загрузка...

Фараон Мернефта (fb2)

- Фараон Мернефта 966 Кб, 285с. (скачать fb2) - Вера Ивановна Крыжановская

Настройки текста:



Вера Крыжановская Фараон Мернефта

Рассказ Термутис

Когда разыгрался эпизод, решивший мою судьбу, двор находился в Танисе, который был любимым местопребыванием моего брата, фараона Рамзеса II.

Я была молодой девушкой, веселой, беззаботной, доброй, но слабохарактерной. Всеми любимая и балуемая, привыкшая к тому, что окружающие подчинялись моим прихотям, я жила счастливо, гордясь саном и красотой, в уверенности, что будущность готовит мне лишь розы; сердце мое было свободно, и ни один из ухаживавших за мною мужчин мне не нравился.

В число моих постоянных поклонников входил один знатный молодой египтянин по имени Шенефрес. Это был красивый мужчина лет двадцати шести — двадцати семи, обладатель внушительного состояния, пользовавшийся милостью Рамзеса, при котором он занимал высокую должность; мне же, не знаю почему, он внушал неприязнь.

Однажды на празднике я почувствовала усталость. Желая побыть в одиночестве, я удалилась в сад, издали сопровождаемая одною из моих женщин, и быстро направилась к беседке из акаций, расположенной вблизи реки и особенно мною любимой. Войдя туда, я с изумлением увидала Шенефреса, лежавшего на каменной скамье в припадке сильнейшего горя.

При виде меня он вскочил на ноги и хотел выйти, но отчаянное выражение его лица тронуло меня, и, превозмогая внутреннее отвращение, я спросила о причине печали и о том, не могла ли помочь ему извлечь червя, который точит его сердце.

Шенефрес смутился и, бросившись к моим ногам, поцеловал края моей одежды и признался, что любит меня, умоляя сказать, может ли он надеяться, что я когда-нибудь изберу его в мужья.

Я уже сказала, что не любила Шенефреса. Его слова, как ни были они смиренны, мне не понравились, и я, облекшись в царственную гордость, отвечала, что он никогда не внушит мне иных чувств, кроме тех, какие дочь фараона может питать к слуге.

Он встал, скрестив руки на груди, почтительно поклонился, умоляя простить его безумную смелость; отворачиваясь от него, я увидела неумолимую ненависть, сверкавшую в его черных глазах.

Увы, эта неприязнь, которой я тогда пренебрегла, должна была сыграть значительную роль в моей жизни.

Во время пребывания в Танисе я заметила, что моя лучшая подруга и собеседница, Аснат, печальна и задумчива, со слезами на глазах. Я привлекла ее на свою плоскую кровлю, заставила усесться с собою рядом и сказала, пожимая ее руки:

— Дорогая Аснат, открой причину твоей грусти; быть может, мне удастся тебе помочь.

Не отвечая ничего, Аснат опустилась к моим ногам и, спрятав голову у меня на коленях, разрыдалась.

— Ну же, скажи мне все, — шептала я, гладя ее волосы. — Не может быть, чтобы мы вдвоем не нашли средства против твоего горя.

Она поцеловала мои руки и тихо отвечала:

— Только тебе одной, Термутис, моя подруга и повелительница, могу я во всем признаться. Я люблю и любима, но любовь моя несчастна, боги никогда не благословят ее. Ты знаешь, как тщеславен, жесток и строг мой отец… Он никогда не отдаст меня тому, кого я люблю…

— Кого же ты любишь? — спросила я с удивлением. — Разве это человек нечистой касты или какой-нибудь презренный аму? Но как он мог тебе понравиться, ведь ты можешь выбирать между самыми изящными придворными?

— Нет! — воскликнула Аснат. — Тот, кого я люблю, египтянин, великий артист — добрый и прекрасный, — скульптор и называется Апофис. Некоторое время он работал в Фивах у своего дяди, который работает на моего отца, строит нашу семейную усыпальницу и дворец. Там я увидела его, и мы полюбили друг друга. В настоящее время у него здесь собственная мастерская, я встречала его раза два-три на улице, но не могла поговорить, даже взглянуть на него поближе, так как не было никакого предлога. Боюсь, как бы отец чего-нибудь не заподозрил, — он безжалостно погубил бы моего милого.

— Не плачь, Аснат, — сказала я весело. — Завтра ты увидишь своего возлюбленного. Я сама отправлюсь к скульптору и закажу ему статуэтку Хатор из зеленого мафкатского камня. Апофис сделает для меня ее, а также бюст нашей дорогой подруги Семнутис, которую несколько недель назад призвал к себе Озирис. Прикажи, чтобы завтра, до наступления зноя, мои носилки были готовы и свита могла сопровождать меня.

На следующий день я села в носилки, посадила с собою рядом трепетавшую Аснат и приказала нести нас к скульптору Апофису.

Утро было великолепное, я с наслаждением совершила эту долгую прогулку, так как мы вышли из города и носильщики остановились в одном из предместий перед домом скромной наружности, окруженным густым садом.

Предупрежденный моими скороходами, молодой художник, весь красный от волнения, стоял на пороге своего дома. При моем приближении он пал ниц, громко славя богов, которые благословили его жилище, приведя в него сестру фараона.

Я вышла из носилок, сказав совершенно растерявшейся Аснат:

— Не смущайся. Он прехорошенький.

Затем я выразила желание посетить мастерскую скульптора, чтобы судить о его работах и заказать ему кое-что.

Апофис почтительно пригласил меня в большой сарай, открытый с двух сторон, где была масса каменных глыб различной величины и несколько статуй, еще не готовых.

Посередине, около огромной статуи Озириса, на подмостках стоял человек, занятый полировкой камня. Он был так погружен в работу, что, казалось, ничего не видел и не слышал.

— Итамар! — воскликнул с упреком Апофис. — Разве боги поразили тебя безумием! Дочь фараона удостаивает своим присутствием наше скромное жилище, а ты сидишь, как сорока, повернувшись спиной к царевне.

Человек, к которому обращалась эта речь, обернулся, ловко спрыгнул на пол, сложил руки и встал неподвижно, как статуя Озириса.

С минуту смотрела я на него как зачарованная: никогда в жизни я не видела создания столь совершенной красоты. Высокий, стройный, идеально сложенный Итамар с черными вьющимися волосами, которые обрамляли бледное лицо с правильными чертами. Но всего прекраснее были его глаза — черные и ясные, в которых выражались такая доброта и столько было прелести, что я забыла обо всем на свете.

Оторвавшись от этого прекрасного зрелища, я приказала показать всё. Апофис вместе с Итамаром провел меня по мастерской, и я заказала ему еще два бюста: мой собственный и моей подруги, прибавив, что модели из глины должны быть слеплены во дворце.

Уходя из мастерской, я взглянула на Итамара. Он стоял в нескольких шагах от меня, на мгновение его горячий странный взгляд встретился с моим, мое сердце сильно забилось, я, как во сне, вышла и села в свои носилки.

Сияющая от радости Аснат шепотом благодарила меня, но я почти не слышала ее слов.

На следующий день Апофис пришел вместе с помощником, и оба принялись за работу. В течение этого часа Аснат часто обменивалась с Апофисом взглядами и словами любви; на меня же присутствие Итамара действовало подавляюще, я задыхалась, и его взгляд жег меня огнем.

Однажды Апофис пришел один, мне очень хотелось спросить его о том, где его работник, но гордость и стыд заставляли молчать. На другой день скульптор снова пришел один; беспокойство мое усилилось, я не находила себе места; наконец Аснат, словно угадав мои тайные мысли, спросила, почему нет Итамара.

— Он болен, — отвечал Апофис.

— Кто-нибудь заботится о больном? — спросила я, сдерживая вздох.

— Он живет у своего шурина Амрама, а его сестра Иохабед ходит за ним. Они люди бедные, но добры и любят его.

— Почему ты так близок с каким-то аму? — спросила я.

— В Танисе их столько, что нельзя не знать их. Кроме того, мы с Итамаром знакомы давно, его талант к ваянию и кроткий нрав заставили меня полюбить его.

— Аснат, — сказала я, — прикажи передать корзину плодов и амфору лучшего вина Апофису — это для его друга на время его выздоровления.

С этого дня я ощутила какую-то внутреннюю пустоту, мне не хватало Итамара. Во сне я слышала задумчивый, мелодичный звук его голоса, а его прекрасное лицо и чудные глаза завораживали меня. Тщетно я внушала себе, что он презренный ремесленник, сын презираемого племени. Как только моя слишком острая память воспроизводила эти образ и обольстительную улыбку, я забывала о его происхождении, низком общественном положении — все предрассудки исчезали, всякое рассуждение уступало место неодолимому желанию во что бы то ни стало повидаться с ним.

Я не могла больше обманывать себя, да, я питала безумную страсть к отверженному, нечистому, между нами бездна. Ярость и стыд мучили меня, я боялась самой себя. Уж не овладел ли мною какой-нибудь злой дух?

Я стала сторониться окружающих, мне казалось, что всякий мог прочесть страшную тайну по моему лицу.

Желая избавиться от мучений, я искала развлечений, посещала храмы, приносила дары и жертвы богам, часами стояла на коленях с горячей молитвой на устах, умоляя невидимых спасти меня от наваждения и прогнать из моего сердца даже мысль об аму.

Я начала замечать, что Аснат с тревогой поглядывает на меня, но говорить не смеет.

Как-то вечером мы остались вдвоем в саду на небольшой террасе, выходившей на Нил. Облокотившись о балюстраду, я смотрела на воду, погруженная в мрачные мысли; солнце садилось, обливая своими красноватыми лучами блестящую поверхность реки и листву деревьев. Я повернула голову, чтобы сказать что-то Аснат, и снова заметила в ее глазах странное выражение.

— Что за привычка смотреть на меня так, словно ты следишь за мной, — проворчала я.

Вместо ответа Аснат упала к моим ногам и, схватив мои руки, покрыла их поцелуями и слезами.

— Термутис, так не может продолжаться. В твоей душе происходит что-то ужасное. Ты бледнеешь и худеешь, сон бежит от твоего изголовья, лицо горит, а руки холодны как лед. Знаю, что недостойна твоего доверия, но так люблю тебя, ценою жизни могла бы доказать мою признательность. Я знаю больше, чем ты думаешь, — не без причины удалила твоих прислужниц и сама охраняю твой сон. Уста изменяют тебе, выдают то, что мучит сердце, и ты неоднократно звала Итамара. О, Термутис, прими мои помощь и любовь, чтобы сохранить это имя в тайне, чтобы оно не стало твоим позором и гибелью несчастного.

Я была уничтожена; все прыгало в потемневших глазах: во сне я выдала себя. Если бы подслушивал кто-нибудь другой, а не верная Аснат, о, тогда смерть была бы счастьем.

Я обняла подругу детства за шею, прижала лицо свое к ее щеке и оросила слезами. Я испытывала адские муки, и никто не мог меня утешить, ибо происхождение любимого было ненавистно, я должна была забыть его или презирать себя.

Когда первое волнение улеглось, мы разговорились.

Аснат поклялась молчать, теперь у меня была поверенная и я могла рассказывать ей о чувстве, поглощавшем все мое существо.

Несколько дней прошло сравнительно покойно, я всеми способами старалась оставаться наедине с подругой. Ложась спать, я отпускала своих женщин, и мы с Аснат беседовали часами.

Однажды ночью сидели мы у открытого окна, вдыхая аромат, доносившийся из сада. Во дворце все спало, и только крики часовых нарушали тишину, как вдруг под моими окнами раздался шорох и на колени к Аснат упал камешек с привязанным к нему клочком пергамента. Она жадно схватила папирус и при свете луны прочла его.

— Это послание Апофиса, — вымолвила она, краснея. — Его принес выздоровевший Итамар. Он же доставит и мой ответ: если позволишь, напишу его на твоих табличках.

Я кивнула в знак согласия. Сердце до того сильно билось, что рвалось из груди: в нескольких шагах от меня был Итамар. Мне хотелось побеседовать с ним, расспросить о здоровье, это было так естественно и для меня вполне пристойно. Когда Аснат вернулась с табличками, я объявила о своем желании; она не стала возражать, но, опасаясь, как бы под окнами не увидели мужчину, высунулась из окна и приказала Итамару пройти в крытую беседку; затем, подав руку, помогла мне сойти с террасы. Ноги дрожали, хотя я не опасалась, что нас заметят; если бы даже какой-нибудь часовой увидел меня гуляющею с подругой, то это не удивило бы его: мы часто наслаждались ночной свежестью, предпочитая отдыхать во время утомительного дневного зноя.

Мы уже подходили к беседке из акаций, когда Аснат припомнила, что оставила на столе какую-то вещь, которую хотела отослать Апофису. Извинившись, она быстро вернулась во дворец.

В первый раз я очутилась наедине с Итамаром, который, весь освещенный луною, стоял в нескольких шагах от меня, облокотившись на каменную скамью. Он похудел, прекрасное лицо омрачилось страданием и унылой печалью. Мною овладело горячее желание утешить его; я сделала несколько шагов к скамье и произнесла:

— Итамар, что с тобой?

При звуке моего голоса он вздрогнул, устремил на меня смущенный взор и упал к моим ногам.

— Солнце сияет слишком высоко, — пробормотал он. — Лучи его не могут дойти и прогнать туман, омрачающий душу бедного и нечистого, но тебя, светлая дочь фараона, да благословят и сохранят боги. Да осыпят они тебя всеми благами за слова сострадания, с которыми ты с высоты трона обращаешься к человеку более ничтожному, чем прах, попираемый твоей стопой.

Он на коленях приполз ко мне и, схватив край моей одежды, прижал его к своим губам.

— О, царевна, охотно заплачу жизнью за то, что посмел дотронуться до тебя.

Трудно описать, что я почувствовала.

Тихий, дрожавший от сдерживаемой страсти голос опьянял меня; глаза, блестевшие опасением и возбуждением, очаровали меня.

Невольно я положила руку ему на голову, и пальцы погрузились в густые шелковистые кудри. При этом прикосновении я задрожала и, забывая осторожность и предрассудки, произнесла прерывавшимся от слез голосом:

— Ты страдаешь не один, Итамар, да послужит тебе это утешением. Я плачу, потому что происхождение твое — бездна между тобой и дочерью фараона.

При этих словах Итамар вскочил на ноги, схватив обе руки мои, склонился ко мне, жадно читая в моих глазах то, что я не в силах была скрывать. Он привлек меня в свои объятия, его пылающие уста слились с моими, шепча:

— Термутис…

Час спустя, возвращаясь в свои комнаты, я чувствовала себя оглушенной. Аснат, бледная и встревоженная, помогла мне лечь, но я не могла уснуть, опьянев от счастья, и в то же время ощущала себя угнетенной.

Что сказали бы Рамзес и жрецы, если бы узнали правду? Но я гнала эту мысль подальше от себя.

Прошло несколько недель. Под контролем верной Аснат я несколько раз виделась с Итамаром и трепетала от одной мысли, что мы расстанемся навсегда. А между тем неизбежная разлука приближалась, двор готовился к возвращению в Фивы. В слепой страсти я вздумала принять Итамара в число своих служителей, чтобы увезти с собою, но в ночь, когда мы должны были все решить окончательно, он не пришел на свидание. Вместо него явился Апофис.

— Я все знаю, царевна, — сказал он в виде извинения. — И пришел умолять вас на коленях прекратить отношения с моим другом, ибо все мы рискуем головою. Мне кажется, за вами уже следят.

Он восстал против моего намерения увезти возлюбленного, уверяя, что у самого Итамара хватит ума отказаться, и я вынуждена была уступить, поставив единственным условием еще одно свидание, чтобы проститься.

Шенефрес после сурового отказа держался от меня на почтительном расстоянии, но однажды на пиру я уловила его взгляд, полный ненависти, ярости, насмешки, а от прежнего почтения не осталось и следа.

Но откуда ему было знать?.. Нет, это невозможно!.. Нечистая совесть всюду заставляла видеть призраки.

Накануне отъезда я свиделась с Итамаром. С горькой печалью я вырвалась из его объятий, в последний раз он прижал руку мою к своим губам и исчез.

Мрачной и унылой возвращалась я в Фивы, но для устранения подозрений вела привычный образ жизни. В то же время я сделала открытие, которое едва не лишило меня рассудка…

Я не смогла рассказать об этом даже верной подруге, холодный пот выступал при одной мысли о том, что меня ожидало. Только инстинкт заставлял меня молчать, и я скрывала тайну, заставляя себя казаться веселою и не жалея румян для побледневшего лица.

Как-то вечером, когда я отпустила свою свиту, Аснат, оставшаяся со мною наедине, стараясь развлечь меня болтовнею, вдруг сказала:

— Знаешь, брат шепнул, что сегодня за обедом Рамзес говорил о тебе: ему кажется, что тебя сглазили, поэтому он приказал великому жрецу храма Амона прислать врача, который принесет амулеты. И вправду, Термутис, ты плохо выглядишь, знаю, что тебя мучит любовь к еврею, но сама знаешь, что должна о нем забыть.

Я ничего не ответила: казалось, что сердце разорвется от страха. Завтра придет жрец и врач, посланный Рамзесом, и правда, лишившая меня покоя, будет открыта. Вид мой был так ужасен, что Аснат, взглянув на меня, воскликнула:

— Термутис, что с тобой?

Я привлекла ее к себе и открыла все…

Бледная как смерть, Аснат закрыла лицо руками.

— Мы все погибли, — прошептала она. — Что ты сделала, Термутис! А Итамар, как он посмел!..

— Оставь его, я одна виновата, — ответила я, закрывая ей рот.

Мы провели ужасную ночь, и только под утро усталость заставила погрузиться в тяжелый и глубокий сон.

Проснувшись, я приказала себя одеть, нарумянилась и уселась на небольшой террасе, украшенной цветами. Воздух был свеж, но от страха перед тем, что должно было произойти, все мое тело горело. Я отпустила всех, кроме нескольких женщин, которые овевали меня опахалами, и ждала жреца. Аснат занималась рукоделием, но ужас сковывал ее уста и заставлял дрожать руки.

Жуткие мысли прервал придворный, явившийся доложить, что со мной желает поговорить Суанро, врач храма Амона.

Когда жрец приблизился и сел рядом, в моих глазах потемнело. Я неоднократно видела Суанро, не обращая на него особого внимания, но в эту страшную минуту черты его лица врезались в трепетавшую душу.

То был еще человек молодой, прекрасное, спокойное лицо которого выражало искреннюю доброту; его глубокие глаза, казалось, читали в сердце человека, как в раскрытой книге.

Не спуская с меня глаз, он начал расспрашивать, затем положил руку на мою грудь. Не знаю, что и как я отвечала: я видела глубокую морщину, собравшуюся на челе ученого… Аснат казалась превращенной в соляной столп. Наконец врач встал и, скрестив руки на груди, произнес:

— Уходите все. Я должен произнести заклинание против злых духов, расстроивших здоровье царевны.

Несмотря на опасения, я неожиданно почувствовала облегчение, когда мы остались одни.

— Несчастная дочь царей! — произнес он. — Признайся во всем врачу и жрецу, которому ты можешь доверять, ибо он посредник между тобою и богами.

Невольно я опустилась на колени и с немой мольбой воздела к нему руки. Сквозь судорожно сжавшееся горло я пролепетала:

— Пощади.

— Несчастная, какой просишь ты пощады?

— Молчания, — отвечала я и залилась слезами.

Суанро поднял меня, усадил на место и сказал:

— Ты просишь многого, но если будешь мне доверять, то я исполню твою просьбу, потому что твои слезы и глубокое раскаяние трогают меня. Термутис, признайся во всем без утайки, ибо я должен знать, кто виновник твоего позора, и клянусь величайшим из богов, которому служу, что буду молчать.

Мое признание поразит его ужасом: я нарушила все правила нашей веры и осквернила свою честь прикосновением к нечистому.

— Открой свою тайну, дочь моя, — говорил жрец. — Не бойся ничего.

С подавленным рыданием я снова упала на колени.

— Суанро, произнести это имя я могу лишь лежа во прахе перед представителем богов.

Он наклонился ко мне, и дрожавшие уста мои решились пролепетать рассказ о том, что произошло.

Жрец вскочил с места и схватился за голову.

— Да, — сказал он, глядя на меня с отвращением. — Боги лишили тебя благодати, несчастная, злой дух овладел твоей душой и помутил разум.

— Ты прав, — отвечала я. — Слепую любовь к нечистому человеку внушил мне злой дух, хотя я боролась против чувства, хотела забыть его, молилась и приносила в храмах жертвы. Но бессмертные отвернулись от меня. Знаю, что виновна, заслужила страдания и сорок два подземных судьи обрекут душу мою на тяжелое искупление. Так скажи мне, жрец Амона, может ли самоубийство искупить преступление? Сегодня же прекращу оскверненное существование, жизнь моя погибла, все мне противно…

Судорожные рыдания помешали мне продолжать. Жрец усадил меня на место и, положив руку на мою голову, прочитал молитву, прося прощения и покровительства; затем произнес с добротой:

— Успокойся, Термутис, я сделаю все, чтобы спасти тебя, но и ты не проговорись, что я знал истину. Теперь отдохни, а я пойду к Рамзесу, затем пришлю тебе амулет, который даст силы против очаровавшего тебя злого духа.

С благодарностью я схватила руку великодушного врача и прижала к губам.

Вечером Суанро снова пришел и сообщил, что все устроилось. Фараон, узнав, что на меня напал злой дух, согласился исполнить все требования жреца: я должна была покинуть Фивы и в сопровождении приближенной свиты отправиться в Танис, где мне предстояло жить в уединении, пока молитвы и лечение не возвратят здоровья. Суанро обещал поддерживать меня; я также поклялась никогда не видеться с Итамаром.

Итак, я уехала в сопровождении Аснат, кормилицы, знавшей мою тайну, и нескольких верных служанок и служителей и поселилась в Танисском дворце.

Я вела спокойную уединенную жизнь, не видела Итамара и думала о нем как о погубившем меня злом духе, но меня удручала мысль о том, что станется с ребенком, который должен был скоро родиться.

Я часто говорила об этом с Аснат, и однажды она мне сказала:

— Видела Итамара и Апофиса, и вот что еврей просил передать тебе. Его сестра Иохабед тоже ждет ребенка. Она согласилась объявить, что родила двух близнецов и воспитывать крошку, которого ты не можешь держать при себе, как собственное дитя.

Эта новость меня порадовала: маленькое создание будет воспитано отцом; что же касается материального благоденствия, то об этом я смогу позаботиться.

Я должна упомянуть еще об одном факте, о котором узнала лишь впоследствии. Старый гелиопольский жрец, знаменитый своими предсказаниями, возвестил:

— Вскоре от отца-еврея родится ребенок мужского пола, который, достигнув зрелых лет, составит несчастье всей страны: по его вине осквернится священный Нил, страна будет разорена и усеется трупами, все первенцы египтян погибнут, а гробница фараона, который после Рамзеса будет носить венец Верхнего и Нижнего Египта, навеки останется пустою, ибо только рабам будет известно, где погребено тело царя.

Рамзес, на которого это предсказание произвело сильнейшее впечатление, созвал тайный совет для обсуждения мер, которые предотвратят страшные бедствия.

Было решено скрыть это предсказание от народа, который, будучи боязливым и суеверным, мог развязать кровавую войну. Также под предлогом, что евреев стало слишком много, было решено в течение года истреблять всех новорожденных мальчиков.

Живя в Танисе, я ничего этого не знала, никого не видела и никуда не выходила. Гуляла только в садах или каталась в лодке по ночному Нилу. Очень скоро я должна была родить, со дня на день я ждала прибытия Суанро, как вдруг заметила, что Аснат находится в странном волнении.

Я стала ее расспрашивать; сперва она отказывалась говорить, но после моего приказа призналась, что опасается неизвестного врага, ибо Итамар уже дважды едва спасся от руки убийцы. Апофис и родственники умоляли его покинуть Танис, но он говорил, что не дорожит собственной жизнью и не покинет город в минуту рождения ребенка, который попадет в страшную опасность, если окажется мужеского пола. И Аснат пришлось сообщить мне о беспощадном указании Рамзеса, уже приводившемся в исполнение.

Все эти вести напугали и расстроили меня. Я не хотела, чтобы Итамар умер; он околдовал меня: я боялась его, но любила всеми фибрами души. Я послала к нему Аснат с приказанием скрыться, но это ни к чему не привело.

— Скажи Термутис, — ответил он, — что я остаюсь, и если умру ради нее, то буду счастлив.

Мое сердце сильно забилось.

— Остается одно лишь средство, — решилась я, — мне самой нужно поговорить с ним, меня он послушает.

Аснат пыталась остановить меня, но я не сдавалась. Мне хотелось во что бы то ни стало повидаться с Итамаром, и, посвятив в тайну свою кормилицу, я начала обдумывать план действий.

Ночью я выразила желание прогуляться по Нилу, мы с Аснат и кормилицей сели в лодку, управляемую четырьмя верными гребцами, и направились к кварталу чужестранцев.

Лодка причалила к роще диких смоковниц, и мы быстро направились к жилищу Иохабед.

Аснат остановилась у бедной, обнесенной забором хижины, и постучалась. Из хижины доносились стоны. Предчувствуя недоброе, я сама открыла калитку. Зрелище, представившееся моим глазам, лишило меня рассудка: среди бедно обставленной, слабо освещенной комнаты в луже крови лежал Итамар, а в грудь его по самую рукоятку был воткнут нож. Две женщины и мужчина растерянно бегали вокруг трупа.

Забыв все, я бросилась вперед, уронив покрывало, упала на колени возле мертвеца. Тело Итамара уже было холодным, я наклонилась над ним, все закружилось перед глазами. Как в тумане я видела евреек, указывавших на меня пальцами и о чем-то жарко шептавших, затем я потеряла сознание…

Придя в себя, я обнаружила, что все еще нахожусь в хижине Итамара, а спустя еще несколько минут родила сына.

Бледные и дрожащие от страха кормилица и Аснат едва дали мне поцеловать новорожденного: кормилица, женщина сильная, взяла меня на руки и вынесла на улицу.

Вскоре я лежала в своей лодке, разбитая духом и телом. Гребцы направились к дворцу.

— Всемогущие боги, — прошептала я, — сколько времени мы провели там?

— Около трех часов, — отвечала Аснат, нежно целуя мою руку. — Успокойся, Термутис, теперь все будет хорошо, никто не заподозрит, что ты разрешилась от бремени. Сама Хатор внушила тебе мысль об этой поездке.

— Ребенка убьют так же, как убили его отца, — прошептала я с горечью.

— Гляди, — сказала Аснат, восторженно простирая обе руки к сиявшему светилу, — Ра выходит из тьмы и божественными лучами освещает твое возвращение во дворец. Это — счастливое знамение для тебя и для невинной крошки, которого хорошенько спрячут.

Через полчаса лодка причалила к каменной лестнице, до которой доходила аллея, ведшая в мои покои.

На первой ступени я заметила стоявшего человека в сиявшей белизной одежде жрецов; то был мой врач и спаситель, явившийся по обещанию, чтобы помочь скрыть страшную тайну. Он пошел навстречу и пожал мне руку, но я была так слаба, что люди мои принуждены были отнести меня в комнату, где Аснат и кормилица с помощью врача уложили меня и окончательно привели в себя. Врач приготовил питье, которое чудесным образом меня подкрепило; когда я немного оправилась, он приказал оставить нас одних.

— Дочь моя, — произнес он, усаживаясь возле кровати, — я вижу, что самое трудное миновало, но где ребенок?

Когда я рассказала ему все, он кивнул головою.

— С радостью вижу, дочь моя, что боги сжалились и чудесным образом избавили тебя от опасности. Ребенок находится там, где ему следует быть, а околдовавший тебя человек предан заслуженной смерти, ибо осмелился осквернить дочь фараона. Теперь будет легко тебя вылечить. Отдыхай и продолжай принимать это питье, оно даст тебе силу скрыть истину от твоих приближенных, чтобы не возбудить подозрений.

Я поблагодарила его и, приказав Аснат подать мне ларец, наполненный драгоценностями, сказала:

— У тебя есть восьмилетняя дочь, Суанро. Да воздадут тебе боги то добро, которое ты мне сделал, в ней. Когда ты выберешь ей достойного ее мужа, прибавь к приданому вот это на память о бедной Термутис.

Оставшись одна, я заснула, а после того крепительного сна приказала Аснат одеть меня и перенести на плоскую кровлю. Я хотела, чтобы меня видели.

Мне доложили, что Шенефрес, прибывший из Фив с поручением от фараона, просит принять его.

В такую минуту вид этого человека был мне вдвойне ненавистен, но он явился от имени Рамзеса, и я не могла отказать.

После обычных приветствий он сказал:

— Царевна, прикажи свите отойти, ибо то, что мне доверено передать тебе от имени фараона, не должен слышать никто, кроме тебя.

Силясь сохранить равнодушный вид, я дала моим людям знак удалиться, но сердце мое забилось, как птица в силке. Мне казалось, что этот человек, пристально глядевший своими бездонными черными глазами, знал мою тайну.

— Говори, — сказала я, — что ты должен мне передать.

Он приблизился и, с насмешкой взглянув на меня, произнес глухим голосом:

— Я явился, чтобы повторить просьбу, которую ты очень сурово отвергла. Согласен, что Шенефрес, египетский сановник, не достоин дочери фараона, но будет ли дерзостью с его стороны, если он пожелает жениться на вдове Итамара?

Я глухо вскрикнула: негодяй знал все! Кто же ему рассказал?

Вдруг мой помутившийся взор остановился на его поясе: недоставало кинжала с резной рукояткой, и черноватые пятна виднелись на его богатой одежде.

С быстротою молнии я вспомнила, как жутко выглядел труп Итамара с ножом в груди. Несмотря на слабость, я поднялась с подушек, трепеща от гнева.

— Это ты убил его! — воскликнула я дрожащим голосом. — Уйди и никогда больше не показывайся мне на глаза. Скорее я выберу смерть, чем горькую участь принадлежать тебе.

Я была вне себя, но Шенефрес и не шевельнулся.

Вперив в меня надменный взгляд, он вынул из-за пояса папирус и подал мне. У меня помутилось в глазах, когда я прочла следующие строки, написанные и подписанные Рамзесом:

«Недостойная дочь великого царя, не заслуживающая чести царского погребения, имя которой должно будет вычеркнуть из царского рода и предать забвению!

Знай, что я приказываю тебе принять в мужья благородного Шенефреса, который передаст тебе этот папирус, ибо моя неизменная воля положит конец позору, которым ты покрыла дом Рамзеса, а Шенефрес почитает, несмотря на твой позор, божественную кровь, текущую в твоих жилах».

Рамзесу было все известно. Значит, Итамар погиб по его приказанию? Будучи не в состоянии думать и отвечать, я уронила папирус, упавший на пол.

Шенефрес поднял царское письмо и, наклонясь ко мне, произнес:

— Термутис, да или нет?

После совершенного мною преступления я не посмела ослушаться Рамзеса.

— Да, — отвечала я, беспомощно склоняя голову. — Если фараон велит, то я буду твоей женой, Шенефрес.

Он схватил меня за руку.

— Забудь прошлое, отдай мне все свое сердце, и я буду великодушным мужем.

Он прибавил несколько слов, которых я уже не поняла, потому что голова кружилась, огненные языки с глухим рокотом мелькали перед моим потухшим взором.

Смутное воспоминание: Шенефрес, стоя на коленях возле моего ложа, держал меня в своих объятиях, и нас окружали смущенные лица; затем я лишилась сознания.

Я выздоравливала медленно; Аснат и спасший меня добрый врач Суанро продолжали ухаживать за мною и постепенно сообщали мне новости.

Двор находился в Танисе; однажды во время моего бреда Рамзес посетил меня и, молча поглядев, вышел со вздохом. Больше он не приходил, но часто осведомлялся о моем состоянии.

Я выздоровела скорее, чем того желала. Шенефрес ежедневно навещал меня, но был сдержан.

Я еще не виделась с Рамзесом; даже мысль о том, чтобы предстать пред ним, приводила в трепет. Наконец через одного из своих приближенных он дал мне знать, чтоб на следующий день я приготовилась его принять, ибо брат хотел объявить двору о моем сговоре с Шенефресом.

Утром я приказала нарядить себя с особой тщательностью. Мне хотелось быть прекрасной и своею внешностью смягчить сердце Рамзеса (я знала, что он поддается впечатлению). Поэтому я надела пурпурное, богато вышитое платье, самые дорогие из моих драгоценностей и клафт, украшенный царскими знаками. Когда одна из моих женщин поднесла мне металлическое зеркало, я без хвастовства могла признать, что была на редкость красива, а внутреннее волнение, румянившее щеки и заставлявшее блестеть глаза лихорадочным блеском, увеличивало мою прелесть.

Мне доложили, что посланные от Шенефреса просят принять их. Я изъявила согласие, и один из моих офицеров впустил старого дворецкого моего жениха и несколько рабов, несших корзины и ящики, полные тканей, драгоценностей и других подарков. Старик пал ниц, умоляя принять эти вещи, присланные его господином.

Приближалось время прихода царя. Я отправилась в приемный зал, где заняла седалище из слоновой кости, стоящее на возвышении рядом с золотым троном Рамзеса. Шенефрес, ожидавший в зале, приветствовал меня и проводил до моего места.

Появился церемониймейстер, объявивший, что фараон, радуясь моему выздоровлению, объявленному жрецами окончательным, шлет подарки и сам скоро явится.

Началось величественное шествие дворян и невольников, несших подарки: корзины, наполненные дорогими тканями, шкатулки с благовониями и драгоценностями, золотые и серебряные чаши и блюда, редкие растения с сочными плодами и заморскими птицами с блестящими перьями, привязанными золотыми цепочками к цветущим веткам. При виде столь щедрых даров в мою душу закралась надежда: первый гнев царя прошел.

Но мое сердце замерло. Как обойдется со мной величественный брат? Быть может, вместо прежней привязанности взгляд фараона выразит отвращение и презрение. Шенефрес, не спускавший с меня глаз, видимо, понял мои опасения и, наклонясь, прошептал:

— Кажется, боги смягчили сердце Рамзеса и остудили гнев, поэтому надейся на его доброту, беспредельную, как и милость Озириса.

Послышался звук оружия: гвардейские офицеры, сопровождавшие царя, выстраивались в галерее, и я заметила между колоннами высокую фигуру брата, приближавшегося в сопровождении жрецов, веероносцев и огромной, повсюду сопровождавшей его свиты. Трепеща, я шла к нему навстречу.

Лицо царя было строго, глаза сурово глядели из-под нахмуренных бровей. Когда он приблизился, я хотела произнести несколько приветственных слов, но губы не повиновались мне; я опустилась на колени и прижала к губам его руку.

Все думали, что таким образом я выражала благодарность за великолепные дары, но Рамзес понял мою немую мольбу о прощении. Чело его прояснилось, он нагнулся, поцеловал меня в лоб и отвел к моему месту и сам сел на трон.

Я чувствовала, что он смотрит на меня, но, пылая от стыда, не смела поднять глаз и почувствовала облегчение, когда Рамзес добродушно сказал:

— Я счастлив, Термутис, что вижу тебя излечившейся от страшной болезни, которая в течение стольких месяцев лишала нас твоего общества. Постараемся дарами и жертвоприношениями доказать бессмертным твою благодарность.

Сопровождавшие фараона жрецы, среди которых был и мой спаситель, благословив меня, поднесли драгоценные амулеты, которые должны были навсегда оградить от дурного глаза.

Затем Рамзес объявил всему собранию, что, ценя верность Шенефреса и оказанные им услуги стране и царю, отдает меня ему в жены. Он приказал Шенефресу подойти, вложил мою руку в его, отдал ему перстень с собственного пальца и великолепное ожерелье.

Обхожу молчанием нашу свадьбу, отпразднованную несколько дней спустя, потому что это торжество, для многих женщин являющееся счастьем, для меня было печально, сердце мое было преисполнено воспоминаниями об Итамаре.

Шенефрес чувствовал, что я не люблю его; он шпионил даже за моими мыслями, и хотя пред людьми оказывал уважение, подобающее женщине царской крови, зато наедине не стеснялся: в горьких и оскорбительных выражениях упрекал за равнодушие к нему и за постыдную любовь к недостойному.

Иногда эти припадки ревности к умершему бывали для меня очень тягостны, но я все выносила безропотно, сознавая себя виновной, и не смела жаловаться Рамзесу, так как он мог ответить мне, что муж вправе требовать любви и благодарности.

Я с большей радостью и готовностью подчинялась бы желаниям Шенефреса, если бы не терзалась страшными опасениями за участь своего ребенка.

Избиение еврейских детей, вызванное страшным предсказанием, продолжалось, я боялась узнать о гибели сына. Однажды Аснат сообщила, что получила известие от Иохабед о том, что ей невозможно скрывать малютку, чудесным образом спасшегося от всех опасностей. Я провела бессонную ночь, страх материнского сердца внушил план, имевший шансы на успех. Я приказала передать Иохабед, чтобы она положила ребенка в хорошо просмоленную корзину, оставила бы ее в тростнике в том месте, где я купалась с моими прислужницами, чтобы подумали, будто Нил случайно занес туда утлую ладью, которой отчаявшаяся мать доверила свое сокровище.

Я рассчитывала, что одна из моих служанок заметит корзину, найдя в ней ребенка, покажет мне; тогда никто не помешает воспользоваться царской прерогативой даровать жизнь одному из бедных созданий, осужденных на смерть царским указом.

Конечно, я не могла сразу оставить его при себе, чтобы не возбудить подозрение в Шенефресе, интересовавшемся, что сталось с ребенком, хотя я и уверила мужа, что малыш умер при рождении. Поэтому я хотела поручить его Иохабед, чтобы она воспитывала его до того времени, когда я буду в состоянии открыто покровительствовать ему.

Мне предстояло увидеть дитя любви, не виданное мною со дня его рождения, потому что Шенефрес тщательно следил за мной, случайное свидание или прогулка в еврейский квартал могли возбудить подозрения.

Пока прислужницы сбегали вниз и расстилали ковры около маленькой бело-голубой полосатой палатки, я остановилась на первой ступеньке каменной лестницы, жадно всматриваясь в тростник и воды Нила, сверкавшего на солнце как зеркало.

Вздох благодарения вознесся из груди моей к бессмертным: не было ни малейшей волны, которая могла бы повредить утлую ладью, колыбель моего сына.

В эту минуту одна из женщин воскликнула:

— Смотрите, в тростнике корзинка, ее, вероятно, потеряли.

У меня подкашивались ноги; поняв это, Аснат сошла вниз и велела одной из прислужниц:

— Зета, достань корзинку, хочется взглянуть, что в ней…

Молодая девушка, к которой обратилась Аснат, немедленно бросилась в воду.

— О, госпожа, — воскликнула она, — тут лежит ребеночек, прехорошенький, как ангелочек.

Зета вернулась к лестнице, по которой я медленно спускалась, и подала корзину моей подруге.

— Какой прелестный ребенок! — воскликнула та. — Взгляни, Термутис. Кто бы мог покинуть бедное создание, предоставив его воле богов и волн?

Я увидела лежавшее на дне корзины крохотное существо, завернутое в белые пеленки. Его большие черные глазки были раскрыты, и по щекам катились крупные слезы.

— Это, без сомнения, еврейский ребенок, — сказала я, — должно быть, его бедная мать, не надеясь спасти малыша от слуг фараона, отправила его на воды Нила. Она предпочла, чтобы он умер вдали от нее или чтобы какая-нибудь сострадательная душа приняла несчастную малютку. Боги привели его ко мне, я спасу его.

Я положила руку на грудь ребенка в знак моего покровительства. Увы, я и не подозревала, что бившееся под моими пальцами сердечко со временем преисполнится гордостью, честолюбием и ненавистью к Рамзессидам; неумолимая судьба заставляла меня спасать именно того, кому суждено навлечь все предсказанные беды на мои родину и семейство.

К счастью, будущее скрыто от смертных, и в ту минуту я ощущала только радость и любовь.

Я приказала отнести ребенка в палатку и прибавила:

— Надо отыскать какую-нибудь еврейку, которая возьмется кормить малютку. Я позабочусь, чтобы ее не беспокоили. Зета, иди на дорогу и приведи ко мне первую встречную.

Она вернулась в сопровождении девочки лет одиннадцати или двенадцати, прелестное личико которой живо напомнило мне Итамара.

— Это — Мириам, дочь Иохабед, — шепнула мне Аснат, а девочка пала ниц передо мною.

— Встань, дитя, — по-доброму произнесла я. — Не знаешь ли ты кого-нибудь, кто возьмется ходить за ребенком, пущенным на Нил женщиной из твоего народа, которого боги привели ко мне, чтобы я спасла его? Я заплачу за уход за малышом и буду покровительствовать впоследствии.

Она пролепетала, что приведет мать, недавно потерявшую младенца, которая с радостью услужит мне.

— Приведи ее сюда сейчас же, пока я не вернулась во дворец.

Мириам убежала, а я, выкупавшись, легла в палатке и приказала подать ребенка, который заплакал.

Я ласкала и целовала младенца, он успокоился. Я рассматривала его: действительно, ребенок был редкой красоты и как две капли воды похож на отца. Я не могла им налюбоваться, равно как и мои прислужницы, толпившиеся около меня и не подозревавшие, как сильно я интересовалась его судьбой. Они думали, что только красота его смягчила мое сердце.

Я с нежностью прижимала ребенка к своей груди, когда вдруг появилась бледная и трепещущая Иохабед. Она пала ниц и приложилась к земле, я приказала ей встать.

— Ничего не бойся, добрая женщина, я желаю тебе добра. Возле того места, где я обычно купаюсь, мои женщины нашли корзину, в которой был этот ребенок. Кажется, он принадлежит к вашему народу. Он недаром приплыл по священным водам Нила, словно прося моего покровительства. Я заменю ему родителей, корми и воспитай его, я щедро заплачу за твои заботы о нем.

Сняв с себя амулет на золотой цепочке, я надела его на тонкую шейку ребенка и завернула его в дорогой платок.

— Назову его Мезу — сын воды, — сказала я, целуя малыша, и, подняв его к солнцу, прибавила: — Ра — могучий бог, пославший мне это дитя, — сохрани и защити его. Женщина, возьми ребенка и давай мне знать о нем. Скоро я покину Танис, но когда будешь в Фивах, то принеси его во дворец и получишь вознаграждение.

Иохабед приложилась к моим ногам и, забрав ребенка, скрылась.

Мне казалось, что с моей души свалилась огромная тяжесть: я обеспечила жизнь моему ребенку и могла покровительствовать ему в будущем. Так что, когда встречу Итамара в царстве теней, где все люди равны между собою, мне не придется краснеть перед ним. Однако я очень опасалась чем-либо выдать свое счастье, поэтому притворилась утомленной и печальной. Я ужасно боялась, как бы Шенефрес, вечно подозревавший меня и отслеживающий каждое мое действие, не догадался бы об истине.

Все обошлось намного проще, чем я ожидала. Шенефрес не выразил даже малейшего неудовольствия по поводу усыновления ребенка, и я имела возможность видеть малютку, которого Иохабед иногда приносила ко мне.

Она открыто объявила, что это ее собственный ребенок и она сама пустила его на воды Нила; таким образом, на меня не могло пасть подозрение. Когда Мезу исполнилось четыре года, я взяла его на воспитание в свой дворец.

Волнуясь, показала его Рамзесу; но очаровательная миловидность и ум мальчика, значительно превышавший его возраст, понравились царю. Фараон стал оказывать ему большое внимание, часто заставлял разговаривать с собою, получая от Мезу всегда верные и даже поразительные ответы.

Благородный жрец и врач Суанро, оставшийся моим другом, воспользовался таким добрым знаком, чтобы сообщить всю правду и убедить царя, что мальчику, в жилах которого течет кровь Рамзессидов, следует дать подобающее воспитание; Итамар поплатился жизнью за преступную дерзость, но мать Мезу была дочерью фараона.

Рамзес спокойно выслушал это объяснение и с тех пор открыто покровительствовал Мезу, который перестал быть всего лишь хорошенькой игрушкой в моем доме.

Сначала его поместили в число детей, составлявших общество царских сыновей, а затем, по повелению фараона, он был определен в знаменитую школу дома Сети, где воспитывались самые образованные и благородные люди Египта.

В злобном сердце Шенефреса проснулось смутное подозрение, вызванное моей нежностью и необычайным сходством Мезу с Итамаром. Мой страшный муж с затаенною ненавистью следил за мальчиком, но доказательств не было, а открытое покровительство царя не позволяло ему что-либо предпринять; но за материнское счастье я поплатилась массой тяжелых домашних сцен.

Протекли года, ребенок стал юношей, и жрецы дома Сети рассыпались в похвалах его редким способностям, прилежанию, мужеству и ловкости; ему недоставало только дара слова, и главным орудием его красноречия было перо.

Его любовь и благодарность ко мне были трогательны, и все печальные мысли разлетались, когда он усаживался возле меня, с блестящими глазами и пылающим лицом рассказывал о своих успехах, занятиях и обо всех событиях своей ученической жизни.

Иногда казалось, что я вижу Итамара: рост, черты лица, движения были у сына те же, что и у отца, но выражение глаз было иное: в кротком и сладостном взгляде его отца не было гордости, упорства, бурных страстей, сверкавших в пламенных глазах Мезу.

Однажды он сообщил, что старый жрец, учивший его науке звезд и светил, составил для него личный гороскоп, который сулит славную будущность.

«Ты населишь пустыню, — сказал ему пророк. — Под жгучими лучами Ра ты принесешь тысячи жертв богу и умрешь на такой высоте, что только один будешь столь близок к облакам».

Радуясь блестящей будущности сына, я ласкала его черные шелковистые кудри и благодарила богов за покровительство.

С окончанием образования Мезу получил блестящую должность при дворе, но удача выскочки возбудила зависть и тайное роптание египетских вельмож, жадно ловивших случай очернить его перед Рамзесом. Мелкие дрязги ожесточили характер Мезу: веселый и предприимчивый юноша стал мрачен, задумчив и необщителен.

Мечтой моей жизни стало женить его на молодой знатной египтянке и этим союзом уничтожить предрассудки, вредившие его будущности. Красивый, умный и высокопоставленный молодой человек, которому я покровительствовала как сыну, не встретил бы отказа, но, к моему изумлению, Мезу выразил отвращение к браку и умолял оставить мысль о женитьбе.

Он начал глубоко сочувствовать несчастному народу, из которого происходил. Он постоянно навещал своих мнимых родителей, Амрама и Иохабед, привез с собой в Фивы их сына Аарона, которого считал своим братом. Он часами разговаривал с хитрым и остроумным человеком, учил его и заставлял рассказывать историю своего народа и подробности о страданиях и унижениях.

Незаметно я постарела, а Мезу минуло тридцать лет. Мое здоровье было очень слабо, я чувствовала, что смерть приближается. У меня возникло навязчивое желание умереть там, где случилась драма моей жизни.

До моего отъезда в Танис придворная интрига снова причинила Мезу неприятность, и я умоляла Рамзеса дать ему место командующего армией, так как это назначение, надолго удаляя его из Фив, дало бы возможность улечься всем неурядицам. Моя просьба была исполнена, да и время было подходящее — готовился поход, кажется, против ливийцев.

Счастливая и спокойная я прибыла в Танис в сопровождении Шенефреса, который, в отчаянии от угрозы потерять жену навсегда, окружил заботами; по-своему он любил меня, но, увы, его мнительная ревность пережила года.

Несколько недель спустя после нашего приезда я лежала на своей плоской кровле, с которой открывался вид на сады, и с наслаждением вдыхала свежий воздух. Лучи заходящего солнца золотили верхушки пальм, отбрасывая красноватые тени на темную зелень рощ и фантастически освещая полный воспоминаний сад.

Я погрузилась в грезы о былом: вон окруженное розовыми кустами окно, через которое послание Апофиса упало на колени Аснат, давно умершей; а под кудрявой листвой рощи я снова увидела Итамара и ту ночь, я любовалась им, освещенным луною, грустным и прекрасным молодым мужчиной; сердце забилось при воспоминании о блаженном часе, лучшем в моей жизни, потому что, помня лишь о любви, я совершенно забыла перенесенные страдания и не хотела знать о тех, которые нам еще предстояло пережить.

Мне доложили, что Мезу, прибыв из Фив, просит принять его. Я приказала немедленно пустить его, так как вид возлюбленного сына всегда был бальзамом для моего сердца.

Когда все вышли, он уселся на подушку возле моего ложа и прижал мои руки к своим губам:

— У тебя очень страдальческий вид, глаза обведены темными кругами. Дорогая матушка, найду ли я тебя в здравии, когда вернусь? Я останусь одиноким и покинутым без тебя. Кто будет любить меня так же, как ты?

Кто из ныне живущих, думая о великом законодателе Мезу, не представляет себе величественного строгого старца, бесстрастного исполнителя воли Бога Израильского, боровшегося с надменным фараоном и покрывшего землю египетскую бедствиями и жертвами?

Минувшие века пощадили лишь великого пророка, который сумел создать народ и основать религию, но столетия сгладили личность Мезу, который, будучи молодым, красивым и любящим, горько оплакивал потерю покровительницы.

Я ласково погладила его склоненную голову. Он выпрямился и, глядя на меня с отчаянием, прошептал:

— Что за странная тайна заключается в том, что ты, гордая царевна, так полюбила сына презренного народа?

В эту минуту его взгляд, обычно мрачный и суровый, остановился на мне с тем же кротким и ласковым выражением, каким всегда светились глаза Итамара.

Мое сердце смягчилось; привлекая сына к себе, я прошептала в ответ:

— Ты узнаешь все. Перед смертью хочу открыть тебе горестное прошлое, которое нас связывает, но сначала перенеси меня ближе к перилам, здесь я задыхаюсь.

Он поднял меня своими сильными руками и отнес на груду подушек, лежавших у самого края плоской кровли, но на меня напала такая слабость, что я безропотно опустилась на подушки и долго не могла произнести ни слова. Мезу понял мой немой знак и никого не звал.

Луна залила все своим серебристым светом, когда я собралась с силами прошептать:

— Посмотри на сад, Мезу. Видишь мраморную скамью в беседке из акаций? Много лет тому назад возле скамьи стоял мужчина, такой же высокий и красивый, как ты, и, глядя на наш дворец, мечтал о жившей в нем женщине, как вдруг пред ним явилась та, которую он любил. Он упал к ее ногам и целовал ее одежду, а она, позабыв обо всем, кроме своей любви, отдалась ему. Этим человеком был твой отец, еврей Итамар, а женщиной — Термутис, дочь фараона.

Мезу слушал меня с напряженным вниманием.

— Ты моя мать? И ты не покинула меня — недостойное существо, пятно на твоем знатном имени? Где мой отец? Ты, не покинувшая ребенка, не могла отвергнуть любимого человека. Скажи, где он? Если он бежал, тогда я найду его и приведу к твоему смертному одру, чтобы ты взглянула на него в последний раз. Не бойся за свою тайну, я умею молчать.

— Возлюбленное дитя мое, — отвечала я, целуя его в лоб, — вскоре я снова увижу твоего отца там, где царит полное равенство, где все созданы Озирисом из одинаковых лучей его благости. Я без стыда могу встретиться с душою Итамара, потому что берегла тебя, любила и воспитала. Тебя, дитя нашей любви, оставляю богатым и сильным: все, что могла дать тебе, кроме материнской любви, я дала. Что же касается твоего отца, то он убит кинжалом: рука мстителя смыла в его крови честь фараона.

— А, — прошептал Мезу, бледнея, — значит, правда, что один из членов нашей семьи, имени которого никто никогда не произносит, умер насильственной смертью, и тот, чье имя изглажено, мой отец? Умоляю тебя, мать и благодетельница, расскажи мне все в эту торжественную минуту.

Он наклонился надо мною, и я тихим голосом все рассказала.

— Ты родился возле трупа своего отца, — сказала я в заключение, — но если ты любишь меня, то никогда не станешь искать убийцу, который лишь орудие царской воли.

Я не хотела, чтобы он убил Шенефреса, если бы случайно узнал истину, и заметила лихорадочное волнение, с которым он меня слушал.

Вдруг он выпрямился во весь рост и поднял к небу сжатые кулаки.

— Я отомщу за тебя, услышь эту клятву, дух моего отца! Я разобью ярмо, гнетущее наш несчастный народ. Я буду бороться и дам ему независимость, пот перестанет течь с чела моих братьев на землю рабства. Никто не покраснеет больше, пожимая нашу руку, и настанет время, когда все низко склонятся перед этим презираемым народом и мир будет им управляться. Такова будет моя месть за перенесенные вами страдания, несчастные родители! Так сбудется предсказание о моем будущем! Я заселю пустыню, основав великий народ, и умру, высоко стоя над смертными на престоле Израиля, с которого буду править с мудростью и милосердием.

Я слушала его с волнением и страхом. Вдруг луч восходящего солнца озарил плоскую кровлю и осветил розовым ореолом бледное, прекрасное лицо Мезу и его возведенные к небу сверкающие глаза, в которых отражался океан эмоций.

Я вздрогнула. Неужели Ра, который приветствовал его рождение, услышал и освятил эту страшную клятву?

Но размышлять об этом я не могла, слишком много волновалась в эту ночь и лишилась чувств.

Когда я очнулась, то увидела, что Шенефрес стоит у меня в ногах постели, а Мезу, прощаясь, поцеловал мою руку и вышел; это была наша последняя встреча при моей жизни. С того дня я начала чахнуть и, не вставая с постели, с часу на час ждала своего освобождения. Вечером, когда я снова лежала на плоской кровле, беспокойство, мучившее меня с утра, превратилось в леденящий холод, охватывавший все мое тело. Все вокруг меня кружилось, будто освещенное пламенем пожара, затем меня ошеломило сильное потрясение.

«Я восхожу к Ра», — подумала я. Затем сердце мое сжалось: нет, я иду на суд, страшные безжалостные судьи царства теней будут судить мои сердце и дела.

В эту минуту предо мной явилось сияющее существо. Его спокойный величественный вид выражал благодушие.

— Дух Термутис, — молвил божий посланник, — прежде чем идти на суд, ты отправишься к своему сыну, храни его, покровительствуй ему, пусть твоя любовь поддерживает его и поможет восторжествовать над самим собой, ибо велико его испытание. Такова теперь твоя земная миссия.

Верной тенью я сопровождала сына на войне, оказавшейся для него неудачной. Он испытал поражения, которые враги приписали не трудным обстоятельствам, а злой воле выскочки-еврея, достигшего незаслуженного величия.

Когда Мезу вернулся домой, царь выразил серьезное недовольство, на что мой сын ответил холодным равнодушием.

С грустью я наблюдала, как мрачное озлобление наполняло его душу; он чувствовал, что его едва терпят при дворе, где он должен был блистать, и яростная месть, которую он питал к Египту и Рамзессидам, смещалась с непомерным честолюбием.

Не имея возможности завладеть венцом фараонов, он решился стать царем презренного, но многочисленного народа, к которому принадлежал его отец. Он мечтал осрамить и покарать египтян, забывая, чья кровь течет в его жилах.

Он ухватился за эту мысль, посвящая ей все силы своего гения, все свои познания, но Мезу был одинок и чем чаще сталкивался с еврейским народом, тем более находил его низким, трусливым, коварным и вероломным. Другой на месте этого железного человека потерял бы мужество; он же ожесточился и решил, что страхом и неумолимою жестокостью дисциплинирует племя и вдохнет в него мужество.

Для того чтобы находиться ближе к центру действия, он отправился в Танис, в имение, завещанное ему мной. Шенефрес жил там после моей смерти, но, питая друг к другу глубокую неприязнь, они редко виделись.

Однажды Мезу, любивший те места, где я жила, захотел прогуляться во дворцовых садах в одиночку. Он прошел через виноградник, где евреи-работники собирали виноград под наблюдением надсмотрщиков. В отдаленном месте он заметил еврея, пытавшегося взвалить себе на спину тяжелую корзину, и надсмотрщика, который, злясь за его медлительность, осыпал его ударами.

При виде этого кровь бросилась в и без того горячую голову Мезу.

Он поднял тяжелую палку и так ударил египтянина по голове, что тот мертвым упал на землю. Спустя мгновение Мезу опомнился, бросил труп в находившийся неподалеку ров, прикрыв землей и сухими листьями. В ту минуту на место происшествия явился Шенефрес.

Мезу, сложив руки, ждал приближения врага, а рабочий притворился, что нагружает корзину. Старик подошел и, взглядом указывая на лужу крови на песке, спросил строгим голосом:

— Что это значит, еврей, где твой надсмотрщик?

Испугавшись грозного вида господина, еврей бросился к его ногам и, указывая на Мезу, воскликнул:

— Это он убил, видя, как надсмотрщик бил меня. Но я заслуживал, чтобы меня били, и никогда не осмелился бы поднять руку на моего доброго и благородного надзирателя. Пощади, я невинен и не знаю, зачем вмешался этот чужой господин.

Мезу отступил назад, словно ему был нанесен удар прямо в грудь. Затем с пылающим лицом он сделал шаг к Шенефресу.

— Да, — сказал он, — я убил.

— Долой с глаз моих, жалкая тварь, — произнес египтянин с отвращением, и еврей исчез, как тень.

— Вот каков народ, который ты хочешь освободить, — с иронией сказал Шенефрес. — Безумный, я давно слежу за тобой и только в память о той, которая была мне дорога и, по слабости своей, призналась тебе в твоем происхождении, не иду к фараону, не доношу ему об изменнике, собирающемся возмутить подданных, чтобы создать себе царство. Ты знаешь, как закон карает убийство египтянина евреем? Иди домой, нагружай верблюдов самым дорогим для тебя и спасайся. Пусть нога твоя никогда не ступит на землю Кеми! Вне страны есть дикие народы, которых ты можешь победить и просветить, поэтому не отчаивайся носить венец. Теперь уходи, глаза б мои тебя не видели. Твое бегство я объясню убийством египтянина, за которое ты сложил бы голову на плахе.

Злой старик замолчал и, с презрением взглянув на врага, наконец побежденного, отвернулся и исчез.

С пылающей головой, с сердцем, кипящим яростью, Мезу поспешно вернулся домой. Не теряя ни минуты, он приказал навьючить несколько верблюдов своими сокровищами и с наступлением ночи покинул Танис в сопровождении нескольких слуг.

Луна освещала путь небольшого каравана, верхом на одном из верблюдов сидел мрачный и молчаливый Мезу. Отъехав на некоторое расстояние, он остановился, долго смотрел на огромный город, расстилавшийся со своими дворцами, садами и огромными храмами на необозримом пространстве. Нил извивался, сверкая, как широкая хрустальная лента, и отражая в серебристых струях пальмовые рощи, раскинувшиеся по его берегам.

Удрученный тоскою, Мезу не мог оторваться от грандиозного зрелища: каждая подробность отпечатывалась в терзавшемся сердце изгнанника… Он должен был покинуть место своего рождения, египетскую землю, полную деятельности и богатства, величия и науки. Какой дорогой показалась она ему в этот час! Но, скрежеща зубами, он подавил в себе все чувства и с угрозою прошептал:

— Я вернусь, и тогда Египет и фараон заплатят мне за эти муки.

В первые дни пути изгнаннику, несмотря на мрачные мысли, пришлось подумать, и его деятельный ум вскоре определил, чего держаться.

Мезу вспомнил об одном старике, которого он встретил в Фивах и приютил у себя. Человек рассказывал о далекой волшебной стране, колыбели науки и законодательства Египта. Он был там жрецом, но за какой-то проступок вынужден был бежать и после долгих странствий прибыл в Фивы. В той богатой и плодородной стране, в храмах более старинных, чем египетские, хранились древние, как мир, документы науки и тайны.

Он решился идти в далекую Индию: там он найдет высшее знание, которое даст ему оружие, чтобы восторжествовать над фараоном, освободить и сплотить евреев.

Не стану вдаваться в подробности этого долгого опасного путешествия, преисполненного случайностями; скажу только, что Мезу достиг Индии и в одном старом брамине нашел друга, учителя и советника.

Будучи невидимой, но верной спутницей любимого существа, я видела, как он отдался науке со всем пылом своего характера, внимательно слушая и тщательно записывая все, что переводил ему из древних Вед благосклонный наставник относительно происхождения мира и вселенной. Часто беседовали они в уединенном, окруженном роскошной растительностью жилище ученого.

Мезу рассказал ему обо всем, о своем прошлом, о жизни, о планах отмщения, а индус, волосы и борода которого были седы, но глаза сохранили задорный блеск юности, давал ему советы, учил, передавал глубокие познания и опыт.

Однажды старец сказал:

— Сын мой, ты хочешь основать государство, освободить своих угнетенных братьев и сплотить их в народ, который повиновался бы твоей воле и исполнял твои веления? Чтобы достигнуть цели, ты должен дать им законы, которые годились бы для них, так как каждый народ, равно как каждый человек, нуждается в правилах, приспособленных к его душе. Египтяне сильны, мудры, дисциплинированны, а евреи трусливы, невежественны и огрубели от рабства. Но как у тех, так и у других мозг согрет жгучим солнцем, и все они боятся того, чего не понимают. Поэтому, если ты сумеешь воспользоваться неизвестными им силами природы, то получишь возможность заставить египтян страхом возвратить свободу твоему народу, а евреев следовать за тобой, полагаться на таинственную и страшную силу своего вождя…

Мезу прервал его:

— Научишь ли ты меня, как пользоваться этими силами, посвятишь ли в неизвестные тайны?

— Такова воля невидимых, — ответил старый мудрец.

Часто повторялись подобные беседы, и мало-помалу созревал гигантский план, который должен был освободить народ еврейский и поразить египтян. Мезу учился пользоваться силами природы и был посвящен в их тайны.


В таком состоянии покинул он Индию и зажил в пустыне, обдумывая и готовя гигантский план, который он выполнил, вырвав свой народ из-под египетской власти ценою тысяч жертв.

Народ у него был, но для упрочения над ним своей власти ему надо было обладать душами, а этого он мог достичь, наводя страх и ужас. Поэтому он выставил себя прямым посредником между Иеговой и избранным народом: устами Мезу Предвечный раздавал милости и карал, его руками управлял силами природы. Несмотря на эту силу и свое знание, Мезу оказывался бессильным перед неизменными законами природы, перед зноем, болезнями, лишениями народа, который, будучи исторгнут из обычной среды, бродил изнуренный под жгучими лучами тропического солнца.

Он понимал, что ему надо завоевать удобную и плодородную землю, поселить там народ и воздвигнуть собственный престол.

Во главе опытного, дисциплинированного египетского войска это было бы легко; тут же он повелевал не солдатами, а тысячами ленивых, трусливых, вечно недовольных рабов. И с яростью в душе понял, что столь искусно задуманное предприятие рисковало погибнуть. Поэтому он решил разредить старое поколение «по повелению Иеговы», обагрил еврейской кровью песок пустыни, подобно тому как усеял трупами землю Египетскую…

Глубокий мрак воцарялся в великой и благородной, но ослепленной человеческими слабостями душе.

Мезу составил великий свод нравственных и общественных законов, которые «несокрушимый народ», несмотря на многовековые превратности, будучи рассеян между всеми народами земли, все же сохранил как памятник его гения.


Мезу дано было только властвовать лишь силою страха и карать непокорных во имя Иеговы.

Постоянная ложь относительно его сношений с Божеством стала терзанием для него, ибо Мезу всею душою верил в Великого Творца вселенной. Вопль души его сохранился в древней еврейской летописи, где сказано, что Предвечный, в гневе на неповиновение своего посланного, осудил Моисея видеть землю обетованную, но не вступать в нее. Не менее страдали его гордость и честолюбие. Какова должна была быть радость египтян при известии, что дерзкий еврей все еще скитается в пустыне, без родины и пристанища! Желанному престолу негде было стать, и он терялся в туманном будущем. Жертвуя силами, здоровьем и способностями, Мезу в поте лица сеял то, что суждено было пожать Давиду и Соломону.

В течение этих долгих годов труда и борьбы износилось и тело. Мезу старел, вечность стучалась в дверь его земного тела, и он жаждал смерти как избавления.

Чувствуя приближение смерти, он собрал весь народ и простился с ним. Он хотел быть один во время кончины, но свою смерть ему хотелось окружить таинственным ореолом, заставить думать, что Иегова соединил его с собою.

Запретив кому бы то ни было следовать за собой, один взошел он на гору и, дойдя до вершины, остановился в утомлении. Сложив руки на своей широкой груди, взглянул на величественное зрелище, расстилавшееся перед ним под лучами заходящего солнца. На мгновение гневный взор его остановился на находившихся на равнине евреях, и Мезу прислушался к разнообразным звукам стана, глухим ропотом доносившимся до него.

С глубоким вздохом отвел он взор свой от этой картины. Годы покрыли морщинами его чело и убелили его густые волосы. Он был совсем не похож на того юношу, который, стоя на плоской кровле в Танисе, с сверкающим взором поднимал руки к восходящему солнцу, клялся освободить свой народ и создать себе царство. Горькая усмешка скользнула по его губам, и он прошептал:

— Ты верно предсказало судьбу мою, о светило, которому поклонялась мать моя. Слепой человек объясняет предсказания согласно своему честолюбию, а между тем ведь довольно же ясно было сказано, что я населю пустыню, что кровь жертв обагрит песок равнин и что я умру один, высоко-высоко… Разве гора эта не престол, воздвигнутый Всемогущим?..

Он лег на землю и, прислонясь к скале, закрыл глаза. Тогда перед его духовным взором как бы в грезе пронеслась вся его жизнь: его радостное детство во дворцах великолепных Фив, его беззаботная юность в школе дома Сети, где он приобрел познания, которые помогли ему впоследствии совершать так много зла.

Где были теперь его учителя, где товарищи его игр и занятий? Увы! Многие погибли во время бедствий, ознаменовавших исход его народа, а его приемная мать исчезла как тень, и в ней сокрылся его ангел-хранитель.

Затем ему представилось изгнание, его поспешное бегство из Таниса, Индия, волшебная страна, но оттуда его изгнало честолюбие, возвращение в Египет, борьба с Мернефтой. Ему пришлось снова с тяжелым чувством присутствовать при гибели фараона и его армии, а затем и при избиениях еврейских мятежников.

Я следила за ним со страхом и любовью, как в то время, когда лучи утренней зари освещали час его рождения. Тогда он вступал в земной мир испытания и искушения; теперь же он вступал в мир духов и отчета за свои поступки.

Поднимался вечерний туман, заволакивая серой завесой вершину горы. Мезу тяжело дышал, глаза были широко раскрыты, духовный взор его, обостренный приближением разлуки с жизнью, различал в беловатом испарении прозрачные существа, на первом плане которых находилась я, со стороны долины поднималась черноватая, тревожная масса. Он вздрогнул, с трудом преклонив колени, вознес к небу некогда сильные руки, и пламенная, тревожная мольба излилась из его сердца:

— Бесконечно могущественный и великий Создатель и Руководитель вселенной! Прости мне, что для личной моей пользы я прикрывался Твоим именем и Твоею волею, не отвергай меня, услышь мою молитву.

Но темная масса приближалась, подобно бурному морю окружая его своими волнами, и среди тысяч составлявших ее существ он внезапно увидел фараона Мернефту и его воинов, покрытых водорослями и илом; не меньшую группу составляли египтяне, жертвы избиения первенцев и их близкие.

«Отдай мою загубленную жизнь и почтение моей могиле, — шептали бледные губы Мернефты. — Покажи мне пославшего тебя Иегову».

«Отдай нам детей наших», — говорили другие, и надвигалась опять новая, отвратительная, покрытая кровью толпа:

«Так ты для того обманул нас и заманил в пустыню, чтобы безнаказанно избивать нас? Где тот Иегова, который приказал тебе это?»

Злобные тени толпились около него, наклоняя к нему свои искаженные лица, удушая его своим зловонным дыханием, а мистический венец Верхнего и Нижнего Египта, украшавший призрачную голову Мернефты, колебался, как бы опускался над ним и давил его грудь, словно гора.

Мезу опустился с глухим стоном и положил голову на вблизи лежавший камень, последнее изголовье первого из царей Израильских. Все тело его покрылось холодным потом, но он был один: ничья сострадательная рука не отерла чела его, ни одна капля воды не освежила его запекшиеся уста.

— О Иегова! — прошептал умирающий. — Облегчи меня и прости мои заблуждения. Я всегда провозглашал Твое величие и мудрость, во имя Твое я проповедовал добро и порицал зло. Суди же меня по милости Твоей.

Горячая мольба излилась из сердца моего за того, кто, увлекшись земными страстями, сказал от имени Предвечного: «Око за око, зуб за зуб», но в минуту агонии отвергал это правило по отношению к самому себе.

И тяжело было вступление в загробную жизнь этого могучего духа. Осажденный мстительными тенями своих врагов, он жестоко страдал, как вдруг из глубины бесконечного пространства раздался громоподобный призыв:

«Дух, прикрывший себя именем Предвечного, иди дать отчет в делах своих!»


Термутис

Рассказ Пинехаса

Я родился в Танисе, в скромном деревянном доме моей матери, египтянки Кермозы. Отца моего я совсем не помнил, мать овдовела, когда я был еще грудным ребенком.

Рос я в одиночестве, предоставленный самому себе; старая негритянка, которая считалась моей няней, была постоянно занята — так же, как и прочие слуги, — а о моем существовании вспоминали только во время обеда или ужина.

Я не любил своей матери; ее сварливый и буйный характер внушал мне страх и отвращение.

Она почти целый день проводила в большой комнате, где стряпали кушанье, окруженная служанками, которые должны были рассказывать ей сплетни целого квартала. Но это доброе согласие госпожи с прислугою часто нарушалось неистовыми сценами: при малейшей безделице она приходила в ярость, кричала, с пеною у рта топала ногами, била посуду, и удары сыпались даже на меня, если я случайно подвертывался под руку.

Испуганный и возмущенный, я убегал тогда в обширный сад, который окружал наше жилище. Мало-помалу он стал любимым моим убежищем. Этот сад, некогда прекрасный, был теперь заброшен и запущен, но природа благословенной страны не переставала расточать ему свои дары: цветы и фрукты водились там в изобилии.

Лежа на траве в тени жасминных или розовых кустов, я проводил целые часы в мечтах и наблюдениях. Я следил за неугомонной деятельностью муравьев и птиц, строивших свои жилища, или прислушивался к резким крикам носильщиков воды и продавцов фруктов на улице, которая тянулась за каменной оградой нашего сада. Мало-помалу у меня возникла мысль, что все существа, люди и животные, чем-нибудь да были заняты, за исключением меня одного, и, раздумывая об этом, я почувствовал невообразимую пустоту и скуку. Эта праздная жизнь с каждым днем стала мне казаться невыносимее, и наконец в одно утро (мне было тогда четырнадцать лет) я пришел к матери и сказал:

— Когда я бываю в саду, то вижу вокруг себя непрерывную работу: муравьи волокут свои яйца, птицы вьют гнезда, на улице люди продают, покупают, бегают по своим делам. Один я никуда не выхожу, ничего не делаю и умираю от скуки. Дай мне, пожалуйста, какое-нибудь занятие.

При этом неожиданном заявлении мать до того удивилась, что расхохоталась до слез.

— Как ты рассмешил меня, Пинехас, — сказала она наконец, утирая глаза. — Чего тебе недостает, безмозглый мальчишка? Ешь досыта, спишь сколько хочешь, играешь. Благодари богов, что они дали тебе мать, которая так хорошо умеет управлять делами, что никогда не нуждалась в помощи и поддержке мужчины. Но если уж тебе так хочется делать что-нибудь, на, возьми эту корзинку с гороховыми стручками и вылущи их.

Я взял корзинку и сел с нею в угол. Но в то время, как пальцы мои лущили горох, мысль улетала далеко.

Я вспомнил праздник Озириса, на котором мы были в прошлом году. Какой гордый и величественный вид имели жрецы! Как все преклонялись перед ними, называя мудрецами и посвященными! Однажды жрец-медик пришел к моей матери во время ее болезни. Он прочитал что-то написанное в свитке папируса, потом назначил лекарство, и она выздоровела. Стоило бы научиться тому, что знают жрецы, а не горох лущить.

С досадой швырнул я корзину и убежал в сад, неизменное место моих размышлений. Грустный и недовольный, бросился на каменную скамью в тени акаций, у самой ограды.

Не знаю, сколько времени просидел там, как вдруг какой-то внезапный шум заставил меня вздрогнуть. Осмотревшись, я с удивлением увидел, что в садовой стене открылась маленькая дверь, так искусно замаскированная, что до той поры я вовсе не замечал ее, и что в пролете ее стоит человек высокого роста, очень внимательно глядя на меня. Незнакомец был одет в длинную льняную тунику и темный плащ. Орлиный нос, желтоватая кожа и курчавые волосы обличали в нем семитское происхождение, а черные глаза, выражавшие энергию и хитрость, ярко блестели из-под густых бровей.

— Пинехас, — воскликнул он, схватив меня в объятия и целуя, усадил опять на скамью и прибавил, смеясь: — Не удивляйся, мальчик, что я знаю твое имя, я — старый друг. Но скажи мне, пожалуйста, что ты здесь один делаешь и отчего у тебя такой грустный вид.

Я смотрел на него с недоверием, но горькие чувства, переполнявшие мою душу, взяли верх над осторожностью, и я ответил:

— Мне скучно, потому что я никогда ничего не делаю. Я хотел бы учиться, сделаться мудрым, как жрецы, уметь изготовлять лекарства, как тот врач, который лечил мать… А она смеется надо мной и дает мне лущить горох.

Лицо незнакомца просияло.

— Ты хочешь стать мудрецом, хочешь знать науку о звездах и свойствах растений, проникнуть в таинства, которые преподают в храмах? Будь покоен, Пинехас, твое желание исполнится, ты научишься всему этому. Но теперь бега и приведи сюда Кермозу, только ничего не говори ей обо мне.

Я побежал в дом и позвал мать, которая последовала за мною.

Увидев незнакомца, она испустила такой неистовый крик радости, что я отскочил в испуге.

— Энох! — воскликнула она, бросаясь к нему на шею. — Наконец-то ты вернулся. Где ты был так долго и зачем меня бросил? Смотри, вот Пинехас.

— Да, — отвечал Энох, — мы уже с ним познакомились… Но ты совсем не позаботилась о его воспитании, Кермоза, мальчику необходимо учиться. На днях я представлю его Аменофису, который должен быть у меня в гостях. Что касается до моих путешествий, то сначала я побывал в далеких странах, что лежат за пустыней, и не без выгоды для себя. Теперь же я приехал прямо из Мемфиса, где прожил несколько лет у старого увечного дяди, который, умирая, завещал мне значительное состояние. И вот я вернулся в Танис, и мы можем теперь часто видеться.

Кермоза слушала его вся сияющая. Затем они отослали меня со строгим приказанием молчать.

В эту ночь я не мог сомкнуть глаз: нетерпение видеть человека, который должен был научить меня стольким вещам, возбуждало во мне лихорадочное волнение. Однако несколько дней прошло, а в доме у нас все оставалось по-старому.

Наконец, как-то после обеда, мать позвала меня в свою комнату и принялась наряжать с особенным старанием. Я должен был надеть новую белую тунику, золотой пояс, широкое ожерелье на шею и египетскую шапочку.

— Глядя на тебя, никто не усомнится, что ты сын знатных родителей, — сказала она. — Я нарядила тебя так, чтобы ты произвел хорошее впечатление на Аменофиса, который одно время тоже вздыхал по красавице Кермозе… Это могущественный жрец, но помни: жрецы почитают и любят лишь все блестящее. Теперь, сын мой, — прибавила она, подавая мне плащ, — ступай в сад и жди Эноха у потайной двери.

Ждать мне пришлось немало. Наступила уже ночь, когда наконец отворилась потайная дверь и Энох спросил вполголоса:

— Пинехас, ты здесь?

— Здесь, — отвечал я, быстро вставая с места.

Он схватил меня за руку и повлек за собою.

Пройдя обширный сад, а затем маленький дворик, мы вышли на какую-то улицу, мне незнакомую. Энох проворно шел вперед, храня ненарушимое молчание, я следовал за ним, стараясь не отставать, и таким образом мы долго странствовали по различным улицам, пока наконец не приблизились к одним из городских ворот. Выходя из них, я увидел черного невольника, который стерег колесницу, запряженную парой лошадей.

Энох направился прямо к ней, взял вожжи и приказал мне стать с ним рядом. Лошади помчались, и через некоторое время мы остановились на окраине одного из предместий, перед домом жалкого вида.

Дом этот был окружен садом и очень высокой каменной оградой.

Соскочив с колесницы, Энох постучал в ворота, которые немедленно открылись, и экипаж въехал в пустынный двор, освещенный факелом. Я спустился на землю и вслед за своим проводником вошел в дом, массивная дверь которого тотчас же захлопнулась за нами.

К моему удивлению, насколько внешне это жилище было бедно и непривлекательно, настолько и богато и изящно внутри. Мы прошли через несколько комнат, потом через открытую галерею, выходившую в сад, и остановились в ярко освещенной зале, очевидно приготовленной для приема гостей. Посреди нее стоял стол, окруженный сиденьями из слоновой кости, на столе корзины с фруктами, золотая чаша и маленькая амфора. Стены зала были покрыты роскошными яркими барельефами. В восхищении я остановился пред одной из картин, на которой изображен был человек, сидящий на троне и увенчанный царской короной. Перед ним стоял другой, простирающий руки к небу. Второй барельеф изображал улицу, наполненную множеством народа. Толпа приветствовала радостными кликами человека, стоящего на колеснице, перед которой бежал глашатай и музыканты с длинными трубами.

— Чье это изображение? — спросил я Эноха.

— Эти картины представляют историю великого мужа по имени Иосэф, который некогда был благодетелем народа, очень несчастного и угнетенного в настоящее время. Я надеюсь, Пинехас, что со временем ты оценишь и полюбишь этот народ. Побудь здесь, я должен пойти посмотреть, не приехал ли мой ожидаемый гость.

Прошло около часа, прежде чем появился Энох в сопровождении высокого роста жреца в белой одежде с зеленой бахромой. Его приятное лицо было серьезно и задумчиво, а проницательные глаза светились живым и глубоким умом. Это был жрец Аменофис.

— Вот Пинехас, о котором я говорил тебе, — сказал Энох, указывая на меня.

Аменофис подошел, взял меня за подбородок и с улыбкой посмотрел мне в лицо.

— Ты сын Кермозы, — начал он, — и желаешь обучаться наукам? Это похвально, дитя мое, но захочешь ли ты расстаться с матерью, ехать со мной в Фивы и жить в храме под моим неусыпным и строгим надзором?

— Если ты обещаешь научить меня всему, что знают жрецы, то я последую за тобою всюду и буду повиноваться тебе, как раб, — отвечал я с пылающим взором.

— Прекрасно. Будь только тверд в этом решении, и желание твое исполнится, — сказал Аменофис, садясь и протягивая чашу Эноху, который наполнил ее вином.

По приглашению жреца мы также сели, и друзья завели между собой продолжительный разговор на неизвестном мне языке. Наконец Аменофис встал, и мы перешли на террасу, выходившую в сад. Ночь была великолепна, воздух напоен благоуханием акаций, роз и жасминов. Жрец облокотился на балюстраду и устремил взор на небо, усеянное множеством ярко сияющих звезд.

— Пинехас, что ты думаешь об этих блестящих точках? Что они такое и зачем находятся там?

Я промолчал, потому что боялся повторить сомнительное объяснение, данное матерью по этому поводу.

— Эти блестящие точки, сын мой, — продолжал Аменофис, — небесные светила и властители наших судеб. Со временем ты научишься распознавать неизменный путь, по которому они следуют, и узнаешь, что счастье и несчастья людей зависят от передвижения звезд. Если счастливая звезда изольет на тебя благодетельный свет свой, ты будешь счастлив.

Я с трепетом слушал его, готов был расспрашивать всю ночь, мой ум, жаждавший знаний, начинал пробуждаться, но Аменофис прервал меня, сказав:

— Терпение, все придет в свое время. Энох, привезешь ко мне мальчика через неделю. Я беру на себя его воспитание.

В назначенный день мой покровитель увез меня в Фивы и поместил в великий храм Амона, где воспитывалось много других юношей, сыновей жрецов и воинов. Аменофис заметно интересовался моими успехами и помогал мне развивать мои способности.

Я занимался с упорством и прилежанием. В особенности меня привлекали астрология и магия: погружаясь в них, я забывал весь мир. Позже я стал также изучать медицину. Мой ненасытный ум стремился получить как можно больше знаний; когда мне случалось разобрать древний индусский папирус, где говорилось о свойствах какого-либо растения, я с радостью и гордостью говорил себе, что все это только начало и что впереди целая жизнь и новые научные открытия.

Увлеченный учебой, я мало интересовался обществом своих товарищей и не сходился с ними близко. Однако двое из них внушили мне некоторое расположение.

Один, по имени Нехо, добрый веселый мальчик, охотно делил со мною лакомства, которые в изобилии привозил из дома. Другой, Мена, годом старше меня, был сын очень богатого вельможи, занимавшего высокий пост при дворе фараона. Мена оставил училище задолго до окончания мною курса, но иногда приходил туда навещать своих друзей, молодых жрецов.

Эта жизнь, полная энергичной умственной деятельности, но тихая и однообразная с внешней стороны, продолжалась двенадцать лет. Затем наступило время возвратиться в Танис.

За несколько дней до моего отъезда мы с Аменофисом сидели на самой высокой из храмовых террас. Сначала мы беседовали обо всем понемногу, затем наступило молчание. Жрец поднял глаза к небу и стал рассматривать звезды, сиявшие у нас над головой. Мне живо представился вечер, когда я в первый раз увидел Аменофиса, и вспомнились его слова о влиянии небесных светил на судьбы людей.

— Аменофис, помнишь ли ты нашу первую встречу в Танисе, в загородном доме Эноха? Ты сказал мне тогда: «Если доброе влияние неуловимого звездного света изольется на тебя, ты будешь счастлив». С той поры я усердно изучал науку о небесных телах, а между тем многое в ней остается для меня необъяснимым. Я прочел по звездам, что жизнь готовит мне много разочарований. Однако я деятелен, получил большой запас знаний, обладаю силой воли, достаточной для того, чтобы достигать поставленных целей.

Аменофис после некоторого молчания вздохнул и ответил следующее:

— Сын мой, человеку не дано изведать все тайны, которыми Божество окружило его, мы едва приподнимаем край завесы. К моим словам я прибавлю несколько соображений. Знаешь ли ты, Пинехас, говорят, что светящиеся звезды на небе — это миры, подобные нашему, на которых живут существа, похожие на людей, они наделены всеми нашими чувствами, и судьбы их отражаются на наших. Ты знаешь, что вселенная наполнена невесомой первичной материей? Но в природе ничего не дается даром, повсюду царствует постоянный обмен веществ. Обмен этот производит трение частиц, а это порождает огонь, то есть теплоту, которая все оживляет и поддерживает. Один и тот же закон управляет всем, что существует во вселенной, от самого малого до самого великого, каждый мир уравновешен другим миром, судьба каждого человека влияет на судьбу другого. Таким образом, счастье или несчастье наше есть продукт взаимодействия всех существующих явлений.

— Понимаю, — заметил я, — судьба моя зависит от судьбы другого, иногда совсем мне неизвестного человека, который составляет противовес моей личности: мы взаимно обмениваемся нашими токами и тем связаны друг с другом. Точно так же судьбы народов зависят от судеб других рас, живущих в одном из этих миров. Но это несправедливо, — продолжал я, — так же несправедливо, как тот гнусный, бессмысленный закон, по которому после смерти человека его душа должна искупать свои ошибки и преступления в теле какого-нибудь животного… Веришь ли ты этому учению, Аменофис? Неужели оно не противно твоему разуму?

На губах жреца показалась многозначительная улыбка.

— Ты слишком дерзок, Пинехас, называя несправедливым то, что боги находят справедливым и нужным… И почему этот закон искупления так тебя возмущает? Если ты признаешь, что душа наша есть огонь, что где теплота и движение, там и умственная сила, то должен также признать, что все мы, люди и животные, созданы из одного и того же материала.

— Да, я признаю это. Но каким образом можно наказывать мою душу, с ее уже утонченными страстями, в теле животного? Каким образом человек, полный высоких стремлений, способный к самым тонким соображениям, один дар слова которого указывает высшую ступень умственного развития, — каким образом человек, владыка немой твари, может быть низведен так низко, чтоб в образе зверя стать рабом себе подобных? Нет-нет, Аменофис, учение — это или безумие, или возмутительная несправедливость богов.

Прежнее загадочное выражение блеснуло в глубокомысленных глазах жреца, когда, выслушав мою горячую речь, он положил мне на плечо свою нежную выхоленную руку.

— Пылкий гоноша! Отчего ты не хочешь допустить, что в настоящее время ты потому человек, что находишься в соответственной умственной среде и принадлежишь к числу наиболее просвещенных людей своего века. Но взгляни на диких пленников, приведенных из последнего похода нашим великим фараоном. Сравнивая их с собой, не испытываешь ли ты то же чувство собственного превосходства, с которым люди смотрят на животных? Подобно зверю этот пленник скован цепями, лишен свободы и даже может лишиться жизни по прихоти своего повелителя. Его бедный и болтливый язык напоминает нестройные звуки звериного голоса, а между тем в своей среде тот же самый пленник был человеком уважаемым и свободным. В нашей же он только животное. Теперь посмотри на небо, полное великих тайн, многочисленных миров, неведомой нам жизни. Почем ты знаешь, что на одном из этих лучезарных светил не обитает само Божество или существа, весьма близкие к нему по своему совершенству? Представь же себе, что тебя перенесли в подобный мир, — какое же положение займешь ты в этой сфере? Сравнительно с ее обитателями, ты покажешься так же ограничен, безгласен, неуклюж и некрасив, как животные сравнительно с нами, и, подобно им, будешь смотреть в глаза высшим существам, не понимая их действий и стараясь угадать, чего они от тебя требуют. Народ все принимает буквально и действительно верит, что душа человека воплощается в теле животного для искупления своих грехов. Впрочем, такое верование полезно простым людям: оно смиряет их гордость. Человек страшится потерять свои преимущества и попасть в такую сферу жизни, в которой страсти его будут скованы, а немой язык не способен выражать лукавые мысли.

— А, понимаю, — прервал я, — если мы окажемся недостойны быть людьми на земле, то нам грозит опасность сделаться животными, но только в смысле перехода в такой мир, где по своим умственным способностям мы должны занять место низших существ… Но откуда ты знаешь все это, Аменофис? Кто тебе это сказал?

— Сын мой, чтобы ответить на твой вопрос, я должен посвятить тебя в последнее и самое важное из наших таинств. Ты не принадлежишь к жреческой касте, но твое рвение и любовь к науке заслуживают, чтобы сделать для тебя исключение из обычного правила. Итак, завтра вечером приходи ко мне, очистившись постом и молитвою.

На следующий день вечером, сильно взволнованный, я пришел к Аменофису. Он немедленно повел меня в обширную круглую залу, слабо освещенную лампадой, и, садясь со мной за стол, стоящий посредине комнаты, сказал с торжественною важностью:

— Пинехас, я хочу возвести тебя на последнюю ступень знания и окончательно просветить твой разум. Несмотря на массу сведений, приобретенных долгими годами постоянного труда, ты встречаешь еще тысячи неразрешимых для тебя вопросов и всю жизнь останешься нищим духом, птицей с обрезанными крыльями, если не объяснишь себе причины многих вещей. Мы, люди, немощны и прикованы к земному веществу, наш ограниченный ум часто приходит в смущение перед фактами, которые познает без системы и порядка. Поэтому мы должны смириться, воздеть руки к небу и молить его даровать нам наставника, способного научить нас истине, свободного от человеческих заблуждений и плотских страстей, обогащенного глубоким опытом безгрешного прошлого. Такого наставника я хочу дать тебе, сын мой.

В сильном волнении, трепеща от охватившего меня чувства суеверного страха, я слушал эти слова. Окончив свою речь, Аменофис положил руки на стол и приказал мне последовать его примеру и хранить глубокое молчание.

Некоторое время спустя он стал дышать тяжело и усиленно. Я поднял глаза и с изумлением увидел, что наставником моим овладел глубокий сон. В то же время вокруг него замелькали какие-то странные, мерцающие огоньки, глухие стуки раздавались в разных местах залы и на поверхности стола начало образовываться белое облачко. Оно расширялось, разливая вокруг мягкий серебристый свет, и в центре его явственно обозначился бюст женщины под покрывалом, над челом которой сияла зеленоватая звезда с разноцветными лучами. Женщина эта протянула из-под покрывала руку, светившуюся бледно-голубым сиянием, и начертала на столе огненными буквами: «Пинехас будет нашим учеником, если окажется того достоин, следуя наставлениям Изиды и воздерживаясь от увлечений земными страстями».

Вслед за тем видение стало бледнеть и рассеялось в воздухе, а Аменофис проснулся с глубоким вздохом.

Но испытанные впечатления были слишком для меня сильны: я весь дрожал, голова моя кружилась, и я лишился чувств. Когда я пришел в себя, Аменофис увел меня в свою комнату, где дал мне все необходимые наставления и указания относительно виденного мною явления.

— Ты теперь ученик Изиды, — сказал он в заключение. — Когда перед тобой будет стоять какой-либо неразрешимый вопрос, сядь за круглый стол, как мы это сделали нынче, и положи на него таблички. Вскоре ты впадешь в глубокий сон, во время которого желаемый ответ будет написан на табличках. Но предупреждаю тебя, Пинехас, что к этому средству можно обращаться только в самых важных и исключительных случаях: злоупотребление им истощит твои телесные силы, и, кроме того, мы не смеем и не должны по всякому поводу вступать в непосредственное общение с Божеством и душами усопших, сохранившими все свои прежние способности благодаря нашему чудесному искусству сохранять тела от разложения.

Спустя три недели я вернулся в Танис и поселился в доме матери, которая очень обрадовалась моему возвращению и очень возгордилась представительной наружностью и ученостью своего сына.

Мне было тогда двадцать шесть лет. Кермоза отвела мне небольшое помещение, выходившее в сад и отделенное галереей от главного жилья, чтобы я мог в тишине и покое предаваться своим ученым занятиям. Я осведомился об Энохе, который только два раза посетил меня в Фивах, но о котором я сохранил добрые воспоминания. Мать ответила, что он живет в Танисе, где купил дом, смежный с нашим, но в настоящее время в отъезде.

— Впрочем, ты скоро его увидишь, — прибавила она, — потому что на днях он должен возвратиться.

Первые дни по приезде я был занят раскладыванием и приведением в порядок своих многочисленных папирусов, пакетов с сушеными травами, мазей и других лекарств, привезенных из Фив. Наконец, однажды под вечер, устроившись окончательно и порядком утомившись, я прилег на кушетку немного отдохнуть, но вместо желанного сна мною овладело какое-то странное оцепенение.

Глаза мои невольно остановились на маленьком металлическом зеркале, которое висело на стене, и на его блестящей поверхности я увидел слова, начертанные огненными буквами: «Ученик Изиды, будь верен египетской религии». Я хотел встать, хотел оторвать глаза от зеркала и не мог: оцепенение всего моего организма все более и более усиливалось. Я продолжал лежать как камень и все перечитывал таинственные слова, значение которых от меня ускользало.

Несколько сильных толчков вывели меня из этого состояния. Предо мною стояла мать и твердила в недоумении:

— Пинехас, Пинехас, что с тобой? О чем ты грезишь с открытыми глазами, неподвижный как статуя? Вставай скорее и пойдем. Приехал Энох и хочет тебя видеть.

Я с трудом поднялся с кушетки и, умывшись холодною водою, последовал за Кермозой.

Мы вышли через потайную дверь в садовой стене и направились к дому, в котором до той поры я ни разу не был. С первого взгляда видно было, что дом этот, некогда нежилой и заброшенный, был обитаем. Во дворе и в саду сновало множество слуг, все евреи, и при встрече кланялись нам. Моя богатая белая одежда и гордая осанка, очевидно, внушали им почтительный страх. Один молодой еврей проводил нас в залу, где мы нашли Эноха, сидящего за столом, на котором были приготовлены фрукты и амфора вина. При нашем появлении он быстро встал и заключил меня в свои объятия, потом, усадив с собою рядом, принялся расспрашивать. Лицо его сияло живейшей радостью.

— Наконец ты с нами, Пинехас, взрослый, красивый и мудрый. Иегова да благословит тебя, милое дитя.

Я пожал ему руку и поблагодарил, что он дал мне возможность поступить в храм и учиться.

— Я охотно сделал бы для тебя и больше. Видишь ли, я человек одинокий: был женат три раза, и все мои жены умерли, не оставив мне детей. Но у меня есть сын, в жилах которого еврейская кровь смешалась с кровью египтян, и ему-то хотел бы я передать все, что имею… Пинехас, ты не угадываешь, кто этот сын?

Жгучий взор Эноха заставил меня вздрогнуть, и смутно-тяжелое чувство сжало мне сердце.

— Сын этот — ты, — продолжал еврей. — Я тебя люблю и надеюсь, что ты не откажешься быть преданным мне душой и телом.

Я поднялся с места, бледный от волнения. Наконец мне пришлось узнать, кто мой настоящий отец и что было причиною моего странного сходства с людьми семитической расы.

Бурные чувства боролись в моей душе: стыд и отвращение поднимались в ней при мысли о принадлежности к этому презренному народу, в то же время алчность внушала желание это скрыть, чтоб не упустить богатства, связанного с этим родством, столь унизительного для гордого египтянина.

— Итак, сын мой, — тожественно спросил Энох, — хочешь ли ты тайно перейти в веру Израилеву и сделаться поклонником Иеговы, единого истинного Бога? Все уже готово для принятия тебя в среду нашего народа и назначения наследником огромных моих богатств. Кроме того, мы хотим сочетать тебя браком с еврейской девицей и тем привязать к нам еще более тесными узами.

При этом предложении я отшатнулся, и в глазах у меня запрыгало металлическое зеркало с огненной надписью: «Ученик Изиды, будь верен египетской религии».

— Нет, — отвечал я с энергией, — я сделаю для тебя все, кроме этого. Но ты — друг Аменофиса, ты, по-видимому, разделяешь его мнения. Почему же в таком случае моя вера тебе противна и ты требуешь, чтоб я изменил ей?

— Сын мой, — отвечал Энох, садясь, — именно потому, что я разделяю мнения Аменофиса, я и не могу признавать богов, а только Иегову, единого Бога, Творца и Промыслителя вселенной. Что же до дружбы, которую оказывает мне знаменитый жрец, то она началась уже давно, и в моем лице оживает для него дорогое прошлое. Я расскажу тебе эту историю, которая случилась за четыре года до твоего рождения, следовательно, тридцать лет тому назад. Аменофису было тогда двадцать четыре года, и, как сын одного из верховных жрецов, он жил на большую ногу. Я же в то время был еще беден и проживал со своей единственной сестрой в окрестностях Мемфиса. Однажды вечером Аменофис возвращался в город, как вдруг лошади его чего-то испугались и понесли. Колесница опрокинулась, он упал неподалеку от нашего жилья и сильно ушиб себе голову. Мы с сестрой подобрали его, и Эсфирь ухаживала за ним с величайшим вниманием во время его болезни, приключившейся от раны. Как только Аменофис немного поправился, он сказал нам свое имя, и я немедленно известил обо всем его отца, который сильно о нем беспокоился. Последний наградил меня и приказал перенести сына в храм. Но чудная красота Эсфири, которая поистине была прелестнейшая девушка, какую только я когда-либо видал, вскружили голову молодому жрецу: он начал тайно посещать нас. Их взаимная любовь была так сильна, что Аменофис не задумываясь бы женился на Эсфири, но отец его проведал об этих отношениях. Гордый верховный жрец страшно возмутился при мысли о возможности такого неравного брака и принял свои меры, чтобы помешать ему. Нежданно-негаданно, как гром, свалилось па нас повеление фараона, вследствие которого Эсфирь была немедленно выдана замуж за одного молодого израильтянина из нашего колена и вся семья выслана в Танис. Когда Аменофис, которого на то время благоразумно удалили, узнал обо всем случившемся, то потерял голову от бешенства и ревности.

Немедленно пустившись вслед за нами, он настиг нас неподалеку от Таниса, заколол кинжалом мужа Эсфири, а ее хотел увезти, но приставленный к нам надсмотрщик отравил ее. Благодаря влиянию верховного жреца все это дело замяли. Аменофис переехал в Фивы, но с той поры сделался тем сдержанным, серьезным и задумчивым человеком, каким ты его знаешь. Он сохранил ко мне теплое чувство дружбы, постоянно мне покровительствовал, и мы не переставали видеться время от времени. Я также имел случай узнать его религиозные мнения и нахожу, что он — великий мудрец. Что же до тебя, сын мой, то я желаю, чтоб ты был моим и сердцем и убеждениями, но так как это тебе противно, то я подожду: может статься, ты со временем переменишь воззрения.

Я повторил, что никак не могу исполнить его желание, и возвратился домой сильно взволнованный.

Спустя час ко мне ворвалась моя мать, вне себя от гнева, и осыпала меня бранью и упреками.

— Осел! — кричала она. — Ты не понимаешь своего счастья и из-за пустяка, о котором и говорить не стоит, отказываешься от такого богатства и красавицы невесты. Посмотри на нее по крайней мере, прежде чем окончательно решить дело.

Несмотря на мое нежелание, она потащила меня к себе и, осторожно приподняв занавес, отделявший ее спальню от соседней комнаты, прошептала:

— Гляди.

Я заглянул туда и увидал молодую девушку, которая спала на коврах и подушках, нагроможденных на полу. Она была роскошно сложена, у нее был орлиный носик, черные волосы и цвет кожи с желтоватым отливом, что все вместе служило несомненным признаком ее семитического происхождения.

Я с любопытством просунул голову: мне редко случалось до той поры видеть женщин. Воспитанный в строгом храмовом воздержании, поглощенный занятиями, я даже едва ли когда вспоминал об их существовании.

— Кто эта девушка и откуда она взялась? — спросил я.

— Это родственница первой жены Эноха, — отвечала мать. — Он привез ее к нам погостить, чтобы ты узнал ее поближе.

— Жаль, если она приехала только за этим. Она мне не нравится, и я никогда не полюблю ее, я ищу совсем другого.

Мать смотрела на меня, раскрыв рот.

— Она тебе не нравится?.. Но чего же ты ищешь?

— Этого я не могу определить, только чувствую, что эта девушка не соответствует моим желаниям. При виде ее дух не занялся у меня в груди, сердце не забилось сильнее, и я уверен, что под ее веками не скрывается один из тех взоров, которые леденят и жгут, убивают и неодолимо притягивают. Для нее я никогда не отрекусь от веры египтян. Отошли ее к какому-нибудь молодому еврею, который, без сомнения, оценит ее красоту.

Уходя, я вспомнил, что ничего еще не ел, и попросил Кермозу прислать мне чего-нибудь закусить.

По возвращении в свои покои я бросился на кушетку, сердитый и недовольный. Едва успел я оставить мирное убежище в храме, как меня принялись уже мучить на все лады. Мысль жениться, да еще на девушке нечистого племени, казалась мне смешной и противной. Я порешил энергически отстаивать свою свободу от каких бы то ни было посягательств.

Углубленный в свои мысли, я не заметил, как в комнату вошла женщина, подвинула ко мне маленький столик и поставила на него кружку вина и две корзиночки с плодами и печеньями. Легкий шум от ее движений заставил меня поднять голову. Передо мной стояла молоденькая девушка с бронзовым цветом лица и чудными формами тела, ее большие задумчивые глаза с любопытством меня рассматривали.

«А, — подумал я, — вот еще новая соблазнительница, которую ко мне посылают». Под моим пытливым взором девушка смутилась и опустила очи.

— Кто ты и почему смотришь в землю? Я не дикий зверь, и тебе нечего бояться смотреть мне в лицо.

— Меня зовут Хэнаис, — пролепетала она дрожащим голосом.

— Ты еврейка?

— Нет.

Я вздохнул с облегчением.

— Зачем тебя прислали ко мне, когда в доме есть невольники? Скажи моей матери, что я хочу, чтобы мне прислуживали мужчины.

И, подкрепившись присланной закуской, я уснул, и никакой женский образ не посетил меня в сновидении.

На другой день я принялся за свои обычные занятия, избегая случаев выходить из дому. Так прошло более двух месяцев, в течение которых ничто не потревожило моей мирной и уединенной жизни.

Энох уехал и увез с собою свою прекрасную родственницу. Мать моя сначала бесилась, но потом развлеклась зрелищами, которые волновали весь город.

Фараон Мернефта переехал из Фив в Танис со всем своим двором. Торжественный въезд государя, выходы его в храмы богов с пышным церемониалом, колоссальная свита жрецов, сановников, воинов, царедворцев и слуг, которая всюду за ним следовала, — все это наполняло город необычайным оживлением. Аменофис также приехал на несколько месяцев в Танис, но, очень занятый, мог повидаться со мной только раз, и то на минуту.

Со времени моего возвращения из Фив я еще ни разу не пробовал вызвать невидимое существо, которое показал мне мой наставник, но в один вечер у меня явилось непреодолимое желание это сделать. К большому моему недоумению, я получил следующую загадочную фразу: «Берегись храма, большая опасность угрожает в нем твоему сердцу».

Встревоженный, ровно ничего не понимая в этом предостережении, я решился посоветоваться с Аменофисом и с этой целью на следующее утро пошел в храм, где рассчитывал его встретить. Когда я приблизился к священному зданию, богослужение только что кончилось и толпы народа валили из храма, расходясь во все стороны. Я проходил первый двор, как вдруг кто-то окликнул меня по имени. Обернувшись, я увидал очень богато одетого молодого человека, который нагонял меня большими шагами.

— Наконец-то я поймал тебя, Пинехас, — воскликнул он, смеясь и трепля меня по плечу. — Где это ты пропадаешь? Вот уже почти месяц как я в Танисе и нигде тебя не встретил. Приходи же ко мне в гости.

Я узнал богатого Мену, своего старого товарища, и радушно пожал ему руку.

— Извини меня, я очень занят… Но что ты тут делаешь? Ты также пришел повидаться с Аменофисом?

— Нет, я сопровождал в храм сестру мою Смарагду. Пойдем, я тебя с ней познакомлю.

Он быстро потащил меня к небольшой группе людей, собравшихся у выхода под сенью колонн.

Восемь невольников держали открытый паланкин, в котором сидела женщина в белой одежде. Ее окружали несколько молодых людей, оживленно с ней говоривших. Мена пробирался к паланкину, крича еще издали:

— Смарагда, смотри, я веду к тебе моего старого доброго знакомого.

Я поднял голову — и взор мой магическою силою приковало к лицу прекрасной египтянки.

Это была девушка в первой поре юности; клафт, украшенный драгоценными каменьями, удивительно шел к ее нежному личику. Черты ее были правильны, кожа матовой белизны, а когда она подняла на меня свои большие выразительные глаза, черные, как ночь, и яркие, как алмаз на солнце, дыхание занялось у меня в груди и будто огненная стрела пронзила всю мою внутренность. Она также, по-видимому, не могла отвести от меня своего взора, в котором выражалось любопытство, смешанное с недоброжелательством. О, если б я знал, что это потрясение всего моего существа было не что иное, как темное воспоминание о предыдущей жизни, которое учащенными биениями моего сердца как бы говорило мне: «Вот вы опять встречаетесь лицом к лицу в новой телесной оболочке».

Все только что описанное длилось не больше нескольких секунд. Мена прервал течение моих мыслей, сказав:

— Вот Пинехас, мой старый школьный товарищ, о котором я часто говорил тебе, что он трудолюбив как крот. Теперь он живет в Танисе и, надеюсь, будет частым нашим гостем. Это человек любезный и образованный, поручаю его твоей благосклонности.

Смарагда слегка наклонила голову в ответ на мой почтительный поклон. Потом я познакомился с окружавшими ее молодыми людьми. В числе их находились два офицера гвардии фараона, которых легко было узнать по богатой броне и блестящему шлему. Один из них был среднего роста, с сильно загорелым, но умным и приятным лицом, по имени Сетнехт. Другого я уже знал прежде: он провел год у нас в храме, но по своей тупости и лености ничему не научился и, не любимый ни товарищами, ни наставниками, принужден был оставить школу. В настоящее время Радамес (так звали его) был высокий молодой человек с надменной и отталкивающей физиономией. При дворе он занимал должность возничего фараона и, как говорили, находился у последнего в большой милости. Его угрюмые глаза следили за каждым движением Смарагды, а слух жадно ловил каждое слово, которым она обменивалась с Сетнехтом.

Паланкин двинулся в путь, я раскланялся и вскоре потерял его из виду в толпе.

Как пьяный отправился я домой, теперь у меня не было уже никакой охоты видеть Аменофиса: предсказание Изиды объяснилось само собою. Я видел, что опасность, которая постигла меня в храме, была явная. Никогда в жизни я не только не испытывал ничего подобного, но даже не воображал, чтоб какая-нибудь женщина могла произвести на меня такое впечатление, какое произвела эта белолицая Смарагда со жгучими глазами.

Мать заметила мое странное состояние и засыпала меня вопросами, но я вовсе не был расположен к излияниям и, грубо отделавшись от ее приставаний, заперся у себя.

Грустный и тревожный, ходил я взад и вперед по комнате, стараясь разобраться в своих мыслях. Сестра Мены нравилась мне до такой степени, что я готов был на ней жениться, не раздумывая ни минуты, но вместе с тем не создавал себе иллюзий на этот счет. Мена был несметно богат и знатного рода, я же едва имел приличный достаток, что же касается до моего происхождения, то о нем я не хотел даже и думать. Сверх всего этого инстинктивное чувство говорило мне, что я не могу рассчитывать понравиться гордой девушке, на которой уже не раз останавливались пламенные взоры офицеров фараона. Однако чем больше затруднений находил мой рассудок в этом деле, тем сильнее воспламенялось во мне желание добиться цели, несмотря на все преграды. Знакомый с магией, я знал способы подчинять себе волю других и решился попробовать эту силу над Смарагдой. В продолжение нескольких дней я внимательно перечитал все свои папирусы, в которых говорилось об этом, а затем отправился в палаты Мены.

Я был принят братом с веселым радушием, сестрой — с холодной сдержанностью. Не теряя бодрости, я попробовал сосредоточить свою волю, внушать ей различные желания: то встать с места, то дотронуться до какой-нибудь вещи, то взглянуть на меня. После немногих попыток она легко стала подчиняться силе моей мысли, и спустя некоторое время я сделал более решительный шаг.

Я поставил корзину великолепных цветов, каббалистически подготовил их и, наклонившись над ними, представил себе лицо Смарагды. Я мысленно заставил ее глаза глядеть на меня с любовью, ее ротик — нежно мне улыбаться и произносить ласковые слова. Напряжение моей воли было так сильно, что пот градом катился у меня по лицу, но, несмотря на усталость, я, не теряя времени, отправился к Мене в сопровождении невольника, который нес корзину.

Мены не было дома, но Смарагда меня приняла. Она сидела в небрежной позе на кресле из слоновой кости, играя с птицей редкой породы, и казалась еще прекраснее обыкновенного. Она приняла поднесенные ей цветы и стала вдыхать их аромат, я наблюдал за ней в томительном ожидании, и вдруг, к великой моей радости, молодая девушка с приветливой улыбкой повернула ко мне голову и пригласила сесть к ней поближе. Глаза ее блестели лихорадочным огнем, язык в точности повторил все нашептанное мною над цветами, которые ее маленькая ручка один за другим вынимала из корзины.

Довольный, я слушал се, и сердце мое было преисполнено надежды. Итак, путь к достижению цели найден, — эта прелестная женщина и часть громадного богатства Мены стоили такой трудной борьбы. Я встал, чтобы проститься. Смарагда, которая была бледна и, очевидно, чувствовала себя неловко, вздохнула с облегчением и, отвернувшись, вытерла себе лоб, покрытый потом. В эту минуту я вспомнил, что не внушал ей пригласить меня бывать почаще, — и мой жгучий взор остановился на ее смущенной головке. Почти в то же мгновение Смарагда подняла на меня глаза, взгляд ее был неподвижен, а губы дрожали.

— Приходи ко мне почаще, Пинехас, — проговорила она быстро.

Я вышел, сияя от радости, и с того дня приходил часто, упражняя и укрепляя свою тайную власть над молодой девушкой. Иногда она отказывалась принять меня, но мне достаточно было твердо пожелать противного, чтобы через минуту видеть запыхавшегося невольника, который бежал вслед за мной с приглашением вернуться к его госпоже.

Вполне уверенный в успехе, однажды утром я отправился к Смарагде.

Она встретила меня с мрачным и озабоченным видом, заметно избегая моих взглядов. Не обращая внимания на ее дурное настроение, я сел возле нее и, взяв из рук няни опахало из перьев, стал им обмахивать свою прелестную хозяйку. Затем я устремил на нее пристальный взор и сказал:

— Смарагда, чувства мои, конечно, для тебя не тайна. Хочешь ли ты быть моей женой? Мена так любит тебя, что, вероятно, не станет противиться твоему выбору.

Судорожное движение пробежало по лицу молодой девушки. Она хотела встать, но, поочередно бледнея и краснея, опять упала в кресло и прижала ко лбу свои трепещущие руки.

— Ах! — вдруг воскликнула она. — Ты околдовал меня, Пинехас. Я не хочу быть твоей женой, я не люблю тебя и хочу сказать «нет», а какая-то непостижимая сила заставляет меня говорить «да, я люблю тебя и принимаю твое предложение»… Что все это значит?

Она быстро наклонилась вперед, как бы думая прочесть на лице моем разгадку своих противоречивых чувств. Я был неприятно поражен, но не потерял самообладания.

— Что ты это говоришь, Смарагда, помилуй. Я околдовал тебя? Но ты совершенно свободна в своих действиях; и, если мое присутствие тебе неприятно, я тотчас уйду.

И я направился к дверям, в то же время мысленно заставляя ее произнести слова:

— Останься, Пинехас, я люблю тебя.

В эту минуту Смарагда машинально повернула ко мне свой потускневший взор и прерывающимся голосом пролепетала:

— Останься, Пинехас, я люблю тебя.

Торжествуя, я бросился к ней с раскрытыми объятиями, но, прежде чем успел ее поцеловать, в комнату вошел Мена. Оттолкнув меня, Смарагда бросилась к брату.

— Это неправда, неправда, — воскликнула она, — я не люблю его, я сказала это против воли. Брат, защити меня от этого ужасного человека…

Она судорожно зарыдала и в изнеможении рухнула в кресло.

Ошеломленный Мена вопросительно смотрел на меня. Я увел его в другую комнату и подробно передал ему происшедшую сцену, притворившись, что совершенно не знаю ее причины и могу ее приписать только непонятному капризу молодой девушки. Выслушав меня, Мена с недоумением пожал плечами, но затем обнял меня, назвав своим братом, и пригласил прийти завтра повидаться с невестой.

Когда на следующий день я пришел в его палаты, то узнал, что Смарагда на некоторое время удалилась в храм Изиды, а еще на следующий день невольник принес мне небольшой папирус, на котором были написаны следующие строки: «В храме великой богини меня освободили от власти, которую ты приобрел надо мной, и сказали, что если я хочу сохранить свободу своей воли, то не должна больше с тобой видеться. Избавь же меня от своих посещений и не ищи со мною встречи. Я никогда не буду твоей женой, потому что я не люблю тебя».

Прочитав это послание, я потерял от ярости всякое самообладание.

Несколько дней прошли не знаю как: бешенство и жажда мести до того поглощали меня, что я был глух и слеп ко всему окружающему. Энох возвратился и, по-видимому, был чем-то очень занят и озабочен. Но я думал только об одном: неужели наука бессильна? Если нет, то она должна доставить мне новые орудия для достижения моей цели.

Однажды вечером, мрачный и унылый, я лежал у себя в комнате, как вдруг кто-то сильно потряс меня за плечо.

— Опомнись, Пинехас, и вставай, — произнес голос Эноха. — Как можно предаваться такому бездействию? Пойдем, я хочу представить тебя одному гениальному человеку, который, может быть, составит твое счастье.

Я машинально встал и последовал за ним.

Мы молча прошли сад и многочисленные улицы города; стеснение в груди мешало мне говорить. По выходе из городских ворот нас ждала колесница, мы сели в нее, и Энох погнал лошадей. Быстрая езда принесла мне пользу: вечерний ветер освежил мою пылавшую голову, но сердце продолжало болезненно биться. Я никак не мог свыкнуться с мыслью, что все мои планы уничтожены и Смарагда для меня навсегда потеряна.

Мы остановились у загородного дома Эноха. Невольник принял от нас экипаж и лошадей, а мы вошли в дом. Спутник мой исчез, и я остался один в большой зале, где в первый раз встретился с Аменофисом. Там были приготовлены на столе блюда с жарким, фруктами и сладкими пирожками. Я прошел залу не останавливаясь, поднялся на плоскую кровлю и, облокотившись на перила, стал любоваться чудным видом, который расстилался внизу.

Дача Эноха была построена на холме, и с этой высоты обширный город был виден как на ладони, со всеми своими дворцами, храмами, укреплениями и массивными воротами. Освещенные лунным светом, тихо и величественно катились воды Нила, отражая на своей зеркальной поверхности группы пальм с их густолиственными вершинами, здания, возведенные на берегах, а в самой дали — колоссальный силуэт массивных построек храма Изиды.

Эта грандиозная картина сильно подействовала на мою смятенную душу: я невольно сравнил ад, кипевший в моей груди, с глубоким, божественным спокойствием природы, и при этом все мои бурные чувства словно слились в одно чувство неизмеримой скорби. Я закрыл лицо руками, и слезы хлынули у меня из глаз.

Прикосновение чьей-то руки к моему плечу заставило меня вздрогнуть. Я быстро выпрямился, пристыженный и раздраженный, так как жгучие капли, катившиеся по моему лицу, были смешные и унизительные слезы отверженной любви.

— Пинехас, дитя мое, ты мало доверяешь любви своего отца. Зачем ты хочешь от меня скрыть то, что тебя так сильно огорчает? — сказал Энох, взяв меня за руку.

Я хотел заговорить, но он прервал меня.

— Молчи, я все знаю. Кермоза нашла в твоей комнате холодное и жестокое письмо сестры Мены… Я понимаю твои чувства, так как сам изведал, что неудовлетворенная любовь жжет сильнее, чем раскаленный песок пустыни, и воспламеняет жажду, которую ничто утолить не может. Но, сын мой, от несчастной любви не умирают, если только имеют достаточно твердости и упования, чтоб достигнуть цели: в этом случае человек так же вынослив, как верблюд, который беспрепятственно проходит песчаную степь. Зачем это уныние? Кто тебе сказал, что ты не можешь добиться обладания этой гордой египтянкой помимо ее воли, если не сегодня или завтра, то, по крайней мере, через год. Слушай, я хочу открыть тебе великую тайну, тайну, которая имеет громадное значение для народа Израильского и, может статься, для твоих собственных целей.

Я свободно вздохнул: слова отца моего, будто прохладный ветер, освежили мое измученное сердце. Если была еще какая-нибудь надежда, я мог терпеть и ждать.

— Человек, о котором я говорил тебе, — продолжал Энох, и глаза его засверкали диким энтузиазмом, — знаешь ли ты, кто он такой? Это — Мезу, дитя, спасенное чудесным образом от избиения младенцев-мальчиков нашего народа и усыновленное дочерью фараона. В пустыне, где он скрывался, сам Иегова удостоил явиться ему и повелел выполнить гигантское дело: он должен освободить народ Израилев, вывести его из Египта, дать ему законы и царствовать над ним. Итак, сын мой, если ты захочешь последовать за мною, то можешь похитить любимую женщину и жить с нею вдали от этой земли рабства, в благословенной стране, которая плодородием своей почвы и изобилием земных плодов походит на Эдемский сад, где обитали наши прародители. Предводимый самим Предвечным, народ Иеговы достигнет этой обетованной земли и получит ее во владение. Там также воздвигнется храм, и понадобятся жрецы и маги; там твоя мудрость и познания доставят тебе славную будущность.

Я слушал как очарованный. Похитить Смарагду, жить с ней вдали от ее гордой родни, поставить ее в полную зависимость от моей воли, — чего же больше мог я желать?

— Ступай в приемную залу, уже время, — сказал Энох, — но смотри не подавай вида, что я говорил с тобой. Будь в высшей степени почтителен к Мезу и следуй всем его советам, потому что сама премудрость Всевышнего говорит его устами.

Он вышел, а я спустился в ярко освещенную залу и, остановившись у стола, с нетерпением устремил глаза на дверь, в которую должен был войти великий муж.

Через несколько минут послышались шаги, и, сопровождаемый Энохом, вошел человек высокого роста, один вид которого внушал уважение, смешанное со страхом. Его выразительное лицо было обрамлено массой черных вьющихся волос, строгое очертание рта показывало железную волю, а под густыми бровями горели темные глаза, взгляд которых нелегко было выдержать. Вслед за Энохом показались седые головы десятка стариков, старейшин колен Израилевых.

Я низко поклонился Мезу, который на секунду остановился и зорко посмотрел на меня. Этот взгляд пронизывал, как острый клинок меча. Я невольно опустил глаза.

— Энох говорил мне о тебе, Пинехас, — произнес Мезу густым металлическим голосом, — и я рассчитываю на тебя.

Слегка кивнув головой, он прошел дальше и сел в кресло, которое было выше всей остальной мебели. На минуту, казалось, он погрузился в размышление, потом, заметив, что все мы стоим, сказал:

— Садитесь, братья. Энох и Пинехас, вы займете места возле меня.

Старики уселись на скамьях, а Энох начал разрезать жаркое, заметив:

— Наш вождь не пожелал присутствия слуг при трапезе.

Затем он наполнил вином золотую чашу и подал ее Мезу, приглашая всех остальных самим угощать себя. Мезу высоко поднял чашу.

— Выпьем за успех нашего предприятия для общего спасения, — сказал он.

Затем, наклонившись ко мне, он тихо прибавил:

— Я считаю тебя в наших рядах, сын мой, Не связывая ничем твою волю, так как знаю, что личный интерес скрепил твой союз с нами сильнее всяких клятв. Для страсти не существует ни родных, ни закона, ни религии, ни касты, для нее цель освящает средства. Не так ли? Ведь ты хочешь того, к чему стремится душа твоя?

— Да, — ответил я, опустив голову.

Мезу выпил свою чашу вина, и все присутствующие сделали то же самое. Потом, облокотившись на стол, он обвел собрание огненным взглядом и начал так:

— Братья! Вы знаете решение, принятое нами на случай, если фараон Мернефта, гордый и упрямый человек, откажется освободить наш народ, который так долго терпит муки и угнетение. Мы победим, ибо я прихожу вооруженный могуществом Иеговы и поражу Египет ужасными язвами, как возвестил мне Предвечный у несгораемого куста. Однако для достижения этой цели необходимы люди, которых и указала мне высшая премудрость. Будете ли вы беспрекословно повиноваться велениям Иеговы, выраженным мною, Его послом?

Он встал, все последовали его примеру и в знак покорности склонились перед ним до земли. Я поклонился вместе с прочими, но глаза мои не отрывались от этого поразительного лица. Недаром я был учеником храма и внимательным наблюдателем: в тот момент, когда все головы были преклонены к стопам пророка, мне показалось, что в глазах его мелькнуло выражение горькой иронии…

Я вздрогнул. Уж не издевается ли он над слепой верой, которую внушил этим людям? Но я не имел времени размышлять, потому что Мезу заговорил снова:

— Некоторые из тех язв, которые должны поразить эту страну, будут произведены силою, излитою на вас Предвечным чрез мое посредство, а вами направленною на египтян. Иегова указал мне людей, достойных этого назначения, и ты находишься в их числе, молодой человек, — прибавил он, обращаясь ко мне. — Я вскоре предстану пред лицом Мернефты и потребую у него освобождения избранного народа Божия, но, прежде чем сделать этот решительный шаг, необходимо покончить важное дело. Один из наших братьев, Элиазар, обвиненный египтянами в высасывании человеческой крови, был схвачен и приговорен к повешению, причем язык его постановили вырвать и бросить на съедение хищным птицам. Приговор этот вдвойне несправедлив, потому что если б Элиазар и высасывал кровь некоторых египтян, то делал бы только то же самое, что они делают с нашим племенем вот уж четыреста лет. На самом же деле вот что произошло: не будучи в состоянии дольше терпеть невыносимое тиранство и вдохновленный волею Иеговы, Элиазар попытался организовать восстание своего колена. Но слишком малочисленные, робкие и не имевшие искусных предводителей, люди эти были разбиты, а несчастный Элиазар, схваченный как зачинщик бунта и, сверх того, обвиненный в высасывании человеческой крови, был приговорен к смерти. Но Господь видит страдания своего народа. Он хочет освободить его, и всемогущая десница Предвечного поддерживает каждого из наших братьев. Поэтому Он не допустил погибели Элиазара: волею Иеговы им овладел сон, подобный смерти, тело его окоченело, а язык исчез, отнятый на некоторое время самим Богом. Когда перед совершением казни египтяне разжали ему рот и не нашли языка, говорившего с ними несколько часов назад, то пришли в ужас. Кроме того, поднялась страшная буря. Дерево, на котором повесили тело, сломилось, и Элиазар упал в Нил. Египтяне хотят искать тело, чтоб уничтожить его, но мы должны предупредить их. Элиазар не умер, он жив, и я приму меры, чтобы спасти его. Как только придет пора, я дам вам знать, братья. Будьте ко всему готовы, потому что я потребую у Мернефты освобождения моего народа. Теперь идите по домам, а мне нужно еще поговорить с Энохом.

Старейшины почтительно раскланялись и ушли. Я думал с негодованием, по какому праву Мезу называет «своим» народом эти еврейские племена, которым Египет вот уже в течение четырехсот лет доставляет пропитание. Если от них требуют оплачивать это гостеприимство трудом, то такое требование вполне справедливо. Мысль вывести из Египта сотни тысяч полезных работников и тем подорвать благосостояние страны меня возмущала: я все же был, несмотря на примесь еврейской крови в своих жилах, египтянин. Ах, если б я не стремился восторжествовать над Смарагдой и обладать ею во что бы то ни стало! Но эта жгучая страсть сковывала мой язык и делала из меня послушное орудие в руках вождя.

Как только мы остались одни, Мезу обратился ко мне с многозначительной улыбкой:

— Молодой воспитанник храма, не можешь ли ты помочь мне отыскать тело Элиазара?

Я понял, что этот человек, бывший ученик жрецов, посвященный в тайны, знал ту силу, скрытую от народа, но присущую человеку, которая разоблачает столь многое умеющим ею пользоваться. Я решил уже повиноваться Мезу и потому отвечал с поклоном:

— Учитель, если я должен отыскать тело Элиазара, то кого укажешь ты мне избрать орудием для этого?

Подумав с минуту, он отвечал:

— Если ты не найдешь того, что тебе нужно, между еврейскими юношами, которых я тебе укажу и которые предназначены к воздействию на своих товарищей, то надо будет поискать женщину. Ты можешь найти ее между дочерьми людей, бывших здесь сегодня.

В эту минуту я вспомнил о власти, приобретенной мною над волею Смарагды.

— Я знаю одну особу, весьма способную к тому, что нам нужно, но не могу с ней видеться, — сказал я.

Мезу вынул из-за пазухи какой-то камень, ослепительно блестящий и оправленный вроде камеи.

— Возьми этот камень, — сказал он, — и постарайся так сделать, чтоб луч его упал на ту особу, которую ты хочешь подчинить своей воле. Она ответит на твои желания. Если тебе понадобится меня видеть, Энох проводит тебя: он знает, где я живу. До свидания, сын мой.

Я простился и вышел, но вместо колесницы потребовал верховую лошадь и отправился в обратный путь мимо палат Мены. В узком переулке, тянувшемся вдоль обширного сада, я остановился, встал на спину лошади и, уцепившись за ветви громадного дерева, взобрался на верх каменной стены, окружавшей сад. Такому ловкому и проворному человеку, каким был я тогда, спуститься с нее было нетрудно. Я легко соскочил в густую траву и, крадучись как кошка, направился к той части здания, где помещалась Смарагда.

Звук голосов заставил меня вздрогнуть. Подвигаясь вперед с величайшей осторожностью, я тихонько раздвинул листву и совершенно неожиданно увидел Смарагду, которая сидела на каменной скамье и оживленно беседовала с нубийской невольницей. Луна ярко освещала белое платье девушки, ее взволнованное лицо и сверкающие глаза.

— Так это верно, что он придет сегодня, он обещал? — спрашивала она.

— Да, дорогая госпожа, он должен прийти с минуты на минуту.

— Ну, так беги, Тент, к садовой калитке и будь внимательна, чтоб ему не пришлось стучать понапрасну.

Старая няня быстро исчезла, и Смарагда осталась одна. Ее маленькие ручки нетерпеливо перебирали массивные кольца ожерелья, украшавшего ее грудь.

Кого она ждала, кого любила, Радамеса или Сетнехта? Ревность болезненно стеснила мое сердце, но, тотчас же вспомнив Мезу и его обещания, я превозмог себя и вернул свое хладнокровие. Надо было воспользоваться минутами уединения молодой девушки. Я вынул камень из-за пояса, неслышно подвинулся на месте, чтоб стать прямо против Смарагды, и, отклонив ветви кустов, поднял талисман на лунный свет. Через несколько секунд Смарагда закрыла глаза, члены ее стали неподвижны, голова откинулась назад и тяжело уперлась в ствол дерева. Бросив вокруг внимательный взгляд, я вышел из своей засады и, протянув руки к спящей, спросил:

— Ты уснула?

— Да.

— Можешь ли ты видеть то, что я желаю?

— Приказывай, — был ответ.

— Ступай же и ищи на берегах Нила тело еврея Элиазара.

Спустя несколько минут она дала мне все необходимые указания и подробное описание того места, где находилось тело, скрытое в тростнике. Тогда я дунул ей в лицо, сильно потряс за руку и проворно бросился в кусты, потому что она готовилась открыть глаза. Почти в то же мгновение в саду послышались шаги, и любопытство сильно заговорило во мне, подстрекая остаться и подслушать разговор Смарагды с избранником ее сердца, но благоразумие взяло верх, и я ушел из сада. По возвращении домой я пошел к Эноху и передал ему все подробности полученных мною сведений, прибавив, что остальное — его дело.

Едва начало рассветать, как Энох разбудил меня и приказал немедленно идти с ним. Я проворно оделся, и он повел меня в свою спальню, где на кушетке лежал человек, по-видимому мертвый. Я с трепетом попятился назад.

— Это Элиазар? — спросил я.

— Да, — отвечал Энох, — и мы нуждаемся именно в тебе. Мезу сказал мне, что ты должен знать способ пробуждать от индусского сна, как называют эту мнимую смерть.

Я побледнел. То, что от меня требовалось, составляло часть великих тайн, которые под самыми страшными клятвами я обязался никогда не разглашать. Не хотел ли Мезу вызвать меня на отчаянные поступки, чтоб таким образом отрезать мне отступление? Подумав, я, однако, решил, что тайна собственно заключается в способе усыпления себя этим сном, так что можно было без особенного риска открыть способ пробуждения. Итак, я начал с того, что стал осторожно растирать тело Элиазара, положил его в теплую ванну, вдувал ему воздух в легкие, — и вскоре еврей вздохнул и открыл глаза. Энох остался поговорить с ним, а я пошел к Мезу, получив необходимые указания, как найти его жилище. Обаяние пророка значительно уменьшилось в глазах моих, когда я убедился, что он был только очень искусный маг.

Мезу жил в иностранном квартале в небольшом уединенном доме, окруженном садом. В дом этот нельзя было иначе проникнуть, как через несколько дворов.

Когда я вошел в комнату, Мезу сидел у окна, разговаривая с человеком небольшого роста, но крепкого сложения, умное лицо которого выражало смелость и хитрость. Увидев меня, пророк встал и, выслушав отчет о данном мне поручении, пожал мою руку и промолвил:

— Ты будешь вознагражден за свое усердие, Пинехас. Вот Аарон, мой брат, помощник и верный товарищ.

Мы раскланялись, и Аарон живым и цветистым языком также заговорил об освобождении еврейского народа и великом призвании, которым Предвечный удостоил его брата.

Когда мы сели на места, я скрестил руки на груди и обратился к Мезу.

— Учитель, — начал я, — позволь мне поговорить с тобою не как с посланником Иеговы, а как с мудрецом, воспитанным в храме дома Сети. Я принадлежу к числу «посвященных» в большую часть таинств, ты гораздо старше меня и, конечно, знаешь все. Итак, неужели ты намереваешься открыть всему еврейскому народу священные тайны, вверенные тебе под печатью самых торжественных клятв, и воспользоваться этими тайнами, чтобы напугать толпу и принудить фараона освободить евреев? Прости мне эти вопросы, но, чтобы быть тебе полезным, я должен знать твои намерения. Я понимаю, что силы природы, искусно направленные, могут привести в ужас невежественную толпу, но удастся ли тебе устрашить Мернефту? Он сам принадлежит к жреческой касте, а следовательно, посвящен и знаком с явлениями, которые ты хочешь произвести. Я слышал, как ты говорил старейшинам о страшных язвах, которыми Иегова поразит Египет. Ты сказал, что вода превратится в кровь, а посох в змею, но наши фокусники и чародеи делают все это в праздничные дни на площадях для забавы народа, ты не можешь не знать этого.

Мезу, видимо задетый моими словами, закусил губы и наморщил свой загорелый лоб. После минутного молчания он сказал, вперив в меня свой орлиный взор:

— Ты глубокомысленный человек, Пинехас, и говоришь правду: мои сведения действительно обширнее твоих, но мне было под сорок лет, когда я оставил Египет. То самое явление, которое, в слабой степени проявления и как единичный факт, служит предметом простого любопытства, при сильном своем развитии и распространении может сделаться ужасающим. Один кузнечик саранчи не опасен, но если их налетят тучи и опустошат поля, то народ толпою повалит в храмы. Вид лужицы, принявшей красный цвет, забавляет зрителей, но если священный Нил покатит кровавые волны, весь народ Египта завопит от страха и отчаяния.

Я поклонился.

— Учитель, ты знаешь, что делаешь. Я буду повиноваться всему, что внушают тебе твой гений и познания.

Мезу встал и, сложив на груди руки, несколько раз прошелся по комнате, потом остановился предо мной и сказал:

— Мне нравится твой наблюдательный и осторожный ум. Хочешь ли ты отдаться моему делу и дать торжественную клятву в верности нашему союзу? Если да, то я посвящу тебя и покажу того, кто всем руководит.

— Да, — отвечал я с твердостью, так как уже решился связать свою судьбу с судьбой Мезу.

— В таком случае приходи ко мне каждый день, и я передам тебе часть моих сведений.

Я поблагодарил его. С той поры мы с ним часто целые ночи проводили в занятиях, и я убедился, что наши жрецы и маги не знали многого. Хотя им были хорошо известны основные начала некоторых феноменов, но они и понятия не имели, до какой степени развития могут доходить проявления таинственных сил природы.

С каждым днем Мезу оказывал мне все более и более доверия и дружбы, так что однажды я осмелился напомнить ему обещание показать мне своего руководителя.

После некоторого размышления он сказал:

— Я считаю тебя верным и преданным мне человеком, пусть же будет по твоему желанию. Готовь себя в продолжение двух дней постом и молитвою, а на третий вечером приходи ко мне, очистившись по обряду.

В назначенный день я пришел к Мезу смущенный и взволнованный. Когда я дал клятву и получил отличительный знак союза, пророк повел нас с Аароном в слабо освещенную комнату, где не было никакой мебели, кроме одного деревянного табурета. Аарон сел на него, сложив на груди руки, и мы с Мезу стали напротив. Вскоре по тяжелому и хриплому дыханию Аарона я догадался, что он спит, и понял, какого рода явление предстояло мне увидеть.

— На колени, — глухо произнес Мезу, падая ниц на пол.

Я последовал его примеру. Вдруг среди глубокой тишины, царствовавшей вокруг нас, раздался дивный голос, который громко и явственно произнес слова:

— Не губи, не проливай крови.

Я поднял голову и замер.

Перед нами, в центре обширного круга света, парил в воздухе человеческий образ, облеченный в белоснежное одеяние. На груди его сиял крест, лучезарный блеск которого трудно было выдержать взору смертного. Эфирный лик видения дышал кротостью и величием, а глаза, как бы изливавшие лучи небесного света, были исполнены невыразимой, сверхчеловеческой благости.

— Озирис, — прошептал я, трепеща от такой близости Божества.

— Мезу, оставь свое дело, если из-за него должно пролиться столько слез, — произнесло видение. — Сын мой, ты теперь подобен военачальнику, который с закаленным войском готовится идти на многочисленных, но безоружных врагов, не подозревающих о его приближении. Ты дашь ответ за каждую человеческую жизнь, которая будет жертвой предстоящей борьбы, потому что пользоваться силами природы для блага себе подобных люди всегда вправе, но не вправе для их несчастья и погибели. В твоем великом предприятии не меч и огонь должны служить орудием, а терпение и вера в твоих руководителей. Берегись же пользоваться страстями других для своего интереса. Если теперь ты не успеешь исполнить доверенную тебе миссию, то впоследствии тебе укажут другой, более благоприятный случай. Не позволяй же себе увлекаться.

С искаженными мукой чертами лица Мезу слушал это. Простерши руки к видению, он приполз к нему на коленях и прерывающимся голосом воскликнул:

— О Наставник, исполненный благости и божественного милосердия, если б слова твои, как освежающий источник, могли успокоить и прохладить мою душу! Я не могу отступить в самый момент действия, предоставить притеснению народ мой и, если Мернефта откажется повиноваться, не смею обещать снисходительности. Я чувствую, что мои бурные страсти увлекут меня.

— Если ты позволишь себе увлечься своею пылкостью и честолюбием, — с грустью произнесло видение, — то я не буду уже более на твоем пути, и чем больше будет твоих жертв, тем расстояние между нами увеличится, потому что тени твоих мыслей оттолкнут меня. Предоставленный самому себе, твой ясный ум смутится, ты будешь скитаться по пустыне, и единственными руководителями твоими будут сомнение и неизвестность. Ты соберешь жатву неблагодарности и мятежей, и никогда венец, о котором ты мечтаешь, не украсит твою голову. Измученный жизнью, обманутый надеждами, ты умрешь в одиночестве и с сокрушенным сердцем.

Видение побледнело, расплылось в серебристой дымке и исчезло в атмосфере.

Тогда Мезу, простертый ниц на каменных плитах пола, встал и, скрестив руки на своей широкой груди, прислонился к стене, видимо обуреваемый противоположными мыслями: глаза его то меркли, то метали пламя.

Но он скоро подавил эту внутреннюю тревогу и, обратясь ко мне, сказал своим обыкновенным тоном:

— Ты видел моего покровителя. Я всей душой желал бы ему повиноваться, но он требует невозможного. Он обладает невозмутимым бесстрастием, уделом существа совершенного, и ему чужды бурные чувства сердца человеческого. Теперь, сын мой, ступай домой и не забывай данной тобой клятвы.

Я возвратился домой расстроенный и с тяжелой головой. Сильные впечатления последних происшествий и страшные душевные потрясения сказались на моем организме. На следующий день у меня открылась горячка, следствием которой был такой упадок сил, что прошло несколько недель, прежде чем здоровье вернулось ко мне окончательно. События, волновавшие Египет в течение этого времени, прошли для меня почти незамеченными. Кермоза говорила мне о чудесах, совершенных Мезу, а в особенности об ужасе народа, когда священные воды Нила превратились в кровь.

Однажды вечером пришел ко мне Энох и сообщил, что Мезу желает меня видеть, а потому, если мое здоровье позволит, я должен на другой день идти с ним к пророку, крайне раздраженному упорством Мернефты, который, когда прошло первое впечатление общего страха, нарушил свое обещание и отказался отпустить народ Израильский.

Затем Энох со всевозможными ораторскими предосторожностями уведомил меня о предстоящем браке Смарагды с Радамесом, которые должны были праздновать свою свадьбу через несколько дней. В то же время он рассказал мне об исчезновении Мены и различных слухах, ходивших в городе относительно участи молодого царедворца, которого при самых тщательных поисках нигде не могли найти. Самое распространенное мнение было то, что Мена, человек ветреный и любитель приключений, запоздал ночью в квартале фигляров, танцовщиц и прочего темного люда, куда даже днем заходить было небезопасно, и что он был убит там негодяями, польстившимися на драгоценности, которыми он любил украшать свой наряд. Это казалось тем правдоподобнее, что в Фивах он был уже однажды ранен в чужеземном квартале и только случайно спасся от смерти.

Некоторые злые языки пробовали связать это исчезновение со скандалом, случившимся в храме Изиды по милости одной молодой жрицы. Но посещение Смарагды наследником престола и обещание его присутствовать вместе с фараоном на ее свадьбе прекратили эти толки: все хорошо знали, что никогда царская фамилия не выказала бы такой благосклонности сестре осквернителя святыни. Легко было понять, что, несмотря на свою грусть и беспокойство о брате, юная и прекрасная наследница богатств Мены спешила отдать себя под покровительство супруга.

Только эта, последняя из всех этих новостей поразила меня как громом: сердце мое перестало биться, и туман застлал глаза.

— Терпение, сын мой, — сказал Энох, заметивший мое волнение. — Ты восторжествуешь, но теперь пророк велел предупредить тебя, чтоб ты не затеял чего-либо отчаянного. Положись на Мезу, будущее принадлежит тебе.

Я прижал руку к груди и впился в нее ногтями.

— Хорошо, — отвечал я, стиснув зубы, — но если меня заставят слишком долго ждать, я не посмотрю ни на кого и ни на что.

На следующий день мы пришли в дом, где жил Мезу. Старик, поджидавший нашего появления, повел нас в обширное подземелье, где собрались старейшины колен Израилевых Аарон, Мезу и какой-то молодой израильтянин, которого я еще ни разу не видел. Его выразительное лицо и глаза, блестевшие странным огнем, поразили меня.

Юноша этот был Иисус Навин, впоследствии преемник Мезу и завоеватель земли обетованной.

Пророк, очевидно, находился в сильном раздражении. На лбу его напряглись жилы, глаза метали молнии из-под густых, нахмуренных бровей, а голос раздавался под сводами подобно глухим раскатам грома.

— Вы знаете, братья, — начал он, — что фараон, этот обманщик и изменник своему слову, отказывается отпустить народ Божий, несмотря на ужас, испытанный им и всеми египтянами при виде кровавых вод Нила. Но никто безнаказанно не смеет пренебречь гневом Всевышнего.

Он стиснул кулаки и погрозил ими. Старейшины склонились до земли под молниеносным взглядом вождя.

— Иегова повелел мне поразить египтян такою казнью, от которой погибнет их имущество и волосы на голове встанут дыбом.

Он отдал приказание Иисусу Навину и Аарону. Они тотчас вынесли из угла подземелья два мешка и жаровню с раскаленными угольями. Из одного мешка Мезу вынул горсть каких-то кореньев, нарезанных мелкими кусочками, из другого — род флейты, сделанной из зеленоватого, сильно пахучего дерева.

— Возьми и играй, — сказал он Навину.

Молодой человек повиновался. Инструмент издал протяжные, резкие звуки.

Мы ждали с напряженным любопытством. Через несколько минут послышался странный, глухой шум. Визг, писк, царапанье раздались со всех сторон, — и вдруг целые стаи крыс и мышей наводнили подземелье, стремясь вперед с таким азартом, словно их гнала невидимая сила.

Все отскочили с криками ужаса. Тотчас же Аарон бросил на горячие угли щепотку кореньев, и, как только густой пахучий дым поднялся с жаровни и достиг животных, они побежали назад и быстро скрылись.

— Теперь вот что вы должны сделать, — сказал Мезу. — Аарон раздаст всем старейшинам мешки с такими же флейтами, кореньями и семенами, употребление которых я объясню. Обязанность старейшин состоит в том, чтобы раздать флейты верным людям, которые в качестве слуг живут в египетских домах Таниса и всех окрестных городов и деревень на самое большое расстояние, какое только окажется возможным. Люди эти должны спрятаться в погребах и подземельях домов, храмов и дворцов, не исключая и дворца фараона, и, как только животные покажутся, они им бросят куски мяса, смоченные в жидкости, приготовленной из семян, о которых я говорил. Раз вызванные из своих обычных убежищ и возбужденные этой приманкой, нечистые твари бросятся повсюду, пожирая все, что встретится на пути. Операцию эту следует повторять каждую ночь, чтобы поддерживать постоянное нашествие гадов. Другие флейтисты станут на берегах прудов, каналов, болот, бросят туда порошок, который получат для этой цели, и тихо заиграют на своем инструменте, чтобы вызвать на сушу водяных жаб, лягушек. Для предохранения же нашего народа от этого бедствия Иегова повелевает, чтобы жены и дочери израильтян держали в домах своих наготове жаровни с раскаленными угольями, постоянно подсыпая на них эти коренья, дым которых не допустит до жилища ни одной вредоносной твари. Через три дня все должно быть готово. Мы начнем с того, что расстроим свадебный пир одной богатой египтянки, на котором обещал присутствовать Мернефта со всей своей свитой.

Я понял и, когда собрание разошлось, поблагодарил Мезу за его внимание ко мне. Он ответил благосклонной улыбкой и подал мне флейту и две коробочки с семенами и кореньями.

— Ты сам, сын мой, расстроишь свадебное веселье неблагодарной Смарагды и смутишь блистательное празднество, которое фараон и его двор почтит своим присутствием. Будь уверен, что смятение и ужас заставят храброго Радамеса забыть любовные речи, которые он собирается ворковать своей прекрасной невесте.

Я горячо поблагодарил его, и эта надежда на мщение, как благотворный елей, смягчила страдания моей души, истерзанной ревностью. Я принуждал себя побольше есть и спать, чтобы вполне собраться с силами к назначенному времени.

Наконец наступил роковой для меня день свадьбы Смарагды, и в условленный час, взяв с собой раба-еврея, я отправился к палатам Мены.

Там царствовало необычайное оживление: дворы, сени, лестницы были наполнены невольниками и слугами. Одни всюду посыпали цветами, другие носили корзины плодов, блюда с кушаньями и сластями и амфоры с вином. На внешних дворах расставляли громадные столы для угощения бедняков и простолюдинов. Надсмотрщики, вооруженные палками, распоряжались приготовлениями к пиру.

На нас со спутником никто не обратил внимания, и мы без помехи успели проскользнуть в погреб, двери которого были открыты для удобства слуг, обязанных носить вина к столу. Мы спрятались в самой глубине за огромными амфорами.

После того как я укрылся в засаде, крики народа и стук оружия известили меня о прибытии Мернефты. Вскоре праздничный гул наполнил палаты: пение, музыка, звон чаш и кубков глухо доносились до меня. Минута действовать наступила, я вышел из засады и, вынув из мешка, принесенного моим помощником, ломтики говядины, облил их приготовленной жидкостью, издававшей сильный запах. Затем открыл двери, выходившие в смежные погреба, взобрался на большой пустой ящик и принялся наигрывать предписанную мелодию. Вскоре глухой шорох возвестил приближение неприятеля, и из неведомых тайников хлынула черная масса противных животных. Я стал бросать им приготовленные куски мяса, после чего они пришли в бешенство и бросились наружу. Я не переставал играть, глядя на шествие у моих ног, которое казалось бесконечным. Я знал, что в эту минуту весь Танис наводнен армией мерзких тварей.

Крики ужаса и оглушительный шум возвестили, что начинается война с незваными гостями.

Передав флейту помощнику, я под страхом смерти приказал ему не оставлять поста и проскользнул во двор. Мне хотелось пробраться в комнаты, чтобы собственными глазами видеть Смарагду, расстроенный пир и перепуганную физиономию жениха, воюющего с крысами.

Но я не мог пробраться из-за смятения и давки. Мернефта только что покинул палаты, но на улице еще были слышны голоса его телохранителей, старавшихся проложить путь государю. Приглашенные спешили разъехаться по домам, но лошади становились на дыбы, колесницы сталкивались, носилки опрокидывались; каждый спешил вернуться в свое жилище, осажденное точно так же.

Наконец толпа настолько уменьшилась, что можно было видеть царившее опустошение. Делая вид, будто я прохожий, завернувший с улицы, я прошел двор, перескакивая через кучи убитых гадин. Никто не обратил на меня внимания, потому что все люди, слуги, надсмотрщики, рабы, вооруженные чем попало, отчаянно истребляли крыс и мышей, которые массами покрывали опрокинутые столы и с остервенением грызли разбросанные по земле съестные припасы, пируя на свадьбе Смарагды.

Я поднялся на лестницу и вошел в великолепную залу, откуда только что разбежалась блестящая египетская аристократия.

Посредине возвышался огромный стол, заставленный серебряной и золотой посудой. Но стулья были опрокинуты, кубки, чаши и даже блюда разбросаны по полу, амфоры лежали на боку, проливая ручьи дорогих вин, и везде, где только находилось что-либо съестное, кишели мириады нечистых тварей, пожиравших хлеб, мясо, пирожное, фрукты, с яростным визгом кусая и давя друг друга.

Вдруг одна мысль ножом резанула по сердцу: что, если я увижу Радамеса, укрывающего в своих объятиях юную супругу от мерзких хищников, и ее, прижавшуюся к нему с ответной любовью? Я сжал кулаки и жадным взором окинул залу. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что Радамес, забравшись на буфетный шкаф, с бледным и искаженным от страха лицом махал обнаженным мечом, испускал дикие крики, с проклятиями звал рабов, приказывая окружить его и оборонять палками. Его растерянные глаза и не думали искать женщину, которая только что вверила ему свою жизнь.

Чувство горькой отрады шевельнулось в душе: она грубо отвергла меня, который берег бы ее и лелеял как зеницу ока, чтобы избрать этого низкого эгоиста и труса.

В то же мгновение я увидел и Смарагду, которая стояла, прижавшись спиной к стене в противоположной стороне залы. Она была в великолепной белой одежде, затканной серебром, с поясом из рубинов. Широкое ожерелье и браслеты, осыпанные драгоценными каменьями, украшали ее шею и руки. Лицо ее было смертельно бледно, но не страх согнал с него краску, а гнев и презрение. Стиснув зубы, она сверкающими глазами следила за супругом, поглощенным защитой своей драгоценной особы. Она не замечала даже своей старой няни, которая храбро обороняла госпожу, давя крыс и мышей ногами или тяжелым серебряным блюдом, взятым со стола.

Увидав меня, Смарагда вскрикнула. Я подошел к ней и, скрестив руки, сказал насмешливо:

— Не знаю, могу ли поздравить тебя, Смарагда. Для новобрачного твой возлюбленный супруг чересчур заботится о своей личной безопасности. Я знаю человека, которого ты жестоко оскорбила, однако он не покинул бы тебя в подобную минуту и сумел бы оценить твою любовь.

В ответ на мои слова она смерила меня злобным взглядом и сказала с презрением:

— Ты ошибаешься, Пинехас. Я так же не люблю Радамеса, как и тебя! В моих глазах вы оба стоите друг друга. Сердце мое принадлежит третьему, которого я не могу любить открыто. Если ты думал, что помеха свадебному празднику огорчает меня, то напрасно беспокоился и пришел сюда. Я сожалею только о том, что связала судьбу с этим подлым трусом. Если крысы сожрут его, мне останется только благодарить богов за то, что они их наслали.

— Но если уж ты решилась выйти за нелюбимого, — возразил я, — и говоришь, что мы оба равны в твоих глазах, то почему же ты предпочла Радамеса? Ведь я первый предложил руку.

— Во-первых, потому, — ответила Смарагда, — что мою руку ему обещал Мена, а во-вторых, — и это главное, — он — возничий фараона, носит великолепную броню и играет роль при дворе. А у тебя ничего нет: ни придворной должности, ни блестящего костюма, и вдобавок ты слывешь колдуном.

Вдруг она громко вскрикнула, потому что огромная крыса взбежала по ее платью. Я поймал за хвост мерзкое животное и сорвал его с молодой женщины.

— Благодарю, Пинехас. Теперь доставь мне удовольствие, — злая усмешка искривила ее губы, — брось этого милого зверька в физиономию Радамеса, который, как нарочно, смотрит в потолок, боясь, чтобы его враги не появились сверху.

Я был рад случаю излить на ком-нибудь желчь и потому охотно последовал мудрому совету Смарагды. Я так ловко швырнул крысу, что она угодила в грудь Радамесу и вцепилась в его ожерелье. Пока он отбивался, Смарагда подозвала одного из невольников и, повернувшись ко мне спиной, приказала посадить ее на плечи и вынести из залы.

Я ушел в бешенстве. Дома я застал мать вне себя от гнева: несмотря на принятые предосторожности, крысы проникли в дом и изгрызли мешок муки. Кермоза кричала и вопила, призывая на голову Мезу и Эноха все проклятия неба. Я успокоил ее, и после того, как собственноручно покурил везде, алчные грабители исчезли.

Удалившись в свои комнаты, я стал размышлять обо всем случившемся. Меня утешало, что любовь не царствовала в палатах Мены и блестящий возничий фараона был далек от обладания сердцем Смарагды. Но кого она любит?

Я тщетно ломал голову над этим вопросом и, не выдержав, обратился к невидимым существам.

К моему удивлению, они сообщили, что предмет ее любви — Омифер, очень богатый и красивый молодой человек, за которого ей было бы трудно выйти замуж, в особенности с согласия Мены. Старая вражда, длившаяся уже несколько поколений, разделяла их семьи. Неприязнь, возникшая из-за соперничества в любви и царской милости, до того обострилась, что два врага, забыв всякое приличие и уважение к монарху, побранились в присутствии фараона, а от слов мгновенно перешли к действию, причем один из противников был убит ударом кинжала. Разгневанный фараон приговорил убийцу (предка Омифера) к ссылке в каменоломни и хотя через несколько лет простил его, приняв во внимание его прежние заслуги, но ненависть между двумя фамилиями укоренилась глубоко. Она пережила действующих лиц этой драмы и укрепилась в их потомстве рядом интриг и преступлений. Только властное слово великого Рамзеса прекратило ее официально: представители двух враждующих кланов должны были в присутствии царя пожать друг другу руки, дать клятву простить и забыть прошлое. Но под пеплом примирения продолжала тлеть яростная злоба. Враги раскланивались между собою, встречаясь в обществе, делали друг другу церемонные посещения, но вступить в родственную связь сочли бы чудовищным.

А еще отец Омифера, нарушив слово, данное знатной египтянке, женился на красивой невольнице, захваченной им в плен во время войны, — это обстоятельство возмутило и оскорбило многих из знати. Его сын должен был заплатить за этот грех, посвятив себя управлению обширными поместьями, не занимая должности ни при дворе, ни в войске. Он стал бывать в доме Мены всего около года тому назад. Брат Смарагды терпел эти посещения, но не любил Омифера и никогда бы не согласился выдать за него свою сестру. В настоящий момент возлюбленный Смарагды терпел муки ревности наравне со мною, эта мысль была бальзамом для моего разбитого сердца.

В следующие дни я мало выходил из дома, но узнал от Эноха, что перепуганный народ умолял фараона отпустить евреев. Мернефта упорствовал, хотя сам был встревожен. Он созвал на совещание мудрецов, но неожиданный случай разрушил расчеты Мезу и доставил торжество египтянам.

Один из офицеров гвардии, тот самый Нехо, который был моим школьным товарищем в Фивах, видя еврейские дома свободными от нашествия крыс, заподозрил, что тут что-то кроется. Ворвавшись силою в один из домов и найдя евреек, занятых окуриванием, он захватил коренья, порошки, семена, все, что ему попалось под руку, и предъявил эти припасы фараону. Мудрецы попали на верный путь к открытию истины и без труда освободили страну от постигшего ее бедствия.

Мезу выходил из себя. Он объявил в тайном собрании, что Иегова, раздраженный столь упорным сопротивлением Его воле, намеревается поразить Египет еще более страшными язвами. Он сделал различные распоряжения, и мы с Энохом получили приказание оставаться при нем.

Когда собрание разошлось, он повел нас в пустой хлебный амбар. Отверстие в крыше было закрыто кожаной занавеской, несколько тусклых ламп слабо освещали здание. По приказанию повелителя мы развязали два больших мешка с какими-то семенами светло-серого цвета и высыпали эти семена в длинные деревянные корыта с землей, смешанной с белым порошком. Потом мы прикрыли семена навозом, смоченным горячею водою, — Мезу стал простирать руки над каждым корытом, пристально устремив на него глаза, горевшие как угли, и бормоча непонятные слова. Нам было запрещено выходить из амбара. Энох время от времени поливал навоз водою, я помогал Мезу. Аарона не было.

На третий день в корытах проявились движение, легкий шум и шорох, которые усиливались с каждой минутой, — вдруг с навоза поднялись густые облака. Мы невольно вскрикнули, Мезу сорвал кожаную завесу, — оказалось, что эти черные облака были тучами саранчи, которые, привлекаемые свежим воздухом, с шумом вылетали из амбара в отверстие крыши. Мезу был великим магом.

Не знаю, каким образом он устроил, что процесс вывода саранчи был произведен одновременно в нескольких местах. По всей вероятности, за этим наблюдал Аарон.

Как бы то ни было, а легионы зловредных насекомых распространились по окрестностям и опустошили поля. Несмотря на ропот народа, фараон продолжал упорствовать и тянуть дело. В тот момент, когда он был готов уступить, на помощь пришел счастливый случай: поднялся сильный ветер и погнал тучи саранчи к морю и болотам, где они исчезли.

На этот раз я готов был подумать, что Иегова совсем отвратил свое лицо от нас, но посланник его не допускал подобных сомнений.

Он объявил старейшинам, что Предвечный по своему милосердию удалил саранчу, видя намерение фараона покориться Его воле, но новый обман со стороны Мернефты получит двойное возмездие.

Итак, однажды Мезу приказал привести различных домашних животных: лошадь, осла, овцу, козу, верблюда и корову. Каждому из них он сделал надрез на коже и впрыснул в ранку какое-то вещество из маленькой фляжки, после чего велел запереть животных. В тот же вечер тело их покрылось язвами, — и я убедился, что они заболели чумой.

Наутро весь подопытный скот околел. Тогда, по приказанию Мезу, в закрытых сосудах принесли множество живых мошек, которых сначала высыпали на зараженную падаль в запертом сарае, а затем открыли дверь и выпустили на свободу.

Кроме того, Мезу велел изрезать трупы чумных животных на куски и подбросить последние во все колодцы, из которых египтяне поили свой скот. Затем мы стали ждать последствий.

Ожидание было непродолжительным. Не прошло недели, как со всех сторон поднялись горестные вопли и жалобы на страшный падеж скота.

Я упоминал про одного моего старого школьного товарища, Нехо, который теперь служил офицером в гвардии фараона. Он посетил меня один раз, но, мало интересуясь моими учеными занятиями, больше не являлся.

Падеж скота, опустошавший наравне с прочими и его кошелек, заставил его вспомнить о моих познаниях, и в одно прекрасное утро он прибежал ко мне, умоляя открыть ему способ предохранить от чумы его стада. Я, конечно, отказал, не желая изменять Мезу. Нехо ушел взбешенный, но, к большому моему удивлению, через несколько часов вернулся с прежнею просьбою. Когда я решительно ответил, что ни под каким видом не могу ее исполнить, он многозначительно посмотрел мне в глаза и сказал:

— Я не один: со мной прибыла одна знатная египтянка, которая хочет обратиться к тебе с такой же просьбой.

— Женщина? — воскликнул я с неудовольствием. — Я не знаю ни одной, имеющей право требовать от меня услуги.

— Я предвидел этот ответ, — сказал Нехо, — и бегу сейчас сказать сестре Мены, что ты не можешь принять ее.

Кровь бросилась мне в голову.

Смарагда явилась ко мне с просьбой. Оттолкнув выходившего Нехо, я бросился во двор, где увидел носилки, в которых сидела женщина под покрывалом. С почтительным поклоном я высадил ее и провел в свою комнату.


Сердце мое страшно забилось, я заранее опасался за тайны вождя Израилева, если Смарагда устремит на меня свой прекрасный, умоляющий взор.

Войдя в комнату, она села, сняла покрывало и, с потупленным взором, дрожащим голосом изложила мне свою просьбу: указать средства спасти ее стада и тем избавить ее от разорения.

Я отвечал отказом. Она встала с оскорбленным видом и направилась к двери, но Нехо преградил ей дорогу и, наклонившись к самому ее уху, шепотом сказал ей несколько слов.

Смарагда покраснела, потом побледнела и вернулась назад. Подойдя ко мне так близко, что дыхание ее касалось моего лица, с жаром стала умолять меня исполнить ее просьбу и дать желаемое средство.

Я молчал, завороженный близостью любимой женщины, слушал музыку ее голоса и страстно вдыхал аромат ее волос и одежды. Блаженство, смешанное с горечью, переполняло мое сердце. Мне хотелось то прижать к груди, то оттолкнуть коварную, которая, зная мою страсть к ней, рассчитывала ею воспользоваться для своих выгод.

Я еще не знал тогда, что она просила меня ради Омифера. Вдруг в голове моей блеснула одна мысль.

— Смарагда, ты злоупотребляешь своим влиянием на меня. Но если я соглашусь помочь тебе, то с условием, что ты позволишь мне трижды поцеловать тебя.

При этом предложении она отшатнулась от меня, надменно выпрямилась и, трепеща от гнева, направилась к дверям.

Но Нехо вторично схватил ее за руку и шепнул какие-то слова, очевидно магические, потому что Смарагда остановилась и, обратив ко мне свое лицо, бледное как смерть, но чудно-прекрасное, произнесла упавшим голосом:

— Я согласна.

Я в опьянении сжал ее в своих объятиях и страстно поцеловал три раза ее похолодевшие губки.

После этого я дал ей необходимые наставления, как предохранить от чумы скот, еще не зараженный, и Смарагда, накинув на голову покрывало, удалилась в сопровождении Нехо.

Спустя несколько часов ко мне пришел Энох и сообщил, что послезавтра вечером в его загородном доме будет собрание старейшин всех колен Израилевых. Предполагалось обсудить и подготовить необходимые меры к предстоящему походу евреев, на тот момент, когда фараон согласится отпустить их.

Никто не сомневался, что согласие это будет дано, потому что, судя по всем признакам, чума, так искусно распространенная на скоте, должна была вскоре появиться и на людях. Все обстоятельства способствовали заразе: жара стояла невыносимая, воздух был насыщен вредными миазмами от трупов палого скота, — и если смерть начнет косить людей, Мернефта вынужден будет удалить причину стольких бедствий.

Как только наступила ночь, я отправился в назначенное место.

Старейшины были уже в сборе, большинство из них были почтенные старики. Вскоре вошел Мезу в сопровождении Аарона и занял наиболее возвышенное место.

Во время трапезы я не мог отвести глаз от нашего грозного вождя, которого в глубине души боялся. На его выразительном лице была непоколебимая решимость, взор его, горевший гением и отвагой, внушал мне уверенность в успехе трудного предприятия.

Осушив последнюю чашу вина, пророк встал с места и сказал:

— Братья, минута вашего освобождения приближается, ибо чума, опустошившая стада египтян, вскоре начнет опустошать их семьи, не исключая дворец недостойного фараона, который дерзает противиться воле Иеговы, хотя и видит, что жезл Предвечного без устали поражает его нечестивый народ. Но когда смерть войдет в его собственный дом, он содрогнется, и избранное племя выйдет на свободу из этой страны рабства для основания нового царства. Все должно быть готово к моменту, когда я подам сигнал выступления. Старейшины двенадцати колен Израилевых, слушайте же веление Иеговы, которое Он изрекает вам моими устами. Прикажите вашим женам и дочерям вымыть одежды, высушить их и тщательно уложить. Приготовьтесь взять с собою все, что у вас есть наиболее ценного, выпросите взаймы у египтян как можно более золота, дорогой посуды, драгоценных каменьев и хороших тканей. Навьючьте своих мулов и верблюдов всеми сокровищами, какие они только в силах снести, и не бойтесь ничего: вы — народ, избранный Богом, и по воле Иеговы должны уйти отсюда не голодными нищими, а богатыми и могучими людьми. Итак, Предвечный повелевает вам унести с собой золото отверженных, половина которого добыта вашим кровным трудом. Вы будете иметь в нем нужду, чтобы основать царство единого Бога и воздвигнуть Ему храм. Ничего нашего да не останется в Египте, кроме памяти гнева небесного, а потому вы должны взять с собой прах патриарха Иосэфа, дабы благословение предков последовало за вами в новое отечество.

Он отдал еще различные приказания относительно печения хлеба и других дорожных приготовлений, упоминаемых в Библии. Старейшины слушали его с благоговением, скрестив руки на груди.

— Все будет исполнено по твоему приказанию, — ответили они с глубоким поклоном.

Я возвратился домой, волнуемый странными чувствами. Как все «посвященные», я знал, что существует единый верховный Бог, столь великий, что на языке человеческом даже не было и имени для Него. Но если Мезу и рискнул уже разоблачить эту великую тайну, то как посмел он позволить себе принижать великого Творца вселенной до обыкновенной человеческой заурядности, покрывать Его именем обман и воровство, вкладывать Ему в уста мелочные предписания относительно пути, удобств и даже стряпни еврейского народа?

Я знал по опыту, как были строги, величественны и вместе с тем человеколюбивы те существа, которых наши таинства дозволяли вызывать и которые, однако, были только слугами высочайшего Двигателя бесконечности.

Никогда Озирис или Изида не стали бы предписывать кражу, смерть и заразу. Они проповедовали только добро и любовь к ближнему, во всех их храмах тысячи больных и странников получали исцеление от болезней или утешение в скорбях.

Облокотясь на балюстраду своей плоской кровли, я провел часы в думах и рассуждении с самим собою. Но страсть к Смарагде и жажда обладать ею в конце концов победили все сомнения совести.

Что мне, в сущности, за дело было до богов и египтян, лишь бы я сам был счастлив.

Следующие дни я провел в невыразимом беспокойстве и нетерпении.

Часами я расхаживал по комнате или по саду, ожидая, что вот-вот придут сказать мне, что страшная болезнь разразилась в городе. Если Смарагда сделается ее жертвой, то ко мне обратятся за помощью, и я, как врач, имеющий к ней во всякое время свободный доступ, легко могу устроить ее похищение.

Наконец однажды после полудня мать с озабоченным видом уведомила меня, что на нашей улице в трех домах появилась чума.

Вечером, когда я собрался идти в город, ко мне ворвались двое молодых людей, бледные и расстроенные. Один из них был Нехо, в другом я с удивлением узнал Омифера.

— Пинехас, — вскричал Нехо, крепко пожимая мои руки, — окажи нам услугу, за которую мы все вечно останемся у тебя в долгу: спаси Ильзирис, сестру мою, а также и Смарагду… За нее пришел просить тебя Омифер. Ты так искусен, что, верно, можешь вылечить их от чумы.

С минуту я колебался. Что мне было за дело до жизни или смерти сестры Нехо. Но если б я отказал последнему, то уж не мог бы взяться и за лечение Смарагды.

Поэтому я согласился и, дав Нехо все необходимые предписания, приказал ему торопиться. Он улетел как вихрь, оставив меня наедине с Омифером.

Затаив бешеную ревность, которую возбуждал во мне любимый ею прекрасный юноша, я смерил его ледяным взглядом.

— Кто ты, — спросил я, — и по какому праву дрожишь за жизнь Смарагды? Не послал ли тебя Радамес?

Омифер скрестил на груди руки и горько ухмыльнулся.

— Я люблю Смарагду, которая в настоящую минуту лишена убежища в своем собственном дворце. Узнав, что она заболела чумой, муж ее до того перепугался заразы, что выгнал ее вон. Поэтому я взял в свой дом больную, которая и теперь мне так же дорога, как и в дни здоровья и счастья. Я знаю, Пинехас, что ты великий маг и искусный врач, и потому обращаюсь к тебе за помощью. Назначь за нее цену, какую пожелаешь. Я охотно дам десять верблюдов, нагруженных самыми дорогими вещами, за спасение жизни любимой женщины.

Из слов этих я заключил, что Омифер не знал о моей любви к Смарагде, а если даже и слыхал что-нибудь о ней, то принял ее за обыкновенное увлечение, которое, по недостатку взаимности, в настоящее время давно уже угасло. Если бы он заподозрил истину, то, без сомнения, не рискнул бы вверить мне свою возлюбленную. Поэтому я ответил с равнодушным видом:

— Хорошо, я принимаю твое предложение. Пришли десять верблюдов, и я возьмусь за лечение Смарагды, но отвечать за ее жизнь могу лишь тогда, если буду иметь ее здесь, у себя под рукой, чтобы днем и ночью наблюдать фазы болезни.

— Если ты поклянешься мне ее спасти, то я привезу ее к тебе, — воскликнул Омифер, глаза которого заблистали радостной надеждой.

— Клянусь, что буду хранить и заботиться о ней так же, как ты сам сделал бы это, — ответил я с трепетавшим от восторга сердцем.

Он уехал, а я пошел к матери и, уведомив ее о присылке десяти верблюдов, попросил помочь мне приготовить все нужное для больной. Услышав об ожидающем меня великолепном заработке, Кермоза пришла в неописуемый восторг.

— Наконец-то, Пинехас, — воскликнула она, — твоя ученость дает нам что-нибудь и вознаграждает меня за все заботы и издержки на твое воспитание.

Мы заканчивали наши приготовления, когда появилось шествие.

Впереди невольники несли носилки, в которых лежала Смарагда, укутанная тонкими покрывалами, а за ними шел сам Омифер со служанкой.

Больную перенесли на постель, и я отпустил Омифера, сказав ему, что он может прийти на следующий день, а теперь я должен остаться один с больной, чтобы под лучами луны прочесть необходимые заклинания.

Оставшись один со Смарагдой, я снял покрывало и нагнулся над ее прекрасным, неподвижным лицом. Она находилась в забытьи и была так бледна, что цвет ее кожи почти не отличался от льняной туники. Но большое фиолетовое пятно на шее и другое на руке повыше локтя показывали опасность ее положения.

На минуту я забыл все, созерцая эту прелестную фигуру, которая лежала предо мною с неподвижностью мраморной статуи, окруженная волнами распустившихся кос, черных как вороново крыло.

— Наконец-то, — страстно шептал я, — наконец ты у меня, и никакая сила тебя у меня не отнимет. Ты последуешь за мной вдаль от Египта, и я научу тебя любить меня.

Но вид темно-багровых пятен вернул меня к действительности. Я должен был спешить, если не хотел, чтоб смерть похитила у меня плод моей победы.

Сосредоточив всю силу своей воли, я устремил взор на ее лицо и, подняв руки над больной, принялся проводить пассы от головы ее до ног.

Сильный жар, сопровождаемый обильным потом, разлился по моему телу. Голова слегка затуманилась, но мысли оставались ясны, и все чувства приобрели особенную остроту.

В полумраке комнаты я ясно видел, как при каждом пассе из кончиков моих пальцев сыпались искры мерцающего голубоватого света и серебристым каскадом падали на больную, которая, казалось, поглощала их взамен густых темных испарений, выходивших из ее тела.

Испарения эти мало-помалу уменьшились, наконец исчезли, и фигура больной как бы потонула в серебристом голубоватом тумане.

Вид молодой женщины несколько раз менялся. Бледность ее лица сперва сменилась ярким, лихорадочным румянцем, неподвижность — судорожными движениями.

Потом все это прекратилось, и больная уснула крепким, спокойным сном. Вместо серебристых искр из моих пальцев стали исходить густые, красноватые и жгучие испарения. Я понял, что это были уже не благотворные токи невидимых деятелей, а моя собственная жизненная сила; следовательно, мне нужно будет отдохнуть.

Я подвинул стул к постели, сел и долго смотрел на Смарагду с самыми разнообразными чувствами.

Ее тихое, спокойное дыхание и теплые, влажные руки показывали, что главная опасность уже миновала, но я не хотел сохранить ее жизнь для Омифера или Радамеса. При мысли о последнем я невольно сжал кулаки: судьба даровала ему прелестную женщину с огромным состоянием, а он выгнал ее на улицу из ее собственных палат. И она предпочла мне этого неблагодарного эгоиста, неспособного не только любить, но даже ревновать, подлого труса, который с ужасом и отвращением отвернулся от смертельно больной жены. Он не подал бы ей и глотка воды утолить предсмертную жажду, и ей пришлось бы умереть на улице, если б мы с Омифером не приютили и не спасли ее.

Конечно, она заслужила свое несчастье, и я с радостью представлял себе минуту, когда по выздоровлении Смарагды я все ей расскажу и увижу на ее надменном лице краску негодования, а на губах, так часто славших мне насмешливую и жестокую улыбку, судорожное движение оскорбленной гордости. И при всем том я завидовал равнодушию Радамеса, который спокойно, без сожалений, вычеркнул из своей памяти эту женщину с ее чарующей красотой. Л я, безумец, был прикован к ней своею роковою страстью, которую никакое оскорбление, никакое презрение со стороны Смарагды не могли уничтожить.

Со вздохом оторвался я от своих мечтаний. Наступило время приготовить питье для моей пациентки.

Я взял большую алебастровую вазу с водой, протянув над ней руки, и воззвал к невидимым деятелям. Тот же светящийся голубоватый ток брызнул из моих пальцев и наполнил вазу бледным мерцающим пламенем.

Налив этой воды в чашу, я поднес ее к губам Смарагды. Она жадно выпила ее, не открывая глаз, и снова уснула. Тогда я позвал негритянку, приказал ей сторожить госпожу и отправился на плоскую кровлю. Чрезвычайно утомленный, я растянулся там на циновках, покрытых ковром, и уснул как убитый.

На следующее утро прибежал Омифер. Я позволил ему взглянуть на больную, которая еще спала.

При виде этого спокойного сна и легкого румянца, покрывавшего щеки больной, он с немой благодарностью воздел руки к небу. Я объяснил ему, что больная чрезвычайно слаба и нуждается в продолжительном и полном спокойствии, а потому некоторое время ему нельзя будет с нею видеться. Омифер не возражал, его доверие ко мне было безгранично, он только попросил передать от него Смарагде роскошный букет роз и ушел.

Я поставил цветы в воду и подал проснувшейся больной прохладительное питье. Когда она увидела меня, склонившегося над нею, лицо ее выразило сильное неудовольствие.

— Я ничего не хочу принимать из твоих рук, — произнесла она слабым голосом.

— Ты должна выпить это, Смарагда, иначе не получишь букета, который принес тебе Омифер.

Услышав о букете, она протянула руку.

— Нет, я не дам тебе его, пока не выпьешь.

Смарагда проглотила напиток до капли, и тогда я подал ей цветы, которые она прижала к своим губам.

— Благодарю, Смарагда. Эти розы из моего сада, но от этого они не сделаются хуже, и тебе нечего пренебрегать ими. Во всяком случае не кто иной, как сам твой милый Омифер, привез тебя сюда для исцеления.

Смарагда оставила при себе мои цветы и скоро опять заснула.

Последовавшие затем дни были для меня счастливым временем, несмотря на страшную эпидемию, которая опустошала всю страну. Немногие из египетских семейств избежали этого бедствия, и отчаяние населения доходило до крайности.

Мать моя много заработала продажей приготовленных мною лекарств. Но сам я прятался от всех, нетерпеливо выжидая той минуты, когда Мезу отдаст приказ выступить из Египта. Я покончил уже все приготовления, чтобы увезти с собою драгоценное живое сокровище, похищенное мною у Омифера.

Организм Смарагды окончательно победил страшную болезнь, и ее можно было бы считать совершенно здоровой, если б не крайняя слабость, которая заставляла ее лежать в постели и которую я умышленно поддерживал, чтобы держать у себя молодую женщину. Я уверил ее и Омифера, что слабость эта — остаток чумы и что малейшая перемена, малейшее волнение могут причинить возврат болезни.

Радамес, этот образцовый супруг, не только не являлся за женой, но не подавал и признака жизни.

Омифер часто посещал свою возлюбленную, но, имея много дел, не мог сидеть подле нее долго.

Посещения его имели свою хорошую сторону: видя доверие и горячую благодарность ко мне Омифера, Смарагда стала относиться ко мне мягче, а иногда даже и приветливо. Впрочем, женщина всегда остается женщиной, то есть болтливой и любопытной. Смарагда скучала в своем заключении: ей хотелось знать новости, городские и придворные толки, и к своим обязанностям врача я должен был присоединить еще и обязанности рассказчика.

В долгие часы, проводимые у ее изголовья, в одно и то же время я чувствовал себя то на небесах, то в преисподней.

Чтоб не напугать ее, мне приходилось сдерживать свою любовь, придавать своему голосу спокойный тон, а лицу равнодушное выражение. Но вместе с тем я не помнил себя от радости, когда Смарагда, грациозно драпируясь складками своей белой одежды, свертывалась, как котенок, на мягких подушках кушетки и капризно-ласковым тоном говорила:

— Мне скучно, Пинехас. Расскажи мне что-нибудь.

Однако я не хотел только развлекать ее, а желал также образовать ум женщины, на которую смотрел уже как на подругу всей остальной моей жизни.

Таким образом, когда в открытое окно виднелось звездное небо, я говорил ей о далеких небесных светилах и их влиянии на судьбу людей, описывал чудную природу страны, где тайно надеялся поселиться с ней со временем, наконец, объяснял ей законы перевоплощения человеческой души, не так, как объясняли их народу, а как понимали их сами жрецы.

Смарагда слушала все это с напряженным вниманием и с блестящими от любознательности глазами. Но, увы, несмотря на пламенное мое желание хоть сколько-нибудь привязать ее к себе, я не преуспел в этом. И нередко мне приходила мысль, что мы встречаемся не впервые и что какое-то неведомое прошлое стоит между нами неодолимой для меня преградой.

Во время этих продолжительных бесед наедине я все более и более проникался упоительным ядом, забывая Мезу и чуму, которая свирепствовала за оградой моего жилища, возбуждая повсюду отчаянные вопли, стоны и жалобы. Я видел лишь одну Смарагду, к которой мог приходить во всякое время, чтобы делать над ней магнетические пассы, чрезвычайно ей полезные.

В это время случилось также одно более важное событие. Нехо от имени фараона позвал меня к царевичу Сети, также заболевшему чумой. Я вылечил его и получил истинно царскую награду. Ради щедрой платы я с тем же усердием помог некоторым родственникам государя: мне хотелось разбогатеть, чтобы получить возможность окружить Смарагду всей роскошью, к которой она привыкла. Мы ожидали с часа на час приказа выступать, но Мернефта оставался непоколебим.

Мужественно встретив вторжение чумы под кровлю собственного дворца, фараон сумел уговорить и успокоить народ. Все решились стойко вытерпеть бедствие, и евреи не получили дозволения выйти из Египта…

Мезу, который сначала пришел в отчаяние от такого упорства, вскоре стал очень мрачен и молчалив, как бы обдумывая какое-то важное решение.

Энох сознался мне, что пророк рассчитывает еще на переполох от страшного урагана, близость которого предвидит. Но если и эта новая кара Иеговы не вразумит египтян, то будет совершено нечто неимоверное, — что именно, Энох не хотел объяснять мне, говоря, что я узнаю все, когда наступит время действовать.

Однажды я поехал верхом в загородный дом Эноха, с которым мне нужно было поговорить о делах. Жара была ужасная: камни, здания — все дышало огнем, как раскаленная печь. Я приехал в изнеможении и не успел еще порядком отдохнуть, как отец обратил мое внимание на то, что со стороны пустыни поднимается сильный ветер, а на горизонте начинают скапливаться грозные черные тучи.

Я решился как можно скорее вернуться домой, зная, что Смарагда оставалась одна и что она умрет со страха, если предсказанный Мезу ураган разразится в мое отсутствие. Я сел на лошадь и быстро поскакал, но едва успел доехать до городских ворот, как началась буря.

Тучи песку поднимались с земли, крутились и ослепляли меня и лошадь. Ветер свистел, сгибая и ломая пальмы, воды Нила вздымались высокими серыми горами, по которым суда прыгали, как ореховые скорлупки, а мелкие лодки сталкивались и тонули, заливаемые разъяренною рекою.

Я принужден был сойти с лошади, которая упрямилась и становилась на дыбы, угрожая сбросить всадника, и искать убежища под колоннадою одного храма.

Небо, бывшее сначала зеленоватого цвета, сделалось теперь совершенно черным; молнии прорезывали его со всех сторон, а яростные удары грома, казалось, потрясали небо и землю. Воспоминание о Смарагде скоро изгнало меня из этого временного приюта.

Мать моя была слишком труслива, чтобы ободрить гостью своим присутствием, на невольниц еще менее можно было полагаться. Итак, поручив судьбу свою богам, я пошел домой пешком. Тьма была такая, что я не различал дороги. Бьющий в глаза песок и страшная молния ослепляли меня, ветер несколько раз сваливал с ног, гром оглушал, но, несмотря на все препятствия, я все-таки успел добраться до дому.

В комнате, где мать моя обыкновенно сидела со своими служанками, теперь она лежала на полу, закрыв голову платком, чтоб не видеть молнии, и выла от ужаса. Вокруг нее на корточках сидели невольницы и служанки, безмолвные и, очевидно, совсем одуревшие.

Не останавливаясь, я пробежал мимо них в свой павильон. Там было темно, как в глухую ночь, но при свете молнии я увидел Смарагду, которая с распустившимися волосами стояла на коленях у кушетки, зарывшись головою в подушки. Обрадованный, что не нашел тут Омифера, я нагнулся к ней, называя ее по имени.

При звуке моего голоса она мгновенно вскочила на ноги и, с искаженным от ужаса лицом, с полуоткрытым ртом и неподвижными глазами, бросилась ко мне на шею и спрятала голову на моей груди; все тело ее трепетало, сердце словно хотело разорваться, а ее тонкие пальцы, холодные как лед, судорожно цеплялись за меня. Я испугался: такое сильное нервное возбуждение могло быть гибельно для нежного организма, истощенного недавней тяжкой болезнью.

Охватив рукой ее тонкий стан, я усадил ее рядом с собою на кушетку и пробовал успокоить словами и влиянием моей воли. Она ничего не отвечала, и я замолчал, прижавши губы к ее роскошным, душистым волосам. Что я перечувствовал в эти минуты, невозможно описать, страсть сжигала меня. Я не слыхал ни раскатов грома, ни треска и грохота падающих градин непомерной величины, ни воя и свиста урагана. Посреди этого страшного хаоса стихий я грезил о земле обетованной, о долгой жизни невозмутимого счастья.

«Я увезу тебя от Омифера, — думал я. — Ты его забудешь, а меня полюбишь и, довольная и счастливая, вступишь в палаты, которые я для тебя воздвигну. Но скорее, чем отдать тебя ему, я соглашусь лучше погибнуть вместе с тобой от ярости этого переворота стихий или целую вечность глядеть на твое мертвое тело».

Увы, я не знал тогда, что это нежное создание, лежавшее в моих руках, трепеща при каждом ударе грома, готовит мне в будущем целый ад невыносимых страданий и что неумолимая судьба не оставит моему измученному сердцу другого утешения, кроме созерцания ее бездушных останков.

Часы летели, буря все усиливалась. Взглянув на песочные часы, я узнал, что утро давно уж наступило. Смарагда, изнуренная усталостью, наконец заснула. Я уложил ее в постель, прикрыл и, сидя возле спящей, погрузился в мечты о будущем, наслаждаясь предвкушением райского блаженства.

Когда Смарагда раскрыла снова глаза, ураган начал уже несколько ослабевать и вспышки молнии становились реже, тем не менее молодая женщина со страхом схватила меня за руку.

Мне хотелось прижать ее к своей груди, чтобы дать ей понять, что ей нечего бояться, что она хранима и любима. Я удержался, но сердце мое было так переполнено, что я не мог, хотя отчасти, не излить своих чувствований.

— Успокойся, Смарагда, — сказал я с торжественной нежностью, — прогони свой страх, вспомни о великих тайнах, о которых я говорил тебе, и смотри на это потрясение природы как на проявление Могущества, пред которым вся власть фараона так же ничтожна, как сухая былинка.

В это мгновение блеснула молния, ярко осветив всю комнату. Смарагда затрепетала и закрыла глаза.

— Не бойся, Смарагда. Этот ослепительный свет, пробегающий по небу с быстротою мысли, таков же по своей сущности, как и тот, из которого состоит душа наша. Когда мы освободимся от земных тел своих, то подобно молнии будем проноситься в пространстве.

Я говорил долго, говорил так, как никогда не случалось мне говорить прежде. То не были слова любви, но любовь внушала их, и мое желание успокоить Смарагду было настолько велико, что победило ее душевное смятение. Она успокоилась, и детская улыбка показалась на ее розовых губках.

Наконец спокойствие водворилось и в природе. Буря, ливень и град прекратились, воздух очистился, и наступила прекрасная погода. Зато на челе Мезу собрались грозные тучи: глаза его метали молнии и выражение жестокой, неумолимой решимости запечатлелось на его лице.

Я узнал, что подготовляются важные события. Энох не говорил мне, в чем они должны состоять, но постоянно напоминал, чтобы я был готов к отъезду, так как на этот раз он уверен, что Мернефта освободит народ Божий. Я удовольствовался этой уверенностью и алчно ждал минуты, когда, выбравшись из Египта, сделаюсь наконец полным обладателем Смарагды.

Прошло несколько дней.

В одно утро, возвратившись из города, где мне нужно было кое-что купить, я хотел войти в свои комнаты, но, приподняв шерстяную завесу, закрывавшую вход, увидал картину, которая пригвоздила меня к порогу.

Стиснув кулаки и задыхаясь от ярости и ревности, я смотрел на Омифера, который, стоя на коленях перед Смарагдой, держал ее за талию. Она же, обвивши его шею своими нежными ручками в браслетах, вся розовая и сияющая, слушала слова любви своего милого, которые он шептал ей на ухо. Ни тот, ни другая не заметили моего прихода.

«Неблагодарная, — думал я, трепеща всем телом, — ты любишь этого ничтожного красавчика и не даришь ни одного взгляда тому, кто спас твою жизнь, ухаживал за тобою, как нежная мать за ребенком, берег день и ночь… Но так и быть. Беседуй теперь в последний раз со своим возлюбленным, пой прощальную песню веселому Танису и стовратным Фивам. Никогда больше ты их не увидишь, и тогда я один тебе останусь».

Несмотря на бурные чувства, волновавшие меня в ту минуту, я не забыл, что если Омифер заподозрит истину, то все мои надежды рухнут. Итак, я состроил спокойную физиономию и, делая вид, будто только что являюсь, шумно вошел, восклицая:

— Здравствуй, Омифер. Видишь, моя больная почти совсем уже здорова и по-прежнему прекрасна. Потерпи же еще несколько дней и тогда можешь взять ее к себе, если Радамес не заявит своих прав. Кстати, что должен я ответить этому благородному египтянину, который, встретившись сегодня со мной на улице, спрашивал, когда жена его будет настолько здорова, чтобы возвратиться в свои палаты?

Смарагда побледнела.

— Никогда! — энергически воскликнула она. — Никогда не возвращусь я к Радамесу, скорее, пойду на все. Отец мой был верный слуга фараону, и фиванские храмы считают его в числе своих благотворителей. Я брошусь к ногам фараона и верховных жрецов с мольбой избавить меня от этого человека.

— Успокойся, моя радость, — сказал Омифер. — Радамес потерял все нравственные права супруга, не пустив тебя, больную при смерти, в твой же собственный дом. Он этим разорвал всякие узы, которые связывали тебя с ним.

Они говорили еще несколько времени на эту тему, потом Омифер встал и простился, обещая вскоре опять прийти. Прощаясь со мною, он крепко пожал мне руку.

— Благодарю, Пинехас, — сказал он, — ты обязал меня на всю жизнь. Через несколько дней я избавлю тебя от хлопот и возьму нашу милую больную, но десять верблюдов ты получишь сегодня же вечером. Позволь прибавить к ним, на память обо мне, прекрасную сирийскую лошадь, которую мне привели на днях.

Я поблагодарил его, но, слишком раздраженный, чтоб говорить со Смарагдой, вышел на террасу, откуда стал украдкой наблюдать за молодой женщиной. Погруженная в воспоминания своей беседы с Омифером, она и не заметила даже моего ухода. Облокотившись на подушки, она покачивала хорошенькой головкой, весело улыбаясь своим мечтам, которые, без сомнения, рисовали ей блаженную будущность.

«Погоди, — подумал я, пожирая ее взорами, — тебе можно будет мечтать и в палатке, которую я раскину для тебя в пустыне. Но мечты — призрак, а действительность буду я».

В эту минуту вошел невольник и, почтительно поклонившись, доложил, что приехал благородный Радамес, возничий фараона, и желает видеть свою супругу. Смарагда глухо вскрикнула:

— Нет, нет! Скажи ему, что я не хочу его видеть.

Я не трогался с места, желая знать, что из этого выйдет. Она не успела договорить еще своих слов, как завеса снова поднялась и вошел Радамес.

Он невольно остановился, удивленный и очарованный красотою Смарагды, которую не видал в течение целых недель и, конечно, воображал себе совсем иную. Его холодная, натянутая физиономия распустилась в нежную улыбку.

— Смарагда, милая супруга, — воскликнул он, сбрасывая шлем и плащ и протягивая к ней объятия, — вот и я с тобою. Слава богам, сохранившим тебя для твоего верного Радамеса, который проводил дни и ночи в невыразимом отчаянии.

Смарагда встала и, дрожа, оперлась рукой о стол, стоявший возле кушетки. Ее лицо, за несколько минут пред тем радостное и нежно-мечтательное, совершенно преобразилось. Бледная, злобная, с презрительно сжатыми тубами, она смотрела на своего мужа, и ее пылающие глаза, казалось, готовы были превратить его в пепел.

Протянутые руки Радамеса опустились.

— Память изменяет тебе, мой верный Радамес, — произнесла молодая женщина с уничтожающей насмешкой. — Ты забыл, что, когда я заболела чумой, ты прогнал меня с порога моего дома. Ты отказал дать комнату своей умирающей жене, боясь, чтобы се дыхание не заразило вокруг тебя воздух, и из памяти твоей совершенно изгладилось, что ты распоряжаешься в моем доме и на моих землях. Болезнь моя прошла, и вместе с нею — твоя власть. Когда я возвращусь в свои палаты, то не потерплю, чтобы в них властвовал кто-нибудь, кроме меня самой. Я не могу еще выгнать тебя, но все твои должны сегодня же оставить мой дом. Ты понял меня? — прибавила она грозно. — И знай, что, если ты захочешь последовать за своей матерью и сестрами, я не стану тебя удерживать…

Возничий фараона побелел от ярости.

— Ты забываешь, с кем говоришь! — крикнул он, топнув ногою. — Я твой муж и повелитель, все твое имущество принадлежит мне, и никто из моих не покинет палат, слышишь ли? Мы потягаемся и посмотрим еще, на чьей стороне останется победа. В настоящую же минуту я беру тебя с собой. Уж не думаешь ли ты, что я намерен уступить тебя, столь прекрасную, Омиферу или этому жиду Пинехасу?

Он грубо схватил жену за руку, собираясь тащить ее, но я в один прыжок очутился между ними и, оттолкнув Радамеса, подхватил под руки падавшую с глухим криком Смарагду, которая, еще слабая после болезни, не выдержала такой сцены.

Я уложил ее на кушетку, потрогал ее похолодевшие руки и послушал сердце, которое едва слышно билось.

— Твоя запоздалая любовь и заботы теперь вовсе некстати, — сказал я Радамесу. — Как врач и хозяин этого дома, я прошу тебя немедленно уйти: у жены твоей начинается возврат чумной горячки, а ты, кажется, боишься этой болезни.

Я хотел поскорее избавиться от этого противного человека, который, впрочем, своей грубостью облегчил мне возможность удержать у себя Смарагду до самой решительной минуты.

Я не ошибся в расчете на эффект моих слов: храбрый воин мигом улепетнул, не бросив ни единого взгляда на молодую жену, лежавшую в обмороке. Я от души рассмеялся и, увидев, что он забыл свой шлем и плащ, отослал их к нему с невольником, который догнал нежного супруга Смарагды в тот момент, когда он садился в колесницу.

Я хлопотал еще около своей больной, стараясь привести ее в чувство, когда пришел Энох и объявил, что должен передать мне немедленно весьма важные вести. Открыв глаза, молодая женщина стала жаловаться на чрезвычайную слабость. Я усыпил ее пассами и, посадив около нее невольницу, пошел с Энохом в смежный дом, где он жил.

— Пинехас, — начал он, удостоверившись, что никто не мог нас подслушать, — дело вот в чем: я должен сообщить тебе о важных подготовляющихся событиях. Мезу получил повеление от Иеговы умертвить всех первенцев Египта, начиная с наследника фараона до сына последнего парахита. Бог направит руку тех из наших братьев, которые будут орудиями праведной кары этого отверженного народа за его послушание и упорство. Но чтобы беспрепятственно совершить избиение в царском дворце, пророк подкупил двух офицеров гвардии — Радамеса, возничего фараона, и Сетнехта, который состоит при особе Сети, наследника престола. В ночь с пятого на шестой день, считая от сегодняшнего, оба они будут дежурными во дворце. Итак, к этому сроку все мы должны быть готовы отправиться в путь. Нынче вечером у Авраама будет собрание всех начальствующих старейшин колен Израилевых и помощников пророка. Приходи и ты непременно: Мезу сообщит нам последние свои распоряжения и передаст всем повеления Иеговы.

Я вернулся домой, поглощенный не особенно приятными мыслями. Если б не моя безумная страсть к Смарагде, я охотно отступился бы от всего этого дела, которое с каждым днем становилось все мрачнее и опаснее.

Если, подобно всем предыдущим бедствиям, предположенное избиение не достигнет цели и откроется, что я, египтянин, замешан в заговоре евреев, то, наверное, мне предстояло заживо сгнить в рудниках или эфиопских каменоломнях. Но не зашел ли я слишком далеко, чтобы отступать? Я бросил взгляд на спящую Смарагду, и это возвратило мне всю прежнюю решимость.

Как только наступила ночь, я отправился в дом Авраама.

Я знал этого богатого еврея, которого встречал у Эноха: то был человек жестокий и алчный, питавший к египтянам фанатическую ненависть. Обладая громадными стадами, он имел в своем распоряжении целую армию и пользовался значительным влиянием между старейшинами.

Когда я пришел, все уже находились в сборе, а немного спустя появился Мезу с Аароном и Иисусом Навином.

Суровое лицо пророка было бледно, и грозные тучи омрачали его чело. Остановившись посреди собрания, он скрестил руки на своей широкой груди.

— Старейшины и начальники народа Израильского! — начал он. — Преступное упорство фараона и всех египтян, сопротивление их воле Иеговы истощили Его долготерпение.

Слушайте страшное повеление, которое Он изрекает вам теперь моими устами. В ночь с пятого на шестой день, считая от сегодняшнего, все первородные сыновья египтян должны умереть. Отцы семейств, изберите между сынами вашими наиболее достойных быть исполнителями воли Предвечного. Взяв с собой нож и кубок, они должны проникнуть в жилища египтян. Божий ангел-истребитель направит их руку и осенит своим крылом.

Поразив врага, они соберут в кубок часть его крови и, возвратившись в дом свой, помажут двери его ею, в знамение того, что совершили дело, возложенное на них Господом, и заслужили свое освобождение.

Семьи израильтян должны к этому часу покончить все свои дорожные сборы и приготовить незаквашенное хлебное тесто. Когда будет принесен кубок с кровью, глава каждой семьи смешает ее с приготовленным тестом, съест частицу последнего и раздаст таковые же всем своим домашним. Остаток следует тщательно хранить и употреблять однажды в год, в воспоминание вашего чудесного избавления от египетского рабства.

Это должно быть передаваемо каждым отцом старшему сыну, из рода в род, пока существует народ Израильский, ибо вот что изрек Иегова: «Я хочу показать всем народам, что Израиль есть сын Мой и что Я избрал его из среды всех племен земных. Я воздам за кровь его младенцев, избитых фараоном. Одного из них Я спас, чтобы он стал избавителем Израиля, и возвестил ему, что, пока сыны его будут есть кровь врагов своих, они не перестанут властвовать над ними и питаться плодами их трудов, подобно тому как египтяне питались плодами земли, которые в поте лица добывал для них народ Мой».

— Но, — прибавил Мезу, выпрямившись во весь рост и возвышая свой могучий голос, — трижды проклят тот, кто изменит клятве ненарушимого молчания о таинстве, учрежденном Самим Предвечным. Он погибнет ужасною смертью, а потомство его будет уничтожено еще худшими язвами, нежели те, которыми Господь поразил эту страну нечестивых, ибо Иегова бесконечно милосерд к верным, но неумолим в Своем гневе к ослушникам и возвещает вам всем: «Око за око, зуб за зуб».


Он замолчал и окинул огненным взглядом ошеломленное и трепещущее собрание. Затем все окружили великого вождя, целуя его руки, ноги, одежду и прерывающимся голосом прославляя Иегову и выражая признательность его великому пророку. Глядя на это, я в первый раз почувствовал, что в душе моей шевельнулась мрачная зависть.

«Отчего, — думал я, — мне не пришла в голову та мысль, за которую ухватился этот хитрый человек: сделаться царем Израильским. Подобно ему, я также посвящен в тайные науки и обладаю энергией, достаточной для такой цели. Но… почем знать? Может быть, в той далекой стране, куда Мезу хочет вести евреев, я найду случай низвергнуть его и самому занять место, готовимое им для себя».

Сердце мое сильно забилось, и честолюбие создало в моем воображении яркую картину царского могущества и роскоши.

Ведь и я, подобно Мезу, могу прикрыться именем этого неумолимого Божества, девиз которого: «око за око, зуб за зуб».

Жестокие слова эти, положенные в основание Ветхого Завета, глубоко врезались в дух народов, заставляя людей проливать реки крови и слишком часто забывать слова другого пророка, полного божественной благости, который провозглашал прощение обид и любовь к ближнему.

По возвращении домой я уведомил мать, что через пять дней мы должны выступить из Египта, и она принялась помогать мне в окончательных сборах в путь.

Мы уложили мои папирусы и запасы наиболее ценных лекарств. Верблюды, мулы и лошади были приведены с пастбищ и скрытно помещены в небольшом внутреннем дворе.

Смарагду я предполагал увезти на верблюде, усыпив ее предварительно наркотическим средством. Для этого я приготовил длинную плетеную корзину, обшитую внутри шелковою тканью; в крышке корзины было проделано множество небольших отверстий для прохода воздуха. Я купил еще для Смарагды роскошную палатку из дорогой финикийской ткани, с белыми и голубыми полосами, и не менее богатые к ней принадлежности: золоченые стойки, столы и табуреты из черного дерева и слоновой кости, мягкие ковры и пурпуровые подушки. Словом, я позаботился, чтобы мой идол, привыкший к роскоши, не испытывал лишений в своем переносном жилище.

Смарагда совсем не замечала всех этих приготовлений, а после сцены со своим мужем она была слаба и расстроена.

Омифер посетил ее два раза, но потом я попросил его не приходить несколько дней, говоря, что его присутствие волнует больную. Он, по обыкновению, повиновался и, чтоб не встревожить молодую женщину прекращением своих посещений, сказал ей, что по одному необходимому делу должен на время уехать из Таниса.

Успокоенный в этом отношении, я мог деятельно заняться многосложными делами, выпавшими на мою долю по приказу Мезу. В каждый городской квартал он назначил особого надзирателя, который должен был посещать дома израильтян, распоряжаться упаковкой и погрузкой вещей и наблюдать, чтоб все было готово к назначенному времени и никто не отстал от других.

Наконец наступил решительный вечер. Вручив матери снотворное питье, я приказал ей дать его выпить Смарагде, а когда она уснет, одеть ее по-дорожному и держать все наготове к моему возвращению. Окончив все эти инструкции, я вышел, чтобы сделать последний осмотр своего квартала.

Странен был вид всех этих жилищ, столь спокойных снаружи: в каждом дворе стояли привязанные вьючные животные с грузом на спине. Комнаты были пусты, все семейство одето в новые платья, и мужчины с посохами в руках окружали стол, на котором стояли блюда с жареным ягненком и плодами, кувшины с вином или пивом (сикерой). Нигде также не был забыт деревянный сосуд с сырым пресным тестом. Все люди были молчаливы и задумчивы, тревожное ожидание и томительное беспокойство выражались на каждом лице. Особенно печальны казались старики, а между женщинами, сидевшими с детьми на дорожных узлах, многие украдкой утирали слезы. Удостоверившись, что все в порядке, я, по условию с Энохом, отправился в дом Авраама, где Мезу собирался провести эту памятную ночь.

Вход в жилище богатого еврея был тщательно заперт, и меня впустили лишь после того, как я сказал условное слово. Два обширных двора были переполнены навьюченными мулами и верблюдами; в доме, по-видимому, царствовала глубокая тишина, так что его можно было счесть пустым, но Энох, который поджидал у наружных дверей моего прихода, ввел меня в обширную залу, ярко освещенную и полную народа.

Посредине ее также находился стол, на котором стояли блюда с кушаньями и деревянный сосуд с сырым тестом. На одном конце залы толпилось около сотни народа, мужчин, женщин и детей всех возрастов, служивших у Авраама. На другом помещалось его семейство с несколькими ближайшими родственниками, а в глубине комнаты сидел Мезу, облокотившись на небольшой столик и подперев рукою голову.

Между бровями его виднелись глубокие морщины, губы были крепко сжаты, а глаза вспыхивали мимолетными искрами. Думал ли он в эти минуты о затеянном им кровопролитии или о необходимости, в случае неудачи, отказаться от трона Израилева? Позади нашего грозного вождя неподвижно стояли его неизменные спутники: Иисус Навин и Аарон.

Я молча сел около Эноха и стал рассматривать многолюдное сборище. Ни на одном лице я не заметил мужественной уверенности в будущем, радостного ожидания свободы. Все головы были опущены, а из груди стариков, опиравшихся на свои дорожные посохи, вылетали глубокие вздохи. Видно было, что им тяжело покинуть места, где они родились, выросли и состарились, и подвергнуться всем случайностям далекого странствия, когда их истомленное тело жаждало только покоя.

Невольно пришла мне мысль, что если бы нашелся энергичный человек, который в ясных и живых словах описал бы этим трусам весь риск покинуть Египет и идти навстречу неизвестному будущему, то эта колеблющаяся толпа немедленно отступила бы назад и весьма немногие решились бы последовать за мрачным честолюбцем, сидевшим у стола в тревожном ожидании результата своей последней страшной попытки сломить упорство фараона. Я заметил также, что семейство Авраама было чем-то сильно потрясено: жена его не переставала горько плакать и он сам казался расстроенным и убитым.


— Скажи, пожалуйста, отчего это наши хозяева так печальны? — шепотом спросил я Эноха.

— Им и есть о чем печалиться, — отвечал он, — дочь их убежала из дома. Полагают, что она влюблена в одного молодого египтянина, и Авраам боится, как бы она не изменила нашему делу ради спасения своего возлюбленного.

Прошло несколько долгих, томительных часов.

Мезу, который, видимо, был не в силах подавить свою внутреннюю тревогу, два раза вставал с места и, выйдя на террасу, рассматривал звезды.

Вдруг двери с шумом распахнулись, и в залу стремительно вбежала молодая девушка. Лицо ее было бледно как смерть, волосы растрепаны, одежда в беспорядке. Одной рукой она прижимала к груди окровавленный нож, в другой — держала чашу с темной жидкостью. При ее появлении жена Авраама вскрикнула и протянула к ней руки, а девушка, казалось, ничего не видела и не слышала. Ее черные глаза дико пылали, судорожно искаженное лицо дышало свирепой ненавистью.

Бросившись к Мезу, она протянула ему чашу.

— Он умер! Я сама убила его, — произнесла она хриплым голосом.

Мезу взял у нее из рук нож и чашу, но не успел еще ничего сказать, как дверь снова распахнулась и быстро вошел человек в длинной белой одежде, с черным покрывалом на голове.

Я узнал Элиазара. Лицо его пылало, а в правой руке он высоко держал массивную золотую чашу, осыпанную драгоценными каменьями.

— Повеление Иеговы исполнено. Ангел-истребитель направил мою руку, и первенец фараона умер! — воскликнул он в исступлении.

Улыбка жестокого торжества озарила лицо Мезу.

На минуту он поднял глаза и руки к небу, потом схватил чашу, вылил в приготовленное тесто кровь наследника короны Верхнего и Нижнего Египта и перемешал.

— Всегда и везде, — воскликнул он своим громкозвучным голосом, — вы должны делать то же самое, в воспоминание великого часа, когда ангел-истребитель Господень снял с вашей выи иго рабства. Пейте кровь врагов своих — и будете властвовать над ними.

Трепеща от суеверного ужаса, все пали ниц на землю.

Лучи восходящего солнца осветили жилище Авраама, когда послышался сильный стук в парадные ворота.

То были два офицера гвардии с отрядом солдат, повсюду искавшие Мезу, которого Мернефта немедленно требовал к себе. При таком известии язвительная улыбка показалась на губах пророка, и, приказав нам ждать его возвращения, он ушел с двумя посланными фараона.

Прошло еще несколько часов тягостного ожидания. Наконец наш вождь возвратился. Лицо его пылало, глаза сверкали молнией, а голос прозвучал как колокол, когда он произнес следующие слова:

— Великий фараон Мернефта повелел мне собрать народ Иеговы и как можно скорее вывести его из Египта. До заката солнца мы должны оставить Танис. Выступайте же немедленно, держа путь на Рамзес, этот город я назначил сборным местом колен Израилевых. Но прежде чем разойдемся, воздадим хвалу Предвечному.

Он пал ниц, потом поднялся на колени и, воздев руки к небу, запел:

— Аллилуйя! Благодарим Тебя, Господи!

Собрание последовало его примеру и затем поспешно разошлось.

На улицах, по которым я возвращался домой, происходила величайшая суматоха. Глашатаи с длинными трубами громогласно объявляли решение фараона. Полицейские отряды расхаживали повсюду, чтобы предупреждать кровопролитные столкновения, угрожавшие вспыхнуть каждую минуту между египетским народом, обезумевшим от ярости и отчаяния, и евреями, которые со своими пожитками тесными толпами собирались на площадях. Назначенные Мезу начальники строили людей в отдельные колонны, из которых каждая направлялась к одним из городских ворот.

Мать встретила меня с тревожным любопытством и уведомила, что, согласно моим приказаниям, усыпленная Смарагда находилась в моей комнате.

Я объявил Кермозе, что не позже как через три часа мы должны выехать из дома, и с радостно бьющимся сердцем вошел в свой павильон. Наконец-то я находился уже у самой цели своих страстных желаний. Я готовился бежать с любимой женщиной, увозя ее и от презренного мужа, и от преданного возлюбленного; отныне она будет принадлежать только мне одному.

Войдя в комнату, я бросился к ложу, на котором лежала Смарагда, погруженная в такой глубокий сон, что походила на умершую. Кермоза одела ее в белое платье и украсила всеми драгоценными уборами, которые накупил Омифер для развлечения своей возлюбленной. Мне казалось, что никогда еще не была она так прекрасна. Наклонившись над ней, я осыпал поцелуями ее руки, губы и раздушенные косы. На этот раз она не могла оттолкнуть меня гневными словами или одним из тех жестоких взглядов, которые ядовитой стрелой вонзались мне в душу. Затем я взял приготовленную корзину, осторожно переложил в нее спящую, прикрыл ее до подбородка легким покрывалом и опустил крышку ящика, заключавшего в себе самое драгоценное мое сокровище.

Покончив с этим, я выкрасил себе лицо в более тёмный цвет и подвязал фальшивую бороду, чтоб не быть узнанным во время проезда по Египту, и два часа спустя, сидя на верблюде, на котором помещалась и Смарагда, покинул свой родной дом.

Мой маленький караван присоединился к одному еврейскому отряду, медленно направлявшемуся к ближайшему выходу из города.

Счастливы люди, что будущее от них скрыто! Если бы я знал тогда, что оно готовило мне, который ради обладания женщиной отрекся от своей родины, государя и отечества, быть может, я на то и не решился бы.

Не буду описывать первых минут путешествия и нашего выступления из Таниса сквозь толпу озлобленных египтян, из которых одни смотрели на нас с мрачным любопытством, другие с отчаянием ломали себе руки, третьи грозили нам кулаками и осыпали проклятьями.

Наконец мы достигли пустыни и могли спокойнее продолжать путь. Но ехать было тяжело в этих безводных равнинах, под жгучими лучами солнца и по накаленному песку.

Особенно томились женщины и дети. Начинались уже сожаления о привольном Египте, о хижинах, укрытых от солнца тенью пальм, о холодной воде источников, об освежительных купаньях в Ниле. Ропот доносился из разных групп людей, требовавших отдыха. Мезу разрешил народу суточную дневку, чтоб дать отдохнуть измученным людям и животным.

Я положил воспользоваться этой остановкой, чтоб вывести Смарагду из ее долгого усыпления и объяснить ей, что отныне участь ее решена безвозвратно: она должна любить меня и повсюду за мной следовать, так как никогда более не увидит Египта.

Я раскинул мою палатку рядом с шатром Кермозы, приказал развьючить верблюда, нагруженного коврами и мебелью, и убрать как можно лучше мое передвижное жилище.

Когда все было готово, я перенес Смарагду на подушки, покрытые тигровой кожей, и поставил возле нее на маленьком столике кубок вина и корзинку с плодами. Потом я потер ей виски возбуждающим снадобьем, бросил в жаровню с горячими угольями горсть ароматических трав и, покрывши плащом плетеный ящик, в котором вез Смарагду, уселся на него в ожидании ее пробуждения.

Сильная тревога томила мою душу. Как следовало мне отнестись к этой женщине, для которой я всем пожертвовал, при том столкновении, которое, несомненно, должно было произойти между нами? Характер мой склонял меня выказать суровость и непоколебимую твердость, чтобы подавить всякую попытку к сопротивлению, но рассудок советовал быть нежным и мягким, чтобы тронуть пленницу и возбудить в ней добрые чувства. В такой внутренней борьбе прошло несколько часов.

Лагерный шум, как рокот бурного моря раздававшийся вокруг моей палатки, мало-помалу затих, и все погрузилось в глубокую тишину. Маленькая алебастровая лампа, горевшая в углу палатки, бросала слабый мерцающий свет на ложе из подушек, фантастически озаряя белую одежду молодой женщины и драгоценные вещи на шее и руках спящей.

Пробуждение должно было наступить с минуты на минуту, потому что ночная свежесть и ароматный дым трав уничтожали оцепенение организма, произведенное наркотическим питьем.

Сердце мое усиленно билось. Как изумится Смарагда, очутившись посреди лагеря! Что она почувствует, видя себя в моей власти и убедившись, что принуждена теперь забыть Омифера и любить меня одного?

При этой мысли я вспомнил молодого египтянина. Конечно, он ищет теперь свою возлюбленную, и если догадается, кто ее похитил, то не бросится ли за нами в погоню? Рука моя судорожно ухватилась за ручку кинжала, заткнутого за поясом. О, если только он осмелится на это и догонит нас, то немедленно простится с жизнью.

Легкий звон золотых колец на шее и руках Смарагды возвратил меня к действительности! Я быстро откинулся в темный угол, чтобы молодая женщина не увидела меня в первую минуту, и стал следить за всеми ее движениями. Сначала на стене шатра образовалась ее тень; потом лампа осветила ее бледное лицо и большие черные глаза, удивленные и испуганные; наконец она встала и неверными шагами направилась к выходу.

«Ступай, иди, — думал я, — ты недалеко уйдешь».

Откинувши совершенно занавес, служивший вместо двери, Смарагда остановилась, пораженная неожиданным зрелищем.

На пространстве, какое только мог обнять глаз, виднелись шатры, между рядами которых горели бивуачные огни, и один из них, зажженный пред моей палаткой, освещал ее своим красным цветом. Бледное и гордое лицо Смарагды окаменело от изумления. Потом громкий крик вырвался из ее груди:

— Что это за лагерь? Где я? Зачем меня оставили одну?

Я не мог долее выдержать и, бросившись к ней, крепко прижал ее к своему сердцу.

— Ты не одна, Смарагда, я здесь, с тобой. Моя любовь так велика, что я похитил тебя и мы никогда не расстанемся.

Смарагда оттолкнула меня с диким криком.

— Что ты говоришь, безумный? Это невозможно!.. Ты лжешь, лжешь!

Она подступила ко мне, смертельно бледная от гнева, со сжатыми кулаками. Глаза ее пылали невыразимой ненавистью и презрением.

— Говори сейчас, где я? Да говори же, говори, — повторила она, топая ногой. — Что это за лагерь, чья это палатка?

Я быстро отрезвился от любовного хмеля. Но на этот раз выгоды положения были на моей стороне, и я мог дать почувствовать гордой женщине, что она находится в полной моей власти и не имеет права обращаться так со мною.

Грубо схватив ее за руку, я насильно усадил ее на ближайший стул.

— Послушай, Смарагда, — начал я, скрестив руки на своей тяжело дышавшей груди, — ты теперь находишься в таких условиях, что не можешь повелевать и требовать отчета в моих поступках. Пойми, что в настоящий момент я твой господин; это — стан евреев, которых Мернефта наконец отпустил. Чтобы оторвать тебя от всего прошлого, я и присоединился к этому народу. Я теперь сын Израиля, и меня здесь уважают и почитают. Не пытайся же бежать: тебе, египтянке, дочери врагов еврейского народа, придется дорого поплатиться за это. Ты навеки оторвана от Египта и не имеешь другого убежища, кроме этого шатра. Пойми же свое бессилие, смири свою гордость и полюби меня, как я того добивался всеми средствами в Танисе. Тогда я буду для тебя нежным супругом, буду почитать твою красоту и твое высокое происхождение. Но, — прибавил я, возвышая голос и придавая ему жестокое и неумолимое выражение, — не пытайся никогда больше восставать против меня и отталкивать мои ласки, потому что в этом случае я буду беспощаден. Я забуду, что ты принадлежишь к знаменитому роду Мены, и, чтобы покорить тебя, поступлю с тобою так, как обыкновенно поступают только с рабынями.

Я замолчал, ожидая в ответ целого потока гневных и презрительных речей, но, к удивлению моему, Смарагда не произносила ни слова. Смертельно бледная, с широко раскрытыми и как бы потухшими глазами, она оставалась неподвижна как статуя. Я испугался, не произвели ли мои жесткие слова пагубного действия на ее рассудок. Да, я был слишком груб и резок, надо смягчить это впечатление. Я сел с ней рядом и, сжимая ее маленькие похолодевшие ручки, сказал тихим, ласковым голосом:

— Смарагда, от тебя одной зависит сделать меня добрым и снисходительным.

Я привлек ее к себе и прижал губы к ее шелковистым волосам. Она не выказала никакого сопротивления и как будто не видала меня и не слыхала.

— Смарагда, — повторил я, — приди в себя. Я буду твоим рабом, если захочешь. Ты знаешь, любовь моя безгранична. Согрей мое сердце ласковым взглядом, и оно станет как мягкий воск, и никогда больше ты не услышишь от меня грубого слова… Но, о великий Озирис, что с тобою? Ты вся похолодела, глаза твои закрываются… О Смарагда, не умирай.

Трепеща от страха потерять ее, я сильно потряс ее за руку. Смарагда встрепенулась, взглянула на меня потухшим взором и закрыла лицо руками.

Наступило мертвое молчание.

С тяжелым сердцем смотрел я на молодую женщину, освещенную заревом костра, горевшего вблизи палатки. Таков-то был этот час, о котором я столько мечтал, к которому так пламенно стремился. Что же он мне доставил? Он послужил только новым доказательством, что любимая женщина не питала ко мне ничего, кроме отвращения. О, если б Омифер увлек ее в стан евреев! Она не сожалела бы ни о родных, ни об отечестве, потому что счастливый возлюбленный соединял бы в своем лице все радости и наслаждения ее жизни, шатер его казался бы ей раем. Невыразимая горечь, ярость и отчаяние охватили мою душу.

Облокотясь на стол, я закрыл глаза рукою. Да, я был властелином тела, но не сердца. Мог ли я надеяться когда-нибудь внушить любовь женщине, которую одна мысль принадлежать мне леденила смертельным ужасом…

Мои печальные размышления были прерваны прикосновением маленькой ручки, старавшейся отвести мою руку от лица. Я поднял голову и увидал Смарагду на коленях предо мною. Крупные слезы катились по ее щекам, а глаза были устремлены на меня с пламенной мольбой.

— Пинехас, — заговорила она, простирая ко мне руки, — если твоя любовь так велика, как ты говоришь, будь добр и великодушен, отпусти меня в Египет, или я умру среди этого отвратительного народа… Какую цену может иметь в твоих глазах женщина, которая тебя не любит? Ты молод, красив, обладаешь мудростью, ты легко можешь встретить сердце, которое тебя полюбит, как ты того заслуживаешь. А я буду питать к тебе вечную признательность и смотреть на тебя, как на лучшего друга, дом мой всегда будет тебе открыт, и я, как сестра, разделю с тобой все мое состояние. Сжалься надо мной, не заставь меня умереть в пустыне, среди этой гнусной толпы, позволь мне возвратиться на родину или сам возвратись со мной, будь моим братом, любимым и почетным гостем палат Мены. О Пинехас, пусть твое сердце смягчится моими мольбами! Верь, что я сдержу свое слово!.. Я могу быть твоим другом, твоей сестрой, но женой твоей — никогда. Не говори «нет», Пинехас, будь моим братом. Иначе… я чувствую, может случиться большое несчастье…

Речь Смарагды перешла в рыдание, и слезы ее полились на мои руки, которые она сжимала в своих.

Описать мои тогдашние чувства — дело невозможное. Этот умоляющий голос, это прикосновение распущенных шелковистых волос жгли меня как огонь, смысл же речей обдавал ледяным холодом. Она хотела разделить со мной свое состояние, подать мне милостыню своей дружбы взамен любви, которой жаждала душа моя, но это было немыслимо: я не мог любить ее братскою любовью.

— Пинехас, — проговорила она в эту минуту, — ты видишь, я смирила свою гордость, на коленях умоляю я тебя — возврати мне свободу и жизнь, потому что я здесь погибну… Можешь ли ты желать этого, если любишь меня?

И Смарагда подняла на меня свои прекрасные глаза, из которых струились слезы. Она не сознавала, что ее чарующая красота была наибольшим препятствием к исполнению ее желаний. Исполнить их значило навеки потерять ее. Сердце мое сжималось, словно железными тисками. Нет, я предпочитал все на свете, даже ее ненависть, невообразимой пытке отказаться от нее. И почем знать? Может быть, со временем привычка покорит Смарагду и она привяжется ко мне… Непоколебимая решимость овладела мною: я встал с места и, поднимая молодую женщину, сказал ей твердым голосом:

— Ты ошибаешься, Смарагда, мне не нужно ни твоего унижения, ни твоих богатств. Но я не могу возвратить тебе свободу, моя любовь пламеннее жгучего солнца пустыни. Пойми это и не возбуждай бури. Я предпочитаю лучше погибнуть самым ужасным образом, нежели лишиться тебя. Будь же добра и благоразумна, осуши свои слезы, скажи, что ты прощаешь меня и постараешься полюбить. В противном случае я пущу в ход силу, уже раз заставившую тебя дать мне слово, которое ты потом нарушила ради Радамеса.

При этих неосторожных словах Смарагда отскочила от меня, трепеща от страха и гнева.

— О! — воскликнула она. — Ты хочешь колдовством подчинить себе мою душу, заставить меня говорить то, чего я не думаю и не чувствую?.. Не делай этого, Пинехас! Я дрожу при одном воспоминании об этой борьбе моего рассудка с проклятой силой, которая навязывала мне фальшивую любовь.

Наконец-то я нашел средство покорить ее: вот чего она боялась.

— Смарагда, — отвечал я, выпрямившись во весь рост, — ты можешь добровольно привыкнуть ко мне. Смягчи свою упрямую волю, и я буду терпелив. Если же нет, то, повторяю тебе, я обращусь к той силе, которой ты так боишься. Если ты согласна примириться со своим положением, подойди ко мне добровольно, поцелуй меня и дай руку в залог будущей покорности.

С минуту Смарагда оставалась неподвижна, ее выразительная физиономия отражала самые разнообразные чувства; глаза ее, как бы отуманенные, блуждали вокруг, потом остановились на моем лице. Вдруг она быстро подошла ко мне, протянув руку, с опущенной головой и дрожащими губами.

— Наконец-то ты сдалась! — радостно воскликнул я, заключая ее в объятия.

Она не сопротивлялась, но с неподражаемой ловкостью выскользнула из моих рук и выдернула кинжал, заткнутый у меня за поясом. Молния сверкнула у меня в глазах, а в грудь проник смертельный холод. Как окаменелый глядел я на Смарагду, прелестное личико которой, казалось, преобразилось в лицо демона. Ее сверкающие глаза выражали свирепость тигра, и адский судорожный смех искажал ее черты. Но это страшное созерцание продолжалось лишь несколько мгновений: густой мрак окружил меня, и я упал без чувств.

Не могу определить, сколько времени прошло до той минуты, когда я наконец открыл глаза в полном сознании. Все подробности случившегося изгладились из моей памяти, я только смутно припоминал, что перенес какое-то тяжкое душевное страдание и страшную боль в груди. Я чувствовал крайнюю слабость, и все члены мои были точно разбиты от постоянной качки и тряски.

«Отчего это меня так качает? Разве я нахожусь на море? — задавал я себе вопросы, стараясь собраться с мыслями. — Но в таком случае что же означает этот оглушительный шум вокруг меня, крики различных животных и брань людей, которые, вероятно, ссорятся?..»

Голова у меня закружилась, и я снова потерял сознание. Сильное сотрясение всего тела заставило меня опомниться, и я наконец мог рассмотреть, что лежу на спине верблюда, который только что опустился на колени.

Вокруг меня на необозримом пространстве бегали и суетились люди, раскидывая палатки, разводя костры, снимая поклажу с вьючных животных. Память моя вдруг просветлела: я находился в стане израильтян. Там, пред разбитой уже палаткой, стоял Энох, отдавая приказания своим людям, а в нескольких шагах от него Кермоза с помощью служанок разбирала корзинку со съестными припасами…

Но где же была Смарагда? Сердце мое молотом застучало в груди. Не казнили ли ее смертью за покушение на мою жизнь? Или, может быть, держат где-нибудь под стражей?.. Тут подошли ко мне люди, сняли с верблюда и перенесли в палатку. В то время как меня укладывали на постель, наскоро устроенную из ковров и подушек, я схватил Эноха за руку и спросил замирающим голосом:

— Где Смарагда?

— Терпение, бедное дитя мое, — отвечал он. — Подкрепи немного свои силы, потом я все расскажу тебе.

Кермоза умыла меня свежей водой и подала мне чашу с прохладительным напитком. Жажда томила меня, я жадно осушил чашу и потом съел несколько фруктов. Но душевная тревога не давала мне покоя.

— Говорите, — сказал я, приподнявшись и облокотившись на подушки. — Где Смарагда? Я хочу знать всю правду.

— Милый сын мой, — отвечал Энох, грустно глядя на меня и положив свою руку на мою, — невеселые вести ты от меня услышишь… Но неизбежное горе должно переносить с твердостью, а время излечивает все душевные раны. Вот видишь, что мне рассказывали: ударив тебя кинжалом, Смарагда убежала и бродила по лагерю, когда случайно встретила Мезу, который в это время производил осмотр стана, и бросилась к его ногам. Что они говорили между собою, того никто не слышал, только пророк ласково поднял ее, послал человека уведомить меня о том, что с тобой случилось, затем сам провел молодую женщину до границы лагеря и дал ей мула и проводника, одного пожилого египтянина, который последовал было за нами, но потом раскаялся. Таким образом, Смарагда оставила нас и в эту минуту должна быть уже далеко. На другой день я спрашивал Мезу, почему он так поступил. «Потому, — ответил он мне, — что Пинехас полезен нашему делу своей энергией и сведениями, и я не хочу, чтобы жизнь его ежеминутно подвергалась опасности. Кроме того, такая безумная страсть, какую он питает к этой женщине, ослабляет душу и тело, но как бы ни была она сильна, а против разлуки устоять не может. Не видя предмета своей любви, человек всегда кончит тем, что забудет его. Вот поэтому-то я и отпустил молодую египтянку, которая притом — женщина замужняя и любит другого». Я не мог не согласиться с ним, — продолжал Энох, — и очень ему благодарен, потому что он два раза навестил тебя, возложил руки на твою рану и дал бальзам, который оказал чудесное действие. Теперь ты уже находишься вне всякой опасности. Будь же благоразумен, сын мой, забудь эту неблагодарную, и все пойдет хорошо.

Я не отвечал ни слова и, уничтоженный, упал на подушки.

Итак, Смарагда была на свободе и, без сомнения, подъезжала теперь к Танису, где ее возлюбленный примет ее с распростертыми объятиями. А Мезу, которому я служил верою и правдою, которому эта женщина послужила приманкою, чтобы завлечь меня, изменил мне и разлучил с нею…

Но мог ли он изгладить ее образ из моего сердца?.. Безумец я был, покинул все: отчизну, веру, любимые занятия, чтобы скитаться в пустыне и быть полезным орудием в руках ловкого политика, у которого теперь находился в полной власти, так как в еврейском стане Мезу был неограниченным владыкою.

Волнение мое было так сильно, что я лишился чувств, но когда очнулся, мною овладела единственная неотступная мысль: выздороветь как можно скорее и потом бежать, бежать во что бы то ни стало, чтобы настигнуть злодейку и заставить ее дорого поплатиться за мои мучения.

Намерение это, казалось, возвратило мне силы. Я приказал достать свои лекарства и сам начал лечить свою рану. Моя молодая и крепкая натура отлично помогала лечению, и, несмотря на утомительное путешествие в пустыне, я начал быстро поправляться. Когда качка и толчки на верблюде причиняли мне страдания или когда огорчала меня мысль, что я все более и более отдаляюсь от Смарагды, я взглядывал на превосходного сирийского коня, подарок Омифера, который шел рядом с моим верблюдом, и думал: ты, могучий и быстрый как вихрь, понесешь меня в Египет, и я наверстаю потерянное время.

Наконец однажды, после полудня, мы стали лагерем у Красного моря, или, как мы его звали, Тростникового.

Наши палатки, моя и Эноха, находились в арьергарде, в самом конце стана, и, сидя у входа их, мы могли свободно обозревать равнину, которая простиралась за нами. Я, по обыкновению, был погружен в свои планы бегства, как вдруг Энох прервал мои размышления:

— Пинехас, у тебя глаза лучше моих. Посмотри-ка, не видишь ли ты чего-либо подозрительного на горизонте.

Удивленный этим, я стал всматриваться в даль и вскоре различил облака пыли, а в них темные массы и какое-то сверкание. Через несколько минут около нас собралась группа людей из соседних шатров. Все глаза тревожно устремились на черные точки вдали, и спустя несколько минут не осталось уже никакого сомнения, что там идут в стройном порядке боевые колесницы, колонны пехоты и отряды всадников, — словом, целая армия, вооружение которой и сверкало в лучах заходящего солнца.

— Египтяне нас преследуют!

Это восклицание мгновенно начало переходить из уст в уста, возбуждая панический страх в трусливой и малодушной толпе.

В несколько минут стан наполнился криками, плачем, стенаниями и ропотом против пророка, который завлек народ в пустыню, чтобы подвергнуть его неминуемой гибели.

Немного спустя Мезу обошел стан, произнес успокоительную речь и приказал всем начальникам и членам совета собраться в его шатре. Меня также позвали, но я отказался под предлогом сильной слабости. Какое мне было дело до судьбы евреев и их вождя, которого я ненавидел! Меня занимала только та мысль, что наступила благоприятная минута выполнить мое намерение и бежать, если возможно, прежде чем начнется битва. Сидя на песчаном бугре, я жадно следил за движениями войска фараона. Египтяне, конечно, также увидели нашу стоянку и остановились на довольно дальнем расстоянии, но мои зоркие глаза рассмотрели, что они разбивают лагерь, в центре которого вскоре раскинулся громадный шатер фараона.

Вернувшись с совещания, Энох сообщил мне, что Мезу нисколько не казался встревоженным. Под страхом смертной казни он приказал всем молчать, а на передовом конце стана люди уже начали тихомолком снимать палатки, потому что, как только наступит отлив, народ со всеми своими пожитками и стадами должен перейти морской рукав в том месте, которое Иегова указал пророку.

Настала ночь, и все совершилось точно таким порядком, как приказал Мезу.

Как только отхлынули воды, народ спустился в русло узкого залива, образовавшего в этом месте удобный брод, и переправился на противоположный берег.

Я вошел в свою палатку, взял оружие, спрятал под плащ клафт и потихоньку выбрался из стана.

В эти тревожные минуты никому не пришло в голову обратить на меня внимание. За первым песчаным бугром я вскочил на коня, которого вел в поводу, и во весь дух поскакал в египетский лагерь. Заря занималась, когда я к нему приблизился. С моря поднимался густой туман и скрывал из виду стоянку евреев. В ответ на оклик первого часового я громко вскричал:

— Скорее веди меня к начальству. Чего вы ждете? Евреи бегут и перейдут залив вброд прежде, нежели вы их настигнете.

Воин дрогнул и, кликнув товарища, поручил ему проводить меня к одному из военачальников.

Пройдя немного, мы встретили нескольких офицеров, которым я также передал неожиданную весть. С яростным криком они разбежались во все стороны, и в минуту слух о бегстве евреев распространился по лагерю, возбудив повсюду лихорадочную деятельность. Трубы звучали, воины вооружались и строились в ряды, возницы выкатывали и закладывали колесницы, всадники седлали лошадей, офицеры бежали к своим отрядам. Шум и суматоха были неописуемые.

Сквозь страшную толкотню воинов, слуг и лошадей, которые становились на дыбы, я пробился до самого шатра фараона, где также происходила величайшая сумятица. В ту минуту, как я подходил к шатру, подали колесницу царя, а спустя несколько мгновений появился и сам Мернефта в короне и чешуйчатой кирасе.

Лицо его было бледно, глаза сверкали. Он быстро вскочил на колесницу, схватил вожжи и, махая боевой секирой, вскричал громовым голосом, покрывшим весь лагерный шум:

— Вперед, египтяне! Станьте на колесницы, мои верные, и пусть каждый возьмет с собою двух пехотинцев… Скорее, а то негодяи уйдут от нас.

Он ударил по лошадям, и горячие кони вихрем помчали легкий экипаж. Все ринулось за ним вослед.

Сперва понеслись колесницы с оглушительным грохотом медных колес, ржанием и топотом лошадей; затем беглым шагом пустились массы пехоты, с диким криком потрясая оружием.

Стан опустел, и вскоре все исчезло вдали.

Я сел в тени одной из палаток ожидать исхода предстоящей битвы.

Меня удивляло то обстоятельство, что Мернефта уехал без своего возничего. Куда же девался Радамес? Но скоро мне пришлось оставить этот вопрос и заняться собственным положением.

Я слишком понадеялся на свои силы: в ушах у меня звенело, голова кружилась, а рану точно жгло раскаленным железом.

Вынув из-за пояса маленький ящичек с мазью, я приложил ее к ране и вошел в один шатер, где слуга за небольшое вознаграждение дал мне напиться и уложил на постель из звериных шкур.

Печальный конец фараона и его армии будет описан в рассказе Нехо. Упомяну только, что, когда я проснулся после нескольких часов укрепляющего сна, известие о страшном бедствии было уже принесено в лагерь несколькими солдатами, успевшими спастись, вокруг которых с бледными и окаменелыми от ужаса лицами толпились остававшиеся в стане воины, слуги и рабы.

Уверенный, что никто из владельцев покинутого добра не захватит меня на месте преступления, я решился обойти опустевшие палатки и начал с шатра Мернефты. Но, войдя туда, я в ужасе попятился назад: на ковре, в нескольких шагах от постели царя, лежал в луже крови труп человека с зияющей раной в груди. Оправившись от первого впечатления, я нагнулся над мертвецом и с неописуемым изумлением узнал в нем Радамеса.

Что за драма произошла здесь? Кто мог убить этого человека, столь любимого фараоном, на самых глазах государя?

Люди, которые могли ответить на этот вопрос, умерли, но… Сердце мое забилось: Смарагда была теперь вдовою.

Сильнейшее желание как можно скорее возвратиться в Египет вспыхнуло в моей душе.

Я уговорился с некоторыми рабами, и за солидное вознаграждение они помогли мне навьючить несколько верблюдов золотом и дорогими вещами, оставшимися без хозяев. С наступлением ночи мы покинули опустевший лагерь.

Сердце мое билось от восторга: я возвращался на родину невредимый, отделавшись от евреев и захватив несметные богатства. После крайне утомительного путешествия я наконец завидел вдали стены Таниса.

Пора уже было мне доехать до места: страшная жара, песок, пыль, беспрестанные толчки и качка на верблюде вконец меня измучили. Рана моя раскрылась, и я чувствовал, что теряю последние силы, поэтому взор мой с двойною радостью приветствовал здания родного города. Я ускорил шаг своего верблюда, как вдруг он оступился. Слишком ли сильный толчок был тому причиной, не знаю, только в эту минуту я ощутил невыносимую боль в груди, голова моя закружилась, и мне показалось, что я стремглав падаю в черную, бездонную пропасть. Вслед за тем я потерял сознание.

Когда я открыл глаза, то сначала никак не мог понять, где очутился. Я лежал на постели из звериных шкур не то в комнате, не то в пещере, темной и со сводами. В глубине ее горел факел, воткнутый в железный светец. Возле меня стоял табурет, а на нем алебастровая чаша и корзина с виноградом. Под факелом, у большого каменного стола, заваленного травами и склянками, сидел человек средних лет, читавший свиток папируса. Я никогда не встречал прежде эту личность, чье характерное лицо было обрамлено черной окладистой бородой, доходившей до пояса. У ног незнакомца сидел богато одетый карлик, который закупоривал различной величины склянки и наклеивал на них ярлыки. Время от времени он подавал своему господину маленькую золотую коробочку, тот, не отводя глаз от папируса, брал что-то из нее и подносил ко рту.

Я собрался с последними силами и произнес как только мог громче:

— Где я?

Человек с бородой тотчас встал, подошел к моей постели и, устремив на меня свои черные блестящие глаза, сказал довольным тоном:

— А, наконец-то ты пришел в себя, Пинехас.

Я глядел на него в остолбенении. Откуда он знает мое имя? Незнакомец улыбнулся.

— Я — Барт, — сказал он, — и хотя мы с тобой старые знакомые, ты забыл меня, но это ничего. Я очень рад, что вижу тебя в полном сознании… Выпей это.

Он подал мне чашу, наполненную зеленоватой жидкостью. Проглотив это питье, я почувствовал удивительное облегчение и бодрость. Барт с сострадательным видом сел на краю моей постели.

— Каким образом я здесь оказался?

— Люди, принадлежащие к числу слушателей фараона, утонувшего в Тростниковом море, принесли тебя сюда бесчувственного. Они сказали мне, что ты путешествовал вместе с ними, но, принужденные немедленно ехать дальше, они не знают, куда тебя девать. Я недавно живу в одном из предместий Таниса, но уже приобрел известность как маг и хороший врач. Итак, я принял тебя и стал лечить. Теперь ты скоро совсем поправишься, но если у тебя нет приюта и способов к существованию, то оставайся у меня. Я одинок и нуждаюсь в таком ученом товарище, как ты.

— Что ты говоришь? — воскликнул я в ужасе. — А где же мои мешки с золотом, серебряная посуда и драгоценные каменья, которые были навьючены на верблюдов?

— Я ничего не видал подобного, — отвечал Барт. — Без сомнения, твои спутники, увидев, что ты лишился чувств, поспешили бросить тебя здесь и уйти с такой богатой добычей. Но не сокрушайся, бедный друг, оставайся у меня и выздоравливай. Я тебя не покину и дам занятия, которые заставят тебя забыть твои несчастья.

В невыразимом отчаянии я схватился за голову обеими руками. Я был теперь нищий, и Смарагда мне становилась недоступна.

О, как я ненавидел ее… Если бы в эту минуту у меня было под рукою оружие, я тотчас лишил бы себя жизни. Рука, тяжело опустившаяся на мое плечо, заставила меня вздрогнуть и поднять голову. То был Барт, который пристально глядел на меня своим глубоким взором.

— Пинехас, — заговорил он, — терпение доводит до цели, а труд восстановляет душевное спокойствие. Неужели ты еще не знаешь, что мы чаще всего собираем неблагодарность там, где сеяли любовь, и что мщение только тогда бывает сладко человеку, когда он сам перестал уже страдать? Притом женщина, измучившая твое сердце, уехала из Таниса. Но, бедный заблудший слепец, не ведая прошлого, ты требуешь невозможного в настоящем. Та, которая была некогда Фемесой, не может любить тебя, она тебя может только ненавидеть.

Видя мое крайнее возбуждение, Барт положил одну руку мне на сердце, а другою прижал мой пылающий лоб. При этом прикосновении мне показалось, что на меня подул свежий, упоительный ветерок. Легкое облачко, розовое как заря, появилось над головою Барта, изливая на меня дивное благоухание, которое успокаивало мои натянутые нервы. Хотя уста таинственного мудреца оставались сомкнуты, я слышал явственно голос, который произносил следующие слова:

— Бурное сердце, утишь свои биения. Раздраженный мозг, отгони волнующие тебя мысли.

Барт наклонился надо мною, пристально глядя мне в глаза глубоким, страдающим взором, — и мало-помалу сладостное оцепенение разлилось по всему моему организму. Глаза мои сомкнулись, и я заснул.

Во время этого усыпления я видел страшный сон. Мне грезилось, что я стою на обширной лесной прогалине, окруженной колоссальной, великолепной растительностью. Широкая дорога, прорубленная сквозь этот дремучий лес, открывала вдали здания массивной и причудливой архитектуры. Посреди прогалины возвышался громадный идол чудовищного вида, пред которым на большом камне, служившем жертвенником, лежала женщина с обнаженной грудью. Бледное лицо ее было искажено смертельным страхом, а глаза устремлены на меня с ужасом и мучительной тоской…

Я узнал в ней Смарагду и сознавал, что, стоя у мертвенного камня с ножом в руке, готовлюсь нанести ей смертельный удар, но ни тени колебания, ни искры сожаления не было у меня в душе. Мой равнодушный, холодный взор скользил по толпе, наполнявшей прогалину, и остановился на человеке, который стоял впереди всех.

Он был одет богаче прочих, а на голове его красовалась корона из разноцветных перьев. В эту минуту до меня донеслись крики, и я увидел шествие, быстро приближавшееся по дороге. В открытом паланкине, который несли несколько человек, сидел юноша в великолепном одеянии, украшенном драгоценными каменьями. Он кричал и размахивал руками, делая мне знаки остановить жертвоприношение. Яростный гнев, ревность и гордое сознание своей власти вспыхнули в моей душе: я был верховный жрец, и, по воле богов, жертва находилась в полном моем распоряжении.

В ту же секунду, когда в нескольких шагах от меня юноша соскакивал с паланкина, я со злобной радостью удовлетворенной ненависти погрузил нож в грудь лежащей женщины и, выдернув его из раны, показал народу. Ни один нерв мой не содрогнулся. Молодой человек в блестящей одежде остановился, пораженный ужасом, но через несколько мгновений бросился ко мне, вырвал священное оружие из моих окровавленных рук и вскричал хриплым голосом:

— Там, где Фемеса, и я также хочу быть.

С этими словами он вонзил нож себе в грудь. Страшное смятение произошло в толпе. Я увидел, что человек в короне из перьев пал ниц на землю, а за ним и весь народ. Потом картина побледнела, стушевалась, и я внезапно проснулся.

Взгляд мой прежде всего встретил фигуру Барта, который стоял с простертыми руками и тусклым, неподвижным взором. Тотчас какая-то тень, как бы отраженная металлическим зеркалом, промелькнула с быстротою молнии и исчезла в груди Барта.

Тотчас же глаза мудреца оживились, и он сказал мне с улыбкой:

— Твой сон, Пинехас, есть картина прошлого, того прошлого, которое образовало бездну между твоим сердцем и сердцем Фемесы.

С того дня в душе моей водворилось спокойствие. Образ Смарагды представлялся моему воображению бледною тенью, не возбуждая больше в груди моей целого ада жгучих страстей. Я даже равнодушно услыхал весть, что вдова Радамеса вышла замуж за Омифера и уехала с ним в Фивы.

Одно только чувство жило в груди моей — надежда отомстить, но я терпеливо ждал случая привести ее в исполнение, потому что Барт говорил правду: терпение доводит до цели.

Во время своего выздоровления я пытался узнать что-нибудь о прошлой жизни Барта, но он никогда мне не говорил, ни кто он, ни откуда. Я узнал только, что он собирается скоро оставить Египет.

Мудрец не принимал никого, кроме небольшого числа больных и одного молодого египтянина, который относился к нему с величайшим благоговением и с которым он запирался по целым часам. Однажды он сам заговорил со мной об отношениях своих к молодому человеку:

— Не удивляйся, Пинехас, моему особенному участию к этому юноше: я приехал сюда нарочно для него. Мы с ним знали друг друга в течение многих земных существований, и теперь он последует за мною в далекую страну, которая была матерью египетской мудрости.

Я догадался, что Барт был родом из Индии. Чувствуя себя совершенно здоровым, я попросил его дать мне какое-нибудь занятие.

— Хорошо, — ответил он, — я научу тебя искусству, которое даст тебе возможность жить без нужды после моего отъезда. Мы должны расстаться, так как я предвижу, что ты совершишь преступления, которые не позволят нам дышать одним воздухом с тобою.

С того дня он стал показывать мне особенный способ бальзамирования трупов, отличный от принятого у нас, в Египте, но гораздо более совершенный и придававший телам вид изумительной свежести и жизненности.

— Я учу тебя этому для того, чтоб ты мог иметь хороший заработок, — говорил он мне не раз, — но вообще я не одобряю бальзамирования. Египтяне дурно делают, сохраняя трупы и тем привязывая душу к материальной оболочке, назначенной к уничтожению.

— Но, — возразил я, — душа утратит полноту своих способностей, если ее материальное тело уничтожится.

— Это большое заблуждение. Душа есть огонь, и огонь же должен отделить ее от временной оболочки. Значит, уничтожение тела огнем, очищающим все, есть самый благородный способ погребения.

Я ревностно принялся за свои новые занятия и иногда посвящал им целые ночи.

В течение этих ночей меня очень интересовало, что делает Барт, который в то время сидел запершись в маленьком гроте внутри пещеры. Хотя он оставался там один, но ко мне порой доносился из грота явственный говор нескольких голосов. Однажды я не выдержал и попросил у него объяснения. Он улыбнулся.

— Меня посещают друзья, — отвечал он, — и я могу показать тебе одного из них. Ты также знал его некогда, но ненавидел, и я опасаюсь, чтоб ты не расстроил нашей беседы.

Я поклялся, что не пошевелюсь. Дождавшись ночи, Барт повел меня в грот и усадил за круглый стол.

Я вспомнил Аменофиса и видение Изиды.

— Да, это то же самое, — заметил мудрец, который, по-видимому, часто читал мои мысли.

Мы сидели безмолвно и неподвижно. Вскоре меня охватила приятная дремота. Я не спал, так как явственно видел фигуру Барта, сидевшего против меня, и грот, слабо освещенный алебастровой лампой, а между тем мне казалось, будто я плаваю в воздухе, слегка колеблемый приятным, свежим ветерком. Мало-помалу каменные стены и свод грота расширились и наконец исчезли. Над головой я увидел звездное небо и луну, серебристые лучи которой озаряли пустынную равнину и обширное водное пространство, гладкое и блестящее как зеркало. То не было сновидением: я вдыхал свежее благоухание, слышал плеск воды и легкий шелест тростника, потом голос Барта:

— Друг, приди побеседовать со мной.

Я весь сосредоточился в зрении и с трепетом увидел, что из тростников постепенно поднялась высокая, величественная фигура человека, одетого в воинские доспехи, с короною Верхнего и Нижнего Египта на голове. Когда луна осветила его прекрасное и бледное лицо, искаженное страданием, я узнал фараона Мернефту, но в том виде, какой он должен был иметь в молодости.

— Несчастный друг, — сказал Барт, простирая руки к видению, — успокойся, покинь наконец это место бедствия, к которому приковывает тебя ярость, и следуй за мною.

Призрак поднял на нас свои мрачные, сверкающие глаза и покачал головой.

После краткого разговора с Бартом на неизвестном мне языке видение медленно повернулось, посылая своему другу прощальный знак рукою и наклонением головы, затем скользнуло на воду и как бы растаяло на ее блестящей поверхности. В то же мгновение я почувствовал резкий, холодный сквозной ветер и очутился в гроте.

— Ах, Барт, — воскликнул я в восторге, — не сон ли был это?

— Нет, — отвечал он, — ты действительно видел Мернефту, моего друга в течение веков.

Я дорого бы дал, чтоб узнать, по какому случаю Барт дружен с духом нашего несчастного фараона, но на этот счет он всегда оставался нем.

Зато мудрый индус часто беседовал со мною о бессмертии души, этой неугасимой искры, из которой вытекают все наши деяния. Со строгой важностью говорил он об ответственности духа по его разлучении с телом, добычей тления.

— Пинехас, — так говорил он, — не правда ли, что смешны и жалки те, кто заглушает в себе лучшие стремления и оскверняет лоно своей мысли недостойным желанием мести, завистью, корыстолюбием? Сколько великих и благородных идей в течение этого времени могло бы возникнуть в их уме! И для кого, о люди, приносите вы эти жертвы? Для неблагодарнейшего из неблагодарных, для того немощного и грубого тела, подверженного всяким страданиям, всяческим болезням, которое при каждом излишестве, каждом злоупотреблении вашими страстями вам же мстит и словно говорит: я не что иное, как прах, нагим являюсь, нагим и ухожу, не унося ничего с собою. Ты видел Мернефту, могущественного государя богатой страны, властелина, малейшему знаку которого повиновались многие тысячи воинов, — и что же? К чему служит ему эта власть, что нужно ему на дне моря, где погребено его тело? Но все преступления, совершенные вами для удовлетворения тщеты этой тленной жизни, вы унесете, Пинехас, в то, более земли населенное, прозрачное пространство, где ты, я, все мы отдадим отчет в наших деяниях и дорого искупим свои проступки, потому что не тело наше грешит, предаваясь преступным удовольствиям, а душа, изобретающая их для него.

Барт пробовал убедить меня, что прощение обид есть бальзам, исцеляющий душевные раны, что я должен отречься от своих злобных чувств и посвятить себя только труду и науке, потому что преступления, которые я совершу, получат строгое возмездие в будущих жизнях. Но я скорее расстался бы с жизнью, чем с надеждою на мщение. Дело возможное, что сам Барт был способен поступать таким образом, как говорил: его всегда спокойный и ясный взор, казалось, никогда не знал ни страданий, ни страстей человеческих.

Я совершенно освоился с этой мирной жизнью в обществе достойного мудреца, но однажды, проснувшись поутру, нашел пещеру пустою.

Барт скрылся, оставив мне прощальное письмо на листке папируса. Он дарил мне все, что находилось в его бывшем жилище, и возобновлял доброжелательный совет отказаться от всяких планов мщения.

Я был очень огорчен отъездом индуса и охотно уклонился бы от всякого общения с людьми, но необходимость приобретать средства к жизни заставила меня работать.

Я стал лечить больных, предсказывать будущее, приготовлять любовные зелья, помогать нетерпеливым наследникам и, наконец, бальзамировать тела умерших по способу Барта. Все эти занятия оплачивались щедро, и в материальном отношении я не мог жаловаться на судьбу, но полное одиночество и душевная пустота тяжко угнетали меня.

Часто я думал об Энохе и Кермозе. Они, может быть, достигли уже земли обетованной и также оставались в неизвестности о моей судьбе. Несколько раз встречал я прежних своих знакомых, но никто из них не узнал египтянина Пинехаса в мрачном маге с длинной бородой, которого народ прозвал чародеем Колхисом.

Так прошло около восьми лет с того дня, когда я очнулся от горячечного забытья в пещере у Барта.

Однажды вечером, тоскуя более обыкновенного, я вздумал прогуляться по городу. В этот день совершалось большое религиозное торжество, весь Танис был полон шума и движения, а поверхность Нила покрывали бесчисленные суда, украшенные флагами и разноцветными фонарями. Я надеялся развлечься, вмешавшись в веселую и оживленную толпу.

Я гулял долго и возвращался уже домой, когда толпа народа, за которой я следовал, задержала меня у ворот богатых палат, убранных высокими шестами с флагами. Очевидно, в этом доме было пиршество, и гости начинали уже разъезжаться, потому что колесницы, паланкины, скороходы и невольники загромождали улицу. Почти в ту же минуту небольшое шествие, впереди которого двигались слуги с горящими факелами, раздвинуло толпу и прошло мимо меня.

Я машинально поднял голову и при свете факелов увидел паланкин, несомый восемью невольниками, в котором сидели две женщины, великолепно разряженные. Одна из них, уже пожилая, была мне незнакома, но другая, молодая, прекрасная, покрытая драгоценными каменьями, с белым нежным лицом, выражавшим гордость и невозмутимое счастье, была… Смарагда. Сердце мое замерло, затем его охватила острая боль, словно его стиснули раскаленными щипцами. Все бурные чувства, дремавшие во мне в продолжение восьми лет, пробудились и вспыхнули с невероятною силою при виде той, для которой я всем пожертвовал и которая возненавидела меня до покушения на убийство.

Я возвратился домой страшно взволнованный, отослал двух своих служителей и, сидя у стола, пил вино кубок за кубком, обдумывая, каким способом лишить жизни красавицу злодейку, потому что оставить ее долее наслаждаться счастливой жизнью с Омифером превышало мои силы. Треск лампы, потухшей от недостатка масла, заставил меня опомниться. Я встал, с наслаждением расправил свои онемевшие члены и лег спать. Способ мщения был найден.

На следующее утро я приказал купить самых роскошных и дорогих цветов и отослал слуг, дав им поручения, будто бы безотлагательные. Оставшись один, я артистически уложил цветы в богатую корзинку, спрятав под ними змею, укушение которой было смертельно, затем выкрасил себе все тело в темный цвет, загримировал лицо, переоделся и превратился в невольника знатного дома. Неся на голове корзинку с цветами, покрытую шелковым платком, я направил шага к палатам Мены.

Было весьма правдоподобно, что наутро, после пира, какой-нибудь тайный поклонник прекрасной египтянки вздумал послать ей цветы, как деликатное заявление своих чувств. И если она примет подарок и наклонится вдохнуть аромат цветов, то скрытый под ними посол мой наградит ее поцелуем, в котором она всегда мне отказывала.

Воспоминания толпой осадили меня при виде знакомого богатого жилища. Какая разница между тем днем, когда, уверенный в успехе, я входил в него с целью предложить Смарагде свою руку, и нынешним, когда я приносил ей смерть!

Остановившись внизу, в парадных сенях, я попросил доложить о себе, и через несколько минут с лестницы сбежал черный невольник, говоря, что супруга Омифера сидит на плоской кровле и приказала привести меня туда.

С трепещущим сердцем я последовал за нубийцем и, войдя на кровлю, уставленную растениями, увидел Смарагду, полулежащую на кушетке. Две молодые девушки обвевали ее опахалами, а на ковре сидел крошечный карлик, который подавал ей то золотую чашу с напитком, то корзинку со сладкими печеньями. С ленивой небрежностью молодая женщина выпивала глоток, потом брала печенье из корзинки и не спеша грызла его своими жемчужными зубками.

Почтительно поклонившись, я поставил цветы у ее ног, преклонив колено, и снял шелковый платок с корзинки.

— Благородная супруга Омифера, удостой принять от моего господина эти цветы его сада.

Смарагда смотрела на меня с любопытством, но не узнавала.

— Кто твой господин? — спросила она.

— Он не желает покамест объявить своего имени, но супруг твой знаком с ним и обещал привести его в твои палаты.

Говоря это, я пристально глядел на Смарагду, стараясь внушить ей желание принять цветы и держать их возле себя.

— Если твой господин знает Омифера, я принимаю его подарок, — сказала молодая женщина, лицо которой вдруг затуманилось. — Вот тебе за труд, — продолжала она, бросив мне кольцо из серебра. — Беки, поставь корзинку возле меня на табурет, мне хочется рассмотреть эти цветы и подышать их благоуханием.

Я смиренно поблагодарил, раскланялся и вышел.

Едва успел я спуститься с лестницы, как пронзительный крик раздался на террасе. Без сомнения, мой посол сделал свое дело.

Поднялась суматоха. Громкие, испуганные голоса женщин и карлика, звавших на помощь, послышались с плоской кровли, слуги в переполохе забегали и заметались во все стороны. Я воспользовался первой минутой смятения, чтобы незаметно ускользнуть на улицу, и поспешно скрылся в толпе прохожих. Вполне довольный своим делом, я возвратился домой и заперся в рабочей комнате. На каменном столе там лежало тело моей старой знакомой, прекрасной Хэнаис, воспитанницы Кермозы. По счастливому для нее стечению обстоятельств она сделалась женой Нехо, но прожила с ним недолго. По смерти ее, случившейся на днях, мой бывший товарищ поручил бальзамировать труп жены удивительному мастеру, умевшему придавать мумиям вполне жизненный вид.

Обвивая тело ее повязками, которые должны были покрыть его до самого горла, я в то же время думал: если мне поручат бальзамировать тело Смарагды, я захвачу с собою ее мумию и убегу; боги должны мне доставить хоть это ничтожное вознаграждение за все перенесенные муки. Я не знал, что судьба готовит мне лучшее, а именно видеть ее предсмертную агонию.

Не прошло, кажется, и часа после моего возвращения, как мой невольник пришел с докладом, что паланкин и люди, присланные Омифером, ожидают у пещеры и что Омифер убедительно просит меня немедленно оказать помощь его супруге, ужаленной змеею.

Я тотчас взял ящик с лекарствами, накинул плащ и отправился в путь с присланными людьми.

Глубокая скорбь царствовала в палатах Мены: везде виднелись бледные, перепуганные лица, люди сходились группами и с расстроенным видом озабоченно шептались между собой. Увидев меня, многие из них бросились мне навстречу и почти на руках помчали наверх, в комнату, примыкавшую к плоской кровле. Там лежала больная, и тень смерти уже омрачала ее прекрасное лицо. Возле нее на коленях стоял Омифер, держа ее за руки; черты его, искаженные душевной мукой, выражали отчаяние, близкое к безумию. В нескольких шагах от него два врача шепотом толковали между собою; их мрачный вид и печальные покачивания головой ясно показывали, что надежда была потеряна. В ногах постели стояли приближенные служанки Смарагды и горько рыдали, а старуха кормилица, обливаясь слезами, прикладывала примочки к обнаженной груди больной.

— Колхис, маг.

Это восклицание перелетало из уст в уста и достигло даже ушей Омифера. Врачи косо взглянули на меня и поспешно вышли, но он быстро вскочил на ноги и, схватив меня за руку, привлек к постели больной.

— Спаси ее, — произнес он глухим, разбитым голосом, — и половина моего состояния будет твоя.

Я наклонился к умирающей и стал рассматривать ее мраморную грудь, обезображенную багровой раной с почерневшими краями.

В эту минуту Смарагда открыла глаза и устремила их на меня с таким выражением страдания, ужаса и немой мольбы о спасении, что мое железное сердце содрогнулось.

Да, она была счастлива, она боялась смерти и умоляла меня спасти ей жизнь… Но для кого? Для Омифера. Я снова стал тверд и холоден, как гранит. Дрогнула ли ее рука в тот момент, когда она погружала в мою грудь острие кинжала?

— Господин, — сказал я, наклонившись к уху Омифера, — меня позвали слишком поздно: против смерти я бессилен. Но, если хочешь, могу облегчить последние минуты твоей благородной супруги.

— Оставайся и делай все, что можешь.

Я остался, наблюдая, как смерть мало-помалу овладевала своей жертвой. Но если, с одной стороны, мне было сладко навеки отнять у соперника любимую женщину, то с другой — я испытывал адские муки ревности при виде раздирающего душу прощания супругов, беспредельной любви, в которой меркнущие глаза Смарагды искали взора ее мужа, нежной ласки ее слабеющих рук, обвитых вокруг его шеи. Что же касается Омифера, то скорбь его была невыносимой.

Наконец я не выдержал. Надо было ускорить развязку, и я знал, что достаточно сильного душевного потрясения, чтобы порвать последнюю нить жизни. Удалив от постели Омифера под предлогом, что хочу рассмотреть рану, я встал так, что только больная могла видеть мое лицо, и, обнажив грудь, показал ей глубокий шрам от удара кинжалом.

— Смарагда, — произнес я своим настоящим голосом.

Глаза умирающей остановились на мне, широко раскрывшись от ужаса.

— Пинехас! — прошептала она.

Я нагнулся почти к губам Смарагды и выразительно проговорил:

— Змею под цветами принес тебе я. Ты когда-то хотела меня убить, а теперь я убил тебя.

Она вскрикнула и подняла руки.

— Это он! Пин…

Но тут ее голос замер, руки опустились. В последний раз ее глаза блеснули искрой ненависти и презрения, потом голова упала на грудь, зрачки потухли, дыхание прекратилось… Смарагда испустила дух…

Вечером того же дня Нехо привел ко мне Омифера и советовал поручить бальзамирование тела Смарагды мне, даже хотел показать мумию Хэнаис как образчик моего искусства.

Омифер восхитился моей работой и объявил, что в ту же ночь доставит мне умершую, а также все принадлежности и украшения для убранства ее мумии. Сердце мое радостно забилось. Как только посетители ушли, я принялся тщательно убирать грот, где занимался бальзамированием.

Я осветил его факелами и лампами, а на чистом столе в стройном порядке расставил масла и эссенции в баночках и склянках. Эти вещества, состав которых был известен только мне одному, и придавали трупам гибкость и свежесть живого тела.

Около полуночи шум на дворе возвестил мне о прибытии Омифера. Я вышел в сопровождении двух служителей с факелами и увидел целую процессию. Сначала шли невольники, поддерживая на плечах крытые носилки, где лежала усопшая, за ними следовали другие с корзинами, ящиками и шкатулками, а позади несли паланкин, в котором сидел Омифер, заливаясь слезами.

Я провел людей в грот и приказал поставить там носилки. Рабы сложили все принесенные вещи, а Омифер преклонил колени у тела обожаемой жены и долго стоял неподвижно, закрыв лицо руками, по-видимому мысленно читая молитвы.

Потом он встал и обратился ко мне:

— Я вверяю тебе то, что для меня дороже всего в мире, но не хочу видеть ее прежде, чем она станет как живая. Вот тут, — и он указал мне на ящики и корзинки, — ты найдешь самый тонкий холст, лучшие благовония, ткани и драгоценные украшения, а в этом кошельке золото для покупок, на случай, если чего недостанет. Не жалей ничего, мудрый Колхис. Если твоя работа меня не разочарует, то я озолочу тебя.

Когда он ушел со своими людьми, я выслал моих, опустил кожаную занавесь, закрывавшую вход в мастерскую, снял покров с носилок и открыл лицо Смарагды, прекрасное даже после смерти.

«Наконец, — думал я, — ты принадлежишь мне. Теперь ты не можешь убежать, как когда-то из моего шатра в еврейском стане. Я сделаю тебя такой же прелестной и нарядной, как при жизни, буду восхищаться твоей красотой, и ты не оттолкнешь меня, а твоя душа будет страдать, незримо присутствуя при этом. Сегодня мы празднуем наше вечное обручение, жестокая женщина».

С чувством торжества я поднял тело и положил его на каменную скамью. Сняв с него одежду, я взял нож, чтоб сделать необходимые разрезы.

Прежде всего я хотел вынуть это неблагодарное сердце, в котором не нашлось для меня никакого другого чувства, кроме отвращения. Я намеревался набальзамировать его особым способом и постоянно носить на груди, чтоб оно прониклось моей теплотой, чувствовало каждое биение моего сердца и вдвойне страдало от своего бессилия.

С этой минуты я стал работать день и ночь, едва давая себе несколько часов покоя. Я создавал свое образцовое произведение: на бальзамирование этой мумии я положил все свои силы, все знания, всю заботливость художника. Это был не сухой, безжизненный труп, а спящее тело, гибкое, прелестное, благоухающее самым тонким ароматом. Я расчесал и заплел длинные черные волосы умершей, подкрасил ей губы и щеки так искусно, что казалось, кровь еще переливалась под тонкой прозрачной кожей, убрал ее голову и шею чудными драгоценностями и, обернув тело повязками и роскошной тканью, положил его в великолепный саркофаг кедрового дерева, присланный Омифером.

С трепещущим сердцем любовался я своей работой и никак не мог от нее оторваться, точно дивная мумия меня околдовала. Мне казалось, что теперь я люблю ее еще сильнее, чем живую, мятежное сердце которой всегда оспаривало у меня обладание ее личностью. Теперь она была безмолвна, в таинственном полусвете грота ее эмалевые глаза смотрели на меня без упрека, я сторожил ее, как верный раб, страшась только одного: как бы не потерять сокровище. Малейший шум заставлял трепетать: не Омифер ли явился за своим добром, на которое имел полное право? Эта мысль доводила меня до безумия. Я готов был врукопашную защищать свое лучшее произведение, и во мне созрело свирепое решение отделаться от Омифера. Я приготовил на столе возле саркофага чашу и сосуд с вином, в которое подмешал тонкий яд, и стал ждать его прибытия.

Наконец Омифер явился, и я повел его к телу Смарагды. Откинув газовый покров с саркофага, я взял факел и ярко осветил лицо покойницы.

С восторженным и вместе скорбным криком Омифер упал на колени и погрузился в ее созерцание. Я украдкой глядел на него с ревнивой ненавистью. Мог ли он, упивавшийся страстными взорами живой Смарагды, теперь любоваться ее эмалевыми глазами, безжизненными и холодными, как золотой жук, вложенный в ее грудь вместо сердца, которое билось для него одного? Эти уже ничего не отражавшие глаза могли пленять только того, кто во взоре живой не видел ничего, кроме гнева и презрения.

После долгого молчания Омифер встал и протянул мне руку.

— Благодарю тебя, мудрый Колхис, — сказал он, — ты превзошел все мои ожидания: она совершенно как живая… Могу ли я сейчас же забрать ее?

— Если б ты не пришел сегодня, то завтра я сам послал бы тебя уведомить, что все готово. Вечером мне надо еще кое-что сделать, а завтра поутру пришли рабов за саркофагом. Как ты бледен и изнурен! Выпей вина, оно подкрепит тебя.

Он поблагодарил меня, выпил чашу и ушел.

«Ты не вернешься больше, — думал я с торжеством, садясь на свое обычное место у саркофага. — Теперь, Смарагда, я твой единственный обладатель».

Через два дня я узнал о смерти Омифера. С той минуты я прекратил прием посетителей и деятельно стал готовиться к отъезду из Таниса.

Я знал, что касты врачей и бальзамировщиков враждебно следили за мной; они требовали открыть секрет бальзамирования. Я опасался насилия и решился бежать с драгоценной мумией и значительным имуществом, которое скопил, но мое болезненное состояние не позволяло пуститься в дорогу. Я не смог излечиться от раны, нанесенной мне Смарагдой, это сильно подорвало мое здоровье, а душевные потрясения и чрезмерный труд окончательно его расстроили. Я чахнул с каждым днем; кашель и боль в груди не давали покоя, аппетит пропал, фрукт и несколько глотков вина составляли всю мою дневную пищу, сон бежал от моего изголовья. Но, несмотря на эти страдания, я не хотел умирать. Я боялся смерти и загробной ответственности, в которую твердо верил. День и ночь я ломал голову, подыскивая верное средство, чтобы избавиться от страшного перехода в мир иной и сохранить жизненную силу в своем истощенном организме, чтобы душа не могла его покинуть и предстать пред судилищем возмездия…

В одну из долгих бессонных ночей у меня появилось сильное желание узнать, что сталось с Энохом и Кермозой. Вся сила моей мысли сосредоточилась на них, и, к удивлению моему, повторилось то же явление, которое однажды показал мне Барт.

Стены грота раздвинулись и исчезли; я увидел обширное, бесплодное пространство пустыни и вдали бесчисленные шатры еврейского стана. В небольшой каменистой долине, обагренной кровью, лежали кучи человеческих трупов, и в одном из них я узнал своего отца Эноха; его лицо, искаженное начавшимся разложением, было обращено к небу…

Пораженный ужасом и скорбью, я пришел в себя.

Позже, уже в мире духов, пришлось мне узнать, что, участвуя в восстании против Мезу, Энох пал жертвою одного из тех избиений, которыми «Иегова карал израильтян за неповиновение Его пророку».

Это странное видение живо напомнило мне прошлое и все события, которых я был свидетелем. Я вспомнил Элиазара и встрепенулся. Средство избежать смерти найдено: мне следовало привести свой организм в оцепенение, сохранив жизненный импульс. Для этого требовалось только одно условие: я должен был предохранить себя от всякого постороннего прикосновения и тогда мог жить целую вечность, так как жизненная сила никогда не иссякла бы в моем онемевшем теле.

Приняв решение, я, не откладывая, занялся необходимыми приготовлениями. Я отпустил слуг со строгим наказом ни под каким видом не пытаться проникнуть в пещеру и даже уничтожить след входа в нее, будто бы потому, что человек, дерзнувший отворить ее, выпустит на свободу страшных демонов, которые его растерзают, и поразит город и страну ужаснейшими бедствиями. Затем я тщательно заделал выход изнутри, перенес в грот все свои дорогие вещи и разостлал ковер возле саркофага. Приготовления эти продолжались трое суток, в течение которых я соблюдал строгий пост, не позволяя себе проглотить даже и капли воды.

Я тщательно вымылся, надел новую одежду, прикрепил к стене грота зажженный факел так, чтобы, догорев, он не мог произвести пожара, и стал на колени у саркофага. В последний раз полюбовался несравненной мумией, поцеловал ее уста и лоб, потом сел на ковер, скрестив ноги. Я заткнул себе уши маленькими втулками из воска и, повернув язык таким образом, чтоб закрыть носовой канал, с полузакрытыми глазами углубился в самосозерцание. Вскоре тяжелое оцепенение охватило все мое тело. Стены грота и все окружающие предметы заколыхались и закружились в пространстве, потом все исчезло: меня окружил непроницаемый мрак, и я потерял сознание своего бытия. Я уснул таким сном, который люди, если б могли меня видеть, сочли бы вечным…

Сколько времени я пробыл в таком состоянии, не могу определить, только ощущение сырого и холодного сквозного ветра вдруг заставило меня очнуться. Я пришел в себя, но совершенно не понимал, что со мной.

Меня пронизывала острая боль, горло сжималось, тело корчилось и словно распадалось на части, огненный поток падал на меня и жег. Страдание было так невыносимо, что я снова лишился чувств, на этот раз мне показалось, будто обморок длился несколько мгновений.

Я опомнился и увидел, что держусь в воздухе, покрытый развевающейся одеждой дымчатого цвета; окружающие предметы озарял тусклый красноватый свет… Я находился в моем гроте, где все было по-прежнему. Драгоценный саркофаг стоял на своем месте, а также мои золотые чаши, кубки, серебряные блюда и прочие вещи. Никто ничего не похитил во время моего сна…

Но откуда тут взялась вторая мумия с почерневшей, сморщенной кожей и иссохшими, как палки, скрещенными на груди руками? Вдруг я затрепетал: мне были знакомы эти резкие черты, эти густые черные волосы, этот амулет на золотой цепочке, в котором заключалось сердце Смарагды.

То был я и не я; мой вид стал теперь страшен и отвратителен. На шее у меня зияло черное отверстие, похожее на рану, а на коленях, свернувшись кольцом, лежала змея, глаза которой сверкали в тени фосфорическим блеском.

Долго размышлял я о своем странном положении и никак не мог его понять. Я помнил, что привел себя в оцепенение, чтобы избежать смерти, — что же случилось? Я хотел проломить заложенный вход в грот и выйти, но не мог пошевелиться, это меня крайне удивило и встревожило.

Вдруг неизвестно откуда послышался голос:

— Прекрасная мумия все еще у тебя? Береги ее хорошенько, верный страж, чтоб она не вздумала уйти.

Я оставался парящим над отвратительным призраком, своим двойником, но начал страдать от того, причины чего не мог объяснить: воздух давил меня, свинцовая тяжесть налегла на все мои члены, и смертельная тоска томила сердце.

Я взглянул на саркофаг, и мне показалось, что он пуст. В то же мгновение я увидел Смарагду и Омифера, проходивших мимо меня на близком расстоянии.

— Вор! — крикнул я. — Отдай мою собственность.

— Ты сам вор, да еще и убийца в придачу, — отвечал Омифер, оскалив зубы злобной усмешкой. — Ты отравил меня, чтобы похитить мою собственность… Теперь я беру ее назад. Довольно уже времени ты держишь ее у себя.

И они исчезли.

Вне себя от ярости, я хотел броситься за ними вслед, но мои парализованные члены не повиновались, и я остался словно пригвожденный к месту, где часто должен был терпеть пытку появлений Омифера и Смарагды, которые меня дразнили и издевались над моим бессилием.

Вскоре подобное состояние стало невыносимым, но тщетно работала моя мысль, отыскивая из него выход.

Я убедился, что ничего не могу сделать сам. Но к кому обратиться, кого умолять, чтоб он пришел на помощь? Египтяне молились Озирису, Изиде, Пта и другим богам; но все эти божества казались мне жалкими, и я вспоминал слова Мезу, что куски дерева или камня, которым мы поклонялись, не способны помочь; о великом же Едином, я, увы, не мог составить себе никакого представления. Я подумал и об Иегове, боге Мезу, но этот бог всеми своими действиями выказал жестокость, выводя евреев из Египта, и месть за каждое непослушание (это доказывалось участью фараона и его армии), и я его боялся. Иегова карал меня за измену, которую я совершил, покинув лагерь евреев. Он внушил мне мысль умертвить Смарагду и послал змею, пробудившую меня на действия. Нет, я не смел обратиться к оскорбленному мною неумолимому Божеству, провозглашавшему: «Око за око, зуб за зуб». А египетские боги? Разве я не навлек на себя их гнев, отрекшись от них для Иеговы? Они также оттолкнут меня…

В горе своем я вспомнил о сладостном явлении Существа, которое Мезу называл своим руководителем и которое проповедовало терпение, милосердие и самоотречение. Оно не могло быть суровым и гневным, как великий бог народа Израильского. Сомнения рассеялись, гордость и упорство исчезли, потому что против этого Божества я не знал за собою вины.

Собрав всю силу воли, я воззвал к нему:

— Облегчи мои муки, благожелательное Божество. Я не был твоим поклонником, но всегда мыслил о тебе с благоговением. Не отвергай же моей мольбы, прости меня, не осуждая.

По мере того как моя мысль с крайним напряжением излагала эту просьбу, струя благодетельной теплоты проникала в мои оцепеневшие члены. Словно увлекаемый этим животворным источником, я постепенно стал подниматься в облачное пространство, пролетая его все быстрее и быстрее.

Вдруг я остановился; сероватый туман, окружавший меня, рассеялся, открыв светлый горизонт. В глубине его явственно обрисовывалось видение, описать которое не в состоянии никакое перо человеческое. На нежно-лазурном фоне, обрамленном словно облаками, похожими на снег, сияющий на солнце, парило Существо, развевающаяся одежда которого сверкала, как струи водомета, озаренные лучами тысячи солнечных светил. Его окружали подобные Ему, но менее лучезарные существа. Одно из них напомнило мне образ Изиды, но свет был слишком ослепителен, чтобы я мог различить все подробности.

В эту минуту серебристый туман заволок сияющую картину, и сквозь его легкую дымку проглянули очи, каких не дано видеть никому из смертных. Я даже не стану пытаться описывать их форму или цвет и скажу только, что перед этим выражением любви и божественного милосердия преклонился бы самый закоренелый злодей. Под лучами этого взора, сиявшего сверхчеловеческой кротостью, виновная душа вполне могла открыть самые затаенные бездны совести, самые прочные тайники сердца, не чувствуя ни стыда, ни унижения. Все исчезало, все забывалось под этим возрождающим взором.


— Бедный сын пространства, — выражала гармоничная вибрация, — ослепленный плотью, ты мог думать, что всемогущий Творец, благость которого населяет бесчисленные миры бесконечного пространства, может, как вы, несовершенные существа, питать чувства ненависти или мщения. Молись и раскаивайся, Пинехас. Бог, которого ты страшишься, имеет к тебе лишь снисхождение и всепрощение. Он сделал тебя способным все понять, все приобрести, завещав тебе, как бесконечно любящий отец, частицу своей божественности. Если ты захочешь сокрушить и обуздать страсти, омрачающие твою душу, Он изольет на тебя всякую мудрость, откроет тебе обширные и светозарные врата совершенства, и когда, очищенный падениями и испытаниями, жизнями и страданиями, ты появишься пред Ним чистым, лучезарным, то будешь иметь право сказать Ему: Отец мой небесный, я возвращаюсь теперь достойным назваться сыном Твоим. Пошли же меня, куда укажет Твоя воля, вестником в бесконечном пространстве Твоей премудрости и благости. Но для того чтобы достигнуть этой высокой цели, Пинехас, цепи, связывающие твою душу с плотью, должны быть сокрушены молитвою, раскаянием и милосердием.

При этих утешительных словах сладостное спокойствие осенило мою изболевшуюся душу.

— Но, — возразила мысль моя, — почему на земле не знал я Тебя таким, благодатный дух милосердия? Зачем немые и суровые идолы служат там изображением Отца небесного?

— Сын мой, поклонение божеству всюду рождается вместе с человеком. Как только люди воздвигают алтарь этому божеству и призывают его, один из служителей Отца небесного отвечает на этот призыв и наставляет их добру. Во все времена, во всех поколениях, во всех религиях, от самой грубой до самой утонченной, посланники божества наставляли истине и добру, приспособляя свои наставления к данной среде, к умственному уровню людей. Никогда они не проповедовали зла, и никто, обращавшийся к Богу с верою и добрыми стремлениями, не бывал Им оставлен. Но сколько уже раз, мятежный дух, было говорено тебе все это? А между тем ты постоянно впадаешь в прежние пороки и в течение веков остаешься на одной и той же ступени совершенства. Бедное существо, ты сам себя наказываешь, ибо страсти терзают тебя, и, обессиленный ими, ты падаешь и вновь начинаешь преступную жизнь.

Я был поражен истиной этих слов. Да, я сам был своим злейшим врагом. Никто не терзал меня так, как мои собственные слабости. Но где взять сил для сопротивления злу?

Взор божественного наставника склонился ко мне с глубоким участием и бесконечной благостью.

— Пинехас, когда твое сердце научится истинной любви, когда тебя станет страшить мысль причинить зло тебя окружающим, тебе поможет добродетель, и при помощи этих двух союзниц ты выйдешь из борьбы вооруженный непоколебимою волею, направленною только к добру. Ты будешь силен, и никакое искушение не поколеблет тебя. Иди же к своему гению-руководителю и подготовляй себя к новому земному существованию смирением пред врагами и молитвой. В следующем воплощении постарайся овладеть своими страстями и пробудить в себе благородные чувства, чтобы любовь твоя была счастьем, а не бедствием для тех, на кого она обратится.


Пинехас

Рассказ Нехо

В эпоху, когда начинается мой рассказ, я был молодым человеком лет двадцати пяти — двадцати шести и служил офицером в гвардии фараона.

Корону Верхнего и Нижнего Египта носил тогда Мернефта, сын и наследник Великого Рамзеса II, и резиденцией его был город Танис, который он любил так же, как и его отец.

Первые годы моей службы, спокойные и счастливые, не заключали в себе ничего особенного. Но однажды мое внимание привлек странный факт, в некотором роде служивший как бы прологом ко всем последующим волнениям и бедствиям.

Это было в Танисе, в день публичного приема, в огромной зале с колоннадами.

Фараон сидел на троне из массивного золота, возвышавшемся на несколько ступеней от пола. Около государя стояли его веероносцы, советники, вельможи, вдоль стен залы неподвижно стояли мы, офицеры и солдаты гвардии.

Уже значительная часть просителей представили свои прошения и получили правосудные решения, как вдруг у входа произошло некоторое замешательство. Тесная толпа просителей расступилась, и мы увидели торжественное шествие верховного жреца храма Изиды в сопровождении своих собратьев в длинных белых одеждах и со страусовыми перьями на головах.

Подойдя к трону, они низко поклонились. Фараон поприветствовал их и спросил, какая причина привела к нему служителей великой богини.

— Могущественный сын Ра, великий фараон, мы пришли сказать тебе, что если презренное и ненавистное племя евреев не будет строго обуздано, то оно принесет несчастье Египту, ибо духи мрака и злобы, которых оно насылает, нападают даже на чистых девственниц, посвященных великой богине.

Мернефта вскочил со своего трона, воины забряцали оружием, готовые по мановению его руки броситься на евреев и истребить их. Но царь, вспомнив, что такое волнение не подобает его достоинству, спокойно сел на место и с важностью сказал:

— Если вы, служители Изиды, пришли с жалобой, то вам будет оказано правосудие. Говорите, достопочтенные отцы. Если евреи осмелились коснуться чести и достоинства девиц, состоящих при вашем храме, то, клянусь, они кровью своей заплатят за это преступление.

Он ударил себя в грудь, и все собрание преклонилось до земли.

— Дело в том, государь, — снова заговорил верховный жрец, — что еврей по имени Элиазар, человек богатый и влиятельный, находился в отсутствии два года и по возвращении поселился в доме, смежном с одним из твоих виноградников. Он внушил рабочим, что мы их угнетаем, и подтолкнул твоих служителей к бунту. Во время этого возмущения их надзиратель, добросовестный слуга царя из хорошей египетской семьи, был убит, а виноградник почти истреблен. Эти события произошли шесть месяцев тому назад, и око царево, благородный Аамес, арестовавший виновных, после строгого следствия приговорил одних к работе в рудниках, других к наказанию палками. Что же касается Элиазара, то его приговорили удавить, коварный язык его вырвать и бросить на съедение воронам, а труп повесить. Казнь должна была состояться шесть дней тому назад, но Элиазара в темнице нашли мертвым. Тело его поволокли на место казни и хотели вырвать язык, но зубы мертвеца были так крепко стиснуты, что разжать их, не раздробив челюстей, оказалось невозможным. Кроме того, начиналась буря, и распорядители приказали повесить его за ноги. К вечеру буря так усилилась, что виселица, поставленная неподалеку от реки, повалилась на землю, и многие свидетели с трепетом увидели, как нечистый труп скатился в священные воды Нила и был унесен его бурными волнами. Это событие было предвестником другого, еще более прискорбного. Нынешней ночью нас пробудили страшные крики, раздававшиеся из залы, где спят девицы, посвященные служению богине. Вскоре весь храм был на ногах, и когда во главе почетнейших жрецов я вошел в женскую опочивальню, то увидел плачевное зрелище. Некоторые девицы лежали в обмороке, другие прятались по углам, третьи, ломая руки, бегали вокруг одра, на котором лежало неподвижное, окоченевшее тело Снефру, прекраснейшей из дев, служащих Изиде. На шее у нее была рана, похожая на укус. Тщетно мы старались успокоить потрясенных жриц, долго раздавались их отчаянные вопли. Наконец одна из юных дев объяснила мне, что Элиазар внезапно появился между ними и, бросившись на Снефру, укусил ее за горло. Девица эта знала Элиазара, так как до его отъезда из Таниса встречалась с ним в доме отца Снефру. Последняя питала преступную страсть к прекрасному семиту, и отец ее, опасаясь, что боги покарают его дочь за любовь к нечистому человеку, отдал ее в храм служению богине.

В продолжение этого рассказа фараон побледнел, на челе его выступил пот.

— Но если злодея видели, то почему же его не схватили? — спросил он.

— Да, его видели, — отвечал верховный жрец, — но никто из нас не мог его схватить, потому что он исчез, проникнув сквозь стену, как призрак.

— Советовались ли вы с богами о том, что повелят они сделать в этих ужасных обстоятельствах?

— Да, и нам повелено искать труп окаянного. Если он найдется, боги откроют мне одному, что должно с ним совершить. Мы пришли к тебе, великий государь, с просьбою о помощи: одолжи нам лодок и воинов. Люди баграми и шестами будут обыскивать Нил, а мы в то время будем сопровождать их со священными песнопениями.

— Быть по сему, — сказал царь, вставая с места. — Я сам со своей свитой присоединюсь к вам, в эту ночь весь Египет будет искать в оскверненных водах священной реки труп проклятого кровопийцы.

Все собрание — просители и народ, толпившийся у входа, — огласило дворец криками одобрения этого мудрого решения.

Два часа спустя, отбыв свою дневную службу, я стал на колесницу и поехал домой. Отец мой, человек богатый и уважаемый, занимал должность надзирателя царских конюшен. По своим служебным обязанностям он должен был всюду следовать за фараоном, но так как в Танисе у него был прекрасный дом, а в окрестностях значительное имение, то он взял с собой в этот город мою мать и сестру.

Утомленный дворцовой службой, заставлявшей меня часами стоять неподвижно, как статуя, в своих доспехах, я хотел пройти в свою комнату, но наш привратник уведомил меня, что моя мать присылала к нему служанку передать мне, чтобы я пришел к ней, как только возвращусь домой. Я отправился в залу, где моя мать в легком белом одеянии лежала на кушетке, наслаждаясь прохладой, которую навевали на нее опахалами две негритянки. В нескольких шагах от нее сидела на табурете моя сестра Ильзирис и смотрелась в круглое металлическое зеркало, которое держала перед ней девочка-невольница. Ильзирис примеряла различные головные украшения из золота и дорогих камней, поочередно вынимая их из шкатулки и прикладывая к своим прекрасным черным волосам. На обширной террасе, уставленной цветами и редкими растениями, у стола с закусками и прохладительными напитками сидел мой отец и внимательно просматривал длинный свиток папируса со счетами своего управляющего.

Увидав меня, мать и сестра воскликнули в один голос:

— Ах, Нехо, вот и ты наконец!

— Мы ждали тебя с нетерпением, — прибавила Ильзирис, бросив вещи в шкатулку и отклоняя зеркало, — ты должен знать всю правду относительно странных слухов, которые ходят по городу, что…

— Да дай же ему сесть и перевести дух, — перебила мать, усаживая меня на стуле возле кушетки и с нежностью гладя меня по щеке. — Ментухотеп, брось, пожалуйста, свои скучные счета и иди слушать, что будет рассказывать наш Нехо. Никто лучше его не может знать об этом деле, так как он слышал все распоряжения прямо из уст фараона.

Отец мой встал с улыбкой и, потрепав меня по плечу, сказал:

— Мать твоя имеет очень высокое мнение о твоем положении при дворе, сынок. Можешь ли ты объяснить мне причину странного приказа обыскивать Нил этой ночью, который глашатаи объявляют на всех перекрестках?

— О, — отвечал я, — причина этого повеления способна привести в ужас кого угодно…

— Что, что такое? Война, нашествие неприятеля или мор? — спрашивали испуганные женщины.

— Ничего подобного, речь идет об Элиазаре, гнусном еврейском заговорщике, которого казнили несколько дней тому назад. Сделавшись за свои преступления нечистым демоном-вампиром, он проник прошлой ночью в опочивальню жриц Изиды, и красавица Снефру пала жертвой отвратительного привидения… Я слышал это из уст самого верховного жреца.

В эту минуту из-за занавеси выглянула седая голова старой негритянки, и торжествующая улыбка, раздвинувшая рот ее до самых ушей, показывала, что старуха без церемонии подслушала весь разговор.

— Войди, Акка, — сказала мать и прибавила: — Она первая принесла нам известие, что в храме Изиды одна жрица была убита привидением, которое прокусило ей горло и высосало кровь.

— О, моя бедная Снефру! — со слезами воскликнула Ильзирис. — Даже и мертвый он не выпустил ее из своих когтей, этот изверг, который околдовал ее… Иначе могла ли девушка с ее званием и состоянием полюбить презренного еврея?

— Да перестаньте же перебивать Нехо, — заметил отец, — вы не даете ему объяснить, что означают эти поиски в реке.

— Хотят найти тело злодея, упавшее в Нил: боги повелели искать его и потом объявят, что нужно с ним сделать. Говорю вам, что при ужасном рассказе верховного жреца сам Мернефта задрожал, несмотря на все свое мужество, и его благородное лицо стало бледно как смерть. Но со свойственною ему мудростью он тотчас отдал приказание нынешнею же ночью начать поиски, потому что сои делает всех нас беззащитными и вампир может проскользнуть сквозь стены, так что невозможно будет ни изловить его, ни уберечься от его нападения. Чтобы избавить свой народ от этой опасности, наш великий государь сам отправляется на реку в сопровождении жрецов и воинов. Солдаты с шестами, крючьями и сетями будут обшаривать Нил, а фараон — распоряжаться поисками и подбадривать людей своим присутствием. Каждый добрый египтянин обязан присоединиться к нему со своей лодкой, и я полагаю, батюшка, что ты также не откажешься.

— Без сомнения, — отвечал он. — Разве мне и моим домашним, как и всем другим, не грозит опасность от страшного привидения, которое проникает сквозь стены и не останавливается даже пред святостью храма?

— Конечно, Нехо, ты также поедешь? — со вздохом спросила Ильзирис.

— Ведь я — офицер гвардии фараона, — отвечал я, пожав плечами, — мое место при нем.

— Как ты думаешь, Ментухотеп, женщинам ведь также можно присутствовать при этом величественном и любопытном зрелище? — вкрадчивым голосом спросила мать.

— Только не моей жене и дочери, — с неудовольствием ответил отец, — и я думаю, что ни одна благоразумная и благовоспитанная женщина не захочет лезть в эту толкотню. Но я советую тебе съездить завтра в храм Изиды и принести благодарственную жертву богине за ее покровительство в этой опасности.

— Ты прав! — воскликнула мать. — Завтра мы с Ильзирис отправимся в храм, и я воспользуюсь случаем посетить почтенную Гернеку, жену верховного жреца. От нее я узнаю все подробности ужасной смерти бедной Снефру.


Пообедав, я ушел в свою комнату и лег спать, приказав слуге разбудить меня в назначенное время. Под вечер я проснулся свежий и бодрый, принял ванну и, надев форму и оружие, отправился во дворец.

Начинало темнеть, весь дворец находился в движении. Почтительно пропуская царских советников и других высоких сановников, шедших к государю, я поднялся по широкой лестнице в залу, примыкавшую к внутренним покоям фараона, присоединился к группе офицеров и молодых вельмож, которые оживленно беседовали. Они рассуждали о вероятности отыскать труп злодея и говорили, что тому, кто найдет его, фараон обещал дать большую сумму золота и перстень со своей руки, даже если это будет невольник.

— Может статься, судьба пошлет находку на твою долю, Нехо, — сказал один из молодых людей, смеясь и хлопая меня по плечу, — ты всегда так счастлив в игре и в борьбе.

— Я вовсе не горю желанием выудить еврейскую падаль, — отвечал я, — и предпочел бы на поле битвы заслужить перстень с руки фараона. Но зрелище, я полагаю, будет грандиозное.

— Еще бы. Уже и теперь река покрыта множеством лодок, а по берегам и вокруг храма Изиды стоят ряды солдат. Фараон отправится в храм, чтобы взять с собой жрецов.

Молодежь продолжала болтать, пока наш начальник и старший церемониймейстер двора не подали сигнал начала шествия. Тогда мы, офицеры, выстроились по обеим сторонам выхода из царских покоев, а все прочие заняли места, соответствующие своим должностям.

Вскоре двери распахнулись, и появился Мернефта в царских регалиях, сопровождаемый веероносцами и сановниками. Спустившись с лестницы, он сел в великолепный открытый паланкин в форме трона. Предшествуемый скороходами, которые раззолоченными палками расчищали дорогу, музыкантами, воинами и знаменами и сопровождаемый огромной свитой, царский паланкин медленно двигался по улицам, ярко освещенным факелами, к берегам Нила. Под крики толпы Мернефта сел в свою раззолоченную и украшенную флагами барку и отплыл к храму Изиды.

Я находился в лодке, шедшей за шлюпкой царя, и, приблизившись к древнему зданию, мы услышали священное пение и увидели величественную процессию, спускавшуюся со ступеней храма.

Впереди шел верховный жрец, неся циструм богини, потом жрицы, каждая с арфой и цветком лотоса на челе, а за ними длинный ряд жрецов всех степеней в белых одеждах.

Великолепная лодка верховного жреца присоединилась к барке фараона, и начались усердные поиски.

Но тщетно суда бороздили реку по всем направлениям; тщетно люди ощупывали дно шестами и крючьями и перешарили все места, заросшие тростником, — труп гнусного вампира не находился.

Солнце стояло уже высоко над горизонтом, когда царская шлюпка причалила к берегу и Мернефта, мрачный и озабоченный, отправился обратно во дворец.

Усталый, я вернулся домой и заснул как убитый. Проснулся только к обеду, который подали очень поздно, потому что брат мой, также участвовавший в ночной экспедиции, пробудился не раньше меня.

Когда слуги прибрали со стола и удалились, мы начали толковать о странных событиях, случившихся накануне, передавая друг другу разные слухи и новости. Мы с отцом описали нашим дамам бесплодные поиски в реке, а затем в свою очередь осведомились у матери, какие вести слышала она в храме.

— О, мне многое придется рассказать вам, — отвечала она, покачав головой. — Не одна страшная история вампира волнует теперь храм. Сегодня поутру случилось там еще одно происшествие, не менее поразительное. Представьте себе, что открылась любовная связь между Менхту, первой красавицей и лучшей певицей храма, и одним знатным египтянином, имени его не знают или не хотят сказать. Эта несчастная сумасбродка, которой досталась честь представлять лицо богини во время последних таинств, имела дерзость ввести своего любовника в священную рощу, где их и застал старый пастофор[1].

Преступный обольститель, сильный как бык и проворный как обезьяна, успел скрыться, сваливши с ног жреца. Теперь Менхту сидит в заключении, и если поймают ее любовника, то он будет осужден без милосердия, потому что гнусный преступник не только осквернил священное место, но и дерзнул поднять руку на достопочтенного старца.

— А как их накажут? — спросила Ильзирис.

— Смертной казнью, без сомнения. Менхту приговорят быть погребенной заживо. Знаешь ли, Ментухотеп, при виде всех этих ужасов я полагаю, что настают последние времена. И благородная Гернека говорила мне по секрету, что звезды предвещают великие бедствия.

— О, несчастная Менхту, — воскликнула Ильзирис, прижимая руки к груди, — какая ужасная участь быть погребенной заживо, чувствовать над собой каменный свод, задыхаться в темноте… Я дрожу при одной мысли об этом и не сомкну глаз всю ночь. Поговорим лучше о чем-нибудь другом… Знаешь, матушка, кого я видела нынче в храме? Смарагду. В то время как я поджидала тебя от Гернеки, она явилась в паланкине, по обыкновению разряженная и сияющая драгоценными каменьями. В эту минуту наследник престола выходил со свитою из храма и, увидев Смарагду, тотчас подошел к ней. Я не могла расслышать, о чем они говорили, но он был к ней милостив и поднес розу. Вот-то счастливица! — прибавила Ильзирис с досадой. — Каждую неделю новые наряды и при этом белизна лица, привлекающая внимание даже сына фараона.

Тут вошел невольник и подал мне свиток папируса, сказав, что его принес мальчик, который не хочет говорить, кто его послал.

Заинтересованный, я развернул письмо и с удивлением увидел, что оно от Мены, друга моего детства и брата прекрасной Смарагды, о которой только что говорила моя сестра.

Он просил меня, когда наступит ночь, приехать к нему за город в назначенное им место. По тону письма я догадался, что дело было весьма серьезное, и попросил позволения уйти, чтобы написать ответ.

Родители меня не удерживали и с улыбкой переглянулись между собой, очевидно предполагая, что таинственный папирус был получен мною от какой-нибудь красавицы. Я их не разуверял и ушел к себе.

Когда наступила ночь, я велел оседлать лошадь, завернулся в плащ и уехал один. Местом встречи была назначена приостановленная стройка храма, посвященного богине Хатор.

В этот лабиринт наполовину возведенных стен, колонн и гранитных глыб, наваленных на землю, ни один человек не осмелился бы зайти ночью. Вскоре показались массивные сооружения, озаренные фантастическим светом луны. Я сошел с коня, спрятал его между несколькими колоссальными глыбами гранита и трижды испустил крик, подражая голосу совы (сигнал, назначенный в письме). Через несколько секунд фигура Мены выступила из темноты; признательно пожав мою руку, он повел меня к недостроенному святилищу.

— Благодарю, что ты пришел, Нехо, ты, я думаю, понял, что я не позвал бы тебя в это пустынное место из-за пустяков… Дело идет о моей жизни.

Любовь погубила меня. Я обольстил Менхту, одну из жриц Изиды, нас застали в роще у священного озера… Если меня схватят, я погиб. А между тем не могу решиться покинуть несчастную Менхту. Дай мне какой-нибудь совет, Нехо. Голова моя совсем помутилась…

Я искренно любил Мену и немедленно решился сделать все возможное, чтобы спасти его.

— Слушай, — сказал я, — ты должен бежать, не теряя времени, потому что ничего не можешь сделать для несчастной девушки. Мне пришла в голову отличная мысль: завтра вечером отправляется в Сирию большой караван. Начальник его, человек надежный, — племянник нашего управителя. Я устрою твой отъезд с этим караваном. Только не знаю, что будет лучше: оставить ли тебя здесь или спрятать где-нибудь у нас в доме…

— Тсс… — прервал Мена, схватив меня за руку.

Я затаил дыхание и в глубоком безмолвии ночи явственно расслышал приближавшиеся шаги и говор нескольких голосов.

— Молчи, — прошептал Мена, увлекая меня в глубокую нишу.

Минуту спустя фигуры людей, закутанных в темные плащи, появились пред нами.

— Здесь мы можем говорить свободно, — произнес густой, металлический голос, — потому что никто, кроме шакалов, не посещает этого пустынного места и нам нечего бояться шпионов.

Говоривший это — человек на целую голову выше всех остальных — выступил вперед и откинул свой плащ. Луна ярко осветила его поразительное лицо.

Длинные темные волосы и окладистая борода обрамляли правильные, резкие черты; густые брови соединялись над орлиным носом, оттеняя мрачные и строгие глаза. В целом физиономия эта казалась олицетворением ума и железного характера.

Я как очарованный глядел на эту замечательную личность, но вскоре речь незнакомца поглотила все мое внимание. Он говорил по-еврейски, но моя няня-семитка научила меня этому языку, и я легко мог понять его слова.

— Братья, — произнес звучный голос, — Иегова посылает меня к вам, дабы исполнилось предназначенное нашему народу. Мудрая и искусная рука должна избавить его от ига иноплеменников и основать новое царство, в котором каждый еврей будет жить под сенью справедливого и милостивого закона, а не под ярмом рабства и гнета. Не возмутительно ли видеть, что один народ в поте лица своего работает для того, чтобы другой пресыщался роскошью и наслаждениями, строит города и здания, которые переживут века, почитаемые потомками как памятники египетского искусства, тогда как они воздвигнуты руками наших несчастных братьев.

Раздался одобрительный гул.

— Знаю, — продолжал незнакомец, — что борьба, которую я веду с фараоном и жрецами, будет долгой и тяжелой, ибо они пользуются трудами нашего народа. Повсюду, на полях и в виноградниках, в домах и на постройках, встречаешь согнутую спину еврея и поднятую над ней трость египтянина. Не отчаивайтесь, братья. Единый всемогущий Бог, спасший меня на водах Нила и устроивший так, что враги передали мне свою мудрость и знания, пошлет силы и средства для освобождения избранного Им народа. Он обещал мне это в пустыне. В следующем нашем собрании, которое пройдет в тайном месте, так как мы должны соблюдать меры предосторожности, я назначу день моего появления перед Мернефтой.

— Молитвы наши будут сопровождать тебя, Мезу, — ответил старец.

Затем евреи принялись обсуждать, что необходимо сделать для установления тесной связи между израильскими коленами и быстрой передачи повелений вождя. Условившись относительно этих пунктов, они удалились, а мы вышли из своей ниши.

— Любопытный заговор, — сказал я Мене. — Не уведомить ли об этом государя? Кто такой Мезу, что собирается идти к Мернефте с дерзким предложением? Воображаю, как хорошо он будет принят.

— Он говорил о своем чудесном спасении на водах Нила, — должно быть, Мезу — воспитанник царевны Термутис. Купаясь в реке, она нашла это сокровище, покровительствовала ему до конца своей жизни с чисто женским упрямством. Отец рассказывал эту историю, — прибавил Мена, — он знал Мезу в молодости и не особо его жаловал. Лет тридцать тому назад этот человек был изгнан за убийство надзирателя, с той поры его забыли. Если он хочет сам представиться фараону; то не будем вмешиваться. Кроме того, нельзя будет объяснить твоего присутствия здесь, не выдав меня.

— Ты прав, — подтвердил я. — Займемся твоими делами. Как бы ты распорядился насчет сестры, которая остается совершенно одна? Со временем и посредством крупных денежных пожертвований тебе удастся охладить гнев жрецов и возвратиться, но надо позаботиться о настоящем. Чтобы не возбудить подозрений, я пришлю тебе приличную сумму из собственных денег, а позже ты вернешь долг.

Мена слушал меня, опустив голову.

— Да, — сказал он озабоченно, — бедная Смарагда, при ее молодости, красоте и неопытности, не может жить одна. Слушай, Нехо: двое молодых людей желают взять ее замуж. Один — наш старый товарищ Пинехас, но он человек мрачный, угрюмый, по слухам, занимающийся чародейством; другой, который, я полагаю, больше нравится сестре, — Радамес, возничий фараона. Он небогат, но трудолюбив и напорист, Мернефта очень ценит его. После моего исчезновения все наше громадное состояние перейдет к Смарагде. Я выбираю Радамеса и прошу передать сестре, что я умоляю исполнить мое последнее желание.

Он вынул записную книжку и быстро написал: «Я должен бежать и вручаю тебе судьбу моей сестры: будь ей супругом и покровителем. Когда я вернусь, то спрошу с тебя об ее счастье».

— Завтра утром передай эту записку Радамесу. Ему я могу довериться, он меня не выдаст… Предупреди Смарагду.

Мы потолковали о деталях и решили, что Мена уедет с сирийским караваном.

Прибыв на место назначения, мой друг должен был прислать мне известия о себе. Мы простились, я вернулся домой и благодарил богов за избавление от любви, подобной той, которая сгубила беднягу Мену.

На следующее утро я отправился к Радамесу, жившему с матерью и двумя сестрами в плоховатом домишке, убранном с претензиями на элегантность. Возничий фараона уехал во дворец, и я поехал вслед за ним, чтобы вручить записку Мены. Когда он прочел послание, его жестокое и бесчувственное лицо озарили радость и торжество. Овладев собой, он сказал, пожимая мне руку:

— Благодарю за приятную весть… А где же ты оставил Мену?

Я никогда не питал большого доверия к Радамесу, а этот лукавый и пытливый взгляд, с которым он спросил о моем друге, мне особенно не понравился.

— Здесь так много нескромных ушей могут услышать нас, что не считаю уместным говорить об этом, — уклончиво ответил я и удалился.

Я поспешил в палаты Мены, желая переговорить со Смарагдой прежде, чем к ней явится Радамес.

Когда я подъехал к порталу великолепного жилища, украшенному сфинксами и яркими флагами, навстречу бросились несколько богато одетых рабов, они помогли отвести во двор мою колесницу. Очевидно, я был не первым посетителем, у входа стоял изящный паланкин, а когда я осведомился, можно ли видеть сестру Мены, старый дворецкий почтительно отвечал, что молодая госпожа на террасе, и предложил проводить меня к ней.

Мы прошли ряд роскошно убранных покоев, потом длинную галерею, потолок которой с одной стороны опирался на расписные столбики, изображавшие стволы пальм. У входа в галерею я встретился и раскланялся с молодым человеком, которого знал, видевшись с ним несколько раз в одном доме. Омифер был несметно богат, но невысокого происхождения по линии матери. Его красивое лицо сияло от удовольствия, а в черных блестящих глазах выражалось радостное торжество, и я невольно подумал: «Бедный Омифер! Если простая беседа со Смарагдой привела тебя в такое блаженное настроение, то скоро придется разочароваться. Эти палаты потеряют много своей прелести, когда их хозяином станет самодур Радамес».

Галерея примыкала к обширной террасе с навесом из полосатой ткани белого и красного цвета. Терраса выходила в сад и была заставлена дорогими растениями. В маленькой рощице стоял стол, окруженный креслами из черного дерева с инкрустациями из золота и слоновой кости. Там сидела Смарагда, настолько поглощенная своими мыслями, что даже не заметила моего прихода.

Сестра Мены была очаровательной девушкой, гибкой, стройной, хрупкого сложения. Она унаследовала от матери необыкновенную белизну кожи, которую черные как смоль глаза и волосы делали еще поразительнее. Черты ее лица были нежны, как у ребенка, но суровая и насмешливая складка, иногда появлявшаяся у ее розовых губок, жгучий взгляд и подвижность ноздрей показывали натуру страстную и деятельную. Все ее внимание было поглощено прелестной корзинкой, где на чудных цветах покоились великолепное ожерелье и диадема из изумрудов необыкновенной величины.

«Не подарок ли это Омифера? — подумал я. — Мне нужно объявить, что ее рука отдана Радамесу… Вот злополучное поручение…»

Дворецкий сложил на груди руки и с низким поклоном доложил о моем прибытии. Смарагда встала и приветливо меня встретила.

Сначала мы говорили о посторонних вещах: я не решался начать разговор о главном, чувствуя, что выбрал неподходящий момент. Наконец, собравшись с духом, я попросил молодую девушку удалить слуг, так как должен передать ей очень важные известия. Удивленная Смарагда отослала карлика и служанок, а я сообщил ей о несчастье Мены и о его приказе выдать ее замуж за Радамеса.

— Я не выйду за Радамеса, — с гневом воскликнула она. — И что это за фантазия у Мены распоряжаться мной, точно рабом или верблюдом.

— Он думает, что ты любишь Радамеса, — заметил я, — и предпочел его Пинехасу, который тебе не нравится.

Смарагда потупила глаза, и пальцы ее нервно задергали концы пурпурового пояса, вышитого золотом, который обвивал ее стан.

— Да, — глухо проговорила она, — я любила его, пока… то есть я думала, что люблю его… но теперь нет…

Она закрыла лицо руками и заплакала. Я чувствовал себя в крайне неловком положении.

— Смарагда, — прошептал я, — осуши слезы и выслушай дружеский совет. Не оскорбляй Радамеса: у него в руках письмо, в котором ему обещана твоя рука и вдобавок вверена тайна Мены. Он отомстит, если ты предпочтешь ему другого. Ты хороша собой и богата, а Радамес — человек запальчивый, жестокий и бедный — заплатит за свое разочарование тем, что предаст твоего брата позору и смерти.

Она подняла голову и печально сказала:

— Ты прав, Нехо, я не могу открыто разорвать с ним отношения. Но надо выиграть время, и, когда Мена будет в безопасности, я придумаю, как отделаться от неугодного мужа.

В эту минуту на террасу прибежал мальчик-нубиец и доложил, что колесница Радамеса остановилась у портала.

— Добро пожаловать. Проведи его сюда, — отвечала Смарагда таким веселым тоном, что я поразился способности этой женщины к притворству.

Быстро спрятав изумрудный убор под цветами и кликнув служанку, девушка протянула ей корзину и сказала:

— Поставь эти цветы в другое место: их сильный запах беспокоит меня.

Когда невольница ушла, Смарагда шепнула мне:

— Если ты мне друг, ни слова о моей любви к другому.

Она откинулась на спинку кресла и, взяв с блюда, стоявшего на столе, кисточку винограда, принялась кушать его с равнодушным видом. Вошел Радамес с сияющим лицом в сопровождении двух невольников, которые несли большие корзины. Сбросив на руки слуги свой шлем и плащ, он подошел к Смарагде и опустился на колени.

— Дорогая моя, — сказал он, обняв ее за талию и целуя руку, — твой брат благословляет нашу любовь и дает мне право быть твоим покровителем.

Он сделал знак своим невольникам приблизиться и поставить корзины у ног молодой девушки.

— Прими эти безделушки, которые, надеюсь, будешь иногда носить.

Смарагда, бледная, но с улыбкой на губах, наклонилась над корзинами, где были уложены дорогие ткани, золотые уборы и изящные флаконы с духами и притираниями. Затем Радамес вынул из-за пояса кошелек, бросил его хозяйским невольникам и надел золотую тесьму на шею старой няни.

Подали вино, мы выпили за здоровье жениха и невесты. Радамес сел возле своей будущей супруги и произнес:

— Я узнал о несчастье твоего брата и считаю своим долгом сделать все, что можно, для его спасения. Пусть Нехо, который знает, где он скрывается, скажет свое мнение.

Я изложил, насколько мог короче, придуманный мною план. Радамес одобрительно кивнул головой.

— Да, это самое лучшее, что можно придумать, — заметил он. — Караваны отправляются каждый день по всем направлениям. Кому же придет в голову искать его между ними? За границей Египта он будет в безопасности.

Смарагда слушала нас озабоченная и нахмурившаяся.

— Слушай, Нехо, вот что еще нужно сделать. Я прикажу нагрузить десять верблюдов золотом, дорогой посудой и разными необходимыми вещами. Старый раб поведет их. Устрой так, чтоб эти верблюды присоединились к каравану, не возбудив подозрений. Я не могу перенести мысли, что мой бедный Мена будет жить в изгнании, лишенный всяких средств.

— Это легко устроить, — отвечал я, — после обеда я пришлю сюда верного человека, который проведет верблюдов на сборное место каравана.

Яркая краска покрыла щеки Радамеса, и брови его нахмурились.

Алчность и скупость возничего фараона ни для кого не были тайной, и я понял, что ему сильно не хотелось расставаться с частью приданого своей невесты.

— Позволь мне заметить, — начал он, тщетно стараясь сохранить нежный и почтительный тон, — что ты распоряжаешься вещами, о ценности которых не имеешь понятия. Знаешь ли ты, сколько стоят десять верблюдов, нагруженных сокровищами? Конечно, время от времени мы можем посылать помощь твоему брату, но не отдавать же ему целое состояние. Ты ничего не понимаешь в делах, Смарагда, и так как Мена избрал меня твоим супругом, то вместе с тем я становлюсь распорядителем твоего имущества и не могу позволить расточать его.

Смарагда встала, презрительно вздернув губки, и глаза ее злобно сверкнули.

— Я всегда умела повелевать и распоряжаться, и ты не смеешь лишить меня этого права. Тебе жаль уступить десять верблюдов с ценным грузом владельцу этих палат, которому ты обязан всем, что получишь? Даже и без этих верблюдов в доме Мены останется довольно сокровищ, чтобы поддержать его с надлежащим блеском.

Она отвернулась, собираясь уйти, но Радамес понял свою ошибку и удержал ее, говоря:

— Извини меня, дорогая, поступай как знаешь. Я люблю только тебя одну.

Косой взгляд и нервное дрожание губ выдавали его притворство, поэтому он, под предлогом необходимости ехать во дворец, стал прощаться:

— Знаете ли вы, что охота, назначенная на завтра, отложена из-за неприятного приключения с наследником? Сходя с лестницы, он оступился и подвернул себе ногу.

Как только он уехал, Смарагда бросилась в кресло с негодующим восклицанием:

— Ах, наглец, так скоро он уже обнаруживает себя… Что мне делать, как от него избавиться? Сети, наследник престола, всегда оказывает мне большое внимание. Поезжай к нему, Нехо, расскажи все и умоляй спасти меня.

Я обещал тотчас съездить во дворец, так как, независимо от ее просьбы, мне следовало явиться к Сети, чтоб засвидетельствовать свое сожаление по поводу вывиха его ноги.

Я направился к павильону, в котором жил наследник престола, и без затруднения был введен в покои, где он находился.

Сети лежал в обширной комнате на золотой кушетке, покрытой пурпурными подушками и львиными шкурами.

Это был молодой человек прекрасной наружности, стройный и величественный. Его величавая осанка, строгий, глубокомысленный взор и гордое обращение ни на минуту не позволяли забывать о высоком сане царственного юноши. Поврежденная нога его была забинтована, но, очевидно, не причиняла ему большой боли, так как он с заметным интересом смотрел на фокусы фигляра.

Не смея мешать царевичу, я примкнул к толпе офицеров и царедворцев, наполнявших залу, и, только когда он заметил мое присутствие, решился подойти к нему с почтительным поклоном. Сети заговорил со мною благосклонно, и я, заметив его хорошее настроение, сказал, что одна молодая девица поручила передать ему секретную просьбу. Он улыбнулся и, движением руки отдалив всех присутствующих, внимательно выслушал меня.

— Мне жаль, — сказал он в ответ, — что моя больная нога не позволяет мне лично переговорить с прекрасной Смарагдой. Но поручаю тебе передать ей мой совет покориться силе обстоятельств, потому что человек с таким характером, как у Радамеса, будет ее жестоко преследовать и не уступит никому. Если она непременно хочет выйти за Омифера, — что окончательно погасило бы старинную вражду их семей, — то она должна бежать и противопоставить отвергнутому жениху факт своего брака с другим. Но решение это опасно по многим причинам: государь очень любит Радамеса и может весьма неблагосклонно принять обиду, нанесенную его возничему без всякого видимого повода.

С этими словами Сети отпустил меня и повернул голову к арфисту, которого в эту минуту ввели в комнату.

Выходя, я заметил, что офицер по имени Сетнехт, двоюродный брат Радамеса, состоявший при особе наследника, подозрительно следит за мной. К счастью, он ничего не мог слышать из нашего разговора с царевичем.

Возвратившись домой, я узнал, что к нам приехал гость и что все сидят на плоской кровле. Пообедав и отдохнув немного, я присоединился к остальным. Родители и сестры сидели около гостя, который, энергично жестикулируя, рассказывал им что-то. Это был дородный, свежий и красивый малый по имени Хам, немного хвастун, немного враль, но веселый собеседник, ловкий говорун и владелец хорошего состояния. Я не очень симпатизировал ему, но мать моя очень любила этого краснобая и желала выдать за него Ильзирис.

Хам поздоровался со мною и, когда я пожелал узнать, какую это интересную историю он рассказывает, с таинственным видом сообщил мне, что напал на следы заговора, открытие которого сделает фараона и всех египтян обязанными ему навеки.

В своем воображении он видел уже себя, подобно Иосэфу, некогда спасшему страну от голода, восседающим на триумфальной колеснице, с почетным ожерельем на шее и царским перстнем на пальце, а бегущие впереди глашатаи провозглашают имя спасителя отечества. Не доверяя этому восторженному заявлению, я спросил, по какому же случаю удалось ему напасть на следы тайны, которую он намерен обнаружить.

— Я открыл ее в Рамзесе, куда ездил по делам, — начал Хам, принимая самодовольный вид. — Надо сказать тебе, что, пропадая со скуки в этом городишке, я позволил любить себя одной еврейке, воспылавшей ко мне безумною страстью. Так как она была прехорошенькая, то у меня не хватило духу оттолкнуть ее. Лия должна была скрывать свои чувства, потому что ее отец, владелец огромного состояния, имеет самые дикие понятия о женской добродетели. Благодаря его строгости мне удалось открыть заговор. Это случилось за несколько дней до моего отъезда. Лия ухитрилась переслать мне письмо, где назначила свидание в одном потаенном месте, вход в которое подробно описала. Когда наступила ночь, я пошел на свидание. Ты ведь знаешь, что в любовных делах я бываю смел до безрассудства. Тайный вход был устроен в старой высохшей цистерне: один камень поворачивался на незаметных железных скобках, и открывалось отверстие в подземные галереи и склепы. Там дожидалась меня Лия и сказала, что рискует жизнью, открывая мне существование этого тайника, в котором ее отец и ближайшие родственники прячут самое ценное имущество. Мы поднялись по каменной лестнице и уселись в просторном подземелье, заставленном большими сундуками и огромными кадками. В самый интересный момент нашего разговора послышались шаги, и мы увидели слабый свет. Лия, чуть живая от страха, увлекла меня в темный угол, где мы притаились за двумя большими кадками и потушили лампу. Вскоре свет и шаги приблизились, и по лестнице в подземелье спустились несколько человек. В щель между двумя кадками я увидел того, кто шел впереди с факелом, — это был Авраам, отец Лии. За ним следовал незнакомец высокого роста и внушительной наружности: бледное, строгое лицо, черные волосы, густые, как львиная грива, глаза своим блеском и выражением тоже напоминали царя зверей.

Я стал внимательно прислушиваться к рассказу Хама. Если описанный им человек был Мезу, который, до своего появления в Танисе, посеял смуту в Рамзесе, то дело усложнялось.

— Продолжай, я слушаю, — сказал я Хаму.

— Старый Авраам, — продолжал наш гость, — воткнул факел в светец на стене, и собрание, состоявшее человек из десяти, расселось, кто как мог. К сожалению, я не очень хорошо знаю еврейский язык, но все-таки понял, что личность, описанная мной, не кто иной, как еврейский мальчик Мезу, найденный на Ниле покойной царевной Термутис. То, что говорил сам Мезу, я также понял. Он долго рассуждал о судьбе евреев, о том, как мы, египтяне, жестоко их угнетаем, и, наконец, завел речь о каком-то боге Иегове, который явился ему в пустыне и повелел идти к Мернефте, — да хранят его боги, — чтоб чудесами покорить его волю и принудить отпустить евреев, после чего этих последних ожидает блистательная судьба. Они пойдут в какую-то неведомую землю и создадут государство, царем которого будет сам Мезу… Еврейское царство!.. Забавная идея. Они еще много болтали между собою. Речь шла о чудесах, ими хотят устрашить фараона, потом принесли корзину и поставили ее перед Мезу. Он вынул из нее длинную змею, держа ее за середину туловища, сделав воззвание к Иегове, устремил на гадину неподвижный пристальный взор, одновременно поглаживая ее свободной рукой слегка согнутыми пальцами, — змея выпрямилась и превратилась в настоящую палку, и Мезу громко постучал ею по той самой кадке, за которой прятался я. Потом он передал палку присутствующим, и они стали ее рассматривать, передавая из рук в руки. Когда ему возвратили ее, он опять стал гладить ее рукой и сказал: «Именем Иеговы, превратись снова в змею». Едва он успел произнести эти слова, как змея завертелась и свилась кольцом. Он делал еще и другие фокусы, но я их не видел, потому что его обступили кругом. Я понял, что Мезу — искусный волшебник, который хочет околдовать нашего фараона. Открытие это заставило меня поспешить с отъездом из Рамзеса, чтоб вовремя предупредить Мернефту о замыслах опасного человека. Лия меня не выдаст: она слишком любит меня и боится отца и Мезу.

Выслушав рассказ Хама, я убедился, что у Мезу был составлен хорошо обдуманный план, но, не желая объяснять, что я уже видел в Танисе таинственного защитника евреев, оставил общество рассуждать обо всем услышанном и удалился в свою комнату. Становилось уже поздно, и с минуты на минуту должен был явиться посланный Смарагды с верблюдами. Я переговорил с нашим управителем, и с его помощью все устроилось: десять верблюдов были присоединены к каравану.

С наступлением ночи я отправился к брошенным постройкам храма Хатор, где меня поджидал Мена. Известие, что сестра посылает ему богатые дары и его преданного невольника, видимо, возвратило моему другу спокойствие и бодрость. Он горячо обнял меня и поручил благодарить Смарагду за ее щедрость.

Через минуту верный нубиец с радостными глазами обнимал ноги Мены, мы в последний раз обменялись поцелуями; мой друг взобрался на верблюда, и караван двинулся в путь. Я долго смотрел за путешественниками, пока фигура последнего из вьючных животных не скрылась во мраке. Увы, в земной жизни мне уже не суждено было увидеть Мену.

На следующее утро я поехал к Смарагде передать ей известие об отъезде брата, а также ответ Сети. Радамес был уже там, это помешало мне поговорить с молодой девушкой. Но она догадалась удалить его на несколько минут, чем я и воспользовался, чтобы сообщить ей все нужное.

— Я понимаю, Сети прав, — сказала она, побледнев. — Но этот мерзавец шпионит за мною, я начинаю его ненавидеть.

Возвращение Радамеса положило конец нашей беседе, и я немедленно откланялся.

Два дня спустя у государя снова происходил публичный прием просителей. Я был дежурным и находился в нескольких шагах от трона, а немного дальше, между лицами царской свиты, стоял Хам, который, представившись старшему гофмейстеру двора, выпросил себе частную аудиенцию, чтобы открыть фараону важную тайну.

Прием приближался к концу, когда в залу вошла группа из нескольких человек. Я невольно вздрогнул: в одном из них я узнал Мезу. За ним следовали человек среднего роста с живой и хитрой физиономией и несколько стариков-евреев. Взволнованное и растерянное лицо Хама показывало, что он также узнал заговорщика. Приблизившись к трону, Мезу остановился, не делая установленного земного поклона.

Фараон смерил его удивленным взглядом и, недовольный этим невиданным нарушением этикета, резко спросил:

— Кто ты и что тебе от меня нужно?

Огненный взор Мезу впился в лицо Мернефты, но, смущенный важностью минуты и присутствием царя, он довольно долго хранил молчание. Наконец ответил медленно и как бы с некоторым затруднением в выборе слов:

— Бог богов, Иегова, которому поклоняется племя Израиля, посылает меня к тебе с повелением, чтобы ты освободил евреев из неволи и отпустил их в пустыню для принесения Ему жертвы, ибо Израиль есть избранный Его народ, любимый более всех прочих.

— Евреи заняты полезными работами, и я не намерен прерывать их, — спокойно отвечал Мернефта.

Глаза Мезу засверкали.

— Тысячи евреев изнемогают под тяжестью работ, которые египтяне взваливают на их плечи. Ты сознаешь себя великим и могучим, о царь, и презираешь братьев моих как нечистых. Однако ни сам ты, ни твой народ не гнушаетесь питаться их потом и кровью. Ты приносишь жертвы своим богам, веришь, что преступные души должны искупать свои грехи в теле какого-нибудь животного, а между тем дозволяешь притеснять беззащитных людей, таких же подданных твоих, как и египтяне. Подобно последним, они платят подати, трудятся для тебя, увеличивают твои богатства и роскошь. Взамен того они презрены, поруганы и подавлены непосильным трудом. Иегова, великий и единый Бог, долготерпение которого равняется мудрости и правосудию, истощил его и говорит так: «Я допустил царствовать не одну династию фараонов, не поражая их жезлом моего гнева, но отныне отниму у египтян народ, питающий их трудами рук своих, ибо они несправедливы, неблагодарны и жестоки». Иегова посылает меня сказать тебе, фараон Мернефта, чтобы ты отпустил сынов Израилевых в пустыню для принесения Ему всесожжений и жертв.

Мертвое молчание воцарилось в громадной зале.

При такой дерзкой речи, казалось, царь сначала онемел от изумления, потом яркая краска покрыла его лицо, и глаза его засверкали. Мы все схватились за рукоятки мечей, думая, что он немедленно повелит нам арестовать дерзкого и изрубить его на куски. Но ничего подобного не случилось: гнев фараона как бы погас в презрительной и насмешливой улыбке.

— Что это за бог, — сказал он, — осмеливающийся судить меня и моих предков? Он не может внушить мне ни страха, ни благоговения, если заявляет себя отцом и покровителем такого низкого, ленивого и грязного племени, как израильское, видимо созданное для рабства, ибо его отродья плодятся подобно нечистым насекомым, так что не знаешь, куда девать его. Все прекрасное и благородное встречается редко, в числе многих тысяч быков едва найдешь одного Аписа, масса же всегда заурядна. Перестань же надоедать мне повелениями своего бога.

— Не дерзай презирать Иегову, великий государь, — звонким голосом произнес спутник Мезу (впоследствии я узнал, что это был его брат Аарон). — Ты можешь убедиться в этом, не сходя со своего трона.

В ту же минуту Мезу бросил свою трость на ступени царского трона и поднял руки. Мернефта вздрогнул, все головы вытянулись вперед, и восклицание испуга вылетело из уст всего собрания. По ступеням трона, шипя и извиваясь, ползла змея. Мезу нагнулся, схватив ее за средину туловища, и провел по нему свободною рукою, точь-в-точь как говорил Хам. Змея опять сделалась тростью сероватого цвета, которой он громко стукнул о каменные плиты. Все были встревожены и бледны, один Мернефта быстро возвратил свое хладнокровие.

— Ты искусный волшебник, — сказал он, — но что касается могущества твоего бога, то я его не вижу.

— Смотри, — отвечал Мезу, — моя рука совершенно здорова. — И, спрятав руку за пазуху, через минуту вынул ее покрытой проказой.

Царь с отвращением отшатнулся. Тогда пророк снова спрятал руку за пазуху и вынул по-прежнему чистой и невредимой.

Мернефта покачал головою и, устремив на Мезу пытливый взор, сказал:

— Ты говоришь, что тебя послал великий бог евреев и вы с ним хотите вывести их из Египта? Но спрашивал ли ты у сынов Израилевых, которые живут здесь целые века, не нуждаясь ни в чем, желают ли они сами следовать за тобою?

— Да, мы желаем, — в один голос отвечали старики, сопровождавшие Мезу и его брата.

— Хорошо. Стало быть, ты переговорил с ними, узнал их желания и объяснил им выгоды этой перемены? Я не могу поверить, чтобы соплеменники твои согласились на такой рискованный шаг, не зная наперед, что они могут через это выиграть.

При этом предательском вопросе Мезу быстро повернулся к своим спутникам, чтоб подать им знак молчания, но было уже поздно. Роковое «да» успело сорваться с их языка. Мы пришли в восторг от находчивости государя, и все головы жадно вытянулись вперед, когда он произнес с презрительной улыбкой:

— Посланник великого Иеговы, скажи своему богу, что если его могущество ограничивается подсылкой нескольких заговорщиков, искусно сеющих смуту в толпе лентяев, недостаточно занятых работой, то его избранный народ никогда не выйдет из Египта. Я распоряжусь, чтоб праздные слушатели злоумышленных и мятежных речей были заняты другим делом. Иди теперь и передай своему богу этот ответ фараона Мернефты.

Он величаво поднялся с места, давая тем знать, что прием окончен, и, медленно спустившись со ступеней трона, прошел мимо евреев, не удостоив их взгляда. Мезу сложил на груди руки и проводил царя загадочным и насмешливым взором.

— Я приду снова, — произнес он глухим голосом, но настолько явственно, что все присутствующие могли его слышать, и, отвернувшись, направился к выходу, сопровождаемый еврейскими старейшинами.

Возвратившись во внутренние покои, фараон отпустил свою свиту, за исключением некоторых вельмож, коронных советников и дежурных офицеров, снял царские регалии и стал ходить взад и вперед по комнате, погруженный в думы. Наконец он бросился на диван и, взяв со стола записную книжку, сказал:

— Пошлите за наследником, и пусть он явится ко мне.

Он написал несколько слов на табличках и, протягивая их одному из советников, прибавил:

— Аамес, заговор, объявленный нам сегодня этим дерзновенным, требует принятия мер. Позаботься же, чтоб мои распоряжения были исполнены немедленно и чтобы все начальники и надзиратели евреев, а равно правители городов, где они живут, собрались на совещание, в котором я сам буду председателем.

Аамес тотчас вышел, а государь облокотился на подушки дивана и снова задумался; лицо его было мрачно, брови нахмурены. Приход наследника заставил его поднять голову. Очевидно, царевич знал уже обо всем случившемся: его надменное лицо было бледно, губы сжаты. Он быстро подошел к царю, поцеловал ему руку и произнес голосом, дрожавшим от сдержанного гнева:

— Ты не отпустишь евреев, государь, не правда ли? Это было бы разорением для страны.

— Успокойся, они не уйдут… Но каким способом можем мы воспрепятствовать им болтать вздор, составлять заговоры и стремиться к свободе? Число их весьма значительно, и возмущение всегда опасно.

Лицо наследника выразило холодную жестокость.

— Розги и двойной труд лишат их времени и отобьют охоту мечтать о путешествии, — сказал он. — Разбитые усталостью, они рады будут возможности заснуть в часы отдыха.

Мернефта с улыбкой встал с места и потрепал царевича по плечу.

— Сейчас видно, что ты мой сын, Сети: одно и то же божество вдохновляет нас… Я уже послал приказ собрать правителей и надзирателей над евреями, и мы постановим работы, которые отобьют у этих бездельников всякую охоту к заговорам. Таким образом, Мезу и великий Иегова останутся не у дел.

— Почему ты не приказал арестовать этого опасного интригана? — спросил Сети.

— Потому что не следует придавать ему обаяние, которое получают жертвы преследования. Его бессилие возбудит к нему презрение, а результат всех его великих проектов сделает его ненавистным в глазах евреев. Но довольно на сегодня толковать об этом. Я хочу развлечься охотой. Пусть собираются, и, если твоя нога позволяет, ты будешь сопровождать меня, Сети.

Мернефта, подвижный ум которого не любил долго останавливаться на одном предмете, весело заговорил об охоте, о достоинствах своих собак. Наследник отказался, а после отъезда царя я попросил у своего начальника отпуск до завтрашнего дня и получил его.

Вернувшись домой, я нашел всех своих в сборе. Хам также находился тут и не умолкал о событиях этого утра. Когда я вошел, он разглагольствовал о дерзости нечистого еврея, о неслыханном нахальстве его речи, об истинно царственном достоинстве Мернефты и о чувствах, которые Хам и все прочие испытали во время этой аудиенции. Мать и сестра засыпали меня вопросами, едва дав мне время выпить чашу вина.

— Назначен великий совет, — сказал я. — Аамес поехал к правителю города с повелением собрать всех начальников и надзирателей над евреями. Будут обсуждать, какие назначить им новые работы. Мернефта и Сети согласны в том, что необходимо подавить заговор, не давая евреям досуга слушать подстрекательства к возмущению.

— И они вполне правы, — заметил мой отец, — эти грязные ватаги слишком мало работают. Но не слыхал ли ты, совет будет тайный?

— Не знаю. Кроме должностных лиц, о которых я упоминал, приглашены еще главнейшие жрецы, потому что Мезу искусный волшебник, а с подобными людьми опасно иметь дело без помощи мудрецов.

Мы долго толковали об этих поразительных новостях дня. Все были взволнованы, предчувствуя что-то недоброе. Мать моя говорила о страшных предсказаниях, о которых узнала от благородной Гернеки, и оказалось, что Хам слышал то же самое в Фивах от своего двоюродного брата, жреца храма Амона.

На третий день после этого бурного дня фараон пожелал отправиться в храм бога Ра, своего предка, так как в тот же вечер должно было состояться заседание великого совета. В ту минуту, когда царь сходил с колесницы, чтобы сесть в шлюпку, группа людей выступила ему навстречу. Мы узнали Мезу с его спутниками и взялись за мечи, но Мернефта сделал нам знак успокоиться и надменно спросил:

— Что ты еще хочешь от меня, Мезу? Ты уже выслушал мой ответ.

После минутного молчания Мезу сказал:

— Я хочу того же, что и прежде. Повторяю тебе, фараон, отпусти народ Израильский. Великий Бог требует этого, его могущество безгранично, и он тебе это докажет. Сегодня я еще прошу и убеждаю, но страшись, когда начну угрожать, и трепещи пред карой, которая постигнет тебя за упорство.

В продолжение этой речи жгучие глаза его были прикованы к лицу фараона. Мернефта, видимо, испытывал тягостное чувство: взор его отуманился, и он несколько раз проводил рукою по лбу.

— Смотри, — продолжал Мезу, взяв у проходившей девочки кувшин с водой, который она несла на голове, — воля Бога моего может превратить в кровь эту чистую, прозрачную воду…

Он вылил воду из кувшина, и все мы с трепетом увидели, что по земле разлилась большая лужа крови, а на краях сосуда еще дрожали красные капли, сиявшие на солнце как рубины.

— Предупреждаю тебя, что если ты будешь продолжать удерживать избранный народ Иеговы, то он превратит в кровь воды Нила. Все рыбы в реке издохнут, и воздух наполнится смрадом.

Царь смотрел на кровавую лужу, бледный и неподвижный, точно его обворожил огненный взор чародея. Но вдруг он быстро тряхнул головой, как бы сбрасывая с нее невидимую тяжесть, лицо его вспыхнуло, глаза сверкнули, и, отвернувшись от Мезу, он прыгнул в шлюпку и сказал ему через плечо:

— Ты ошибся, думая запугать меня своими чарами. Ты искусный волшебник, но именно из-за этого я не отпущу с тобой евреев.

Мезу топнул ногой и некоторое время провожал мрачным взглядом царскую шлюпку, затем повернулся и исчез в толпе.

Фараон казался озабоченным и долго пробыл в святилище, наедине с верховным жрецом храма. Но когда наконец он вышел оттуда, лицо его было величаво, взор прояснился. Благосклонно шутя с окружающими насчет Мезу и тухлой рыбы, которой он собирается угощать египтян, государь возвратился во дворец.

С наступлением вечера в зале совета, блистательно освещенной, собрались надзиратели евреев, правители городов и почетнейшие жрецы, в их числе находился и знаменитый мудрец Аменофис из дома Сети, лично известный государю и очень им уважаемый. Я с некоторыми другими офицерами гвардии стоял на страже у дверей.

Когда все члены совета заняли свои места, вошел фараон в сопровождении наследника и сел на трон; на другом кресле, пониже, поместился Сети. Надзиратели, подозванные к трону, пали ниц. Царь приказал им встать и спросил, появлялся ли уже заговорщик между рабочими, вверенными их управлению. Надзиратели отвечали, что открыто он не появлялся, но они заметили, что по ночам рабочие собираются на сходки, а лазутчики, посвященные в планы Мезу, вращаются между ними, потому что все израильтяне находятся в напряженном ожидании чего-то, а их леность, небрежение к работе и грубое нахальство увеличиваются день ото дня.

— Какими работами преимущественно заняты они в настоящее время? — спросил фараон.

— Возведением различных зданий в Рамзесе, починкой каналов и выделкой кирпича для всех этих построек, — отвечали правители городов.

— Хорошо, — сказал Мернефта. — Слушайте же мое повеление и передайте его всем вашим подчиненным. Работы евреев должны быть увеличены в такой мере, чтоб усталость лишала всякой охоты и досуга заниматься заговорами. Но как можно увеличить количество их ежедневного труда?

— Мы думаем, великий государь, — отвечал один из архитекторов, — что если их заставить самих собирать солому, которую теперь они получают готовую, и в то же время потребовать, чтоб они поставляли ежедневно прежнее количество выделанных кирпичей, то это увеличит их труд до истощения сил.

Царь одобрил это мнение, и, когда в заседании условились относительно частностей предложенной меры, он поднялся с места и сказал в заключение:

— Чтоб с завтрашнего дня новый указ о работах евреев был приведен в исполнение.

Прошло около двух недель без особых событий. Мезу и его брата нигде не было видно, евреи работали вдвое больше против прежнего и, казалось, сильно приуныли. Все успокоились, а я был занят только своими семейными делами. В доме у нас готовились к свадьбе, так как желание моей матери исполнилось и Хам стал женихом Ильзирис.

В одно утро, когда я был свободен от службы, отец послал меня осмотреть отдаленный виноградник, надсмотрщик которого заболел. В некотором расстоянии от города я заметил значительное сборище народа. Там раздавались крики и угрозы. Я повернул лошадь в ту сторону, и в толпе людей разного возраста, изнуренных и почти нагих, узнал евреев, несущих солому в один из кирпичных заводов, где они работали. Надзиратели-египтяне, стоя в стороне, равнодушно наблюдали за происходившим смятением. Крайне удивленный, я приподнялся на седле и увидел в центре скопища Мезу и его брата Аарона. Яростная толпа осыпала их бранью и упреками.

— Коварный обманщик, — кричал один голос, покрывая все прочие, — ты ничего не можешь сделать… Вместо того чтоб освободить нас, ты только навлек на нас гнев великого фараона. Ступай во все места, где строят, где выделывают кирпичи, и посмотри, что ты наделал. Везде братья наши погибают от изнурения, замученные непосильной работой.

— Убьем его! — завопила сотня диких, нестройных голосов.

Я подумал, что если евреи сами убьют своего пророка, то окажут тем великую услугу фараону, но не хотел вмешиваться в это дело, боясь столкновения со страшным чародеем, и только с любопытством наблюдал за его действиями. Мезу, казалось, был невозмутим и спокоен.

Скрестив руки и нахмурив брови, он глядел глубоким загадочным взором на толпу, которая бесновалась вокруг него, и ни один мускул не шевелился на суровом лице посланника Иеговы. За спиною его Аарон, красный, взволнованный, сильно размахивал руками, очевидно пытаясь уговорить ближайшие ряды народа. Вдруг Мезу возвысил голос.

— Малодушные слепцы, — медленно произнес он, — вооружитесь терпением и уповайте на Иегову, который обещал освободить вас. Фараон пожалеет о своем упорстве и жестокости. Прежде чем солнце в третий раз появится на востоке, вы будете избавлены от работ и получите позволение выйти из Египта.

Шум и крики смолкли, камни попадали из рук, — и толпа расступилась, удивленно переглядываясь. Товарищ Мезу, видимо очень неспокойный, дернул его за плащ, приглашая поскорее удалиться, но Мезу резким движением освободился и, медленно протискиваясь сквозь густые ряды евреев, пошел на дорогу.

Проходя мимо меня, он сказал:

— Юный воин, передай своему государю, что удвоенный труд, которым он отяготил избранный народ Иеговы, скоро заставит фараона позвать меня к себе, чтобы просить о прекращении бедствия, поразившего Египет.

Я возвратился домой поздним вечером, когда все наши уже легли спать, и, усталый, поспешил также лечь в постель.

Утром меня разбудили толчки и громкий голос. Я открыл заспанные глаза и увидел бледного и встревоженного отца, который стоял у моей постели, говоря:

— Вставай, Нехо. Весь Египет потерял голову, Тифон напал на нас.

— Что случилось? — спросил я, вскакивая с постели.

Отец потащил меня в башенку, с высоты которой была видна вся улица и примыкавший к ней перекресток. Люди как помешанные бегали во все стороны, с отчаянным криком раздирая свои одежды. Водоносы разбивали кувшины и, падая на землю, валялись в пыли.

— Видишь, — сказал отец, — что делается в городе. На заре, когда водоносы пришли на берег Нила, оказалось, что вся вода в священной реке превратилась в кровь… Но — странное дело! — маленький фонтан у нас в саду остался чистым.

— Это колдовство проклятого Мезу, — воскликнул я. — Мне надо поскорее ехать во дворец…

Я приказал запрягать лошадей и, одевшись, сбежал вниз. Проходя залу, я увидел мать и сестру, которые в слезах шли мне навстречу.

— Нил превратился в кровь, — воскликнула Ильзирис.

— Знаю, знаю… Но, ради Озириса, успокойтесь, — отвечал я, целуя их. — И так как у нас в саду есть чистая вода, то прикажите наполнить ею все амфоры, кувшины и вазы, какие только найдутся, на случай, если окаянный волшебник околдует и фонтаны. Я сейчас еду во дворец. Фараон, без сомнения, найдет средство избавить нас от этого бедствия, и как только я узнаю что-нибудь новое, тотчас вас уведомлю.

Я погнал лошадей во всю прыть, и колесница моя вихрем помчалась по улицам Таниса. У дворца была такая толпа, что я мог проехать только с величайшим трудом. Солдаты пропускали лишь колесницы и паланкины сановников, поспешно собиравшихся во дворец.

В числе их я увидал верховного жреца храма Амона, сопровождаемого мудрым Аменофисом, и вошел вслед за ними.

Внутри дворца встревоженные придворные направлялись в приемную залу, где, по приказанию фараона, должны были собраться все приглашенные. Когда звук труб и возгласы глашатаев возвестили приближение фараона, воцарилось глубокое молчание. Мернефта вошел вместе с наследником, бледный и озабоченный. За ними шли правитель города, жрецы и коронные советники. Поставив ногу на первую ступень трона, царь приостановился: крики народа, которые доносились до залы, поразили его слух.

— Это кричит испуганный народ, я должен говорить с ним, — сказал он и пошел на плоскую кровлю над оградою дворца.

Как только толпа увидела государя, раздались радостные восклицания, и тысячи рук протянулись к тому, от которого каждый ожидал защиты и спасения.

Мернефта поднял скипетр, давая знать, что хочет говорить. Как по волшебству, шум и крики утихли, и воцарилась полная тишина.

— Успокойтесь, мои верные египтяне, — произнес сильный и звучный голос фараона, — и не поддавайтесь страху, которым еврейский чародей хочет вас заставить отпустить работников. Согласны вы на их освобождение?

— Нет, никогда! — загремела толпа.

— Если так, то успокойтесь и ждите решения созванного мною совета. Я призвал к себе мудрецов Египта. Надо надеяться, что они уничтожат чары нечестивого семита. Ступайте же спокойно по домам и тщательно сторожите фонтаны и колодцы, вода которых осталась чиста.

Одобрительные крики и хвала царю пронеслись в толпе, и, пока Мернефта вернулся в приемную залу, народное сборище быстро рассеялось. Усевшись на трон, государь сказал:

— Волшебник хочет запугать нас отвратительной порчей, которую он навел на священную реку и многие фонтаны и колодцы. Члены совета, что вы можете сказать относительно этого?

— Все вытерпеть, но не уступать его требованиям освободить евреев, — с твердостью произнес царевич Сети.

— Да-да, все вытерпеть и не уступать ни в коем случае, но посоветоваться с учеными, — шумно возгласило собрание.

— Позвать сюда мудрецов и магов, — громко сказал царь.

Группа людей отделилась от собрания и, подойдя к трону, пала ниц. Большинство из них были в длинной белоснежной одежде жрецов. Остальные почти совершенно наги, только полотняный передник покрывал их бронзовые чресла, руки их были украшены золотыми браслетами, а в уши продеты массивные кольца из того же металла. То были чародеи.

Фараон велел им встать и спросил:

— Можете ли вы совершить предо мною все чудеса, сделанные евреем? Вы, жрецы, учились в одной с ним школе. Неужели он знает больше вас?

Снова преклонившись пред царем, мудрецы и чародеи совершили чудеса превращения змеи в трость и прокаженной руки, а затем обратили в кровь воду, поданную им в серебряной лохани. Мернефта с довольным видом кивнул головой.

— Я рад, — сказал он, — что мои египтяне не уступают в знаниях человеку нечистого племени. Однако вы заслужите похвалу только в том случае, если избавите страну от постигшего ее бедствия.

— Великий государь! — отвечал один из мудрецов от имени всех товарищей. — Мы можем сделать это не иначе, как увидев прежде способ, который использовал Мезу, превращая воду в кровь. Только тогда мы будем в состоянии противопоставить ему свою силу.

— Отыскать немедленно еврея! — крикнул фараон, и я невольно вздрогнул, вспомнив предсказание волшебника, что царь сам призовет его к себе.

Скорее, чем можно было ожидать, прибежал один из офицеров с докладом, что посланный встретил Мезу на улице и ведет теперь во дворец.

Вскоре Мезу, за которым следовал неразлучный с ним брат, с холодным и высокомерным видом остановился пред троном. Но, при всем самообладании пророка, молния торжества блеснула в его глазах, когда взоры его и царя встретились, подобно скрестившимся мечам двух смертельных врагов.

— Посланник великого Иеговы, — начал фараон с легкой иронией, — с помощью наших богов эти мудрецы совершают все те чудеса, которые ты творишь, но, кроме того, они уверяют, будто производят настоящую кровь, а ты мнимую. Итак, докажи, кто из вас прав, и, если победа будет на твоей стороне, я отпущу израильтян.

Аарон, по-видимому, хотел отговорить Мезу от этого испытания и шептал ему что-то на ухо. Но волшебник, уверенный в победе, потребовал лохань с водою и, подняв руки, стал делать над ней различные жесты. Наши мудрецы совершали то же самое над другой лоханью, и вскоре обе оказались наполненными жидкостью, до того похожей на натуральную кровь, что царь не знал, кому отдать предпочтение. Между тем верховный жрец Амона проскользнул за спинку царского трона и наклонился к фараону. С минуту они тихо разговаривали между собою, потом Мернефта обратился к Мезу.

— Я вижу, что ты искусный маг, — сказал он. — Итак, если через три дня мои мудрецы не успеют возвратить воде Нила ее чистоту и ты сам разрушишь свои чары, приходи ко мне, и я отпущу тогда евреев.

Мезу и Аарон удалились, а царь пошел во внутренние покои в сопровождении коронных советников и ученых жрецов.

— Теперь объясните мне, как вы будете действовать? — спросил он последних.

— Великий государь, — отвечал верховный жрец, — мы теперь знаем, в чем дело. Нам придется потерпеть еще три дня, за это время, как он и предсказывал, начнет издыхать рыба. Так как ты обещал освободить евреев, если Мезу сам разрушит свои чары, то он снимет свою волю, и воды Нила будут чисты по-прежнему. Тогда нам будет легче действовать на них собственною силою, и мы не только уничтожим чародейство, но и не допустим вторичного совершения его.

Весьма обрадованный, я поспешил домой успокоить своих, которые ждали меня с нетерпением и также предпочитали всевозможные бедствия освобождению евреев.

Прошли три тягостных дня. Действие чар продолжалось, мертвые рыбы, выброшенные на берег, распространяли зловоние.

Наконец наступило утро четвертого дня, и когда на заре я ехал во дворец, то воды священной реки все еще были темно-красного цвета.

Фараон нетерпеливо прохаживался по внешней галерее, примыкавшей к той плоской кровле, с которой он говорил с народом, когда Мезу и брат его явились пред ним, требуя исполнения данного обещания.

— Хорошо, — мрачно ответил Мернефта, — избавь нас от кровавой воды и тогда уводи свой народ.

— Нынче вечером, — сказал Мезу, и молния сверкнула из его глаз, — вы избавитесь от этой язвы…

Страшный шум, поднявшийся на улице, прервал его речь. Царь быстро взошел на плоскую кровлю, куда за ним последовали оба еврея и его свита. Со всех сторон на улицу сбегался народ с криками радости. Люди бросались друг другу в объятия, воздевали руки к небу, благословляли царя, а с берегов Нила, который сверкал на солнце снова чистый как кристалл, приближалась ко дворцу громадная толпа, с триумфом неся на плечах мудрецов и чародеев.

Как я потом узнал, в то время, когда Мезу был у царя, они собрались на берегу реки, прочли заклинания и обратились к богам с горячею молитвою. Тогда на виду всего народа красный цвет воды начал бледнеть, и вскоре река стала чиста по-прежнему.

Я взглянул на пророка. Бледный, с поджатыми губами, стоял он у балюстрады, и глаза его метали пламя, словно хотели обратить в пепел радостную толпу, волновавшуюся под его ногами.

— Ну, великий посланник бога богов, — сказал царь, обернувшись к нему, — ты видишь сам, что наши мудрецы избавили нас от твоего колдовства. Ступай же и скажи своему Иегове, чтоб он придумал что-нибудь получше, если хочет освободить своих «избранников».

Бледное лицо Мезу вспыхнуло, но он не ответил ни слова, отвернулся и быстро ушел вместе с братом, дрожащим от гнева.

Фараон иронически захохотал им вслед, и царский смех, которому усердно стали вторить все окружающие, звучным эхом отозвался в залах, галереях и переходах, словно тысячи насмешливых голосов издевались над посрамлением уходящих евреев.

— Теперь, — сказал Мернефта, — отправимся все в храм возблагодарить богов и принести жертвы, достойные той великой милости, которую оказали нам бессмертные.

Наступившее затем время было очень веселое. Все славно избавились от смертельной опасности и старались вознаградить себя за прошлое. Мезу больше не показывался, а царь был в лучшем настроении.

Однажды после ужина, когда фараон пил вино в кругу принцев крови и приближенных чинов свиты, я увидел, что Радамес подошел к нему и преклонил колено.

— Что ты желаешь, мой верный возничий? Если ты нуждаешься в какой-нибудь милости, говори смело — я расположен оказать ее.

При этих ободряющих словах Радамес покраснел от радости.

— О, величайший из царей. Ты, который, подобно Ра, своему божественному предку, все оживляешь и укрощаешь своим присутствием, удостой меня бесконечной чести и счастья видеть тебя на моем бракосочетании со Смарагдой, сестрой Мены. Я желал бы его отпраздновать в скором времени и всеподданнейше прошу тебя назначить день свадьбы.

Фараон весело осушил чашу вина и, протянув Радамесу руку для поцелуя, благосклонно ответил:

— Твоя просьба будет исполнена, Радамес. На четвертый день, считая с нынешнего, мы отпразднуем твою свадьбу.

Поблагодарив царя и получив также обещание наследника быть на его свадьбе, Радамес ушел, весь сияющий. Я не мог понять, каким образом заставил он молодую девушку так ускорить их союз. Очень заинтересованный, я решил на другой же день съездить к Смарагде, с которой давно не виделся.

На следующее утро, взяв с собой великолепный букет и шкатулку с благовониями для подарка невесте, я поехал в палаты Мены. Проходя первый двор, я увидал Радамеса, окруженного управляющими и дворецкими, он отдавал им приказания, раздуваясь от гордости и чванства. Он не удостоил меня взгляда, и старый слуга повел меня к своей госпоже.

Во всем доме шли приготовления к свадебному торжеству. Слуги заполняли громадные вазы цветами, расстилали ковры, обвивали колонны гирляндами зелени. Взойдя на террасу, я увидел, что героиня предстоящего праздника была грустна.

С распущенными косами и нахмурившаяся, Смарагда лежала на кушетке и, видимо, была поглощена печальными мыслями. Услышав доклад обо мне, она встала, поздоровалась и предложила присесть, я же преподнес свои цветы и поздравил ее.

— С чем поздравляешь меня? — ответила она с горечью. — Ты не знаешь, что моя попытка бежать не удалась. Я должна была тайно уехать в Фивы, где ожидала встретить Омифера. Сетнехт, который всегда выказывал мне большую дружбу, взялся предупредить его о моем приезде. Но когда я прибыла в назначенное место, то нашла там не Омифера, а Радамеса, неизвестно откуда взявшегося. Несмотря на мое сопротивление, он повез меня обратно в Танис и с тех самых пор постоянно шпионит за мною, играя здесь роль хозяина. Но я уверена, что он дорожит только моим богатством, а вовсе не мною… О, как я несчастна.

Я слушал ее в изумлении.

— Успокойся, Смарагда, — сказал я в ответ, — и не оскорбляйся тем, что он распоряжается в твоем доме, так как послезавтра он будет твоим мужем. Вчера вечером он приглашал Мернефту, который обещал удостоить его свадьбу своим присутствием.

Смарагда вскочила со сверкающими глазами.

— Ах, негодяй! Он осмелился это сделать?

— Да… И следовательно, брак ваш — дело решенное, так как фараон поздравил жениха. Будь же благоразумна, Смарагда, смирись с тем, что ты не можешь изменить.

В эту минуту на террасе появился Радамес со сладенькой улыбкой на губах.

— Что вы тут делаете? — спросил он. — Смарагда, ты вся дрожишь, и щеки у тебя пылают… Что с тобой случилось, милая?

— То, что я ненавижу тебя! — воскликнула молодая девушка вне себя от ярости и забыв о моем присутствии. — Ты помешал мне бежать и теперь, не спрося моего согласия, назначил день свадьбы и пригласил царя. Но я не хочу выходить за тебя, слышишь? Не хочу, потому что люблю Омифера.

Радамес побледнел.

— Женщины жить не могут без капризов и историй, — заметил он. — Мена отдал мне твою руку, и я не уступлю ее никому. Ты меня любила, потому что когда я в первый раз заговорил о своих чувствах, ты приняла их благосклонно, а теперь, — да помилуют тебя боги, — ведешь себя как безумная.

— Я думала, что люблю тебя, — отвечала Смарагда, — пока не узнала, что ты за человек. Ты не был так настойчив, когда мне принадлежала только часть нашего состояния, и, если б Мена был еще здесь хозяином, ты охотно уступил бы меня другому. С того дня, как ты торговался со мной о десяти верблюдах, которых я нашла нужным послать брату, ты мне опротивел и стал в моих глазах недостойным любви.

Тут выражение лица ее внезапно изменилось, и, сложив руки с умоляющим видом, она подступила к Радамесу, тот, кусая губы, молча ее слушал.

— Выслушай меня, Радамес. Я отдам тебе все: эти палаты, все свои земли, стада, золото и виноградники, которые ты просил у меня в приданое твоим сестрам, только откажись от меня. Возврати мне письмо Мены и возьми взамен все мое состояние… Я выйду отсюда пешком, с одной служанкой, чтобы идти к Омиферу. Он любит меня и потому возьмет в жены без ничего.

Она в эту минуту была очаровательна: ее черные распустившиеся косы чудно выделяли нежную белизну ее лица, а влажные от слез глаза сверкали как алмазы. Я посмотрел на Радамеса.

Предложение было блестящее и могло соблазнить его, но при взгляде на лицо возничего фараона я невольно подумал: «Бедная Смарагда, ты слишком хороша, чтоб этот человек решился от тебя отказаться». Так же явственно, как если б он произнес эти слова, я прочел в его взоре: «Я буду обладать тобою, обаятельная красавица, вместе со всем, что ты мне предлагаешь».

Обняв тонкий стан, он усадил ее на кушетку и покрыл поцелуями щеки, орошенные слезами.

— Смарагда, дорогая моя, успокойся и приди в себя. Ты ошибаешься в моих чувствах: они слишком пылки и глубоки, чтоб я мог решиться уступить тебя другому. Любовь к Омиферу — это каприз, он пройдет, и сердце твое возвратится ко мне, потому что я первый возбудил в нем любовь… Я уверен, что это так и будет, и на этой уверенности строю свое счастье.

Он опустился на колени и, склонив к ней лицо, продолжал с улыбкой:

— Погляди на меня. Разве я так дурен (черты его были красивы) или уж очень изменился с тех пор, как эти розовые губки поощряли меня своей нежной улыбкой? Не плачь, милая, прости меня, если я имел несчастье тебя чем-нибудь рассердить. Я всегда буду первым твоим рабом.

Он поцеловал ее еще раз и, так как Смарагда ничего не отвечала, встал и вместе со мной оставил террасу. В галерее он остановился и сказал мне с кисло-сладкой миной:

— Я сожалею, Нехо, что ты был свидетелем этой сцены и тех глупостей, которые я наговорил. Но чего не скажешь, чтоб угомонить капризы хорошенькой девушки.

Я сухо поклонился и вышел, думая: «Бедная Смарагда, печальная же участь ожидает тебя».

В день свадьбы все высшее общество Таниса съехалось в палаты Мены. Я был дежурным во дворце, а потому не мог присутствовать на брачной церемонии и приехал на свадьбу прямо к обеду, в свите царя.

Новобрачная в своем великолепном наряде, покрытом драгоценностями, была чудно хороша, но так бледна и задумчива, что все заметили ее мрачное настроение.

Поздравив молодых супругов и подарив новобрачной шкатулку, наполненную жемчугом, фараон сел за уставленный стол, приготовленный для него. Сначала присутствие царя несколько стесняло гостей, но превосходное старое вино, которым проворные слуги тотчас наполняли кубки, как только они осушались, вскоре развязало языки, и веселье сделалось общим.

Во все времена свадебные пиршества были одинаковы: люди всегда любили хорошо поесть. Но на этот раз злосчастная судьба не дала нам насладиться вкусными кушаньями.

В ту самую минуту, когда веселость гостей достигла высшей степени, на дворе внезапно поднялся шум и крик. Мернефта поставил на стол чашу, которую подносил к губам, и с удивлением устремил глаза на дверь, откуда вбежало в залу несколько бледных и перепуганных рабов, громко кричавших:

— Крысы, крысы! Они пожирают всё!..

В зале поднялась суматоха. Гости вскакивали со своих мест, женщины пронзительно кричали, но царь повелительным жестом остановил всех.

— Узнать, что случилось, — приказал он.

Я и еще несколько человек бросились по парадной лестнице к тому месту, откуда доносился необычайный шум, возраставший с каждым мгновением, и вскоре зрелище поистине невиданное представилось нашим глазам.

На обширном дворе и в саду были поставлены громадные столы, за которыми угощали пирогами и жареным мясом бедняков из простонародья, но в настоящую минуту это место походило на поле битвы. Большая часть столов и пивных бочек были опрокинуты, мужчины, женщины, дети и рабы как сумасшедшие бегали, толкая и сбивая друг друга с ног, с криками ужаса отбивались от легионов мышей и крыс, которые осаждали столы, кидались на блюда с кушаньями, карабкались по людям, обезумевшим от страха.

Мы поспешно бросились назад и заперли двери палат, чтобы преградить нашествию путь, но по всем лестницам стремились вверх бесчисленные ряды отвратительных тварей.

В зале также происходила невообразимая сумятица. Многие женщины попадали в обморок, другие, вскарабкавшись на столы, громко вопили, требуя, чтоб их скорее везли домой, между тем как мужчины и слуги колотили мечами, палками и даже стульями мерзких животных, набегающих, казалось, из всех углов дома. Они как бешеные бросались на все, цеплялись за одежды и пожирали кушанья, разбросанные по столам и по полу. Телохранители собрались вокруг фараона и наследника, которые, стоя с обнаженными мечами в руках, смотрели на это невероятное зрелище.

— Это новое колдовство Мезу, — мрачно сказал Мернефта. — Я возвращаюсь во дворец. Послать мудрецам повеление немедленно туда собраться…

Мы тотчас составили из щитов носилки для государя и, подняв на плечи, осторожно понесли через залу пиршества, залитую вином из опрокинутых амфор, и по лестницам, покрытым кровью и трупами крыс, мышей и лягушек. Спустившись вниз, фараон сел в свой паланкин, но как только народ увидел царя, поднялись неистовые крики, и все руки протянулись к нему. В то же мгновение огромная крыса, вскарабкавшись по одежде одного из носильщиков, вскочила в царский паланкин. Мернефта поймал ее за хвост, задушил и, встав на ноги, чтоб все могли его видеть, поднял животное вверх и произнес громким голосом:

— Смотрите, египтяне! Как я держу эту крысу, так все мы держим в руках презренных евреев, которые хотят устрашить нас нечистыми чарами своего предводителя. Успокойтесь, ступайте по домам и защищайте свои жилища. Мудрецы сейчас соберутся ко мне и избавят вас от нашествия мерзких хищников, как избавили от кровавой воды.

При виде спокойствия и мужества, с каким государь умертвил крысу, не выказав ни малейшего страха или отвращения, дикий восторг овладел египтянами. Я возвратился в палаты Мены, отыскал отца и помог ему перенести в паланкин мать и сестру.

С большим трудом добрались мы до своего жилища, потому что улицы были запружены народом, и во всех домах происходила отчаянная борьба. Во дворе нашего дома главный управляющий в слезах бросился к ногам отца. Он совершенно потерял голову: двор, сени, крыльцо, лестницы — все было усеяно трупами крыс, жаб и лягушек. Отец приказал у каждой двери развести большой костер, но — удивительное дело — животные, точно ослепленные, лезли в пламя, одни гибли в нем, другие выскакивали из огня и, полуобгоревшие, издыхали в нескольких шагах от него. Невольники, прибежавшие к нам с бледными как смерть лицами, доложили, что житницы и погреба были также атакованы. Отец схватил себя за голову.

— Это разорение! — воскликнул он. — Они уничтожат все запасы… Поезжай скорее во дворец, Нехо. Может быть, мудрецы найдут средство от этого убийственного нашествия, а я всеми мерами буду защищаться здесь.

Я побежал в конюшню, чтобы взять оседланную лошадь, но там встретил новую картину бедствия. Черные легионы противных тварей осаждали лошадей, коров, овец. Люди отрывали их от бедных животных, но они, казалось, множились под руками, и скот, беснуясь от укусов, метался в страшном беспорядке. Ржание лошадей, блеяние овец, рев ослов и мулов — все эти резкие и нестройные звуки сливались в один нестерпимый, оглушающий шум.

С пылающей головой я вскочил в седло и во всю прыть поскакал в царский дворец, где происходила такая же суматоха. Обычный строгий этикет был забыт, и я без всяких затруднений прошел в залу, принадлежавшую к внутренним покоям. Там фараон и наследник сидели у стола на возвышении, окруженные офицерами, которые старались не допустить до них противных животных. В зале находилось множество кошек. Одни бегали по комнате, храбро сражаясь со своими природными врагами, другие прижимались к ногам фараона, третьи сидели на спинке его кресла и даже на плечах наследника. Если б обстоятельства не были так серьезны, я от души расхохотался бы, — до того было забавно видеть этих кошек вокруг особы царя, обыкновенно окруженной неприступным величием и почти божественными почестями.

Гнев Мернефты достиг высшей степени, когда наконец появились мудрецы, ступая по живой массе из мышей и крыс, не позволяющей им пасть ниц перед государем, как того требовал этикет.

— Глядите, что делается, и избавьте нас от этих мерзких тварей, которых наслал на нас еврей! — крикнул Мернефта, ударив кулаком по столу с такою силою, что кубки попадали на пол и амфоры с вином опрокинулись.

Мудрецы заявили, что им необходим для этого трехдневный срок.

— Три дня? — воскликнул фараон. — Да за это время они съедят нас живьем… Приказываю вам сейчас же найти против них средство.

— Великий государь, — сказал один из мудрецов, — Мезу применил особый корень и велел курить им повсюду: дым этот приводит животных в бешенство.

— Так отыщите другой корень, дым которого их отгоняет, — нетерпеливо возразил царь. — Я дам каждому из вас по два вавилонских таланта, если вы до утра освободите нас от этого бедствия.

— Могучий сын Ра, — печально ответил самый старый из мудрецов, — растение это везде уничтожено до последнего стебелька. Если мы замедлили явиться пред твои очи, то именно потому, что искали его, желая прежде всего очистить твой дворец.

Трепет смертельного ужаса пробежал по телу всех присутствующих.

Что же с нами будет? Мернефта встал, бледный от ярости, и голос его прогремел по зале, как громовой раскат:

— Ступайте, захватите с собой евреев и заставьте их искать это растение. Они должны знать, где оно еще находится… Скажите им, что если они не найдут его, то им отрубят головы и бросят на съедение крысам, которых наслал на нас их заступник. Такова моя неизменная воля!

Мудрецы вышли, сопровождаемые многочисленным конвоем. Воцарилось молчание, нарушаемое только писком грызунов либо каким-нибудь восклицанием царя или наследника. Каждый стоял на месте мрачный и унылый, ограничиваясь тем, что отрывал от своей одежды карабкавшихся по ней животных и убивал их.

Протекли долгие часы самого томительного ожидания, мудрецы не возвращались. Наконец я не выдержал: беспокойство пожирало меня при мысли о том, что делается дома. Я проскользнул во двор и вскочил на своего коня. На улицах народ был еще на ногах, повсюду горели костры, и я удивился тому, с каким мужеством и упорством защищались египтяне. Не только слуги, но и господа, вооруженные заступами, палками, крючьями, в поте лица избивали своих отвратительных врагов.

«Какой ужас! — подумал я. — О, если б этот злодей Мезу попался мне теперь, я бы тоже задушил его, как крысу».

Подъехав к нашему дому, я увидел, что главный двор ярко освещен большими кострами и факелами. Одни из рабов продолжали воевать с крысами, другие длинными метлами сметали в кучу убитых животных и бросали их в огонь; удушливый смрад наполнял весь двор.

Я осведомился об отце. Мне сказали, что он за садом, у амбаров с зерном и мукою, и я проворно побежал в ту сторону. Крики и громкие распоряжения доносились оттуда. Приблизившись к житницам, я увидел отца, который, стоя на опрокинутой вверх дном кадке, охрипшим от напряжения голосом раздавал приказания. К амбарам были приставлены лестницы, по ним рабы переносили мешки с хлебом в верхние помещения, еще не подвергшиеся нашествию, но враги следовали за ними и туда. Некоторое время я смотрел на все происходившее, в то же время сообщая отцу о том, что случилось во дворце. В заключение я сказал:

— Оставь, батюшка, это напрасный труд, пойдем лучше в дом.

— Нет, — отвечал он, — я останусь здесь. Может быть, мне удастся спасти хоть часть нашего добра. Ты же ступай к матери и сестре и постарайся ободрить их.

Я пошел в комнаты, вид которых производил самое тягостное впечатление. На столах, креслах, коврах — всюду кишели черные тени алчных тварей, с остервенением грызших все подряд. Входя в комнату матери, я увидел комическую картину, заставившую меня покатиться со смеху. На табурете, поставленном на стол, сидел Хам, бледный и расстроенный, одной рукой придерживая на коленях кошку, а другой держа вилы, которыми он размахивал во все стороны и убивал неприятеля, дерзавшего нападать на его крепость. Напротив Хама был воздвигнут настоящий монумент из столов, кресел и кучи подушек, на самом верху восседали мать и Ильзирис с распухшими от слез глазами, прижимая к груди своей толстых котов.

— Наконец-то ты пришел, Нехо! — с гневом воскликнула мать. — Я удивляюсь, как ты можешь смеяться, когда твои близкие чуть не до смерти загрызены крысами.

Продолжая хохотать, я вспрыгнул на стол и, усевшись возле Хама, рассказал все происходившее во дворце.

— О, если только не найдут этого растения, — всхлипывая, сказала Ильзирис, — мы будем заживо съедены или умрем с голоду. Представь себе, Нехо, что все съестное не только пожирают крысы и мыши, но еще изгажено жабами и лягушками. Кринки с молоком наполнены ими, а фрукты в шкафах и корзинах перепачканы их слизью.

— Да, — заметил Хам, не переставая вертеть своим оружием, — эта война хуже войны с ливийцами. А такой свадьбы, как у прекрасной Смарагды, не бывало никогда.

— Ах, — вздохнула мать, — я надеялась хорошо повеселиться на этой свадьбе, и вместо того — какой конец. Туалеты наши испорчены, и, что меня больше всего огорчает, в этой суматохе я потеряла великолепный браслет со скарабеем из настоящего мафкатского камня (изумруда), который подарил мне Ментухотеп в день нашего брака.

Я старался утешить их, и таким образом проходили в разговорах эти тяжелые часы бедствия.

Ближе к утру я решился опять съездить во дворец и узнать, не вернулись ли туда мудрецы с утешительными известиями.

Я сел на коня и простился с отцом; тот, измученный, весь в поту, держался твердо и продолжал защищать наши хлебные запасы от прожорливых грызунов. Гнев и злость кипели в моей душе при мысли о страшных убытках, причиненных нам проклятым чародеем; но, проезжая мимо нескольких еврейских домов, я с удивлением увидел, что в них царствовало полное спокойствие. Вдруг дверь одного из этих домов отворилась, и из него вышли два старых еврея. Увидев меня, они быстро скользнули в переулок и скрылись, но в голове моей блеснула одна мысль.

Я соскочил с лошади и стал стучать кулаком и рукояткой меча в двери того еврейского дома. Сначала полное молчание было мне ответом, но когда доски затрещали под ударами моих сильных рук, дверь приотворилась, и из нее высунулась лысая голова старого еврея. Не дав ему возможности заговорить, я ударил его но голове рукояткой меча. Оглушенный, он повалился на землю как сноп, а я вошел в дом и очутился в узком темном коридоре, по которому быстро побежал вперед. В глубине его полуоткрытая дверь вела в довольно большую залу, оттуда выходил острый, но приятный запах. С первого взгляда я убедился, что ни одна крыса или лягушка не проникала туда. Посреди комнаты стояла жаровня с раскаленными угольями, на которые как раз в эту минуту молодая еврейка бросала горсть какой-то травы. Несколько корзин с этой травой стояли возле нее на полу. На галерее, выходившей во двор, виднелись еще другие жаровни, у которых также сидели женщины, занятые окуриванием.

— А, — воскликнул я, одним прыжком очутившись у жаровни, — вы защищаете себя от крыс, поганые твари?

Женщина и несколько мужчин, прибежавших со двора, хотели на меня броситься. Но я обнажил меч и, размахивая им во все стороны, закричал громовым голосом, что искрошу их всех в куски.

Трусы завыли от страха и попятились, а женщины разбежались. Тогда я захватил две корзины с травой и мешок с белым порошком и, выскочив на улицу, во весь дух поскакал домой с драгоценной добычей. Едва успев доехать, я громкими криками стал звать отца и, когда он прибежал, рассказал ему все, что видел у евреев.

Мигом принесли жаровню с горячими углями, отец бросил в нее горсть травы и немного порошка… Затаив дыхание, смотрели мы на клуб дыма, поднимающийся с жаровни, и — чудное дело — едва успел распространиться сильный ароматический запах, как крысы, мыши и жабы бросились бежать и с необычайной быстротой скрылись в свои неведомые норы. При виде этого даже не крик, а прямо рев восторга вырвался из груди каждого зрителя, люди полетели доставать жаровни и расставлять их повсюду.

Но я не стал дожидаться окончательного очищения нашего дома и, взяв с собой одну из корзин с травой и полмешка белого порошка, опять вскочил на коня и помчался во дворец. Там не произошло никакой перемены: мрачное отчаяние выражалось на всех лицах, а перед Мернефтой стояла депутация жрецов из города мертвых. В разодранных одеждах и с натертыми грязью лбами, они докладывали царю, что крысы наводнили склепы и мастерские бальзамировщиков и грызут мумии; весь город и храмы наполнены отчаянными воплями людей, которых охватывал ужас от одной мысли, что драгоценные останки их близких могут стать добычей нечистых животных.

Пот катился по мрачному лицу фараона, когда я пробился к нему сквозь толпу окружающих. Сложив мешок и корзину на ступень царского трона, я в коротких словах доложил государю о своем приключении. Чело Мернефты прояснилось и разгладилось.

— Ты достойный египтянин, — сказал он, — и велика будет твоя награда, если ты действительно нашел средство от постигшего нас бедствия. Подайте сюда жаровню.

Он приказал поставить перед собой принесенную жаровню с раскаленными углями, и я бросил на них траву и порошок. Как и у нас в доме, действие было поразительное: едва по комнате распространился густой и острый дым, противные твари бросились во все стороны, ища выхода, и исчезли, словно по мановению волшебного жезла.

Царь от радости захлопал в ладоши и обратился к жрецам города мертвых:

— Возьмите большую половину этой травы и порошка и отправляйтесь как можно скорее в храм. Мертвые составляют самое драгоценное наше сокровище и сами не могут защитить себя, — следовательно, мы должны позаботиться об их спасении.

Жрецы вышли с просиявшими лицами и у выхода встретили мудрецов, которые возвращались во дворец. Они также несли спасительную траву, хотя и в небольшом количестве. Царь приказал им разойтись по всем городским кварталам, раздать людям найденное средство и проконтролировать, чтоб курение было совершено по тем местам, где нашествие крыс грозило наибольшей опасностью.

Отдав эти распоряжения, фараон подозвал меня, заставил подробно пересказать, каким образом я отобрал у евреев траву и порошок, похвалил мою находчивость и мужество и вручил мне великолепный перстень со своей руки. Затем подошел царевич Сети, снял свое ожерелье и надел его на меня, сопровождая этот царственный дар благосклонными и лестными словами.

Радостный и счастливый, я поехал домой и, пустив лошадь шагом, наблюдал, как спокойствие мало-помалу воцарялось в городе.

Проезжая мимо палат Мены, я вспомнил о вчерашнем пире, так внезапно прерванном, и решился зайти туда, чтоб сообщить о средстве против крыс, если оно не было еще известно обитателям дома.

Я привязал лошадь к одному из огромных шестов с флагами, украшавших ворота, и вошел во двор, где беспорядок был еще так велик, что никто из прислуги меня не заметил.

Посреди двора люди разводили костер, а вокруг в разных местах лежали громадные кучи убитых гадов. Пробираясь между раздавленными трупами крыс, мышей и лягушек, я направился в парадную залу. Она была пуста и в самом разоренном виде, в одной из примыкавших к ней комнат я нашел Радамеса, который стоял на кушетке и походил на сумасшедшего. С пеной у рта и с выпученными глазами он дико кричал, размахивая оружием, но бегавшие вокруг него крысы и прокушенная их зубами щека показывали, что эта энергичная защита не достигала цели. Я пробовал заговорить с ним, но он, казалось, не замечал меня вовсе и продолжал кричать, топать ногами и размахивать мечом. Пожав плечами, я отвернулся и на другом конце комнаты увидал Смарагду, бледную как смерть и одетую еще в свое свадебное платье, которое было теперь оборвано и испачкано. Около нее стоял на коленях невольник, раздувая уголья в жаровне, а няня держала наготове небольшую корзинку с благодетельной травой.

— О, Нехо, — воскликнула Смарагда, — какая ужасная ночь!

— Теперь, благодаря богам, все кончено, — отвечал я, бросив сам траву на уголья. — Вижу, мудрецы успели побывать у тебя.

— Я получила эту траву не от них, а от одной старой еврейки, которая дала мне ее в благодарность за то, что я когда-то оказала помощь ее слепому сыну. Но посмотри, Нехо, что делается с Радамесом: он совсем сходит с ума. Попробуй поговорить с ним, — может быть, тебе удастся образумить его, меня он как будто не видит и не слышит.

Когда, благодаря дыму спасительного растения, животные окончательно исчезли, я подошел к храброму возничему фараона.

— Опомнись, Радамес! — громко крикнул я, тряся его за плечо. — Все прошло, нет уже больше ни крыс, ни лягушек… Перестань же размахивать мечом, эти твари не летают по воздуху.

Видя, что он не слушает, я схватил чашу, полную вина, и выплеснул ему в лицо все ее содержимое. Это заставило наконец Радамеса опомниться.

— Да… В самом деле, ничего больше нет… — пробормотал он и повалился на кушетку, даже не взглянув на молодую жену.

— Оставь его, пусть спит, жалкий трус, — с презрением сказала Смарагда. Потом, откинув свои длинные распустившиеся косы, она протянула мне руку и прибавила: — До свидания, Нехо. Я так разбита усталостью и волнениями, что сейчас же лягу в постель. Поклонись от меня твоей матери и сестре. Скажи им, что, как только восстановится порядок, я надеюсь видеть их у себя на пире более спокойном, чем вчерашний.

Дома я нашел всех сияющими от радости. Люди спешили привести в порядок комнаты и приготовить поесть проголодавшимся господам и слугам. Изнуренный усталостью, я наскоро подкрепился пищею и лег спать. Когда я проснулся, было уже далеко за полдень. Мое тело было словно обожжено крапивой. Не обратив на это внимания, я встал, оделся и сошел в залу, где не было еще никого, кроме отца, который прохаживался взад и вперед, с озабоченным видом почесывая то голову, то спину.

— Что с тобой, батюшка? — спросил я в недоумении.

— То, что у меня все тело как в огне… А ты ничего не чувствуешь?

— Несносный зуд по всему телу.

— Я так и думал: все жалуются на то же самое. Ну, осмотри же себя хорошенько, и узнаешь причину этого состояния.

Встревоженный, я последовал совету отца и убедился, что тело мое и одежда кишели вшами. С отвращением я сел на стул. Для нас, египтян, привыкших к самой щепетильной чистоте, эта новая язва была едва ли не омерзительнее двух первых.

— Я еду во дворец. Если и там появились эти гнусные насекомые, то государь опять созвал мудрецов, — сказал я и, не простясь с отцом, выбежал из дому.

Я зашел в зал, окинул взглядом всех присутствующих и, несмотря на свою злость и досаду, едва мог удержаться от смеха. Грязные паразиты кишели на каждом царедворце, от старых сановников до молодых офицеров и дам.

В эту минуту орлиный взор Мернефты различил меня в толпе.

— Подойди, Нехо, — сказал он, делая мне знак рукою. — Вчера, мой храбрый воин, ты выручил нас из беды. Не знаешь ли ты также средства против нового зла? — И он указал пальцем на насекомых, которые спокойно прогуливались по его пурпурному одеянию. — Это не так опасно, как крысы и жабы, но не менее отвратительно.

Я сознался, что не знаю, но внимание государя отвлекли мудрецы.

Ученые мужи отвечали, что, не зная способа производить паразитов, они не могут их и уничтожить.

Мы пробовали окуривать одежды, натирать тело мазями, по несколько раз в день принимать ванны, читать заклинания и приносить жертвы богам, — ничто не могло избавить нашу кожу от паразитов.

Прошло несколько дней. Женщины сходили с ума от бешенства, а гнев Мернефты не знал границ. Мезу по-прежнему не видно, не слышно.

Наконец царь приказал привести для допроса какого-нибудь еврея. Не прошло часу, как перед фараоном стоял бледный и дрожащий еврейский старик.

— Слушай, нечистая тварь, — грозно сказал Мернефта, — если ты дорожишь головой, то должен объяснить мне, какими средствами вы предохраняете себя от вшей.

Еврей стал клясться, что ничего не знает, но когда царь приказал позвать палача, который явился с топором в руке, то старикашка упал государю в ноги и признался, что Мезу под страхом смерти запретил открывать тайну.

— Если так, — сказал Мернефта, — то ты рискуешь жизнью и в том, и в другом случае. Поэтому выбирай, что тебе больше нравится: подвергнуться гневу Мезу, а от него я обещаю защитить тебя, или сейчас положить голову под топор палача.

Несчастный старик ломал руки, в отчаянии катался по земле, но вид острого как бритва топора, с которым палач стоял наготове, ожидая знака фараона, сломил его упорство.

Дрожащим голосом он пробормотал, что нужно протереть все тело оливковым маслом, намазать им все пороги, наличники у дверей, перила лестниц, а потом принять ванну из воды, вскипяченной со свежими лавровыми листьями, и хорошенько окурить дом листьями масличного дерева, после чего все паразиты исчезнут.

Довольный, Мернефта велел отвести еврея в одну из дворцовых комнат и стеречь его до восстановления полного спокойствия. Затем он ушел во внутренние покои принять ванну, разрешив всем, кого не задерживали необходимые обязанности службы, разойтись по домам.

Я вернулся домой, и, как только сообщил нашим рецепт от паразитов, лихорадочная деятельность овладела всеми. Из погребов доставали огромные сосуды с оливковым маслом, и я сам наблюдал, как рабы обмазывали им пороги, постели и т. п.

Уставший, я пошел к отцу, но застал его уже в ванне, с лицом, выражавшим блаженство.

— Благодарение богам! — воскликнул он. — Я уже почти потерял надежду когда-нибудь испытать отрадное чувство чистоты и спокойствия… Война с паразитами была еще хуже, чем с крысами и лягушками.

— Отец, ты сам, как лягушка, сидишь в зеленой воде, — заметил я, смеясь.

— Ступай же и ты поскорее изобразить из себя лягушку, — весело отвечал он, — а потом ложись в постель. Ты изнемогаешь от усталости, бедный мальчик, и тебе надо хорошенько отдохнуть.

Я приказал немедленно сжечь одежду, которую носил эти дни, потом с наслаждением вымылся в спасительной ванне и лег спать.

Воспоминание страшных передряг последнего времени преследовало меня и во сне. Мне пригрезилось, что Мезу наслал на нас всех нильских крокодилов. Они вторгались в дома и дворцы, а мне пришлось защищать Мернефту от нападения страшного крокодила. В единоборстве с чудовищем я воткнул ему в пасть свой кинжал и испустил такой громкий клик победы, что проснулся.

Дневной свет озарял мой тихий уголок. Я встал, оделся и сошел в столовую, где собралась вся семья. Ильзирис, веселая и свежая как роза, бросилась мне на шею, мы со смехом поздравили друг друга с благополучным очищением. Мать, толковавшая с Хамом о приготовлениях к свадьбе, попросила нас не упоминать больше об этом тошнотворном эпизоде нашей жизни, и мы должны были переменить тему разговора. Ильзирис обратилась к своему жениху, а я подсел к отцу, который отдавал приказания главному управляющему наградить всех слуг и рабов за их преданность и мужество.

Неописуемая радость охватила весь город. Знакомые рассказывали друг другу страшные или забавные эпизоды, в которых кто-то был героем либо свидетелем, подсчитывали понесенные убытки и насмехались над Мезу.

Но я не разделял общей веселости: дурное предчувствие томило меня, и казалось, что с минуты на минуту должно разразиться какое-нибудь новое бедствие. Однако все было благополучно. Евреи прятались, и никто из них не смел показаться среди веселой и нарядной толпы, наполнявшей улицы.

Наступил день приемов, когда к царю допускался каждый, кто хотел подать ему жалобу или прошение.

Придя в залу, я узнал от одного из товарищей, что в это утро еврей, открывший средство против паразитов, был найден задушенным в отведенной ему комнате, хотя его стерегли самым бдительным образом, и в комнату эту не было другого входа, кроме двери, охраняемой стражниками. Мы долго толковали об этом непостижимом событии, и после множества предположений отправились занять свой пост в приемной зале, которая вскоре стала наполняться публикой. Я спокойно смотрел, как толпа собиралась у входной двери, против трона. Вдруг в зале появились Мезу и Аарон и с невозмутимым видом стали в первом ряду просителей. Когда фараон вошел в залу, он тотчас заметил еврейского пророка, и краска гнева вспыхнула на его выразительном лице. Остановившись на ступени трона, Мернефта грозным взглядом окинул Мезу и его спутника, которые одни во всем собрании не отдали царю земного поклона.

— Видно, — произнес фараон дрожащим от гнева голосом, — что ты действительно посланник нечистой силы и что твой бог — сам Тифон. Ты имеешь дерзость являться ко мне на глаза после того, как трижды возмутил спокойствие моего народа своим проклятым чародейством! И как ты смеешь, гнусный колдун, не преклонять колен пред твоим государем.

Мезу выступил вперед и, подняв на Мернефту свой глубокий взор, спокойно отвечал:

— Я преклоняю колена только пред всемогущим Богом, который послал меня исполнить Свою волю, и повторяю тебе, о царь, отпусти народ Иеговы, или новые язвы будут поражать Египет, доколе твое упорство не сломится и ты не покоришься воле Предвечного. Я только орудие в руках Его и ничего не делаю без повеления Бога из богов.

— Ты не сделаешь больше ничего, колдун из колдунов, потому что терпение мое истощилось, — с пылающим взором воскликнул Мернефта и топнул ногой. — Взять их! — прогремел он, указывая воинам на двух евреев.

Один из офицеров тотчас выступил вперед с двумя солдатами, которые держали веревки, чтобы связать виновных.

Увидев это, Мезу побледнел и сделал шаг назад. Глаза его впились в людей, готовых схватить его, и, подняв руки, он сделал странный жест, как бы бросая в лицо солдатам что-то. Мгновенно оба воина остановились, бледные, неподвижные, с застывшим взглядом, с протянутыми руками, подобно двум статуям… Спокойный, словно ничего не случилось, Мезу обратился к царю:

— Ты отказываешь? Хорошо. Ты пожалеешь об этом, — и вышел медленным, ровным шагом в сопровождении Аарона.

Несколько минут безмолвие и оцепенение царствовало в зале. Все глаза были устремлены на двух воинов с веревками в руках. Они продолжали стоять без дыхания, без малейшего признака жизни, подобные гранитным статуям.

Мернефта тяжело опустился на трон и вытер свое чело, на котором выступили капли пота. Царевич Сети опомнился первый и подбежал к окаменевшим солдатам. За ним последовали другие и обступили кругом бедных молодых людей. Но тщетно пытались пробудить в них жизнь, трясли за плечи, громко кричали в уши, — воины оставались неподвижны, бесчувственны, и никакими усилиями нельзя было опустить или согнуть их протянутые руки, которые сделались тверды, подобно камню. Царь молча следил взором за этими бесплодными попытками и наконец хриплым голосом приказал позвать мудрецов, чтоб они попробовали освободить несчастных от пагубных чар волшебника, изгнавшего их душу из тела.

Врачи и мудрецы поспешно собрались и, после долгого секретного совещания между собою, приказали принести два больших сосуда с нильской водой. Совершив над нею различные заклинания, они облили ею бесчувственных солдат и затем стали обмахивать их пальмовыми листьями, громко повторяя:

— Повелеваю тебе, такой-то, приди в себя.

Все присутствующие молча смотрели на эту сцену. Вдруг оба воина, которых мы готовы уже были принять за мертвых, затрепетали, взор их оживился, И с глубоким вздохом они опустились на землю.

Через несколько минут они объявили, что совершенно пришли в себя, но чувствуют чрезвычайную слабость и не помнят, что с ними было. Фараон приказал выдать им вознаграждение и удалился во внутренние покои, мрачный и утомленный. Пир, назначенный во дворце на следующий день, был отменен, и все разошлись озабоченные и смущенные.

Я возвратился домой, томимый чувством страха и опасений за будущее, предвидя, что над нами собирается новая беда, отвратить которую мы не в силах. Матушка и сестра выбирали ткани для приданого. Но мой рассказ омрачил их веселое настроение и отбил охоту заниматься приготовлениями к свадьбе.

Потянулись скучные, тяжелые дни. Убийство во дворце старого еврея и происшествие с двумя воинами, хотевшими связать Мезу, нагнали уныние и страх на всех жителей города. Увеселения и прогулки прекратились. Все, кого не заставляла необходимость хлопотать по делам службы или торговли, запирались в своих жилищах, подавленные смутным предчувствием недоброго. Мезу опять сделался невидим, но если б даже он стал прогуливаться по самым людным улицам Таниса, я думаю, никто не решился бы его тронуть, боясь быть превращенным в камень страшным взором могучего волшебника.

Однажды после обеда, не имея никакого особенного дела и томясь обычной душевной тревогой, я вздумал съездить к молодому мудрецу Пинехасу, моему школьному товарищу. По выходе из училища и отъезде из Мемфиса я потерял его из виду, но, переехав в Танис, не раз встречался с ним у Мены. Пинехас обладал разнообразными сведениями, а потому мог быть мне полезен в эти трудные времена. Эта мысль победила предубеждение против его матери. Мать Пинехаса Кермоза происходила из хорошей египетской фамилии, но после скоропостижной смерти мужа все ее родственники отдалились от нее, и в обществе поговаривали, что она занималась колдовством и жила в любовной связи с одним богатым евреем.

Что касается самого Пинехаса, то это был серьезный, прилежный юноша, отлично учившийся в школе и, как говорили, посвященный в таинства жрецов. Мена передавал мне, что он любил Смарагду и настойчиво домогался ее руки, но молодая девушка питала к нему антипатию. Все это вспомнилось мне на пути к жилищу Кермозы и ее сына.

Подъехав к скромному деревянному дому, я сошел с колесницы и спросил у негра, подметавшего крыльцо, можно ли видеть Кермозу и ее сына. Он отвечал утвердительно и провел меня в большую, но очень просто убранную комнату, где хозяйка дома сидела за столом, на котором стояли печенья, фрукты и объемистая кружка вина. На полу, у ног госпожи, две девочки чистили овощи. При моем приходе Кермоза встала и вежливо меня встретила.

Это была высокая, плотная женщина, с правильным, но не симпатичным лицом и большими черными глазами. Она пригласила меня сесть, но, узнав, что я желаю поговорить с Пинехасом, приказала девочке проводить меня к нему. Молодой хозяин жил в отдельном павильоне. Подойдя к дверям, маленькая служанка подняла занавес из толстой финикийской ткани и ввела меня в прохладную, хорошо убранную залу, в глубине которой у стола, заваленного свитками папируса, спиною ко входу сидел Пинехас и писал.

— Господин, к тебе пожаловал гость, — доложила девочка.

Он обернулся, по-видимому несколько удивленный, но, узнав меня, встал и подал мне руку с довольно любезным приветствием.

Пинехас был высокий, стройный молодой человек с желтовато-бледным лицом, орлиным носом и очень густыми черными волосами. Такие же густые, резко обрисованные брови оттеняли его большие темные глаза, задумчивые и глубокие, как море.

В то время как он подвигал мне кресло, я с недоумением рассматривал старого товарища, который сильно изменился с тех пор, как мы не виделись. Он очень похудел, глаза его впали, а на губах появилась складка горечи и ожесточения. Разговор наш сначала шел о маловажных предметах, потом я свел его на страшные события последнего времени.

— Я желал бы знать, как ты сам выпутался из этих бед, Пинехас, и посоветоваться с тобою. Как человек мудрый, ты, может быть, знаешь предохранительные средства и, надеюсь, не откажешь в совете и помощи своему старому школьному товарищу.

— Признаюсь тебе, Нехо, я очень мало пострадал от тех происшествий, о которых ты говоришь. Заметил только, что мать моя окуривала комнаты.

— Счастлив же ты, — заметил я. — А мы чуть не были съедены крысами, после того как их нашествие прогнало нас со свадебного пира прекрасной Смарагды.

При упоминании этого имени Пинехас страшно побледнел и судорожно сжал кулаки. Наступило неловкое молчание. Наконец молодой человек преодолел себя и сказал притворно-равнодушным тоном:

— Я знаю, что свадебный пир прекрасной сестры Мены был расстроен и что эти явления, которые всем вам кажутся сверхъестественными, сильно потрясли публику. А между тем, — продолжал он в задумчивости, — все это только действие искусно использованных сил природы. Знания показывают, что в мире происходит постоянный обмен веществ. Одни существа их выделяют, другие поглощают, и быстрота этого обмена производит и поддерживает кругооборот, основную пружину всего мироздания.

Я смотрел на него, вытаращив глаза. Заметив это, он слегка улыбнулся и продолжал:

— Боюсь, Нехо, что ты не совсем меня понял. Я только хотел сказать, что в природе существуют силы, которыми некоторые люди умеют управлять по своему желанию, конечно до известной степени. Для этого они пользуются законом противодействия или упругости. Но пример поможет лучше уяснить тебе мою мысль… Смотри.

Он взял одной рукой маленькую арфу, а другой пододвинул к себе сосуд, закрытый крышкою, и снял последнюю. Я со страхом увидел, что в сосуде лежала, свернувшись, змея из самых ядовитых пород.

Пинехас провел пальцами по струнам инструмента и заиграл какую-то мелодию. Почти в ту же минуту змея приподняла голову и уставилась на музыканта. Мало-помалу тело ее, свитое спиралью, вытянулось вверх, покачиваясь на хвосте как бы в такт музыке, и вдруг змея, выскочив из своего вместилища, обвилась вокруг руки Пинехаса, которой он играл на арфе. Я дрожал от ужаса, но мудрец, продолжая играть, взял змею, опустил ее в сосуд и закрыл крышкой.

— Видишь, Нехо, — заговорил он, — что такое музыка? Неуловимый звук! Он невесом, невидим, не занимает места, а между тем совершенно покоряет змею. После долгих наблюдений я убедился, что музыка есть тончайшая газообразная материя, которая, проникая в организм змеи, доставляет ей величайшее удовольствие и, таким образом, по закону противодействия парализует злобный инстинкт, свойственный змеям. Ну, вот и Мезу глубоко проник в тайные силы природы и превосходно умеет ими распоряжаться. Он отнюдь не заурядный колдун, как вы полагаете, а великий мудрец, который пользуется своими познаниями для достижения обдуманной цели.

Пинехас замолчал, заметив, что я все еще плохо его понимаю. Он отпер шкатулку и, вынув оттуда амулет из желтого камня, подал его мне.

— Возьми это, Нехо… Он предохраняет от влияния чужой воли.

Поблагодарив его, я тотчас же надел амулет на шею и, заметив усталый вид молодого мудреца, поспешил с ним проститься.

Только мимоходом упомяну я здесь о появлении саранчи. Вторжение ее не принесло такого сильного вреда, как первые три бедствия, потому что быстро миновало, но вскоре после него наступило другое бедствие, гораздо более ужасное, особенно по своим последствиям.

Спустя несколько дней после исчезновения саранчи в город снова стали поступать дурные вести.

Повальная опасная болезнь поразила скот и, несмотря на все принимаемые меры, усиливалась час от часу. Все были в ужасной тревоге, потому что стада составляли главнейшую часть нашего имущества и потеря их равнялась разорению.

Лошади, мулы, верблюды издыхали на улицах, конюшни и стойла были наполнены трупами животных. Никакие лекарства не помогали, заклинания и окропления нильской водой оставались без всякого результата.

Снова народ с отчаянными воплями собрался пред дворцом, и фараон, озабоченный и мрачный, пытался его успокоить, обещая принять необходимые меры к прекращению бедствия.

По повелению царя я был послан вместе с несколькими другими офицерами осмотреть стада евреев и узнать, подверглись ли они также повальной болезни. Если нет, мы должны были во что бы то ни стало узнать средство от падежа, даже если бы для этого пришлось отрубить сотни еврейских голов.

Мы объездили значительное пространство. Равнины, на которых паслись стада египтян, представляли плачевный вид: животные издыхали как мухи, и трупы их отравляли воздух, потому что пастухи не знали, куда девать такое множество падали. Но когда мы прибыли на луга, принадлежавшие евреям, они оказались пусты. Весь скот, здравый и невредимый, был помещен в сараях и каменных загонах.

В бешенстве мы вломились в некоторые еврейские дома, чтобы силою выпытать секрет сохранения скота от чумы, но попытка эта осталась безуспешна. Очевидно, участь предателя, удавленного во дворце фараона, сильно напугала евреев. Они упорно молчали, и самые строгие меры не могли заставить их выдать свою тайну.

Унылыми возвратились мы во дворец, где узнали, что накануне происходило совещание мудрецов. Они объявили, что необходим самый тщательный осмотр всех водоемов и колодцев, из которых египтяне поили свой скот. Вскоре нас позвали к фараону представить отчет о данном нам поручении.

Он сидел за столом, и его истомленное лицо носило явные следы тревоги и бессонных ночей. Едва успел я доложиться, как громкие крики и вопли раздались в галереях и распространились по всему дворцу. Государь нахмурил брови и повернул голову к одному из сановников, но, прежде чем первое слово успело слететь с царских уст, в залу вбежал человек, едва переводивший дух от усталости.

То был молодой жрец с обмазанным грязью лбом и в разодранной одежде, посыпанной пеплом. Шатаясь, он подбежал к возвышению, на котором сидел царь, и проговорил хриплым голосом:

— Апис умер, — и повалился на землю.

При этом известии горестные вопли поднялись в собрании.

Мернефта страшно побледнел и, с силою оттолкнув свое кресло, вышел из комнаты.

Мгновенно все, кто только мог оставить дворец, разбежались по домам; каждый спешил уведомить своих домашних о новом несчастье, поразившем Египет. Я также отправился домой, где отец в отчаянии рвал на себе волосы, а мать и Ильзирис заливались слезами. Я удалился в свою комнату, но всю ночь не мог сомкнуть глаз.

В эти тяжелые бессонные часы мне пришла счастливая мысль обратиться к Пинехасу. Мать его была дружна с богатым евреем Энохом, который, без сомнения, открыл им секрет, как сохранить их стада от чумы.

Поднявшись чуть свет, я приказал оседлать лошадь, но слуга возвратился со слезами на глазах и сказал, что у благородного животного чума. С болью в сердце я отвернулся, чтобы скрыть слезы, набегавшие на глаза, и велел приготовить паланкин.

Проходя через галерею во флигель Пинехаса, я увидел в саду Кермозу и красивого старика с характерным семитским лицом. Я подумал: «Это Энох?» Оба они быстро скрылись в чаще деревьев.

Пинехас, по обыкновению, сидел один в своей комнате. Он принял меня вежливо и спросил, чем может служить мне. Я поспешил изложить ему свою просьбу.

— Твои стада невредимы, — сказал я, — конечно, это благодаря дружескому расположению к вам Эноха. Помоги же и мне в свою очередь.

При этом намеке на отношения его матери к богатому еврею яркая краска выступила на бледном лице Пинехаса.

— Я ничего не знаю, — сказал он ледяным и принужденным тоном, — а если бы даже и знал что-нибудь, то не сказал бы, потому что связан клятвой.

— Что ты говоришь, Пинехас? — воскликнул я, полный негодования. — Ты — египтянин, народ твой рискует лишиться всего, дело идет о благосостоянии твоего отечества. Сотни, — что я говорю! — тысячи семейств терпят разорение по злобе одного, а ты считаешь себя связанным клятвой, данной этому презренному заговорщику, губящему твоих братьев.

Пинехас, не отвечая, отвернулся и стал рыться в своих папирусах. Не удостаивая его больше ни словом, я ушел вне себя от ярости, но на пороге меня осенила новая мысль.

Пинехас был влюблен, и, отказав мне, он, может быть, раскроет секрет Смарагде. Во всяком случае стоило попытаться осуществить эту идею. Я велел нести паланкин к дому Мены, где также царствовало величайшее смятение.

Радамес собирался куда-то, он был бледен и взволнован.

— Все гибнет. Я не знаю, что и делать, — сказал он, пожимая мне руку.

Я сообщил ему о моем плане. Он выслушал меня и ответил:

— Ты прав, Нехо. Следует все испробовать, чтобы избавиться от разорения, и если Пинехас знает этот секрет, надо его выпытать. Но прежде чем говорить со Смарагдой, я должен посоветоваться с матерью и сестрами. Пойдем, я тебя им представлю. Надо сказать, что из любви ко мне они согласились сюда переехать.

Он повел меня в роскошно убранную залу, где находились три дамы, которые говорили об убытках, причиненных эпизоотией. Одна из них была мать Радамеса — женщина средних лет и приятной наружности; две другие — его сестры с обычными лицами.

Радамес нежно их поцеловал, затем представил меня своим родственницам.

— О, — воскликнули все три дамы в один голос, — Смарагда должна повидаться с Пинехасом ради спасения наших стад и избавления от разорения.

— Пойдем же к ней, — сказал Радамес, вставая с места.

Мы прошли на террасу, любимое убежище молодой хозяйки дома.

При нашем входе Смарагда полулежала на кушетке, ее усталое и бледное лицо выражало мрачное равнодушие.

— Я привел к тебе гостя, Смарагда, — сказал возничий фараона.

Когда мы сели, Радамес взял ее за руку и произнес нежным тоном:

— Дорогая Смарагда, от тебя зависит спасти состояние семьи Нехо и наше собственное.

И он изложил ей то, что от нее ожидалось.

Глаза Смарагды сверкнули.

— И это говоришь ты, Радамес? Ты требуешь, чтобы жена твоя отправилась с просьбой к человеку, который в нее влюблен? Неужели тебе это не противно?

— Конечно, — с кислым видом отвечал он, — мне это неприятно, но что же делать, когда все состояние висит на волоске. — Радамес встал и произнес: — Как муж твой, я приказываю отправиться к Пинехасу и просить его снасти наши стада. Все прочие пусть пропадают, мне все равно…

Но, видя мой изумленный взгляд, он поспешил прибавить заискивающим тоном:

— Стада Нехо, разумеется, тоже. Я сам передам ему рецепт, как только ты получишь его от Пинехаса.

Смарагда, ничего не отвечая, небрежно легла на кушетку и закрыла глаза.

— Послушай, — сказал я ей, — не думай только о себе, вспомни о тысячах семейств, которые постигнет разорение и нищета, а также и то, что это бедствие заставит нас отпустить евреев.

— Я об этом нисколько не беспокоюсь и не пойду молить Пинехаса. Вот мое последнее слово.

Я встал и простился крайне недовольный. Радамес нагнал меня, когда я садился в паланкин.

— Послушай, Нехо, мне пришла мысль, как победить упрямство Смарагды. Пойдем к Омиферу: она влюблена в него и не захочет его разорения. Главное же богатство его состоит в стадах. Одних верблюдов у него несколько сотен, а рогатый скот считается тысячами… Итак, если он ее попросит, наше дело будет выиграно.

Жилище Омифера скорее походило на царский дворец, нежели на дом частного человека, а между тем это было лишь временное его местопребывание, так как постоянная его резиденция находилась в Фивах. Я знал, что после неудавшегося бегства Смарагды он вернулся в Танис и еще не уезжал из него.

На вопрос, дома ли хозяин, озабоченный слуга отвечал, что господин его только что возвратился с объезда своих стад, и повел нас во двор, где Омифер, усталый и весь в пыли, слезал со взмыленной лошади.

Он побледнел, увидев Радамеса, но тем не менее встретил нас вежливо и, когда я ему сказал, что мы явились по важному делу, пригласил нас в маленькую залу. Радамес завистливым взором оглядел пышную обстановку и, ничуть не стесняясь, объяснил хозяину цель нашего посещения.

Офицер сильно покраснел и, смерив его взглядом глубокого презрения, отвечал:

— Очень сожалею, Радамес. Я слишком ревнив, чтобы посылать любимую женщину к мужчине, который в нее влюблен. Поэтому никогда не стану просить Смарагду унижаться пред Пинехасом. Пусть лучше мой скот погибнет весь до последнего.

Он встал, и мы принуждены были проститься.

Вернувшись домой после этой неудачной экспедиции, я нашел Ильзирис в таком отчаянии, что не на шутку перепугался. На мой тревожный вопрос, что случилось, она ответила, что Хам уехал в Рамзес попытаться выведать у прекрасной Лии секрет спасения наших стад. Несмотря на свою ревность, Ильзирис сама просила его об этом, но было видно, что такая самоотверженность дорогого стоит.

Печальный и голодный, я велел подать себе обед, но едва начал его, как мне подали записку, принесенную гонцом Радамеса. С удивлением прочел я следующие слова: «Приезжай поскорее, все устроено».

Одним прыжком я очутился у паланкина и приказал людям бегом нести меня в дом Мены.

Радамес встретил меня с суетливым видом и сказал потихоньку:

— Это сестра все устроила, рассказав жене моей, будто Омифер готов с отчаяния повеситься, из-за потери всего своего состояния. Услышав это, Смарагда вскочила как сумасшедшая и тотчас послала за мною. Но тут я переменил тон, — прибавил, смеясь, Радамес, — и сказал ей, что, поразмыслив, нахожу этот шаг неприличным и не могу его допустить. Она совершенно вышла из себя: кричала, топала ногами и клялась сделать по-своему — тогда я уступил, будто нехотя. Но так как она не может идти одна к Пинехасу, то я и послал за тобой, чтобы ты сопровождал ее.

Я охотно согласился, и почти в ту же минуту появилась Смарагда, окутанная покрывалом. Радамес проводил нас до закрытого паланкина, наказывая мне проводить обратно его супругу, как только мы узнаем спасительный рецепт. Я молча сел возле молодой женщины, и мы прибыли в дом Кермозы. Мальчик-негр объявил, что господин занимается в своей комнате. Опасаясь подвергнуть Смарагду грубому отказу, я попросил ее подождать в паланкине и один пошел во флигель.

При моем входе Пинехас с изумлением поднял голову, потом иронически улыбнулся:

— Нехо, кажется, ты решился во что бы то ни стало сделать меня твоим спасителем.

— На этот раз я прихожу к тебе не один: меня сопровождает одна из прекраснейших дам Таниса. Ее нежный голос, может статься, больше подействует на твое сердце.

Пинехас сердито поднял голову и отвечал с презрительной холодностью:

— Женщина?.. Я не знаю ни одной, которая могла бы похвастаться, что звук ее голоса заставит меня нарушить клятву. Но где же эта очаровательница? Я вижу только тебя одного.

— Я оставил ее внизу, не зная, захочешь ли ты принять ее.

— И прекрасно сделал, потому что я этого не хочу.

— Я предвидел твой отказ и бегу сказать Смарагде, что…

— Смарагда? — прервал меня Пинехас, внезапно бледнея. — Зачем же ты сразу не назвал мне ее?

И, не дожидаясь ответа, он выбежал вон.


Я последовал за ним и увидел, как он помогает Смарагде выйти из паланкина.

— Для нас великая честь принимать под своей скромной кровлей благородную сестру Мены. Матери моей нет дома, но она должна вернуться с минуты на минуту, — сказал Пинехас.

Проводив нас в залу, Пинехас подал Смарагде кресло и предложил также сесть мне. Смарагда откинула свое покрывало.

Пинехас, порабощенный чарующим взором красавицы, утратил свой обычный суровый вид и в смущении опустил глаза. Молния торжества сверкнула в глазах Смарагды, и глухим голосом она сказала:

— Я пришла сюда умолять мудрого Пинехаса дать мне совет, как спасти стада.

Египтянин побледнел. Он тяжело задышал, а в глазах поочередно вспыхивали то искры любви, то ненависти.

— Нет, — сказал он наконец глухим голосом, — для тебя и твоего мужа я не нарушу своей клятвы. Ты слишком многого хочешь от меня, требуя спасения имущества для счастья Радамеса.

Сперва Смарагда встала, как бы оскорбившись, но, раздумав, подошла к Пинехасу и, положив руку на его плечо, склонилась лицом к молодому человеку.

— Ты ошибаешься, — тихо произнесла она, глядя на него странным взором. — Радамес любит только мои богатства. Я могу унижать его и держать в зависимости только до тех пор, пока буду состоятельна. Неужели ты думаешь, что если б он любил меня, то послал бы к тебе?

Взволнованное лицо Пинехаса вспыхнуло как огонь.

— О, если так, то я сохраню узду, на которой ты его держишь, но… на одном условии, — сказал он дрожащим голосом. — Нехо, передай Радамесу, что супруга его в награду за спасение стад должна позволить мне три раза поцеловать ее.

Смарагда побледнела и отступила назад.

— Этою ценою? Никогда! — воскликнула она, поспешно направляясь к выходу, но я удержал ее на дороге.

— Вспомни Омифера, — шепнул я ей на ухо.

Она остановилась и сказала, скрестив на груди руки:

— Я согласна… Но поклянись мне, что твое средство будет действенно.

— Клянусь тебе в этом, — ответил Пинехас, привлекая Смарагду в свои объятия и запечатлев на ее побелевших губах три условленных поцелуя.

Поочередно бледнея и краснея, она прислонилась к стене, неспособная вымолвить ни слова. Я поспешил сказать вместо нее:

— Ну, теперь давай свое средство.

Пинехас провел рукою по своему пылавшему лицу и, отведя меня к окну, сказал:

— Достань записную книжку. Я продиктую все, что нужно.

Я поспешно вынул таблички, и Пинехас продиктовал рецепт. Смарагда накинула на себя покрывало и увлекла меня из комнаты так быстро, что я едва успел поблагодарить Пинехаса.

Усевшись в носилки, она просила меня проводить ее к Омиферу. Я не смел возражать, так как только для него решилась она на такие тяжелые жертвы.

Прибыв к его жилищу, мы поспешно вышли из паланкина. Смарагда не шла, а летела, едва касаясь земли своими маленькими ножками. Омифер — конечно, уже предупрежденный — встретил нас у входа в одну из зал. Смарагда бросилась в его объятия.

— Я спасла тебя, но какой ценой!.. — воскликнула она вне себя и лишилась сознания от ярости.

Молодой человек отнес ее на диван и спросил меня, что значили эти слова. Я рассказал ему всю историю и сообщил рецепт для скота.

Омифер выслушал меня с негодованием и объявил, что предпочел бы гибель всех своих стад, но тотчас велел позвать управляющего, чтоб передать ему полученные наставления.

Так как Смарагда не приходила в себя, то я попрощался с Омифером.

— Мне нужно спешить домой, — сказал я, — нам тоже грозит разорение. Пожалуйста, потрудись сам проводить жену Радамеса и передать ему полученный рецепт.

Радостный, вернулся я домой, все тут же принялись за дело.

С быстротою молнии добрая весть распространилась по городу. Все ухватились за этот якорь спасения, и вскоре на улицах только и видны были люди с лекарственными припасами. Действие лекарств было поразительно даже на скот, уже заболевший. С той минуты, как мы приняли эти меры, и до вечера ни одно животное не захворало и не издохло.

Поздно ночью приехал Хам и с торжеством привез тот же самый рецепт. На следующий день все лица значительно просветлели. Живая деятельность царствовала в городе; и один из наших невольников, возвратившись с пастбищ, привез также самые утешительные известия. Зараза была, очевидно, побеждена, так как случаи заболевания стали редки и больной скот быстро выздоравливал.

После полудня я поехал во дворец поговорить с одним товарищем. Отыскивая его в зале телохранителей, я увидел Радамеса и подошел с ним поздороваться. Но возничий фараона презрительно смерил меня взглядом и хриплым от бешенства голосом сказал:

— Я считал тебя честным человеком, Нехо. Поручил тебе мою жену, благодаря мне вы не остались нищими… А ты что же делаешь? Рецепт спасения мне пришлось узнавать на улице у прохожих, а жену мою ты оставил неизвестно где, и она вернулась домой лишь сегодня утром.

Говоря это, он сжимал кулаки. Смущенный и пристыженный, я опустил голову.

— Но она непременно хотела отправиться к Омиферу, и там ей сделалось дурно, — ответил я, — мне нельзя было терять времени, а Омифер обещал сам проводить ее.

— И ты оставил доверенную тебе женщину у того, кто в нее влюблен и кого она сама любит! — вскричал Радамес. — О, вы все мне заплатите за эту выходку. — И он большими шагами вышел из зала.

— Разве Радамес уезжает куда-нибудь? — спросил я у своего товарища.

— Конечно. Его потребовали во дворец для сопровождения фараона, который на несколько дней едет в пустыню на охоту за львами, чтоб немного развеяться после всех неприятных происшествий.

Я понял, почему Радамес отлагал свои планы мщения.

Последующие дни были временем спокойствия. Мезу по-прежнему не показывался, горожане усердно старались уничтожить следы прошлых несчастий.

Батюшка решил воспользоваться этим общественным спокойствием и отпраздновать свадьбу Ильзирис через неделю. Мы разослали приглашения всем почетным лицам в городе, к Пинехасу я лично явился с просьбой, чтоб он и его мать приняли участие в празднике. Они обещали приехать, а затем Пинехас отвел меня в свою комнату, где дал выпить какого-то питья от дурного глаза в благодарность за то, что я привел к нему Смарагду.

Накануне торжественного дня Ильзирис с самого утра жаловалась на сильную головную боль. Мы приписали это волнению и усталости от хлопот предыдущих дней, и мать моя уговаривала ее взять себя в руки, чтобы хорошо выглядеть в день свадьбы. Ильзирис улыбнулась и ответила:

— Я постараюсь.

Но к вечеру ей стало хуже: щеки ее пылали, по телу пробегала ледяная дрожь. Когда на следующее утро я сошел в общую залу, то увидел, что отец сильно встревожен.

— Ильзирис совсем больна, — сказал он. — Через несколько часов начнут съезжаться приглашенные, а невеста не может встать с постели…

— Можно ли мне ее видеть?

— Конечно… Зайди к ней, и я также скоро приду туда.

Я пошел в комнату сестры.

Ильзирис лежала на кушетке. Глаза ее были закрыты, щеки горели, руки судорожно сжимались. Старая Акка прикладывала ей к голове холодные компрессы.

— Милая Ильзирис, — сказал я, тронув ее за руку, — что с тобой, ты нездорова? Вспомни, какой день сегодня, и ободрись.

Она раскрыла глаза, мутные и померкшие, и хотела поднять голову, но тотчас же со стоном опять опустила ее на подушку. Покрывавшая больную легкая ткань сползла при этом движении, и я заметил на шее сестры черноватое пятно, словно от укуса змеи. Затем увидел второе подобное же пятно на руке.

Вне себя от ужаса, я бросился к матери.

— Мама! Не пугайся и собери все свое мужество: у Ильзирис чума. Следи, чтоб никто из прислуги не выходил из ее комнат, а я предупрежу отца и поеду за врачом.

— О чем ты хочешь предупредить меня, Нехо? — спросил отец, входя на террасу. — Что здесь происходит?.. — воскликнул он, увидев, что мать моя, бледная как полотно, упала в кресло, а старая Акка рухнула на колени и с глухим стоном ударилась лбом о землю.

— О, Ментухотеп! Боги совсем отвратили от нас очи свои, — воскликнула мать, с отчаянием простирая к нему руки. — Они поражают то, что нам всего дороже: у Ильзирис чума!..

Отец пошатнулся и прислонился к стене, бледный как мертвец.

— Успокойся, батюшка, — сказал я, взяв его за руку, — боги еще могут спасти ее. Я сейчас поеду за врачом, а ты распорядись послать нарочных ко всем приглашенным, чтоб они не приезжали сюда и не подверглись опасности.

Не ожидая ответа, я выбежал из дома и приказал запрячь лошадей в колесницу.

Весть о новом несчастье разнеслась по дому, и слуги с трепетом повторяли:

— Чума, чума!

Погоняя изо всей силы лошадей, я помчался к одному старому жрецу, знаменитому своим искусством врачевания, но на повороте в одну из улиц чуть не столкнулся с колесницей, летевшей во весь опор. К своему изумлению, я узнал в возничем Омифера, очень расстроенного, воскликнувшего при виде меня:

— Слава Амону, что мы встретились, Нехо! Я тебя и искал.

— Говори же скорее, в чем дело: я спешу за врачом.

— Я тоже, — отвечал Омифер, — и хочу узнать от тебя, где живет Пинехас, который так чудодейственно спас наши стада. Скажи скорее, где дом этого великого ученого мага: Смарагда больна чумой!

— Ах, как это я сам не вспомнил о нем! — вскричал я, хлопнув себя по лбу.

— Не будем же терять времени, каждая минута дорога. Садись в мою колесницу, а свою отошли домой.

Я пересел в колесницу Омифера, и он передал мне вожжи, говоря:

— Ты знаешь дорогу.

В то время как пара горячих коней уносила вихрем легкий экипаж, Омифер рассказал мне следующее:

— Ты удивляешься, что я ищу врача для Смарагды, но дело в том, что она теперь в моем доме. Этот подлый Радамес, вернувшись вчера с царской охоты, устроил ей сцену за то, что по нездоровью она должна была переночевать у меня. Совершенно расстроенная всеми этими неприятностями, Смарагда всю ночь чувствовала себя очень дурно. Сегодня утром, надеясь, что на свежем воздухе ей станет легче, она отправилась в носилках на прогулку. Но дорогой ей стало совсем худо, и кормилица, сопровождавшая ее, с ужасом увидя на груди черное пятно, приказала носильщикам вернуться домой. У ворот они встретили Радамеса, который опять принялся осыпать жену бранью; когда же Сахепреса стала умолять его не тревожить больную, он закричал:

— Какая там болезнь? Чего ей еще нужно? Одни капризы!

— О, господин, — отвечала ему старуха, — можно ли называть чуму капризами? Позволь же нам пройти, чтобы поскорее уложить в постель госпожу.

Радамес отскочил как ужаленный.

— Как? — завопил он, трясясь всем телом. — Чуму?.. У нее чума? И ты, проклятая ведьма, смеешь еще приносить ее сюда?! Вон отсюда, вон сию минуту! Я не позволю ей заразить мой дом… Пусть она остается на улице или где угодно.

И, побелев как мел от страха, он приказал под носом у больной запереть двери ее собственного дома. Кормилица приказала отнести Смарагду ко мне. Таким-то образом я буду иметь великое счастье самому заботиться о любимой женщине, и если она выздоровеет, то, конечно, не позволю ей вернуться к этому мерзавцу.


Между тем мы подъехали к дому Кермозы. Я остановил колесницу, Омифер сошел с нее и взял привезенную им тяжелую шкатулку. Мальчик-негр, занимавший должность привратника, сказал нам, что госпожа в приемной зале.

Кермоза встретила нас очень любезно, но объявила, что Пинехас очень занят и никого не принимает. Однако, когда Омифер поднес ей шкатулку, наполненную золотом и драгоценностями, а я обещал пятьдесят коров на выбор из наших стад, если Ильзирис и Смарагда останутся в живых, лицо почтенной Кермозы просветлело, и она отвечала с нежным участьем:

— Меня тронула ваша печаль, великодушный Омифер и благородный Нехо, и я крайне сожалею, что злой рок поразил такой ужасной болезнью этих двух милых особ. Поэтому я попробую нарушить запрещение сына. Идите же к нему, идите, потому что если кто и может спасти ваших больных, так это только мой ученый Пинехас.

Мы нашли последнего в небольшой комнатке, примыкавшей к той зале, где он обыкновенно занимался. Сперва Пинехас отнюдь не казался расположенным помочь нам и, нахмурив брови, проговорил:

— Бьюсь об заклад, что вы подкупили золотом мою мать, чтобы она допустила вас ко мне. Я довольствуюсь тем, что имею, и не хочу, чтоб можно было сказать, будто я торгую своими знаниями.

Однако же имя Смарагды произвело свое действие, и Пинехас дал мне необходимые наставления и продиктовал рецепт для исцеления от чумы.


Затем отворил шкаф, вынул из него небольшую коробочку и алебастровую банку, которые и подал мне.

— Вот, — сказал он, — это мазь, которой нужно смазывать черные пятна на теле больной, а также возьми эту коробочку с готовым порошком.

Видя, что я торопил Омифера, Пинехас сказал:

— Садись на мою верховую лошадь и поезжай, а мне нужно еще переговорить с Омифером.

Я поблагодарил его и поспешил домой. По возвращении домой я тотчас распорядился исполнить все полученные от Пинехаса предписания.

Передав все необходимые наставления матери, которая, обливаясь слезами, не смела приблизиться к больной, я пошел к отцу, чтоб сообщить ему мои похождения в этот печальный день.

Когда я рассказал ему о поступке Радамеса, он с отвращением плюнул и сказал:

— Этот человек хуже всякой гадины.

Наконец, истомленный душой и телом, я ушел в свою комнату и уснул мертвым сном.

Солнце вставало, когда меня разбудил отец. Он был так бледен и расстроен, что я подумал, не умерла ли Ильзирис.

— Что случилось, отец? — спросил я с беспокойством.

— Плохие новости, дитя мое. Ночью заболело человек десять наших невольников, мужчин и женщин.

— Но их следует лечить тем же способом, как и сестру, — сказал я, вставая с постели. — А что она?

— Мать твоя говорит, что черные пятна стали бледнее и дыхание свободнее… Бедная женщина! Она в ужасном страхе. Я дурно себя чувствую: голова кружится, а члены словно налиты свинцом… О, это рука Мезу тяготеет над нами, и, может быть, мы напрасно не отпускаем евреев.

Я тревожно смотрел на отца, лицо которого странно изменилось.

— Распорядись же насчет лечения невольников, дитя мое, — сказал он, — а я пойду прилягу.

Я проводил отца в его комнату и, сделав все необходимые распоряжения, с тяжелым сердцем поехал во дворец, так как в тот день был дежурным.

Проезжая по городу, я убедился, что зараза проникла уже и в бедные, и в богатые дома.

По приезде во дворец я увидел, что там царило угрюмое уныние, и узнал, что царевич Сети также заболел чумой.

Фараон хотел уже собрать к больному ученейших врачей города, но посланные возвратились с роковым известием, что в большинстве случаев именно врачи и маги подверглись заразе и были неспособны встать с постели. В настоящую минуту был созван чрезвычайный совет для обсуждения надлежащих мер.

Мне пришла в голову мысль, что предписанные для Ильзирис средства могли помочь спасению наследника, и я направился к зале, где заседал совет. Тут мне пришлось просить начальника стражи пропустить меня.

Церемониймейстер подвел меня к фараону, пред которым я пал ниц.

Мернефта, бледный и как бы сразу постаревший, устремил на меня усталый и мутный взгляд.

— Это ты, Нехо? Если ты принесешь своему государю совет или лекарство, то получишь истинно царскую награду.

— Великий сын Ра! Позволь, чтобы слова мои коснулись только твоего слуха.

— Встань и подойди. Я слушаю.

Я поднялся на ступени трона и, склонившись к уху царя, в немногих словах передал ему наставления, которые могли бы помочь и наследнику; что было бы полезно посоветоваться с Пинехасом, но с величайшими предосторожностями, чтоб не подвергнуть его гневу Мезу, тот не преминул бы уничтожить столь полезного человека.

Луч надежды осветил лицо Мернефты и вызвал легкую краску на его щеки.

— Благодарю тебя, мой верный Нехо, и никогда не забуду твоей услуги. Но прежде всего я поведу тебя к царевичу, а потом ты съездишь к Пинехасу за мазью и порошком. Передай, что я даю ему три меры колец из золота.

Он поднялся с места и громко сказал:

— Пусть совет не расходится до нового повеления. Теперь же я иду к моему сыну.

В сопровождении меня и ближайших лиц царь прошел к павильону наследника.


Пройдя несколько богато убранных покоев, мы оказались в спальне наследника.

В одном из углов, на возвышении, устланном тигровыми шкурами, стояла кровать массивного золота с пурпуровыми подушками, на которых лежал Сети с пылающими щеками и судорожно вздрагивающим телом. Из его полуоткрытого рта вылетало тяжелое, хриплое дыхание. Вокруг постели толпились товарищи и слуги царевича и два врача, один готовил лекарство, а другой, очевидно убежденный в бесполезности всех средств, отвернулся в сторону, закрыв лицо руками.

Царевича немедленно стали лечить согласно назначениям Пинехаса. Мернефта сел на противоположной стороне комнаты, наблюдая за всем, что происходит.

Через несколько минут больной открыл воспаленные глаза, мутным взором окинул окружающих и попросил пить. Я бросился к служителям, которые в эту минуту вносили в комнату сосуды с тростниковым соком, налил его в чашу и, приподняв больного, поднес питье к его воспаленным губам. Он жадно осушил все до последней капли, и спокойствие распространилось по его чертам.

Мернефта встал и, потрепав меня по плечу, промолвил:

— Ты заслуживаешь моей милости, Нехо. Теперь поезжай за мазью и порошком и передай магу эту вещь, — продолжал он, снимая великолепный изумрудный аграф, которым был застегнут его плащ, — а потом немедленно возвращайся сюда. Я спокойнее в твоем присутствии, потому что наши ученые врачи просто болваны, не сумевшие ни предвидеть чумы, ни предохранить нас от нее.

Он подал мне руку для поцелуя, и я поспешно уехал.

Прибыв к дому Кермозы, я без доклада ворвался в залу, где хозяйка дремала в кресле. Сначала она была недовольна нарушением ее отдыха, но когда я объявил, что меня прислал фараон, который обещает ее сыну три меры золотых колец, лицо ее просияло восторгом. Пожимая мою руку, она назвала меня своим благодетелем и бегом отправилась за Пинехасом. Последний вскоре пришел, мрачный и встревоженный, и воскликнул:

— Что ты наделал, Нехо? Из-за твоей болтовни я рискую своей головой.


Я передал Пинехасу изумрудный аграф фараона и попросил дать мне порошку и мази. Он, обрадованный, принес из своей комнаты большую банку мази и ящик, наполненный порошком.

— Скажи фараону, — прибавил он, — чтоб в эту ночь он удалил всех лишних людей из комнат царевича. Я сам приду лечить его, а потому позаботься, чтобы часовые беспрепятственно меня пропустили.

Я поспешно вернулся в царские палаты и нашел Сети спящим тревожным сном.

Но дыхание его стало свободнее, и окружающие передали мне, что он несколько раз просыпался и жадно пил тростниковый сок. Смешав собственноручно привезенный порошок с вином, я предписал давать больному каждый час по полчашки этого лекарства, показал, как следовало намазывать мазью чумные пятна, и пошел уведомить фараона об обещанном приходе Пинехаса.

Мернефта очень обрадовался привезенным мною известиям. Он приказал мне идти на половину царевича, куда и сам прибудет, как только отдаст необходимые распоряжения.

Наступала ночь, и Пинехас должен был скоро прийти. Немного погодя в спальню Сети пришел фараон и выслал оттуда всех, кроме меня и нескольких благородных египтян, воспитанных вместе с царевичем с детства и преданных ему душой и телом. Наследник все еще был в беспамятстве, но состояние не ухудшалось. Мернефта сел у стола, выпил чашу вина и грустно заметил:

— В городе число больных растет с каждым часом, по меня чума не хочет коснуться. Может быть, это любезность со стороны Мезу, вероятно, он боится, что не останется никого, кто имел бы право отпустить евреев?

— О, государь, тебя хранит Ра, могущественный бог, от которого ты происходишь. Что сталось бы с твоим несчастным народом, если бы ты не заботился о нем и не поддерживал его мужество?

Доклад, что человек, призванный фараоном, ждет его приказаний, прервал наконец это тягостное ожидание. Царь приказал ввести его, и вскоре появился старик с белой бородой, закутанный в темный плащ, но по глазам и движениям я тотчас узнал Пинехаса. Отдав фараону земной поклон, он снял свой плащ, осмотрел царевича и объявил, что немедленно приступит к лечению, только просит государя и всех присутствующих не пугаться и не удивляться, что бы ни пришлось им увидеть.

— Будь покоен, врач. Никто не тронется с места и не подойдет к тебе, пока ты не объявишь, что мой сын вне опасности, — сказал Мернефта.

Тогда Пинехас приказал принести жаровню с раскаленными угольями и большой сосуд с водой и поставить их у постели царевича. Погасив все лампы, кроме одной, он вынул из-за пазухи мешочек с сушеной травой, горсть которой бросил на горячие уголья. Едкий, но благовонный дым распространился по комнате.

Тогда Пинехас нагнулся над огнем и несколько минут усиленно вдыхал дым, затем сел на пол возле сосуда с водой, скрестив ноги, и протянул руки к больному.

Мертвое молчание воцарилось в комнате. Мы все стали за креслом царя, едва осмеливаясь дышать.

Мало-помалу лицо Пинехаса покрылось мертвенной бледностью. Широко раскрытые глаза его не мигали и утратили всякое выражение. С безжизненным взором и вытянутыми вперед руками он имел вид каменной статуи. По прошествии некоторого времени по всему телу Пинехаса появились светлые, мерцающие искорки, которые то бледнели, то снова вспыхивали, а из кончиков его пальцев заструился дрожащий свет, исчезающий в сосуде с водою.

Вдруг, не изменяя позы и без всякого видимого содействия, Пинехас тихо поднялся на воздух, до уровня кровати, где лежал Сети, неподвижный и обнаженный. Вскоре мы увидели, что из конечностей больного, из темени и из подложечной области начали выделяться какие-то черные крупинки, похожие на мошек. Все они превращались в темноватый дым и улетучивались в воздухе, а светлые искры непрерывным каскадом сыпались из пальцев Пинехаса.

Изумленные, мы, едва переводя дух, глядели на это необычайное зрелище. Наконец все прекратилось. Пинехас опустился на пол, и через несколько минут глубокий вздох вылетел из его груди.

Он осмотрелся кругом усталым взглядом, встал и расправил свои онемевшие члены. Затем он отлил часть воды, в которую падали искры, в другой сосуд, остальной вымыл себе лицо и руки, намочил в ней же чистое полотенце, вытер им лицо, ноги и руки царевича и, обратясь тогда к фараону, сказал:

— Подойди и убедись, мой могущественный государь, что черные пятна исчезли, а с ними и ужасная болезнь. Наследник твоего престола будет жить, теперь уже нет никакой опасности, и осталась только одна чрезвычайная слабость. Пусть исполняют в точности все, что я назначу, и к сыну твоему вскоре вернутся прежнее здоровье и красота.

Фараон подошел и, убедившись, что царевич спит глубоким и спокойным сном, потрепал Пинехаса по плечу и сказал:

— После Мезу ты величайший маг в Египте. Возьми это в знак моей благодарности за спасение жизни наследника.

Он снял со своего пальца перстень с дивным сапфиром, на котором была вырезана голова Аписа, и передал ему.

— Кроме того, я прибавляю еще три меры золота к обещанным прежде, и дарю тебе трех оседланных коней с моей конюшни, сто коров и сто молодых овец из моих стад. Нехо, ты слышишь мои приказания? Позаботься же, чтобы все это было доставлено Пинехасу.

Пинехас сложил на груди руки, преклонился до земли пред царем и, передав ему записи с предписаниями для выздоравливающего, завернулся в свой плащ и ушел.

Через несколько минут Сети открыл глаза и попросил напиться. Все присутствующие подошли к нему.

— Как ты себя чувствуешь, дитя мое? — спросил Мернефта, наклонившись к нему и целуя его в лоб.

— Совсем хорошо… Только я еще очень слаб, — тихо отвечал царевич. — Мне снилось, будто надо мной витал в воздухе человек, из рук которого струилась на меня свежая и душистая вода. По мере того как она лилась на мои пылавшие члены, я чувствовал, что возрождаюсь к жизни.

— Да, сын мой. Боги послали тебе правдивый сон. Здесь был сейчас великий маг, он возвратил тебе здоровье. Страшная болезнь твоя прошла. Теперь лежи спокойно и не разговаривай, потому что тебе предписаны полный покой и молчание.

Царь ушел, а немного спустя и я отправился домой с замирающим от беспокойства сердцем.


Дома я узнал от старого невольника, что несколько человек из прислуги заболели чумой. Я осторожно прокрался в комнату отца: он спал тяжелым и беспокойным сном. Не желая его тревожить, я прошел к себе и крепко уснул от усталости.

Утром старый слуга разбудил меня и сказал, что отцу плохо. Я побежал к нему и, увидев его распухшее лицо, дикие мутные глаза, судорожное подергивание конечностей, понял, что он подвергся заразе.

Приняв все должные меры в отношении заболевшего отца, я пошел в комнаты матери.


Мать сидела в своей спальне, облокотившись на стол и подперев голову обеими руками. Заслышав мои шаги, она печально взглянула на меня.

— Это ты, Нехо? — произнесла она усталым голосом. — Отец твой также заболел чумой, я знаю… Бедный Ментухотеп. Но я чувствую, что скоро и меня постигнет та же участь: голова кружится, и я не в силах держаться на ногах.

При этих словах я совсем упал духом.

Ильзирис, отец, мать… Неужели я всех их потеряю?

— О, матушка! Не говори так, — воскликнул я, — может быть, это только пустая слабость от огорчения и хлопот… А что Ильзирис?

— Она жива… Разве ты не пройдешь к ней? — сказала мать, в изнеможении падая на подушки дивана.

С тяжелым вздохом я встал и прошел в соседнюю комнату с завешанными окнами.

Там лежала моя сестра, исхудалая и измученная страшною болезнью. Щеки ее и глаза еще пылали горячечным жаром, но чумные пятна уже исчезли. Акка в эту самую минуту заворачивала больную в свежую простыню, намоченную в оливковом масле.

— Как ты себя чувствуешь, Акка? — спросил я, видя, что Ильзирис снова закрыла глаза.

— О, мне-то хорошо, — отвечала старуха, вытирая слезу, — я пью все лекарства, натираюсь оливковым маслом и ем порошок с хлебом. Я сильна, только бы спасти моих добрых господ…

— Милая Акка, — сказал я, потрепав ее по морщинистой щеке, — мы никогда не забудем твоего самоотвержения в эти несчастные дни.

Я возвратился к матери и, видя, что лицо ее горело как огонь, предложил ей выйти на террасу подышать свежим воздухом.

Опираясь на мою руку, она с трудом дотащилась до террасы, но не успела сделать по ней и несколько шагов, как остановилась и схватила себя за бок.

— Ох, как жжет. Точно нож воткнут у меня здесь, — проговорила она, откидывая покрывало, чтобы показать мне больное место.

Но, увидев у себя на боку большое фиолетовое пятно, она пронзительно вскрикнула и без чувств упала ко мне на руки.

Я отнес ее в постель и позвал Акку. Так как матери необходимо было тотчас же оказать помощь, а у старухи не хватило бы сил ухаживать за тремя больными, то я ударил в металлический гонг, которым призывали служанок. Но на зов мой явились только две.

— О, молодой господин, — со слезами сказала одна из них, — никто больше тебя не услышит. Половина невольниц в чуме, а остальные так обезумели от страха, что ничего не способны делать.

Облокотившись на стол, я принялся размышлять.

Что было делать? Скоро не хватит людей присматривать за больными. Тут я вспомнил о Кермозе. Не согласится ли она уступить мне на время какую-нибудь служанку, достаточно умную и опытную, чтобы помогать Акке ухаживать за моими родными? Я охотно заплатил бы за это какую угодно цену.

Не теряя времени, я взял маленькую шкатулку, наполнил ее драгоценностями, какие только мне попались под руку, и поехал к Кермозе.

Она встретила меня с обворожительною любезностью.

— Помоги мне, — сказал я ей, подавая шкатулку, — все мои родные слегли, и, кроме того, заболело более тридцати невольников и слуг. Прочие же до того перепуганы, что от них нет никакой пользы. Одолжи нам на время какую-нибудь дельную и расторопную служанку, чтобы присматривать за больными.

Кермоза, уже успевшая окинуть глазом содержимое шкатулки, сочувственно пожала мне руку.

— Бедный юноша! Я вполне понимаю твое положение. Все родные больны, а слуги совсем растерялись со страху… Но успокойся, благородный Нехо. Я люблю ваше семейство и охотно помогу вам в этой беде. Я дам тебе молодую девушку, вполне способную ухаживать за больными, но только должна предупредить тебя, что очень ею дорожу. Она не невольница, а родня мне, — обещай же, что у вас в доме к ней отнесутся с должным уважением.

— Конечно, клянусь тебе в этом, я верну ее в твой дом такою же, какой взял, и никто у нас и пальцем ее не тронет.

— Хэнаис, — кликнула Кермоза своим звонким и резким голосом, — Хэнаис, иди сюда скорее.

На пороге залы показалась молодая девушка поразительной красоты.

Обнаженные плечи и руки были чудной формы, а смуглая кожа так чиста и прозрачна, что сквозь нее можно было различить кровь в жилах. Черты лица отличались правильностью и прелестью, а большие черные глаза, ясные и кроткие, как у газели, выражали скромность и доброту. При виде меня она смутилась и потупила глаза.

— Хэнаис, видишь этого благородного египтянина? — начала Кермоза. — Три члена его семейства больны чумой, а слуги мрут как мухи. Поэтому он просит у меня кого-нибудь, кто мог бы помочь ему присматривать за родителями и сестрой, и я выбрала тебя. Я знаю, что ты отлично выполнишь эту обязанность. Можешь спокойно отправляться в дом благородного Ментухотепа и его достойной супруги ухаживать за бедными больными: сын их Нехо поклялся мне, что ни один мужчина в их доме, в том числе ион сам, и пальцем до тебя не дотронутся.

— Но, — возразила молодая девушка, смуглые щеки которой побледнели, — Пинехас не захочет отпустить меня.

— Пинехас обязан повиноваться мне! Не смей никогда говорить таких глупостей! Посторонние могут подумать, что сын может поступить вопреки моей воле, тогда как он с детства обожает свою мать и все ее желания для него закон. Ступай же и собирайся ехать с благородным Нехо.

Молодая девушка скрылась как тень, а я спросил, нельзя ли мне на минуту повидаться с Пинехасом.

— Не думаю, — отвечала мне его мать, — он очень занят теперь лечением Смарагды. Но пойдем посмотрим.

Кермоза повела меня в комнату Пинехаса и, остановившись пред дверью, приподняла край занавеса и сделала мне знак приблизиться. Я подошел и с любопытством заглянул в помещение.

На кушетке неподвижно лежала Смарагда. Цвет ее лица почти не отличался от надетой на ней легкой белой туники, но чумные пятна и горячечный жар уже исчезли. Казалось, она спала, будто изнуренная усталостью. Возле нее с озабоченным видом стоял Пинехас. Омифера не было видно, на полу, на циновке, крепко спала девочка-негритянка.

Пинехас был крайне утомлен, и пот градом катился с него. Нагнувшись над молодой женщиной, он начал прислушиваться к ее дыханию. Лицо его странно изменялось, выражая то ненависть, то бесконечную нежность. Опустившись наконец на ковер, он прижал к губам маленькую ручку Смарагды.

Кермоза проворно отдернула меня назад и прошептала:

— Мы ничего не видели… Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я, — и вижу, что сейчас с ним нельзя говорить.

Когда мы вернулись в залу, то нашли там Хэнаис, которая уже ожидала нас, одетая в темный плащ, с полосатым платочком на голове и узелком под мышкой.

Она упала к ногам Кермозы и поцеловала ей руку.

— До свидания, милая Хэнаис, — сказала та, целуя ее в лоб.

— Пойдем, — сказал я, взяв слегка дрожавшую руку девушки, — и не бойся ничего.

Я посадил ее в свою колесницу и по прибытии домой отвел к доброй Акке и оставил их вместе.

Управляющий наш доложил мне, что заканчивается оливковое масло, и спросил, куда послать за новым запасом его. Я отправился к богатому купцу, знакомому моего отца, и нашел его в большом горе. В доме у него было несколько человек больных, а дочь только что умерла от чумы. Я сообщил ему средства, которые так помогли Ильзирис, и в благодарность он обещал прислать мне сколько угодно масла.

Дома все было в образцовом порядке: отец и мать мои завернуты в промасленные простыни, амфоры наполнены тростниковым соком, а Хэнаис с удивительным проворством перемещалась от одной постели к другой, ничего не упуская из виду. Слуги ободрились под влиянием мужественной и расторопной девушки. Несколько невольников по приказанию Хэнаис наловили где-то змей и сняли с них кожу, чтоб достать жир, которым следовало смазывать чумные пятна на теле больных.

Отец находился в ужасном состоянии: чумные пятна покрывали все его тело, лицо распухло, в груди хрипело. Он не узнавал меня.

Долго я наблюдал за уверенными действиями Хэнаис и не мог отвести глаз от этого прелестного создания, которое своей красотой напоминало что-то неземное и казалось настоящим добрым гением страждущих. Я подошел к ней и, взяв ее маленькую смуглую ручку, сказал с признательностью:

— Милая Хэнаис, как ты все хорошо делаешь. Но не переоцениваешь ли ты свои силы? Я здоров и крепок и могу помочь тебе.

Она как будто смутилась и молчала с минуту, но потом, ободрившись, подняла на меня свои блестящие глаза и ответила:

— Не бойся, я не чувствую никакой усталости и буду присматривать за всеми. Никто не останется без помощи, а ты, — прибавила она, — отдохни несколько часов, а завтра займись своей службой. Никто из твоих не умрет, пока Хэнаис будет о них заботиться.

Взволнованный, я крепко пожал ей руку, обнял ее за талию и хотел поцеловать, но она отскочила от меня в испуге. Я же, вспомнив про обещание, данное Кермозе, поспешно вышел из комнаты.

На следующий день не произошло никаких особенных перемен. В доме у нас заболело еще несколько невольников, но никто не умер.

После обеда я поехал во дворец. Наследник чувствовал себя хорошо, только был крайне слаб. По окончании царского ужина один из офицеров сказал мне:

— Не знаешь ли ты, что сделалось с Радамесом? Уже два дня, как его нигде не видно. Уж не заболел ли он чумой?

— Не знаю, — отвечал я. — Дома у меня так много горя, что мне некогда думать о ком-либо другом.

— Мы все в таком же положении, — со вздохом заметил мой товарищ.


Ночью вид города, ставшего пристанищем чумы и смерти, был еще мрачнее и ужаснее, нежели днем. На улицах горели костры: солдаты жгли душистую траву, смешанную со смолой. В тени зданий крались люди с носилками, на которых были навалены длинные тюки, обернутые в просмоленный холст. То были жертвы чумы, и носильщики направлялись к городу мертвых со своей страшной ношей. Вынужденный сделать небольшой объезд, чтоб миновать длинную вереницу носилок с умершими, я должен был проехать мимо дома Мены.

Я вспомнил жестокость, с которой Радамес прогнал с этого самого порога свою больную жену. Пощадила ли его чума? Я решил удостовериться в этом.

У костра сидели на корточках солдаты-эфиопы, широкоскулые и с курчавыми головами. Я подозвал одного, приказал ему подержать мою лошадь и, подойдя к воротам, ударил бронзовым молотком в металлическую доску. Раздался громкий, продолжительный звук, волною разлившийся посреди ночного безмолвия, но внутри ничто не шевельнулось, и ни один слуга не вышел навстречу.

«Уж не вымер ли весь дом? — подумал я. — Надо в этом убедиться».

Я велел подать себе факел и вошел без всякого страха. Осматривая двор, споткнулся обо что-то.

Опустив факел, я с ужасом увидел, что это труп чумного, который находился уже в полном разложении и представлял собой одну черную смрадную массу. Я поднял факел над головой и убедился, что во дворе валялось с десяток мертвых тел; кроме того, несколько трупов, застывших в сидячем положении, виднелось у стен дома. Но что стало с хозяевами палат? Мне непременно хотелось это узнать, и, отвернувшись от трупов, я вошел в дом.

Поднялся по великолепной лестнице, освещенной небольшим факелом, и в зале встретил живое существо. То был старый негр, который, сидя на корточках у жаровни, жег на угольях смолу и ароматические травы.

Услышав мой голос, он встал и подошел ко мне. На мой вопрос он сообщил мне, что только он и одна женщина остались одни в целом доме.

— Все слуги разбрелись. Первых заболевших господин приказал выбросить на улицу. Но когда его мать и сестры заразились чумой, господин спрятался в погреб, откуда не выходит вот уже вторые сутки. Может быть, он уже умер, — спокойно заключил старик.

— Но почему же не убирают трупы?

— Их слишком много. У меня не хватит сил убрать их самому, а куда обратиться за помощью, я не знаю.

Я осведомился, где мать и сестры Радамеса. Невольник указал мне дорогу. Пройдя несколько комнат, я вошел в роскошно убранные покои, освещенные двумя лампами. Свет их падал прямо на стол, на котором стояли блюда с медом, печеньями и золотая чаша с вином.

Молоденькая нубийка с глупой и нахальной физиономией уплетала лакомый ужин, нарядившись в драгоценности своих хозяек. На ее курчавой голове красовалась диадема, на шее — ожерелье, а все пальцы унизаны были перстнями. В глубине комнаты корчились на кушетках три человеческих существа, до того обезображенные чумой, что я с трудом узнал их. При моем появлении молодая служанка вскочила с места, испуганная и пристыженная.

— Слушай, негодница, — строго сказал я, — разве тебе нечего больше делать, как только объедаться да красть дорогие вещи господ? Все в городе помогают друг другу, а несчастные госпожи твои мучаются, не получая никакой помощи.

— Да никто ничего не приказывает делать, — ответило глупое создание, — а хозяйки вот уже третий день говорят такое, что и не разберешь.

— Это правда, — заметил последовавший за мною старый негр. — Распорядись хотя бы ты, благородный Нехо, и скажи нам, что надо делать… К нашему господину я и подступить не смею, до того он стал странен и страшен.


Я дал ему тогда наставление, как лечить зачумленных, прибавив, что завтра приду удостовериться, все ли исполнено, и велел проводить меня в убежище Радамеса. Если он был жив и здоров, я намеревался пристыдить его за трусость, из-за которой его близкие погибали. Старик проводил меня до каменной лестницы, ведущей в погреба.

Я спустился вниз и вошел в подвал, освещенный факелом. У стен стояли огромные сундуки и амфоры, а в углу, спиной ко мне, сидел на корточках человек и жадно выпивал содержимое стоявших пред ним нескольких фляжек.

Я подошел к нему и, осветив его своим факелом, узнал Радамеса, но страшно изменившегося: бледного, исхудалого, с диким взором, в изорванной и запачканной одежде. На мой зов он вскочил и хотел бежать, размахивая обнаженным мечом, но, не найдя выхода, завопил хриплым, сдавленным голосом:

— Чума, чума пришла сюда искать меня, но я стану защищаться.

— Да это я, Нехо, а не чума! Опомнись, Радамес, — пытался я вразумить его.

Но он, по-видимому не понимая меня, с пеною у рта повторял:

— Чума, чума!.. Пусть душит она других, пусть все околевают, лишь бы я был жив!..

И он ударял мечом направо и налево, разбивая глиняные амфоры.

«Боги наказали его безумием за бессердечность», — подумал я в ужасе и поспешил уйти, предоставив на милость богов дом Мены и его обитателей.


Возвратясь домой, я нашел своих дорогих больных все в том же состоянии: ни хуже, ни лучше. Они по-прежнему стонали и метались на постелях.

— Не огорчайся, Нехо, — сказала Хэнаис, — иначе и быть не может. Только через три дня им станет лучше — так сказал Пинехас, а его слова всегда верны, так как он великий ученый.

Заметивши мой усталый вид, она прибавила:

— Ты изнурен, ступай же в соседнюю комнату, я велела приготовить тебе еды. Иди, выпей, покушай и отдохни. Я буду ухаживать за всеми и не нуждаюсь в твоей помощи.

— Благодарю тебя, добрая Хэнаис, за то, что ты позаботилась обо мне, — сказал я, сжимая ее ручку в своих руках. — Но пойдем и поужинаем вместе. Я так одинок теперь, что еда не войдет мне в горло.

— Хорошо, — ответила она после минутного колебания. — Я должна заботиться и о тебе. Пинехас говорит, что когда человек видит страдания своих близких, то душа его болеет.

Она пошла со мной в соседнюю комнату, усадила меня за стол и, наполнив чашу вином, подала мне ее с улыбкой.

Я чувствовал необыкновенную симпатию к этой милой девушке, каждый жест, каждое слово которой были полны какой-то совершенно особенной прелести и невинной простоты.

Уступив моим просьбам, она села со мной рядом и принялась угощать, выбирая для меня лучшие куски. Поев с аппетитом, я исполнил настоятельный совет Хэнаис и пошел спать.

Прошло несколько дней без новых событий. Сестре моей стало лучше, но состояние родителей и большинства слуг все еще было ужасно. Временами я совсем падал духом, но Хэнаис постоянно ободряла меня и старалась поддержать мое мужество.

— Что же тебе нужно? — говорила она, улыбаясь. — Ведь никто не умер, а в отношении остального потерпи.

Однажды ранним утром я должен был ехать во дворец, сопровождать фараона в храм Озириса. Накануне царевич Сети в первый раз встал с постели, и государь хотел возблагодарить богов за сохранение ему сына.

Мернефта отправился в храм, где жрецы, число которых значительно уменьшилось эпидемией, встретили его с обычными почестями.

Мы видели, как Мернефта простерся пред статуей бога, потом воздел руки, и его звучный голос громко раздался под высокой кровлей храма:

— Могучий Озирис, да будешь ты благословен вовеки! Милосердие твое сохранило моего сына, но сжалься также и над моим несчастным народом. Разве ты уступаешь в могуществе жестокому богу евреев? Если он мог наслать на нас чуму, ты, великий покровитель преданного тебе народа, можешь избавить нас от нее. Извести нас, каких жертв требуешь, чтобы увеличить нашу силу и победить враждебное божество, дай знак, что молитва моя услышана тобою.

Мы все присоединили свой голос к молитве фараона. В то же время жрецы и жрицы заиграли на арфах и запели священный гимн, столь выразительный и полный грусти, что звуки эти вместе с опьяняющим запахом благоуханий потрясли меня до слез.

Под сводом храма появились огненные языки, и опустились прямо на алтарь, и мгновенно зажгли приготовленную жертву. При этом очевидном знаке благоволения великого Озириса новая надежда проникла в наши сердца. Мернефта также, по-видимому, ободрился, принес богу значительные дары и, пообещав великие жертвы, возвратился во дворец.

Хотя о походе фараона в храм Озириса и не было объявлено, но новость эта распространилась по городу с необыкновенной быстротой, и когда царь сел в свой паланкин, оказалось, что все улицы по пути его шествования были заполнены толпами народа.

Шаг за шагом мы пролагали путь государю сквозь эту массу людей, в которой раздавались вопли и рыдания, но, приблизившись к дворцу, носилки должны были остановиться. Народу собралось там столько, что яблоку негде было упасть, и вся эта страшная толпа волновалась, как бурное море.

Тысячи рук простирались к фараону, и поднялся крик:

— Отпусти евреев! Сжалься над своим народом, великий государь, или мы все погибнем… Взгляни, дома пустеют, господа и слуги умирают. Скоро не станет рук для необходимой работы.

Народ выталкивал вперед страшных, обезображенных больных. Матери протягивали к царским носилкам детей, покрытых чумными пятнами и нарывами.

Вдруг толпа с воем раздвинулась в стороны, чтоб открыть путь длинной веренице повозок, на которых лежали кучи мертвых тел, завернутых в просмоленный холст.

При виде их народ поднял отчаянный вопль.

— Все гибнет, — раздавались голоса, — и тела, и души людей. В городе мертвых человеческие трупы лежат горами, как падаль нечистых животных, рук не хватает их бальзамировать и предавать должному погребению.

И крики слились в один общий вопль:

— Отпусти евреев! Это наше единственное спасение!

Мернефта выпрямился во весь рост. Огненный взгляд его быстро окинул обезумевшую толпу, которая мгновенно умолкла.

— Не одних вас поражало бедствие, — произнес он своим металлическим голосом, явственно доходившим до самых последних рядов народа. — Чума не пощадила наследника моего престола, и дворцы не меньше хижин страдают от нее. У всех моих родственников, советников, военачальников и офицеров гвардии дома наполнены больными, но никто из них не требует, чтоб я отпустил евреев. Неужели вы боитесь их до такой степени и верите, что Мезу имеет власть над чумой и смертью? Сейчас я возвращаюсь из храма Озириса. Могущественный бог услышал мою жаркую молитву: небесное пламя сошло на алтарь и зажгло приготовленную мною жертву.

Люди услышали эти слова, и надежда блеснула во всех взорах, толпа широко раздвинулась, очистив путь фараону.

— Не отчаивайтесь, мои верные египтяне, — прибавил Мернефта, — ваш царь сделает для вас все, что только возможно.

Носилки двинулись в путь, провожаемые восторженными кликами толпы.

Бледный и мрачный Мернефта вошел в свои покои, но не дотронулся до еды. Его чаша с вином осталась невыпитой, никто не смел нарушить молчания монарха. Только под вечер обратился он к одному из советников:

— Чтоб завтра утром Мезу явился ко мне!

На следующее утро фараону доложили, что Мезу ожидает его повелений.

— Пусть войдет, — сказал Мернефта.

Мощная фигура еврейского пророка показалась в глубине галереи. Мезу сопровождал его неразлучный спутник Аарон.

Приблизившись к царю, Мезу насмешливо спросил:

— Что угодно тебе от меня, могущественный фараон? К чему зовешь ты меня, если ты так силен и могуч?

— Молчи, наглец! Уж не думаешь ли ты, что устрашил меня своим колдовством? — вскричал царь. — Ты напустил чуму на мой народ посредством адского волшебства, я никогда не поверю, чтоб это было делом божьим. Не для себя я приказал позвать тебя, а только ради моих подданных, которые стонут и отчаиваются, думая, что ты властен управлять царством мрака и теней… Хорошо же. Я уступаю его желаниям и даю тебе двадцать четыре часа сроку. Если по истечении их в Египте не останется ни одного больного, ты можешь взять евреев и вести их куда хочешь.

Мезу вспыхнул и отступил на шаг, с изумлением глядя на царя.

— Чтобы прекратить чуму, мне нужно три дня сроку, — произнес он протяжно.

Глумливая усмешка показалась на губах Мернефты. Обратясь к телохранителям, он приказал:

— Ступайте и объявите на улицах, чтобы народ немедленно сходился ко дворцу.

Не было никакой надобности созывать народ, бесчисленная толпа стояла уже около дворца.


Как только доложили Мернефте, что народ уже собрался, он направился к плоской кровле. Подойдя к балюстраде, Мернефта жестом подозвал к себе Мезу и произнес:

— Верные египтяне! Великий маг Мезу сейчас дал мне обещание в три дня прекратить чуму, опустошающую Египет. По прошествии их в стране не должно оставаться ни одного больного. Если он сдержит свое обещание, я дам ему позволение вывести из Египта народ еврейский. Итак, повелеваю вам через три дня снова собраться здесь с доказательствами могущества или бессилия Мезу, то есть взяв с собою всех, кто выздоровеет либо останется зачумленным. Ты слышал мою волю, — прибавил царь, обращаясь к пораженному и недовольному пророку, и удалился, сделав прощальный знак народу.

Мы последовали за государем, который прошел на половину наследника в спальню Сети. Я встал на страже у дверей. Царевич, худой и бледный, сидел в кресле, обложенный подушками. Он поцеловал руку отца и спросил с беспокойством:

— Что это значит, государь? Я слышал крик и вопли народа перед дворцом. Что случилось? Не новое ли несчастье угрожает Египту?

— И да, и нет, — отвечал Мернефта, садясь в поданное ему кресло. — Неразумный народ вопит и стонет, требуя, чтоб я отпустил евреев. Ну, я исполнил его просьбу. Мезу только что ушел от меня, и ты слышишь радостные клики толпы, готовой уцепиться за все, что кажется ей средством спасения.

— Ты отпускаешь евреев? О, отец, это недостойная тебя слабость… Можно ли слушать невежественную толпу, ослепленную страхом, которая сама не знает, чего хочет. Ты должен взять назад свое обещание, исполнить его было бы безумием.

В волнении своем он хотел встать, но не мог и снова опустился бессильно в кресло.

— Не тревожься, Сети, — сказал спокойно царь. — Можешь ли ты думать, что я способен уступить требованиям черни, хотя при виде тысяч трупов, препровождаемых в город мертвых, сердце мое обливается кровью. Но ты ошибаешься, Сети, если думаешь, что я уступаю по слабости характера. Я хотел показать ослепленному ужасом народу, что могущество Мезу не безгранично. Я не знаю, каким ядом заразил он нашу пищу, одежды, воздух, но ты, сын мой, ученик ученейших жрецов, должен знать, что несравненно легче распространить зло, нежели прекратить его, в особенности безжалостную смерть. Пусть же он избавит Египет от чумы, и я охотно преклонюсь перед его могуществом, потому что тот, кто в силах обуздать смерть, есть божество. Что же касается данного мною слова, — фараон выпрямился и гордо ударил себя в грудь, — оно непоколебимо. Пусть Мезу прекратит чуму и смерть и тогда уводит евреев.

С горящими глазами Сети схватил руку фараона и прижал ее к своим губам.

— В тебе все дары мудрости и правосудия, государь и отец мой. Прости мне мои пустые, безрассудные слова.


Несмотря на недоверие фараона к могуществу еврейского пророка, лихорадочное волнение овладело всеми.

Каждый, у кого в доме были больные чумой, стал надеяться на их выздоровление, и я никак не мог отогнать от себя мысль, что найду родных моих совершенно здоровыми.

Никогда служба моя не казалась мне столь продолжительной и скучной, как в этот день, и когда я смог покинуть дворец, полетел домой. Как и прежде, я застал Хэнаис хлопотавшею около моих больных родителей, которые стонали на своем страдальческом ложе и не узнавали меня. Одна только Ильзирис, пробудившись после спокойного укрепляющего сна, улыбнулась мне в полном сознании.

— Завтра, — сказала мне Хэнаис, — ты можешь немного поговорить с ней.

Крайне разочарованный, я ушел в свою комнату и лег спать.

На следующий день, придя к сестре, я нашел, что ей стало лучше. Она протянула мне исхудалую руку и спросила о родителях и Хаме.

Этот последний скрылся в тот же день, как заболела его невеста. С тех пор я его не видел и сильно подозревал, что он прячется у своей прекрасной Лии, которая, конечно, знала средства защитить его от заразы. Хам не отличался ни мужеством, ни совестливостью, когда дело шло о собственной шкуре. Однако я ни одним намеком не обнаружил перед сестрой своих подозрений, а сказал ей, что Хам уехал в Рамзес к матери, где его присутствие было необходимо для поддержания порядка в доме во время эпидемии. Я прибавил, что, по всей вероятности, он здоров, так как мы не получали известий о его болезни или смерти. Видимо успокоенная и ободренная моими словами, выздоравливающая заговорила о другом. В эту минуту Хэнаис принесла ей питье, и, проводив взором уходящую девушку, сестра спросила:

— Скажи, пожалуйста, Нехо, где ты купил эту молодую служанку, такую прекрасную и добрую? Она ухаживает за мной лучше нашей Акки.

— Хэнаис не служанка, а родственница Кермозы, которая отпустила ее к нам на время, когда вы заболели все трое, а я совсем потерял голову, не зная, что и делать. Но меня очень радует, что ты находишь ее доброй и прекрасной.

Ильзирис с минуту поглядела на меня и продолжала затем с улыбкой:

— Нехо, она тебе нравится, не отказывайся. Постарайся же купить ее у Кермозы, за хорошую цену та готова продать что угодно.

— Нет-нет, — ответил я, вставая, так как мысль о покупке Хэнаис мне ужасно не нравилась.

В то утро, когда оканчивался трехдневный срок, назначенный Мезу, я пораньше отправился во дворец. В течение этого времени никто не заболел чумой, но везде были жертвы, боровшиеся с ужасной болезнью. По дороге я встретил множество носилок и повозок с больными, которые народ расставлял перед дворцом.

Вскоре появился на плоской кровле Мернефта и, обратившись к народу, сказал:

— Как я вижу, в больных нет недостатка, и это доказывает вам, что я был прав и что Мезу не всемогущ. Никакая эпидемия не может продолжаться после известного времени, в течение которого она свирепствовала со всей своей яростью. Идите же по домам, уповайте на милосердие богов и верьте, что ваш фараон заботится о своих подданных, как отец о своих детях.

Крики и благословения раздались в ответ на эти слова.

— Я вижу, идет Мезу, — сказал царь, возвращаясь в галерею. — Неужели он надеется уверить меня, что собственной властью прекратил чуму? Существует закон, — продолжал Мернефта, — закон постоянный и неизменный. Он состоит в том, что всякий элемент, соприкасаясь с известными телами, поглощается только теми из них, которые предрасположены к этому. Таким образом, чумный яд, поглощенный всеми предрасположенными к нему организмами, перестанет действовать, не находя более жертв. Устоявшие против него останутся здоровыми. Мезу знает то, что я вам сейчас сказал, но, опираясь на этот закон, мало известный неученым людям, хочет уверить нас, будто он остановил чуму, и тем добиться освобождения своего народа. Народ можно обмануть такой хитростью, но мыслителя и ученого — никогда.

Мы с удивлением выслушали слова государя. Он часто работал с учеными жрецами, но в присутствии придворных никогда не говорил о научных предметах.

Быстро пройдя в приемную залу, фараон сел на трон, а через несколько минут явился Мезу, гордый и торжествующий.

— Я сдержал обещание: чума остановлена. Великий фараон, я надеюсь, что ты исполнишь свое.

Мернефта поглядел на него со странной улыбкой.

— Ты очень умен для человека, — заговорил он с иронией, — но слишком мало этого ума для бога, волю которого ты исполняешь. Небо одинаково для всех: для еврея и для египтянина вода равно прозрачна, земля равно плодородна. Солнце палит, ветер освежает и тех, и других. Один закон управляет жизнью и смертью. Ты распространил чуму — это твоя тайна. Теперь ты говоришь, что беда устранена. Но кто докажет, что избавление от эпидемии — твое дело и воля Иеговы. Сегодня утром мои советники доложили, что в Танисе и ближайших городах (в деревнях труднее проверить) нет ни одного дома, который чума обошла бы стороной. Еще оказалось, что не заболевшие в течение первых трех дней с начала эпидемии остались здоровы, несмотря на постоянный контакт с зараженными. Надзиратели еврейских кварталов утверждают, что мертвые тела тайно уничтожены. Видимо, это трупы евреев, которых ты не смог спасти от чумы? Половина жителей Таниса еще смертельно больны, четверть населения вымерла. Каким образом ты остановил болезнь? Я поставил условие: чтобы через три дня в стране не осталось ни одного зачумленного. Ты не сдержал обещания! Только Божество способно сотворить чудо. А ты всего лишь великий мастер делать зло и избегать заслуженного наказания. Знай, я не отпущу евреев, и берегись, чтобы за Иеговой, посланником которого ты называешь себя, не оказался честолюбивый смутьян, который вредит Египту…

Мертвенная бледность покрыла выразительное лицо Мезу. Он хрипло воскликнул:

— Всевышний Бог докажет свое могущество!

Мы были поражены смелой речью фараона, удалившегося во внутренние покои. В первой комнате он остановился и, обратившись к свите, сказал:

— Будьте готовы к новому бедствию, которое нашлет на нас Мезу. Сегодня на заре я был в храме, астрологи передали мне, что звезды предвещают сокрушительные бурю и грозу — следствие страшной жары, которая стояла все это время. Не пугайтесь и не считайте это карой Иеговы. Мезу узнал по звездам о приближении урагана и захочет уверить всех, что сам вызвал его. Не поддавайтесь на провокацию!

Царь вышел, и удивленные взгляды обратились к небу. На темной лазури не виднелось ни облачка, воздух был удушливо жарок, солнце осыпало землю палящими знойными стрелами. Время печально тянулось под гнетом неопределенного страха: ничто не происходило, но предчувствовалось какое-то несчастье. Мои родные были вне опасности. Во дворце не случилось ничего нового, фараон планировал устроить пир в честь выздоровления наследника, который должен был в первый раз выйти к столу.

В день праздника я собирался во дворец. Вдруг приехал Хам, похудевший и побледневший от страха, так как он был здоров. Все встретили его с распростертыми объятиями, но мне было некогда слушать красноречивые описания приключений.

С самого восхода стояла невыносимая жара. Было трудно дышать раскаленным воздухом, пропитанным тончайшею пылью, которая сушила горло и глаза. Я стал беспокоиться, заметив, как на горизонте собираются тучи и сильные порывы ветра поднимают облака пыли. Несмотря ни на что, пиршество во дворце началось. Чтобы развлечь и повеселить царевича Сети, фараон решил пировать с особым великолепием, пригласил самых знатных и красивых придворных дам. Оживление гостей достигло апогея, все пили за здоровье государя и наследника, когда отдаленные раскаты грома и вой ветра заставили обратить внимание на то, что происходило под открытым небом. Фараон, подойдя к окну, заметил:

— Предсказанная гроза приближается.

Небосклон зеленовато-желтого цвета навалился на окрестности фантастическим сумраком. На горизонте скопились густые тучи, по которым непрерывно змеилась молния, а ветер яростно выл, сгибая пальмы, как легкий тростник. Вдали виднелся Нил, волны которого казались совершенно черными и вздымались горами. Растерянные люди бегали и искали, куда бы спрятаться со своим имуществом и скотом. Вдруг молния озарила залу ослепляющим светом, и ужасающий удар грома потряс дворец до самого основания. Серебряная и золотая посуда закачалась и зазвенела на столах, ветер задул в окна песок, смешанный с дождем. Раздались женские вскрики. Мернефта приказал задернуть тяжелые занавеси из голубой с золотом ткани, зажечь лампы и продолжать пир.

Но никто не мог ни есть, ни разговаривать. Как должна была подействовать ужасная гроза на людей, еще не окрепших после болезни! Я раскаивался, что под каким-нибудь предлогом не остался дома. Смутные сомнения и угрызения совести терзали почти всех гостей. Наконец буря немного притихла, город накрыл мрак, но дождь и ветер прекратились. Мернефта с состраданием оглядел расстроенные лица друзей и разрешил тем, кого не удерживают во дворце служебные обязанности, вернуться домой. Я воспользовался этим позволением, почти слетел с лестницы и нашел носильщиков своего паланкина. Меня пожирало беспокойство, и этот способ передвижения казался слишком медленным. Я предложил паланкин офицеру, который должен был остаться, а взамен забрал его лошадь. Едва я завидел ворота нашего дома, как буря возобновилась с удвоенной яростью. На город обрушились вспышки молнии, удары грома и жуткий ливень. Я со взмыленным конем укрылся под сводом ворот, и тут с оглушительным стуком посыпался град величиной с куриное яйцо.

Оставив лошадь на попечение слуги, я взбежал на лестницу и в галерее увидел людей, похожих на привидения, которые, сидя на полу, прижимались друг к другу. Некоторые прятали голову между колен, другие закрывали лица полами одежды. Это были выздоравливающие от чумы невольники и слуги, которые скрывались в своих убогих каморках, а теперь, пораженные ужасом, притащились сюда, рассчитывая найти надежное убежище. При моем появлении они принялись жалобно вопить и протягивать ко мне свои иссохшие руки.

— Господин, — воскликнул старый египтянин, виночерпий моего отца, — нас наказывает бог Мезу… Мир рушится!

— Нет, — возразил я, — Иегова тут ни при чем: гроза произошла от ужасной жары… Она скоро пройдет. Идите домой, добрые люди.

Оставив бедняков, я направился к родителям. В одной из зал я заметил женщину.

— Кто здесь? — спросил я.

Вздрогнув, она бросилась ко мне, и я узнал помертвевшее от ужаса лицо Хэнаис.

— Это ты, Нехо? — сказала она. — Ты не ранен?

— Хэнаис, — прошептал я, — ты за меня боялась? Любишь? Не бойся раскрыть свои чувства. Я люблю тебя больше жизни, сумею доказать это на деле.

— Милый Нехо, как не любить тебя? Ты так добр и великодушен… Никто еще не обращался со мной как с равной. Но ты ничего не можешь для меня сделать. Я принадлежу Кермозе, а она требует, чтоб я любила его… которого боюсь и не терплю, но перед которым она преклоняется. Он не бросит меня, хотя не глядит ни на кого с тех пор, как полюбил прекрасную Смарагду.

— Что ты говоришь, Хэнаис! Пинехас тебя любил? Разве ты не родственница его матери?

— Я дочь ее и одного благородного египтянина, но со мною всегда обходились как с невольницей. В Пинехасе я должна была видеть господина и повиноваться ему. Меньше ли ты любишь меня теперь, когда знаешь правду?

Я прижал ее к своему сердцу, говоря:

— Хэнаис, я люблю тебя несмотря ни на что и освобожу из рук Кермозы.

Она прижала свои пылавшие губы к моим, а я покрыл поцелуями ее личико и в опьянении любви позабыл и своих больных родных, и разъяренную стихию, бушевавшую вокруг нас.

Вдруг на нас упал дрожащий свет лампады, и раздались слова:

— Это что такое?

Я опомнился и увидел отца, который, опираясь на Хама, еле двигался по комнате.

Он продолжал:

— Я не поверил бы, если бы не увидел собственными глазами. Мир разрушается, а он играет в любовь, да еще с невольницей.

Испуганная Хэнаис мгновенно скрылась, а я бросился к отцу и донес его до кресла.

— Батюшка, — сказал я, — эта невольница, как ты ее называешь, была твоею верною хранительницею… Зачем ты встал с постели?

— Слишком страшно лежать, когда дом ежеминутно готов рухнуть. Мезу и его бог хотят нас уничтожить. Клянусь Озирисом, если город не разрушится и не погребет нас под развалинами, то нам придется умирать с голоду… Пшеница, виноград, овощи — все погибнет.

Я сокрушенно опустил голову, но при виде матери, которая, шатаясь, вошла в залу, бросился к ней навстречу.

— Что происходит? — проговорила она слабым голосом, хватаясь за меня. — Какой мрак, треск и гром! Где Ментухотеп? Боюсь оставаться одна.

Я подвел ее к отцу и усадил в кресло рядом с ним. Немного спустя пришла Ильзирис, опираясь на руку верной Акки. Собравшись вместе, мы молча забились в отдаленный уголок залы.

Эта гроза действительно походила на светопреставление: тьма была такая, что глаз не различал близких предметов. Лампы и факелы догорели и потухли, и мы остались в потемках, не смея тронуться с места.

Часы или дни прошли, я не мог сообразить. Иногда я чувствовал голод, порой впадал в тяжелое забытье. Наконец усталость взяла верх: оглушенный и убаюканный глухим ревом бури, я уснул. Сколько времени я проспал, не знаю, но когда проснулся, был светлый день. Я вскочил на ноги и осмотрелся.

В нескольких шагах от меня, совершенно изнуренные и похожие на мертвецов, крепко спали родители и сестра. Зала представляла собой печальное зрелище: пол был залит водой и усеян осколками дорогих ваз и редкими растениями. Зато воздух стал необыкновенно чист и прохладен.

Я сошел вниз, собрал людей, еще не оправившихся от испуга, приказал одним готовить завтрак, другим идти к господам. Потом разбудил родителей и сестру, сказал им, что поеду во дворец узнать, что там делается и сколько времени продолжался ураган. Наскоро позавтракав, я выехал из дома с тяжелым сердцем. Хэнаис исчезла, это тревожило меня больше, чем события во дворце фараона.

Улицы были запружены народом. Люди, бледные и расстроенные, хлопотливо бегали за покупками, собираясь группами, оживленно беседовали. Было много выздоравливающих от чумы, которые медленно волочили ноги, опираясь на палку или плечо кого-нибудь из своих домашних. В толпе шныряло немало евреев, в последнее время избегавших показываться на улицах. Они громко разглагольствовали, уверяя всех, что не видали и не слыхали никакой бури, что стояла прекрасная погода.

Добрые египтяне толпились вокруг них и слушали, онемев от изумления и ужаса. Я проехал мимо с равнодушным видом: они могут рассказывать все, что угодно; некому опровергнуть их вранье. После той речи фараона я смотрел на Мезу иначе: возможно, евреи рассказывают небылицы по его приказанию, чтобы устрашить легковерный народ.

Прежде чем посетить дворец, я отправился туда, куда влекло сердце, т. е. к Кермозе. Я предполагал, что Хэнаис вернулась туда. Молоденький негр объявил, что все в доме спят, кроме Пинехаса, который уже принимает. Войдя к нему, я застал его погруженным в папирусы. Он сильно похудел, но имел радостный вид. Не давая мне заговорить, он насмешливо сказал:

— Ты приехал насчет Хэнаис? Она тебе нравится и ты хочешь владеть ею?

— Почему ты так думаешь, Пинехас?

— Она сама все мне сказала, — спокойно отвечал он. — Разве она может скрыть что-нибудь от своего господина?

— Ты прав — я пришел выкупить ее. Назначь цену, Пинехас.

— Не думаю, что Хэнаис можно продать. Впрочем, обратись к моей матери: все, касающееся женщин дома, ее дело. Я в это никогда не вмешиваюсь.

Он не хотел торговаться и переложил хлопоты на Кермозу, которая оберет нас дочиста.

Я попытался сменить тему разговора:

— Что ты думаешь о последних событиях?

— Ничего.

— Но как ты полагаешь, чем все это кончится? — спросил я.

— Это трудно предвидеть.

— Когда можно будет переговорить с твоей матерью? — холодно спросил я.

— Сегодня вечером или завтра утром, когда тебе будет удобнее, — отвечал Пинехас, притворяясь, будто не заметил моей холодности.

Я поехал во дворец, где все еще толковали об урагане и чуде, произошедшем у евреев. Мой приятель-офицер, стоявший в то утро на страже в комнате фараона, сообщил, что советники доносили царю об этом поразительном явлении и о том, что народ пламенно желает удаления из Египта евреев, вид которых стал ненавистен. Но Мернефта с гневом топнул ногой и объявил, что буря и тьма прошли и теперь все равно, были они или нет в еврейских усадьбах, а что касается освобождения евреев, то он больше не хочет слышать об этом.

Появление Мезу в зале телохранителей прервало наш разговор. Часовые с безмолвным ужасом пропустили его. Когда он приказал доложить, что желает говорить с фараоном, то никто не отважился так спровадить его, чтобы Мезу больше не смог приходить.

Мернефта разрешил ввести Мезу, мы последовали за ним и стали у дверей. Пророк подошел к трону и прямо спросил:

— В последний раз спрашиваю тебя, повелитель Египта, намерен ли ты послушаться Иегову и отпустить народ Израильский?

Фараон смерил его с ног до головы надменным взглядом.

— Нет, — отвечал он дрожавшим от сдержанного негодования голосом, — в последний раз говорю тебе, Мезу, что твоя наглость истощила мое терпение, и потому приказываю тебе в течение трех дней оставить Египет. Если ты осмелишься ступить на нашу землю, то никакое чародейство тебя не спасет!

Мезу выслушал эти слова.

— Фараон, я повинуюсь, — отвечал он с загадочной улыбкой. — Я не покажусь тебе на глаза, пока ты сам не попросишь вывести из Египта избранный народ Иеговы.

Он медленно вышел, оставив всех под жутким впечатлением. Один Мернефта был спокоен:

— Столько раз дерзкий чародей угрожал нам, и с помощью богов мы столько раз избавлялись от его козней, что Иегова, должно быть, истощил все свои средства.

На следующий день я отправился к Кермозе, чтобы выкупить Хэнаис. Она выслушала меня с блаженным видом и произнесла лицемерную речь, объясняя, что Хэнаис, дочь ее родственницы, нельзя продать, но, с давних пор чувствуя себя нездоровой, она счастлива видеть, что почтенное семейство хочет взять на себя заботы об этой милой девушке, которую она любит как свою собственную дочь. Если я соглашусь вернуть ей значительные издержки на воспитание и содержание Хэнаис, то она не откажет мне. Я попросил Кермозу определить сумму этих издержек, а она потребовала коллекцию ваз, амфор, золотых и серебряных кубков и блюд. Я не мог понять, для чего ей понадобилось столько дорогой посуды, и лишь впоследствии узнал, в чем было дело. Хотя требуемая сумма была в несколько раз выше цены любой невольницы, я согласился, потому что Хэнаис стоила еще дороже. Я спросил, нельзя ли мне повидаться с нею, но хитрая мегера отвечала, что девушки нет дома и что она пришлет ее завтра.

Я вернулся довольный и попросил отца приказать нашему старому управляющему отнести в дом Кермозы то, о чем мы договорились. Сначала он возмутился такой невыгодной сделкой, затем покачал головою и подозрительно на меня посмотрел, но, потрепав меня по щеке, согласился.

Наш верный слуга отправился с дорогой посудой к Кермозе, а взамен привез Хэнаис в наш дом. Я увидел ее только на следующий день, так как был дежурным.

Как только нам представился случай остаться наедине, молодая девушка, заливаясь слезами, бросилась в мои объятия.

— Что с тобою, Хэнаис? — сказал я. — Разве ты не рада, что навсегда избавилась от Пинехаса и его матери?

— Я была бы счастлива, если б меня не мучило одно ужасное опасение… Я все расскажу тебе, Нехо, но обещай мне сохранить тайну. За несколько часов до моего отъезда я нечаянно услышала разговор Энохас Пинехасом. Я не смогла всего понять, но знаю — готовится избиение всех первородных сынов, от первого богача до последнего нищего. Нехо, ведь ты тоже первенец, и при этой мысли у меня закружилась голова, и я не разобрала, на пятую или на шестую ночь назначены эти убийства. Поклянись, что эти две ночи вы с отцом не будете спать и ни на минуту не снимете с себя оружия.

Чрезвычайно изумленный, я поклялся ей во всем, чего она хотела. Я сообщил обо всем отцу, и мы решили, не поднимая бесполезной тревоги, провести две ночи настороже.

Время тянулось тоскливо, первая ночь прошла благополучно, я начинал надеяться, что Хэнаис плохо поняла слышанное. После полудня в нескольких шагах от ворот нашего дома я встретил женщину под покрывалом, которая, задыхаясь от усталости и волнения, спросила, могу ли я указать дом родителей начальника отряда колесниц благородного Нехо, сына Ментухотепа.

— Я Нехо, — ответил я с удивлением. — Кто ты и что тебе угодно?

Незнакомка затрепетала и, конвульсивно схватив меня за руку, прошептала:

— Если Хам у вас, то проводи меня к нему.

Видя, что она чуть держится на ногах от усталости, я подал ей руку. Однако стройная фигура и нежные руки посетительницы заставили призадуматься. Очевидно, она была молода и хороша.

— Что ты хочешь передать Хаму? Он — жених моей сестры Ильзирис.

При этих словах незнакомка остановилась, как бы пораженная молнией.

— Ах, изменник! — вскричала она, схватившись руками за голову. Покрывало соскользнуло, и я увидел лицо семитического типа, но поразительной красоты.

Иссиня-черные волосы рассыпались шелковистыми волнами, кожа была нежна и бела, как слоновая кость, а великолепные темно-синие глаза загорались страстью и гневом.

— Пусть же он гибнет! — прошептала она, очевидно забыв о моем присутствии, и, быстро развернувшись, убежала. Теперь нельзя было сомневаться, что готовится нечто ужасное. Прекрасная Лия не стала бы по пустякам рисковать. Но что еще замышлял Мезу? Я прошел к отцу и передал ему новые сведения, подтверждавшие рассказ Хэнаис. Он решился снова вооружиться и не спать всю ночь с несколькими сильными слугами, чтобы охранять женщин без их ведома, а мне советовал донести обо всем государю, потому что если Мезу действительно намеревался покуситься на умерщвление первенцев, то жизнь наследника престола находилась в опасности. Приняв необходимые меры, я, вооруженный с головы до ног, отправился во дворец.

Неподалеку от нашего дома я опять увидел незнакомку под покрывалом. Хам держал девушку за руки и что-то говорил ей.

— Нехо, — воскликнул он, увидав меня, — у меня есть просьба. Моя добрая и милая Лия, которой мы обязаны спасением наших стад, ушла от родителей, но я сознался, что женюсь на твоей сестре. Великодушная девушка прощает меня. Только, боясь гнева родителей, не решается вернуться домой, а хочет отправиться завтра в Бубастис, к родственнице отца, которая выпросит прощение для нее. Сегодня ей негде переночевать, она просит гостеприимства в вашем доме. Ты не откажешь ей? Нет нужды обо всем рассказывать Ильзирис.

Эта просьба мне сильно не понравилась. Я инстинктивно боялся ввести в дом молодую еврейку. Но отказать в убежище одинокой девушке, которая приходила с добрым намерением, показалось мне чудовищным, и я согласился.

Приехав во дворец, я узнал, что фараон занят. Потом он сел ужинать, и наступила ночь, когда я получил позволение войти в его внутренние покои.

Мернефта собирался лечь в постель и отослал всю свиту, исключая Радамеса, подающего ему ночную одежду.

— Говори, Нехо.

Я был недоволен присутствием царского возничего, которого презирал за подлую трусость и бесчеловечное отношение к Смарагде, но делать было нечего. Я вкратце сообщил царю все, что знал. Делясь своими мыслями с фараоном, я пристально смотрел на Радамеса, и мне показалось, что он вздрогнул, в его глазах мелькнула злоба.

Фараон внимательно меня выслушал.

— Благодарю тебя, мой бдительный и верный слуга. Поголовное избиение всех первородных сынов кажется мне невероятным. Он жаждет поразить меня в сердце убийством моего наследника, но я не позволю причинить ему вред. Радамес, ступай и прикажи удвоить караул у павильона царевича Сети. Узнай, кто начальник отряда, который в эту ночь стоит на страже в покоях наследника.

— Сегодня начальником стражи будет Сетнехт, — ответил Радамес.

— Это храбрый и доблестный офицер, — заметил царь. — На него можно положиться, прибавлю к нему Нехо. Охраняй своего будущего государя.

Радамес, выходивший из комнаты, поспешно вернулся и, преклонив колена пред государем, произнес:

— Окажи милость, великий сын Ра, мой венценосный благодетель. Дозволь и мне провести ночь на страже в покоях царевича, надежды Египта. Иначе тревога о нем не даст мне ни минуты покоя.

— Просьба твоя исполнена, — ласково отвечал Мернефта. — Ступайте же оба, я усну спокойно, зная, что трое верных и преданных людей берегут наследника.

Личной привязанности к Сети я не питал; я мало знал его, надменное обращение царственного юноши держало на почтительном расстоянии даже его свиту. Но я дорожил надеждой династии, потомком величайших монархов Египта, и, чтоб защитить его, готов был пролить свою кровь до последней капли.

Сетнехт был недоволен моим назначением на стражу и успокоился лишь после долгого шептания с Радамесом. Все сторожевые посты были удвоены, часовые поставлены даже на галерее, куда выходила спальня царевича. Проконтролировав исполнение распоряжений, я зашел к наследнику представиться. Сети лежал в постели, но не спал. Облокотившись на подушку и подпирая голову рукой, он был погружен в раздумье. Дав мне знак приблизиться, он спросил, по какому случаю я навестил его.

Преклонив колено у кровати царевича, я передал ему наши тревоги и подозрения.

— Злодеи, — проговорил он вполголоса. — Нехо, подай мне незаметно кинжал, который лежит на табурете. Не хочу оставаться безоружным.

Я исполнил его приказание, почтительно поклонился и вышел, чтобы еще раз сделать обход. Когда я вернулся на галерею, Сетнехт сказал мне, пожимая плечами:

— Я думаю, все это пустая тревога. Выпьем по чашке вина, чтобы подкрепить силы.

Глубокая тишина воцарилась в громадном дворце, нарушаемая легкими, мерными шагами обоих офицеров, ходивших по галерее. Прислонясь к колонне, я стоял неподвижно, погружая бдительный взор во все углы комнаты, ничего подозрительного не замечалось, и глаза мои остановились на часовом, стоявшем на галерее. Опираясь на широкий меч и держа на плече боевую секиру, он казался безжизненным как статуя.

В эту минуту на галерее появился Радамес и медленным шагом прошел мимо часового. Неподалеку стоял большой треножник, слуга подложил в него свежих угольев и курения. Дойдя до треножника, Радамес остановился, протянул руку над угольями, которые слегка затрещали, как будто на них бросили какое-то вещество. Фигура Радамеса показалась из-за колонны, и он прошел дальше, не взглянув в мою сторону.

Я протер себе глаза. Уж не грезится ли мне? Я осторожно подкрался к галерее и стал следить за Радамесом. На самом конце террасы он остановился возле Сетнехта, и, перекинувшись шепотом несколькими словами, оба подошли к столу, на котором стояли амфоры с вином и большая алебастровая чаша с водой. Намочив в воде полотенце, офицеры вытерли лицо и руки. Ночь была не жаркая, и вряд ли они сделали это для того, чтоб освежиться. Оба заняли свои посты. Не видя больше ничего подозрительного в их действиях, я покачал головой и вернулся на свое место у постели Сети, который, по-видимому, уже спал.

Странная тяжесть налегла на все мои члены, непреодолимый сон начал клонить меня. Я не спал вторую ночь, но мое изнеможение казалось ненормальным. Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного. Голова кружилась, ноги дрожали и подкашивались, а веки, будто налитые свинцом, закрывались сами собой, несмотря на все усилия удержать их открытыми. За один час сна я дал бы отрубить себе руку или ногу, но я ни за что не хотел заснуть, так как от моей бдительности зависела жизнь наследника престола. Я боролся с овладевавшей мной дремотою с таким напряжением, что пот выступил у меня на лбу.

Вдруг мой помутившийся, блуждающий взор упал на серебряную лохань с водой, стоявшую на столике у стены. Вода была приготовлена для компрессов, которые Сети иногда спрашивал по ночам, так как во время выздоровления от чумы страдал головною болью. Собрав последние силы, я дотащился до стола, сбросил шлем и погрузил в воду лицо и руки. Мне стало легче: дремота рассеялась, голова посвежела, но все тело было так истомлено и разбито, что я, не в силах вернуться на пост у колонны, прислонился к стене. Только тогда я заметил, что старый раб, никогда не покидавший царевича, лежал на ступеньках в глубоком сне.

Я насторожился, но ни малейший шум не нарушал глубокого безмолвия ночи, даже шаги сторожевых офицеров замолкли. Уголь в курильницах потух, и полупрозрачная темнота распространилась по комнате.

Какая-то тень проскользнула вдоль стены. Я окаменел от ужаса… Человек в длинной белой одежде с черным покрывалом на голове появился у постели наследника. Широкий кинжал сверкнул в поднятой руке и с быстротою молнии вонзился в грудь спящего царевича. Сети поднялся с диким криком и тотчас снова упал на подушки.

Несколько секунд я оставался недвижим, но, опомнившись, нечеловеческим усилием преодолел свою слабость и бросился на злодея в тот момент, когда он собирал кровь царевича, ручьем лившуюся из раны, в собственную его золотую чашу с дорогими каменьями. Я схватил убийцу, пытаясь свалить его с ног, но мое странное изнеможение лишило меня всякой силы и ловкости.

Еврей вырвался, оттолкнул меня так, что я упал, и скрылся, унеся с собою чашу Сети.

Падая, я сильно ушиб себе голову и вскрикнул, но никто не отозвался на этот крик. С трудом поднявшись на ноги, я схватил светильник и выбежал на галерею.

Первое, что я увидал там, был часовой, который спал мертвым сном, далее я нашел другого и затем третьего в том же состоянии, а на мраморной скамье лежали Радамес и Сетнехт, также крепко спящие.

Напрасно расталкивал я их, громко кричал над ухом, они просыпались только на мгновение и опять падали как мертвые. В отчаянии я схватил вазу с водой и плеснул им в лицо. В испуге они вскочили на ноги и уставились на меня мутными глазами.

— Сети убит! — крикнул я не своим голосом и побежал дальше, оглашая стены зал и галерей отчаянным воплем: — Наследник зарезан. Сети убит!

В мгновение ока весь дворец проснулся. Со всех сторон бежали рабы с факелами, офицеры с обнаженным оружием, царедворцы и сановники, полуодетые, только что проснувшиеся от крепкого сна. И вся эта толпа повторяла страшную новость, которая как эхо переходила из галереи в галерею, распространяя повсюду испуг и смятение.

Вдруг у входа в одну из зал показался Мернефта, бледный как смерть, окруженный своими телохранителями и служителями. Все мы устремились бегом в спальню наследника. Неподвижно лежал Сети с откинутой назад головой и сброшенным одеялом. Старый нубиец пытался перевязать Мокрым бинтом широкую рану, зиявшую на груди царевича. При этом зрелище фараон вскрикнул. Силы меня оставили, в голове зашумело, все предметы запрыгали перед глазами, я выронил светильник и упал без чувств.

Я пришел в себя на скамье, куда меня уложили во время обморока. Старый негр смачивал мне лицо эссенцией. Я встал слабый и дрожащий. Бегавшие вокруг меня люди оживили мою память.

— Сети умер? — спросил я одного офицера.

— Нет, — отвечал он, — еще жив. Если ты в силах, пойдем к нему, я проведу тебя.

Мы вошли в спальню царевича, все выходы которой были заняты воинами. У постели раненого стоял делавший перевязку врач. На противоположной стороне комнаты сидел Мернефта, облокотясь на стол и опустив голову на руки. Два советника стояли позади государя. Двое обували босые ноги фараона, третий старался застегнуть ему хитон, а четвертый зачесывал ему волосы золотым гребнем. Царь сидел, не шевеля ни одним членом, точно превращенный в камень. Напрасно виночерпий несколько раз подносил ему чашу с вином — фараон ничего не видел и не слышал.

Врач отошел от постели, и я увидел лицо лежавшего на подушках царевича. Глаза его были закрыты, но дрожание губ показывало, что он был жив. Врач подошел к царю и, бросившись к его ногам, обнял его колени.

— Великий сын Ра, отец и благодетель своего народа. Подними голову, склонившуюся от скорби. Милость бессмертных даровала великую радость: надежда твоей династии, радость и гордость Египта, царевич Сети будет жить, могучая рука Ра прикрыла его. Взгляни: орудие преступления попало на амулет, который, пробитый насквозь, ослабил удар. Рана тяжела, но не смертельна.

Мернефта встрепенулся, поднял голову, и легкая краска выступила на его лице. Схватив амулет, он с пламенной благодарностью воздел руки к небу.

— Если ты говоришь правду, старец, и твое искусство действительно спасет жизнь моего сына, то день этот поистине будет днем счастья для тебя и твоего потомства, — сказал царь и, заметив чашу, которую подал виночерпий, осушил ее залпом. — А теперь, — продолжил он, поднимаясь с места, — я должен подумать о моем народе. Пусть все советники короны немедленно собираются в мои покои, а вы, Нехо с офицерами, берите с собой солдат и отправляйтесь по городским кварталам. Стучите в двери всех домов, богатых и бедных, и будите жителей. Может быть, хоть некоторым из них удастся еще спасти своих сыновей.

Я тотчас вышел. Это распоряжение доставляло мне возможность немедленно узнать, что происходит у нас в доме. Улицы были безмолвны и пусты, многолюдный город спал. С горьким чувством глядел я на темные, запертые дома, где, быть может, случилось уже несчастье.

«Бедные люди, — думал я, — вы спите мертвым сном под влиянием какой-нибудь травы или порошка, тайно подброшенных в курильницу, не ведая, что надежда вашего рода, опора вашей старости погибает под кинжалом убийцы».

Мы начали наше нелегкое и невеселое дело. У всех домов, богатых и бедных, мы стучали до тех пор, пока кто-либо не выходил отворить дверь.

— Берегите первых сыновей у вас в доме. Их убивают в эту ночь, — говорили мы тогда и быстро шли далее, нередко слыша за собой отчаянные крики, которые свидетельствовали, что жители дома уже нашли жертву.

Наконец я не выдержал и, пожираемый мучительным беспокойством, направился со своими солдатами в родительский дом.

В нем царствовало то же зловещее молчание. Мой громкий голос и стук в ворота подняли старого привратника. Оставив своих подчиненных на улице с приказанием будить соседей, я бросился в дом и побежал прямо в комнату Хама. Неподалеку от дверей ее крепко спал на полу черный невольник. Я схватил его за плечи и встряхнул так сильно, что он сразу открыл глаза.

— Где та молодая женщина, которую сегодня привел Хам? Куда ее поместили? — спросил я.

— Не знаю, — отвечал негр, протирая глаза, — ей отвели комнату налево от лестницы. Благородный Хам велел мне смотреть, не будет ли кто-нибудь прокрадываться к нему… и мне показалось, что туда прошла эта женщина…

Я бросился в комнату Хама, слабо освещенную лампадой. Лии нигде не было. Тогда, схватив ночник, я подбежал к постели и едва устоял на ногах. Там с посиневшим лицом, закатившимися глазами лежал Хам. Широкая рана зияла на его обнаженной груди, кровь обагряла всю постель и заливала пол. Я попытался отыскать в убитом тлевшую искру жизни, но он уже окоченел. Я бросил его и побежал в покои родителей.

— Вставайте, — кричал я, расталкивая отца, — во дворце ранен Сети, а здесь ранен Хам, но, может быть, немедленная помощь еще спасет его.

Отец вскочил на ноги, мать подняла громкий вопль. В несколько минут весь дом был на ногах, и все побежали в комнату Хама. У дверей ее к нам присоединилась полуодетая Ильзирис, поддерживаемая Аккой.

— Что такое? Что случилось с моим женихом? — дрожащим голосом спрашивала сестра, цепляясь за мою руку.

— Будь мужественна, моя бедная Ильзирис. Большое несчастье поразило наш дом и весь Египет… Иди в свою спальню и молись. Тебе не годится смотреть на то, что произошло в этой комнате.

В отчаянии и ужасе Ильзирис закрыла лицо руками. Акка увела ее, а я вернулся на улицу к своим подчиненным.


С пылающей головой я снова принялся за исполнение своей печальной обязанности, стуча и крича у дверей каждого дома.

Но город уже начал просыпаться, и страшно было это пробуждение. Почти во всех домах поднимались отчаянные вопли. Улицы наполнялись народом; полуодетые люди бегали во все стороны. Одни искали врачей, другие бродили без цели, обезумев от отчаяния.

Солнце встало, озарив своим светом трупы египетских первенцев, окруженные рыдающими родными, которые проспали глубоким сном то время, когда смерть поражала их сыновей. Воспоминание о Радамесе и его загадочных действиях в эту роковую ночь неотвязно меня преследовало. Неужели он и Сетнехт участвовали в чудовищном заговоре? Это было невероятно. Следовало ли мне сообщить государю свои подозрения? Но у меня не было доказательств для обвинения двух офицеров, уважаемых всеми.

С этими мыслями я возвратился во дворец. Бесчисленная толпа собралась уже пред царскими палатами, громкие крики раздавались со всех сторон:

— Отпусти евреев!

С большим трудом пробился я во дворец и вместе с моим приятелем взошел на одну из башен толстой каменной стены, ограждавшей царское жилище. С высоты этой башни вся главная площадь была видна как на ладони. Приятель сообщил мне, что наследнику лучше, а фараон заседает в совете; в залу, смежную с залой совета, созваны все дворцовые писцы, а два офицера с отрядом солдат посланы искать Мезу, чтобы немедленно привести его к фараону.

Пока мы разговаривали, толпа на площади все увеличивалась. Мольбы видеть фараона усиливались с каждым мгновением.

Но Мернефта не показывался, задержанный совещанием с мудрецами, советниками, правителями городов и военачальниками.

Вдруг на площади произошло смятение. Был ли кем-то пущен слух, что царь и наследник убиты, или замедление фараона заставило толпу заподозрить это несчастье, только в массе народа внезапно поднялись неистовые вопли:

— Мернефта убит вместе с наследником! Мезу хочет захватить корону Египта… Мы погибли, мы погибли, ибо кто нас защитит, кто будет царствовать над нами!

Толпа ринулась вперед, налегая на стены.

— Покажите нам фараона, живого или мертвого. Мы хотим знать правду! — вопили тысячи голосов.

И обезумевший народ осадил дворцовые ворота, стараясь разбить их и вступая в борьбу с солдатами, которые в сомкнутом строю, с оружием в руках, преграждали ему путь.

В эту минуту фараон, которому донесли о происходящем, появился на плоской кровле, и при виде его масса людей отхлынула, потрясая воздух криками радости и облегчения.

Фараон возвысил свой могучий, металлический голос и в энергичной речи объявил народу, что, согласно мнению всех высших сановников государства и мудрейших жрецов, он решился на немедленное изгнание евреев и что до заката солнца они должны все до последнего оставить Танис, а в течение трех дней — египетскую территорию.

Крики безумной радости и благодарности заглушили последние слова царя, и толпа начала расходиться, разнося повсюду счастливую весть, что ненавистные евреи наконец оставляют страну.

Я спустился с башни и пошел в приемную залу, желая видеть последнее свидание фараона с Мезу.

В галерее, выходившей в залу, сидели писцы и переписывали на листах папируса царский указ, разрешавший исход евреев. Глашатаи должны были читать его народу во всем Египте. Мернефта сидел у стола.

Он подписывал экземпляры указа, которые подавал ему сановник, а другой прикладывал к ним царскую печать.

Вошел офицер с докладом о приходе Мезу, и в ту же минуту еврейский пророк со спокойным и надменным видом приблизился к царю. При виде его лицо фараона покрылось зеленоватыми пятнами, он сжал кулаки, и пена показалась в углах его рта.

— Я пришел, фараон Египта, — сказал Мезу, и голос его зазвучал с нескрываемым торжеством. — Угодно тебе подтвердить известие, которое подданные твои разглашают на улицах, что ты подчинился наконец воле Иеговы и отпускаешь народ его?

Воцарилась мертвая тишина. Все глаза с ожиданием устремились на фараона. Мернефта поднялся с места и скрестил руки на груди.

— Да, предводитель убийц и злодеев, — произнес он хриплым голосом, — бери и веди этих избранных сынов бога, достойного своего посла, но чтоб до заката солнца ни одного еврея не было в Танисе, иначе острия мечей пронзят спины запоздавших. А ты, гнуснейший из моих подданных, слушай эти последние мои слова. Неблагодарный, которого Египет вскормил и воспитал, одарил знаниями и почестями, ты прикрылся именем Бога, чтобы безнаказанно терзать свою родину и покрывать ее разорением и трупами… Если же действительно тебя послало Божество, то я призываю Его на твою голову как Судью и Мироздателя. Скитайся отныне без отдыха и покоя, не находя места, где воздвигнуть трон, которого ты жаждешь, и да падет на тебя вся невинная кровь жертв чумы и кинжалов в эту ночь…

Он остановился, задыхаясь от ярости. Виночерпий робко поднес ему чашу с вином.

Мернефта схватил ее, но, вместо того чтобы поднести к губам, бросил ее в лицо Мезу, крикнув диким, неузнаваемым голосом:

— А теперь вон отсюда, проклятый!..

Еврей с пылающим лицом слушал речь фараона. Кубок упал на пол и со звоном покатился по мраморным плитам. Мезу поднял его и воскликнул:

— Из этой царской чаши я буду пить вино на троне, который себе воздвигну!

Затем он быстро спрятал кубок за пазуху и скорыми шагами вышел из залы.

День прошел тяжело и беспокойно. По всем улицам расхаживали офицеры с отрядами солдат, предупреждая кровавые стычки народа с евреями, колонны которых направлялись во все городские ворота.

Каждое израильское колено под предводительством старейшины и подчиненных ему начальников выступало в стройном порядке, забирая все свое имущество. При виде бесчисленного количества скота и всех богатств, увозимых евреями, сердце мое разрывалось от гнева.

На террасе самой высокой башни дворца стоял Мернефта, окруженный безмолвною свитою, и угрюмым взором глядел на шумное шествие многих тысяч людей, его недавних слуг и работников.

Уже поздно вечером вернулся я домой, разбитый усталостью. Как бы то ни было, а мне невольно стало легче на душе при мысли, что наступил конец всем этим тревогам и что теперь не надо страшиться какого-нибудь неожиданного бедствия. Но при мысли, что такие знатные египтяне, как Радамес и Сетнехт, принимали участие в гнусном заговоре, я с бешенством сжимал кулаки. Дорого бы я дал, чтобы вывести на чистую воду подлых изменников, но в настоящий момент это было невозможно из-за недостатка доказательств. Фараон очень любил Радамеса, и, кроме того, в роковую ночь весь Египет спал мертвым сном, и никто не мог подкрепить своим свидетельством то, что видели одни мои глаза. Но я дал себе клятву тщательно следить за всеми действиями двух негодяев и при первом удобном случае сорвать с них маску без всякого милосердия.

В доме у нас никто еще не спал. Отец с помощью старшего управляющего выбирал новых служащих на должности, занимавшиеся прежде евреями. Мать и Ильзирис горько оплакивали смерть Хама, им вторила Акка, осыпая проклятиями Мезу, Лию и все племя Израиля. Только одна Хэнаис, услужливая как всегда, давала нюхать освежительную эссенцию матери и сестре. Желая поговорить немного с Хэнаис, я вышел на галерею, сделав ей знак последовать за мною.

— Ну, — сказал я ей, когда мы остались одни, — расскажи мне, что происходило здесь в то время, когда я был на службе. Не подавал ли Хам признаков жизни?

— Нет, он был уже мертв, и отчаяние матери твоей и Ильзирис было велико. С большим трудом удалось немного их успокоить, и отец твой приказал унести тело в залу нижнего этажа, куда завтра придут за ним бальзамировщики. Немало было хлопот и с изгоняемыми слугами-евреями: некоторые вовсе не хотели уходить, а старики Ребекка и Реубэн бросились к ногам твоего отца с просьбою их оставить, говоря, что у них нет никого близких и что они хотели бы умереть у своих добрых господ, но благородный Ментухотеп был непреклонен, и они удалились. Весь дом содрогался, но я была счастлива, потому что знала, что ты жив, Нехо, а ты для меня — всё.

И она схватила мою руку и поцеловала.

— Добрая Хэнаис, — ответил я, целуя ее, — надеюсь, что наступит день, когда я докажу тебе, насколько ценю твою привязанность.

В продолжение следующих двух или трех дней, несмотря на отчаянное горе множества семейств, лишившихся своих первенцев, бешеная злоба овладела народом.

Оказалось, что пред уходом евреи совершили кражи. Кроме неуплаты долгов, они унесли много золота и дорогих вещей, которые теперь ограбленные владельцы желали вернуть. Мысль о вооруженном преследовании похитителей возникла у каждого, но говорить об этом открыто не смели, потому что фараон молчал.

Я узнал также с негодованием, что Пинехас и Кермоза последовали за евреями и увезли с собой Смарагду, еще не оправившуюся от болезни.

Бедный Омифер не помнил себя от горя, но рана не позволяла ему преследовать коварного похитителя.

Что же касается Радамеса, то он очень хладнокровно принял известие о пропаже жены. Злорадство, которое возбуждала в этой подлой душонке печаль Омифера, и мысль о том, что он теперь остается единственным обладателем громадного состояния Мены, были большим вознаграждением для нежного супруга.

Я искренно сожалел о бедной красавице, осужденной отныне странствовать в пустыне на верблюде, среди презренного, грязного народа, и выносить необузданную страсть нелюбимого человека.

Жажда мести, волновавшая все население, отозвалась и во дворце. По повелению фараона был созван великий совет для гласного обсуждения убытков, причиненных стране исходом евреев. Правители городов сообщали, что общественные работы и постройки всюду приостановлены из-за недостатка рабочих рук, но важнейшая потеря заключалась в грабеже, совершенном евреями, воспользовавшимися в ночь избиения первенцев ослаблением бдительности семейств, занятых своими убитыми или ранеными. Количество золота, драгоценных камней, серебряной посуды, дорогих тканей и тонких полотен, украденных ими, было неисчислимо.

Мернефта, внимательно слушавший сановников, обратился к ним с такой речью:

— Самая простая справедливость требует не дать негодяям воспользоваться плодами их преступления. Отправимся же вслед за похитителями отнять у них украденное добро и привести их самих обратно, как пленников и рабов. Я повелеваю войску двинуться в поход на седьмой день, считая от нынешнего. Приказываю объявить по всей армии, что того, кто представит мне голову Мезу, хотя бы то был простой солдат, я возведу на высшую ступень военной иерархии, награжу богатейшими дарами и освобожу весь его род от всяких податей на вечные времена.

Собрание приступило к обсуждению всех нужных мер ввиду предстоящего похода. Мернефта хотел сам предводительствовать войском. Поэтому царевич Сети был назначен правителем на время его отсутствия, но так как рана не позволяла еще наследнику встать с постели, то его помощником сделали одного царского родственника.

Известие, что поход состоится, обрадовало всех. Не было ни одного воина, который не стремился бы кровью евреев утолить свою законную жажду мести. Все принялись за необходимые приготовления. Ежедневно в Танис вступали войска из Фив, Мемфиса и других ближайших городов; курьеры скакали с приказаниями в отдаленные места государства. Я также был послан в Рамзес с депешами к правителю этого города относительно снабжения войска съестными припасами и высылки лазутчиков, способных верно указать дорогу, по которой следовали израильтяне. В Рамзесе мне предстояло исполнить один печальный долг: уведомить мать Хама, жившую в этом городе, о смерти ее сына. Родители поручили мне пригласить ее провести в нашей семье несколько месяцев, на что она согласилась с чувством искренней признательности.

Исполнив свое поручение, я отправился домой, где мне предстояло много дел. Проезжая ночью по равнине неподалеку от Рамзеса, я встретил старого погонщика, который гнал несколько худых, истомленных мулов. На спине одного из них сидела женщина. Вдруг закутанная женщина вскрикнула и назвала меня по имени. Изумленный, я остановил коня, но путешественница уже сняла покрывало, и я увидел бледное, прекрасное лицо Смарагды.

— Ты здесь? Какими судьбами? — воскликнул я, спрыгнув с коня и подойдя к молодой женщине.

— О! — отвечала она. — По милости богов я избавилась от страшной беды… Злодей Пинехас похитил меня, усыпив каким-то ужасным зельем. Проснувшись, я увидела себя в его палатке посреди еврейского стана. Он стал говорить мне о своей любви и сказал, что я должна следовать за ним и всегда жить среди этого отвратительного народа. Тогда я выхватила у него из-за пояса кинжал и убила им его… Смотри, Нехо, — она сняла с груди кинжал, покрытый черными пятнами, и показала его мне с самодовольством, — это кровь Пинехаса.

Увидев, что он упал и кровь струей брызнула из его раны, я убежала и, растерянная, бродила по лагерю, ища выхода. Недалеко от последних шатров я встретила человека высокого роста и весьма представительной наружности. Остановив меня, он спросил, кто я и зачем бегаю по лагерю. Догадываясь, что это был сам Мезу, я бросилась к его ногам, рассказала всю правду и молила его отпустить меня в Египет. Он задал несколько вопросов о нашем семействе и родственниках и, когда я назвала своего деда, вздрогнул и глубоко задумался.

Через минуту поднял меня и ласково сказал: «Ты замужем, возвратись же к своим обязанностям. Законы моего Бога запрещают прелюбодеяние, и я не потерплю в своем лагере ни похищения, ни насилия. Но так как молодой и прекрасной женщине трудно путешествовать одной, то я дам тебе проводника». Он сказал что-то на своем языке окружавшим его евреям и удалился, сделав мне прощальный знак рукою. Немного спустя привели этого старика с его мулами и отпустили меня с ним. Теперь, Нехо, скажи мне, где Омифер, и проводи к нему, так как я не возвращусь к Радамесу.

Меня сильно взволновал рассказ Смарагды. Пинехас, этот мрачный, трудолюбивый человек, умер, убитый белой ручкой нежной, грациозной женщины, которую судьба побудила его похитить.

Дорогой я сообщил Смарагде обо всех событиях, о ране Омифера и предстоящем походе. Она стала умолять меня проводить ее в дом друга, где она будет скрываться до отъезда Радамеса, что я и обещал.

Передав свою спутницу Омиферу, от радости почти выздоровевшему, я поехал домой. Дни прошли в укладке вещей, прощальных посещениях, закупках и всякого рода приготовлениях к походу.

Накануне выступления Омифер прислал мне пару превосходных лошадей в подарок.

На следующее утро я встал и хотел отправиться к отцу, как вдруг Хэнаис вошла ко мне в комнату. Она совсем приуныла, и глаза ее распухли от слез.

— Я пришла проститься с тобой, Нехо. Через минуту ты пойдешь к родным, и бедная Хэнаис не посмеет тогда к тебе приблизиться. Твой отъезд на эту кровавую войну причиняет мне страдания, и если ты не вернешься, я не стану жить, потому что ты — всё для меня.

Рыдания помешали ей продолжать. Я страстно прижал ее к груди своей и покрыл поцелуями ее личико.

— Осуши свои слезы, Хэнаис, — отвечал я ей. — Если, благодаря богам, я вернусь жив и здоров, то клянусь, что женюсь на тебе, потому что никогда не любил и не полюблю никого так, как тебя.

Густая краска покрыла ее бледные щечки, и она прошептала с признательностью:

— Я не смею надеяться на такое великое счастье, но ласковые слова твои останутся у меня в памяти до последнего моего вздоха.

После краткой беседы и последнего поцелуя мы расстались, и я пошел проститься с матерью и Ильзирис. Отец же должен был сопровождать меня во дворец.

Прощание было тяжелое, бедные женщины заливались горючими слезами. Со стесненным сердцем я сел в колесницу и отправился во дворец.

Там всё уже находилось в движении. Дворы, галереи, лестницы были наполнены воинами, жрецами и сановниками, которые должны были сопровождать фараона, направляющегося в храм, чтобы просить у бессмертных покровительства своему предприятию.

По прибытии во дворец я простился с отцом. Вскоре появился и Мернефта. Его красивое, мужественное лицо дышало энергией и уверенностью в успехе. Великолепный боевой костюм царя придавал еще больше величия его наружности. Когда он сел в открытый паланкин, поднятый на плечи двенадцатью юношами, все взоры обратились на него с восторгом и любовью. Это был монарх великого народа, воплощение его силы и могущества.

Шествие медленно потянулось по улицам, восторженные приветствия и благословения народа заглушали звуки труб и музыкальных инструментов. У храма лицо царя было светло, взор сиял ярче, чем при выходе из дворца. Верховный жрец встретил его у входа и проводил в святилище храма.

Но во время богослужения печальное предзнаменование заронило всем нам в душу тайный страх: огонь на алтаре, на который была возложена жертва Мернефты, внезапно потух в тот самый момент, когда государь на коленях, с воздетыми к небу руками, молил бессмертных даровать ему победу. Бледность покрыла мужественное лицо фараона. С пасмурным челом сел он в паланкин и в сопровождении жрецов, которые несли статую богов, отправился за город, на равнину, где были собраны войска. На пространстве, в центре обширного четырехугольника, составленного массой войска, воздвигли алтарь, на нем в виду всей армии были принесены богам жертвы. Подобно всем офицерам, участвовавшим в царском выходе, я занял свое место начальника отряда колесниц в гвардии фараона и стал в первом ряду, в нескольких шагах от царской колесницы, занятой в настоящую минуту только Радамесом. Я пристально смотрел на Радамеса, которого ненавидел и подозревал с ночи избиения первенцев. Молодой человек в эту минуту был очень представителен. Выпрямившись во весь свой высокий рост, он стоял, держа в одной руке вожжи, другой опираясь на большой разукрашенный щит, которым должен был закрывать царя во время битвы. Лицо его было бледно, губы сжаты, а в глазах, то тусклых, то блестевших мимолетным огнем, мелькало что-то сомнительное и скверное.

«Берегись, негодяй, если ты замышляешь какую-нибудь новую измену, — думал я, сжимая рукоятку своей боевой секиры. — Теперь я не спущу с тебя глаз, и ты от меня не увернешься».

В эту минуту, с окончанием религиозной церемонии, фараон, провожаемый сановниками и верховными жрецами, подошел и встал на свою колесницу. Проницательный взор его с каким-то странным выражением на минуту остановился па бледном лице его возничего.

— Ты был нездоров, Радамес, и чуть не лишил меня своих услуг. Что с тобой случилось?

Я не расслышал ответа Радамеса, но видел, что лицо его передернулось и дрогнувшая рука так сильно потянула вожжи, что лошади встали на дыбы, потом рванулись вперед, и легкий экипаж полетел как стрела.

Я не стану описывать подробностей похода. Наконец у Тростникового (Красного) моря мы настигли неприятеля, но войско было утомлено, и наступала ночь. Уверенный, что Мезу не сможет уйти через море, Мернефта приказал остановиться и разбить лагерь, чтобы, отдохнув за ночь, на заре начать битву.

Чтобы своими глазами видеть врага, я вскочил на лошадь и поскакал к холмику, с его вершины можно было отчетливо рассмотреть еврейский стан.

Во время ужина, на который был приглашен и я, Мернефта был в отличном расположении духа. Он весело разговаривал с военачальниками, пил за успех египетского оружия.

В лагере воцарилась тишина, прерываемая только ржанием лошадей, ревом мулов и глухими рыканиями прирученных львов, которых Мернефта любил брать с собой в походы.

Все спало в громадном лагере. Я также ушел в палатку, где сладко отдыхали некоторые из моих товарищей, но тщетно ворочался с боку на бок на своем ложе: сон не приходил, и меня томило неопределенное беспокойство. Наконец я встал и вышел подышать свежим воздухом.

Я сел у палатки на мешок с фуражом и погрузился в размышления. Танис, родные, Хэнаис предстали пред моим мысленным взором… Свижусь ли я когда-нибудь с ними? Что принесет нам завтрашний день? Не означает ли несчастное предзнаменование в храме, что Мернефта будет тяжело ранен или даже убит?

Легкий шум шагов неподалеку вывел меня из задумчивости. Я поднял голову и увидал, что мимо меня осторожно шел человек высокого роста, закутанный в темный плащ. Когда он проходил близ костра, красноватое пламя которого на мгновение осветило его фигуру, мне показалось, что это был Радамес…

Куда он мог идти в такую позднюю пору? Он не командовал патрулем, и никакая необходимость не заставляла его жертвовать своим покоем. Не замышляет ли он какую-нибудь новую измену? Как бы движимый пружиной, я встал и, избегая света огней, осторожно пошел за ним следом.

Радамес шел быстро и вскоре достиг границы лагеря. Выждав минуту, когда часовой отходил в противоположную сторону, он опустился на землю и ползком исчез во мраке. Я последовал за ним. Отдалившись от лагеря на некоторое расстояние, он опять приподнялся на ноги и продолжал путь почти бегом. Около холмика двое людей выступили из мрака и обменялись с Радамесом несколькими словами, из которых я узнал, что то были евреи.

Итак, я не ошибся: готовилась новая измена. Я ощупал свой пояс и с радостью убедился, что на мне был длинный и надежный кинжал. Взяв его в руку, я продолжал следовать за изменником. Вскоре мы достигли другого холмика, который составлял один из пограничных концов еврейского стана и на котором была раскинута маленькая одинокая палатка. Радамес и его проводники направились к ней, между тем я ползком пробрался туда же с противоположной стороны.

Растянувшись на земле у палатки, я прорезал в ней кинжалом небольшое отверстие и приложил к нему глаза. При свете факела, воткнутого в стоявший на земле продолбленный обрубок дерева, я увидал самого Мезу, сидевшего у стола грубой работы, на котором стояла роскошно отделанная шкатулка. Против него на простой скамейке сидел Радамес, внимательно его слушавший.

Говорил Мезу:

— Если ты согласишься нам помочь, то получишь такую награду, о какой никогда и мечтать не мог. Избавь меня в эту ночь от Мернефты, который сначала дает слово, а потом нарушает его. За одно обещание я дам тебе эту шкатулку, полную сокровищ, а за исполнение его наделю невиданною силою. — Он вынул из-за пазухи перстень со сверкающим камнем и прибавил: — Смотри, в этом перстне заключена сила, посредством которой ты можешь подчинить себе волю всех и каждого. С помощью его ты взойдешь на высочайшую ступень величия и достигнешь трона Рамзессидов. Сети умрет, и египтяне изберут тебя его преемником, потому что кольцо не только привлечет к тебе все сердца, но и наделит неисчерпаемыми сокровищами, пред ними все богатства фараонов померкнут.

Мезу умолк, но не сводил своего огненного взора с лица Радамеса, которое выражало скаредную жадность и глупую спесь.

— Дай мне этот перстень, — сказал он, протягивая руку, — научи, как делать золото, и в эту же ночь Мернефта умрет.

Мезу улыбнулся.

— Погоди, сначала нам нужно условиться. Один из моих верных спутников проводит тебя до половины дороги и будет там ждать твоего возвращения. Если ты принесешь голову Мернефты или же отчаянные крики в лагере египтян возвестят мне о смерти фараона, тогда приходи за магическим перстнем. А что им можно превращать в золото все, что угодно, я сейчас покажу тебе… Смотри.

Он указал рукою на кучу камней, лежавших на земле в углу палатки.

— Видишь ты эти камни? Гляди же, что теперь с ними сделается.

Он встал, поднял перстень вверх, описывая им круги около глаз Радамеса. Лицо последнего сперва выразило крайнее изумление, а затем неистовый восторг:

— Золото, золото… Они обратились в слитки золота.

В первую минуту я ничего не понял, так как камни в углу оставались камнями и нисколько не изменились, но вскоре догадался, что изменник был заморочен чародейством. С пылающими глазами и лицом, искаженным алчностью, он вскричал хриплым голосом:

— Я верю тебе, я сделаю все, что ты хочешь… Через два часа твой поверенный получит голову Мернефты.

Не слушая дальше, я ползком спустился с холмика и побежал в египетский лагерь. Обливаясь потом и едва переводя дух, достиг я царского шатра. Часовые, хорошо зная доверие ко мне фараона, пропустили меня беспрепятственно. Бросившись на колени у постели царя, который крепко спал, я сильно потряс его за руку.

— А! Что? — спросил Мернефта, внезапно пробуждаясь. — Это ты, Нехо? Как ты взволнован!.. Что случилось?

Прерывающимся от усталости и волнения голосом я рассказал ему все. Фараон, опершись на локоть, выслушал меня и со вздохом покачал головой.

— Так это правда, что человек, осыпанный моими благодеяниями, оказался предателем?.. Впрочем, твой рассказ не поражает меня особенно: я был предупрежден. Накануне нашего выступления из Таниса Смарагда испросила у меня тайную аудиенцию и рассказала о бесчестном поведении Радамеса во время бедствий и о том, что его подозревают в сговоре с евреями в ночь избиения первенцев. Молодая женщина хорошо сделала, предупредив меня, но я хочу захватить негодяя на месте преступления. Подай мне мой кинжал, Нехо… Хорошо. Теперь спрячься за этим занавесом, а я притворюсь спящим.

С трепещущим сердцем я притаился за складками тяжелой финикийской ткани, сжимая рукоятку секиры и твердо решившись раскроить голову злодею, если фараон не сможет остановить его руку.

Прошло некоторое время, показавшееся мне вечностью. Я ждал, тяжело напрягая все свой чувства. Фараон спрятал кинжал под львиную шкуру, служившую ему одеялом, и, закрыв глаза, казался спящим.

Вдруг я содрогнулся: у входа в палатку послышался шорох, потом легкий треск. При свете ночника я увидел, как по ковру ползком прокрадывалась какая-то тень. Приблизившись к постели царя, тень осторожно поднялась, и бледный свет ночника озарил фигуру Радамеса. В руке его блестел короткий и широкий нож, а искаженное посиневшее лицо выражало гнусные страсти. Он нагнулся к царю и занес оружие. С трепещущим сердцем я замахнулся секирой, но все, затем последовавшее, произошло с такою быстротою, что я остался неподвижным.

Я увидел, как сверкнул нож Радамеса, но Мернефта с быстротою молнии удержал руку убийцы, вскочил с постели и, свалив предателя с ног ударом своего железного кулака, вонзил кинжал в его грудь.

С минуту Радамес, обливаясь кровью, простоял на коленях, потом глухо захрипел и повалился на ковер. Фараон упал в кресло, бледный как смерть и с помутившимся взором.

— Ах! — произнес он упавшим голосом. — Какое испытание послали мне боги! Самый любимый из моих подданных, самый близкий из моих слуг, осыпанный почестями и доверием, изменяет мне и покушается на мою жизнь.

Дрожащей рукой я налил в чашу вина и подал ее государю. Но в этот момент убитый вдруг приподнялся и с безжизненным, стеклянным взором подполз к ногам царя.

— Государь мой и благодетель, — проговорил он угасающим голосом, обнимая его колени своими холодеющими руками, — прости меня, дай поцеловать твою руку… Ты отмщен…

Ужас, скорбь, жалость отражались на лице Мернефты.

— Несчастный, — ответил он, не отнимая руки, к которой умирающий прижимал свои губы, — зачем ты принудил меня лишить тебя жизни? Но умри с миром, я тебя прощаю.


Фараон молча опустил труп на ковер и прикрыл его собственным плащом, потом сел и, облокотившись на столик, погрузился в мрачные думы. Почтительно отойдя в сторону, я с участием смотрел на него. О чем он думал?

Только уже в мире духов я узнал, что упреки совести и раскаяние терзали его в эту минуту. Он вспоминал, как однажды на дворцовом празднике встретил он мать Радамеса, в то время прелестную молодую женщину, и обольстил ее. Девять месяцев спустя она родила сына, которого фараон всегда любил и взял под свое покровительство. Но дурное дело принесло свои плоды, и этот сын, сделавшись изменником, нал от его собственной руки.

Шум и громкие восклицания за палаткой нарушили безмолвие. Мернефта поднял голову.

— Пойди посмотри, что там еще такое, — с неудовольствием сказал он.

Но не успел я выйти, как в шатер вбежали два молодых офицера, родственники царя, неистово крича:

— Государь! Евреи переходят через море… Они уйдут от нас.

Царь вскочил с места и, оттолкнув ногою труп, воскликнул громовым голосом:

— Подайте мне вооружение! Нехо, вели запрягать лошадей в мою колесницу!

Я выбежал из шатра и увидел, что весь лагерь кипел как в огне. Мысль упустить ненавистного врага доводила воинов до безумия. Кто первый принес весть о переходе израильтян через море, я не мог дознаться. С торопливостью люди выкатывали колесницы, запрягали и седлали лошадей, надевали вооружение. Сначала я хотел пробиться к своему отряду, но мне пришла мысль, что, лишившись своего возничего, Мернефта, может быть, возложит на меня эту почетную обязанность, и я бегом вернулся назад.

Надежда эта, однако, не исполнилась. В ту минуту, как я подбегал к царскому шатру, из него вышел фараон в полном вооружении, вскочил в колесницу и схватил вожжи. Подняв свою боевую секиру, он испустил клик, почти покрывший звуки труб, и полетел во всю прыть. Вся масса войска двинулась за ним.

Думая теперь только о том, чтобы не отстать, я захватил великолепного коня и вихрем помчался вперед.

В несколько минут мы пронеслись расстояние от лагеря до моря и увидели на другом берегу бесчисленную массу евреев, толпившихся вокруг своих стад. Арьергард их, вытянутый узкой колонной, беглым шагом переходил русло залива, в эту минуту едва покрытое водою. На вершине одного холма стоял Мезу, воздев руки к небу.

Впереди нашего войска несся небольшой отряд всадников, к которому присоединился и я. Уносимые нашими легкими и горячими скакунами, мы вслед за евреями опустились на обнаженное дно залива и достигли противоположного берега вместе с последними рядами израильтян. За нами летела колонна колесниц, затем кавалерия и, наконец, главные силы армии. Ослепленная воинственным пылом и думая только о том, чтоб не упустить врагов, вся эта масса людей ринулась на дно моря. Но там, где евреи прошли узкой колонной, колесницы, отягченные четырьмя седоками и своим широким фронтом перехватившие черту брода, начали вязнуть. Тщетно возницы хлестали лошадей: испуганные и обессиленные кони вставали на дыбы и только увеличивали беспорядок и смятение.

Задыхаясь от быстрой скачки, с обнаженным оружием в руках, мы готовы уже были броситься на евреев, как вдруг страшные, потрясающие вопли заставили нас повернуть голову назад. Глазам моим представилось тогда зрелище, оледенившее кровь в моих жилах.

Подобно стреле, пущенной из лука и неспособной остановить свой полет, колесницы, всадники и пехота продолжали стремиться вперед, обрушиваясь на своих предшественников, которые, завязнув в илистой почве морского дна, не могли тронуться с места. Люди, лошади, колесницы сталкивались, бились, опрокидывались в безвыходном хаосе, и повсюду раздавались отчаянные крики страдания и ужаса.

Вдруг какое-то облако встало у меня пред глазами: серые морские волны, гонимые ветром, поднимались стеной. Еще минута, и убийственный вопль погибающего войска был заглушен плеском и гулом пенистой водной массы, покрывшей всё…

Голова моя закружилась, и я без чувств свалился на землю. То был не обморок, а какое-то тупое оцепенение.

Звуки торжественного и радостного песнопения заставили меня опомниться. Мой растерянный взор остановился на массе израильтян, которые на коленях, с воздетыми к небу руками, воспевали этот благодарственный гимн своему богу, так очевидно доказавшему им свою милость и покровительство.

На глазах у врагов погибла многочисленная и храбрая армия, испытанные военачальники и наш царь, великодушный и доблестный Мернефта. Инстинктивно мои товарищи окружили меня тесной группой. Мы не хотели отдаться в плен и собирались дорого продать свою жизнь, но в эту минуту к нам подошел Мезу.

— Воины египетские, — сказал он своим звучным голосом, — я дарую вам жизнь и свободу. Возвращайтесь на родину известить нового фараона и сообщите, как всемогущий Бог, пославший меня, защищает свой избранный народ.

Спустя несколько часов, мрачные и удрученные, мы переправились через морской рукав и возвратились в египетский стан, где оставались рабы, служители и обоз, охраняемый несколькими резервными отрядами.

Со стоном бродил я между бесчисленными рядами палаток, хозяева которых погибли в морских волнах. Я взглянул на голубой, затканный золотом шатер, где провел с фараоном последние часы его жизни и где еще лежал труп Радамеса. Теперь оба: и он, и предатель — сошли в царство теней…

Мало-помалу сошлись в лагерь рассеянные отряды войска, печальные остатки блестящей армии Мернефты, и слезы их смешались со слезами рабов и служителей. Надо было покинуть это злополучное место. С общего согласия я принял начальство и, как только взошло солнце, приказал строиться в путь караваном. Чувствуя себя слабым и нездоровым, я сел на верблюда и подал знак к отъезду.

Медленно потащились мы в обратный путь на родину, где появление наше должно было вызвать только вопли отчаяния и потоки слез. Цвет египетского дворянства погиб, и мысль о скорби всех этих благородных семейств, потерявших сыновей, отцов, братьев и мужей, как ножом резала мне сердце, словно дело шло о самых близких моих родных.

Приблизившись к египетской границе, я оставил свой печальный караван и с несколькими товарищами поехал вперед, чтобы поскорее известить нового фараона обо всем случившемся. Сердце мое тягостно замирало при мысли явиться к Сети вестником такого злополучия и описывать ему убийственную катастрофу, лишившую его отца, войска и цвета нации. Прибывши в Танис, мы, как были, запыленные и разбитые усталостью, направили коней прямо во дворец.

С тяжелым сердцем обратился я к начальнику телохранителей и попросил его немедленно проводить нас к царевичу Сети. Один из офицеров повел нас на обширную плоскую кровлю, где молодой регент, исхудалый и бледный как тень, сидел у стола и внимательно читал папирус, который ему предстояло подписать. Несколько пожилых коронных советников почтительно окружали царевича, отмечая его краткие распоряжения в своих записных книжках.

Услышав доклад обо мне, Сети быстро поднялся с места.

— Как, это ты, Нехо? — воскликнул он. — Что значат твоя угрюмая бледность и уныние твоих товарищей? Что возвещаете вы мне, несчастье, поражение? Да говори же наконец, говори и не терзай мне сердце змеями сомнения и тоски. Что с отцом моим?

Залившись слезами, я простерся ниц и, воздев к нему руки, воскликнул дрожащим голосом:

— Сети, сын Ра, податель жизни и радости, наш повелитель и фараон, да пошлют тебе боги здравие, долгоденствие и славу!

Царевич помертвел и судорожно прижал руки к своей раненой груди.

— Что ты говоришь, несчастный? Какой титул ты мне даешь? Разве отец мой умер?

— Славный фараон Мернефта погиб со всей своей армией, не успев даже обнажить меча.

Сети зашатался и упал бы, если б пораженные и трепещущие сановники не поддержали его и не усадили в кресло. Через минуту он открыл глаза и произнес глухим, но твердым голосом:

— Говори, я хочу знать всё!

Задыхаясь от горестного волнения, я подробно описал ему невероятную катастрофу, которой был свидетелем.

Тогда Сети приказал возложить на себя царские регалии, надел корону Верхнего и Нижнего Египта и в сопровождении сановников и свиты вышел на плоскую кровлю, обращенную на площадь. Приветственные клики, смешанные с рыданиями, встретили его появление.

Он возвестил об ужасном бедствии, постигшем страну, и повелел народу, следуя примеру своего нового фараона, с покорностью преклонить главу перед волею бессмертных. Затем молодой царь удалился для необходимых совещаний с советниками короны, а мы получили разрешение отправиться по домам.

Радостные слезы всех моих близких и влажный, сияющий взор Хэнаис дали мне почувствовать, что жизнь имеет еще для меня некоторую цену.

Успокоившись немного и рассказав семье все, что произошло, я решился посетить Омифера, чтобы уведомить его о смерти Радамеса. Но когда мои носилки остановились у его дома, навстречу вышел дворецкий и сказал, что, по выступлении армии в поход, Омифер переехал на свою дачу, довольно далеко от города. Только на следующий день я собрался съездить в загородный дом Омифера. Я догадался, что причиной этого строгого затворничества было присутствие Смарагды, скрывавшейся у него, так как ее никто не встречал все это время и она не появлялась в палатах Мены. Одна из сестер Радамеса умерла от чумы, а мать еще лежала в постели, тяжело больная. Я был уверен, что привезенная мной новость доставит мне у Омифера самый радушный прием.


Встретивший меня старый невольник только после долгих переговоров решился доложить господину о моем прибытии. Омифер вышел ко мне удивленный и встревоженный.

— Это ты, Нехо? — воскликнул он, бледнея. — По какому случаю ты уже вернулся из армии и что ты хочешь мне сказать?

Я вкратце объяснил ему все. Сильно взволнованный, он схватил меня за руку и сказал:

— Смарагда здесь. Пойдем к ней, пусть и она услышит подробности этих ужасных происшествий.

Он провел меня на маленькую террасу, где молодая женщина, также в беспокойстве, сидела за завтраком. Омифер бросился к ней, прижал ее к груди и проговорил, задыхаясь от волнения:

— Наконец-то ты свободна и будешь моей законной женой.

Смарагда вскрикнула:

— Радамес умер?

— Да, — отвечал я, — и очень печальною смертью.

Я сел и рассказал все подробности потрясающих событий, совершившихся на моих глазах.

Смарагда слушала меня, закрыв лицо руками и проливая слезы.

Спустя несколько месяцев Омифер и Смарагда отпраздновали свою свадьбу и переехали в Фивы.

Моя собственная любовь также увенчалась браком. Кроткий, прекрасный, уживчивый характер Хэнаис мало-помалу приобрел ей любовь всех моих родных. Когда я заговорил о нашем браке, отец мой не возражал, а мать легко уступила моим просьбам. Итак, Хэнаис сделалась моей женой, и в течение восьми лет наша супружеская жизнь была лишь одним долгим временем счастья, но по рождении дочери, нашего третьего ребенка, подруга моя умерла, оставив меня в отчаянии.

Один из моих друзей, видевший мучение, причиненное мне невозвратной потерей, посоветовал мне отдать бальзамировать тело усопшей одному ученому магу, который жил за городскими воротами и владел секретом так удивительно приготовлять мумии, что они вполне походили на живые тела.

Слова приятеля оживили меня немного. Мне оставалось утешение — все время созерцать прелестное лицо своей возлюбленной жены таким, каким оно было при ее жизни. Не теряя ни минуты, я сел в носилки и приказал нести себя в жилище мага.

Носильщики мои остановились пред пещерой, высеченной в скале. У входа ее сидел мальчик-негр. На вопрос мой он отвечал, что мудрый Колхис принимает, и позвал другого черного подростка проводить меня.

Мы прошли обширный грот, наполненный сушеными травами, лекарственными сосудами разной величины и какими-то странными инструментами, потом маленький коридор со сводом и проникли во второй, меньший грот, освещенный несколькими факелами и почти пустой.

У большого стола из серого камня сидел мудрец и при свете лампы читал папирус. Увидев меня, он поднялся с места и поглядел мне в лицо испытующим взором. Это был человек высокого роста, тонкий, худощавый и несколько сгорбленный. Мы раскланялись, и он осведомился о цели моего посещения. Я вздрогнул и с любопытством посмотрел на него.

Этот металлический голос, бледное лицо с резкими, угловатыми чертами и глубокие, мрачные глаза напомнили мне что-то знакомое. Что я их встречал, я был убежден, но когда и где — не мог вспомнить. Он, по-видимому, меня не признал и с точностью перечислил условия, на которых брался бальзамировать тело Хэнаис. Я согласился, не торгуясь, и обещал прислать тело жены в эту же ночь.

В то время, когда я ожидал, каков будет результат работы Колхиса, одно происшествие возбудило в городе общее внимание. Омифер с женою приехали в Танис на свадьбу родственника. Оба они приняли искреннее участие в моей потере, и мы часто виделись.

Вдруг ко мне прибежал испуганный невольник с известием, что Смарагда была ужалена змеей, притаившейся в корзине с цветами, принесенной каким-то неизвестным человеком, и скончалась после восемнадцати часов жестоких страданий. Пораженный, я тотчас поехал навестить Омифера, который передал мне подробности смерти молодой женщины. Чтобы сколько-нибудь его утешить, я посоветовал ему также поручить Колхису бальзамирование Смарагды.

— Он явился слишком поздно, чтобы спасти ее жизнь, — прибавил я, — но говорят, что это человек с громадными сведениями и умеет придавать трупам жизненный вид. Сегодня утром он присылал за саркофагом для тела Хэнаис и велел сказать, что через день или два я могу взять его. Поедем к нему сейчас же. Я покажу тебе мумию своей жены, и ты сам увидишь, стоит ли доверить ему тело твоей жены.

Мы тотчас же отправились к Колхису. Когда я попросил мудреца показать свою работу моему другу, он подозвал нас к скамье и снял покрывало. Я вскрикнул и залился слезами скорби и умиления.

Хэнаис лежала совершенно как живая. Ее смуглая, прозрачная кожа сохранила всю свою нежность и свежесть, губы алели, а черные эмалевые глаза, казалось, глядели на меня с любовью.

— Благодарю тебя, мудрый Колхис, — сказал я наконец, вставая. — Кроме жизни, которую могут даровать только одни боги, ты возвращаешь мне ее такою точно, как я всегда ее знал и любил. Когда мне прислать за саркофагом?

— Завтра утром, — ответил он.

Я ушел, оставив у мага Омифера, который был вне себя от удивления и восторга при виде такого поразительного искусства.

Пребывание в Танисе мне опротивело. Я решил оставить службу и окончательно переселиться в Фивы, где жила моя мать и находилась фамильная гробница моих предков.


Нехо

Примечания

1

Один из жрецов, носящих во время религиозных процессий статуи богов.

(обратно)

Оглавление

  • Рассказ Термутис
  • Рассказ Пинехаса
  • Рассказ Нехо



  • Загрузка...