ней была белая блузка и черные обтягивающие женские брюки чуть ниже колен, которые обнажали ее щиколотки и икры ног. Ноготки на ногах были окрашены ярко-красным лаком.

Она продолжала разглядывать его. Наконец, она произнесла:

— Зачем они прислали вас сюда?

— Мне сказали, что вы знали Джинни Пейдж.

Так Клэр Таунсенд появилась в его жизни. В то время он был еще патрульным полицейским и, чтобы получить ответы на вопросы, связанные со смертью девушки по имени Джинни Пейдж, родственницы его старого друга, он, облачившись в гражданскую одежду, в свободное от службы время отправился по одному из адресов. Она любезно ответила на все его вопросы, и, наконец, когда тема для обсуждения иссякла, Клинг встал на ноги и сказал:

— Пожалуй, мне пора идти. Судя по запаху, я помешал вам готовить обед?

— Скоро придет мой отец, — сказала Клэр. — Мама наша умерла, и когда я возвращаюсь с занятий, то пытаюсь приготовить что-нибудь на скорую руку.

— И так каждый вечер? — спросил Клинг.

— Что, что? Извините…

Он не знал, стоит ли ему повторить свой вопрос. Она явно не расслышала, что он спросил, и он вполне еще мог отшутиться, пожать плечами и уйти. Но он решил не отступать.

— Я спросил «и так каждый вечер?»

— Что «каждый вечер»?

Она определенно не стремилась облегчить ему его задачу.

— Вы каждый вечер занимаетесь приготовлением обеда? Или иногда даете себе передышку?

— А? Конечно, я беру отгулы.

— Может быть, вам понравится в один из таких свободных вечеров пообедать где-нибудь в городе?

— Хотите предложить свою компанию?

— Ну, да, если честно. Именно это я и хотел предложить.

Клэр долго и сосредоточенно всматривалась в него и, наконец, сказала:

— Извините, но — нет. Спасибо за приглашение. Я не могу.

— Ну что ж… ладно… — Клинг внезапно почувствовал себя как последний болван. — Ну… тогда… наверное, я пойду. Спасибо за коньяк. Рад был с вами…

— Да-да, — торопливо произнесла она тогда. Ему припомнилось сейчас, как когда-то она рассуждала о людях, которые незримо присутствуют с вами рядом. Теперь он понимал, что она тогда имела в виду, потому что сейчас ее рядом не было. Она была где-то ужасно далеко, и ему было жаль, что он не знал где. Отчаяние и тоска вдруг сжали его сердце. Как жаль, что он не знал, где ее искать! Потому что, как ни странно, но в этот миг он захотел быть там, рядом с нею.

— До свидания, — сказал он.

В ответ она лишь улыбнулась и закрыла за ним дверь…

Все было так живо в его памяти.

Он сидел один в меблированной комнате, которую он снимал и считал своим домом. Все окна были открыты — на улице стоял октябрь, наполненный звуками жизни ночного города. Он сидел на твердом стуле с жесткой спинкой и смотрел в проемы штор, колыхающихся под легким дуновением ветра, слишком теплого для этого времени года. Он смотрел сквозь окно на этот город, на яркие полосы горящих окон вдалеке, на всполохи реклам и прожекторов на бархатистом небе, на мерцание красных и зеленых огоньков с борта пролетающего самолета, на залитые огнями улицы и дома города. И казалось, что и сам воздух над городом, и сами огни были живые, живые…

Вон знакомая реклама сковородок «Спрай»…

Их первое свидание заканчивалось явно неудачно. Проведя вместе полдня, они сидели в ресторане на верхнем этаже самого модного в городе отеля и смотрели сквозь огромные окна на водную гладь протекающей внизу реки и на рекламу, мелькающую на другом берегу.

Сначала реклама высветила одно слово — СПРАЙ.

Потом реклама сказала: «СПРАЙ для жарки».

Потом она сказала: «СПРАЙ для выпечки».

Потом снова загорелось только одно слово — СПРАЙ.

— Ты что будешь пить? — спросил Клинг.

— Виски с лимонным соком, — сказала Клэр.

— Коньяку не хочешь?

— Попозже, может быть.

К столику подошел официант.

— Что-нибудь выпьете, сэр? — спросил он.

— Виски с лимонным соком и один мартини.

— С лимонной корочкой?

— С маслиной, — сказал Клинг.

— Благодарю вас, сэр. Не желаете ли ознакомиться с меню?

— Принесите его, пожалуйста, после того, как мы выпьем наши напитки. Ты не против, Клэр?

— Да, конечно, — сказала она.

Они сидели и молчали. Клинг смотрел в окно.

Загорелось «СПРАЙ для жарки».

— Клэр?

— Да?

«СПРАЙ для выпечки».

— Жаль, что фильм оказался плохим, да?

— Берт, пожалуйста, не надо.

— Этот дождь… и этот мерзкий фильм. Я не хотел, чтобы все обернулось именно так. Я представлял себе…

— Я знала, что все будет именно так, Берт. Я пыталась тебя разубедить, ведь так? Разве я не отговаривала тебя? Разве не говорила, что я самая скучная девушка на свете? Для чего надо было так настаивать, Берт? И вот теперь я чувствую себя как… как…

— Не нужно себя укорять, — сказал он. — Я хотел только предложить… чтобы мы начали все заново. Прямо сейчас. Отбросив все… все, что было раньше в нашей жизни.

— Зачем, зачем это нужно?

— Клэр, — сказал он ровным тоном, — что с тобой случилось?

— Ничего.

— Тебя здесь нет. Ты все время куда-то прячешься. Где ты?

— Что?

— Где ты…?

— Прости, пожалуйста. Я не думала, что это так заметно.

— Очень заметно, — сказал Клинг. — Кто он?

Клэр пристально посмотрела на него.

— Знаешь, а ты более проницательный полицейский, чем я предполагала.

— На это не нужно большой проницательности, — сказал он. В его голосе угадывалось огорчение, как будто согласие Клэр с его предположением неожиданно лишило его всякого желания продолжать с ней борьбу. — Я вовсе не имею ничего против прошлых увлечений. Многие девушки…

— Здесь дело не в этом, — прервала она его.

— Так бывает со многими девушками, — продолжил он. — Либо парень их бросит без видимой причины, или любовь угаснет, как случается иногда…

— Здесь — совсем другое дело! — вскрикнула она резко, и когда он взглянул на нее через стол, ее глаза были полны слез.

— Послушай, я вовсе не хотел…

— Берт, прекрати, пожалуйста. Я не хочу…

— Но ты же сама подтвердила, что парень был. Сама…

— Хорошо, — ответила она. — Хорошо, Берт. — Она прикусила нижнюю губу. — Хорошо, хорошо, был парень. И мы любили друг друга. Мне было семнадцать — как Джинни Пейдж — ему девятнадцать. Мы как-то сразу подружились с ним… ты, наверное, сам знаешь, как бывает в жизни? Вот и с нами так случилось. Мы строили планы на нашу жизнь, большие планы. Мы были молодые, сильные, и мы любили друг друга.

— Что-то я… я не понимаю, — сказал он.

— Его убили в Корее.

На другой стороне реки загорелась «СПРАЙ для жарки».

Вот и слезы. Это были горькие слезы, которые сначала с трудом пробивались сквозь плотно сжатые веки, потом ручейками стекали по ее щекам. Ее плечи вздымались и падали — она сидела неподвижно со сжатыми пальцами рук на коленях и молча плакала. Никогда еще он не видел такого искреннего горя. Он отвернулся. Ему неудобно было смотреть не нее. Некоторое время ее тело содрогалось от рыданий, потом слезы прекратились так же неожиданно, как полились, и ее лицо очистилось и просветлело, как улица, омытая внезапным летним ливнем.

— Извини, — сказала она.

— Не извиняйся, пожалуйста.

— Мне давно надо было выплакаться.

— Да.

Официант принес напитки. Клинг поднял бокал:

— За начало новой жизни, — произнес он.

Клэр смотрела на него изучающим взглядом. Прошел довольно большой промежуток времени, прежде чем она потянулась за бокалом. Она подняла его и, прикоснувшись к бокалу Клинга, сказала:

— За начало, — и разом выпила весь виски.

Потом она посмотрела на Берта так, как будто видела в первый раз. Слезы придали блеск ее глазам.

— Это может… может занять некоторое время, Берт, — сказала она. Ее голос, казалось, доносился откуда-то издалека.

— У меня времени в запасе сколько угодно, — сказал он. Потом, как бы испугавшись, что она посмеется над ним, добавил:

— Все, что я до сих пор делал в жизни, Клэр, так это ждал, что ты появишься в моей жизни.

Казалось, она вновь сейчас заплачет. Он потянулся через стол и положил свою руку на ее.

— Ты… ты очень хороший человек, Берт, — сказала она таким высоким и сбивчивым от волнения голосом, который обычно предшествует слезам. — Ты хороший, ты добрый, ты нежный, и к тому же ты довольно красив, ты знаешь об этом? Я… я считаю тебя очень красивым.

— Это ты еще не видела меня с прической, — сказал он с улыбкой, пожимая ей руку.

— Я не шучу, — сказала она. — Ты всегда думаешь, что я только и делаю, что отшучиваюсь. Но это совсем не так… Я на самом деле очень серьезный человек, поверь.

— А я знаю.

— Ах, Берт, Берт, — сказала она, положив свою руку на его, образуя, таким образом, на столе маленькую пирамидку из трех сложенных рук. Ее лицо вдруг стало очень серьезным:

— Спасибо тебе, Берт. Большое тебе спасибо.

Он не знал, что говорить. Он одновременно чувствовал себя и смущенным, и глупым, и счастливым, и значительным, как будто вдруг прибавил в росте.

Она вдруг перегнулась через стол и поцеловала его. Это был мимолетный поцелуй, когда губы встречаются лишь на мгновение. Она быстро села обратно на свое место. Казалось, она была не совсем уверена в себе, как перепуганная девочка на первой вечеринке.

— Ты… ты должен проявить терпение, — сказала она.

— Обещаю.

Как из-под земли вдруг возник официант. Он улыбался. Потом покашлял из вежливости.

— Я подумал, — мягко предложил он, — может быть, будут уместны свечи, сэр? Леди будет выглядеть еще краше при свечах.

— Леди и без свечей выглядит прекрасно, — сказал Клинг.

Официант, казалось, был несколько расстроен.

— Но…

— Но свечи необходимы, обязательно, — закончил Клинг. — Как можно обойтись без свечей!

Официант засиял в улыбке.

— Разумеется, сэр. Очень верное замечание, сэр. А затем вы закажете обед, я правильно понял, сэр? У меня есть, что вам посоветовать, сэр, когда вы будете готовы. — Он на время умолк, расплываясь в улыбке. — Прекрасный вечер, не правда ли, сэр?

— Удивительный вечер, — ответила Клэр…

Теперь один в ночи, он сидел в своей комнате, пытаясь убедить себя, что она не умерла. Блики света бродили по мебели. Ведь только днем он с ней разговаривал. Она рассказывала ему о своем новом бюстгальтере. Нет, не может быть, чтобы она умерла. Она еще полна жизни. Она по-прежнему Клэр Таунсенд.

Но ее больше нет.

Он продолжал тупо смотреть в окно.

Все его тело онемело. Он продрог и не чувствовал пальцев рук. Если бы он постарался ими пошевелить — они бы не подчинились. Он неуклюже сидел на неудобном стуле и смотрел сквозь окно на мириады городских огней, поеживаясь от холода, который он ощущал внутри, несмотря на теплый октябрьский бриз. Легкие колыхания штор не вызывали в нем никакого чувства, кроме холодной пустоты, которая тяжелым льдом сковала все органы его тела. Он не мог пошевелиться, не мог заплакать, не мог ничего почувствовать.

Она умерла.

Ну, нет, сказал он себе и попробовал раздвинуть в улыбке уголки губ; нет, не говори глупостей: Клэр умерла? Не говори ерунду. Я же вот только днем с ней разговаривал. Она позвонила мне в дежурку, как всегда. Мейер подшучивал над нами. Там был Карелла — он может подтвердить. Он все помнит. Она позвонила мне, и оба они были рядом, поэтому я знаю, что это мне не приснилось. А если она мне звонила, значит, она была жива, разве не так? Простая логика. Если она мне звонила, значит, она жива. Карелла там был. Он может подтвердить. Спросите Кареллу. Он вам скажет. Он вам скажет, что Клэр жива.

Он вспомнил, как недавно разговаривал с Кареллой за обедом в закусочной. За окном шел дождь, окна были залиты дождем, и в помещении создавалась атмосфера уюта и доверия. За дымящимися кружками кофе они сначала обсудили дело, которое расследовали, потом, поддавшись влиянию этой доверительной обстановки, располагающей к ведению дружеских разговоров, Карелла спросил:

— И когда же ты собираешься жениться на этой девушке?

— Она сначала хочет получить свой диплом, — сказал Клинг.

— Почему?

— Откуда мне знать? Может она хочет быть более защищенной в жизни. Она прямо помешалась на учебе.

Ну, получит она этот диплом. Что потом? Пойдет в аспирантуру?

— Возможно, — пожал плечами Клинг. — Послушай, я прошу ее выйти за меня замуж при каждой нашей встрече. Но ей сначала нужен диплом. И что мне делать? Я люблю ее. Я не могу послать все к черту.

— Да, думаю, не можешь.

— Не могу, — Клинг немного помолчал. — Знаешь, что я хочу тебе сказать, Стив?

— Что?

— Как бы мне удержаться от того, чтобы не трогать ее до свадьбы. Понимаешь, мы не должны… ну, понимаешь, моя хозяйка смотрит косо всякий раз, когда я привожу Клэр к себе в комнату. Потом я должен сломя голову везти ее домой, потому что ее отец — человек самых строгих нравственных принципов. Меня удивляет, как только он согласился оставить ее одну на этот уик-энд. Но я имею в виду вот что… черт возьми… зачем ей нужен этот диплом, Стив? Я хочу сказать… я бы хотел… хотел оставить ее в покое до тех пор, пока мы не поженимся, но я просто не могу этого сделать. Я хочу сказать, что мне остается только ждать и быть с ней рядом. А у меня во рту пересыхает, когда я вижу ее. Это так должно быть да?… ну, неважно, я не хотел бы, чтобы ты подумал, что я лезу тебе в душу.

— Да, так бывает, — сказал тогда Карелла.

Она жива — заключил Клинг.

Конечно же, она жива. Она занимается, чтобы получить свой диплом. Она проходит практику в социальной службе. Вот, например, сегодня по телефону она сказала мне, что слегка задержится: «мне нужно подобрать кое-какие материалы».

«Искусство брать интервью: принципы и методология», вспомнил он.

«Стереотипы культуры», вспомнил он.

«Здоровое Общество», вспомнил он.

Она умерла, подумал он.

НЕТ!

И тут он выкрикнул это слово, разорвав тишину комнаты. Крик, как взрывной волной, сорвал его со стула и поднял вверх.

— Нет, — снова сказал он, на этот раз тихо, потом подошел к окну, приложил голову к шторе и посмотрел вниз на улицу, ища глазами Клэр. Она должна бы уже прийти. Уже почти… а который час? Который час? Он знал ее походку. Он узнает ее за целый квартал, как только она выйдет из-за угла: белая блузка, как она и сказала, и черная юбка — да, он узнает ее сразу. Он вдруг вспомнил про бюстгальтер: как он выглядит? Он снова улыбнулся, мягкая штора ободряюще поглаживала его щеку, огни рекламы с ресторана напротив мигали и попеременно освещали его лицо то красным, то зеленым цветом.

Интересно, почему она задерживается, подумал он.

Ну, потому что она мертва, и ты прекрасно это знаешь, подумал он.

Он отвернулся от окна и подошел к кровати. Он взглянул на пустую кровать, затем, не видя ничего, подошел к туалетному столику — он был завален всякой всячиной — и поднял щетку для волос. Он увидел на зубчиках несколько запутавшихся черных волосков и положил ее на место. Он посмотрел на часы и не увидел времени.

Была почти полночь.

Он снова подошел к окну и снова выглянул на улицу, ожидая ее.

К шести часам утра он уже знал, что она не придет.

Он уже знал, что никогда ее больше не увидит.

Глава 5

Полицейский участок похож на маленькое государство в государстве. По штату в нем служат сто восемьдесят шесть патрульных полицейских и шестнадцать детективов в следственном отделе. Патрульные и детективы знакомы между собой и ведут себя примерно так же, как люди в маленьком городке: есть близкая дружба, есть шапочное знакомство, случаются небольшие распри и интриги, бывают и сугубо деловые отношения. Все полицейские, работающие как на территории участка, так и в конторе, безусловно, знают друг друга не только в лицо, но часто и по имени, даже если им ни разу не приходилось работать вместе над одним делом.

Утром, к семи сорока пяти, когда уже сменились треть патрульных и трое детективов в следственном отделе, на всем участке не было ни одного полицейского, будь он в форме, как патрульные, или в гражданской одежде, как детективы, который бы не знал, что в книжном магазине на Калвер-авеню убили девушку Берта Клинга.

Большинство полицейских не знали даже, как ее зовут. Ее облик представлялся ими смутно, однако, они наделяли его чертами реального человека — своей собственной жены или возлюбленной. Воображение полицейских рисовало образ девушки из плоти и крови на основе ассоциаций с их близкими людьми. Самым важным было то, что она была девушкой Берта Клинга, и что она была мертва.

— Клинг? — спрашивал кто-нибудь из патрульных. — Это который?

— Девушка Клинга? — спрашивал кто-нибудь из детективов. — Не может быть! Серьезно?

— Да, паршивое дело, — говорили другие.

Полицейский участок — это маленькое государство в государстве.

Полицейские 87-го участка — как патрульные, так и детективы осознавали одно — Клинг был одним из них. Среди них были патрульные, которые знали его исключительно как «белобрысого быка», сидящего в конторе и отвечающего на вызовы, в то время как они несут на себе все бремя службы. Но случись им встретиться с ним в официальной обстановке, они обратились бы к нему «сэр». Были и другие, которые помнили Клинга еще по службе патрульным, когда он вместе с ними снашивал казенную обувь, но которые до сих пор остались патрульными и завидовали его чудесному продвижению по службе, считая, что этому счастливчику просто повезло распутать убийство. Были и детективы, которые считали, что из Клинга вышел бы гораздо лучший торговец обувью, чем детектив. Другие детективы считали, что Клинг незаменим при расследовании определенных дел, так как благодаря сочетанию таких качеств, как мужская прямота и мальчишеская непосредственность, он мог «расколоть» преступника или добиться ответов от самых упрямых свидетелей. В среде осведомителей ходило мнение, что Клинг — скряга. А среди проституток, курсирующих по Ла Виа Де Путас, находились такие, которые тайком поглядывали на Клинга и признавались, что такого копа они бы были готовы обслужить и бесплатно. Некоторые владельцы магазинов полагали, что он слишком строго интерпретирует городское законодательство, относящееся к уличной торговле с лотков. Мальчишки, проживавшие на территории участка, знали, что Клинг посмотрит сквозь пальцы, если они откроют летом пожарный гидрант, но может оторвать голову, если поймает кого-нибудь за баловством с наркотиками, даже с самой безобидной травкой. Кое-какие полицейские, занимающиеся регулированием уличного движения, за спиной называли его «блондинкой». В собственном отделе расследований был один детектив, который терпеть не мог читать отчеты Клинга, потому что тот отвратительно печатал на машинке и делал массу орфографических ошибок. Еще один — по фамилии Мисколо, из канцелярии, подозревал Клинга в том, что тому не нравится его кофе.

Но, несмотря на все это, полицейские 87-го участка и многие жители, проживавшие на территории участка, считали Клинга своим.

Нет, не было, конечно, речей, писем и открыток с выражениями глубокой скорби, понимания и соболезнований, оборотов типа «ваша утрата — это наша утрата» и всякой другой чепухи в таком роде. Ведь, по совести, утрата Клинга была лишь его утратой, и они это знали. Клэр Таунсенд для большинства из них было не более чем простым именем девушки. Но Клинг был полицейским. А любой полицейский на участке знает простую вещь: Клинг — часть нашей команды, или клуба, и никому не позволено расхаживать по городу и безнаказанно обижать членов клуба или близких им людей.

И вот, обмениваясь мнениями по поводу этого преступления, но никак не сговариваясь и не обсуждая какие действия должен предпринять каждый, чтобы помочь раскрытию дела, полицейские вдруг обнаружили за собой некую странность, которая случилась с ними 14 октября. 14 октября все они на участке перестали быть полицейскими. Не подумайте, что кто-то пошел и сдал свой полицейский жетон или табельное оружие — ничего такого драматического не случилось. Но что значит быть полицейским на 87-м участке? Это значит уметь выполнять одновременно множество обязанностей, другими словами, — быть полицейским 24 часа в сутки. Четырнадцатого октября полицейские 87-го участка по привычке вышли на работу, которая как обычно состояла в профилактике правонарушений и предотвращении преступлений. С виду все выглядело буднично. За исключением одной особенности.

Они продолжали арестовывать бандитов и наркоторговцев, мошенников и насильников, пьяниц, наркоманов и проституток. Они боролись, как могли с бродяжничеством и попрошайничеством, пресекали подпольные тотализаторы, разгоняли притоны и нелегальные сборища, ловили лихачей-водителей, проезжающих на красный свет, пресекали войны между бандами. Они спасали кошек, малолетних детей и женщин, чьи каблуки застревали в уличных водосточных решетках. Они переводили школьников через дорогу. Они делали все абсолютно так же, как всегда. За исключением одной особенности.

Особенность эта заключалась в том, что их повседневные обязанности, вещи, которые они привыкли делать каждый день и называть своей работой, — все это превратилось в хобби. Можно назвать это увлечением или как угодно, но несли они свою службу добросовестно, порой даже лучше, чем обычно. Теперь они стали щепетильней выполнять свои обязанности, прикрываясь отработкой тех досадных мелочей и незначительных правонарушений, которые всегда занозой сидят в заднице любого полицейского. Но, по совести говоря, они использовали эти мелочи для работы над делом Клинга. Никто не называл это дело делом магазина «Книголюб», или делом Клэр Таунсенд, или делом о бойне в книжном магазине, или чем-то в этом роде. Для них это было делом Клинга. С самого утра, когда начался их рабочий день, и до самого его завершения они активно работали над этим делом — прислушивались, высматривали и выжидали, не подвернется ли что-нибудь по этому делу. Несмотря на то, что официально для расследования этого преступления было выделено только четыре человека, на охоту за убийцей из книжного магазина вышли все двести два полицейских, работающих на участке.

Среди этих полицейских был Стив Карелла.

Прошлой ночью он добрался домой лишь около полуночи. В два часа ночи, потеряв надежду заснуть, он позвонил Клингу.

— Как ты, Берт?

— Нормально, — ответил Клинг.

— Я тебя не разбудил?

— Нет, — ответил Клинг. — Я не ложился.

— Что ты делал, парень?

— Смотрел в окно. На улицу.

Они поговорили еще немного, потом Карелла попрощался и повесил трубку. Он не мог заснуть до четырех часов утра. Образ Клинга, одиноко стоявшего у окна в своей комнате и смотревшего на улицу, продолжал будоражить его сон. В восемь часов утра он проснулся, оделся и поехал на службу.


Мейер Мейер был уже в конторе.

— Я хочу кое-что обсудить с тобой, Стив, — сказал Мейер.

— Валяй.

— Ты веришь, что убийца — психопат?

— Нет, — немедленно ответил Карелла.

— Я тоже не верю. Я тут всю ночь не спал и обдумывал то, что случилось в книжном магазине. Глаз не мог сомкнуть.

— Я тоже плохо спал, — сказал Карелла.

— Я вот прикинул, что если этот парень сумасшедший, то он может сделать то же самое завтра, ведь так? Войдет в супермаркет и подстрелит наугад первых попавшихся четырех или пятерых, верно?

— Верно, — сказал Карелла.

— Но это предположение верно только в том случае, если убийца — сумасшедший. И ведь вроде все указывает на психа. Входит в магазин и начинает палить куда попало. Он просто по определению должен быть психом, ведь так? — Мейер покачал головой. — Но я в это не верю.

— Почему?

— Инстинкт и интуиция. Не знаю почему. Просто знаю, что этот парень не сумасшедший. Я думаю, что он хотел, чтобы умер кто-то один из находившихся в этом магазине. Полагаю, что он знал, что его жертва будет в этом магазине, и я думаю, он вошел и начал стрелять, ни мало не заботясь о том, кто еще будет убит, только бы ему удалось убить того, за чьей жизнью он пришел. Вот мои мысли.

— И я думаю так же, — сказал Карелла.

— Хорошо. Значит, если предположить, что он добился своей цели и убил того, кого хотел, я думаю, мы должны…

— А если нет, Мейер?

— Что, нет?

— Не убил того, кого хотел.

— Об этом, Стив, я тоже подумал. И отбросил эту версию. В середине ночи до меня вдруг дошло: Господи, а вдруг он охотился за тем, кто остался в живых? Нам же нужно немедленно взять их всех под охрану. Но потом я исключил эту вероятность.

— Я тоже, — сказал Карелла.

— Как ты рассуждал?

— Помещение магазина можно разделить на три части, — сказал Карелла. — Два прохода и пятачок перед возвышающимся прилавком, где сидел Феннерман. Если бы наш убийца хотел прикончить Феннермана, он бы пристрелил его тут же, не отходя от кассы. Если бы он охотился за теми, кто находился в дальнем крыле, он бы тогда туда и стрелял. Но вместо этого он вошел в магазин и стал немедленно палить в ближайший проход. Поэтому я думаю, что его жертва мертва, Мейер. Он убил того, кого хотел.

— Есть еще кое-что, чего нельзя упускать из виду, Стив, — сказал Мейер.

— Что?

— Мы не знаем за чьей жизнью он приходил, поэтому нам придется опрашивать родных и близких. И тут надо помнить…

— Я понимаю, что ты хочешь сказать.

— Что?

— Что Клэр Таунсенд тоже среди убитых.

Мейер кивнул.

— И есть такая вероятность, — сказал он, — что Клэр была именно тем человеком, за которым он охотился.

* * *

Человека в синем летнем костюме из индийской ткани звали Хербертом Лэндом.

Он преподавал философию в университете, расположенном на самой границе полицейского участка. Он частенько заглядывал в «Книголюб», потому что магазин располагался рядом с университетом и потому что здесь он мог купить подержанного Платона или Декарта по вполне приемлемой цене. Этот человек в костюме из индийской ткани был убит первым, потому что стоял в ближайшем к двери проходе магазина, когда убийца обрушил на него град пуль.

«Херберт Лэнд………………..умер до прибытия на место события».

Лэнд проживал в недорогой новостройке, расположенной в соседнем пригороде Сэндс-спит. Он жил там с женой и двумя детьми. Старшему исполнилось шесть, младшему — три года. Вдову Херберта Лэнда звали Вероникой, ей было двадцать восемь лет. Когда она открыла дверь квартиры, Мейер и Карелла увидели, что она беременна и ждет третьего ребенка. Женщина была довольно заурядного вида — каштановые волосы и голубые глаза — но она стояла в проходе со спокойным достоинством, которое, правда, мало сочеталось с ее заплаканным лицом и покрасневшими глазами. Она тихо спросила, кто они такие, и потом попросила показать ей их удостоверения личности. Она встречала их в традиционной позе беременной женщины — живот был выставлен далеко вперед, рука покоилась на пояснице, голова слегка наклонена набок. Они показали ей свои жетоны и удостоверения — она коротко кивнула и пригласила их войти.

В комнате было очень тихо. Вероника Лэнд пояснила, что приезжала ее мать и забрала детей на несколько дней. Дети еще пока не догадывались, что их отца убили. Она знала, что ей рано или поздно придется сказать им об этом. Поэтому она решила взять передышку и подготовиться, чтобы сделать это спокойно и с достоинством. Сейчас же она еще сама не оправилась от этого удара. Говорила она низким уравновешенным тоном, но в течение всего разговора слезы готовы были в любой момент хлынуть из ее глаз, поэтому детективы вели беседу с осторожностью и деликатностью, всеми силами стремясь никак не спровоцировать потока слез. Сидя в мягком кресле, она старалась держать осанку, придерживая руками свой живот как огромную грелку. Во время беседы она не спускала глаз с детективов. Карелле показалось, что она всем своим существом с жадностью ловит каждое их слово. У него сложилось впечатление, что этот разговор был необходим ей самой в качестве поддержки и для укрепления самообладания. Казалось, что стоит ей отвлечься и потерять нить разговора, как слезы неудержимым потоком хлынут из ее глаз.

— Сколько лет было вашему мужу, миссис Лэнд? — спросил Мейер.

— Тридцать один.

— И он преподавал в университете, так?

— Да. Он преподавал. Он был доцентом.

— И он ежедневно уезжал на работу на поезде со станции Сэндс-спит?

— Да.

— В котором часу он обычно выходил из дома, миссис Лэнд?

— Он обычно садился на поезд, отправлявшийся в восемь семнадцать.

— У вас есть машина, миссис Лэнд?

— Да, есть.

— Но ваш муж предпочитал ездить на поезде?

— Да. У нас только одна машина, а я… как видите, собираюсь рожать, и Херби… Херби считал, что машина должна быть у меня под рукой. Ну… на всякий случай…

— Когда вы ждете появления малыша, миссис Лэнд? — спросил Карелла.

— Надеюсь, это произойдет в этом месяце, — ответила она. — Наверное, в этом месяце.

Карелла кивнул. В комнате снова все смолкло.

Мейер откашлялся.

— Не подскажете ли, миссис Лэнд, во сколько поезд, отбывающий в восемь семнадцать, прибывает на вокзал в городе?

— Я думаю, в девять часов. Я знаю, что первое занятие начинается у него в девять тридцать, а ему еще надо доехать на метро с вокзала до центра города. Я думаю, поезд прибывал на вокзал в девять, да.

— И он преподавал философию?

— Да, он работал на кафедре философии, но фактически он преподавал философию, этику, логику и эстетику.

— Я понимаю, миссис Лэнд… а… не был ли ваш муж… не показалось ли вам, что ваш муж был чем-нибудь обеспокоен в последнее время? Не упоминал ли он о чем-нибудь, что могло бы показаться…

— Обеспокоен? Что вы хотите этим сказать — обеспокоен? — спросила Вероника Лэнд. — Он был обеспокоен своей зарплатой, которая составляет шестьсот долларов в год, еще он был обеспокоен выплатой долга по закладной, и еще он был обеспокоен состоянием единственной машины, которая вот-вот развалится на части. Чем он был «обеспокоен»? Я не понимаю, что вы имеете в виду под словом «обеспокоен».

Мейер кинул взгляд на Кареллу. На минуту в комнате установилась тяжелое молчание. Вероника Лэнд всеми силами пыталась сдержать слезы, сжимая пальцы рук под выступающим вперед животом. Она тяжело вздохнула.

Очень низким голосом она произнесла:

— Я очень извиняюсь, я не знаю, что вы имели в виду под словом «обеспокоен», — она вновь установила контроль над своими чувствами, и подступавший приступ истерики был преодолен. Простите.

— А не припомните ли в его окружении каких-нибудь недругов или недоброжелателей?

— Нет, никаких недоброжелателей не было.

— Какие — нибудь сослуживцы или преподаватели в университете с кем бы он… ну… поспорил… или… ну, не знаю. С кем бы у него были какие-нибудь институтские неприятности, что ли?

— Нет. Ничего такого не было.

— Может быть, ему кто-нибудь угрожал?

— Нет.

— Может, были конфликты со студентами? Он не рассказывал о каких-нибудь неприятных ситуациях со студентами? Завалил кого-нибудь на экзамене и тот, возможно…

— Нет.

— … затаил обиду на него…

— Постойте, был такой случай.

— Какой?

— Да, он завалил одного. Но это было в прошлом семестре.

— Кого?

— Одного парня из его группы по логике.

— Вы знаете его имя?

— Да. Какой-то Барни. Погодите. Минуточку. Он был в команде по бейсболу, и когда Херби засыпал его, ему не разрешили… Робинсон, вот как его звали. Барни Робинсон.

— Барни Робинсон, — повторил Карелла. — И вы сказали, он участвовал в бейсбольной команде?

— Да. Они играли в течение весеннего семестра. Тогда же Херби и провалил его на зачете. В последнем семестре.

— Понятно. Вы знаете, почему он провалил его, миссис Лэнд?

— Ну, в общем, да. Он… он не выполнял задания. Другого объяснения и быть не может. Херби зря не придирался.

— Значит, потому что он не сдал зачет, ему не разрешили играть в команде, правильно?

— Да, верно.

— А не считал ли ваш муж, что после этого Робинсон затаил обиду против него?

— Я не знаю. Вы спросили меня, не припомню ли я кого-то, вот мне и пришел на ум этот Робинсон, потому что… у Херби не было никаких врагов, мистер… простите, я забыла, как вас зовут?

— Карелла.

— Мистер Карелла, у Херби не было врагов. Вы не знали моего мужа так… так… вы не знали, что… за человек он был…

Она была на грани срыва, и Карелла быстро спросил:

— А вы когда-нибудь встречались с этим Робинсоном?

— Нет.

— Тогда вы не знаете, высокий он или низкий или…

— Нет, не знаю.

— Понятно. И ваш муж обсуждал с вами, как ему поступить с Робинсоном?

— Он только сказал мне, что ему придется засыпать Барни Робинсона, а это значит, что парню не быть… подающим — так кажется, он сказал.

— А он был подающим, да?

— Да, — сказала она и замолчала. — Думаю, да. Да. Подающий.

Это очень важная фигура в команде, миссис Лэнд, подающий.

— Неужели?

— Да, именно так. Поэтому есть такая вероятность, что помимо самого Робинсона кое-кто из других студентов мог быть недоволен поступком вашего мужа, как вы думаете?

— Я не знаю. Он никогда не упоминал ни о чем подобном, кроме одного этого раза.

— А кто-нибудь из его коллег когда-нибудь упоминал об этом случае?

— Мне, по крайней мере, об этом ничего не известно.

— Вы общались с кем-нибудь из его коллег?

— Да, конечно.

И они никогда не упоминали Барни Робинсона или этот случай, когда ваш муж завалил его?

— Нет. Никогда.

— А в шутку?

— И в шутку — нет.

— Ваш муж получал когда-нибудь какие-нибудь письма с угрозами, миссис Лэнд?

— Может быть, были телефонные звонки с угрозами?

— Нет, не было.

— Но, однако же, вы почему-то сразу вспомнили о Робинсоне, когда мы спросили, кто бы мог иметь обиду на вашего мужа?

— Да. Я полагаю, этот случай беспокоил Герби. Ну, то, что ему придется завалить этого парня.

— Он сам говорил, что это беспокоит его?

— Нет. Но я знаю собственного мужа. Он бы вовсе не упоминал об этом случае, если бы он его не беспокоил.

— А он рассказал вам об этом уже после того, как он завалил парня?

— Да.

— Сколько лет вы бы дали Робинсону?

— Я не знаю.

— А вы не знаете, на каком курсе он занимался?

— Что вы имеете в виду?

— Учился он на младших курсах или в аспирантуре? Может быть, он еще учится там.

— Я не знаю.

— Следовательно, все, что вам известно, это то, что ваш муж завалил на зачете по логике парня по имени Барни Робинсон, который играл в университетской бейсбольной команде.

— Да. Это все, что мне известно.

— Большое спасибо, миссис Лэнд, мы ценим…

Еще мне известно, что мой муж мертв, — монотонно произнесла Вероника Лэнд. — Я знаю это.


Среди мерзости окружающего запустения университетский городок возвышался островком науки и образцом современной городской застройки. В те далекие годы, когда планировалось и осуществлялось строительство университета, прилегавшие к нему районы считались чуть ли не самыми современными в городе. В них было разбито несколько маленьких парков, стояли ряды величественных особняков и жилые дома со швейцарами в дверях. Но трущобам тоже необходимо куда-то расти. В этом случае они двинулись в сторону университета, затем подошли к нему вплотную, потом обступили полностью, захлестывая обитель науки своей откровенной бедностью и враждебностью. Университет, тем не менее, продолжал оставаться островком культуры и образования — его зеленые лужайки, похоже, служили непреодолимой преградой для дальнейшего посягательства трущоб. По утрам можно было наблюдать как студенты и профессора, бок о бок, выходили из метро и с поклажей своих книг медленно пересекали прилегающий к университету район, где выражение «Острие Бритвы» воспринималось не названием романа Сомерсета Моэма, а фактом повседневной жизни. Как ни странно, но конфликты между местными жителями и университетским народом были крайне редки. Из серьезных происшествий припоминали два: однажды по дороге к метро ограбили студента и однажды чуть не изнасиловали молодую девушку, — а в общем, существовало нечто вроде неписанного соглашения о невмешательстве между сторонами, что позволяло гражданам трущоб и университетскому населению вести не зависящую друг от друга жизнь с минимальным вторжением извне.

Одним из представителей ученой братии был Барни Робинсон.

Карелла и Мейер нашли его на скамейке около студенческого общежития, увлеченного беседой с молоденькой брюнеткой, которая, казалось, только что сошла со страниц романа Джека Керуака. Полицейские представились, и девушка с извинениями удалилась. Робинсон, судя по всему, не был сильно обрадован ни непрошенным вторжением полицейских в его частную жизнь, ни внезапным исчезновением девушки.

— А в чем собственно дело? — спросил он. У него были голубые глаза и открытое лицо. Одет он был в майку с эмблемой университета. Щурясь на солнце, он пытался со скамейки рассмотреть лица Мейера и Кареллы.

— А мы и не ожидали найти вас здесь сегодня, — сказал Карелла. — Вы всегда занимаетесь по субботам?

— Что? А… Нет. Просто тренируемся.

— Что вы имеете в виду?

— Играем в баскетбол.

— А мы думали, что вы играете в бейсбольной команде.

— И в бейсбольной тоже. И в баскет… — Робинсон замялся. — А как вы узнали? Что такое?

— В любом случае, мы рады, что нам удалось вас поймать здесь, — сказал Карелла.

— Поймать меня?

— Я просто так выразился. «Поймать» в смысле «застать».

— Ага, хорошо, что так, — мрачновато заметил Робинсон.

— Каков ваш рост, мистер Робинсон? — спросил Мейер.

— Метр восемьдесят пять.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— Мистер Робинсон, вы проходили обучение у профессора Лэнда?

— Было дело, — Робинсон продолжал с прищуром осматривать детективов, пытаясь понять, к чему они клонят. В его тоне чувствовалась сдержанность, но не беспокойство. Только вид у него был крайне озадаченный.

— Когда это было?

— В прошлом семестре.

— Какой предмет он преподавал?

— Логика.

— И каковы были ваши успехи?

— Я срезался на зачете.

— Почему?

Робинсон пожал плечами.

— Вы считаете, что заслужили это?

Робинсон снова пожал плечами.

— Ну, что скажете? — спросил Мейер.

— Не знаю, почему. Завалил зачет и все.

— Вы занимались?

— Само собой, занимался.

— А сам предмет вам давался?

— Мне казалось, что да, — сказал Робинсон.

— И все равно вы провалились.

— Да.

— Ну, и что вы думаете по этому поводу? — спросил Мейер. — Вы занимались, предмет вроде вам давался, и все же вы завалили его. Так, как же? Как ваше самочувствие?

— Скверное самочувствие, конечно, какое же еще? — ответил Робинсон. — Но не могли бы вы все же разъяснить, что происходит? С каких это пор детективы…

— Просто проводится рядовое расследование, — сказал Карелла.

— Что расследуется?

— Ну? И как же вы себя чувствуете после провала на зачете?

— Я же уже сказал: скверно. А что расследуется?

— Это не имеет значения, мистер Робинсон, только вот…

— Что такое? Может речь идет о договорных играх или о чем-нибудь таком?

— Договорных играх…?

— Ну, да. Вы от команды? Кто-то предлагает договориться об игре?

— Зачем? Вам уже раньше предлагали?

— Нет, черт возьми. Если что-то и происходит, то я про это ничего не знаю.

— Вы — хороший баскетболист, мистер Робинсон?

— Вполне приличный, но моя игра — бейсбол.

— Вы — подающий, так ведь?

— Да, верно. Вы уже так много знаете обо мне, не так ли? Не слишком ли много для рядовой проверки…?

— Вы — хороший подающий?

— Да, — ответил Робинсон без колебаний.

— И что случилось, когда Лэнд провалил вас?

— Меня посадили на скамейку запасных.

— На какое время?

— До конца сезона.

— Как это повлияло на команду?

Робинсон пожал плечами.

— Я, конечно, не хочу петь себе дифирамбы, но…

— Валяйте, — сказал Мейер, — пойте.

— Мы проиграли восемь игр из двенадцати.

— Вы полагаете, что если бы вы остались подающим, то команда победила бы?

— Давайте запишем так — я полагаю, что некоторые из этих проигранных игр мы бы выиграли.

— И тем не менее, вы проиграли.

— Да.

— А как команда отнеслась ко всему этому?

— Скверное было чувство. Нам казалось, что мы можем стать чемпионами города. Мы шли без поражений, пока меня не усадили на скамейку запасных. После этого мы проиграли восемь игр и финишировали вторыми.

— Ну, это не такой уж плохой результат? — подытожил Карелла.

— Первое место только одно, — ответил Робинсон.

— А команда не считала, что мистер Лэнд поступил несправедливо?

— Откуда мне знать, что они там считали.

— А сами-то вы, что думали по этому поводу?

— Не повезло — в жизни всякое бывает, — сказал Робинсон.

— А все же?

— Мне казалось, что предмет я знаю.

— Тогда почему он завалил вас?

— А почему бы вам ни спросить об этом его самого? — спросил Робинсон.

Тут самое время бы сказать ему: «Потому что он мертв», но ни Мейер, ни Карелла не вымолвили ни слова. Они внимательно наблюдали за Робинсоном, который, прищурив от солнца глаза, поглядывал на них снизу вверх. Тут Карелла и спросил:

— Где вы были вчера в пять часов вечера, мистер Робинсон?

— А почему вы спрашиваете?

— Хотелось бы узнать.

— А я думаю, что это не ваше дело, — сказал Робинсон.

— Боюсь, что в данном случае нам самим придется решать, что является нашим делом, а что — нет.

— В таком случае может быть вам лучше получить ордер на мой арест, — сказал Робинсон. — Если дело настолько серьезно, что…

— Никто не говорил вам, что дело серьезное, мистер Робинсон.

— Нет?

— Нет, — сказал Мейер и сделал паузу. — Вы, правда, хотите, чтобы мы получили ордер на ваш арест?

— Просто не понимаю, с какой стати я должен вам рассказывать…

— Возможно, ваши ответы помогут нам внести ясность в некоторые вопросы, мистер Робинсон.

— Какие вопросы?

— Так, где же вы были вчера в 5 часов вечера?

— Я был… занят личными делами.

— Какими именно?

— Послушайте, я не вижу причин для…

— Чем вы занимались?

— Я был с девушкой, — сказал Робинсон со вздохом.

— С которого часа по который?

— Примерно с четырех часов… нет, чуть ранее… занятия закончились в три сорок пять…

— Так, значит с трех сорока пяти и до какого времени?

— Почти до восьми.

— Где вы были?

— Мы были у нее на квартире.

— Где она находится?

— В центре.

— Где именно в центре?

— Вот пристали…

— Где?

— На Тримейн-авеню. В районе Куотер, рядом с «Куполом».

— Вы уже были на квартире в четыре часа?

— Нет еще, должно быть, мы приехали туда в четверть или половину пятого.

— Но в пять часов вы уже были там?

— Да.

— И что вы делали?

— Понимаете ли…

— Ну, говорите, не смущайтесь.

— Ничего я вам не обязан говорить! Сами догадаетесь, черт возьми!

— Ладно. Как зовут девушку?

— Ольга.

— А фамилия?

— Ольга Виттенштейн.

— Это та самая девушка, которая только что сидела рядом с вами?

— Да. Вы и ее собираетесь… допрашивать? Вы что, хотите все испортить?

— Мы лишь проверим правдивость ваших слов, мистер Робинсон. Остальное — ваша забота.

— Она — девушка очень чувствительная, — сказал Робинсон. — Может испугаться до смерти. Не понимаю, из-за чего такой шум. Почему надо проверять мои слова? Что же такое я натворил?

— С ваших слов вы вчера находились в квартире на Тримейн-авеню с четверти пятого дня до восьми часов вечера. И если вы там занимались тем, чем должны были заниматься, то вы больше не увидите нас до самой вашей смерти, мистер Робинсон.

— Ну, за столь длительный срок ручаться все же трудновато, — поправил коллегу Мейер.

— Другими словами — вы снова появитесь утром в понедельник, — сказал Робинсон.

— Зачем? Вы что, не были на той квартире?

— Был. Можете не беспокоиться. Идите — проверяйте. Просто, когда в прошлый раз здесь был баскетбольный скандал, то детективы, окружные прокуроры и следователи неделями шныряли по всему городку. Если это та же история…

— Это не та же история, мистер Робинсон.

— Надеюсь. Я чист. Я играю честно. Я ни разу не взял ни цента и никогда не возьму. И прошу вас это запомнить.

— Мы запомним.

— И когда вы будете общаться с Ольгой, ради всего святого, постарайтесь ничего не испортить, ладно? Пожалуйста, сделайте мне такое одолжение? Она очень ранимая девушка.

Они нашли Ольгу Виттенштейн в студенческом кафе за чашечкой черного кофе. По разговору было понятно, что она много вращается в мужской компании — она сразу объявила, что никогда не видела так близко легавых. Потом она сказала, что да — у нее есть хата в центре на Тримейн-авеню. Она подтвердила, что вчера дождалась Барни после занятий, и они рванули к ней на хату. Добрались туда примерно к четырем — половине пятого. Она сказала, что были там до вечера, часов до восьми, или что-то около того, а потом пошли перекусить. А по какому поводу весь этот шум?

Шум, собственно, был поднят по поводу убийства, но она не узнала об этом.

Глава 6

Берт Клинг прибыл в участок на следующий день, в субботу, в два час дня, как раз вместе с прибытием отчетом из баллистической лаборатории, расположенной в центре города. Он был небрит, и светлая щетина заметно выделялась на его усталом загорелом лице. На нем был тот же самый костюм и рубашка, что и прошлой ночью, но не было галстука, — по одежде было видно, что он спал прямо в ней, не раздеваясь. Приняв на ходу в коридоре несколько соболезнований и отклонив предложенный Мисколо кофе, он прямиком отправился в кабинет лейтенанта. Он провел у Бернса около получаса. Когда он вышел из кабинета, Карелла и Мейер уже вернулись из университета, где благополучно умерла одна из версий этого преступления. Клинг подошел к столу Кареллы.

— Стив, — сказал он. — Я в деле.

Карелла взглянул на него и коротко кивнул.

— И ты полагаешь, это хорошая идея?

— Я только что разговаривал на эту тему с лейтенантом, сказал Клинг. Голос его звучал удивительно монотонно. — Он — не против.

— Просто я подумал…

— Я хочу работать над этим делом, Стив.

— Хорошо.

— Если рассудить, то фактически… это случилось с мою смену, поэтому… поэтому… с формальной точки зрения…

— Со мной все в порядке, Берт. Я беспокоюсь о тебе.

— Со мной будет все в порядке, когда мы найдем его, — сказал Клинг.

Карелла и Мейер молча переглянулись.

— Да… да, тогда, само собой. Ты… не хочешь взглянуть на отчет баллистической экспертизы?

Клинг молча взял пакет и вскрыл его. В пакете лежало два заключения. Одно из них содержало данные о пистолете 4 5-го калибра, другое — описание револьвера 22-го калибра. Клинг прочел отдельно каждый документ.

Собственно, ничего загадочного в процессе определения марки незнакомого оружия нет, если в наличии есть пуля, выпущенная из него. Как опытный полицейский, Клинг знал это. В то же время сами детали процесса экспертизы во многом оставались для Клинга неясными. Он и не старался слишком вдаваться в эти подробности.

Он знал, что в Бюро по баллистике хранятся огромные досье по видам револьверов, пистолетов и пуль, а также что все эти материалы классифицированы по калибру, размерам и видам полей нарезки, по частоте, ширине и направлению нарезки ствола и т. д. Вдобавок, ему было известно, что все современное оружие имеет нарезную расточку канала ствола, что придает пуле вращательное движение в момент ее прохождения через ствол. Он помнил наизусть, что поле нарезки — это гладкие поверхности между спиральными канавками резьбы ствола. Поля нарезки и бороздки резьбы оставляли на пуле характерные отметки.

Когда находят стреляную пулю — ее отправляют на экспертизу в баллистическое бюро. Там сначала ее прокатывают на копировальной бумаге и сравнивают со всеми образцами, находящимися в картотеке. Если предварительный анализ показывает сходство пули с каким-либо из образцов, то эту пулю и тестовый образец помещают под микроскоп для тщательного исследования и сравнения. Где-то в том месте, где описывались всякие тонкости угла нарезки ствола, Клинг несколько запутался.

Но он особенно и не вдавался в эти подробности. Просто он точно знал, что любая пуля, выпущенная из одной марки пистолета или револьвера, всегда имеет одно и то же количество и ширину бороздок, одну систему нарезки и направление спирали. Поэтому вопросов по сути заключений баллистической экспертизы он не задавал.

— Надо же, оказывается, он использовал два типа оружия? — спросил Клинг.

— Да. Ответил Карелла. — Этим объясняются противоречивые показания свидетелей. Ты ведь, кажется, их пока не читал. Они там, в папке.

— Под какой буквой?

— Под буквой… — Карелла слегка помедлил с ответом. — Под буквой «К»… Клинг.

Клинг коротко кивнул. По его лицу трудно было сказать, о чем он думал в данный момент.

— Мы решили, что он на самом деле охотился за одной жертвой из тех четверых, которых он убил, — сказал Мейер. Он говорил взвешенно и медленно. Ведь, одной из четырех жертв была Клэр Таунсенд.

Клинг кивнул.

— Мы пока не установили, кто ему был нужен, — сказал Карелла.

— Сегодня утром мы опрашивали миссис Лэнд, и нам показалось, она дала нам зацепку, но след оказался ложным. Мы хотим охватить остальных за сегодняшний и завтрашний день.

— Одного бы я взял на себя, если не возражаете, — сказал Клинг. Он помедлил и добавил. — Я бы не хотел беседовать с отцом Клэр, но кого-нибудь другого…

— Конечно, — сказал Карелла.

Наступило тягостное молчание. И Мейер, и Карелла знали, что не договорили с Клингом, что необходимо все прояснить до конца, и сделать это нужно не откладывая ни на минуту. Мейер был старшим из них — и по возрасту и по стажу работы в отделе — но он так жалобно взглянул на Кареллу, что тот понял, что речь держать придется ему. Тот откашлялся и начал:

— Видишь ли, Берт… но нам нужно сразу расставить все по своим местам.

Клинг поднял глаза.

— Мы хотим поймать этого типа. Очень хотим.

— Я это знаю.

— У нас на него почти ничего нет, и нам придется раскручивать дело с нуля, а это, как ты понимаешь, не просто. А еще хуже будет, если…

— Если что?

— Если мы не будем работать над этим делом, как единая команда.

— Мы и работаем как единая команда, — сказал Клинг.

— Берт, ты уверен, что тебе нужно участвовать в этом расследовании?

— Я уверен.

Ты уверен, что сможешь правильно осуществлять опрос свидетелей и выслушивать все факты, связанные со смертью Клэр, и быть в состоянии…

— Я смогу, — ответил Клинг без раздумий.

— Не прерывай меня, Берт. Я говорю сейчас с тобой не о простом убийстве, а об убийстве четырех человек! Где одной из жертв была…

— Я же сказал, что смогу.

— … Клэр Таунсенд. Теперь, что скажешь?

— Прекрати, Стив, черт тебя подери! Я справлюсь, и я хочу участвовать и…

— Очень сомневаюсь.

— А я не сомневаюсь! — с жаром выпалил Клинг.

— Да ты даже здесь, в дежурке, не даешь мне договорить, не даешь мне назвать ее по имени. Приди в себя, Берт! А что ты будешь делать, когда кто-нибудь будет описывать подробности ее гибели?

— Я знаю, что ее убили, — смягчившись, сказал Клинг.

— Берт…

— Я знаю, что ее не вернуть.

— Послушай, откажись от этого дела. Сделай мне одолжение, я прошу тебя и…

— Пятница 13-ое, — сказал Клинг. — Моя мама называла этот день проклятым. Я знаю, что она мертва, Стив. Я смогу… смогу… работать с вами. Я буду вести себя разумно, не беспокойся. Ты не представляешь себе, как сильно я хочу поймать этого типа. Ты даже не представляешь себе, насколько я не готов и негоден для другой работы, пока не сделаю эту, поверь мне. Я, ни черта, не годен ни на что другое. Я могу делать сейчас только эту работу.

— Есть такая вероятность, — сказал Карелла ровным тоном, — что убийца охотился как раз за Клэр.

— Я знаю.

— Есть вероятность, что во время расследования могут обнаружиться такие факты из жизни Клэр, которые именно тебе и не стоило бы знать.

— Ничего нового о Клэр я не узнаю.

— Во время расследования убийств открываются многие потайные дверцы, Берт.

— Ну, так куда вы меня направите? — спросил Клинг. — Что я должен делать?

Карелла снова обменялся с Мейером долгим молчаливым взглядом.

— Хорошо, — сказал, наконец, Карелла. — Отправляйся сейчас домой, побрейся, переоденься и отправляйся по адресу миссис Джозеф Векслер. Мы пытаемся выяснить, не получали ли жертвы каких-нибудь угроз или предупреждений или… а цель этого — понять за кем конкретно он охотился, Берт.

— Хорошо, — Клинг взял листочек бумаги, сложил его вдвое и сунул в карман пиджака. Он уже выбегал из дежурной комнаты, когда Карелла окликнул его:

— Берт?

Клинг обернулся.

— Да, в чем дело?

— Ты… ты, надеюсь, понимаешь, как мы переживаем за тебя?

— Думаю, что понимаю, — кивнул Клинг.

— Ну, хорошо.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга, затем Клинг повернулся и быстрым шагом вышел из комнаты.


Большие города объединяет одна общая странность раздробленность и не сочетаемость их частей. Думается, что все компоненты должны совпадать, как кусочки в детской картинке-головоломке, но по какой-то неведомой причине, все эти реки, ручьи и туннели соединяют собой такие городские районы, которые, казалось, больше напоминают иностранные государства, находящиеся за многие сотни миль друг от друга, чем соседние сегменты одного и того же протяженного мегаполиса.

Несомненно, Айсола считался сердцем большого города, а 87-ой участок, находясь в его центре, подобно ступице, вращающейся в середине большого колеса, впитал в себя все характерные черты этого города. Название «Айсола» относилось к острову, как можно догадаться по смыслу этого слова, которым без лишних раздумий, наградил его лишенный воображения итальянский путешественник, случайно наткнувший на Америку спустя долгие годы после того, как его соотечественник уже открыл эту землю и объявил остров собственностью королевы Изабеллы. Вопреки Колумбу, этот незадачливый припозднившийся бродяга обладал чувством прекрасного и, прибыв на этот чудный остров, был настолько поражен красотой окружающий природы, что долго не мог вымолвить ничего кроме слова «исола». Не «исола белла», или «исола беллисима», или «исола ла пью белла д'Италия», а просто «исола».

Просто остров.

Поскольку этот скиталец был коренным итальянцем, уроженцем маленького городка Сан-Лиуджи, то и произнес он это слово на чистейшем итальянском языке. В течение последующих веков если не сам остров, то его название по разному уродовали новые поселенцы, произнося его то «Айсла», то «Айсула». Столь извращенный язык, возможно, и покоробил бы крестного отца этой местности, доживи он до двадцатого века и окажись в этих местах, но, скорее всего, он просто не узнал бы остров. Небо над Айсолой проткнули шпили небоскребов, под землей прорыли туннели. Жизнью острова теперь правил большой бизнес. В его порты стекались товары со всего света. Его берега усеяли бесчисленные мосты, соединявшие остров с менее активными частями города. Айсола далеко ушел от Сан-Луиджи.

В отличии от Айсолы, Маджеста и Бестаун своими названиями отражали английское влияние на новый свет, по крайней мере, в той ее части, что касается увековечения имен британского королевского дома. Бестаун, например, получил свое имя в честь королевы-девственицы Елизаветы I. В порыве верноподданнической любви и, отчасти, фамильярности королевские министры решили назвать этот остров «Беттитаун». Но посланник ее величества, который удостоился чести объявить колонистам волю государыни, был шепеляв от рождения и сказал тогдашнему губернатору, что согласно королевской воле это место получает название «Бестаун». Так оно и вошло в исторические хроники. К тому времени как венценосная Бетти обнаружила эту нелепую ошибку, жители городка уже свыклись с этим названием, и королева решила не переучивать и без того малограмотных колонистов, оставив все, как есть — за исключением головы шепелявого посланца — но это, как говорится, был уже чистый шоу бизнес.

Что касается Маджесты, то это имя было дано в честь короля Георга III, чьи советники сначала решили назвать это место Джорджтауном, но потом, поразмыслив, пришли к выводу, что на земле и так уже полным-полно Джорджтаунов, и нужно найти другое имя. Порывшись в латинских текстах, они наткнулись на слово «маджестас», что означало «великий», «великолепный», откуда собственно, как они вдруг поняли, и происходит обращение к королям «Ваше величество». Им показалось, что это название будет должным образом отражать величие их монарха. Правда, через некоторое время у его величества возникли кое-какие неприятности с любителями чая в Бостоне, и ореол венценосного правителя несколько поблек, но название «Маджеста» сохранилось в умах преданных короне людей как воспоминание о добрых старых временах.

Калмз-Пойнт не мог похвастаться столь великой «родословной» — откуда пошло это название толком неизвестно. Известно лишь, что долгое время на этом островке примыкающему к большому острову Айсола вообще никто не жил. Населяли островок лишь дикие звери, рыскавшие в лесных дебрях в поисках добычи. Городские жители между собой называли этот безлюдный островок, расположенный по другую сторону реки Харб, — Калмз-Пойнт, т. е. уголок покоя. Затем несколько отважных авантюристов очистили островные дебри от всякого зверья, разбили пару палаток и начали там размножаться. Нормальное начало для любого предместья крупного города: через некоторое время, когда местное племя увеличится, можно подать ходатайство в городской совет о налаживании паромного сообщения, а если на островке произойдет бум рождаемости, то можно даже надеяться на строительство моста с «большой землей».

Берт Клинг направлялся в Риверхед, где жила миссис Джозеф Векслер. В старые времена первых голландских поселенцев верхняя часть острова Айсола попала под покровительство человека по имени Риерхерт. Фермы Риерхерта были расположены на хорошей земле, обогащенной вулканическими породами. С ростом города Риерхерт распродал часть своих земель, а часть безвозмездно передал городу. В конце концов, все эти окрестности постепенно отошли к городу. Риерхерт — труднопроизносимое название. Поэтому уже к 1917 году, когда любые слова, мало-мальски указывающие на свое немецкое происхождения, вышли из моды, Риерхерт стал именоваться Риверхедом, т. е. исток реки. В общем, кое-какая вода в Риверхеде была. Водой звался ручеек под громким названием «Файв-Майл-Понд», т. е. пруд в пять миль. Стоит отметить, что ни в ширину, ни в длину, ни в какую-либо другую сторону, подобными размерами он не обладал. Это просто был ручеек под названием Файв-Майл-Понд, мирно протекавший по району под названием Риверхед, где не было никакого истока реки.

Странная вещь — большой город. Глупо здесь искать логические соответствия.


Миссис Векслер жила в большом многоквартирном доме с обширным двором перед входом, где по бокам стояли огромные каменные горшки для цветов, в которых не было ни единого цветка. Клинг прошел через двор мимо каменных горшков и вошел в вестибюль. Найдя табличку с именем «Джозеф Векслер, квартира 4А», он нажал кнопку звонка. Замок на внутренней двери вестибюля послушно открылся, и Клинг отправился на четвертый этаж.

Остановившись перед нужной дверью, он глубоко вздохнул и постучал.

Дверь открыла женщина.

Она с любопытством осмотрела Клинга и спросила:

— Да?

— Миссис Векслер.

— Нет? — Ее интонация оставалась вопросительной. — Это вы наш новый раввин?

— Что такое?

— Новый…

— Нет, простите, я из полиции.

— А-а, — женщина немного помолчала, — тогда вам, наверное, нужна Руфь?

— Это имя миссис Векслер?

— Да.

— Именно ее мне и хотелось бы видеть, — сказал Клинг.

— Видите ли… — казалось, женщина смутилась. — Она… видите ли… у нас шивах. Вы случайно… не еврей?

— Нет.

— У нас семидневный траур по усопшему. По Джозефу. Я его сестра. Я думаю, что было бы лучше, если бы вы выбрали другое время…

— Мадам, я бы был искренне признателен вам, если бы мог поговорить с миссис Векслер сейчас. Я… я понимаю… но…

Неожиданно он почувствовал острое желание уйти. Ему не хотелось вторгаться в атмосферу скорби этого дома. Но потом он подумал: уйду — и убийца получит на руки козырь времени.

— Пожалуйста, я вас очень прошу, мне необходимо увидеть ее сейчас? — попросил он. — Пожалуйста, попросите ее?

— Я спрошу ее, — сказала женщина и закрыла за собой дверь.

Клинг остался ждать в коридоре. Жизнь многоквартирного дома бурлила вокруг него — кругом раздавались звуки голосов и стуки дверей. Это был гул жизни. А за закрытой дверью 4А стояла гробовая тишина.

По лестнице на площадку поднялся молодой человек с книгой под мышкой. Он многозначительно кивнул Клингу, остановился рядом с ним и спросил:

— Здесь живут Векслеры?

— Да.

— Благодарю вас.

Он постучал в дверь. Ожидая, пока кто-нибудь откликнется на его звонок, он аккуратно прикоснулся к мезузе — клочку пергамента с молитвой, прикрепленной к дверному наличнику. Они стояли молча и ждали. Откуда-то сверху какая-то женщина кричала своему сыну, который был на улице: «Мартин! Поднимись и надень свитер!» А внутри квартиры 4А все было тихо. Молодой человек постучал вновь. За дверью послышались шаги. Сестра Джозефа Векслера открыла дверь, посмотрела сначала на Клинга, потом на пришедшего:

— Вы — раввин? — спросила она.

— Да, — ответил молодой человек.

— Входите, пожалуйста, реббе, — сказала она.

Затем она обратилась к Клингу:

— Руфь сказала, что поговорит с вами, мистер… извините, как ваше имя?

— Клинг.

— Да. Мистер Клинг. Мистер Клинг, она только что потеряла мужа. Поэтому… пожалуйста… будьте добры…?

— Конечно, я понимаю, — сказал Клинг.

— Тогда входите, пожалуйста.

Они расположились в гостиной. На кофейном столике стояла корзиночка с фруктами. Картины и зеркала были завешены черной тканью. Пришедшие на траурную церемонию сидели на деревянных ящиках. У мужчин на головах лежали черные ермолки, головы женщин покрывали шали. Молодой раввин вошел в комнату и начал читать молитву. Руфь Векслер отделилась от собравшихся и подошла к Клингу.

— Здравствуйте, — сказала она. — Рада с вами познакомиться.

Она говорила со страшным еврейским акцентом, который поначалу сильно удивил Клинга, потому что она показалась ему очень молодой девушкой, а плохое знание английского языка как-то плохо гармонировало с молодостью. Затем, правда, приглядевшись к ней внимательнее и привыкнув к полумраку комнаты, он вдруг понял, что ей далеко за сорок, а возможно, уже за пятьдесят: она, по-видимому, принадлежала к тому типу семитов, у которых трудно определить истинный возраст — черные как смоль волосы и блестящие карие глаза. Сейчас ее глаза блестели еще ярче, потому что они были полны слез. Она едва прикоснулась к нему, он неуклюже пожал ее руку, не зная, что сказать: его собственное горе, как будто утонуло в красивых глазах этой бледной женщины, у которой не было возраста.

— Пойдемте, пожалуйста, со мной, — сказала она. Акцент у нее, действительно был ужасающим. Клинг припомнил кривляния глупых персонажей в дешевых водевильных сериалах, вызывающих смех публики. Однако смех в данном случае был полностью вытеснен безутешным горем, которое было слышно в каждом звуке ее голоса. Клинг автоматически произвел поправку в уме: он отбросил прочь внимание к акценту и мысленно переводил любопытные фразы и путаные словообразования на нормальный язык, пытаясь добраться до смысла ее слов.

Она повела его в маленькую комнатку рядом с гостиной. В комнате стояла кушетка и выключенный телевизор в углу. С улицы, куда выходили два окна, доносились звуки бурной городской жизни. Из гостиной слышался голос раввина, отпевающего усопшего по заведенному обычаю на древнееврейском языке. Усевшись рядом с Руфь Векслер, Клинг вдруг почувствовал, что их души связывает общее горе. Ему захотелось взять ее за руку и тихо поплакать вместе с ней.

— Миссис Векслер, я понимаю как вам трудно…

— Не нужно так. Я как раз с удовольствием буду иметь этот случай, чтобы приговорить с вами, — сказала она. Слово «переговорить» она произнесла как «приговорить», потом кивнула несколько раз головой и добавила:

— Я хочу помогать полиции. Как можно ловить и поймать этого убийцу, если я и никто не будет-таки помогать полиции. — Акцент был чудовищный, но Клинг смотрел в ее блестящие от слез глаза и понимал все, что она говорила.

— Ну, тогда… это очень любезно с вашей стороны, миссис Векслер. Я постараюсь быть по возможности кратким и не мучить вас лишними расспросами.

— Не надо думать о времени. Сидите и спрашивайте сколько хотите, — сказала она.

— Миссис Векслер, вы случайно не знаете, что делал ваш муж в этом книжном магазине?

— Так там у него рядом есть свой магазин.

— Где именно, миссис Векслер?

— На углу Стем и Северной Сорок Седьмой.

— А что это за магазин?

— Скобяные изделия.

— Понятно. Значит, этот магазин расположен рядом с книжным. И часто он посещал этот книжный магазин?

— Да, часто. Мой Джозеф, знаете, был большой любитель и читатель книг. Джозеф, знаете, он тоже не очень-то хорошо говорит по-английски. У него, как и у меня, этот ужасный акцент. Но ему нравилось читать. Он говорил, что так лучше запоминать слова и исправлять язык. Поэтому он читал вслух себе и мне в постели. Я думаю… я думаю, он пошел туда за книгой, о которой я говорила с ним на прошлой неделе — я сказала, что хорошо бы нам ее почитать.

— А что это была за книга, миссис Векслер?

— Это книга Германа Вука. Этот Вук, знаете ли, хороший писатель. Джозеф мне уже читал вслух две его книжки: «Восстание на „Кейне“» и «Это БОГ мой». И я сказала Джозефу, что надо-таки взять почитать его новую книгу «Марджори Морнингстар», потому что, знаете, когда она вышла, то поднялся такой шум, что многие евреи на него страшно обиделись. Тогда я сказала Джозефу, что не мог такой приятный человек как Герман Вук написать такую книгу, которая бы так обидела евреев? И еще я сказала Джозефу, что тут какая-то ошибка. Знаете, сейчас слишком много легко ранимых и впечатлительных людей. Они сами, знаете, на все обижаются. А я опять же говорю Джозефу, что может так статься, что обижаться-то, знаете, надо вовсе не им, а наоборот — мистеру Вуку, потому что, наверное, они его неправильно поняли и приняли, знаете, его любовь за что-то другой. Вот что я сказала Джорджу. И потом я ему еще сказала: «Джордж, мы должны-таки сами во всем разобраться — пойди и найди эту книгу».

— Понятно. Значит, вы считаете, что он пошел туда за этой книгой?

— Да. Я так думаю.

— Он регулярно ходил в этот магазин? И покупал книги именно в этом магазине?

— И покупал, и брал читать, знаете, как в библиотеке.

— Понятно. Но почему именно в этом магазине? А, к примеру, не в том, что находится где-нибудь здесь в вашем районе, рядом с вашим домом?

— Нет. Это ему было неудобно. Знаете, Джозеф много занимался собственным бизнесом и любил-таки выполнить в обед или после работы какое-нибудь маленькое поручение для дома или по хозяйству, но чтобы не надо было далеко ходить от своей лавки, а то бы он не успевал.

— А какие поручения вы имеете в виду, миссис Векслер?

— Ну, такие маленькие вещи — сейчас, дайте вспомнить. Ну вот, например, несколько недель тому назад у нас поломался такой переносной радиоприемник. Ну, что делать — надо чинить. Так, Джордж взял его с собой на работу, сбегал, знаете, в какой-то там соседний магазин или мастерскую и починил-таки его там.

— Понятно.

— Или вот другой случай. Поцарапали ему крыло на автомобиле. Знаете, он стоял себе просто на улице, так кто-то зацепил его сзади и содрал краску с крыла… и что теперь с этим делать?… А полиция не может помочь?

— Ну… а в страховую компанию вы обращались?

— Ну да. А что они могут? У нас страховка начинается, если ущерб превышает пятьдесят долларов, а тут сами понимаете.

— Да.

— А тут всего-то дел долларов на двадцать пять, тридцать — там подбить, там подкрасить — и все. Ой, забыла. Мне же еще надо оплатить по этому счету. Красильщик машины прислал мне счет на прошлой неделе.

— Понятно, — сказал Клинг. — Короче говоря, у вашего мужа было правило иметь дело с теми, у кого был свой бизнес в том районе, где располагался его собственный магазин. Но тогда кто-то мог знать, что он часто захаживает в этот книжный магазин?

— Само собой. Кто-то мог знать.

— А был ли кто-нибудь… у кого были причины для того, чтобы убить вашего мужа, миссис Векслер?

Тут Руфь Векслер вдруг сказала:

— Вы знаете, я все еще не могу привыкнуть, что его больше нет. — Тон ее речи был совершенно обыденный, как будто она рассуждала о погоде. Клинг умолк и терпеливо слушал. — Я не могу представить себе, что он никогда больше не будет читать мне вслух на ночь, когда мы лежим в кровати. — Она горестно покачала головой. — Не могу привыкнуть.

В комнате воцарилась тишина. За стеной торжественно и мелодично звучала заупокойная молитва.

— Были… были ли у него какие-нибудь враги, миссис Векслер? — мягко поинтересовался Клинг.

В ответ Руфь Векслер отрицательно покачала головой.

— А не получал ли он каких-нибудь угрожающих писем, записок или телефонных звонков?

— Нет.

— Может быть, он поссорился с кем-нибудь? Или поругался? Или что-то в этом роде?

— Я не знаю. Думаю, что нет.

— Миссис Векслер… когда ваш муж умирал… в больнице, то детектив, который был рядом с ним, слышал, как ваш муж произнес слово «обойщик». Может быть, вы знаете какого-нибудь человека, которого так зовут?

— Нет. Обойщик? Не знаю. — Она отрицательно покачала головой. — Нет, мы не знаем никого с таким именем.

— Ну, а может быть… ваш муж хотел починить что-то из мебели: обить диван или поклеить обои?

— Нет.

— Тогда бы он, наверное, связался с каким-нибудь мастером по дереву или мебельщиком?

— Нет. Я не знаю.

— Ничего такого не припоминаете? — спросил Клинг. — Вы уверены?

— Абсолютно.

— Может быть у вас, миссис Векслер, есть какие-то предположения, почему он произнес это слово? Ведь он повторил его несколько раз. Мы предполагали, что здесь, возможно, кроется нечто важное.

— Нет. Никого такого не знаю.

— У вас хранятся письма и счета вашего мужа? Возможно, он переписывался с кем-нибудь или имел деловые контакты или…

— Я был в курсе всех дел моего мужа. Там нет никаких дел с никакими обойщиками, столярщиками или мебельщиками. Извините меня, но что нет, то нет.

— Ну что ж, и все же разрешите мне взять на время эти письма и счета? Я обещаю, что верну все в целости и сохранности.

— Только, пожалуйста, не задерживайте счета, — попросила Руфь Векслер. — Я привыкла вовремя платить по счетам. — Она глубоко вздохнула. — Теперь придется самой читать.

— Простите меня, я не понял…

— Книгу. Книгу мистера Вука. — Она замолчала. — Бедный мой муж. Бедняжка моя.

И хотя при произнесении слова «бедняжка» она смешно исковеркала его, Клингу было вовсе не смешно.

Уже выйдя в коридор и затворив за собой дверь, Клинг неожиданно устало привалился к стене и плотно закрыл глаза. Он сделал несколько глубоких судорожных вдохов и выдохов, затем отошел от стены и стал медленно спускаться вниз по ступенькам.

Была суббота, и на улице было полно детей, которые рано вернулись из школы. Бойкая компания мальчишек в одних рубашках под теплым октябрьским солнцем играла прямо посредине улицы в игру напоминающую бейсбол. Девочки в ярких платьицах прыгали через скакалку на тротуаре — «Раз, два, три, четыре, пять вышел зайчик погулять!» Двое малышей играли на обочине в шарики, причем, один обвинял другого в жульничестве. Дальше по улице он заметил группу из троих маленьких заговорщиков, двоих мальчиков и одной девочки, — все ростом как лилипуты. Посовещавшись, они перебежали на другую сторону улицы, воровато оглядевшись, подкрались к двери и позвонили в звонок. Затем они во весь дух припустились на противоположную сторону улицы. Когда Клинг поравнялся с этим местом, дверь отворилась и на пороге, удивленно осматриваясь, появилась хозяйка дома. Тут же с противоположной стороны раздалось дружное пение троицы: «Леди, леди, это — я! Леди, леди, это — я!..»

Их громкие голоса звучали в его ушах на протяжении целого квартала.

Глава 7

Тедди Карелла говорила с мужем знаками рук.

— Я… — показала она жестом.

— Ну? — спросил Карелла.

… люблю…

— Кажется, начинаю что-то понимать, — сказал Карелла.

— …тебя. — Закончила она свою фразу.

— И это все? — сказал Карелла. — Ты не оригинальна, дорогая. Значит, ты меня любишь, да?

Она снова попыталась повторить жестами свою мысль, но тут он обнял ее, чмокнул в кончик носа, потом опустил голову и поцеловал ее в губы долгим и жадным поцелуем. Затем он некоторое время держал ее в своих объятиях, ее голова мирно покоилась у него на плече. Наконец, он выпустил Тедди, снял пиджак, отстегнул служебный револьвер вместе с кобурой и положил свою амуницию на стол. Тедди недовольно поморщилась, и с ее рук обрушился целый поток беззвучных слов, облеченных в форму знаков.

— Ладно, ладно, успокойся — ответил Карелла. — Само собой, я не оставлю оружие там, где дети могут найти его. А, кстати, где они?

— Во дворе, — сказали ее руки. — Что у вас там сегодня случилось? Ты разговаривал с…

Но Карелла уже не видел ее рук, потому что взял револьвер и направился в спальню их старого дома в Риверхеде. Она отправилась вслед за ним в спальню, повернула его лицом к себе и закончила свою фразу:

— …с Клингом? Как он себя чувствует?

Карелла расстегнул рубашку и бросил ее на стул. Тедди тут же подняла ее и бросила в корзину с грязным бельем. С заднего двора доносились крики его близнецов, которые гонялись друг за другом и орали всякую детскую дребедень.

— Да. Я разговаривал с Клингом, — сказал он. — Он работает над этим делом вместе с нами.

Тедди нахмурилась и пожала плечами.

— И я, милая моя, того же мнения, — ответил Карелла. Он стянул с себя майку, вытер пот с груди и бросил ее в корзину для белья, но промахнулся. Тедди метнула на него осуждающий взгляд и тут же положила майку в корзину. — Но он настоял, чтобы его включили в команду по расследованию этого дела, и у нас не было достаточных оснований отказать ему. — Он повернулся к ней спиной и отправился в ванную, затем подумал о чем-то, снова повернулся к ней лицом и повторил:

— Как мы могли ему отказать? Никак не могли.

Тедди согласно кивнула, но по ее лицу было видно, что беспокойство не покинуло ее. Она последовала за мужем и присела на краешек ванны, пока он принимал душ. Она внимательно наблюдала за его губами, хотя потоки воды и мыльной пены мешали ей. Он сказал:

— Видишь ли, Тедди, мы пришли к выводу, что убийца охотился за одним из четырех, которых убил. Возможно, мы ошибаемся, но так нам представляется суть этого дела. — При произнесении последних слов он, смывая пену, случайно закрыл рот рукой, поэтому повторил «представляется суть этого дела», и Тедди согласно кивнула. Он вытер лицо и возобновил свой рассказ, пока Тедди продолжала внимательно следить за движениями его губ:

— Мы опрашивали родственников погибших. Мы с Мейером сегодня утром говорили с миссис Лэнд — она живет на Сэндз-Спит, а Берт днем ходил беседовать с миссис Векслер. И пока у нас нет ничего, что могло бы навести нас на след. Остается еще, конечно, отец Клэр — мы с Мейером собираемся навестить его завтра…

Тедди сразу нахмурилась.

— В чем дело? — спросил Карелла.

— Завтра у нас в гостях родственники, — сказала она ему.

— В котором часу? — спросил Карелла.

— В час или два часа дня. На ленч.

— Ну, тогда… мы с Мейером отправимся по нашему делу рано утром. Тедди, мы обязаны поговорить с ним завтра.

Тедди согласно кивнула.

— Мы пока не смогли найти никого из родственников третьей жертвы в книжном магазине. Его зовут Энтони Ла-Скала. В обнаруженном у него водительском удостоверении значился адрес в Айсоле. Но когда мы с Мейером недавно стали его проверять, то управляющий домом сказал, что тот съехал месяц назад. И на почте нам тоже не смогли помочь с его новым адресом.

— Может быть, здесь скрывается то, что вы ищите? — спросила Тедди.

— Возможно. Хочу сегодня вечером немножко покопаться в телефонном справочнике.

Тедди отрицательно покачала головой.

— Почему нет?

— Он съехал месяц назад, а телефонный справочник…

— Да, конечно, ты права, — кивнул ей Карелла. — Его новый адрес и телефонный номер еще не успели внести. Откуда ты у меня такая умная? — Он усмехнулся и протянул к ней руки. Она взялась за них и с готовностью прижалась к его влажной груди.

— Почему бы нам ни попросить Фанни уложить детишек в постель? — сказал он. — Мы бы отправились тогда сначала поужинать, а потом в кино.

Тедди кокетливо вздернула бровями.

— Ну, и это самое… конечно, тоже. После кино, думаю.

Она провела языком по губам и потом отодвинулась от него. Он попытался снова ухватить ее, но промахнулся и шлепнул ее по заднему месту. С беззвучным смехом она выскочила в спальню. Когда он вышел из ванной, она раздевалась.

— Что ты делаешь? — удивленно спросил он. — Еще рано. Дети не спят.

Тедди опустила руки вдоль тела и покачала пальцами.

— А? Ты собираешься принять душ, — расшифровал он ее послание.

Она утвердительно кивнула.

— А мне почему-то кажется, что ты хочешь подразнить меня, и все такое.

Тедди надменно пожала плечами и прошествовала мимо него в полуобнаженном виде в ванную. Она закрыла дверь, и он услышал, как щелкнула задвижка. Затем дверь снова отворилась, и в проеме сначала показалась голова Тедди с озорной улыбкой на лице, а потом и ее правая рука, которая быстрыми пальцами «сказала»:

— Сходил бы пока поговорил с собственными детьми.

Потом рука попрощалась, голова и рука исчезли за дверью, щелкнула задвижка, и Стив услышал шум бегущей воды. Он улыбнулся, надел свежую майку и отправился вниз, во двор, где резвились его близняшки под присмотром Фанни.

Фанни сидела на скамейке под единственным, но огромным деревом, которое росло на заднем дворе. Фанни была грузной ирландкой пятидесяти с небольшим лет. Она сразу подняла глаза, когда Карелла вышел из дома.

— Ба! — сказала она. — Ваш папаша собственной персоной.

— Папа! — завопил Марк и помахал отцу кулаком, которым только что собирался залепить в глаз своей сестренке. Он пробежал через двор и бросился к отцу на руки. Эйприл слегка задержалась, видимо, потому что ожидала оплеухи от брата. Она сделала небольшой вдох и, как ракета, стремительно набирая скорость, бросилась через лужайку. Близнецам было почти по два с половиной года. Будучи двойняшками, они, конечно же, были очень похожи друг на друга, объединяя лучшие черты своих родителей. Сказать, однако, что они одинаковые, было нельзя. Оба унаследовали от отца высокие скулы и восточный разрез глаз. У обоих были черные волосы и полные губы, как у Тедди. В настоящий момент Марк, забравшись Карелле на спину, проводил удушающий прием, а Эйприл, стараясь усесться на его талии, изо всех сил карабкалась вверх по ногам.

— Персона, — лепетала при этом Эйприл, подражая Фанни, у которой она черпала свой основной словарный запас в течение дня.

— Да уж, собственной персоной, — сказал Карелла. — А почему сегодня вы не встречали своего любимого папашу у входа?

— Так ведь, бог его знает, когда вы, блюстители порядка, соблаговолите пожаловать домой? — улыбаясь, сказала Фанни.

— Точно, бог его знает, когда брустители… — подхватила Эйприл.

— Ну, папа, — серьезно спросил Марк, — как дела у тебя на работе?

— Отлично, просто отлично, — ответил Карелла.

— Ты поймал бандита? — спросила Эйприл.

— Нет, еще не поймал.

— А ты поймаешь… — Она задумалась, пытаясь выстроить фразу. — А ты поймаешь… — Очевидно, новая формулировка в старой упаковке ее не устраивала. — А ты поймаешь… — сказала она, задумалась, потом, видимо, решила больше не мучить себя и закончила фразу:

— А ты поймаешь бандита завтра?

— Ну, если погода будет хорошей, тогда может быть и поймаю, — сказал Карелла.

— А погода уже хорошая, папа, — сказал Марк.

— Он сказал «если погода будет хорошая», — вставила Эйприл.

— Если поймаешь, папа, приведи его домой, — попросил Марк.

— Этим двоим — прямая дорога в ФБР, — сказала Фанни, с улыбкой поглядывая на своих питомцев. Ее рыжая грива волос ярким пламенем светилась на фоне пышной осенней зелени. Она была опытной медицинской сестрой и работала для семьи Кареллы с тех пор, как двойняшек привезли домой из роддома. В дополнение к скудному жалованью, которое мог предложить ей Карелла, она старалась по возможности брать где-нибудь ночные дежурства.

— Папа, а как выглядят бандиты? — спросил Марк.

— Ну, некоторые из них выглядят как Фанни, например, сказал Карелла.

— Вот-вот, подучивай их, подучивай, — сказала Фанни.

— А бывают женщины-бандиты? — спросила Эйприл.

— Да. Есть женщины-бандиты и мужчины-бандиты, — сказал Карелла.

— А дети-бандиты бывают? — спросил Марк.

— Нет, детей-бандитов не бывает, — сказал Карелла. — Дети слишком хитры, чтобы быть бандитами. — Он опустил близнецов на землю и сказал:

— Фанни, я принес тебе кое-что.

— Что такое?

— Сундучок для ругательств.

— Что за сундучок, черт побери?

— Я оставил его на кухне. После каждого ругательства тебе нужно будет опускать в него монету.

— Ага, черта с два я опущу туда монету.

— Черта с два, — повторила Эйприл.

— Вот видишь? — сказал ей Карелла.

— Ума не приложу, откуда они только берут эти словечки, — ответила Фанни, покачивая головой с притворным недоумением.

— Ты не предоставишь нам отгул на сегодняшний вечер, Фанни? — спросил Карелла.

— Сегодня, ведь, суббота? А по субботам молодым людям не за чем сидеть дома.

— Вот и хорошо, — заметил Марк.

— Что такое? — спросил Карелла.

— Мы и есть молодые люди.

— Это верно, но Фанни покормит вас и уложит спать, а папа с мамой пойдут в кино.

— В какое кино?

— Еще не знаю.

— Сходите и посмотрите кино про чудвищ, — сказал Марк.

— Про что?

— Про чудвищ.

— Про чудовищ?

— Ну, да.

— Зачем мне смотреть такие фильмы, когда у меня самого дома живут два чудовища.

— Не надо, папа, — попросила Эйприл. — Не пугай нас.

Он просидел с ними во дворе до тех пор, пока Тедди ни привела себя в порядок. На город стали опускаться сумерки. Он прочитал детям отрывок из «Винни-Пуха», потом пришло время отправляться на ужин. Он поднялся наверх и переоделся. Они с Тедди прекрасно поужинали и посмотрели хороший фильм. А когда они вернулись в свой старый дом в Риверхеде, то улеглись в постель и занялись любовью. Потом Карелла присел, облокотившись о подушку, и выкурил в темноте сигарету.

Сейчас ему стало как-то особенно жалко Клинга — он еще глубже почувствовал горе друга.

Глава 8

Дом № 728 по Петерсен-авеню был расположен в самом центре Риверхеда, где в основном проживал добропорядочный средний класс. Район был застроен одноэтажными квартирными домами и каркасными двухэтажными зданиями. Ральф Таунсенд проживал там в квартире № 47. Воскресным утром, 15 октября, в 9 часов детективы Мейер Мейер и Стив Карелла позвонили в дверь этой квартиры. Клинг накануне вечером рассказал им, что отец Клэр работал ночным сторожем, и он посоветовал им навестить его около 9 часов утра, когда тот уже сдаст смену и вернется домой, но еще не ляжет спать. Так и оказалось — они застали Таунсенда за завтраком. Он пригласил их в свою квартиру и налил им кофе. Все вместе они уселись в маленькой кухне, где на дешевой клеенке, которой был покрыт стол, играли блики утреннего солнца. Таунсенду было около пятидесяти пяти, но все волосы у него были на месте — такие же черные, как и у его дочери. Он еще был очень крепок — грудь колесом и сильные мускулистые руки. На нем была белая рубашка с закатанными до самых бицепсов рукавами, а также ярко-зеленые подтяжки и галстук.

— Я все равно сегодня спать не буду, — сказал он. — Надо будет съездить в похоронное бюро.

— Мистер Таунсенд, вы ходили на работу ночью? — спросил Мейер.

— Человек должен работать, — просто ответил Таунсенд. — Я хотел сказать… ну, вы ведь не знали Клэр, а… видите ли, в нашей семье, когда… ее мать умерла, когда она была еще маленькой девочкой, знаете, мы… как бы… договорились между собой, что наш долг перед Мэри… так ее звали — мать Клэр… мы договорились, что наш долг перед Мэри — продолжать жить, понимаете. Продолжать. Жить. Ну и… Я думаю, что во имя Клэр должен делать то же самое. Это мой долг перед ней… как бы мне ни было горько от ее потери, но надо продолжать жить. А работа — это часть жизни. — Он на некоторое время замолчал, потом продолжил: — Вот поэтому я вчера и пошел на работу. — Он снова замолчал, отхлебнул кофе и сказал: — Вчера ходил на работу, а сегодня пойду в похоронное бюро, где лежит моя мертвая девочка. — Он снова отхлебнул немного кофе. Это был сильный человек, и горе на его лице было глубоким, под стать его крепкой натуре. В его глазах не было ни слезинки, но чувствовалось, что скорбь навалилась на его сердце тяжелым камнем.

— Мистер Таунсенд, — начал Карелла, — нам нужно задать вам несколько вопросов. Я уверен, что вы поймете…

— Я понимаю, — сказал Таунсенд, — но сначала, если позволите, я задам вам один вопрос.

— Конечно, пожалуйста, — сказал Карелла.

— Я бы хотел знать… имеет ли это какое-либо отношение к Берту?

— Что вы имеете в виду?

— Берт мне нравится, — сказал Таунсенд. — Он понравился мне с того самого момента, как Клэр привела его к нам. Знаете, он сотворил с ней чудо. Ей многое пришлось пережить, когда убили ее парня, поэтому на некоторое время после этого… она как бы выключилась из жизни, понимаете, о чем я говорю? Я думал… думал, мы вроде договорились, когда ее мать умерла… но потом… ее парень погиб на войне, и Клэр потеряла себя. Как будто потеряла жизненную колею. И это продолжалось, пока ей ни встретился Берт… И здесь она переменилась. Она снова обрела себя. Снова ожила. А, сейчас…

— Да, мистер Таунсенд?

— Сейчас я… я хотел бы узнать. Я хочу сказать, что Берт — полицейский и я люблю Берта. Но… но… вдруг ее убили из-за того, что ее парень — полицейский? Вот, что мне хотелось бы знать.

— Нет. Мы так не думаем, мистер Таунсенд.

— Тогда почему ее убили? Я уже сто раз мысленно задавал себе этот вопрос. Крутил его так и эдак. И теперь мне кажется: не могло ли так получиться, что кто-то имел зуб на Берта, а отыгрался на моей Клэр. Может, он убил Клэр, чтобы поквитаться с Бертом, а? Просто, потому что Берт полицейский. Разве такая версия не имеет смысла? Если во всей этой проклятой истории есть хоть какой-то смысл, то, наверное, такой ответ будет наиболее подходящим, так?

— Мы и не исключали такой возможности, мистер Таунсенд, сказал Мейер. — Мы подняли все крупные дела, в которых участвовал Берт. Мы исключили лишь мелкие правонарушения, полагая, что столь чудовищная месть, да еще с убийством стольких ни в чем не повинных людей, кажется маловероятной. Мы также исключили всех тех, кто в данный момент отбывает срок в тюрьме, так как совершенно ясно, что…

— Да. Понятно.

… а также всех тех, кто вышел на свободу более года назад. Мы считаем, что если в данном случае мы имеем дело с убийством из чувства мести, то его осуществили бы сразу после выхода…

— Да. Я понимаю, понимаю, — сказал Таунсенд.

— Поэтому мы отбираем и допрашиваем всех, кто недавно освободился, а также тех, кто отбывал короткие сроки… ну, по крайней мере, всех тех из них, чьи адреса нам известны. Мы сейчас продолжаем допрашивать этих людей, но, положа руку на сердце, нам кажется, что это убийство не похоже на месть полицейскому.

— Откуда вам знать?

— Понимаете, мистер Таунсенд, каждому убийству присущи свои характерные черты. Когда вы долгое время занимаетесь расследованием убийств, у вас появляется определенное чутье на эти вещи, что-то наподобие интуиции. И мы пришли к выводу, что смерть Клэр никак не связана с тем фактом, что Берт полицейский. Конечно, может статься, что мы ошибаемся, но сейчас наши поиски направлены в другом направлении.

— И в каком же направлении? — спросил Таунсенд.

— Мы думаем, что преступник охотился за какой-то одной жертвой в этом магазине, и он убил того, кого хотел.

— Почему этой жертвой не могла быть Клэр? И почему..?

— Этой жертвой могла быть Клэр, мистер Таунсенд.

— Тогда оно все равно может быть как-то связано с Бертом.

— И почему тогда убийце не убить самого Берта? Зачем ему убивать Клэр?

— Почем мне знать! Какому еще уроду, придурку, психу придет в голову убить четырех человек?! — говорил Таунсенд. — Где тут логика? Какая тут вообще может быть логика!? Вы говорите мне, что он пришел убить одного человека, а убил, господи прости, четверых!

Мейер вздохнул и стал терпеливо разъяснять:

— Мистер Таунсенд, мы вовсе не отбросили окончательно ту вероятность, что некто, имевший зуб на Берта Клинга, мог свести с ним счеты, убив вашу дочь. Конечно, мы ранее сталкивались с подобными случаями, и мы продолжаем расследование в этом направлении. Я просто пытаюсь сказать, что эта версия не рассматривается нами как наиболее перспективная в этом деле. Вот и все, что я хотел сказать. Но, несомненно, мы будем продолжать исследовать эту версию до конца, пока не исчерпаем всех возможностей.

— Мне бы хотелось думать, что Берт не имеет никакого отношения к этому, — сказал Таунсенд.

— Вот и думайте так. И будете правы, я уверен, — сказал Карелла.

— Я бы хотел.

Все в комнате замолчали.

— Но как бы то ни было, — заговорил Мейер, — Клэр оказалась в числе четырех убитых, и учитывая это обстоятельство…

— …вы хотите узнать, была ли Клэр той самой жертвой, за которой охотился этот псих?

— Да, сэр. Именно это мы и пытаемся установить.

— Откуда мне знать?

— Ну, например, мистер Таунсенд, — сказал Карелла, — Клэр могла поделиться с вами или упомянуть о чем-либо, что ее тревожило. Или…

— Да, вроде бы ничто ее особо не тревожило.

— А не было ли ей каких-нибудь телефонных звонков с угрозами? Или писем? Вы не знаете?

— Я работаю по ночам, — сказал Таунсенд. — Днем, пока Клэр в институте или занимается социальной работой, я сплю. Обычно мы вместе обедаем, но я что-то не припомню, чтобы она упоминала о каких-нибудь угрозах. Нет, ничего такого не припомню. — Описывая свою дочь, он невольно перешел на настоящее время, упустив тот факт, что ее уже не было в живых.

— А какую социальную работу она проводила? — сказал Карелла, возвращаясь к прошедшему времени.

— Она работает в больнице «Буэнависта», — ответил Таунсенд.

— А что это за работа?

— Ну, вы же знаете, что она учится на специалиста социальной сферы?

— Да знаем, но хотелось бы узнать подробнее…

— Ну, она занимается… ну, знаете, чем занимаются социальные работники в медицине?

— Не совсем, мистер Таунсенд.

— Ну, Клэр работает… — он вдруг остановился, как будто осознав, что перепутал времена. Он недоуменно посмотрел на детективов, как бы удивляясь собственному открытию. Затем глубоко вздохнул и продолжил: — Клэр работала, — сказал он и снова сделал паузу, словно старался свыкнуться с этим словом или примириться навсегда с мыслью, что Клэр больше нет. — Клэр работала с пациентами, лежащими в больнице. Врачи, знаете ли, занимаются оказанием медицинских услуг, но очень часто больным требуется нечто большее для того, чтобы встать на ноги. Вот Клэр и давала людям это «нечто большее». Она настраивала пациентов на прием лекарств и процедур, на то, чтобы выздороветь.

— Понятно, — сказал Карелла. Он немного подумал о чем-то, затем спросил: — А Клэр не упоминала о каком-нибудь пациенте, с которым она работала?

— Да, она упоминала об очень многих.

— Как она это делала?

— Ну, она близко к сердцу принимала интересы всех людей, о ком она заботилась. По правде сказать, можно так выразиться, что ее работа сочеталась у нее с личной заботой и вниманием к каждому отдельному пациенту.

— А приходя домой, она рассказывала вам об этих людях, правда?

— Да. Кое-какие истории из их жизни… или… забавные случаи. Разное, знаете ли.

— А рассказывала она что-нибудь такое, что не выглядело забавным, мистер Таунсенд?

— Да, конечно, у нее были свои жалобы и болячки. Не мудрено, она развила такую огромную деятельность, что иногда ей самой трудно было с ней справляться. Иногда ее терпение просто истощалось.

— Не упоминала ли она о каком-либо особом случае или неприятности?

— Неприятности?

— Ну, с пациентами? С родственниками пациентов? Врачами? С кем-нибудь из персонала больницы?

— Нет, ничего такого особенного.

— Совсем ничего? Какая-нибудь мелкая ссора? Поругалась с кем-нибудь? Ничего не приходит вам на память?

— Нет. Простите. Клэр, знаете, умела ладить с людьми. Думаю, поэтому она и стала хорошим социальным работником. Она умела наладить отношения с людьми. Она в каждом человеке видела личность. Это редкий дар, мистер Карелла.

— Да. Это правда, — согласился Карелла. — Мистер Таунсенд, вы нам очень помогли. Большое спасибо.

— Мне… мне что-нибудь передать Берту? — спросил Таунсенд.

— Прошу прощения?

— Ну, Берту. Он ведь наверняка будет сегодня в похоронном бюро.

Спускаясь по ступенькам, Мейер спросил:

— Что дальше?

— Я бы съездил в больницу, — сказал Карелла. — Сколько на твоих?

— Половина одиннадцатого.

— У тебя как со временем?

— Сара сказала, быть дома к ленчу, — пожал плечами Мейер.

— Тогда поехали сейчас. Может быть, откопаем что-нибудь серьезное — будет чем завтра заняться.

— Я не люблю больницы, — сказал Мейер, — у меня мама умерла в больнице.

— Хочешь, чтобы я один поехал…

— Нет, нет. Я с тобой. Просто не люблю больницы и всё.

Они забрались в служебную машину — Карелла сел за руль. Он завел мотор и поехал по пустынным воскресным улицам.

— Давай-ка, пока едем, прикинем, что к чему, — сказал он.

— Давай.

— Чем занимаются другие ребята?

— Ди-Мэо проверяет материалы по ограблению этого магазина в 1954 году. По нашим данным вор был освобожден из тюрьмы «Кастлвью» в 1956 году и уехал к себе домой в Денвер. Ди-Мэо проверяет, не заглянул ли этот парень к нам на время. Обходит его дружков-приятелей. Одновременно проверяет и их на причастность к пятничному расстрелу.

— Еще что-нибудь?

— Еще он просматривает все материалы, связанные с каждым арестованным Бертом человеком. Сортирует их, откладывает в сторону тех, кто хоть сколько-нибудь похож на убийцу или может иметь хоть какое-то, даже косвенное отношение к этому делу. Он по уши загружен, Стив.

— Хорошо, а что делают Уиллис и Браун?

Уиллис пытается разыскать родственников или друзей четвертой жертвы. Черт, забыл, как его зовут?

— Ла-Скала.

— Да. Верно, — сказал Мейер. — Энтони Ла-Скала.

— Отчего так бывает, что пуля всегда найдет итальянца? — спросил Карелла.

— Не всегда.

— В «Неприкасаемых», например, их повсюду убивают.

— Ну, в такие фильмы специально наваливают горы трупов, сказал Мейер. Он хитро ухмыльнулся и добавил: — Где снимался Роберт Стэк, там кругом одни трупы.

— Да, — согласился Карелла, — А Уиллис еще не нашел где живет этот итальянец по имени Ла-Скала?

— Еще нет.

— Довольно странно. Как считаешь?

— Да. Согласен — странно.

— Темная личность, должно быть.

— Все твои соотечественники темные личности, — сказал Мейер.

— Разве ты не знал? Ты что, не смотришь «Неприкасаемых»?

— Конечно, смотрю. И знаешь, что я заметил?

— Что?

— Что Роберт Стэк никогда не улыбается.

— Не совсем так, я видел, как однажды он улыбался, — сказал Мейер.

— Это когда же?

— Не помню. Он там приканчивает какого-то бандита. Но я точно видел, как он улыбался.

— А я никогда не видел, как он улыбался, — серьезно заметил Карелла.

— Ну, сам понимаешь, жизнь полицейского не сахар, — заметил Мейер. — И знаешь, что я заметил?

— Что?

— Фрэнк Нитти носит один и тот же двубортный пиджак в полоску.

— Да. На нашей работе не разбогатеешь, — сказал Карелла.

— Мне нравится тот актер, который играет Нитти.

— Да. И мне тоже, — кивнул Карелла. — И знаешь что? Его тоже я ни разу не видел улыбающимся.

— Чего это тебя так задело: улыбается — не улыбается, какая разница?

— Не знаю. Мне нравится, когда люди кругом улыбаются.

— Ну, вот, смотри на меня, — сказал Мейер, — на, вот тебе улыбка, — и он оскалился от уха до уха.

— Приехали — больница. Прибереги свой оскал для сестры в регистратуре, — сказал Карелла.

На сестру в регистратуре улыбка Мейера действительно произвела столь неизгладимое впечатление, что она сразу же показала им, как пройти в палату, где работала Клэр Таунсенд. С дежурным врачом-интерном этот фокус, к сожалению, не прошел. Низкий заработок и огромный объем работы сделали его невосприимчивым к улыбкам, поэтому он не проявил склонности участвовать в этом комическом водевиле, который пытались навязать ему два полицейских клоуна. Его как-то не веселила перспектива их вмешательства в налаженный его усилиями быт палаты в спокойном ритме воскресного утра. Было видно, что он собирался по быстрому «очистить» свою территорию от этих праздношатающихся легавых, но он не знал одной важной вещи — что он имел дело с Великим и Ужасным Детективом Мейером Мейером, проклятьем преступного мира и медицинских работников — самым хладнокровным копом в городе, а может быть и во всех Соединенных Штатах Америки.

— Нам очень неприятно отнимать у вас ваше драгоценное время, доктор Макэлрой, — любезно начал Мейер, — но…

Макэлрой, который, по-видимому, тоже был не лыком шит, быстро нашел свое продолжение:

— …вот и хорошо, господа, я рад, что вы сами все понимаете. Поэтому если вы соблаговолите оставить это помещение, то каждый сможет заняться своим делом…

— Да, мы понимаем, — последовал ответный выпад Мейера, вам, конечно, надо еще осмотреть больных, раздать им успокаивающее и слабительное…

— Вы упрощаете обязанности интерна, — сказал Макэлрой.

— Конечно, упрощаю, но, истинно будет сказано, не по злой воле, а токмо по незнанию своему, за что и прошу вас нижайше простить нас, поскольку нам известно как вы заняты, доктор Макэлрой. Но, посудите сами, мы ведь к вам пришли не по своей воле — мы, видите ли, тут занимаемся расследованием убийства…

— А я здесь, видите ли, занимаюсь лечением живых, хотя и больных людей, — прервал его Макэлрой.

— И цель вашей работы — уберечь их от смерти. А наша цель — выяснить, кто убил тех, кто уже мертв. Поэтому, будьте так добры, ответить…

— В отсутствие руководителя отдела персонала на меня возложены особые обязанности, — сказал Макэлрой, — и я должен их неукоснительно исполнять. Больница должна работать, как часы, детектив… Мейер, если не ошибаюсь?

— Да. И я тоже это понимаю…

— …и у меня просто нет сейчас времени, чтобы отвечать на уйму ваших вопросов — только не сегодня утром. Почему бы вам ни зайти, когда придет начальство и другой персонал, и тогда вы можете расспрашивать…

— Но это ведь вы работали с Клэр Таунсенд, не так ли?

— Клэр работала и со мной, и с другими врачами в этой палате, а также с директором по персоналу. Послушайте, детектив Мейер…

— Вам с ней хорошо работалось?

— Я не намерен отвечать ни на какие вопросы, детектив Мейер.

— Мне кажется, Стив, что он просто не ладил с ней, — сказал Мейер.

— Ничего подобного. Конечно же, я ладил с ней. Все с ней ладили. Клэр была… послушайте, детектив Мейер, вам не удастся обманом вовлечь меня в длинный разговор о Клэр. Ну, честное слово. Мне нужно работать. Меня ждут пациенты.

— Подождут. И я подожду. Я терпелив, — сказал Мейер, и улыбнулся своей неотразимой улыбкой. — Так что вы там говорили о Клэр?

Макэлрой молчал и злобно поглядывал на Мейера.

— Думаю, нам надо вызвать его повесткой или задержать, сказал Карелла.

— Меня повесткой? Задержать? Какого черта…? Послушайте, — сдержанно начал Макэлрой. — У меня в одиннадцать обход. Потом — назначение лекарств. Затем у меня два…

— Да. Вы нам уже говорили, что очень заняты. Мы знаем это, — сказал Мейер.

— …два пациента на поясничный прокол и несколько внутривенных инъекций, не говоря уже об осмотре вновь прибывших больных и заполнении историй болезни, и еще…

— Ладно, пойдем за ордером, — сказал Карелла.

Макэлрой покорно опустил плечи:

— И зачем только я стал врачом? — задал он риторический вопрос.

— Как давно вы знаете Клэр?

— Около шести месяцев, — устало ответил Макэлрой.

— Вам нравилось с ней работать?

— Всем нравилось. Социальные работники с медицинским профилем очень ценятся в больницах, а Клэр к тому же была необычайно совестливым и ответственным человеком. Я очень переживал, когда я прочитал о… о том, что случилось. Клэр была хорошей девушкой и прекрасным работником.

— Не было ли у нее каких-нибудь ссор с кем-нибудь в отделении?

— Нет.

— С кем-нибудь из врачей, сестер или больных?

— Нет.

— Ну, хорошо, доктор Макэлрой, — спросил Мейер, — не хотите же вы сказать, что она была святой.

— Возможно, она была и не святая, — сказал Макэлрой, — но она была чертовски хорошим работником. А хороший социальный работник никогда не ввязывается в мелкие дрязги.

— А бывали дрязги в вашем отделении?

— Дрязги везде бывают.

— Но Клэр никогда не ввязывалась ни в одну из них?

— По крайней мере, мне ничего об этом не известно, — сказал Макэлрой.

— А что вы можете сказать нам о ее подопечных? Не хотите же вы сказать, что и они тоже были идеальными больными, отличавшимися послушанием и примерным поведением, или…

— Нет, многие из них доставляли массу беспокойств.

— Тогда, наверное, не все с одинаковой готовностью принимали то, что она пыталась…

— Это верно. Сначала не все ее приняли.

— Значит, проблемы все-таки были.

— Только сначала. Но Клэр умела быстро находить с людьми общий язык, и она почти всегда через некоторое время добивалась полного расположения пациента.

— Почти всегда?

— Да.

— А когда не добивалась? — спросил Карелла.

— Что?

— «Почти» это не «всегда», доктор Макэлрой. Были ли у нее ссоры с кем-нибудь из пациентов?

— Серьезных не было. Таких, с которыми она не могла справиться, не было. Я пытаюсь втолковать вам, что Клэр была необыкновенно предана своей работе, и она умела прекрасно ладить со своими пациентами. Откровенно говоря, некоторые социальные работники, работающие в медицине, приносят нам кучу неприятностей. Но к Клэр это не относилось. Клэр была нежной и терпеливой, доброй и понимающей девушкой и… она была хорошая, и точка. Она знала свою работу и любила ее. Она была ценным специалистом. Вот, собственно, и все, что я могу вам сказать. Ну, еще… она даже… ее работа с больными продолжалась и после того, как они уходили из этой палаты. Она интересовалась жизнью их семей. Она навещала их дома, помогала родственникам обустроить их жизнь. Она была необыкновенным человеком. Поверьте мне.

— А какие дома она навещала?

— Что?

— Какие дома она…

— А-а, это точно я не знаю. Несколько. Но точно не помню.

— А вы попытайтесь припомнить.

— Нет, по правде сказать…

— И все-таки постарайтесь.

— Погодите, дайте подумать. Лежал тут у нас один человек несколько месяцев назад — сломал ногу на работе. Так, Клэр принимала живое участие в его судьбе — она ходила к ним домой, помогала ухаживать за детьми. Или вот еще: в начале прошлого месяца к нам поступила женщина с прободением аппендикса. Ну и намучились мы с ней, поверьте. Тут вам и перитонит, и субдиафрагмальный абсцесс и еще куча всего. Она здесь долго пролежала — только на прошлой неделе выписали, если вам интересно. Клэр очень подружилась с ее младшей дочерью — той было лет шестнадцать. Они даже поддерживали взаимоотношения уже после того, когда женщину выписали.

— Что вы имеете в виду?

— Она звонила ей.

— Этой девочке? Она звонила ей прямо отсюда? Из отделения?

— Да.

— О чем они разговаривали?

— Видите ли, я не знаю. У меня нет привычки подслушивать чужие…

— Она часто звонила этой девочке?

— Ну, вообще-то… на прошлой неделе довольно часто, Макэлрой сделал паузу. — По правде сказать, и девочка звонила ей прямо сюда однажды.

— Неужели? А как зовут девушку?

— Я не знаю. Могу вам достать имя матери. Оно должно быть в регистратуре.

— Да, достаньте, пожалуйста, — сказал Карелла.

— Вам не кажется это несколько необычным, а? — спросил Мейер. — Поддерживать контакт с дочерью пациентки после того, как эту пациентку выписали?

— Нет, ничего странного я здесь не вижу. Многие социальные работники помогают выписавшимся пациентам с последующей реабилитацией, а Клэр, как я уже отмечал, была очень добросовестной…

— А вам не кажется, что в случае с этой девочкой могла иметь место личная заинтересованность?

— У Клэр всегда присутствовала личная…

— Извините, доктор Макэлрой, но я полагаю, вы догадываетесь, что я имею в виду. Был ли интерес, проявленный Клэр к этой девочке, большим, чем тот интерес, который она обычно проявляет к больным или их семьям?

Макэлрой обдумывал ответ на этот вопрос несколько минут, потом сказал:

— Да, можно так выразиться.

— Хорошо. Вы не покажете нам материалы по этой больной?


В участке детектив Хол Уиллис занимался изучением материалов вскрытия трупа Энтони Ла-Скала. В заключении экспертизы говорилось, что причиной смерти явились три пули в легких и сердце, выпущенные из пистолета 4 5-го калибра. Смерть наступила почти мгновенно. Однако, в заключении также говорилось, что на обеих руках Ла-Скалы имелись шрамы вокруг поверхностных вен на внутренней стороне сгиба руки и на локтевом суставе. Шрамы представляли собой короткие нитевидные утолщения кожи от сантиметра до двух с половиной сантиметров шириной. Далее судебно-медицинский эксперт, основываясь также на большом содержании героина в крови Ла-Скалы, делает очевидный вывод, что данные шрамы являются ничем иным как последствиями внутривенных инъекций вышеуказанного наркотического средства. Ла-Скала вводил наркотики внутривенно — количество шрамов и характерные уплотнения сосудов на его руках безошибочно указывало на то, что он принимал наркотики уже довольно длительное время.

Уиллис положил отчет в папку под названием «Дело Клинга» и повернулся к Брауну, который сидел за соседним столом:

— Хорошенькое дельце? Теперь нам добавился этот чертов наркоман. Как найти где живет наркоман? Может под лавкой в Грувер-Парке?! Как найти друзей и родственников этого проклятого наркомана?

Браун задумался ненадолго и сказал:

— А может, это и есть та зацепка, которую мы ищем, Хол? Может, за ним и охотился убийца. Наркоманы, ведь, всегда попадают в разные неприятные истории. — Он энергично покачал головой. — Может быть, это ключ к разгадке.

Возможно, так оно и было.

Глава 9

Наступило утро понедельника.

Понедельник приходит всегда.

Когда просыпаешься в понедельник, то все вокруг раздражает — такова мерзкая природа этого дня. Казалось бы, понедельник, как первый день недели, должен олицетворять собой прощание с прошлым и встречу с чем-то новым и светлым — он должен нести с собой чувство похожее на предновогоднее. Но так уж повелось, что понедельник — это всего лишь продолжение ежедневной рутины, привычное пробуждение для начала нового витка повторения прошлого. Наверное, нужно издать специальный закон, отменяющий понедельники.

Артур Браун любил понедельники не больше других людей. Он был полицейским, который по странному стечению обстоятельств оказался негром, проживающим в цветном гетто недалеко от своей работы. У него была жена, которую звали Кэролайн и дочь по имени Конни. Жили они в четырехкомнатной квартире в старом обветшалом доме. Утром 16 октября Брауну повезло — когда он вылез из-под одеяла, пол оказался не очень холодным. Полы в эту пору года обычно бывают страшно холодными, несмотря на городской указ о начале отопительного сезона с пятнадцатого октября. В этом же году благодаря задержавшемуся дольше обычного в городе бабьему лету домовладельцы получили долгожданную передышку с включением отопления, и жильцы не поднимали шума, барабаня, чем попало по железным радиаторам. Браун был доволен, что полы теплые.

Он тихонько вылез из-под одеяла, стараясь не разбудить Кэролайн, которая спала рядом. Браун был крупным человеком с короткой армейской прической, карими глазами и темно-коричневой кожей. До поступления на службу в полицию он работал грузчиком в порту; его руки, плечи и грудь состояли из груды мускулов, которые достались ему благодаря тяжелому труду в молодости. Он спал в одних пижамных брюках, потому что в его огромную рубашку завернулась спящая рядом Кэролайн. Тихо соскользнув с постели, он, как был — голый по пояс, отправился на кухню, наполнил чайник водой и поставил его на плиту. Потом он включил радио, приглушил звук до минимума и стал бриться, слушая последние известия. Расовые волнения в Конго. Сидячие демонстрации на юге. Апартеид в Южной Африке.

Почему так случилось, что он родился черным.

Ему в голову часто приходила эта мысль, но любопытство его было праздным, как будто он был не до конца убежден, что на самом деле был черным. В этом была определенная странность. Когда Артур Браун смотрелся в зеркало — то видел только себя. Тут он соглашался: негр он и есть негр, никуда не денешься. Но с другой стороны, он был также и демократом, и мужем, и отцом, и подписчиком газеты «Нью-Йорк таймс» — да и мало ли кем еще. Именно поэтому он и спрашивал себя, почему он был черным. Его интересовал такой вопрос: почему имея столь разнообразные качества помимо черной кожи, в глазах людей он представал только Артуром Брауном — негром, а не Артуром Брауном — детективом, или Артуром Брауном — любящим мужем, или любым другим Артуром Брауном, которого не будут оценивать исключительно по цвету его черной кожи. Ответ на этот вопрос был не прост, и Браун не пытался искать его в справочниках цитат Шекспира, Шейлока или других великих людей, — мир давно перерос те темы, о которых они писали.

Когда Браун смотрелся в зеркало — он видел перед собой личность.

Это мир решил для себя считать его негром. А быть личностью в этом мире чрезвычайно трудно, потому что это означает жить той жизнью, которую предписывает тебе окружающий мир, а не той жизнью, которую бы избрал для себя он сам — Артур Браун. В зеркале Артур Браун не видел ни черного, ни белого, ни желтого, ни серо-буро-малинового человека.

В зеркале он видел только Артура Брауна.

Он видел только самого себя.

Но на общее представление о самом себе как Артуре Брауне мир накладывал свое понятие — черный-белый, с которым Браун был вынужден считаться. Жизнь заставляла играть его трудную роль. Вот он стоит здесь — Артур Браун, человек и мужчина. Стоит таким, каким всегда хотел быть. У него не было желания стать белым. На самом деле ему нравился теплый и блестящий цвет его кожи. И у него не было никакого желания завалиться в постель с белокожей блондинкой. Среди его чернокожих друзей ходило мнение, что у белых половые органы больше, чем у негров, но он этому не верил и зависти не чувствовал. В своей жизни, с тех пор, как он начал что-то понимать о том, что говорят и как поступают вокруг, Браун сталкивался с сотнями маленьких и больших людских заблуждений и предрассудков, но чужая нетерпимость, тем не менее, никогда не вызывала в нем ответного озлобления, — она лишь приводила его в некоторое замешательство.

Вот поглядите, думал он, вот он весь я перед вами — Артур Браун. И зачем нужна вся эта расовая муть? Я не понимаю, кем вы хотите меня видеть? Это вы говорите мне, что я — негр, вы мне это говорите, а я не знаю, что значит негр, и не знаю для чего нужна вся эта чертова дискуссия. Что вы от меня конкретно хотите? Если я признаю: ну да, что правда, то правда, я — негр, и что дальше? Что вам, черт возьми, от меня надо? Вот, что хотелось бы узнать.

Артур Браун закончил бритье, ополоснул лицо и посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрел он сам — Артур Браун.

Он тихонечко оделся, выпил апельсинового сока и чашечку кофе, поцеловал дочурку, которая мирно спала в своей кроватке, разбудил на мгновение Кэролайн, сказать, что ушел на работу, и отправился через весь город в тот район, где Джозеф Векслер держал свой магазин скобяных изделий.


Случилось так, что в тот понедельник утром Мейер Мейер отправился на встречу с миссис Руди Гленнон в одиночестве. А произошло так потому, что Стив Карелла должен был присутствовать на очередном дежурном собрании по ознакомлению сотрудников с преступным миром города. Конечно, все могло обернуться и иначе, будь Карелла рядом с Мейером, но полицейский комиссар считал, что каждый день с понедельника по четверг необходимо знакомить сыщиков с личностями преступников. Карелла воспринял эту обязанность мужественно и направил Мейера на квартиру миссис Гленнон одного.

Имя и адрес миссис Гленнон они получили от доктора Макэлроя в больнице «Буэнависта». Эта была та самая женщина, с чьей семьей особенно дружила Клэр Таунсенд. Семья эта жила в одной из самых худших трущоб Айсолы, в пяти кварталах от здания управления. Мейер покрыл все расстояние пешком, нашел этот многоквартирный дом и поднялся по лестнице на четвертый этаж. Он постучал в дверь квартиры и стал ждать.

— Кто там? — раздался чей-то голос из-за двери.

— Полиция, — откликнулся Мейер.

— Что вам нужно? Я в постели, не могу встать.

— Я бы хотел поговорить с вами, миссис Гленнон, — сказал Мейер.

— Приходите через неделю. Я больна и лежу в постели.

— Мне нужно поговорить с вами сейчас, миссис Гленнон.

— О чем?

— Миссис Гленнон, откройте, пожалуйста, дверь.

— О, господи ты боже мой! Да она открыта! — прокричала она.

— Входите же, входите.

Мейер повернул ручку и вошел в квартиру. Шторы в комнате были задернуты, и кругом царил полумрак. Мейер стал всматриваться в темноту.

— Я здесь, — отозвалась миссис Гленнон. — В спальне.

Он пошел на голос из соседней комнаты. Посередине огромной двуспальной кровати, обложенная со всех сторон подушками, лежала маленькая бледная женщина в выцветшем розовом халате поверх ночной рубашки. Она с трудом подняла глаза на Мейера. Казалось, что сам взгляд высасывает драгоценную жизненную энергию из ее истощенного организма. Волосы ее походили на жесткую паклю, были хорошо видны седые пряди. Щеки глубоко запали.

— Я же сказала вам, что я больна, — сказала миссис Гленнон.

— Что вам нужно?

— Мне очень жаль причинять вам беспокойство, миссис Гленнон, — сказал Мейер. — В больнице нам сказали, что вас выписали, и я подумал…

— Я выздоравливаю, — прервала она его. Она произнесла это слово с такой гордостью, как будто само изучение этого слова досталось ей слишком дорогой ценой.

— Тем более. Мне очень жаль причинять вам это беспокойство. Но вы бы оказали мне неоценимую услугу, если бы смогли ответить на несколько моих вопросов, — сказал Мейер.

— Ну, вы уже здесь. Задавайте ваши вопросы.

— У вас есть дочь, миссис Гленнон?

— И сын тоже. А в чем, собственно, дело?

— Сколько лет вашим детям?

— Эйлин — шестнадцать, а Терри — восемнадцать. А в чем дело?

— А где они сейчас, миссис Гленнон?

— А вам это зачем? Они не сделали ничего плохого.

— А я и не говорил, что они провинились, миссис Гленнон. Просто я…

— Тогда почему вы хотите узнать, где они находятся?

— В действительности мы пытаемся установить…

— Я здесь, мам, — раздался чей-то голос из-за спины Мейера. Голос прозвучал неожиданно и напугал его. Рука его инстинктивно потянулась к револьверу слева на поясе, но вовремя остановилась. Он медленно повернулся. Парень, который стоял у него за спиной, был, несомненно, Терри Гленнон, бойкий малый восемнадцати лет, унаследовавший от своей матери пронзительный взгляд и узкий подбородок.

— Что вам угодно, мистер? — спросил он.

— Я — полицейский, — сказал Мейер, прежде чем этому парню взбредет в голову что-нибудь нехорошее. — Мне нужно задать вашей матери несколько вопросов.

— Моя мама только что из больницы. Она не может отвечать ни на какие вопросы, — сказал Терри.

— Ничего, сынок, все в порядке, — сказала миссис Гленнон.

— Позволь мне, мама, самому разобраться с этим делом. А вам, мистер, лучше уйти.

— Но мне нужно задать…

— Я считаю, вам лучше уйти, — сказал Терри.

Извини, конечно, сынок, — сказал Мейер, — но так случилось, что я занимаюсь расследованием убийства, и я думаю, мне придется остаться.

— Убий… — Терри Гленнон молча переваривал информацию. — А кого убили?

— А почему тебя это так интересует? А кого убили, как ты сам думаешь?

— Я не знаю.

— Тогда зачем ты спрашиваешь?

— Не знаю. Вы сказали «убийство», ну я машинально и спросил…

— Ага, понятно, — сказал Мейер. — Вы знаете кого-нибудь по имени Клэр Таунсенд?

— Нет.

— Я ее знаю, — сказала миссис Гленнон. — Это она вас прислала?

— Послушайте, мистер, — снова вмешался Терри, который, очевидно, решил не уступать. — Я же сказал вам, что мама больна. И мне наплевать на то, что вы там расследуете… она не будет…

— Терри, прекрати сейчас же, — строго сказала ему мать. — Ты купил молоко, как я просила?

— Ага.

— Ну, и где оно?

— Я поставил его на стол.

— Ну, и зачем мне нужно это молоко, если оно стоит на столе, куда мне не добраться? Поставь немного на плиту разогреваться и можешь идти.

— Что значит «можешь идти»?

— Это значит, что можешь спуститься вниз к своим друзьям.

— А почему о моих друзьях ты всегда говоришь с таким пренебрежением?

— Терри, пожалуйста, делай, что я говорю.

— И ты позволишь этому типу утомлять себя разными разговорами?

— Я не устала.

— Но ты больна! — вскрикнул Терри. — Ты же только что перенесла операцию, черт возьми!

— Терри! Не ругайся дома, — сказала миссис Гленнон, видимо, уже позабыв, что сама только недавно поминала господа всуе, когда Мейер стоял в коридоре. — А теперь, будь хорошим мальчиком, поставь греться молоко и пойди на улицу… найди там себе какое-нибудь занятие.

— Ну вот! Тебя не поймешь! — раздраженно бросил Терри. Он метнул на мать недовольный взгляд, одарив им на мгновение и Мейера, и с сердитым видом вышел из комнаты. Он взял со стола пакет с молоком, пошел с ним в кухню, погремел там кастрюлями и потом опрометью выбежал из квартиры.

— Он у меня парень с характером, — сказала миссис Гленнон.

— М-м-м-да уж, — прокомментировал ее слова Мейер.

— Так вас Клэр прислала ко мне?

— Нет, мадам. Клэр Таунсенд мертва.

— Что? Что вы говорите!?

— Да, мадам.

— Ай-яй-яй, — сказала миссис Гленнон, сокрушенно качая головой из стороны в сторону. Она повторила это несколько раз.

— Вы были дружны с ней, миссис Гленнон? — спросил Мейер.

— Да. — Ее взгляд стал каким-то бессмысленным и отсутствующим. Казалось, она размышляла о чем-то, но о чем Мейер не знал. Он уже много раз в своей детективной практике встречался с подобным взглядом, когда какая-нибудь новость пробуждает в людях различные воспоминания или ассоциации, и человек, которого опрашивают, как бы отсутствует, увлеченный своими личными мыслями и воспоминаниями. — Да, Клэр была хорошей девушкой, — сказала миссис Гленнон, но мысли ее были где-то далеко, и Мейер был готов пожертвовать многим ради того, чтобы узнать, о чем на самом деле она сейчас думала.

— Она ведь работала с вами в больнице, не так ли?

— Да, — сказала миссис Гленнон.

— И с вашей дочерью тоже.

— Что?

— С вашей дочерью. Я так понимаю, что Клэр очень дружила с ней.

— Кто вам это сказал?

— Врач-интерн из «Буэнависты».

— Ах, да, — согласно кивнула миссис Гленнон. — Да, они дружили, — призналась она.

— Они близко сдружились?

— Да. Мне кажется, что близко.

— В чем дело, миссис Гленнон?

— Что? Вы о чем?

— О чем вы все время думаете?

— Да так, ни о чем я не думаю. Я отвечаю на ваши вопросы. А когда… когда… когда убили Клэр?

— В пятницу вечером, — сказал Мейер.

— А-а, ну тогда она… — миссис Гленнон не договорила.

— Ну тогда она что? — спросил Мейер.

— … так значит она… ее убили пятницу вечером, — сказала миссис Гленнон.

— Да, — Мейер внимательно следил за ее лицом. — Когда вы видели ее в последний раз, миссис Гленнон?

— В больнице.

— А ваша дочь?

— Эйлин? Я… я не знаю, когда она видела Клэр в последний раз.

— А где она сейчас, миссис Гленнон? В школе?

— Нет. Нет, она сейчас… в гостях… хм… у моей сестры… в Бестауне.

— А она посещает школу, миссис Гленнон?

— Да, конечно, она ходит в школу. Но вот у меня случился аппендицит, видите ли, и… хм… она осталась погостить у моей сестры пока я лежала в больнице… и… хм… мне показалось, что так будет лучше — отослать ее туда, пока я не встану на ноги, понимаете?

— Понимаю. А как зовут вашу сестру, миссис Гленнон?

— Айрис.

— Так — Айрис, а фамилия?

— Айрис… а зачем вам нужно это знать?

— Просто для отчета, — сказал Мейер.

— Я бы не хотела, чтобы вы потревожили ее, мистер. У нее и без меня своих проблем хватает. Она даже не знала Клэр. Я бы попросила вас не беспокоить ее.

— Я и не собираюсь, миссис Гленнон.

Миссис Гленнон поморщилась.

— Ее зовут Айрис Мулхаер.

Мейер записал имя в блокнот.

— И ее адрес?

— Постойте, вы же сказали…

— Это для отчета, миссис Гленнон.

— Пятьдесят шестая улица, дом номер 1131.

— Это в Бестауне?

— Да.

— Благодарю вас. И вы утверждаете, что ваша дочь Эйлин находится у нее, так?

— Да.

— А когда она туда уехала, миссис Гленнон?

— В субботу. В субботу утром.

— Она и раньше бывала там, правда? Когда, например, вы лежали в больнице?

— Верно.

— А где они познакомились с Клэр, миссис Гленнон?

— В больнице. Она пришла навестить меня, и там была Клэр. Вот так они и встретились.

— Так-так, — сказал Мейер. — А Клэр навещала ее в доме вашей сестры? В Бестауне?

— Что?

— Я сказал, возможно, Клэр навещала ее в доме вашей сестры?

— Да. Думаю, что навещала.

— Так-так, — сказал Мейер. — Так, очень интересно, миссис Гленнон, — благодарю вас. А скажите, разве вы не читали газет?

— Нет, не читала.

— Так значит, тогда вы не знали, что Клэр умерла до тех пор, пока я вам ни сказал, верно?

— Верно.

— А как вам кажется, Эйлин знает?

— Я… я не знаю.

— А не упоминала ли она о чем-нибудь таком в субботу утром? Перед тем, как уехала к вашей сестре?

— Нет.

— А радио вы не слушали?

— Нет.

— Потому что это передавали в новостях по радио, знаете ли. В субботу утром.

— Мы не слушали радио.

— Понятно. И ваша дочь не просматривала газет перед отъездом из дома?

— Нет.

— Но она, должно быть, теперь уже знает обо всем, что случилось в пятницу вечером. Она вам ничего об этом не рассказывала?

— Нет.

— Вы, ведь, наверное, разговаривали с ней? Я хотел сказать, что она уже должно быть звонила вам из дома вашей сестры?

— Да. Я уже… я разговаривала с ней.

— А когда вы в последний раз разговаривали с ней, миссис Гленнон?

— Я… я сейчас очень устала и хотела бы отдохнуть.

— Конечно. Так, когда вы в последний раз разговаривали с ней?

— Вчера, — сказала миссис Гленнон и глубоко вздохнула.

— Понятно. Спасибо, миссис Гленнон, вы нам очень помогли. Принести вам молока? Я думаю, оно уже согрелось.

— Если вам не трудно.

Мейер пошел в кухню. Плита стояла у стены рядом со шкафчиком для посуды. На стене висела небольшая пробковая доска для заметок. На шкафчике стоял телефон. Он снял с плиты кастрюльку с молоком как раз вовремя — молоко уже было готово убежать. Он налил полную чашку и затем громко спросил:

— Вам положить в него капельку масла?

— Да, пожалуйста.

Он открыл холодильник, достал масленку, нашел в шкафчике нож и стал отрезать кусочек масла, когда вдруг увидел листок бумаги, прикрепленный к пробковой доске, на котором от руки было написано:

КЛЭР

СУББОТА

ПЕРВАЯ ЮЖНАЯ УЛИЦА, ДОМ 271.

Он довольно кивнул, быстро и молча скопировал текст записки в свой блокнот и затем понес молоко миссис Гленнон. Она поблагодарила его за любезность, попросила еще раз не беспокоить ее сестру и затем начала прихлебывать горячее молоко.

Мейер покидал квартиру и задавал себе один и тот же вопрос, почему миссис Гленнон сказала ему неправду. Он все еще задавался этим вопросом, когда спустился на площадку второго этажа.

Было тихо, и нападение на него было внезапным.

Он был абсолютно к нему не подготовлен. Он только обогнул перила, чтобы продолжить путь вниз, как вдруг из темноты вылетел кулак и ударил его прямо по переносице. Он попытался, было развернуться, чтобы увидеть своего обидчика, одновременно стараясь достать из кобуры свой револьвер, как неожиданно получил второй удар сзади, который был нанесен не кулаком, а гораздо более твердым предметом. Удар пришелся по затылку, и Мейер почувствовал, как в глазах у него потемнело. Он сумел быстро выхватить револьвер, но тут его снова чем-то ударили. Нападавших было больше, чем двое. Потом его ударили снова, и он услышал, как выстрелил его револьвер, хотя ему показалось, что курок он не нажимал. Что-то упало на пол с лязгающим металлическим звуком — они использовали обрезки металлических труб, и он почувствовал, что кровь заливает ему глаза. Следующий удар трубой пришелся прямо по лицу, и он почувствовал, как револьвер ускользает из его руки, а он сам валится на колени под безжалостным градом ударов металлических труб.

Затем он услышал топот, топот тысячи ног, наступающих на него, переступающих через него, оббегающих его. Гулкий топот тысячи ног, бегущих вниз по лестнице. Он не потерял сознание. Прижавшись лицом к бугристым половым доскам и глотая сгустки собственной крови, он еще подумал, почему это сыщики в кино и в книжках всегда как бы проваливались в темную бездну. Затем его заинтересовал вопрос, почему миссис Гленнон лгала ему. Затем, почему его избили и где его револьвер — он шарил вокруг себя липкими от крови пальцами в надежде найти его. Затем он пополз к ступенькам ведущим вниз.

Он нащупал верхнюю ступеньку и покатился вниз по лестнице, переворачиваясь кубарем и ударяясь о перила, раздирая в кровь свой лысый череп об острые углы. Его руки и ноги странно и смешно мелькали в воздухе, пока он, наконец, ни плюхнулся на площадку первого этажа. Дверь во двор была приоткрыта, и он видел на полу яркий солнечный прямоугольник. Он пополз через сумрачный вестибюль, оставляя за собой кровавый след. Кровь застилала его глаза, текла ручьем из его разбитого носа и губ.

Он выполз на крыльцо, кое-как перетащил себя через низкую ступеньку на тротуар. Затем попытался приподняться на одном локте и позвать на помощь.

Но никто не остановился и не помог ему.

В этом районе все придерживались одного правила: хочешь выжить — не вмешивайся в чужие дела.

Через десять минут патрульный полицейский нашел его на тротуаре. К тому времени он давно уже провалился и плыл, плыл и плыл в бездне беспросветной тьмы, которая была так хорошо ему знакома по детективным романам и фильмам.


Вывеска над гаражом гласила: «КУЗОВНОЙ РЕМОНТ. КВАЛИФИЦИРОВАННАЯ ПОЧИНКА И ПОКРАСКА». Владельцем гаража оказался человек по имени Фред Батиста. Увидев небитую машину, Батиста решил, что ее хозяину нужно заправиться бензином, и вышел предложить свои услуги, но тут узнал, что Браун детектив, и он приехал сюда, чтобы задать несколько вопросов. Батиста, казалось, вовсе не огорчился этому факту, а даже наоборот обрадовался. Он попросил Брауна поставить машину у компрессора и пригласил его пройти в свою маленькую конторку. Батиста был небрит, а его комбинезон, казалось, состоял из одних жирных масляных пятен. Глаза его, однако, светились веселостью и любопытством. Он воспринимал всю эту процедуру допроса с живым интересом. Может быть, он впервые видел так близко настоящего копа. Или, может быть, бизнес шел плохо, и он радовался каждому удобному случаю, чтобы нарушить унылую монотонность своего бытия. Каковы бы ни были причины столь неподдельного интереса, но Батиста отвечал на вопросы Брауна с готовностью и энтузиазмом.

— Джо Векслер? — переспросил он. — Ну да, разумеется, я его знаю. У него маленькая скобяная лавка на этой улице. Мы туда частенько забегаем купить нужный инструмент или какую-нибудь мелочевку. Хороший человек был Джо. Какая ужасная штука приключилась с ним в этом книжном магазине! Я и хозяина этого книжного Марти Феннермана знаю очень хорошо. Его однажды уже грабили, да вы и без меня, наверное, знаете? Он вам рассказывал?

— Да, сэр, он рассказывал нам, — сказал Браун.

— Ну конечно. Насколько я помню, это было примерно семь или восемь лет назад. Отлично помню этот случай. Хотите сигару?

— Нет, благодарю вас, мистер Батиста.

Вы не любите сигар? — несколько обиженным тоном поинтересовался Батиста.

— Люблю, конечно, — сказал Браун. — Но с утра я не курю.

— А чего так? Утро, день, вечер — какая разница?

— Обычно я выкуриваю одну после ленча и одну после обеда.

— Так вы не возражаете, если я закурю? — спросил Батиста.

— Сделайте одолжение.

Батиста послушно кивнул, откусил кончик сигары и выплюнул его в ведро с грязными тряпками, которое стояло рядом с его исцарапанным столом. Он прикурил, выпустил струю густого дыма, с наслаждением вымолвил «А-а-а-а-х» и откинулся на спинку облезлого вращающегося кресла.

— Насколько нам известно, мистер Векслер обращался к вам за услугой незадолго до убийства, это правда, мистер Батиста?

— Правда, — сказал Батиста. — Истинная правда.

— А что за работа была?

— Покраска.

— Вы сами занимались этой работой?

— Нет, нет, зачем? На это у меня есть слесарь. Работа пустяковая. Какой-то придурок зацепил машину Джо, когда она стояла у его магазина. Вот он и притащил ее сюда, а я…

— Значит, машину ударили.

— Да. Но ничего серьезного. Знаете, только крыло поцарапали и все. Ну, Бадди и починил его.

— Кто такой Бадди?

— Это мой автослесарь, занимается починкой и покраской кузовов, крыльев и всего такого.

— Кто заплатил за работу? Мистер Векслер или тот, кто в него въехал?

— По правде сказать, никто еще не заплатил. Я послал счет Джо только на прошлой неделе. Само собой, я и предположить не мог, что его убьют. Послушайте, с деньгами я могу подождать. У его жены сейчас и так полно своего горя.

— Но счет вы отправили на имя мистера Векслера?

— Ага. Джо не знал, кто его помял. Знаете, вернулся однажды с ленча, а на крыле вот такая огромная царапина. Потом он притащил машину к нам, и мы починили ее. Бадди — хороший малый. Работает у меня всего месяц, но намного лучше, чем тот, что был до него.

— Не мог бы я переговорить с ним?

— Конечно. Пошли со мной. Вон он — на заднем дворе. Работает с фордом 5 6 года. Мимо не пройдете.

— А как его фамилия?

— Мэннерс. Бадди Мэннерс.

— Спасибо, — сказал Браун. Он сказал, что отлучится ненадолго, и отправился на задний двор гаража.

Высокий мускулистый мужчина в забрызганном краской комбинезоне красил распылителем синий «форд» с откидным верхом. Он поднял глаза на приближающегося Брауна, определил, что не знаком с этим человеком и вернулся к своей работе.

— Мистер Мэннерс? — спросил Браун.

Меннерс выключил свой пистолет-краскораспылитель и вопросительно посмотрел на Брауна.

— Да?

— Я из полиции, — сказал Браун. — Могу я задать вам несколько вопросов?

— Полиция? — удивился Мэннерс. Затем он пожал плечами. — Ну ладно. Валяйте.

— Как я понимаю, это вы занимались починкой машины Джозефа Векслера?

— Чьей машины?

— Джозефа Векслера.

— Векслер, Векслер… ах, ну да… «Шевроле» 59-го года. Покраска левого переднего крыла. Правильно. Я их запоминаю только по машинам. — Он усмехнулся.

— В таком случае, могу предположить, что вам неизвестно, что случилось с мистером Векслером?

— Мне известно только то, что случилось с его машиной, ответил Мэннерс.

— Так вот, он погиб в пятницу вечером.

— Вот это да! Не повезло бедняге, — сказал Мэннерс, и его лицо неожиданно приняло серьезный вид. — Жаль это слышать. — Он немного помолчал. — А что стряслось? Попал в аварию?

— Нет. Его убили. Вы что, газет не читаете, мистер Мэннерс?

— Ну, знаете ли, я был слегка занят в эти выходные, ездил в Бостон — я оттуда родом — навестить свою подружку. Поэтому ничего за это время не читал.

— А вы хорошо знали самого Векслера?

Мэннерс пожал плечами.

— Кажется, виделись пару раз. Первый раз, когда он пригнал машину сюда и еще один раз он приходил как раз, когда я занимался покраской. Сказал мне, что цвет слегка не подходит. Ну, я сделал новый замес и опрыскал крыло снова. Вот и все.

— И больше его не видели?

— Никогда. Так значит, он умер? Очень жаль. Производил приятное впечатление. Для жида.

Браун посмотрел Мэннерсу прямо в глаза и спросил:

— Почему вы о нем так говорите?

— Ну, потому что он действительно был приятным человеком, — пожав плечами, сказал Мэннерс.

— Нет, я о другом, почему вы обозвали его жидом?

— Ах, вот оно что. Потому что он и был жидом. Вы бы послушали, как он говорил? Хоть святых выноси! Можно было подумать, что он только что спрыгнул с лодки, которая привезла его в Америку.

— А работа, которую вы выполняли для него… вы спорили по поводу подобранного цвета?

— Спорили? Нет. Он просто сказал, что цвет слегка не подходит, а я сказал «хорошо», я сделаю новый замес и все такое. Вы знаете, попасть абсолютно точно в цвет бывает достаточно трудно. Так что я сделал, что смог. — Мэннерс пожал плечами. — Мне кажется, он уехал довольным. Он ничего такого не сказал, когда забирал машину.

— Так значит, вы общались с ним еще раз?

— Нет, мы с ним виделись только пару раз. Но если бы ему не понравилась моя работа, мне об этом сказал бы мой босс. Поэтому я думаю, он был доволен.

— Когда вы ездили в Бостон, мистер Мэннерс?

— Я уехал в пятницу днем.

— В котором часу?

— Ну, я разделался с работой около трех часов и сел на поезд в четыре десять.

— Вы были один или с кем-нибудь?

— Один, само собой, — сказал Мэннерс.

— А как зовут ту девушку в Бостоне?

— А зачем вам она?

— Простое любопытство.

— Мэри Нельсон. Она живет в Вест-Ньютоне. Если вы думаете, что я лгу вам, что ездил в Бостон…

— Я не думаю, что вы лжете.

— Вы можете проверить, если хотите.

— Может и проверю.

— Ну что? Все? — Мэннерс пожал плечами. — Интересно, как убили этого жида?

— Его застрелили.

— Вот жалость какая, — сказал Мэннерс и сочувственно покачал головой. — Такой симпатичный человек был.

— Да. Ну, спасибо, мистер Мэннерс. Извините, что оторвал вас от работы.

— Ничего, — сказал Мэннерс, — всегда к вашим услугам.

Браун снова направился к конторке хозяина. Он нашел Батисту за работой — тот заправлял бензином машину клиента. Он подождал, пока Батиста закончит свое занятие, и затем спросил:

— В котором часу Мэннерс ушел с работы в пятницу?

— В половине третьего или в три часа дня, что-то около этого, — ответил Батиста.

Браун кивнул и спросил:

— А по поводу покраски Векслер не жаловался?

— Немножко. Ему не понравился первый цвет, который наложил Бадди. Он не очень подходил. Но потом мы все поправили, как он хотел.

— А ссор не было?

— Насколько я знаю, не было. Меня не было в тот день, когда Джо заходил к Бадди. Бадди — парень покладистый. Он просто смешал новый колер и сделал все как надо.

Браун снова кивнул.

— Ну что ж, мистер Батиста, большое вам спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказал Батиста. — Вы уверены, что не хотите сигару? Ну, пожалуйста, возьмите штучку, — улыбался Батиста. — На после ленча.


Карелла в это время находился в Управлении полиции города и наблюдал парад задержанных правонарушителей, проходивший по давно заведенной процедуре опознания.

Уиллис ходил по округе и общался со всеми известными местными наркоманами, пытаясь раздобыть информацию об их дружке — Энтони Ла-Скала.

Ди-Мэо отправился опрашивать очередную парочку преступников, которых когда-то арестовывал Берт Клинг и которые вышли на свободу менее года назад.

Сам Клинг находился в похоронном бюро вместе с Ральфом Таунсендом и занимался там последними приготовлениями перед церемонией завтрашних похорон Клэр.

Поэтому Боб О'Брайен находился в дежурке в одиночестве, когда зазвонил телефон. Он рассеяно снял трубку, приложил ее к уху и сказал: «Восемьдесят седьмой полицейский участок. О'Брайен слушает». Он как раз печатал отчет по итогам работы полицейской засады в парикмахерской, и весь мозг его был всецело занят этим процессом, пока голос сержанта Дейва Мерчисона в трубке не вернул его к грубой реальности полицейской жизни.

— Боб, говорит Дейв, я дежурю внизу на коммутаторе. Мне только что позвонил патрульный полицейский Оливер с Южного района.

— Ну и?

— Он там обнаружил на тротуаре избитого Мейера.

— Кого?

— Мейера.

— Нашего Мейера.

— Да, нашего Мейера.

— Боже, что там стряслось? Открыли охоту на полицейских? Где, ты сказал, его обнаружили?

— Я уже послал туда скорую помощь. Он должно быть уже на пути в больницу.

— Кто это сделал, Дейв?

— Не знаю. Патрульный сказал, что он просто лежал там весь в крови на тротуаре.

— Я, наверное, сразу поеду в больницу. Дейв, а ты, пожалуйста, позвони лейтенанту. И вызови кого-нибудь сюда мне на смену, а то я здесь один, ладно?

— Ты хочешь, чтобы я вызвал кого-нибудь из дома?

— Я не знаю, что тебе посоветовать, Дейв. Я сам не знаю. Но здесь должен дежурить кто-то из детективов. Вот и задай этот вопрос лейтенанту. А мне самому неохота портить ребятам выходной день.

— Ладно, спрошу лейтенанта. Может быть, Мисколо посидит там у вас, пока кто-нибудь не приедет.

— Да. Спроси у него. В какую больницу его повезли?

— В Главную городскую.

— Я поехал туда, спасибо, Дейв.

— Хорошо, — сказал Мерчисон и повесил трубку.

О'Брайен вернул трубку на рычаг телефона, открыл верхний ящик стола, вытащил оттуда свой служебный револьвер 38-го калибра, пристегнул кобуру на левый бок, надел пиджак и шляпу, театрально развел руками, обращаясь к пустой комнате, дескать «я не виноват» и помчался по ржавым ступенькам вниз. На ходу он махнул дежурному «столоначальнику» Мерчисону и выскочил на улицу, освещенную ярким октябрьским солнцем.

Нечего сказать — хорошенькое начало недели.

Да уж, хорошенькое, ничего не скажешь.

Глава 10

Терри Гленнон был задержан в четыре часа дня. К этому времени в дежурке уже набралось полным-полно закаленных в боях с преступностью сыщиков. Они, казалось, с обманчивым безразличием и снисходительностью посматривали на парня, который сидел на жестком стуле в их окружении и требовал ответа, на каком основании его притащили в этот участок.

Боб О'Брайен взял на себя роль самого любезного из всех полицейских.

— Мы, как вы изволили выразиться, «притащили» вас в полицейский участок, потому что полагаем, что вы в компании с вашими дружками избили до полусмерти сегодня утром одного полицейского. Вы удовлетворены данным ответом на ваш вопрос?

— Я не понимаю, о чем вы тут говорите, — сказал Гленнон.

— Имя полицейского — детектив Мейер Мейер, — продолжал тем же любезным тоном О'Брайен. — И сейчас он лежит в Центральной городской больнице, где ему залечивают порезы, ссадины, синяки, ушибы и, возможно, даже сотрясение мозга. Ну, как? Теперь вам стало понятней, почему вы здесь?

— А мне все равно не понятно о чем вы здесь говорите.

— Ну ладно. Давай поиграем в молчанку, — сказал О'Брайен. — У нас времени навалом. Я днем съездил в больницу к Мейеру, и он рассказал мне, что утром он ненадолго посетил семейство Гленнонов, где молодой человек по имени Терри Гленнон был очень расстроен тем фактом, что детектив позволил себе наглость разговаривать с его матерью. Мать, по словам Мейера, отпустила несколько саркастических замечаний по поводу друзей этого молодого человека. Ну как, Гленнон? Просветления не наступило?

— Да. Это я помню.

— А теперь, давай-ка, припомним, куда ты пропал после того, как с дружками осуществил нападение на Мейера?

— Никуда я не пропадал. Я был за домом. И я не осуществлял никакого нападения ни на кого.

— Не было тебя за домом, Гленнон. Мы тебя с полудня ищем.

— Я гулял, — сказал Гленнон. — Что тут плохого?

— Ничего плохого, — сказал Карелла. — Любой волен гулять где угодно. Это не противоречит закону. — Он помолчал немного, улыбнулся и сказал:

— И куда же ты пошел гулять, когда вышел из дома, Гленнон?

— Вниз по улице.

— Куда вниз? — спросил Уиллис.

— К кондитерскому магазину.

— Какому кондитерскому магазину? — спросил Браун.

— Тот, что на углу.

— Сколько времени ты провел там? — спросил Ди-Мэо.

— Не могу сказать. Может час, а может и два, разве вспомнишь?

— Ничего. Найдем того, у кого с памятью получше, — сказал О'Брайен. — Почему вы избили Мейера?

— Я не избивал.

— Тогда кто избил его? — спросил Карелла.

— Не знаю.

— Ты когда-нибудь слышал о Клэр Таунсенд?

— Зачем вы избили Мейера?

— Я не избивал.

— Отчего твоей матери не нравятся твои друзья?

— Откуда мне знать? Спросите у нее.

— И спросим. Но сейчас мы беседуем с тобой.

— Я не знаю, почему они не нравятся моей матери.

— Ты состоишь в какой-нибудь банде, Гленнон?

— Нет.

— Может, состоишь членом какого-нибудь клуба? Или как вы там его называете, Гленнон? Спортивный клуб или клуб по интересам?

— Нигде я не состою. И ничего никак не называю, потому что нигде не состою.

— Твоя банда помогала тебе избивать Мейера?

— У меня нет никакой банды.

— Сколько вас там было?

— Я не понимаю, о чем вы все время говорите. Я пошел гулять…

— Как это было? Вы подкараулили его в коридоре?

— …и зашел в кондитерский магазин и пробыл там…

— И избили его, когда он выходил после разговора с вашей матерью?

— …несколько часов, а потом пошел на прогулку.

— Где ты обедал?

— Что?

— Где ты обедал?

— Я съел сосиску на Баркер-стрит.

— Покажи свои руки.

— Зачем это?

— Покажи ему свои руки! — рявкнул Карелла.

О'Брайен взял его руки и повернул ладонями вверх.

— Что и требовалось доказать. Нам больше ничего не нужно, — сказал О'Брайен. — Вот ссадины на костяшках пальцев — дело верное!

Гленнон наживку не заглотил. Он продолжал упорно молчать. Если он был среди тех, кто отколотил Мейера железными трубами, то раскалываться было не в его интересах.

— Мы запрем тебя тут ненадолго, — сказал Уиллис. — Я думаю, тебе понравятся наши клетки.

— Вы не можете меня здесь запереть, — сказал Гленнон.

— Почему не можем? Сейчас сам увидишь, что можем, — ответил Уиллис. — Стив, я думаю надо еще раз навестить старушку и узнать имена его дружков.

— Оставьте мою мать в покое! — закричал Гленнон.

— Это почему? Ты нас тоже изобьешь?

— Оставьте ее в покое, слышите! Я — единственный мужчина в доме! Когда умер мой отец, я остался единственным мужчиной в семье! Так что держитесь от нее подальше!

— Да. Ты настоящий мужчина, — сказал Браун. — Притаился с дюжиной своих дружков под лестницей и ударил сзади по голове…

— Нигде я не таился! Не трогайте мою мать!

— Заприте его, — сказал О'Брайен.

— Вы не можете меня запереть здесь. У вас должны быть основания для этого.

— У нас есть основания.

— Да? И какие же?

— Подозрение в преступлении, — сказал Уиллис, призвав на помощь испытанный полицейский метод.

— В каком преступлении?

— Мы подозреваем, что ты — большая порция дерьма, такое обвинение тебе подходит? Уведите его кто-нибудь отсюда поскорее.

Этим «кто-нибудь» оказался Ди-Мэо. Он резко сорвал парня со стула, защелкнул наручники и без промедления поволок его вниз, где были расположены камеры для задержанных.

— Не забудьте спросить старую даму еще вот об этом, — сказал О'Брайен Карелле. — Это передал мне Мейер в больнице.

— Что это?

О'Брайен передал ему листок бумаги, вырванный из блокнота Мейера. На бумаге было написано:

КЛЭР

СУББОТА

ПЕРВАЯ ЮЖНАЯ УЛИЦА, ДОМ 271

Карелла прочёл записку:

— Где Мейер взял это?

— Эта записка висела на доске у телефона в квартире Гленнонов.

— Хорошо. Мы спросим ее об этом. Кто-нибудь займется проверкой этого адреса?

— Я как раз собирался идти туда, — сказал О'Брайен.

— Мы будем на квартире у миссис Гленнон. Если узнаешь что-нибудь любопытное — звони прямо туда.

— Хорошо.

— Мейер знает, кто написал эту записку?

— Он предполагает, что это была их девчонка — Эйлин Гленнон.

— Надо доставить эту девчонку сюда и расспросить про записку.

— Видишь ли, Стив. Здесь еще одна проблема. Миссис Гленнон говорит, что в Бестауне живет ее сестра, некая Айрис Мулхаер.

— И что дальше?

— Она утверждает, что Эйлин уехала к ней в субботу утром. Она рассказала также Мейеру, что девочка гостила у ее сестры все время, пока эта старая дама лежала в больнице.

— Ну?

— Так вот, как только я вернулся в участок, я позвонил миссис Мулхаер. Она ответила, что девочка у нее. Я попросил позвать ее к телефону. Ну, она мямлила, мямлила, а потом и говорит мне, дескать, извините, Эйлин, кажется, куда-то на секундочку выскочила, и сейчас ее дома нет. Я ее спросил, куда она выскочила. Миссис Мулхаер ответила, что не знает. Тогда я ее спросил, уверена ли она, что девочка вообще находится именно там, а не где-то еще. Она ответила, что, само собой, она уверена в этом. Тогда я опять попросил ее позвать девочку к телефону. Она говорит: я же вам уже сказала, что она куда-то выбежала на минутку. Тогда, говорю ей, мне придется позвонить в местный полицейский участок и попросить их послать к ней домой патрульного полицейского, чтобы тот помог ей разыскать девочку. Здесь миссис Мулхаер, наконец, раскололась, и все дерьмо выплыло наружу.

— Давай выкладывай.

— Эйлин Гленнон не жила у своей тети. Более того, эта самая Мулхаер не видела ее около полугода.

— Полгода, говоришь?

— Совершенно верно. Эйлин не гостит там сейчас, и она не проживала там, когда ее мать лежала в больнице. Я спросил ее, зачем она говорила мне неправду. Она ответила, что утром ей звонила сестра — наверное, как только от нее ушел Мейер — и просила, если кто спросит, сказать, что Эйлин гостит у нее в Бестауне.

— Зачем надо было миссис Гленнон заставлять ее врать?

— Не знаю. Но похоже на то, что Клэр Таунсенд была впутана в какие-то темные дела или попала на крючок к каким-то мошенникам.


Мошенница по имени миссис Гленнон, видимо, давно уже встала с постели, когда приехали Карелла и Уиллис. Она сидела на кухне и пила молоко с маслом, которое вне всяких сомнений приготовила себе сама. Отлаженная служба местных сплетен уже сообщила ей об аресте сына, и она встретила детективов с неприкрытой враждебностью. Чтобы подчеркнуть свою неприязнь еще более явным образом, в течение всего разговора она продолжала пить молоко, громко прихлебывая из чашки.

— Нам хотелось бы узнать имена друзей вашего сына, миссис Гленнон, — сказал Карелла.

— Я не знаю ничьих имен. Терри — хороший мальчик. Вы не имеете права арестовывать его.

— Мы считаем, что он со своими друзьями осуществил нападение на офицера полиции, — сказал Уиллис.

— Мне наплевать, что вы там считаете. Он — хороший мальчик. — Она громко отхлебнула из чашки.

— Ваш сын состоит в какой-нибудь уличной банде, миссис Гленнон?

— Нет.

— Вы уверены?

— Уверена.

— Как зовут его друзей?

— Не знаю.

— Они никогда не заходили к вам домой, миссис Гленнон?

— Никогда. Я не собираюсь превращать свой дом в притон для своры малолетних… — Она спохватилась и тут же замолчала.

— Своры малолетних… ну, продолжайте, миссис Гленнон… кого?

— Никого.

— Малолетних хулиганов, да? Миссис Гленнон?

— Нет. Мой сын — хороший мальчик.

— Но он, ведь, избил полицейского.

— Он не избивал. Это все ваши догадки.

— Где ваша дочь, миссис Гленнон?

— Не хотите же вы сказать, что она тоже избила полицейского?

— Нет, миссис Гленнон, но у нас есть все основания полагать, что у нее была намечена встреча с Клэр Таунсенд на субботу вот по этому адресу. — Карелла положил листок бумаги на стол рядом с чашкой молока. Миссис Гленнон взглянула на него и ничего не сказала.

— Вам известно что-нибудь о том, что это за адрес, миссис Гленнон?

— Нет.

— Она собиралась в субботу на встречу с Клэр?

— Нет. Я не знаю.

— Где она сейчас?

— У моей сестры в Бестауне.

— Ее там нет, миссис Гленнон.

— Нет, она там.

— Ее там нет. Мы разговаривали с вашей сестрой. Ее там нет и не было.

— Она там.

— Нет. Так, где она, миссис Гленнон?

— Если ее там нет, то где она я не знаю. Она сказала, что поедет навестить свою тетушку. Она мне никогда не врала, поэтому не верить ей у меня повода не было…

— Миссис Гленнон, вы сами, черт возьми, прекрасно знаете, что ни к какой вашей сестре она не поехала. Вы же звонили вашей сестре утром сразу после того, как детектив Мейер ушел отсюда. И вы попросили ее солгать ради вас. Так, где же ваша дочь, миссис Гленнон?

— Я не знаю. Оставьте меня в покое! У меня и без вас хлопот хватает! Вы думаете, мне легко? Вы думаете, вырастить двоих детей без мужа легко? Вы думаете, мне нравится та компания, с которой водится мой сын? Вот теперь еще и Эйлин? Вы думаете мне…? Оставьте меня в покое! Я больна. Я — бедная больная женщина. — Ее голос стал постепенно затихать. — Пожалуйста, оставьте меня в покое. Пожалуйста.

— А где же все-таки Эйлин, миссис Гленнон?

— Не знаю, не знаю, не знаю, ничего не знаю, — завопила она, зажмурив глаза и сжав кулаки на коленях.

— Миссис Гленнон, — самым мягким тоном сказал Карелла, — нам нужно выяснить, где находится ваша дочь.

— Я не знаю, — сказала миссис Гленнон. — Клянусь богом, не знаю. Это чистейшая правда. Я, правда, не знаю, где Эйлин.


Детектив Боб О'Брайен стоял на тротуаре и разглядывал дом номер 271 по Первой Южной улице.

Это было солидное пятиэтажное здание из бурого песчаника, где витрину второго этажа украшала вывеска: МЕБЛИРОВАННЫЕ КОМНАТЫ. СДАЮТСЯ ПОСУТОЧНО И ПОНЕДЕЛЬНО. О'Брайен поднялся на крыльцо и позвонил в звонок. Он подождал немного, ничего не дождался и позвонил снова.

— Хеллоу? — раздался голос откуда-то изнутри здания.

— Хеллоу! — ответил О'Брайен.

— Хеллоу?

— Хеллоу! — Ему уже стало казаться, что он работает эхом, когда дверь, наконец, открылась. Худой старик в штанах цвета хаки и майке вышел ему навстречу. У него были косматые седые брови, которые частично прикрывали его голубые глаза и этим придавали ему заговорщицкий вид.

— Хеллоу, — сказал он. — Это вы звонили?

— Да. Это я звонил, — ответил О'Брайен. — Я — детектив О…

— Ой-ёй-ёй, — заохал старик.

О'Брайен улыбнулся.

— Не беспокойтесь, сэр, — сказал он. — Я просто пришел задать несколько вопросов. Меня зовут детектив О'Брайен, 87-ой полицейский участок.

— Здравствуйте. Меня зовут О'Лафлин, Первая Южная улица, — сказал старик с усмешкой.

— Да здравствуют повстанцы! — воскликнул О'Брайен.

— Да здравствуют повстанцы! — вторил ему старик, и оба господина с ирландскими фамилиями рассмеялись. — Входи, входи, парень. Я как раз собирался пропустить стаканчик в честь удачного завершения сегодняшнего дня. Присоединишься ко мне?

— Ну, нам, ведь, мистер О'Лафлин, не разрешается пить на работе.

— Само собой, не разрешается. Но какой ирландец выдаст ирландца? — сказал старик. — Ну, давай, парень, проходи.

Они пересекли вестибюль и прошли в квартиру О'Лафлина, располагавшуюся в конце коридора. Они уселись в гостиной, где висела люстра с цветными стекляшками, и окна закрывали бархатные портьеры. Комната была обставлена старой удобной мебелью. О'Лафлин подошел к горке из вишневого дерева и достал оттуда красивую бутылку.

— Настоящий ирландский виски, — сказал он.

— А как же! — вторил О'Брайен.

Старик хмыкнул и налил две солидные порции спиртного. Один стакан он передал О'Брайену, который сидел на диване, а другой взял себе и уселся напротив в высокое кресло-качалку, обитое добротной материей.

— Да здравствуют повстанцы, — тихо сказал он.

— Да здравствуют повстанцы, — ответил О'Брайен, и они торжественно выпили.

— Так о чем ты хотел меня спросить, О'Брайен? — спросил старик.

— Не слишком ли забористая порция, — сказал О'Брайен, оценивая содержимое стакана. Глаза его немного округлились.

— Мягкое, как материнское молоко, — сказал О'Лафлин, — пей, парень.

О'Брайен осторожно поднес стакан к губам и сделал робкий глоток.

— Мистер О'Лафлин, — начал он, — мы разыскиваем девушку по имени Эйлин Гленнон. Мы нашли адрес…

— Ты пришел по верному адресу, парень, — сказал О'Лафлин.

— Вы знаете ее?

— Ну, я ее не знаю, то есть лично не знаком. Но она сняла у меня в этом доме комнату, это точно.

О'Брайен облегченно вздохнул.

— Ну и хорошо. Что это за комната?

— Там наверху. Я сдал ей свою лучшую комнату. Окна выходят в парк. Она попросила хорошую комнату, где много солнца. Я и выбрал для нее такую комнату.

— Она сейчас здесь?

— Нет, — О'Лафлин отрицательно покачал головой.

— А вы не можете предположить, когда она вернется?

— А ее еще здесь ни разу не было.

— Что вы хотите этим сказать? Вы же сами…

— Я всего лишь сказал, что она сняла у меня комнату. Вот и все. И это было на прошлой неделе. В четверг, насколько я помню. Она сказала, что хочет снять комнату с субботы. В субботу она так и не появилась.

— Так значит, она не показывалась здесь с того дня, как сняла комнату?

— Именно, сэр. Вы правы. А что случилось? Бедняжка попала в какую-нибудь беду?

— Не сказать, чтобы в беду. Просто мы… — О'Брайен вздохнул и отхлебнул еще немного виски. — А она сняла комнату только на субботу?

— Нет, сэр. Она сняла ее на целую неделю и заплатила мне за весь срок. Наличными.

— А вам не показалось это несколько странным… я хотел сказать… ну, у вас принято сдавать комнаты таким молоденьким девочкам?

О'Лафлин удивленно вздернул свои косматые брови и уставился на О'Брайена.

— Ну, она вовсе не выглядела настолько молоденькой, понимаете ли.

— Шестнадцать лет — довольно юный возраст, мистер О'Лафлин.

— Шестнадцать? — О'Лафлин расхохотался. — Ну, ваша милая барышня над кем-то здорово подшутила, парень. Ей было не меньше двадцати пяти, как пить дать.

О'Брайен посмотрел сначала в свой стакан виски, а затем на старика.

— Простите, сколько лет, вы сказали?

— Двадцать пять или двадцать шесть, а может быть и чуть больше. Но уж точно не шестнадцать. Даже если выпить много лишнего.

— А вы говорите об Эйлин Гленнон? Мы вообще говорим об одном и том же человеке?

— Я говорю об Эйлин Гленнон, так ее звали. Она пришла сюда в четверг, заплатила за неделю вперед и сказала, что придет за ключом в субботу. Да, Эйлин Гленнон.

— А не могли… не могли бы вы описать ее поподробнее, мистер О'Лафлин?

— Конечно, могу. Это была высокая девушка, дородная такая, ростом выше метр семьдесят пять. У меня было время внимательно рассмотреть ее, пока мы разговаривали. У нее были черные как смоль волосы, большие карие глаза и…

— Клэр, — сказал вслух О'Брайен.

— Что?

— Сэр, она ничего не говорила о другой девушке?

— Нет.

— Она не говорила, что хочет привести сюда другую девушку?

— Нет. Но это меня не интересовало. Какое мне дело? Ты снимаешь комнату — комната твоя.

— А вы ей это сказали?

— Ну, мне кажется, я дал ей это четко понять. Она сказала, что ей нужна тихая комната, где много солнца. Как я понял, солнце не было главным условием. Когда сюда приходит человек и просит тихую комнату, мне сразу становится понятным, что они не хотят, чтобы их побеспокоили, и ей я тоже намекнул, что их никто не побеспокоит. Я уж во всяком случае — точно. — Старик на время замолчал. — Ты, конечно, понимаешь, что я говорю с тобой как мужчина с мужчиной, О'Брайен.

— Спасибо. Я это ценю.

— Не подумай чего плохого — у меня здесь не бордель, но я к своим постояльцам не придираюсь по пустякам. В этом городе уединение дорогого стоит. Я понимаю так, что каждый человек иногда имеет право запереться от всего мира.

— И у вас создалось такое впечатление, что Эйлин Гленнон искала такого уединения?

— Да, парень, именно такое впечатление у меня и создалось.

— Она ни о ком другом не упоминала?

— Зачем ей упоминать о ком-то другом?

— Она расписалась у вас, что сняла комнату.

— Это не в моих правилах. Она заплатила за неделю вперед, и я дал ей расписку. Больше ей ничего не надо. Гарри О'Лафлин — человек честный. Он всегда держит свое слово.

— И она больше не пришла?

— Не пришла.

— А сейчас, мистер О'Лафлин, я прошу вас припомнить как следует: в субботу, когда Эйлин Гленнон должна была занять эту комнату, никто не приходил… никто не спрашивал ее здесь?

— Никто.

— Пожалуйста, припомните: не приходила ли сюда и не искала ли ее шестнадцатилетняя девушка?

— Нет. Не приходила.

— Может быть, вы заметили, что какая-нибудь девушка бродила здесь поблизости, как бы поджидая кого-то?

— Нет. Не заметил.

О'Брайен горестно вздохнул.

— Наверное я чего-то не понимаю, — сказал О'Лафлин.

— Я полагаю, вы сдали комнату девушке по имени Клэр Таунсенд, — сказал О'Брайен. — Я пока не знаю, зачем она воспользовалась именем Эйлин Гленнон, но подозреваю, что она сняла комнату для этой девочки. Зачем она сделала это — не знаю.

— Но если она сняла эту комнату для кого-то другого… только давайте начистоту… значит, ту девушку, которая сняла у меня комнату, звали Клэр Таунсенд?

— Да, я так думаю.

— И вы говорите, что она воспользовалась именем Эйлин Гленнон и что она сняла эту комнату именно для нее?

— Да, я так думаю. Похоже, что так и было.

— Тогда почему Эйлин Гленнон не пришла сюда в субботу? Я хочу сказать, что если комнату сняли для нее…

— Я думаю, она приходила сюда, мистер О'Лафлин. Она пришла и ждала, пока придет Клэр, возьмет ключ и приведет ее в комнату. Но Клэр так и не появилась.

— А почему она не пришла? Если уж она взяла на себя весь этот труд, чтобы снять комнату…

— Потому что Клэр Таунсенд была убита в пятницу вечером.

— Ой, — О'Лафлин поднял стакан и разом осушил его. Он налил себе следующую порцию и протянул бутылку к стакану О'Брайена. — Еще немножко?

О'Брайен накрыл стакан ладонью и сказал:

— Нет, нет, спасибо.

— Но кое-чего я все-таки не понимаю, — сказал О'Лафлин.

— Чего?

— Зачем Клэр Таунсенд надо было использовать имя этой другой девушки?

— Я не знаю.

— Она что, хотела что-то скрыть?

— Понятия не имею.

— Я хотел сказать, может быть, у нее были неприятности с полицией?

— Нет.

— Может, она занималась чем-то противозаконным?

— Не знаю.

— И куда пропала эта вторая девушка? Если для нее сняли комнату…

— На этот вопрос я тоже ответа не знаю, — сказал О'Брайен. Он с грустью посмотрел на свой пустой стакан. — Возможно, я все-таки воспользуюсь вашей любезностью, мистер О'Лафлин, и попрошу у вас еще одну порцию виски.


Патрульный в Маджесте заступил на дежурство без пятнадцати пять вечера. На дворе стояло жаркое бабье лето и казалось непривычным, что такие по-летнему жаркие дни были так по-осеннему коротки. Он даже не заметил, как стало смеркаться, и стрелки часов приблизились к шести часам. Да, бег часов не подчиняется капризам погоды, и сумеркам осенью назначен свой час. Он, совершая обход вверенной ему территории, неторопливо шел по дорожке, которая диагональю пересекала маленький парк, и осматривал прилегающие кусты. Вдруг между деревьями он заметил какое-то желтое пятно. Он стал всматриваться сквозь сгущающуюся темноту. Это желтое пятно напоминало то ли рукав, то ли подол женского пальто. Однако, обзор был частично закрыт огромным валуном и стволом дерева. Переступая через бугорки и пучки травы, патрульный подошел поближе. Ну вот — так и есть! Желтое женское пальто.

Он зашел за валун, чтобы поднять его.

Пальто было небрежно брошено на землю около валуна. В метре от пальто на спине лежала девушка, ее глаза безжизненно уставились в сумрачное небо. Глаза и рот ее были открыты. На ней была серая юбка. Юбка была насквозь пропитана кровью. Ее голые ноги и бедра были тоже покрыты засохшей кровью. На вид ей было не более шестнадцати — семнадцати лет.

Патрульный, который не раз в своей жизни сталкивался со смертью, сразу понял, что перед ним лежит труп.

Тогда еще он не мог знать, что мертвую девушку зовут Эйлин Гленнон.

Глава 11

Труп — это не человек. У трупа нет прав. С ним можно не церемониться.

Если ты труп, то тебя могут фотографировать с самых невыгодных ракурсов, пока ты лежишь, уставившись мертвыми стеклянными глазами в объективы их фотокамер. Им будет все равно, что у тебя задрана юбка, что ноги твои испачканы сгустками запекшейся крови, и поздние осенние мухи роем летают вокруг твоего раскрытого рта. Они будут лезть тебе в глаза пальцами, чтобы закрыть веки, потом они одернут вниз юбку, чтобы прикрыть колени, и обрисуют на земле силуэт твоего распростертого безжизненного тела. Они вкатят тебя бревном на носилки и отнесут в ожидающую машину скорой помощи. Понесут тебя кое-как: зачем заботиться о комфорте тела, которое уже лишилось всяких ощущений? Они могут грохнуть носилки об пол санитарной машины, а потом могут накрыть тебя простыней: твои юные груди, шею, талию и лицо. Теперь прав у тебя никаких нет.

Если ты труп, то с тебя можно снять одежду, упаковать ее в пластиковый мешок, повесить на него бирку и отправить в криминологическую лабораторию. Твое холодное обнаженное тело могут положить на стальной стол и препарировать скальпелем сколько угодно в поисках причины смерти. Никаких прав у тебя нет. Ты — труп. Окоченевший сосуд, где, возможно, хранятся улики преступления. Ты уже больше не личность; ты лишился своих прав — смерть присвоила твои права.

Если же ты наркоман, то прав у тебя, конечно, больше, чем у трупа, но не намного.

Ты, разумеется, можешь прогуливаться, дышать свежим воздухом, спать, смеяться и плакать, что само по себе уже кое-что. Все эти вещи составляют понятие жизни, и с ними нельзя не считаться, поскольку ты все еще способен пользоваться этими удовольствиями. Но если ты наркоман, то ты идешь к смерти по собственной дорожке и, по сути дела, ты мало чем отличаешься от обыкновенного трупа. Просто смерть твоя это более продолжительный, хотя и неотвратимый, процесс. Твой путь к смерти начинается прямо с утра, когда ты просыпаешься и делаешь себе первый укол, потом он продолжается днем, который ты проводишь в поисках новой дозы героина, прерываясь лишь для других смертоносных уколов. Иногда эта гонка переносится и на ночь вплоть до самого утра, а там начинается все с начала. Твоя жизнь проигрывает одну и ту же мелодию подобно иголке на заезженной пластинке, которая все время перескакивает на старое надоевшее место. А игла застряла навсегда, застряла в твоей вене. И сам ты знаешь, что ты — труп, и другие тоже это знают.

Полицейские знают это особенно хорошо.

В то время пока труп по имени Эйлин Гленнон раздевали и препарировали, законченный наркоман по имени Майкл Пайн сидел в 87-ом полицейском участке и отвечал на вопросы. Вопросы ему задавал детектив Хол Уиллис, который, сталкиваясь с выбором задержать наркомана или оставить его в покое, обычно предпочитал оставить беднягу в покое. О психологии наркомана написаны многие тома, но Хол Уиллис не был психологом, он был простым полицейским. Он был дисциплинированным полицейским и в свое время выучил борьбу дзюдо, потому что ростом был чуть выше метра семьдесят и еще потому, что с раннего детства усвоил одну непреложную истину — что старшие всегда будут обижать маленьких, если только маленькие не научатся защищаться. Дзюдо, как точна наука, требовала особенной дисциплинированности. А наркомания, по его разумению, отличалась, как раз наоборот, либо пренебрежением к дисциплине, либо ее полным отсутствием. Он был терпим и не любил наркоманов только по одной причине: их никто не заставлял быть наркоманами. Он был уверен, что случись ему вдруг сесть на иглу с героином, — он бы отделался от этой привычки за неделю. Он попросту заперся бы в какой-нибудь комнате и пусть выблевал бы наружу все свои кишки, но все равно разделался бы с этим пороком. Это дисциплина. Он не ненавидел наркоманов, но и не жалел их; он просто сознавал, что это — слабаки. Этим людям недоставало самоконтроля, и это Уиллис считал непростительным для мужчины пороком.

— Значит, ты знал Ла-Скалу? — спросил он Пайна.

— Ага, — ответил Пайн. Он выговорил это слово быстро и резко. Никакого умничанья или энтузиазма — просто «ага», как резкий удар пальцем по столу.

— Давно с ним знаком?

— Ага.

— Как давно?

— Два года.

— Он уже тогда был наркоманом?

— Ага.

— Ты знаешь, что он погиб?

— Ага.

— Ты знаешь, как он погиб?

— Ага.

— Ну, и что ты думаешь по этому поводу?

Пайн с сомнением пожал плечами. Пайну было двадцать три года. У него были светлые волосы и голубые глаза, которые казались большими и внимательными, что в значительной степени объяснялось тем, что он успел уколоться перед тем, как его забрали в участок. Темные болезненные круги под глазами придавали его зрачкам странный вид и поразительным образом усиливали их голубой цвет.

— Кто-нибудь имел на него зуб?

— Лжешь, — сказал Уиллис. — Небось, та же гнида, что и тебя снабжает.

Пайн продолжал молчать.

— Ну, правильно, — сказал Уиллис, — давай, защищай барыгу. Странные вы люди. Выгребаете свои последние гроши и несете им. Ну, валяйте. Обогащайте барыг — пусть жиреют. Давай, продолжай защищать этого изувера, чтобы он мог и дальше сосать вашу кровь. Ну, дурак набитый, кто ваш толкач?

Пайн ничего не отвечал.

— Хорошо. Ла-Скала задолжал ему?

— Нет.

— Ты уверен?

— Вы — коп, — сказал Пайн, — и сами, должно быть, знаете, как работают эти жирные деляги? Наверняка вы знаете, что работают они только за наличные, и деньги вперед. Поэтому, насколько я знаю, Тони ничего не задолжал поставщику.

— У тебя нет мыслей на тот счет, кто бы мог его убить?

— У меня нет никаких мыслей на этот счет, — сказал Пайн.

— Ты сейчас под кайфом?

— Нет, просто немножко в сон клонит, и все, — сказал Пайн.

— Ты когда последний раз кололся?

— Что-то около часа назад.

— Кто поставляет тебе наркоту, Пайн?

— Ой, да бросьте, коп, — сказал Пайн. — Какой смысл кому-то убивать такого парня как Тони? Себе дороже. Это же полная глупость, разве не так? Зачем кто-то будет избавляться от собственного покупателя?

— А как плотно Тони сидел на игле?

— Кололся без остановки.

— И сколько у него уходило в день на наркотики?

— Двадцать пять — тридцать баксов, а может и больше. Точно не знаю. Да сколько б он ни тратил, его толкач никогда б не отказался от его денег — незачем ему было убивать Тони. В чем смысл? — Пайн горько усмехнулся. — Барыги любят наркоманов, разве вы не знаете?

— Знаем, знаем, еще как любят, — сухо заметил Уиллис. — Ну, ладно, расскажи-ка мне все, что тебе известно о Ла-Скале. Сколько ему было лет?

— Примерно как мне — Двадцать три — двадцать четыре года.

— Женат? Холост?

— Холост.

— Родители живы?

— Думаю, что живы, но живут не здесь.

— А где?

— Где-то на западном побережье. Кажется, его папаша крутится в киноиндустрии.

— Что ты имеешь в виду? Кем в киноиндустрии? Что, отец Ла-Скалы — кинозвезда?

— Во-во, ага, кинозвезда. Прямо как мой папашка, — сказал Пайн. — Вы знаете, кто мой папашка? Сам Кэри Грант. А вы что, разве не знали?

— Хватит острить, — сказал Уиллис. — Чем занимается отец Ла-Скалы?

— Работает кем-то в съемочной группе. Кажется, на подхвате: пойди — принеси — отнеси, но точно не знаю. В общем, работает в съемочной группе.

— Ему не известно, что его сын погиб?

— Сомневаюсь, чтоб он знал. В Лос-Анджелесе никто газет не читает.

— Откуда ты, черт возьми, это знаешь?

— Я был на Западе.

— Наверное, проезжал мимо, когда ездил в Мексику за наркотой?

— Какая разница, куда я ездил? Я был на Западе и видел, что в Лос-Анджелесе никто газет не читает. В Лос-Анджелесе все только тем и занимаются, что жалуются на смог, и ищут глазами Лану Тернер: вдруг она остановится рядом на красный сигнал светофора. Больше они там ничего не делают.

— Ты тут у нас первый наркоман с серьезной общественной позицией, — заявил Уиллис.

— Что ж, наркоманы всякие нужны, наркоманы всякие важны, — философствовал Пайн.

— Так значит, Ла-Скала проживал один, так?

— Ага, — подтвердил Пайн.

— А девушка у него была?

— Нет.

— Помимо родителей, у него были родственники?

— Есть сестра, да. Но она тоже живет на западном побережье. В Сан-Франциско.

— Как ты думаешь, Пайн, а в Сан-Франциско они газеты читают?

— Может, и читают. Все, что я знаю о Сан-Франциско, так это то, что все дамы там носят шляпки.

— Как ты думаешь, его сестра знает, что он погиб?

— Не имею ни малейшего понятия. Возьмите и позвоните ей. У вас полно денег налогоплательщиков, так возьмите и позвоните.

— Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку, Пайн. Что-то ты стал много острить.

— Ну, хочется иногда какого-то разнообразия в жизни, знаете?

— Не знаю. Другими словами, Пайн, Ла-Скала проживал в этом городе один, да? Вы никого не знаете из тех, кто бы мог его убить?

— Нет. Зачем им это надо? Он никому не мешал.

— А все его родственники живут в Калифорнии, правильно?

— Верно.

— Значит, плакать о нем здесь некому, — сказал Уиллис.

— Хочу вам по секрету, как полицейскому, сказать, — ответил Пайн. — Что если бы все его родственники жили здесь — они бы все равно по нему плакать не стали.


Пол Блейни служил младшим экспертом судебно-медицинской экспертизы. Он был человеком маленького роста с фиолетовыми глазами и жалкими усиками под носом. По твердому убеждению Блейни, ему, как младшему эксперту, на вскрытие и экспертизу попадали самые жуткие трупы, и он был несказанно удивлен и обрадован, когда ему досталось тело Эйлин Гленнон. Труп девушки не был расчленен, признаков немотивированного насилия на теле не было, колотых ран не было, огнестрельных ран не было, череп был цел. Блейни был убежден, что тот, кто распределял трупы на экспертизу, ошибся и отправил ему такой хороший труп случайно, но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят, и он принялся за работу без промедления, немного опасаясь, по правде сказать, только одного — что они передумают и пригонят ему на экспертизу другой труп прежде чем он успеет закончить с этим.

Он позвонил в дежурную комнату 87-го полицейского участка во вторник в половине второго дня в полной готовности доложить о результатах вскрытия и экспертизы любому, кто вел это дело. На звонок ответил Стив Карелла. Он уже много раз общался с Блейни, и Блейни был доволен тем, что именно Карелла, а никто либо другой из 87-го участка, снял трубку. Карелла был человеком, который хорошо понимал проблемы судебно-медицинской экспертизы. С Кареллой можно было разговаривать.

Джентльмены обменялись любезными приветствиями, и далее Блейни сказал:

— Я по поводу этой юной девушки, которую нам прислали. Как мне дали понять, ее тело было обнаружено в Маджесте, но этот случай каким-то образом связан с делом, которое расследуете вы, поэтому мне было сказано доложить обо всем вам. Отпечатанный текст экспертизы я пошлю вам чуть позже, но мне кажется, Карелла, что вы хотели бы получить интересующие вас сведения безотлагательно.

— Да. Я рад, что вы позвонили.

— Ее зовут, если не ошибаюсь, Эйлин Гленнон, так? — спросил Блейни.

— Да. Верно.

— Я просто хотел удостовериться, что мы будем разговаривать об одном и том же лице.

— Да. Конечно, — сказал Карелла.

— Это интересный случай, знаете ли, — сказал Блейни. — У нее на теле нет ни одного повреждения. Она потеряла много крови, но никаких видимых внешних ран не обнаружено. По моему мнению, она была мертва уже довольно давно. Я считаю, что смерть наступила где-то вечером или ночью в воскресенье. А где обнаружили ее тело, если точнее?

— В небольшом парке.

— Труп был спрятан?

— Не совсем. Но в парке бывает не так много людей.

— Ну, тогда это, возможно, все объясняет. В любом случае, я установил, что она пролежала неподвижно с ночи воскресенья до тех самых пор, пока ее ни обнаружили, если вам это поможет.

— Может быть, и поможет, — сказал Карелла. — Как она умерла?

— Ну, да. Вот, именно это и представляет интерес в данном случае. Она проживала в Маджесте?

— Нет. Она жила со своей матерью в Айсоле.

— Ну, в этом тоже есть свой смысл. Но тогда я не могу понять, почему она хотя бы не попыталась добраться до дома. Конечно, учитывая те обстоятельства, которые были обнаружены мной, она, вероятно, почувствовала некоторые болезненные симптомы, которые привели ее в замешательство. Особенно после всего того, что ей пришлось пережить.

— Что за симптомы, Блейни?

— Озноб, повышение температуры, возможно, тошнота и рвота, потом — слабость и обморок, и наконец, — помрачение сознания и впадение в беспамятство.

— Понятно, — сказал Карелла.

— Вскрытие показало легкое растяжение шейки матки, мягкость стенок нижней части живота, выделения внешней кости и метки, оставленные тенаклем.

— Понятно, — сказал Карелла, ничего не поняв.

— Короче — сепсис… инфекционное заражение, — пояснил Блейни. — И поначалу я так и подумал, что это является причиной смерти, но это было не так. Хотя, конечно, связь с тем, что ее в действительности убило, — прямая.

— И что ее, в конце концов, убило, — спросил Карелла, стараясь удержать самообладание.

— Потеря крови. Кровотечение.

— Но вы же сказали, что на теле не было никаких ран.

— Если быть точным, то я сказал «видимых внешних ран не обнаружено». Но само собой, ключом к разгадке послужил тенакль, который оставил маленькие ранки.

— А что такое ранки от тенакля? — спросил Карелла.

— Тенакль — есть производное от латинского tenaculum, пояснил Блейни. — Тенакль представляет собой хирургический инструмент в виде маленького заостренного крючка с ручкой. Мы, медики, используем его для извлечения мелких частиц тела во время операции или при вскрытии.

Карелла вдруг вспомнил, что часто не любил разговаривать с Блейни. Он попытался придать разговору более ясный ход и поскорее получить необходимые факты без неприятных лишних подробностей.

— Ну, и где же вы обнаружили эти ранки от тенакля? — спросил он, подводя собеседника к сути дела.

— На шейке матки, — пояснил Блейни. — У девушки открылось сильное кровотечение из канала матки. Я также обнаружил кусочки пла…

— От чего она умерла, Блейни? — в нетерпении спросил Карелла.

— Я к этому и веду. Я же говорю вам, что я обнаружил кусочки пла…

— Как она умерла?

— Она умерла от маточного кровотечения… осложненного сепсисом.

— Я не понимаю. Что вызвало это кровотечение?

— Карелла, я же пытаюсь вам это объяснить. Я ведь еще обнаружил кусочки ткани плаценты в шейке матки.

— Плаценты…

— По моему мнению, операцию провели либо в субботу, либо в воскресенье. И девушка, видимо, бродила и бродила до тех пор, пока…

— Какая операция? О чем ты говоришь, Блейни?

— Я говорю об аборте, — скучным голосом объявил Блейни. — Бедняжка перенесла операцию аборта в эти выходные. Вы хотели узнать, что ее убило? Вот это ее и убило!

Кому-то придется рассказать Клингу о том, к каким выводам пришли детективы участка к концу рабочего дня во вторник. Кто-то должен будет рассказать Клингу, но сейчас Клинг был на похоронах. Поэтому вместо пустых обсуждений, вместо обрушивания на голову бедного парня разных гипотез, вместо речей о том, что «вот, наконец, и открылся один из потайных чуланчиков, о которых мы тебя предупреждали, когда говорили, что во время расследования убийства все тайное становится явным», вместо всего остального, что они узнали о Клэр и чему Берт никогда не поверит, они решили воспользоваться временем, чтобы копнуть это дело поглубже. С этой целью Карелла и Мейер отправились снова к матери девочки миссис Гленнон, оставив пока Клинга в покое.

Бабье лето выглядело как-то не к месту на кладбище.

О, да! У этой хитрой бабы есть свое очарование! Деревья, выстроившиеся вдоль дорожки к погосту, были наряжены в ослепительно кричащие цвета и блистали великолепием: красные, оранжевые, темно-желтые, коричневые и масса других невообразимых оттенков, которые смешались, как на палитре художника эпохи Возрождения. Наверху листочки под жарким солнцем танцевали и перешептывались с нежным октябрьским ветерком. В это время внизу, под стволами и сучьями, за безликим черным гробом следовала скорбная процессия людей с опущенными головами. Их ноги медленно ступали по опавшим листьям, и этот звук тоже напоминал тихое перешептывание.

Яма в земле напоминала открытую рану.

В воздухе носился приятный аромат свежевскопанной земли. Слегка влажные бурые комки лежали на зеленой траве. Могила была длинная и глубокая. Гроб поддерживался над могилой брезентовыми лямками при помощи особого механизма, который через несколько минут плавно опустит его вглубь могилы.

Небо над кладбищем было необыкновенно голубым.

На фоне безбрежного простора неба и броских красок осенних деревьев в неловких позах стояли тени скорбящих. Они стояли с поникшими головами. Гроб вот-вот должен был отправиться в сырую землю.

Он посмотрел, как блестит черный лак гроба, потом перевел взгляд на человека, который ожидал команды, чтобы опустить гроб. Все вокруг вдруг заблестело разными красками — его глаза наполнились слезами. Кто-то коснулся его руки. Он обернулся и сквозь дымку слез увидел отца Клэр Ральфа Таунсенда. Тот еще крепче пожал его руку. Он кивнул в ответ и попытался вслушаться в слова священника.

— …и прежде всего, — говорил священник, — уходит она к Господу нашему такой же, какой и пришла в мир сей по воле его: с открытым сердцем и чистой душой, честной и бесстрашной пред Его безграничным милосердием. Мир праху твоему, Клэр Таунсенд, покойся с миром.

— Аминь, — сказали хором все собравшиеся.

Глава 12

Миссис Гленнон была сыта по горло общением с копами. Она решила, что ей его хватит до конца дней. Она больше никогда не хотела видеть ни одного полицейского. Она опознала свою дочь в морге, прежде чем труп отправили на вскрытие, и затем вернулась домой. Там она облачилась в свой старый вдовий наряд, который хранила долгие годы со времени смерти ее мужа. И вот на ее беду снова приехали эти копы — Стив Карелла и Мейер Мейер. Мейер, подобно несгибаемому сыщику — персонажу детективного сериала, успешно выплыл из мрака кромешной тьмы и снова был в седле. Его суровое лицо было усеяно полосками пластыря, закрывающим синяки, ссадины и ушибы. Миссис Гленнон встретила их вопросы гробовым молчанием — она неподвижно сидела на жестком кухонном стуле, стиснув пальцы рук на коленях.

— Ваша дочь сделала аборт, вам об этом известно, миссис Гленнон?

Мочание.

— Кто ей делал аборт, миссис Гленнон?

Молчание.

— Кто бы он ни был, он убил ее, вы понимаете это?

Молчание.

— Почему после аборта она не вернулась домой?

— Почему вместо этого она бродила по улицам?

— Врач, делавший аборт, живет в Маджесте? Поэтому ваша дочь оказалась там?

— Или вы ее выгнали из дому, когда узнали, что она беременна?

Молчание.

— Хорошо, миссис Гленнон, давайте начнем все с начала. Вы знали, что она беременна?

Молчание.

— Каков был срок ее беременности?

Молчание.

— Черт возьми, ваша дочь умерла, вы это понимаете?

— Понимаю, — сказала миссис Гленнон.

— Вы знаете, куда она направилась из дома в субботу?

Молчание.

— Вы знали, что она собирается сделать аборт?

Молчание.

— Миссис Гленнон, — сказал Карелла, — у нас создается впечатление, что вам все было известно. Мы предполагаем, что вы заранее знали, что ваша дочь собирается сделать аборт, и в таком случае мы вынуждены задержать вас как сообщницу виновную в недонесении о готовящемся преступлении. Поэтому одевайтесь и, как говорится, пройдемте с нами.

— Она не могла иметь этого ребенка, — сказала миссис Гленнон.

— Почему не могла?

Молчание.

— Ладно, собирайтесь. Поехали в участок.

— Я не преступница, — заявила миссис Гленнон.

— Может быть, вы и не преступница, — отозвался Карелла, — но принуждение к аборту является преступлением. Вы знаете, сколько молоденьких девушек умирает ежегодно в этом городе от подпольных абортов? Вот, видите, в этом году эта беда настигла и вас.

— Я не преступница.

— Подпольный аборт наказывается тюремным заключением сроком на четыре года, миссис Гленнон. Женщина, которая сознательно идет на аборт, может получить такой же срок. Но если мать или ребенок после операции живет некоторое время, а потом умирает, то это преступление уже квалифицируется как убийство первой степени. И вот тогда тот, будь он друг или родственник, кто уговорил или направил женщину на аборт, считается соучастником преступления, если есть доказательства, что цель визита женщины к врачу была ему известна. Другими словами, соучастник является таким же преступником, как и непосредственный исполнитель. Ну, и как вам все это нравится, миссис Гленнон?

— Я никуда ее не водила. В субботу я все время была дома, лежала в кровати.

— Тогда кто отвел ее, миссис Гленнон?

Молчание.

— Это была Клэр Таунсенд?

— Нет. Эйлин пошла одна. Клэр не имела к этому никакого отношения.

— Это неправда, миссис Гленнон. Клэр сняла комнату на Первой Южной Улице и воспользовалась для этого именем Эйлин. Мы считаем, что комната предназначалась для того, чтобы Эйлин могла оправиться после операции. Разве не так, миссис Гленнон?

— О комнате я ничего не знаю.

— Глупости! Мы же нашли этот адрес вот на этой доске, прямо здесь на этой кухне! И в записке ясно говорилось, что Эйлин должна была встретиться с Клэр в субботу. В котором часу они договорились встретиться, миссис Гленнон?

— Я об этом ничего не знаю.

— Зачем надо было снимать для Эйлин меблированную комнату? Почему она не могла вернуться обратно в свой дом? Почему ей нельзя было этого сделать?

— Я ничего об этом не знаю.

— Это Клэр договаривалась об аборте?

Молчание.

— Она умерла, миссис Гленнон. Ей уже ничем не навредишь.

— Она была хорошая девушка, — сказала миссис Гленнон.

— Вы кого имеете в виду: Клэр или вашу дочь?

Молчание.

— Миссис Гленнон, вы думаете, мне доставляет большое удовольствие разговаривать здесь с вами об абортах? — мягко спросил Карелла.

Миссис Гленнон подняла на него глаза, но продолжала упорно молчать.

— Вы, наверное, думаете, что мне хочется обсуждать здесь вопрос беременности вашей дочери, да? Неужели вы думаете, что мне нравится копаться в интимной жизни вашей дочери и умалять ее человеческое достоинство? — Он устало покачал головой. — Но какой-то мужчина убил ее, миссис Гленнон. Зарезал, как режут свиней на бойне. И неужели вы не поможете нам найти его?

— А вам мало? Вы хотите новых убийств? — Вдруг резко парировала миссис Гленнон.

— О чем вы?

— Вы хотите, чтобы еще кто-то погиб?

— Что вы имеете в виду?

— Вы же видели моего сына. — Она кивнула головой и снова замолчала.

— А что с ним такое?

— Вы же видите, что он сделал с вашим другом, который здесь сидит, да? И сделал он это только потому, что он допрашивал меня. А как вы думаете, что он сделает, если узнает, что Эйлин была… была…

— За кого вы боитесь, миссис Гленнон?

— За своего сына. Он убьет его.

— Кого он убьет?

— Отца… отца ребенка.

— А кто он? Назовите его.

— Нет, — она отрицательно покачала головой.

— Миссис Гленнон, мы — полицейские, это наша работа, сердито сказал Мейер. — Мы не собираемся рассказывать вашему сыну…

— Знаю я длинные языки в нашем районе, — мудро подметила миссис Гленнон. — Слухи распространяются мигом, как в маленьком городке. То, что известно полиции, — известно всему городу. И вот тогда мой сын найдет этого человека и убьет его. Нет, не скажу. — Она снова отрицательно покачала головой. — Хотите — забирайте меня в тюрьму, хотите — арестуйте как сообщ… черт… ну, в общем, все равно, как вы это называете. Давайте, действуйте. Расскажите всем, что я убила собственную дочь, потому что хотела помочь ей. Давайте. Но еще один грех на свою душу я не возьму и кровью свои руки больше не замараю. Нет, с меня хватит.

— А Клэр обо всем знала?

— Я не знаю, что знала Клэр.

— Но это она договорилась, чтобы вашей дочери…

— Я не знаю, что она сделала.

— А этот парень не собирался жениться на вашей дочери, миссис Гленнон? — спросил Мейер.

Молчание.

— Я бы хотел задать вам еще один вопрос, — сказал Карелла, — и я надеюсь, что вы ответите на него. Я бы хотел выяснить, миссис Гленнон, то, что не дает мне покоя. И мне не хочется об этом не только говорить, но даже и думать. Но я точно знаю, что у вас есть ответ на этот вопрос, и я хочу получить его.

Молчание.

— Кто делал операцию?

Молчание.

— Кто это?

Молчание.

Но затем в тишине неожиданно прозвучало:

— Доктор Мэдисон из Маджесты.

— Спасибо, миссис Гленнон, — тихо сказал Карелла.


Они сели в машину и отправились в Маджесту. На их пути лежал длинный мост с простым названием «Маджеста-бридж», который объединял две части города. Мост был стар, как само время, и черен, как сажа. Приземистый и мрачный, он явно проигрывал в сравнении своим модным и элегантным «соперникам». Дорога была неблизкая, и у Кареллы с Мейером нашлось время обсудить новые обстоятельства дела.

— То, что у меня пока не укладывается в голове, так это участие во всем этом деле Клэр, — сказал Карелла.

— У меня тоже. Все это на нее как-то не похоже, Стив.

— Но ведь, черт побери, это она сняла эту комнату.

— Да.

— И она договорилась встретиться с Эйлин, так что, видимо, ей было известно, что Эйлин собиралась сделать аборт.

— Это верно, — сказал Мейер. — Но в этом заложено коренное противоречие. Ведь, она же была социальным работником… и хорошим работником. Она знала, что принуждение к аборту уголовно наказуемо. Она также должна была знать, что если она будет иметь какое-либо отношение к этому делу, то может быть привлечена к ответственности как сообщница. Даже если она ничего не знала о таких делах, как социальный работник, то должна была знать, как девушка полицейского. — Мейер сделал паузу. — Хотя интересно, не задавала ли она Берту каких-либо странных вопросов по поводу абортов или чего-то такого?

— Не знаю, но я так полагаю, что рано или поздно нам придется спросить его об этом.

— Что-то мне этого не очень хочется.

— Черт возьми, — выругался Карелла, — большинство социальных работников уговаривают одиноких матерей все-таки родить ребенка, а потом поместить в приют для усыновления бездетными парами. Так почему же Клэр…

— А сынок? — напомнил ему Мейер. — Этот психованный сопляк. Он же будет разыскивать отца ребенка.

— Но у Клэр есть друг в полиции, — парировал Карелла. — Она вполне могла бы подготовить нас к неблагоприятному развитию событий, и мы бы нагнали на молодого Гленнона столько страху, что он не смел бы даже носа высунуть из дома. Так что не понятно мне все это.

— Или, вот еще что, — добавил Мейер, — почему Клэр не попыталась связаться с отцом… и как-то… организовать свадьбу, может быть? Не пойму этого. Просто не хочется верить в то, что она могла быть замешана в такие дела. Просто не верится.

— Будем надеяться, что этот доктор сможет пролить немного света на этот темный вопрос, — Карелла сказал. — Так, что говорит нам наш любимый телефонный справочник?

— Эй Джей Мэдисон, доктор медицины, — сказал Мейер. — Дом 1163, Тридцать седьмая улица, Маджеста.

— Это как раз рядом с тем маленьким парком, где нашли девочку, не так ли?

— Именно.

— Думаешь, что она едва успела отойти от кабинета врача?

— Не знаю.

— Это маловероятно. Она договорилась встретиться с Клэр в Айсоле. Зачем ей было болтаться по Маджесте? И к тому же я сомневаюсь, что она сразу почувствовала себя плохо. Господи, Мейер, ну и каша у меня в голове!

— Просто ты плохой детектив, и все.

— Я знаю. И все-таки у меня полный сумбур в голове.


Тридцать седьмая авеню оказалась тихой и респектабельной улицей, где по бокам стояли особняки из коричневого песчаника с низкими крылечками из белого камня, отгороженные от тротуара изысканными оградками из кованого железа. У приезжего улица создавала впечатление безмятежности и величественного достоинства. Такая улица могла бы вполне находиться где-нибудь в Бостоне или Филадельфии, эдакий тихий уголок спокойствия, спрятанный от разрушительной поступи двадцатого века. Но это только на первый взгляд. На самом деле эта улица приютила такого подпольного знахаря-акушера как Доктор Эй Джей Мэдисон.

Дом номер 1163 был расположен прямо в центре квартала. Этот дом ничем не отличался от окружающих его особняков из бурого песчаника — та же низкая железная ограда и то же низкое крыльцо из светлого камня, ведущее к двери, выкрашенной в бледно-зеленый цвет. На двери красовалась медная прямоугольная табличка, на которой было написано: «Эй Джей Мэдисон, Доктор Медицины». Карелла нажал кнопку звонка. Поскольку это был врачебный кабинет, то входная дверь открылась автоматически. Карелла повернул массивную медную ручку, и он с Мейером вошли в просторную приемную. В углу перед стеной с книгами стоял стол. Другие две стены были оклеены дорогими тканевыми обоями. На одной из них висела гравюра Пикассо, на другой — два Жоржа Брака. На маленьком кофейном столике были разбросаны последние номера журналов «Лайф», «Лук» и «Эллери Куин Мистери Мэгэзин».

— Кажется, никого нет дома, — сказал Карелла.

— Сестра, видимо, помогает ему, — сказал Мейер.

Они стали ждать. Через минуту в длинном коридоре, ведущему к приемной, послышались мягкие приглушенные шаги. Улыбающаяся блондинка вышла им навстречу. На ней был белый халат и белые туфли. Ее волосы были аккуратно заправлены сзади в пучок. У нее было красивое ухоженное лицо, как будто над ним поработал скульптор, — высокие скулы, плавная линия подбородка и проницательные голубые глаза. Ей, видимо, было около сорока, но выглядела она явно моложе своих лет, что подчеркивала приятная приветливая улыбка и живой взгляд ее голубых глаз.

— Что вам угодно, джентльмены? — спросила она.

— Здравствуйте, — сказал Карелла. — Мы бы хотели увидеть доктора Мэдисона.

— Да?

— Он здесь? — спросил Карелла.

Женщина улыбнулась.

— Насколько я помню, вы не записывались на прием сегодня?

— Нет, — сказал Мейер, — не записывались. Доктор здесь?

Женщина снова улыбнулась.

— Да. Доктор здесь.

— Так не могли бы вы сказать ему, что мы ожидаем его?

— А вы не скажете — в чем цель вашего визита?

— Мы из полиции, — прямо заявил Мейер.

— Ах, вот как? — Брови женщины удивленно вздрогнули. Понятно. — Потом она сделала паузу. — А какое… у вас дело?

— Это дело носит личный характер, поэтому обсуждать его мы можем только с самим доктором, извините.

— Извините, но вы и разговариваете с «самим доктором», сказала женщина.

— Что?

— Я и есть доктор Мэдисон.

— Что?

— Да, — она утвердительно кивнула. — Так что вам угодно, джентльмены?

— Я думаю, нам лучше пройти к вам в кабинет, доктор.

— А зачем? Моя сестра ушла на ленч, а следующий посетитель у меня только в два часа. Мы можем прекрасно поговорить и здесь. Нам никто не помешает. Я так полагаю, это не займет много времени?

— Ну, как знать…

— А в чем собственно дело? Недонесение полиции об огнестрельном ранении?

— Дело более серьезное, доктор Мэдисон.

— Ах, вот как?

— Да. Именно, — Карелла набрал полные легкие воздуха. — Доктор Мэдисон, вы проводили подпольную операцию аборта девушке по имени Эйлин Гленнон в прошлую субботу?

Доктор Мэдисон, казалось, слегка удивилась. Ее брови несколько приподнялись, но потом улыбка снова появилась на ее лице.

— Прошу прощения, не поняла, — сказала она.

— Я спросил вас, доктор Мэдисон, вы не проводили подпольную операцию аборта…

— Ах, да, конечно, — ответила доктор Мэдисон. — Подпольные аборты у меня запланированы на субботы. По выходным у меня повышенные ставки за выскабливание маток. Всего вам доброго, джентльмены.

Она уже почти развернулась к ним спиной, когда Карелла сказал:

— Вы постойте, доктор Мэдисон.

— А почему, собственно? — спросила Мэдисон. — Я не обязана выслушивать здесь разные оскорбления! Если вам кажется, что…

— Кажется, вам сейчас придется выслушать еще более обидные слова, — сказал Мейер. — Потому что Эйлин Гленнон умерла.

— Мне, конечно, очень жаль слышать это, но я понятия не имею, кто это такая, и на каком основании вы связываете меня с…

— Ее мать дала нам ваше имя, доктор Мэдисон. Она же не вытащила бумажку с вашим именем из шляпы гадалки, так ведь?

— Я понятия не имею, откуда она взяла это… и почему. Я не знаю никого по имени Эйлин Гленнон, и уж, конечно, никогда в жизни не занималась подпольными абортами. У меня солидная практика и я бы никогда не поставила ее под угрозу из-за…

— Какова ваша медицинская специализация, доктор Мэдисон?

— Я — врач широкого профиля.

— Должно быть не легко вам приходится, а? Я хотел сказать, трудно женщине-врачу зарабатывать на жизнь, да?

— У меня все в порядке, не беспокойтесь. Ваши волнения напрасны. И если вы закончили, то у меня, с вашего позволения, есть другие дела…

— Постойте, доктор Мэдисон. Не надо стараться убежать от нас и спрятаться в той маленькой комнатке, ладно? Избавиться от нас не так просто.

— Что вам от меня надо? — спросила доктор Мэдисон.

— Мы хотим, чтобы вы нам рассказали, что здесь случилось в субботу утром.

— Ничего не случилось. Меня здесь даже не было в субботу утром. По субботам я принимаю, начиная с двух часов дня.

— В котором часу пришла Эйлин Гленнон?

— Я понятия не имею, кто такая Эйлин Гленнон.

— Это та девушка, которую вы оперировали в прошлую субботу, сказал Мейер. — Это та самая девушка, которая умерла от маточного кровотечения здесь недалеко, в маленьком парке, в шести кварталах отсюда. Вот кто это такая, доктор Мэдисон.

— В прошлую субботу я не проводила никаких операций.

— В котором часу она пришла сюда?

— Это — полный абсурд и пустая трата времени. Если ее здесь не было, то я, само собой, так и говорю, что ее не было.

— А вы знали, что она умерла?

— Как я могла это знать, если я не знала даже, что она живет где-то на белом свете. Я уверена, что она была милой маленькой девушкой, но…

— А почему вы назвали ее маленькой, доктор Мэдисон?

— Что?

— Вы только что назвали ее милой маленькой девочкой. Почему?

— Я не знаю. Просто мне так кажется. А что, она не была милой маленькой девочкой?

— Была. Но как вы об этом узнали?

— Как я узнала о чем? — сердито спросила доктор Мэдисон.

— А о том, что девочке было всего шестнадцать лет.

— Я не знала и не знаю. Я никогда не слышала об Эйлин Гленнон, пока вы ни пришли.

— А вы не читали вчерашних газет?

— Нет. У меня редко находится время для того, чтобы читать что-нибудь помимо медицинских журналов.

И когда же вы в последний раз читали газету, доктор Мэдисон?

— Ну, точно не помню, может быть, во вторник, а может быть и в среду. Нет, точно не скажу…

— Значит, вы не знали, что она умерла.

— Нет. Я же уже вам сказала. Ну, теперь все?

— Сколько времени длилась операция, доктор Мэдисон?

— Я не делала никакой операции. Как вы можете доказать, что я действительно сделала ей эту операцию? Вы только что сами сказали мне, что девушка мертва. Поэтому она не может выступить свидетелем, что сделала аборт и…

— Так, значит, она приходила к вам одна?

— Она вообще сюда не приходила. Она умерла, и все точка. Я никогда ее не видела и никогда в жизни о ней не слышала.

— А о Клэр Таунсенд вы слышали? — неожиданно спросил Карелла.

— Что?

Он решил рискнуть. Она только что сама сказала, то не брала в руки газет с середины прошлой недели, когда еще Клэр была жива. Поэтому, просто наугад, чтобы сразу огорошить собеседника, он сблефовал и сказал:

— Но Клэр-то жива. И она рассказала нам, что договаривалась об аборте для Эйлин Гленнон. И договаривалась с вами, доктор Мэдисон. Что теперь на это скажете?

В комнате воцарилась тишина.

— Я думаю, вам лучше поехать с нами в центр и обсудить все в присутствии Клэр, — сказал Мейер.

— Я не думала…

— Вы не думали, что Клэр все нам расскажет, да? Ну, так вот, она рассказала. Что будем теперь делать?

— Я не причастна к смерти этой девушки, — сказала доктор Мэдисон.

— Если нет, то кто же тогда сделал ей аборт?

— Я не причастна к ее смерти!

— Где вы делали операцию?

— Здесь.

— В субботу утром.

— Да.

— В котором часу?

— Она пришла сюда в десять часов.

— И долго вы оперировали?

— Примерно четверть часа.

— Кто вам ассистировал?

— Я не обязана вам все докладывать. Была сестра и анестезиолог. Я не обязана вам давать их имена.

— Анестезиолог? Вроде так не принято?

— Я не мясник! — сердито заявила доктор Мэдисон. — Я сделала ей такую же операцию, какую она могла спокойно сделать у гинеколога в любой больнице города. Я соблюла все правила при проведении подобных операций и работала стерильными медицинскими инструментами.

— Да, интересная штука получается, — сказал Карелла, отчего же тогда у девочки развилась септическая инфекция в дополнение к маточному кровотечению, черт возьми! Чем же вы ее оперировали? Ржавой шляпной булавкой?

— Как вы смеете!? — закричала доктор Мэдисон, и двинулась на Кареллу с поднятыми кулаками и гневным взором в глазах. Атака ее выглядела по-женски беспомощной, и Карелла ухватил ее за запястья и отвел от себя дрожащие от ярости руки.

— Успокойтесь, — сказал он.

— Отпустите меня!

— Успокойтесь.

Она вырвала, наконец, кисти рук из захвата и принялась растирать запястья, поглядывая на Кареллу.

— Девушка получила хорошее медицинское обслуживание, сказала она. — Она находилась под общим наркозом во время расширения и выскабливания.

— И тем не менее, она умерла, — сказал Карелла.

— Это была не моя вина! Я сказала ей после операции немедленно отправляться в постель. Вместо этого она…

— Вместо этого она что?

— Она вернулась!

— Сюда?

— Да. Сюда.

— В котором часу это было?

— В субботу поздно вечером. Она сказала мне, что мисс Таунсенд не встретила ее, как было условлено. И она сказала, что не может идти домой, и умоляла меня оставить ее на ночь. — Доктор Мэдисон покачала головой. — Но я не могла этого сделать и сказала ей идти в больницу. Я дала ей адрес больницы. Они бы ее там приняли. — Доктор Мэдисон снова покачала головой.

— Но она не пошла ни в какую больницу, доктор Мэдисон. Она, видимо, очень боялась. — Он сделал паузу. — Насколько больной она выглядела, когда вернулась сюда поздно в субботу?

Она не выглядела больной, скорее она выглядела растерянной.

— У нее было кровотечение?

— Конечно же, нет! Вы думаете, я отпустила бы ее если… Я же врач!

— Ну, да, — сухо заметил Карелла, — врач, который подрабатывает подпольными абортами.

— Вам когда-нибудь приходилось носить под сердцем нежеланного ребенка? — ровным тоном неторопливо спросила доктор Мэдисон. — А вот мне приходилось.

— И вы считаете это для себя оправданием, да?

— Я пыталась помочь этой маленькой девочке. Я помогала ей найти выход из положения, в которое она попала помимо своей воли.

— Хороший же выход для нее вы нашли, — сказал Мейер.

— Сколько вы взяли за убийство? — спросил Карелла.

— Я не убивала!

— Так сколько?

— Пять… пятьсот долларов.

— А откуда у Эйлин Гленнон пятьсот долларов?

— Я… я не знаю. Мисс Таунсенд передала мне эти деньги.

— Когда вы с Клэр договорились об этом?

— Две… две недели тому назад.

— Как она на вас вышла?

— Один наш общий друг рассказал ей обо мне. Отчего бы вам ни расспросить ее саму? Разве она вам ничего не рассказала?

Карелла пропустил эти вопросы мимо ушей.

— Какой срок беременности был у Эйлин? — спросил он.

— Она была на втором месяце.

— Значит… забеременела она где-то в начале сентября, как ваше мнение?

— Да, полагаю, что так.

— Хорошо, доктор Мэдисон, возьмите ваше пальто. Вы идете с нами.

Доктор Мэдисон вдруг пришла в замешательство.

— А мои… мои пациенты? — спросила она.

— Теперь можете забыть про ваших пациентов, — сказал Мейер.

— Почему? Что я сделала? В чем я виновата? Я просто хотела спасти малышку от бедности и унижения. Это что, преступление?

— Аборты запрещены по закону. И вам это было известно, доктор Мэдисон.

— Это несправедливо!

— Справедливо. Закон есть закон. Не мы их пишем, леди.

— Я же помогала ей! — вскрикнула доктор Мэдисон. — Я лишь пыталась…

— И вы убили ее, — сказал Мейер.

Но в голосе его звучали нотки сомнения, и он надел ей наручники не проронив больше ни слова.

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ 1

Большое Жюри Маджесты настоящим актом предъявляет обвинение находящейся под судом Элис Джин Мэдисон в совершении преступного аборта в нарушение статей 2 и 80 уголовного права штата, который был осуществлен следующим образом:

14 октября Обвиняемая, находясь по адресу: Дом 1163, Тридцать седьмая авеню, Маджеста, — совершила незаконное, умьшленное и сознательное деяние с употреблением некоего медицинского инструмента против Эйлин Гленнон с целью посредством этого инструмента прервать беременность вышеуказанной Эйлин Гленнон, что послужило причиной смерти вышеназванной Эйлин Гленнон и смерти ребенка, которым последняя была беременна.

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ 2

Большое Жюри Маджесты настоящим актом предъявляет обвинение находящейся под судом в совершении убийства первой степени, выразившееся в том, что обвиняемая совершила незаконное, умышленное и сознательное деяние с употреблением некоего медицинского инструмента против Эйлин Гленнон с целью посредством этого инструмента прервать беременноств вышеуказанной Эйлин Гленнон, что послужило причиной смерти вышеназванной Эйлин Гленнон и смерти ребенка, которым последняя была беременна. Смерть наступила 15 октября.

Артур Паркинсон,
Окружной Прокурор

Глава 13

Среда. Восемнадцатое октября.

Бабье лето отступает из города. В дежурке прохладно, несмотря на то, что термостаты включены, и в радиаторах слышится легкое постукивание, привычное для начала отопительного сезона.

Осень нагрянула неожиданно и, казалось, без всякого предупреждения. Полицейские грелись, обхватив ладонями горячие кружки с кофе.

В дежурке холодно.

— Берт, у нас к тебе есть вопросы.

— Какие вопросы?

— Вопросы относительно Клэр.

Зазвонил телефон.

— Восемьдесят седьмой полицейский участок, детектив Карелла слушает. Да, конечно, сэр. Нет, весьма сожалею, но мы пока их не обнаружили. Прилагаем все усилия — проводим проверку всех ломбардов, мистер Мендел. Да, сэр, конечно, будем держать вас в курсе. До свидания, спасибо, что позвонили.

Со стороны вся эта сцена выглядела крайне нелепой. Берт Клинг находился за своим столом. Карелла закончил телефонный разговор, повесил трубку, встал и подошел к столу Берта. Мейер сидел к Берту боком, наклонясь вниз и облокотившись о колено. Клинг сидел с мрачным изможденным лицом в ожидании новых неприятностей и был похож на измученного подозреваемого, которого обрабатывают двое закаленных в боях с преступностью полицейских.

— Что ты хочешь узнать? — спросил он.

— В ваших разговорах она никогда не упоминала имя Эйлин Гленнон?

Клинг отрицательно покачал головой.

— Берт, пожалуйста, напрягись и вспомни хорошенько. Это могло произойти где-то в сентябре, когда миссис Гленнон находилась в больнице. Клэр не говорила тебе, что она встречалась с дочерью миссис Гленнон?

— Нет. Я бы вспомнил об этом в ту же секунду, как только имя миссис Гленнон стала фигурировать в деле. Нет, Стив. Она никогда не упоминала имени этой девочки.

— Тогда припомни, упоминала ли она любое женское имя? Я хочу сказать, не высказывала ли она свое беспокойство по поводу какой-нибудь своей пациентки?

— Нет. — Клинг снова отрицательно покачал головой. — Нет, этого я не припомню, Стив.

— А о чем вы разговаривали? — спросил Мейер.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, когда вы были вместе.

Клинг прекрасно знал этот полицейский прием, потому что сам им частенько пользовался. Мейер просто пытался запустить мыслительный и разговорный процесс в надежде, что само обсуждение выведет их на нужные воспоминания. Сознавая всю необходимость этого разговора, Клинг, тем не менее, чувствовал какую-то ноющую боль в сердце — ему очень не хотелось говорить с кем-то о Клэр. Ему вовсе не хотелось произносить вслух вещи, которые они с Клэр шептали друг другу наедине.

— Ну, вспомни, пожалуйста? — мягко попросил Мейер.

— Ну, мы… мы разговаривали о многом.

— А о чем, например?

— Ну… у нее болел зуб. Это было… должно быть в начале сентября.

— Ну, давай, продолжай, Берт, — подбодрил его Карелла.

— И она… она ходила к зубному врачу. Я помню, как… как ей не хотелось идти. И она… она пришла на свидание с онемелым ртом от новокаина. И она попросила в шутку ее ударить. Она… она сказала: «Ну, давай, силач! Ударь! Держу пари я ничего не почувствую». Вот так она пошутила тогда. Ну… мы подшучивали иногда друг над другом. Ну, и шутки были немного связаны с моей работой…

— А о своей учебе, Берт, она с тобой говорила?

— Да, конечно, — сказал Клинг. — У нее были небольшие проблемы с одним из преподавателей. Но это вовсе не то, что вы подумали, — сразу подстраховался Клинг, — там не было ничего серьезного. У этого учителя были свои определенные идеи относительно функций и задач социального работника, с которыми Клэр не соглашалась.

— Какие идеи, Берт?

— Сейчас мне уже трудно вспомнить. Но знаете, как это бывает во время урока. Все начинают высказывать собственные идеи.

— Но Клэр отличалась от всех тем, что она совмещала учебу с работой по будущей специальности.

— Да. Правда, так делали большинство студентов в их группе. Она, знаете, использовала опыт работы для написания диплома, она собиралась защищаться на звание магистра.

— И часто она говорила об этом?

— Довольно часто. Знаете, эта социальная работа была очень важной для нее. — Он ненадолго замолчал. — Ну, вам, наверное, трудно себе представить насколько это было важно для нее. И единственной причиной, почему мы… мы были еще не женаты, было то… ну, вы знаете, что она сначала хотела завершить свое образование.

— Какие места в городе вы посещали, Берт? Были у вас свои любимые места, может быть?

— Да, нет, мы в разные места ходили. Кино, иногда театр, танцы. Она любила танцевать. Она очень хорошо танцевала.

В дежурке вдруг опять повисло тягостное молчание.

— Она очень… — начал и снова остановился Клинг.

Снова молчание.

— Берт, а ты не помнишь какие-нибудь из ее идей по улучшению социальной работы? Неужели она не обсуждала их с тобой?

— Обсуждала, но не часто. Обычно только если это как-то соприкасалось с моей полицейской работой, понимаете, о чем я?

— Нет.

— Ну, ее несколько смущала наша приверженность букве закона. Здесь ей казалось, что мы не дорабатываем. Как, например, с уличными бандами. Она считала, что мы неправильно боремся с этим злом.

— Как это, Берт?

— Ну, она считала, что мы заинтересованы только в борьбе с преступностью. Парень подстрелит кого-нибудь, а нам вроде как и наплевать, что у него папочка алкоголик. Вот здесь на помощь должны приходить социальные работники. Она считала, что полицейские и социальные работники должны работать сообща. Ну, мы с ней часто шутили по этому поводу. Ну, друг над другом, я хотел сказать. — Он замолчал. — Я пробовал рассказывать ей о социальной работе проводимой с подростками в уличных бандах, но она уже все знала про это. Она говорила, что необходим более тесный, т. е. живой контакт с людьми.

— Она много работала с подростками?

— Только с теми, которые относились к семьям ее пациентов. У многих ее пациентов, знаете ли, были семьи. И она, естественно, вовлекалась в работу с детьми и подростками.

— Она никогда не рассказывала тебе о меблированной комнате на Первой Южной Улице?

— Нет, — настороженно произнес он. — Какая меблированная комната? В чем дело?

— Мы полагаем, нет, мы точно знаем, что она сняла там комнату.

— Зачем?

— Чтобы привести туда Эйлин Гленнон.

— Зачем?

— Потому что Эйлин Гленнон сделала аборт.

— А какое Клэр имеет отношение…

— Потому что Клэр сама и договаривалась о нем.

— Нет, не может быть, — моментально отреагировал Клинг и покачал головой, — вы ошиблись.

— Мы все проверили, Берт.

— Этого не может быть. Клэр никогда бы… нет, это невозможно. Она слишком хорошо знала закон. Нет. Она всегда задавала мне вопросы по судам и праву. Нет, вы ошиблись. Она бы не стала иметь ничего общего с такими вещами.

— Когда она интересовалась правовыми вопросами… она никогда не спрашивала об абортах?

— Нет. А зачем ей было спрашивать…? — Берт вдруг остановился, и лицо его приняло удивленный вид. И как бы отбрасывая неугодную мысль, он несколько раз потряс головой.

— Что такое, Берт?

Он снова покачал головой.

— Значит, она спрашивала об абортах?

Клинг утвердительно качнул головой.

— Когда это было?

— Как-то в прошлом месяце. Сначала я подумал… я подумал, что она…

— Продолжай, Берт.

— Я подумал, ну, что она… ну, того… сама… для себя спрашивает… но оказалось… она хотела узнать о проведении легальных… ну, разрешенных законом абортах.

— Она так и спросила? Она спросила тебя, в каких случаях аборт считается законным?

— Да. Я сказал ей, что только в том случае, если жизни матери или ребенка угрожает опасность. Ну, вы знаете, статья 80 — «если только это необходимо для сохранения жизни матери или…»

— Да, понятно, продолжай.

— Это, собственно, все.

— Ты ничего не забыл?

— А-а, вот еще что, она задала мне один очень специфический вопрос… сейчас… подождите немого.

Они ждали. Клинг наморщил лоб и провел ладонью по лицу.

— Да, вспомнил, — сказал он.

— Какой вопрос?

— Она спросила, если жертва изнасилования… ну, девушка забеременеет в результате изнасилования… и она спросила меня, будет ли аборт в таком случае считаться законным.

— Вот оно! — вскричал Мейер. — Вот откуда эта чертова скрытность! Теперь ясно. Отсюда меблированная комната и поэтому Эйлин не могла вернуться домой. Если бы ее братец узнал, что ее изнасиловали…

— Стойте, стойте, — сказал Клинг. — Я ничего не понимаю.

— Что ты сказал Клэр?

— Я ей сказал, что я точно не знаю. Я ей сказал, что с моральной точки зрения аборт в этих обстоятельствах, должно быть, оправдан, но точно я не знаю.

— А она что тебе ответила?

— Она просила меня уточнить это для нее. Она сказала, что ей надо это знать.

— И ты уточнил?

— На следующий день я позвонил в прокуратуру. Они сказали, что аборт признается легальным только в том случае, если жизни матери или ребенка угрожает опасность. И точка. Остальные случаи принудительного прерывания беременности считаются противозаконным деянием.

— Ты рассказал об этом Клэр?

— Да.

— И что она сказала?

— Она как с цепи сорвалась! Говорила, что ей казалось, будто закон должен защищать невинных жертв и не причинять им еще больше горя и страданий. Ну, я пробовал успокоить ее… ты же знаешь, я говорил… «не я пишу законы!» Казалось, что в ее глазах я был основным виновником и отдувался за все наше правосудие. Я спросил ее, отчего она так волнуется и переживает, а она ответила что-то там о лицемерии пуританской морали, и что эта мораль и есть самая безнравственная вещь на свете… что-то в этом роде. Она сказала, что любую девушку можно окончательно погубить, если к тому, что она стала жертвой преступления, добавится еще и то, что она станет жертвой закона.

— А потом она возвращалась к этой теме?

— Нет.

— А она не спрашивала, не знаешь ли ты каких-нибудь акушеров или гинекологов?

— Нет, — задумчиво произнес Клинг. — Из того, что я понял…

— Он снова задумался. — Значит, вы думаете, что Эйлин Гленнон изнасиловали?

— Да. Это наше предположение, — сказал Мейер. — И по всей вероятности это произошло, когда ее мать лежала в больнице.

— И вы думаете, что Клэр обо всем этом знала… знала об этой беременности… и договорилась об аборте для нее?

— Да. Мы в этом уверены, Берт, — сказал Карелла и замолчал.

— Она даже заплатила за него.

Клинг кивнул.

— Я думаю… проверить ее банковский счет для нас труда не составит.

— Мы вчера уже проверили. Первого октября она сняла со счета пятьсот долларов.

— Понятно. Ну, тогда… тогда мне кажется… ну, значит… ваша правда.

Карелла кивнул.

— Мне очень жаль, Берт.

— Но, вы знаете, если она и поступила так, то только потому, что девочка была изнасилована. Я хотел сказать… она… она бы никогда в другом случае не пошла бы против закона. Вы же понимаете это, ведь так?

Карелла снова кивнул.

— На ее месте, возможно, я поступил бы так же, — сказал он. Он не знал, сказал он правду или солгал, но он все равно произнес эти слова.

— Она ведь только хотела защитить девочку, — сказал Клинг. — Если… если посмотреть на эту ситуацию другими глазами то… она… она фактически пыталась спасти жизнь девочки, а в уголовном праве так и сказано — «для спасения жизни…»

— Но в то же время этим она покрывала от наказания того парня, который изнасиловал Эйлин, — сказал Мейер. — Ему что, это так и сойдет с рук, Стив? С какой стати этот подонок должен спать спокойно…

— А может быть, он вовсе не спит спокойно, — сказал Карелла.

— Может быть, поэтому он и принял свои меры, чтобы спать спокойно. И начал он, возможно, с того, что позаботился о том человеке, кто мог что-то знать об изнасиловании, но сам лично не был причастен к нему.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу сказать, что Эйлин и ее мать не посмели бы рассказать об этом изнасиловании из-за боязни, что потом может натворить этот Гленнон-младший. Но насчет Клэр Таунсенд у него не было подобной уверенности. И он тогда мог последовать за ней в тот магазин и…

— А ее мать знает, кто насильник? — спросил Клинг.

— Да, мы думаем, что знает.

Клинг сдержанно кивнул. В его глазах и голосе не было ничего особенного, когда он сказал:

— Ничего. Мне она скажет.

Его слова прозвучали как обещание.


Этот человек жил этажом выше прямо над квартирой Гленнонов.

Клинг вышел от миссис Гленнон и стал подниматься по ступенькам. Миссис Гленнон осталась в дверях и следила за Клингом, прижав ладонь ко рту. Трудно было сказать, о чем она думала в тот момент. Может быть, она думала, почему это некоторым людям так не везет в жизни.

Клинг постучал в дверь квартиры 4А и стал ждать.

Изнутри квартиры раздался голос: «Одну минуточку!»

Клинг ждал.

Дверь приоткрылась, брякнула и натянулась цепочка. Из щели выглянуло мужское лицо.

— Да? — сказал мужчина.

— Полиция, — равнодушно объявил Клинг. Он раскрыл свой бумажник и показал мужчине полицейский жетон.

— В чем дело?

— Вы — Арнольд Холстед.

— Ну, да.

— Откройте дверь, мистер Холстед.

— Что? А в чем дело? Зачем…?

— Откройте дверь, пока я не вышиб ее! — громко приказал Клинг.

— Хорошо, хорошо, минуточку. — Холстед завозился с цепочкой. Как только он снял ее, Клинг толчком распахнул дверь и вошел в квартиру.

— Вы одни дома, мистер Холстед?

— Да.

— Насколько мне известно, у вас есть жена и трое детей, мистер Холстед. Это так?

В голосе Клинга звучала явная угроза, и Холстед, маленький щуплый человечек в темных брюках и майке, инстинктивно попятился назад.

— Д… да, — сказал он. — Это правда.

— Где они?

— Дети сейчас… в школе.

— А где ваша жена?

— Она на работе.

— А что же вы, мистер Холстед? Отчего вы не на работе?

— Я… я… временно безработный.

— И как долго вы уже «временно безработный»? — В голосе Клинга слышались острые язвительные нотки. Он отрезал слова как острым кинжалом.

— С… с… с этого лета.

— А если поточнее?

— С августа.

— А чем вы занимались в сентябре, мистер Холстед?

- Я… я…

— Помимо того, что изнасиловали Эйлин Гленнон?

— Ш-ш… что? — Звук голоса Холстеда, казалось, потерялся где-то в его горле. Его лицо вытянулось и побелело. Он сделал еще один шаг назад, но Клинг шагнул вперед и подступил к нему еще ближе.

— Наденьте рубашку. Вы идете со мной.

— Я… я… я… ничего не сделал. Вы ошибаетесь.

— Ты ничего не сделал!? — вскричал Клинг. — Ах, ты — сукин сын! Ты ничего не сделал!? Ты спустился вниз и изнасиловал шестнадцатилетнюю девочку! Ты ничего не сделал!? Это называется «ничего не сделал»?

— Тсс… тсс… тише… соседи услышат, — промолвил Холстед.

— Ах, твои соседи услышат! — заорал Клинг. — И у тебя еще хватает наглости…

Холстед попятился на кухню, руки его дрожали от испуга. Клинг наседал на него.

— Я… я… я… это все она придумала, — быстро забормотал Холстед. — Это все она… она… она сама хотела, а я… нет… не хотел… это она…

— Ах, ты лживый грязный подонок, — сказал Клинг и залепил Холстеду увесистую пощечину.

Холстед издал испуганный писк, потом жалобно застонал, дрожа всем телом.

— Не бейте меня, — он прикрыл лицо ладонями.

— Ты изнасиловал девочку, да? — спросил Клинг.

Все еще пряча лицо в ладонях, он утвердительно качнул головой.

— Зачем ты это сделал?

— Я… я… не знаю. Ее… ее мать, миссис Гленнон, видите ли, была в больнице. А она… она, миссис Гленнон, очень дружит с моей женой. Они вместе ходят в церковь… читают девятидневные молитвы… они.

Клинг терпеливо ждал, пальцы его постепенно сжимались в кулаки. Он готовился задать главный вопрос, а потом собирался здесь же на кухне превратить этого насильника и убийцу в кровавый винегрет.

— И когда ее забрали… в больницу, моя жена помогала… готовить еду для детей… для Терри и… и Эйлин, и…

— Продолжай!

— И я спускался к ним и приносил еду… когда… когда моя жена уходила на работу.

Медленно Холстед убрал руки от лица, но глаз не поднимал, боясь встретиться с взглядом Клинга. Вместо этого он виновато вперил глаза в изношенный и грязный линолеумный пол, сознавая, что он натворил. Он все еще продолжал дрожать всем телом — маленький тщедушный человечек в майке.

— Была суббота, — сказал он. — Я видел, как ушел Терри. Я смотрел в окно и увидел, как он ушел. Моя жена была на работе. Она вышивает бисером. Она очень искусный мастер. Ну, значит, была суббота. Помню, здесь в квартире было очень жарко. Вы ведь помните, как жарко было в начале сентября?

Клинг оставил вопрос без ответа, но Холстед, по всей видимости, ничего другого и не ожидал. Сейчас, казалось, он даже не замечал присутствия Клинга. Он нашел себе собеседника, и это был протертый линолеум на полу. Он не отрывал глаз от пола.

— Я помню, что было очень жарко. Моя жена приготовила сэндвичи для детей, и я должен был их отнести. А я знал, что Терри уже ушел, понимаете. Я бы все равно отнес эти сэндвичи, понимаете, но я знал, что Терри дома нет. Я признаю, что знал тогда, что Терри ушел.

Он замолчал и продолжал долго смотреть в пол.

— Когда я спустился, я постучал. Никто не ответил. Я… я… подтолкнул дверь, она оказалась открытой… и я… вошел. Она… Эйлин была еще в кровати… она спала. Было уже двенадцать часов… а она… она все еще спала. Одеяло… простыня… сползла вниз… и я… я увидел ее. Она спала, и я был рядом. Я уже не помню, как все случилось. Кажется, я поставил поднос с сэндвичами и лег в постель рядом с ней, а когда она попыталась закричать, я прикрыл ей рот рукой и… я… я… сделал это.

Он снова спрятал лицо в ладонях.

— Это сделал я, — сказал он. — Это сделал я, это сделал я.

— Нечего сказать — хорош ты, мистер Холстед, — злобно процедил сквозь зубы Клинг.

— Просто… так получилось.

— Просто так дети не получаются.

— Что? Какие дети?

— А ты не знал, что Эйлин забеременела?

— Забе… о чем вы говорите? Кто? Что вы хотите…? Эйлин. Никто не говорил… почему никто не…?

— Так ты не знал, что она беременна?

— Нет. Клянусь! Я этого не знал!

— А отчего же тогда, по вашему мнению, мистер Холстед, она умерла?

— Ее мать сказала… Миссис Гленнон сказала, что произошел несчастный случай! Она даже сказала моей жене… что и ее лучшая подруга…! Она бы не стала врать моей жене.

— Отчего же?

— Да. Она сказала, что в Маджесте ее сбила машина! И она… она там гостила у ее сестры… И там случилась авария… Так нам рассказала миссис Гленнон.

— Может быть, твоей жене она так и рассказала. Но, скорее всего, что эту историю ты выдумал сам, чтобы спасти свою жалкую шкуру.

— Нет. Я не лгу! Клянусь! — Слезы ручьями катились из его глаз. Он подался вперед, вытянул руки и умоляюще стал цепляться за руки Клинга, ища у него поддержки.

— Что вы скрываете от меня? — рыдая, взмолился Холстед. — Умоляю, скажите мне, господи…

— Она умерла, пытаясь избавиться от твоего ребенка, — сказал Клинг.

— Я не знал. Честное слово, я не знал. О, господи, я клянусь, я не…

— Ты — лживый ублюдок! — вскричал Клинг.

— Спросите миссис Гленнон! Я клянусь богом, я ничего не знал об этом…

— Ты знал, и ты выследил другого человека, который тоже знал!

— Что?

— Ты выследил Клэр Таунсенд…

— Кого? Я не знаю никакой…

— …выследил, как она зашла в магазин, и убил ее, мерзкая гадина! Где оружие? Куда ты дел оружие? Говори пока я не…

— Я клянусь, я клянусь…

— Где ты был в пятницу начиная с пяти часов вечера?

— Здесь, в этом здании! Я клянусь! Мы ходили в гости к Лессерам, на шестой этаж! Мы вместе поужинали, а потом играли в карты. Я клянусь.

Клинг долго изучал его лицо.

— Так ты не знал, что Эйлин была беременна? — спросил он, наконец.

— Нет.

— И ты не знал, что она собиралась сделать аборт?

— Нет.

Клинг все это время внимательно смотрел ему в лицо. Затем он сказал:

— По пути сделаем две остановки, Холстед. Во-первых, зайдем к миссис Гленнон, а во-вторых, заглянем к Лессерам на шестой этаж. Может быть, ты — везучий сукин сын.

Да. Арнольду Холстеду по жизни везло.

Он был «временно безработным» с августа, но когда-то ему крупно повезло с женой, которая оказалась искусной кружевницей по бисеру и взвалила на себя бремя по содержанию такой большой семьи, чтобы он мог спокойно сидеть дома и смотреть в окно спальни на улицу. Он изнасиловал шестнадцатилетнюю девочку, но ни сама Эйлин, ни ее мать не донесли об этом случае в полицию, потому что, во-первых, Луиза Холстед была близким другом их семьи, а во-вторых, что еще важнее, Гленноны боялись, что Терри неприменно убьет Арнольда, если когда-нибудь узнает об изнасиловании.

Да. Мистеру Холстеду повезло.

В этом районе вообще жили люди, у которых полно личных проблем и неприятностей. Миссис Гленнон родилась здесь и знала, что дни свои тоже закончит здесь. Она также знала, что заботы и неприятности будут преследовать ее и не оставят до конца жизни. С этой мыслью она давно смирилась. Поэтому она не видела смысла причинять еще и боль своей подруге — Луизе Холстед, может быть, единственной близкой ей душе в этом жестоком и враждебном мире. И вот теперь, когда дочь ее была мертва, а сына задержали за нападение на полицейского, она не захотела обвинить Холстеда в убийстве дочери и, отвечая на вопросы Клинга, сказала правду, как все и было.

Она сказала, что он ничего не знал ни о беременности ее дочери, ни об аборте.

Арнольду Холстеду очень повезло.

Миссис Лессер с шестого этажа сказала, что Луиза и Арнольд поднялись к ним в квартиру в четыре сорок пять в пятницу днем. Они вместе поужинали и после этого сели играть в карты. Так что, ни при каких условиях он не мог находиться вблизи того магазина, где произошли все эти убийства.

Да, повезло Арнольду Холстеду.

Теперь ему грозило лишь обвинение в изнасиловании, а не в убийстве. Правда, еще перед этим «везунчиком» открывалась перспектива провести ближайшие двадцать лет за решеткой.

Глава 14

Похоже, что дело было глухое. Оно зашло в тупик и умирало, как до этого умерли жертвы преступлений, описанных в нем.

Дело замерзало вместе с городом и его жителями, когда промозглый ветер ноября внезапно ворвался и покрыл реки коркой льда.

Это мертвое дело и этот холод стали постоянными спутниками детективов из восемьдесят седьмого участка. Ни от одного, ни от другого невозможно было отделаться. Детективы носились с этим делом целыми днями, а потом в голове «забирали» его домой на ночь, чтобы утром «принести» обратно на работу и снова им заняться. Но дело неуклонно превращалось в «глухаря», и все это понимали.

Но умирало не только дело, умерла еще и Клэр Таунсенд.

— Это дело определенно должно быть связано с ней! — говорил Мейер Мейер своей жене. — Иначе просто не может быть, ведь так?

— Может. Сто раз по-другому может быть, — сердилась Сара. — Просто вы ослепли. Зациклились на том, что это девушка Берта, и дальше никуда. Вы просто слепцы.

Мейер редко ругался с Сарой, но это дело уже так достало его, и вдобавок жена переварила стручковую фасоль, превратив ее в кашу, что он потерял терпение.

— А ты кто такая! — вскричал он. — Тоже мне нашлась Шерлок Холмс!

— Не кричи на мамочку, — вступился Алан, его старший сын.

— Закрой свой рот и кушай свою стручковую фасоль! — закричал Мейер. Затем он повернулся к Саре и сказал:

— Здесь столько всего накручено! Тут и беременная девочка и…

Сара сначала бегло осмотрела детей, потом метнула предупредительный взгляд на Мейера.

— Ладно, ладно, — сказал он. — Если они еще не знают, откуда берутся дети, то, видимо, пришло время им рассказать.

— А откуда берутся дети? — спросила Сюзи.

— Помалкивай и ешь свою фасоль, — сказал ей Мейер.

— Ну, давай, расскажи им, откуда берутся дети, — сердито сказала Сара.

— Откуда, папа?

— Это сам господь наградил нас, мужчин, этими прекрасными, понимающими, щедрыми и великодушными созданиями, понимаете, дети. А еще господь наделил этих чудных, мудрых и чувствительных созданий способностью производить на божий свет детишек, чтобы усталый мужчина, придя с работы домой, мог сразу попасть в их окружение и радоваться жизни.

— Да, но откуда появляются детишки? — спросила Сюзи.

— Спроси у своей мамы.

— А я могу иметь ребенка? — захотела узнать Сюзи.

— Пока не можешь, дорогая, — сказала Сара. — Но потом сможешь.

— А почему мне нельзя завести одного сейчас?

— Сюзи, замолчи, — прервал ее Джефф, который был на два года младше, — что ты в этом понимаешь?

— Это ты в этом ничего не понимаешь, — возразила Сюзи. Тебя вообще никто не спрашивает. Твое дело помалкивать.

— Заткнись, дура, — сказал Джефф.

— Не смей разговаривать со своей сестрой в таком тоне, сделал ему замечание Мейер. — Ты пока не можешь иметь ребенка, Сюзи, потому что ты еще слишком маленькая. Тебе сначала надо стать женщиной. Как твоя мама. Которая понимает, что когда мужчина приходит с работы домой…

— Я просто хотела сказать, что никто из вас не пытается взглянуть на это дело непредвзято. Вы все как будто вовлечены в глупую мстительную погоню за уликами, которые можно любым способом связать с Клэр, выпуская из виду другие возможности.

— А какие возможности, по-твоему, у нас остались, не соизволишь ли прояснить? Мы зашли в тупик с этим делом по всем направлениям. И не только с Клэр. А по всем направлениям. По поводу всех. Всех жертв и членов их семей, и их родственников, и их друзей. Сара, ничего не осталось, мы все перекопали. И мы опять вернулись к Клэр и Гленнонам, и доктору Мэдисон, и…

— Я уже слышала эту историю много раз, — сказала Сара.

— Ничего страшного. Послушай еще разок — не умрешь.

— Простите, можно мне выйти из-за стола? — спросил Алан.

— А десерт ты разве не хочешь?

— Я хочу посмотреть «Спасателей Малибу».

— «Спасатели Малибу» подождут, — сказала Сара.

— Мам, фильм же идет…

— Кино подождет. А ты съешь свой десерт.

— Пусть он идет, если ему хочется посмотреть этот фильм, — сказал Мейер.

— Послушайте, детектив Мейер, — сердито сказала Сара, может быть, вы и считаетесь великим сыщиком, который одним взглядом «раскалывает» матерых бандитов, но здесь — мой дом, и я провела сегодня три часа у плиты, готовя вам обед, поэтому я бы не хотела, чтобы моя семья разбегалась…

— И между прочим, переварила фасоль, — сказал Мейер.

— Фасоль не пригорела!

— Она не пригорела, она переварилась!

— Но не пригорела же. Есть можно. Алан, сиди смирно, не ерзай. Ты будишь есть свой десерт даже в том случае, если он полезет у тебя из ушей!

Семья заканчивала обед в тишине. Дети вышли из-за стола, и скоро из гостиной раздались веселые звуки детской передачи.

— Прости меня, — сказал Мейер.

— И ты меня тоже прости. У меня нет права вмешиваться в твою работу.

— Может быть, мы правда слегка ослепли или потеряли нюх, — сказал Мейер. — А разгадка, возможно, кроется где-нибудь у нас под носом. — Он горестно вздохнул. — И я устал, Сара. Я чертовски устал.

ОБОЙЩИК

Стив Карелла взял лист бумаги и написал это слово печатными буквами. Он немного подумал и под ним написал:

МАЛЯР

ШТУКАТУР

ОБИВЩИК

(?)

— Я не могу больше придумать слов похожих на «обойщик», сказал он Тедди. Тедди подошла к тому месту, где он сидел, и заглянула в его лист. Она взяла бумагу своей нежной рукой и подписала: ОТДЕЛОЧНИК? ОБЛИЦОВЩИК?

Карелла кивнул, затем горестно вздохнул:

— Кажется, мы заигрались. — Он отложил листок в сторону, и Тедди забралась ему на колени. — Весьма вероятно, что это слово вообще не имеет ничего общего с этим делом.

Тедди внимательно следила за его губами — она отрицательно покачала головой.

— Ты думаешь, что имеет..? — спросил Карелла.

Она утвердительно кивнула.

— Вообще-то, должно иметь. С какой стати умирающий стал бы произносить это слово с последним вздохом? Но… знаешь, Тедди, в этом деле столько всего перемешалось. Например, эти события, связанные с Клэр. Иногда кажется…

Тедди неожиданно накрыла ладонями его глаза.

— Что?

Теперь она накрыла ладонями свои глаза.

— Да, возможно, мы ослепли, и что-то упускаем, — сказал он. Он снова поднял листок бумаги. — Ты думаешь, здесь кроется какая-то игра слов? Но зачем каламбурить человеку, который отправляется на тот свет? Он, ведь, сказал нам то, о чем думал в свои последние минуты? О, боже мой! Ничего не понимаю. Давай-ка, попробуем разобрать это слово. — Он взял в руки другой лист бумаги, дал карандаш Тедди, и они вместе принялись рассматривать варианты слова ОБОЙЩИК.

— Все я застрял, — сказал Карелла.

Тедди посмотрела на словоформы Кареллы и затем пересчитала буквы в слове «обойщик».

— Ну и сколько? — шутливо спросил Карелла.

Она показала ему семь пальцев.

— Семь, — сосчитал Карелла. — И что это нам дает?

Она пожала плечами.

— А может, написать его задом наперед? — спросил Карелла. — Это на что-нибудь похоже?

Тедди посмотрела и отрицательно покачала головой.

— Давай-ка, вернем буквы на свои места. Значит, обои. А обои бывают бумажными и тканевыми, ведь так?

Она кивнула.

— Обои, бумага, ткань, — он пожал плечами. — Тебе что-нибудь приходит на ум?

Тедди отрицательно покачала головой.

— Может быть, он пытался сказать нам, что человек, который устроил бойню в магазине, носил какую-нибудь обойную или бумажную фамилию, а?

Лицо Тедди выразило сомнение.

— Обои, — снова начал перечислять похожие слова Карелла, — обивка, бумага, ткань. Перед смертью он должен был выбрать самый короткий вариант, ведь так?

Тедди стала что-то быстро показывать руками. Карелла следил за ее знаками: Может быть, Уиллис его не вполне расслышал или не так понял. А вдруг умирающий свидетель говорил что-то совсем другое.

— Например?

На листке бумаги она написала: БОЙЩИК.

— Как человек, который что-то оббивает?

Тедди утвердительно покачала головой.

— Бойщик. — Он немного поразмыслил над этим словом. — А что? Может быть. — Он пожал плечами. — А может, он говорил нечто вроде «отбойщика». — Он взглянул на ее лицо и понял, что для Тедди все эти слова — «обойщик», «бойщик», «отбойщик» одинаковы, потому что она читает по его губам. Он придвинул к себе лист бумаги и написал: ОТБОЙЩИК.

— А кто такой «отбойщик»? — спросила знаками Тедди.

— Я сам не знаю, — сказал он. — Наверное, это человек, который что-то отбивает… может, чечетку?

Тедди широко улыбнулась.

— Да. У вас, у итальянцев всегда были проблемы с произношением, — сказала она ему жестами.

— Вота, истина правда твоя! — рассмеялся Карелла. — Как она говорица, у бедная масса Векслер не был корош произношений, потому что он не был итальяно. — Он отложил карандаш. — Ну, иди ко мне. А как ты думаешь, не пора ли нам проверить на прочность обивку на нашей кровати? — Он взял ее на руки и понес в спальню.

Никто из них не знал, насколько близко они подошли к желанной истине.


Ноябрь.

Деревья потеряли свой лиственный наряд.

В одиночестве он блуждал по улицам, и злой холодный ветер нещадно трепал его белокурые волосы на непокрытой голове. На территории, находящейся под опекой его полицейского участка, проживало девяносто тысяч человек, а во всем городе — восемь миллионов. И кто-то из них был убийцей его Клэр.

Кто же? — Этот вопрос сидел в его голове мучительной болью, не давая покоя ни днем, ни ночью.

Он стал замечать за собой новую привычку — заглядывать в лица прохожих. Каждого встречного он невольно воспринимал как потенциального убийцу и тщательно изучал его лицо и глаза в поисках неведомого ему самому намека или улики. В толпе он высматривал белого мужчину чуть выше среднего роста, без шрамов и родимых пятен, нормального телосложения, одетого в темное пальто и серую шляпу, и желательно также, чтобы он носил темные очки.

Это в ноябре-то?

Слишком многого хочешь.

Кто же это?

Попробуй — угадай.

Леди, леди, это — я.

Леди, леди, это — я, я… стрелял и убил. Это я оставил в твоем боку эти зияющие раны, это я залил твоей кровью весь пол в магазине, это я забрал твою жизнь и опустил тебя в могилу.

Но кто ты?

Кто ты, мерзкая гадина?

Он не слышал ничего кроме гулкого эха своих шагов по тротуару. Вокруг него загорались и гасли огни неоновых реклам, машины гудели и проносились мимо, раздавались шумные голоса и смех людей. Но ничего этого он не слышал — ему слышался лишь мерный ритм его шагов и доносящийся откуда-то издалека тихий голос Клэр:

— А я купила себе новый бюстгальтер.

— Неужели?

— Если бы ты видел, Берт, как он мне идет. Ты меня любишь, Берт?

— Ты же знаешь, что люблю.

— Тогда скажи мне об этом.

— Я сейчас не могу.

— А попозже скажешь?

На глаза ему вдруг навернулись слезы. Он вдруг так остро почувствовал всю безвозвратность утраты Клэр и свое отчаяние, что ему показалось, что сейчас он упадет и умрет прямо здесь на тротуаре.

Он вытер глаза и вдруг вспомнил, что так и не успел сказать ей в последний день, что любит ее. Хуже всего то, что такой возможности у него больше уже не будет.


Но им, наконец, повезло. И повезло несколько раз. Прежде всего, повезло в том, что, когда позвонила жена Джозефа Векслера, к телефону подошел Стив Карелла. Повезло, что трубку не снял Берт Клинг, который сильно сочувствовал этой женщине и в процессе долгого общения с ней научился настраивать свой слух под нее и воспринимать этот жуткий акцент без наводящих вопросов. Повезло, что на звонок не ответил Мейер Мейер, который сам был выходцем из той среды, где люди говорили с похожим акцентом, и он мог пропустить мимо ушей тот важный ключ к разгадке, который она обронила в разговоре. И повезло в главном что Карелла так долго возился со словом «обойщик» и его вариантами, что он, подобно голодному хищнику, уже был подсознательно готов ухватить любой намек или похожее слово, которое поможет разгадать эту загадку. Сильно повезло, что разговор происходил по телефону, а не лично с глазу на глаз. Аппарат создавал некий барьер между говорящими. А поскольку Стив никогда не видел этой женщины и не беседовал с ней раньше, то ему оставалось только старательно вслушиваться в каждое слово и каждый звук, который приходил к нему по проводам.

— Алло, тут говорит миссис Векслер, — сказал голос по телефону.

— Да, мадам, — ответил Карелла.

— Я жена от своего мужа Джозеф Векслер, — сказала она.

— Да-да, миссис Векслер. Как вы поживаете. Меня зовут детектив Карелла.

— Здравствуйте, — сказала она, — мистер Карел, я бы не стал беспокоить вас… Я знаю, что вы заняты.

— Ничего страшного, миссис Векслер, слушаю вас.

— Вот, знаете ли, когда пришел ко мне ваш детектив, я отдала ему пачку разных счетов и платежей, как он сказал, чтобы вы имели возможность их пересмотреть. Так, я желаю теперь получить их обратно, знаете.

— Ох, простите нас, пожалуйста, — извинился Карелла, конечно, их давным-давно должны были вам вернуть.

— Это есть не беда, — сказала миссис Векслер. — Я бы не подумала вас беспокоить из-за этих счетов, так они вчера мне прислали второй счет из ремонта, где чинят и красят обивку машин, и тут я, однако, стала вспоминать, что этот счет я еще не платила.

— Я прослежу, чтобы все счета были немедленно отправлены к вам, — сказал Карелла. — Простите, это наше упущение.

— Спасибо. А то я хочу платить их как можно скорее…

— Что-что? — вдруг переспросил Карелла.

— Пардон? Что вы спросить?

— Ну, человек из ремонта, который прислал счет?

— Я не совсем вас понимать, мистер Карел?

— Вы сказали, что вам прислал второй счет тот человек из ремонта машин, как его…?

— А-а… обивщик и красильщик машин. Человек, который чинит и красит снаружи обивку машин. Ну, да. Он прислал мне второй счет. А что с ним?

— Миссис Векслер, а… то, как ваш муж говорил и подбирал слова, похоже на то, как вы говорите?

— Что?

— Ну, ваш… муж говорил так же, как вы?

— А как же, конечно, бедняжка моя. Мы так похожи. Он, знаете, был очень хороший. Дорогой мой…

— Берт! — вскрикнул Карелла.

Клинг оторвал глаза от бумаг на столе.

— Пошли, — сказал Карелла. — До свидания, спасибо, миссис Векслер. Я вам скоро перезвоню. — Он с грохотом бросил трубку на рычаг.

Клинг уже почти пристегнул кобуру с револьвером.

— А в чем дело?

— Кажется, он попался.

Глава 15

На задержание отправились втроем, хотя в данном случае наверное хватило бы и одного.

Прибыв на место, Браун, Карелла и Клинг прежде всего переговорили с Батистой, хозяином гаража. Они протиснулись в маленькую конторку Батисты, где помещалось только его ветхое кресло на колесах, и беседовали там с ним почти шепотом. По мере развития разговора глаза Батисты все больше округлялись от удивления. Он позабыл, что курил сигару, и она, потухнув, глупо торчала в уголке его рта. Время от времени Батиста послушно качал головой. Когда же вся полицейская троица достала револьверы — глаза на лице Батисты и вовсе чуть не вылезли из орбит. Он рассказал им, где находится Бадди Мэннерс, и его попросили оставаться в конторке, пока все не закончится. Он понимающе кивнул, вынул потухшую сигару изо рта и сел в свое древнее кресло. На лице его сохранялось выражение крайнего изумления и озабоченности, он даже на время потерял дар речи — мир привычных криминальных сериалов перешагнул через экран телевизора и неожиданно вошел в его жизнь.

Мэннерс на заднем дворе мастерской занимался покраской автомобиля. В правой руке он держал краскораспылитель, на нем были темные очки. Краска мелким облачком вырывалась из распылителя и ложилась на борт машины, покрывая его в черный цвет. Детективы подошли к нему, держа в руках револьверы, Мэннерс взглянул на них, задумался в нерешительности на секунду, затем продолжил заниматься своим делом. Своим видом он показывал, что ему нечего бояться и нечего скрывать. Пусть тут хоть целый полк полицейских разгуливает с пушками наготове, он будет неспешно выполнять свою работу. Браун первым нарушил тишину — он уже один раз виделся с Мэннерсом.

— Ну, привет, мистер Мэннерс, — сказал он как-то по-житейски.

Мэннерс выключил пульверизатор, сдвинул очки на лоб и, прищурившись, уставился на полицейских.

— Ну, привет, — сказал он. — Я вас как-то сразу не признал. — Он ничего не сказал о револьверах в их руках, хотя не заметить их было нельзя.

— Вы всегда носите темные очки от солнца, когда работаете? — по-будничному спросил Браун.

— Иногда ношу. Но не всегда.

— А зачем?

— Ну, знаете. Иногда эта краска разлетается в разные стороны. Когда покраска небольшая — я особо не переживаю, очки не надеваю. Но если работы много, я обычно надеваю очки. — Он усмехнулся. — Вы даже себе не представляете, как они сокращают износ слизистой оболочки глаз.

— Ага, — приветливо спросил Карелла. — А на улице вы тоже носите темные очки?

— Ну, конечно, — ответил Мэннерс.

— А 13-го октября в пятницу вы тоже были в темных очках? — мирным тоном спросил Карелла.

— Ха, ну вы и спросили. Да разве упомнишь? Когда вы сказали?

— В середине прошлого месяца, — тем же любезным голосом спросил Карелла.

— Возможно. Кто его знает? У нас ведь в прошлом месяце было много солнца, так? Наверное, носил. — Он сделал паузу. — А в чем дело?

— А как по-вашему, зачем мы сюда пришли, мистер Мэннерс?

Мэннерс пожал плечами.

— Откуда я знаю. Может, разыскиваете угнанные машины или еще чего-нибудь.

— Нет, попробуйте угадать еще раз, мистер Мэннерс, — сказал Браун.

— Хе, да не знаю я.

— Мы считаем, что вы — убийца, мистер Мэннерс, — сказал Карелла.

— Вот даже как?

— Да, мы полагаем, что вы вошли в магазин на Калвер-авеню вечером…

И тут Клинг прервал вопрос Кареллы. Он неожиданно вышел вперед, оставив за спиной Брауна и Кареллу, схватил Мэннерса за комбинезон и со всей силы бросил его спиной на борт машины.

— Ну, выкладывай! — крикнул Клинг.

— Что выкладывать? Отпустите…

Клинг ударил его. Это не была звонкая пощечина, нанесенная с целью унизить или оскорбить обидчика. Это не был честный мужской удар в челюсть. Клинг ударил его рукояткой своего револьвера. Удар пришелся Мэннерсу по лбу, чуть выше правого глаза. Из открытой раны сразу хлынула кровь. Мэннерс был явно не готов к такому повороту событий. Он стал бледен как полотно. Он потряс головой, чтобы как-то прийти в себя и уставился на Клинга, который всем телом навалился на него и уже занес правую руку с револьвером, чтобы нанести второй удар.

— Ну, выкладывай, — сказал Клинг.

— Я… я… не знаю, что…

Клинг нанес второй удар. Он коротко размахнулся и резко опустил револьвер на голову Мэннерса. Удар пришелся в то же самое место над бровью. Так примерно работает боксер, когда видит, что у соперника рассечена бровь: он целенаправленно бьет в одно и то же место, стараясь окончательно сломить его. Затем, опустив револьвер, но крепче ухватив Мэннерса за комбинезон другой рукой, Клинг сказал:

— Ну, говори.

— Ах, ты тварь… тварь пога… — начал было говорить Мэннерс, и тут же получил третий удар Клинга. На этот раз рукоятка револьвера пришлась ему по переносице и превратила нос в кровавое месиво, из которого показались белые осколки кости.

— Будешь говорить? — спросил Клинг.

Мэннерс взвыл от нестерпимой боли. Он пытался как-то высвободить руки, чтобы прикрыть свой искореженный нос, но Клинг крепко держал его. Клинг напоминал бесчувственного робота, который стоял над своей жертвой и крепко держал его за горло. В мертвых глазах этой бесчувственной машины не было ни малейшего сочувствия. Револьвер был снова готов к действию.

— Говори.

— Яя…

— Зачем ты это сделал? — спросил Клинг.

— Он… он… ой, боже, мой нос… господи… боже…

Боль становилась нестерпимой, и он ловил ртом воздух, пытаясь как-то совладать с этой пыткой. Его руки тянулись к лицу, но Клинг не давал поднять их. По его лицу текли слезы вперемежку с кровью из рассеченной раны на лбу и разбитого всмятку носа. Клинг занес руку для четвертого удара.

— Нет! Не надо! — взмолился Мэннерс. — Не надо! — И тут его прорвало, как плотину с водой: слова ринулись стремительным потоком из его рта, торопливо наседая друг на дружку, срываясь с его дрожащих губ в надежде предвосхитить неминуемую угрозу следующего удара, — все это напоминало жалкую истерику раненого и запуганного животного. — Приходит сюда этот паршивый жиденок и говорит мне, что, видите ли, цвет ему не подходит… эта жидовская рожа… колер ему показался неправильно подобран… я прямо здесь, на этом самом месте, хотел его придушить… чтобы мне из-за этой мрази пришлось переделывать всю свою работу… мерзкая тварь… ублюдок… какое право имеет этот мерзкий жиденок указывать мне… а я его предупреждал… я говорил ему, что ему это с рук не сойдет… приехал тут… раскомандовался… ублюдок… а сам еще человеческому языку не научился… картавая обезьяна… вот я пошел за ним и убил его… убил его, убил его, я убил его!

Рукоятка револьвера ударила его прямо в рот, разбив губы и выбив несколько зубов. Мэннерс повалился рядом с машиной, казалось, потеряв сознание от боли, но Клинг был безжалостен и раз за разом продолжал наносить ему жестокие удары.

Не меньше пяти минут ушло у Кареллы и Брауна, чтобы оттащить Клинга от этого человека. К тому времени тот был едва жив. Во время всей этой экзекуции Карелла мысленно составлял рапорт, в котором описывалось, как этот Мэннерс оказывал сопротивление при аресте.

И снова — рутина.

Обвинение в совершении убийства первой степени

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ 1

Большое Жюри Айсолы настоящим актом предъявляет обвинение подсудимому в совершении убийства первой степени, которое было осуществлено следующим образом:

Подсудимый, находясь в Айсоле 13 октября, совершил преступное, умышленное и сознательное деяние с применением огнестрельного оружия, т. е. пистолета, посредством коего он нанес разнообразные ранения Херберту Лэнду, которые послужили причиной смерти вышеуказанного Херберта Лэнда в тот же день — 13 октября.

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ 2

…преступное, умышленное и сознательное деяние с применением огнестрельного оружия, т. е. пистолета, посредством коего он нанес разнообразные ранения Энтони Ла-Скала…

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ 3

от которых вышеуказанный Джозеф Векслер…

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ 4

… Клэр Таунсенд скончалась от полученных ран.

Проза полицейского бытия. Рутина кругом.

Лучи декабрьского солнца, проникавшие сквозь металлическую решетку дежурной комнаты, падали на обшарканный деревянный пол мертвыми белыми пятнами. Солнечные пятна сливались с тенями — высокими тенями мужчин; холодный будет декабрь в этом году.

Звонит телефон.

За окнами слышится городской шум.

— Восемьдесят седьмой полицейский участок, детектив Карелла слушает.

В этой дежурной комнате свои ритуалы и проза жизни. Как время прекращает свой бег для тех, кто занимается рутинной работой, так оно замерло здесь для этих полицейских.

Все они исполняют свои роли в классическом обряде кровопролития и жертвоприношения.

Перевод с английского Ю.А. Быкова

Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15




  • MyBook - читай и слушай по одной подписке