загрузка...
Перескочить к меню

Человек наизнанку (fb2)

- Человек наизнанку (пер. Елена Игоревна Тарусина) (а.с. Комиссар Адамберг-2) (и.с. Лекарство от скуки) 0.98 Мб, 259с. (скачать fb2) - Фред Варгас

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Фред Варгас Человек наизнанку

В альпийском местечке Вантбрюн во вторник обнаружили четыре зарезанных овцы. А в четверг в Пьерфоре их было уже девять. «Это волки, — сказал один старик, — они идут на нас».

Другой, опрокинув стаканчик, поднял руку и произнес: «Не волки, Пьеро, а волк. Зверь, какого ты никогда не видел. Он идет на нас».

I

Двое мужчин лежали в зарослях кустарника, припав к земле.

— Может, ты еще станешь учить меня, что делать? — чуть слышно произнес один.

— Ничего я не стану, — ответил его спутник, рослый, крепкий парень с длинными светлыми волосами. Его звали Лоуренс.

Стараясь не шевелиться, они неотступно следили в бинокль за волком и волчицей. Было только десять утра, но солнце уже нещадно припекало.

— Этот волк — Маркус. Он вернулся, — шепнул Лоуренс.

Второй только покачал головой. Он был из местных, маленького роста, темноволосый, упрямый. Вот уже шесть лет он наблюдал за жизнью волков в Меркантуре. Его звали Жан.

— Это Сибелиус, — чуть слышно произнес он.

— Сибелиус гораздо крупнее. И у него нет этого желтого пятна на загривке.

Раздосадованный Жан Мерсье снова настроил бинокль, увеличив резкость, и стал рассматривать самца, который, в трех сотнях метров от засады, кружил у скалы, где находилось его логово, временами поворачивая морду против ветра и принюхиваясь. Люди прятались близко, слишком близко от него, и лучше бы им отползти подальше, но Лоуренс хотел во что бы то ни стало заснять зверей на видеопленку. За этим он сюда и приехал: сделать фильм о волках и увезти его к себе в Канаду. Однако уже месяцев шесть он под разными маловразумительными предлогами откладывал свой отъезд. Похоже, канадец здесь прижился. Жан Мерсье знал почему. Лоуренс Доналд Джонстоун, известный специалист по канадским гризли, совершенно помешался на обитавших в местном заповеднике европейских волках. И не осмеливался в этом признаться. Впрочем, канадец вообще произносил только самые необходимые слова.

— Весной вернулся, — тихо сказал Лоуренс. — Создал семью. А кто самка — не пойму.

— Это Прозерпина, — шепотом сообщил Жан Мерсье. — Дочь Януса и Юноны, из третьего помета.

— С ней Маркус.

— Да, Маркус, — неохотно признал Мерсье. — И можно определенно сказать, что недавно появились волчата.

— Хорошо.

— Очень хорошо.

— Сколько их?

— Пока неизвестно.

Жан Мерсье приподнялся, сделал какие-то пометки в записной книжке, висящей на поясе, попил воды из фляги и снова улегся так осторожно, что не зашуршала ни одна травинка. Лоуренс положил бинокль на землю и вытер лицо. Он взял камеру, поймал в объектив Маркуса, улыбнулся и начал снимать. Пятнадцать лет жизни он провел среди канадских гризли, оленей карибу и волков, в одиночку обходя огромные заповедные территории, наблюдая, записывая, фотографируя, а порой и помогая своим собратьям, тем, которые состарились и одряхлели. Иногда бывали забавные случаи, хотя, если подумать, не такие уж и забавные. Например, старая самка гризли по имени Джоан порой подходила к нему и опускала голову, чтобы он распутал ее свалявшуюся шерсть. Лоуренс и представить не мог, что несчастная крохотная Европа, где дикой природы почти не осталось, а все зверье уже приручили, может предложить ему что-нибудь стоящее. Он не без колебаний согласился отправиться в горный массив Меркантур и сделать этот репортаж, ни на что особенно не рассчитывая.

А вышло так, что он надолго застрял на небольшом гористом клочке земли и все никак не мог покинуть этот край. Он тянул и тянул с отъездом, потому что полюбил европейских волков, их серый, невзрачный окрас: какими же жалкими, загнанными казались они по сравнению со своими огромными, пушистыми, бело-серыми родственниками из Арктики — и как нуждались в его помощи и сострадании. Он не хотел уезжать, хотя здесь над ним вились тучи мошкары, с него градом лил пот, вокруг торчали обугленные после лесного пожара кусты и стояла звенящая средиземноморская жара. «Погоди, ты еще не все видел, — говорил Жан Мерсье, и в его голосе звучала гордость бывалого, многоопытного человека, которому и яростное солнце нипочем. — Сейчас еще только июнь».

А еще он тянул с отъездом из-за Камиллы.

Как тут говорили, он «прижился».

«Это вовсе не в упрек тебе, — с серьезным видом объяснял ему Жан Мерсье. — Лучше, если я все же скажу: ты здесь прижился». — «Да ладно, я и сам знаю», — ответил ему тогда Лоуренс.

Он выключил камеру, бережно опустил ее на рюкзак, прикрыл куском белой ткани. Молодой волк Маркус мгновение назад скрылся из виду где-то в северном направлении.

— На охоту пошел, пока еще нет настоящей жары, — прокомментировал Жан.

Лоуренс побрызгал на лицо водой из фляги, смочил кепку и отпил десяток глотков. Господи, какое здесь жаркое солнце! Никогда еще ему не приходилось бывать в таком аду.

— У них не меньше трех волчат, — прошептал Жан.

— Сейчас поджарюсь, — сообщил Лоуренс, сморщившись и потрогав спину.

— Погоди, ты еще не все видел.

II

Комиссар Жан-Батист Адамберг откинул макароны на дуршлаг и стал рассеянно наблюдать, как стекает вода, потом вывалил все в тарелку: немного сыра, томатного соуса — вполне приличный ужин. Он вернулся домой поздно — допрашивал одного парня, полного кретина, разговор затянулся до одиннадцати часов. Адамберг вообще был медлительным, он не любил торопить ни события, ни людей, даже полных кретинов. Но прежде всего он не любил подгонять самого себя. Телевизор работал с выключенным звуком, там без конца показывали какие-то войны. Он с грохотом порылся в ящике со столовыми приборами, где все было перемешано и пребывало в беспорядке, наконец отыскал вилку и, не садясь, замер у экрана.

«…кантурские волки совершили новое нападение в департаменте Приморские Альпы, до последнего времени считавшемся совершенно безопасным в этом отношении. Поговаривают, что на сей раз речь идет об исключительно крупном звере. Правда это или вымысел? С места событий передает…»

Адамберг, по-прежнему с тарелкой в руке, тихонько, на цыпочках приблизился к телевизору, словно стараясь не спугнуть диктора. Одно неосторожное движение — и этот робкий тип вспорхнет и улетит с экрана, так и не закончив интереснейшую историю про волков, которую только что начал рассказывать. Комиссар добавил громкость, отступил назад. Адамберга многое связывало с волками, как мы связаны со своими ночными кошмарами. Все годы детства он, уроженец Пиренеев, слышал, как старики рассказывают ужасные истории о последних волках во Франции. Ему случалось ночью бродить в горах, когда он был еще совсем маленьким, лет девяти-десяти: отец, не желая слушать никаких возражений, посылал его собирать хворост по обочинам дорог, и Жан-Батисту чудились желтые светящиеся глаза, следящие за ним из темноты. «Волчьи глаза в ночи горят, как уголья, малыш, горят, как уголья».

И сейчас, когда он стал взрослым, его сны возвращали его по ночам туда, в горы, на те же знакомые тропинки. До чего же человек — отвратительное создание, вечно-то он норовит привязаться к худшему, что было в его жизни.


Несколько лет назад он действительно слышал, что стая волков из Абруццких гор в Италии перебралась через Альпы и обосновалась где-то на территории Франции. Безответственное зверье, что с них взять! Бродят, как беззаботные пьянчужки, не ведая, куда их ноги занесут. Милая прогулка, символическое возвращение на родину, добро пожаловать, наши дорогие облезлые гости из Абруцци! Привет, товарищи! А потом он узнал, что какие-то ненормальные носятся с этими волками, как с несравненным сокровищем, устроив им надежное убежище в скалистом Меркантуре. И что время от времени люди подкармливают их, угощая барашком. Однако он впервые это видел по телевизору. Интересно, с чего бы эти ребята из Абруцци стали такими дикими и кровожадными? Адамберг, продолжая жевать, следил, как на экране появляются то растерзанная овца, то лужи крови, растекшиеся по земле, то искаженное отчаянием лицо пастуха, то клочья слипшейся от крови и грязи шерсти, разбросанные на зеленой траве пастбища. Оператор, по-видимому, испытывал удовольствие, показывая крупным планом рваные раны, а журналист задавал болезненные вопросы, разжигая гнев и без того доведенных до крайности местных жителей. Вперемежку с кадрами репортажа на экране то и дело мелькали изображения оскаленных волчьих морд, должно быть, из каких-то старых документальных фильмов, снятых скорее где-нибудь на Балканах, но уж никак не в Альпах. Создавалось впечатление, что население внутренних районов Приморских Альп подверглось нападению дикой стаи и только старые пастухи, гордо подняв голову, готовы бросить вызов кровожадным тварям, дать отпор, глядя им прямо в глаза. «Горят, как уголья, малыш, горят, как уголья…»

Далее сообщались факты: в районе горного массива обитали три десятка зарегистрированных волков, да еще несколько молодых, случайно забредших самцов, не больше десятка; кроме того, не следует забывать об одичавших собаках, порой не менее опасных. За прошедшие три месяца в окрестностях Меркантура в радиусе десяти километров волки загрызли несколько сотен баранов. В Париже об этом ни разу не упоминали, потому что всем на это было наплевать, и теперь Адамберг ошалело вслушивался, как комментатор называет ужасные цифры. Сегодня снова произошло два нападения, на сей раз в кантоне Онье.

На экране появился ветеринар и невозмутимо, со знанием дела стал давать пояснения, указывая на раны. Нет, сомневаться не приходится, здесь явно виден отпечаток коренного зуба с острой вершиной, это правый четвертый малый коренной зуб, а вот тут, видите, чуть впереди, след от правого клыка, вот посмотрите, и вот здесь, пониже, и здесь. И обратите внимание на расстояние между этими двумя отпечатками. Это, несомненно, челюсть очень крупного животного семейства псовых.

— Вы имеете в виду волка, доктор? — спросил репортер.

— Или очень крупную собаку.

— Или, может быть, очень крупного волка?

Кадр сменился, и перед Адамбергом возникло упрямое лицо овцевода. Он говорил о том, что вот уже четыре года с благословения столичных чиновников эти проклятые звери набивают себе брюхо, пожирая овец. Прежде никто не видывал таких ран. Никогда. Клыки у него с мою ладонь. Овцевод поднял руку, показывая на горы. Там-то он и рыщет. Зверь, какого еще не бывало. Пусть они там, в Париже, посмеиваются, пусть себе посмеиваются. Поглядим, как они будут смеяться, когда его увидят.


Словно во сне, Адамберг стоя доедал холодные макароны. Комментатор подвел итоги. На экране опять стали показывать зоны военных действий.

Комиссар медленно сел, поставил пустую тарелку на пол. Господи, ничего себе, меркантурские волки! Поначалу это была совсем маленькая стая, а теперь она ни с того ни с сего резко увеличилась. И район за районом расширяла свою территорию. Теперь волки охотились уже за пределами Приморских Альп. Их четыре десятка, интересно, кто из них проявляет агрессивность? Небольшая группа? Отдельные пары? Или какой-нибудь одиночка? В историях, что рассказывали старики, это был именно волк-одиночка: неуловимый, жестокий, он крался в ночи, припадая к земле. Огромный хищник. Меркантурский зверь. А в домах сидели испуганные дети. Адамберг закрыл глаза. «Волчьи глаза в ночи горят, как уголья, малыш, горят, как уголья».

III

Лоуренс Доналд Джонстоун вернулся в деревню только в пятницу, часам к одиннадцати вечера.

Обычно между часом и четырьмя часами дня сотрудники заповедника в Меркантуре работали или просто дремали, устроившись в каком-нибудь бараке, сложенном из грубо отесанных камней: они во множестве были разбросаны по склонам гор. Лоуренс обосновался неподалеку от новой территории Маркуса, в заброшенной овчарне, где пол был покрыт столетним слоем навоза, высохшего очень давно и потому совершенно не пахнувшего. Однако Лоуренс из принципа все тщательно вычистил и вымыл. Огромный канадец, привыкший, раздевшись до пояса, растираться снегом, никак не мог смириться с тем, что люди, покрытые многодневным липким потом, валяются прямо на овечьем дерьме. Он считал французов очень неопрятными. Когда он ненадолго попал в Париж, этот город дохнул на него выхлопными газами, мочой, винным и чесночным перегаром. Но именно в Париже он встретил Камиллу, поэтому Париж был великодушно прощен. Так же, как плавящийся от солнца Меркантур и деревенька Сен-Виктор-дю-Мон, где они с Камиллой временно поселились. И все-таки эти типы ужасно неопрятны. Лоуренс так и не смирился с их ногтями в черных ободках, сальными волосами, серыми от грязи растянутыми майками.

Каждый день после полудня он располагался в чисто прибранной старой овчарне, стелил брезент на сухом земляном полу и усаживался на него. Он разбирал материалы, просматривал снимки, сделанные утром, готовился к вечерним наблюдениям. Последние несколько недель на горе Мунье охотился старый, одряхлевший волк-одиночка, почтенный Август, которому минуло уже пятнадцать лет. Он отправлялся на поиски добычи только до рассвета или после заката, по прохладе, и Лоуренс не хотел пропустить его появление. На самом деле старый зверь не столько охотился, сколько просто старался выжить. Силы его убывали, и даже самая легкая добыча ускользала от него. Лоуренс спрашивал себя, сколько волк еще продержится и чем все это закончится. И сколько времени продержится он сам, Лоуренс, прежде чем начать подстреливать дичь и подкармливать старого Августа, нарушая закон заповедника, гласящий, что животные должны выпутываться сами, а если не могут, пусть дохнут, как в доисторические времена. Если Лоуренс притащит старику зайца, разве это нарушит природное равновесие? Как бы то ни было, это следовало сделать, и необязательно ставить в известность французских коллег. Эти самые коллеги уверяли его, что помогать животным — значит ослаблять их и грубо попирать законы матушки-природы. Разумеется, вот только Август и без того крайне ослабел, и законы природы тут уже особой роли не играли. И что же в таком случае могло измениться?

Поев хлеба и колбасы и напившись воды, Лоуренс растягивался на земле, подкладывал руки под голову и думал о Камилле, о ее теле, о ее улыбке. Камилла была такой чистой, она всегда так приятно пахла, а главное, она обладала какой-то непостижимой грацией, от которой у Лоуренса дрожали руки, перехватывало дыхание и горели губы. Он и представить себе не мог, что когда-нибудь станет переживать из-за такой смуглой девушки с коротко подстриженными на затылке прямыми черными волосами, чем-то похожей на Клеопатру. Это надо же, ведь уже две тысячи лет прошло, как умерла старушка Клеопатра, думал Лоуренс, но именно с ней по-прежнему сравнивают гордых темноволосых девушек с прямым носом, нежной шеей и безупречной кожей. Да, сильна она была, эта старушка Клеопатра. На самом деле, рассуждал он, о Клеопатре он мало что знает, как, впрочем, ему ничего толком не известно и о Камилле, кроме того, что она зарабатывает себе на жизнь то сочинением музыки, то починкой сантехники.

Он старался отогнать эти мысли, потому что они мешали ему отдыхать, и переключить внимание на мошек, жужжавших под потолком. Они так мешали работать, эти проклятые насекомые. На днях Жан Мерсье, когда они вели наблюдение на нижних склонах, показал Лоуренсу цикаду. Он видел ее впервые в жизни и никогда бы не подумал, что эта маленькая, с ноготок, козявка может издавать такие оглушительные звуки. Сам Лоуренс предпочитал жить в тишине.

Да, сегодня утром он, видимо, здорово задел Мерсье. Но ведь тот волк — это же и вправду был Маркус.

Конечно, это был Маркус с его желтой отметиной на загривке. Многообещающий зверь. Подвижный, ненасытный, прекрасный охотник. Лоуренс подозревал, что именно этот волк минувшей осенью сожрал порядочное количество овец в кантоне Трево. Настоящая работа хищника: десятки загрызенных животных, клочья шерсти, лужи крови на траве — эффектное зрелище, приведшее сотрудников заповедника в полное отчаяние. Конечно, хозяевам овец возместили все убытки, но люди все равно были в ярости, стали обзаводиться бойцовыми собаками, и прошлой зимой все едва не закончилось грандиозным побоищем. Однако с конца февраля, когда с приближением весны волки перестали собираться в стаи и разбрелись кто куда, все постепенно успокоилось. Наступило затишье.

Лоуренс был на стороне волков. Его восхищало то, что эти звери, бесстрашно преодолев альпийские хребты, почтили своим присутствием землю Франции, они вернулись, словно величественные тени прошлого. И речи не может быть о том, чтобы позволить каким-то поджаренным на солнце людишкам уничтожать их. Однако, как всякий странник и охотник, канадец вел себя осторожно. В деревне он никогда не говорил о волках, он помалкивал, следуя совету своего отца: «Хочешь быть свободным — пореже открывай рот».


Лоуренс не возвращался в Сен-Виктор-дю-Мон целых пять дней. Он предупредил Камиллу, что останется в горах до четверга: ему хочется снять инфракрасной камерой престарелого Августа и его отчаянные ночные попытки добыть пропитание. Однако к четвергу стало ясно, что все старания волка безрезультатны, и Лоуренс решил задержаться еще на сутки и поискать еду для старика. Ему попалась кроличья нора, он вытащил оттуда двух зверьков, ножом перерезал им горло и оставил их на одной из охотничьих троп Августа. Спрятался в зарослях кустарника, завернулся в прорезиненное полотно, чтобы волк не учуял запах человека, и стал с нетерпением ждать, когда появится истощенное, усталое животное.

И вот теперь он с легким сердцем шагал по безлюдной деревне Сен-Виктор, весело насвистывая. Старик прошел по тропе и нашел еду.


Камилла обычно ложилась поздно. Когда Лоуренс открыл дверь, она сидела в наушниках за синтезатором, сдвинув брови и приоткрыв рот, и ее пальцы бегали по клавиатуре, иногда замирая в нерешительности. Камилла была особенно красива, когда сочиняла музыку или занималась любовью. Лоуренс положил на пол рюкзак, сел у стола и несколько минут неотрывно смотрел на девушку. Недоступная для звуков внешнего мира, она быстро заполняла линейки нотными значками. Лоуренс знал, что к ноябрю она должна сдать выполненный заказ — музыку к телевизионной мелодраме в двенадцати сериях. «Беда, да и только», — говорила она. Как он понял, возни с этим было много. Лоуренс вообще не любил детально обсуждать работу. Люди просто работают, и все. Остальное несущественно.

Он встал за ее спиной, полюбовался коротко стриженным изящным затылком и быстро ее поцеловал: он, как никто другой, отлично знал, что Камиллу нельзя отрывать от работы, даже если ты появляешься после пятидневного отсутствия. Камилла улыбнулась, сделала ему знак подождать. Она работала еще двадцать минут, потом сняла наушники и подошла к нему. Он сидел за столом, перематывая пленку. Когда в видоискателе появился Август, жадно пожирающий кроликов, Лоуренс протянул камеру Камилле.

— Старик брюхо набивает, — объяснил он.

— Значит, он не совсем пропащий, — задумчиво произнесла Камилла, глядя в глазок видоискателя.

— Это я ему мясо подложил, — с виноватым видом признался Лоуренс.

Не отрываясь от камеры, Камилла провела рукой по светлым волосам канадца.

— Лоуренс, здесь кое-что происходит, люди волнуются. Готовься, тебе придется защищать волков.

По обыкновению обходясь без слов, Лоуренс посмотрел на нее, вопросительно вздернув подбородок.

— Во вторник в Вантбрюне нашли четырех зарезанных овец, а вчера утром в Пьерфоре — еще девять, растерзанных в клочья.

— Господи, — вздохнул Лоуренс. — Вот дерьмо-то. Bullshit.

— Они в первый раз осмелились спуститься так низко.

— Их стало больше.

— Знаю, Жюльен мне сказал. О волках говорили в новостях, теперь это обсуждает вся страна. Животноводы заявили, что если и дальше так пойдет, то скоро и итальянские волки распробуют овечье мясо.

— God, — снова вздохнул Лоуренс. — Bullshit.

Он взглянул на часы, выключил камеру и с озабоченным видом двинулся к телевизору, стоящему в углу на большом ящике.

— Но есть и кое-что похуже, — грустно добавила Камилла.

Лоуренс резко обернулся, подняв подбородок и ожидая объяснений.

— Все говорят, что на сей раз, по-видимому, речь идет о звере, не похожем на других.

— Не похожем на других?

— Да, этот отличается от всех. Он гораздо крупнее. Необычайной силы, и челюсти огромные. В общем, таких еще не встречали. Просто чудовище.

— Ерунда какая-то.

— Так они говорят.

Лоуренс тряхнул головой, откинув назад светлые волосы. Он был потрясен.

— Твоя страна, — произнес он, немного помолчав, — гиблое место, отсталый край, населенный старыми придурками.

Канадец уставился в экран и принялся переключать каналы, ища какой-нибудь выпуск новостей. Камилла опустилась на пол, скрестила ноги, обутые в сапоги, и прислонилась спиной к коленям Лоуренса. Она сидела неподвижно, кусая губы. Волкам скоро придется несладко, и старику Августу тоже.

IV

В субботу и воскресенье Лоуренс прилежно просматривал всю центральную и местную прессу, отыскивая информацию о волках, да еще наведался в кафе, расположенное в нижнем конце деревни.

— Не ходи туда, — уговаривала его Камилла. — Они будут тебя доставать.

— Why? Почему? — раздраженно поинтересовался Лоуренс. Он всегда сердился, когда ему было неспокойно. — Это же и их волки тоже.

— Это не их волки. Это волки, с которыми возятся парижане, это злые духи, истребляющие их стада.

— Я-то не парижанин.

— Ты занимаешься волками.

— Я занимаюсь гризли. Гризли — моя основная работа.

— А как же Август?

— Это другое дело. Стариков надо уважать, а слабым помогать. У него никого, кроме меня.


Лоуренс не обладал ораторскими способностями и предпочитал обходиться жестами, улыбками или гримасами, как принято у опытных охотников и ныряльщиков: и те и другие вынуждены общаться беззвучно. Построить правильную фразу было для него настоящей пыткой, чаще всего он ограничивался более или менее понятными, но не слишком связными обрывками, лелея надежду, что какая-нибудь добрая душа закончит за него этот тяжкий труд. Может, он стремился скрыться в ледяных просторах, чтобы не слышать людской болтовни, может, наоборот, продолжительное пребывание в арктической пустыне отбило у него желание выражать мысли вслух, а из-за особенностей работы речевой аппарат сам собой разладился; во всяком случае, парень говорил очень мало, низко опуская голову и заслоняясь от собеседника падающей на лоб длинной прядью светлых волос.

Камилла, любившая транжирить слова не считая, с трудом привыкла к такому экономному способу общения. Впрочем, когда привыкла, почувствовала облегчение. Она слишком много говорила в последние годы, и разве ей это что-нибудь дало, кроме отвращения к себе самой? Вот почему молчание и сдержанные улыбки канадца неожиданно погрузили ее в состояние покоя и избавили от многих старых привычек, две из которых — рассуждать и кому-то что-то доказывать, — безусловно, были крайне вредными. Камилла не могла окончательно расстаться с увлекательным миром слов, но хотя бы заставила бездействовать ту значительную часть своего мозга, что прежде отвечала за убеждение других людей. Теперь этот аппарат доказательств тихо ржавел в дальнем уголке ее черепной коробки — усталое чудовище, никому не нужное, теряющее детали аргументов и обломки метафор. Теперь, рядом с молчаливым парнем, который шел своим путем, не интересовался ничьим мнением и не желал, чтобы кто-то комментировал его жизнь, мозг Камиллы словно проветрился и стал намного легче, как чердак, откуда разом выкинули годами копившийся хлам.

Она быстро записала на нотных линейках несколько тактов.

— Если тебе наплевать на них, на этих волков, почему ты хочешь пойти в деревню?

Лоуренс шагал взад-вперед по темной комнате: окна были закрыты деревянными ставнями. Заложив руки за спину, он бродил из угла в угол, задевая светлыми волосами за потолочную балку; у него под ногами то и дело жалобно поскрипывали шатающиеся плитки пола. Домишки южан строились не для здоровенных канадцев вроде Лоуренса. Левая рука Камиллы нерешительно пробегала по клавишам, ища нужный ритм.

— Знать бы, кто из них, — задумчиво произнес Лоуренс. — Кто из волков.

Перестав играть, Камилла повернулась к нему:

— Кто из них? Ты думаешь так же, как все? Что это один волк?

— Они часто охотятся в одиночку. Надо на раны посмотреть.

— А овцы где?

— В холодильной камере, их мясник забрал.

— Он что, собирается их продавать?

Лоуренс усмехнулся и покачал головой:

— Нет. «Нельзя есть дохлых животных» — так он сказал. Это для экспертизы.

Прикусив кончик пальца, Камилла погрузилась в размышления. Она еще не думала о том, что следовало бы все выяснить об этом животном. Она не верила в слухи о звере-чудовище. Речь просто шла о волках, вот и все. Но Лоуренс, вероятнее всего, считал, что во всех этих нападениях виновно одно существо и оно имеет некий облик и некое имя.

— И кто же из них? Ты знаешь?

Лоуренс пожал мощными плечами, развел руками.

— Посмотреть раны, — повторил он.

— И что тебе это даст?

— Размеры. Пол. Вероятность велика.

— Ты кого-то подозреваешь?

Лоуренс прикрыл лицо ладонями.

— Сибелиуса, того, огромного, — смущенно пробормотал он, почти не разжимая губ, словно напрасно оговаривал кого-то. — У него отняли территорию. Маркус, он молодой и наглый. Сибелиус наверняка обозлился. Я его не видел уже несколько недель. А он крутой, этот парень, на самом деле крутой. God. Tough guy. Мог захватить новую территорию.

Камилла поднялась, обняла Лоуренса за плечи.

— Если это он, что ты можешь сделать?

— Усыпить его, закинуть в грузовик и увезти в Абруццкие Апеннины.

— А что скажут итальянцы?

— Они классные. Гордятся своим зверьем.

Камилла встала на цыпочки, поцеловала Лоуренса в губы. Молодой человек опустился на колени и крепко обхватил ее. Может, плюнуть на этого дурацкого волка и провести вот так всю жизнь, в одной-единственной комнате, вдвоем с Камиллой?

— Ну, я пошел, — вздохнул он.


В кафе после бурной дискуссии Лоуренса наконец согласились пустить в холодильную камеру. «Траппер», как его здесь называли, — а кто он, как не охотник, или, как говорят в Северной Америке, траппер, если всю жизнь шатается по канадским лесам, — теперь, похоже, переметнулся к противникам. Никто впрямую не сказал ему, что его считают предателем. Просто никто не решился. Потому что в глубине души все чувствовали, что он им еще пригодится, с его опытом, силой и смелостью. В маленькой деревушке нельзя было не считаться с такой приметной личностью. Тем более что парень имел дело с гризли, причем был с ними на равных. Значит, волки для него вроде забавы. Вот и не знали теперь, с какой стороны к трапперу подступиться, говорить с ним или лучше не стоит. Впрочем, какая разница, ведь это ничего не меняло, потому как сам траппер предпочитал отмалчиваться.

Под неусыпным наблюдением мясника Сильвена и столяра Жерро Лоуренс внимательно осмотрел овец: у одной не хватало ноги, у другой был вырван клок мяса около шеи.

— Следы зубов нечеткие, — пробормотал он. — Плохо сохранились.

Лоуренс жестом показал, что ему нужна линейка. Ни слова не говоря, Жерро сунул ее ему в руку. Лоуренс что-то измерил, подумал, потом снова принялся мерить. Через некоторое время он поднялся, махнул рукой, и мясник одну за другой перетащил овец обратно в холодильную камеру, захлопнул тяжелую дверь и опустил ручку.

— Что скажешь? — спросил он.

— Думаю, один и тот же зверь.

— Большой?

— Здоровенный самец. Пока это все.

Был уже вечер, но десятка полтора жителей деревни никак не расходились, собравшись маленькими группами на площади вокруг фонтана. Они словно не решались отправиться спать. В каком-то смысле они, не сговариваясь, уже вышли в дозор. Вооружившись, они несли охрану деревни — настоящее мужское дело. Лоуренс подошел к столяру Жерро, сидевшему в одиночестве на каменной скамье: казалось, тот мечтает о чем-то, уставившись на свои грубые башмаки. Впрочем, он, вероятно, ни о чем и не мечтал, а просто разглядывал свои грубые башмаки. Столяр был человек мудрый, молчаливый, не склонный к горячности, и Лоуренс его уважал.

— Значит, завтра ты пойдешь в горы, — задумчиво произнес Жерро.

Лоуренс кивнул.

— Будешь искать волков?

— Да, как и все остальные. Они, наверное, уже начали подготовку.

— Ты знаешь, что это за зверь? У тебя есть какие-нибудь соображения?

Лоуренс поморщился:

— Может, новый.

— С чего ты взял? Тебя что-то смущает?

— Его размеры.

— Он действительно большой?

— Не то слово, слишком большой. Зубная дуга очень широкая.

Жерро уперся локтями в колени, прищурился и внимательно посмотрел на канадца.

— Так, значит, черт побери, это правда? — пробормотал он. — Все, что они говорят? Что это необычный зверь?

— Не такой, как все, — ровным голосом произнес Лоуренс.

— Может, ты плохо промерил, траппер? Подумаешь, размеры, да они никогда не бывают точными.

— Да, зубы могли соскользнуть. Мог не сразу крепко вцепиться. Тогда следы будут больше.

— Вот видишь.

Мужчины надолго замолчали.

— Но все же он очень большой, — снова заговорил Лоуренс.

— Похоже, ему предстоит хорошенько размяться, — заметил столяр, оглядев площадь, где мужчины, переговариваясь, держа руки в карманах, сжимали кулаки.

— Не говори им.

— Да они сами уже все себе сказали. Что ты думаешь делать?

— Поймать его раньше, чем они.

— Понимаю.


В понедельник на рассвете Лоуренс сложил рюкзак, закрепил его на багажнике мотоцикла и собрался отправиться в Меркантур. Вести наблюдение за любовными играми юных Маркуса и Прозерпины, попытаться найти Сибелиуса, проследить за перемещениями стаи, проверить, кто из животных на месте, кого нет, подкормить престарелого Августа, а кроме того, поискать Электру, молодую самку, о которой уже больше недели ни слуху ни духу. Он собирался также пройти за Сибелиусом на юго-восток, до самой деревни Пьерфор, где было совершено последнее нападение.

V

Два дня шел Лоуренс по следам Сибелиуса, останавливаясь лишь ненадолго передохнуть в старой овчарне, где можно было укрыться от палящих лучей чертова южного солнца, но так и не смог обнаружить волка. Канадец постоянно держал под контролем территорию площадью около двадцати двух квадратных километров, исходив ее вдоль и поперек в тщетных попытках найти останки растерзанных овец. Никогда еще Лоуренс так всерьез и надолго не изменял своей страсти к огромным канадским медведям, и он вынужден был признать, что за последние полгода кучка тощих и облезлых европейских волков оставила глубокий след в его сердце.

Он увидел Электру, когда осторожно пробирался по тропинке, проложенной по самому краю крутого обрыва: раненая молодая волчица лежала внизу. Лоуренс попытался оценить свои шансы добраться до дна расщелины, куда свалилась волчица, а главное, прикинуть, сможет ли он в одиночку оттуда выбраться. Все служащие Меркантурского заповедника разбрелись по территории, и ему пришлось бы долго ждать помощи. Ему понадобилось больше часа, чтобы добраться до животного, шаг за шагом продвигаясь вниз под нещадным жгучим солнцем. Волчица крайне ослабела; она дала себя осмотреть, и не пришлось даже принимать мер, чтобы защититься от ее клыков. У нее была сломана лапа, она много дней не ела. Лоуренс уложил ее на брезент и взвалил на плечо. Животное, хоть и исхудало до предела, все же тянуло килограммов на тридцать: для взрослого волка вес ничтожный, но изрядная тяжесть для человека, карабкающегося вверх по крутому склону. Лоуренс едва дополз до тропинки и полчаса приходил в себя, растянувшись в тени и положив руку на волчицу, чтобы она все время чувствовала, что ее не оставят подыхать в одиночестве, как в доисторические времена.

В восемь вечера он доставил волчицу в лечебный корпус.

— Ну что, внизу скандал? — осведомился ветеринар, перенося животное на операционный стол.

— По поводу?

— По поводу зарезанных овец.

Лоуренс кивнул:

— Надо, чтобы кто-нибудь это прекратил, пока они не добрались сюда. Перебьют все зверье.

— Ты опять уходишь? — спросил ветеринар, увидев, как Лоуренс рассовывает по карманам хлеб, колбасу, бутылку воды.

— Дела есть.

Да, ему еще нужно поохотиться, чтобы было чем накормить старика Августа. Неизвестно, сколько на это уйдет времени. Ведь Лоуренс, как и волк-патриарх, тоже иногда промахивался.

Он оставил записку Жану Мерсье. Они не встретятся сегодня вечером, Лоуренс собирается ночевать в старой овчарне.

На следующее утро, около десяти, когда он собирался отправиться на север и продолжить поиски, ему позвонила встревоженная Камилла. По тому, как она торопилась и захлебывалась, Лоуренс понял, что скандал разгорелся не на шутку.

— Опять началось, — сообщила Камилла. — Резня в Экаре, у Сюзанны Рослен.

— В Сен-Викторе? — почти прокричал Лоуренс.

— У Сюзанны Рослен, — повторила Камилла. — Там, в деревне. Волк загрыз пять овец и еще трех поранил.

— Сожрал прямо на месте?

— Нет, вырвал большие куски, как и в других случаях. А вообще не похоже, чтобы он нападал от голода. Кстати, ты видел Сибелиуса?

— Никакого следа.

— Тебе надо вернуться в деревню. Тут явились двое полицейских, но Жерро говорит, что они ничего не смыслят и не могут правильно осмотреть животных. А ветеринар уехал невесть куда: там кобыла должна ожеребиться. Все орут, все возмущаются. Черт возьми, Лоуренс, может, ты все-таки вернешься?

— Через два часа, в Экаре.


Сюзанна Рослен сама, без посторонней помощи, занималась разведением овец в Экаре, на западном конце деревни, и, как поговаривали, вела дело железной рукой. Держалась она сурово, ухватками напоминала мужчину, и жители кантона побаивались и уважали эту высокую полную женщину, хотя кроме ближайшего окружения никто не жаждал с ней общаться. Все находили, что она слишком груба, слишком несдержанна на язык. Да к тому же уродина. Рассказывали, что лет тридцать назад какой-то заезжий итальянец соблазнил ее, и она решила последовать за ним, несмотря на запрет отца. Соблазнил-то он ее окончательно, вы же понимаете, уточняли местные сплетники. Но жизнь сложилась так, что Сюзанне даже не представилась возможность побороться за свое счастье: итальянец исчез, затерявшись где-то на просторах родной страны, а вскоре в один год умерли родители девушки. Рассказывали, что предательство возлюбленного, стыд и одинокая жизнь без мужчины ожесточили Сюзанну. А еще что провидение, в отместку за грехи, сделало ее такой мужеподобной. Другие, правда, говорили, что это не так, что Сюзанна с малолетства была мужеподобной. Наверное, по всем этим причинам Камилла так привязалась к Сюзанне, которая в запальчивости бранилась как извозчик, и ее изощренные ругательства приводили девушку в восторг. Благодаря матери Камилла когда-то усвоила, что умение не стесняться в выражениях — это часть искусства жить, кроме того, профессионализм Сюзанны в этой области произвел на нее неизгладимое впечатление.

Примерно раз в неделю девушка приходила на ферму за продуктами: Сюзанна собирала ей коробку, Камилла расплачивалась. Всякому, кто переступал границы Экара, следовало забыть о нелестных комментариях и шутках по поводу Сюзанны Рослен: пять человек, мужчин и женщин, работавших в Экаре, готовы были жизнь отдать за свою хозяйку.


Камилла шла по каменистой дороге, взбиравшейся среди террас к самому дому, высокому и узкому каменному строению с низким дверным проемом и асимметричными, маленькими, как бойницы, окнами. Ей подумалось, что обветшалая крыша держится только благодаря таинственной силе взаимного притяжения черепиц, связанных друг с другом духом корпоративной солидарности. Нигде никого не было видно, и девушка прошла к длинной овчарне, прилепившейся к склону горы пятью сотнями метров выше дома. Еще издали она услышала раскаты могучего голоса Сюзанны Рослен. Ослепленная ярким солнцем, Камилла прищурилась и разглядела двоих полицейских в голубых форменных рубашках, потом мясника Сильвена, суетившегося поблизости. Если речь шла о мясе, он считал своим долгом присутствовать.

Чуть в стороне, у стены овчарни в величественной неподвижности застыл Полуночник. Камилле прежде не доводилось видеть его вблизи: старейший из экарских пастухов почти никогда не разлучался со своими овцами. Говорили, что он живет в ветхом сарае рядом с отарой, однако это никого не удивляло. Камилла не знала его настоящего имени, но, как она поняла, все звали его Полуночником, потому что он даже ночью спал очень мало, сторожа и оберегая овец. Тощий и прямой, с длинными седыми волосами, он надменно посматривал вокруг, опустив стиснутые кулаки на тяжелый посох, точно вросший в землю; его по праву можно было назвать «величественным старцем», и Камилла даже засомневалась, не сочтет ли он дерзостью, если она к нему обратится.

По другую сторону от Сюзанны, держась так же прямо, как Полуночник, и словно подражая ему, стоял молодой Солиман. Глядя на этих двух застывших рядом с Сюзанной стражей, можно было подумать, что они только и ждут ее знака, готовые ринуться вперед и одним взмахом посоха разметать толпу воображаемых врагов, идущих на приступ. Впрочем, так только казалось. Полуночник просто стоял в привычной позе, а Солиман, не зная, как следует держаться в подобных драматических обстоятельствах, старался вести себя так же, как старик. Сюзанна вела бурные переговоры с жандармами, они вместе заполняли протокол. Растерзанных животных отнесли в тень, под крышу овчарни.

Заметив Камиллу, Сюзанна положила тяжелую ладонь ей на плечо и встряхнула.

— Было бы очень кстати, чтобы он сюда сейчас приехал, этот твой траппер, — произнесла она. — Он бы нам все сказал. Уж он-то больше в этом петрит, чем те два придурка: совсем не въезжают, черт бы их драл!

Мясник поднял руку и собрался вмешаться.

— Заткнись, Сильвен, — прервала его Сюзанна. — Сам-то ты тоже ни хрена не понимаешь, как и все остальные. Да что там, я на тебя зла не держу, ты не виноват, это ведь не твоя работа.

Никто, казалось, не обиделся, а два жандарма как заведенные продолжали тупо заполнять положенные документы.

— Я его предупредила, — сказала Камилла. — Он скоро приедет.

— Может, потом у тебя найдется минутка… В уборной труба подтекает, хорошо бы починить.

— У меня нет с собой инструментов. Попозже, ладно, Сюзанна?

— Пойдем, девочка, я пока тебе покажу, что здесь приключилось. — Сюзанна ткнула толстым пальцем в сторону овчарни. — Будто дикари совершали жертвоприношение.

Прежде чем войти в низкую дверь овчарни, Камилла робко и почтительно поздоровалась с Полуночником и крепко пожала руку Солиману. С этим молодым человеком она познакомилась давно: он словно тень повсюду следовал за Сюзанной, помогая ей во всем. Рассказали Камилле и его историю.

Это была первая история, которую ей поведали сразу после приезда сюда, причем так, словно дело не терпело отлагательств: у них в деревне есть негр. Он появился двадцать три года назад, и похоже, за это время они так и не пришли в себя. Как гласила легенда, чернокожего младенца нашли на пороге церкви в корзине из-под инжира. Никто никогда не видел ни одного негра ни в Сен-Викторе, ни в окрестностях, и жители деревни решили, что ребеночка сделали в Ницце или еще в каком-нибудь городе, а там, сами знаете, всякое бывает, в том числе и черные младенцы. Однако этот малыш оказался именно здесь, на паперти храма Пресвятой Девы Марии в Сен-Викторе, и орал, как потерянный, — впрочем, он таким и был. В то раннее утро большая часть местных жителей собралась вокруг корзины из-под инжира и в полном недоумении взирала на совершенно черного младенца. Потом к нему нерешительно потянулись женские руки, подхватили его и попытались укачать, успокоить. Люси, хозяйка кафе на площади, первой решилась осторожно поцеловать малыша в измазанную слюной и соплями щечку. Но того ничто не могло успокоить, он по-прежнему плакал, заходясь в крике. «Бедный негритеночек, он голодный», — изрекла какая-то старушка. «Он обмарался», — предположила другая. Тут, раздвинув ряды зевак, к малышу тяжелой походкой приблизилась толстуха Сюзанна, схватила его и прижала к себе. Тот мигом затих и уронил головку на ее необъятную грудь. И тут же, как в волшебных сказках, где в роли принцесс выступают толстые Сюзанны, все признали очевидное: маленький негритенок отныне безраздельно принадлежит хозяйке Экара. Люси говорила, что ей до самой смерти не забыть, как Сюзанна сунула палец младенцу в рот и оглушительно гаркнула:

— Что застыли, придурки, живо осмотрите корзину! Может, там есть записка!

На дне действительно оказалась записка. Кюре, поднявшись на ступеньки и торжественно воздев руку, дабы призвать к тишине, принялся громко ее читать: «Прашу вас, позаботься о нем…»

— Ты что, придурок, внятно читать не можешь? — заорала Сюзанна, продолжая баюкать малыша. — Ничего у тебя не разберешь!

— Прашу вас, позаботься о нем, — послушно повторил кюре. — Звать его Солиман Мельхиор Самба Диавара. Скажити, мать добрая, а отец злой, как болотный демон. Позаботься его люби, прашу вас.

Сюзанна вплотную подошла к кюре и принялась через его плечо читать записку. Потом забрала описанную ребенком бумажку и спрятала в карман своего просторного, как мешок, платья.

— Солиман Мельхиор, а дальше черт разберет, как его там! — усмехаясь, язвительно произнес Жермен, путевой обходчик. — Что за имечко? Тарабарщина какая-то! Разве нельзя было назвать его Жераром, как нормального человека? Откуда она такая взялась, его мамаша? Может, из бедра Юпитера?

Все еще немного посмеялись, но недолго. Люди в Сен-Викторе, объяснила Люси, все же не полные дураки и могут сдерживать свои чувства, когда это необходимо. Не то что жители Пьерфора, о тех и слова доброго не скажешь.

Пока разбирались с запиской, малыш, прижавшись черной головкой к плечу великанши Сюзанны, вел себя тихо. Сколько ему тогда было? Месяц, не больше. А кого он любил? Да Сюзанну, кого же еще! Вот она какая, жизнь.

— Ладно, если кто его станет разыскивать, он будет в Экаре, — заявила Сюзанна, растолкала народ на крыльце и удалилась.

На том дело и кончилось.

Никто не пытался разыскивать маленького Солимана Мельхиора Самбу Диавару. Иногда люди строили предположения, что бы было, если бы настоящая мать объявилась и захотела бы его забрать. С того исторического момента — в деревне это событие называли «чудом на паперти» — Сюзанна всем сердцем привязалась к малышу, и жители деревни сомневались, что она отдала бы его без боя. Года через два нотариус убедил ее в том, что нужно заняться документами мальчика. Усыновить его она не имела права, но могла в законном порядке оформить опеку над ним.

Так малыш Солиман и стал сыном Сюзанны Рослен. Она растила его, как принято в ее родном краю, но тайком воспитывала как африканского принца, поскольку была убеждена, что ее мальчик — изгнанный незаконный отпрыск короля могущественной африканской страны. Он вырос очень красивым, ее малыш, прекрасным, как звезда, и даже еще лучше. Так вышло, что к двадцати трем годам Солиман Мельхиор одинаково хорошо разбирался как в отжиме оливкового масла, пасынковании томатов, тонкостях выращивания турецкого гороха и переработке навоза, так и в традициях и обычаях великого Черного континента. Полуночник обучил его всему, что знал об овцах. А все свои сведения об Африке, ее счастливых и горестных временах, ее сказках и легендах он почерпнул из книжек, которые ему усердно читала Сюзанна, с годами ставшая широкообразованным африканистом.

Сюзанна и поныне следила за всеми серьезными документальными телепрограммами, чтобы мальчик получал полезную информацию об Африке, будь то история с аварией бензовоза где-то в Гане, или репортаж о зеленых макаках в Танзании, или сюжеты о многоженстве в Мали, о диктаторах, гражданских войнах, государственных переворотах, возникновении и расцвете Королевства Бенин.

— Соль, — окликала она юношу, — пошевеливайся, беги сюда, тут по телевизору твою родину показывают!

Сюзанна так и не разобралась в том, откуда родом Солиман, поэтому она предпочитала думать, что ему принадлежит вся черная Африка. Соответственно, не могло быть и речи о том, чтобы Солиман пропустил хоть одну из документальных программ. Только однажды, в семнадцать лет, молодой человек позволил себе взбунтоваться:

— В гробу я видал этих типов, что охотятся на кабанов, ну как их, на бородавочников.

Тогда Сюзанна в первый и последний раз отвесила ему крепкую оплеуху.

— Не смей так говорить о своей родине!

И поскольку Солиман едва не расплакался, заговорила с ним как можно ласковее, положив большую руку на его худенькое, еще детское плечо.

— Многим на родной край наплевать, Соль. Человек родился там, где родился. Но ты постарайся о предках не забывать, так ты сможешь не потеряться в этой дерьмовой жизни. А вот отмахиваться от них — это плохо. Отмахнуться, плюнуть на них и забыть — так поступают только те, кто много о себе воображает, они, мол, сами собой на свет появились, без отца с матерью. Что говорить, бывают и такие придурки. Но у тебя-то есть Экар, да еще вся Африка в придачу. Возьми все, вот и будет у тебя сразу две родины.


Солиман проводил Камиллу в овчарню, указал на окровавленных животных, лежащих на полу. Девушке не захотелось подходить ближе.

— А что говорит Сюзанна? — спросила она.

— Сюзанна считает, что это не волки. Говорит, если на них думать, мы ни до чего не додумаемся. Она сказала так: этот зверь нападает, потому что ему нравится убивать.

— Она за то, чтобы устроить облаву?

— Она вообще не хочет, чтобы устраивали облаву. Она думает, его здесь нет, он в другом месте.

— А Полуночник?

— Полуночник в горе.

— Он за облаву?

— Не знаю. С тех пор, как он обнаружил этих овец, его как заклинило.

— А ты-то что думаешь, Солиман?


В эту минуту Лоуренс вошел в овчарню, протирая глаза и безуспешно пытаясь свыкнуться с темнотой. Да, он все-таки прав, французы такие нечистоплотные: помещение насквозь пропиталось запахом грязной шерсти и мочи. Следом за Лоуренсом шла Сюзанна — она, по его мнению, тоже крайне неприятно пахла, — а за ней на почтительном расстоянии шествовали оба полицейских, а также мясник, которого Сюзанна тщетно пыталась спровадить.

— Только у меня есть холодильная камера, а значит, мне этих овец и увозить, — отрезал он.

— Черт, навязался на мою голову, — сердито проворчала Сюзанна. — Полуночник закопает их здесь, в Экаре, похоронит с почестями, как павших на поле боя.

Сильвену пришлось смириться, но он все же последовал за Сюзанной. Полуночник остался у дверей. Он нес стражу.

Лоуренс поздоровался с Солиманом, опустился на колени рядом с трупами овец. Он их перевернул, осмотрел раны, раздвинул окровавленную шерсть, пытаясь найти четкие отпечатки зубов. Подтащил поближе к двери молодую овцу, внимательно изучил след от смертельного укуса на ее горле.

— Соль, принеси лампу. Посвети ему, — приказала Сюзанна.

Лоуренс склонился к ране в желтом пучке света.

— Следы коренных зубов едва заметны, а клыки вошли глубоко, — пробормотал он.

Он подобрал с пола соломинку и погрузил ее в сочащееся кровью отверстие с краю.

— Что ты там ковыряешь? — забеспокоилась Камилла.

— Зондирую рану, — невозмутимо ответил Лоуренс.

Канадец вытащил соломинку и отметил ногтем глубину раны. Молча передал Камилле соломинку, взял другую и промерил среднюю часть раны. Потом быстро поднялся и вышел на свежий воздух, все так же прижимая соломинку ногтем большого пальца.

— Теперь делай с ними, что хочешь, — бросил он Полуночнику. Тот молча кивнул.

— Соль, найди мне линейку, — попросил Лоуренс.

Солиман стремительно сбежал по тропинке к дому и минут через пять вернулся с портняжным метром Сюзанны.

— Теперь меряй. — Лоуренс протянул ему обе соломинки, держа их как можно ровнее. — Меряй, только точно.

Солиман осторожно приложил метр к кровавому следу.

— Тридцать пять миллиметров, — объявил он.

Лоуренс поморщился. Он измерил вторую соломинку и вернул метр Солиману.

— Что скажете? — спросил один из жандармов.

— Клык длиной почти четыре сантиметра.

— И что? — снова спросил жандарм. — Это серьезно?

Повисло тягостное молчание. Все что-то прикидывали в уме. Потом начали осознавать.

— Зверь огромный, — подвел итог Лоуренс, кратко выразив общее чувство.

Люди разом засуетились, мгновенно разбрелись в разные стороны. Полицейские попрощались, Соль направился к дому, Полуночник вернулся в овчарню. Лоуренс в сторонке отмыл руки, натянул перчатки, водрузил на голову шлем. Камилла подошла к нему:

— Сюзанна приглашает нас выпить стаканчик вина, чтобы глаза лучше видели. Пойдем.

Лоуренс скорчил недовольную гримасу.

— От нее воняет, — заявил он.

Камилла обиженно выпрямилась.

— Нет, не воняет, — резко возразила она, хотя знала, что Лоуренс прав.

— От нее воняет, — упрямо повторил Лоуренс.

— Не будь свиньей.

Лоуренс встретил сердитый взгляд Камиллы и неожиданно улыбнулся.

— Ладно, — согласился он и снял шлем.

Он пошел за ней следом по тропинке, покрытой высохшей травой, прямо к уродливому каменному дому. Разве он мог запретить французам, по их дурацкой привычке, пить начиная с полудня и портить свое здоровье. Впрочем, и многие канадцы поступают точно так же.

— Так и быть, ты прав, — примирительно сказала Камилла, положив руку ему на плечо. — От нее действительно воняет.

VI

В тот же вечер в выпуске общенациональных новостей подробно рассказывали о новых жертвах волков в Меркантуре.

— Господи, оставили бы они нас в покое, — угрюмо пробурчал Лоуренс.

Кроме всего прочего, теперь говорили уже не о волках, а об одном волке из Меркантура. Ему был посвящен репортаж в начале выпуска, взволнованный и более насыщенный, чем предыдущие. Журналисты разжигали страх и ненависть. В котле слухов, булькая и смешиваясь, кипела зловонная смесь ужаса и сладострастия. Репортеры с удовольствием смаковали подробности кровавой драмы, в деталях описывали могучего и жестокого зверя: неуловимый, безжалостный, а главное, огромный. Прежде всего, благодаря этому неуклонно рос интерес телезрителей всей страны к так называемому Меркантурскому зверю. Он был огромен, то есть представлял собой нечто из ряда вон выходящее, исключение из правила, а значит, его следовало причислить к когорте дьявола. Наконец-то посчастливилось найти исчадие ада в волчьем обличье, и ни за что на свете журналисты не отказались бы от такой темы.


— Мне совсем не нравится, что Сюзанна пустила к себе на ферму журналистов, — сказала Камилла.

— Они сами приперлись.

— Вот теперь начнется бойня. И никто ее не остановит.

— В Меркантуре они его не найдут.

— Ты думаешь, он обосновался где-то в другом месте?

— Уверен, он не остается подолгу на одном месте. Может, это его брат.

Камилла выключила телевизор, взглянула на Лоуренса:

— О ком ты говоришь?

— О брате Сибелиуса. В помете их было пятеро: две самки, Ливия и Октавия, и три самца — Сибелиус, Поркус Хромой и младший, Красс Плешивый.

— Большой?

— Наверное, когда вырос, стал очень крупным. Никогда не видел его взрослым. Мне о нем Мерсье напомнил.

— Он знает, где теперь Красс?

— Не может найти. Во время гона они часто меняют территорию. Могут за ночь уйти на три десятка километров. Wait, подожди, мне Мерсье дал его фото. Он там еще маленький.

Лоуренс встал, порылся в рюкзаке.

— Черт! Bullshit! — выругался он. — Я забыл его у толстухи.

— У Сюзанны, — поправила его Камилла.

— У толстухи Сюзанны.

Камилла заколебалась, после короткой перепалки ей хотелось поддаться искушению.

— Если хочешь заехать к ней, — наконец произнесла она, — я могу составить тебе компанию. У нее там труба в туалете подтекает.

— Грязь, — брезгливо проговорил Лоуренс. — Вижу, грязь тебя не пугает.

Камилла пожала плечами, подхватила увесистый чемоданчик с инструментами.

— В общем, нет, — ответила она.


Когда они приехали в Экар, Камилла попросила ведро и тряпку и оставила Лоуренса на растерзание Сюзанне и Солиману, который предложил ему выпить травяного чая или водки.

— Водки, — попросил Лоуренс.

Камилла краем глаза наблюдала, как он старается сесть как можно дальше от Сюзанны, в конце длинного стола.

Откручивая старые гайки на сточной трубе в уборной, Камилла размышляла над тем, можно ли приучить Лоуренса хотя бы говорить «спасибо», просто «спасибо». Не то чтобы он был неприятен в общении, но и любезным его не назовешь. Регулярные визиты к гризли не способствуют искренности и сердечности. Это несколько смущало Камиллу, даже когда она оказывалась в обществе такой грубой женщины, как Сюзанна. Но Камилла не любила читать проповеди. Не бери в голову, думала она, концом отвертки отковыривая развалившуюся прокладку. Молчи, ничего не говори. Не вмешивайся, это не твое дело.

Она слышала обрывки слов, доносившиеся из комнаты на первом этаже, потом несколько раз хлопнула входная дверь. Солиман выбежал в коридор, взлетел на второй этаж и, задыхаясь, остановился у двери туалета. Камилла, по-прежнему стоя на коленях, подняла голову.

— Завтра, — торжественно объявил Солиман. — Облава назначена на завтра.


Тем временем в Париже комиссар Адамберг в задумчивости сидел перед телевизором, не замечая, что по нему показывают. Эмоциональный вечерний репортаж выбил его из колеи. Если этот кровожадный разбойник не сбавит обороты, скоро никто гроша ломаного не даст за жизнь его хищных собратьев, которые однажды, не в меру расхрабрившись, так легкомысленно перебрались через Альпы. На сей раз журналисты поработали над картинкой. На экране были хорошо видны полоски темной шерсти на лапах и спинах серых выходцев из Италии. Камера показала обвиняемых крупным планом: дело принимало скверный оборот. По мере того как увеличивались размеры животного, напряжение нарастало. Если так пойдет дальше, то к исходу месяца волк станет трехметровым. Это уж как пить дать. Комиссару не раз приходилось слышать, как жертвы описывают тех, кто на них напал: мужик огромного роста, зверская рожа, кулачищи как кувалды. А потом преступника задерживают, он вовсе не гигант, а самый обычный парень, тощий, небольшого роста, и пострадавший крайне разочарован. Проработав двадцать пять лет в полиции, Адамберг взял за правило опасаться обычных, ничем не примечательных людей и скорее доверял верзилам или уродам: они с самого детства научились быть тише воды, ниже травы, чтобы окружающие оставили их в покое. Обыкновенные люди не так благоразумны, они доставляют больше хлопот.

Адамберг, подремывая, ждал ночного выпуска новостей. Вовсе не для того, чтобы еще раз полюбоваться на растерзанных овец или послушать о беспримерных подвигах чудовищного волка. Он хотел увидеть кадры, запечатлевшие жителей деревни Сен-Виктор, собравшихся на площади вечером того дня. Его очень заинтересовала одна девушка справа, у старого платана. Она стояла почти спиной к камере, держа руки в карманах, высокая, тоненькая, с темными волосами до плеч, в серой куртке, джинсах и сапогах. И все. Ее лица даже не было видно. Слишком мало, чтобы снова начать думать о Камилле, однако именно о ней он сейчас и думал. Камилла была из тех девушек, что не расстанутся с ковбойскими сапогами, даже если на градуснике тридцать пять в тени. Но миллионы других девушек питают такое же пристрастие к сапогам и носят их даже в жару, у многих такие же короткие черные волосы и серые куртки. С чего бы это Камилле торчать на площади в Сен-Викторе? А может, у нее все-таки есть на это причина? Ему-то откуда знать, ведь они не виделись уже несколько лет и он не получал от нее ни одной весточки — ничего за все эти годы. Сам он тоже не давал о себе знать, но его всегда легко найти: он так и сидит в своем комиссариате, зарывшись в папки с делами, расследуя одно убийство за другим. А Камилла, как всегда, умчалась неведомо куда, есть у нее отвратительная привычка исчезать без предупреждения, оставляя людей в полной растерянности. Адамберг не был уверен, но, похоже, все-таки именно он ее бросил, но разве это дает ей право годами не давать о себе знать? Конечно, нет. Камилла всегда была самолюбива и не привыкла ни перед кем отчитываться. Он как-то виделся с ней, всего один раз, в поезде, но с тех пор прошло лет пять, не меньше. Они два часа занимались любовью, а потом опять ничего, она исчезла, «у тебя своя жизнь, у меня своя». Что ж, прекрасно, она живет своей жизнью, и ему на это наплевать. Ему просто интересно, она ли появлялась в кадре, там, у платана в Сен-Викторе.

За пятнадцать минут до полуночи опять показали выпуск новостей: овцы, фермер, снова овцы, площадь в деревне. Адамберг наклонился к экрану. Да, вполне вероятно, это была она, его Камилла, с которой он ничего не мог поделать, о которой постоянно думал. С таким же успехом это могла быть любая другая из миллиона похожих девушек. Он больше ничего не разобрал. За исключением рослого светловолосого парня рядом с ней: такие, как он, созданы для приключений — сильные, ловкие, обаятельные. Когда подобный тип кладет руку на плечо женщины, то кажется, будто ему подчиняется весь мир. А рука того типа в кадре как раз лежала на плече девушки в сапогах.

Адамберг снова опустился в кресло. Он не принадлежал к числу тех, кто создан для приключений. Он был невысок ростом и уже не молод. И волосы у него были вовсе не светлые. И он не считал, что ему должен подчиняться весь мир. В общем, все у него было не так, как у того блондина. Они во всем противоположны. И какой же вывод из этого можно сделать? А такой, что все эти годы Камилла любила высоких светловолосых парней, совершенно ему незнакомых. За эти годы у него сменилось множество женщин, притом совершенно разных, однако все они, надо отметить, отличались одним неоспоримым преимуществом перед Камиллой: они не носили такие дурацкие кожаные сапоги и предпочитали нормальную дамскую обувь.

Ну что ж, у тебя своя жизнь, у меня своя. Адамберга беспокоило не то, что рядом с Камиллой этот молодой блондин, а то, что она обосновалась в Сен-Викторе. Он всегда представлял себе Камиллу в движении, в пути — она то в одном городе, то в другом, она шагает по дорогам, закинув за спину рюкзак, набитый нотами и слесарными инструментами, и нигде надолго не останавливается, не обрастает хозяйством, никому не желает подчиняться. Адамберг расстроился, увидев ее среди жителей этой деревни. Значит, все возможно. Например, у нее там свой дом, свои стулья, чашки, — почему бы нет, разве у нее не может быть чашек? — умывальник, кровать, а в кровати этот тип с его постоянством, с его земной любовью, ровной и надежной, как солидный деревенский стол — простой, крепкий, промытый до идеальной чистоты. Камилла — на одном месте, привязанная к этому типу, спокойная и всем довольная. Значит, у них по меньшей мере две чашки. Следовательно, есть еще и тарелки, и приборы, и кастрюли, и настольная лампа, и, наверное, что совсем уж плохо, — ковер. Да, две чашки, большие, простые, удобные, отмытые до идеальной чистоты.

Адамберг почувствовал, что засыпает. Он поднялся, выключил телевизор, потом свет и пошел в ванную. Две простые, чистые чашки, а в них кофе, простой… Правильно, но если все именно так, то почему на ней эти кожаные сапоги? В этой истории нет места сапогам. Зачем ей сапоги, если она ходит только от кровати к столу и от стола к пианино? А от пианино снова к кровати? Где ее ждет этот тип, отмытый до идеальной чистоты?

Адамберг выключил воду, взял полотенце. Пока на ней сапоги, у него еще есть надежда. Вытер волосы, взглянул в зеркало. С ним такое порой случалось: он иногда думал об этой девушке. Просто так, без особой цели, ему это нравилось. Это как выйти из дому, куда-то пойти, что-то увидеть и узнать; как установить декорации всего лишь на один спектакль. Спектакль называется «Женщина в пути». Адамберг совладал со своими мыслями и направил их в привычное русло: Камилла была снова в пути. Сегодня вечером спектакль под названием «Женщина, живущая в Сен-Викторе со светловолосым парнем» ему совсем не понравился. Он, наверное, даже не смог бы заснуть, воображая, что она рядом, как обычно делал, когда у него в постели не было женщины. Когда реальная жизнь замедляла бег, Камилла служила ему воображаемой женщиной. А теперь мешал тот блондин, он причинял неудобства.

Вытянувшись на кровати, Адамберг закрыл глаза. Камилле нечего делать у платана в Сен-Викторе, значит, это была не она. Наверное, ту девушку на экране зовут Мелани. Значит, если следовать логике, у того типа, созданного для приключений, нет ни малейшего права портить ему жизнь.

VII

С самого рассвета люди стали собираться маленькими группами на площади Сен-Виктора. Накануне вечером Лоуренс поехал в горы, времени у него оставалось мало. Нужно было помочь волкам, закончить наблюдение за перемещениями стаи, осмотреть прилегающую местность, чтобы пресечь любые попытки без разрешения вторгнуться на территорию заповедника. В принципе, облаву устраивали только в окрестностях Сен-Виктора. В принципе, охотникам не следовало появляться в Меркантуре. В принципе, целью облавы было животное, либо пропавшее из виду минувшей зимой, либо недавно мигрировавшее сюда из Абруццких гор. В принципе, никто не собирался трогать волков из стаи, обитающей в заповеднике. Пока что. Глядя на этих молчаливых людей, на их напряженные лица и прищуренные глаза, можно было не сомневаться: это война. Держа старые ружья наперевес или повесив их на плечо, мужчины с воинственным видом прохаживались по площади вокруг фонтана. Ждали указаний: предстояло разбиться на группы, чтобы потом одновременно выступить из Сен-Мартена, Пюижирона, Торая, Боваля и Пьерфора. По последним сведениям, люди из Сен-Виктора должны были присоединиться к жителям Сен-Мартена.

Началась война.

Девять с половиной миллионов голов овец. Четыре десятка волков.


Камилла, найдя убежище за столиком кафе, через стекло следила за воинственными приготовлениями, вглядывалась в решительные лица, наблюдала, как мужчины приветствуют друг друга, демонстрируя солидарность. Вокруг них носились и оглушительно лаяли собаки. На призыв участвовать в облаве не откликнулись только Полуночник да Солиман. Самый почтенный и уважаемый пастух в округе не присоединился к охоте: то ли таков был приказ Сюзанны, то ли он сам так решил. Камиллу это не удивило. Полуночник относился к той породе людей, которые все счеты сводят сами. А вот мясник, наоборот, переходил от одной группы к другой, не в силах стоять на месте. Мясо, вечно мясо. Камилла узнала также Жермена, Турнера, Фроссе, Лефевра, остальные ей показались незнакомыми.

Люси, сидя за кассой, тоже наблюдала за охотниками.

— А этот как на прогулку собрался, — процедила она сквозь зубы.

— Кто? — спросила Камилла, подойдя к Люси и усевшись с ней рядом.

Люси махнула тряпкой в сторону окна:

— Массар, парень, что работает на скотобойне.

— Вон тот, толстяк в синей куртке?

— Нет, другой, за ним. С таким лицом, как будто ему налили, а пить не дают.

Камилла видела Массара впервые. Говорили, что он редко покидает свое жилище. Он работал на бойнях в Дине, жил уединенно в своем домике на вершине горы Ванс, а еду привозил себе из города. Поэтому его редко видели и не особенно старались с ним сблизиться. Его называли странным, Камилле он представлялся скорее нелюдимым, но в деревне это было почти одно и то же. Однако он и вправду был немного странным, пожалуй, каким-то нескладным. Крупный, кривоногий, с коротким массивным туловищем и длинными, безвольно висящими руками, он все время ходил, плотно надвинув на голову кепку, из-под которой, прикрывая низкий лоб, свисала прядь темных волос. Здесь, в горах, все жители были смуглыми, загорелыми, а кожа Массара сияла молочной белизной, словно у кюре, никогда не покидающего церковные стены. Парень стоял в сторонке, опустив ружье стволом вниз и неуклюже прислонившись к белому грузовичку. Он держал на поводке огромную пятнистую собаку.

— Он никогда не выходит из дому? — поинтересовалась Камилла.

— Только когда едет на бойню. Все остальное время торчит у себя наверху, как затворник, и чем он там занимается, бог его знает.

— А чем?

— Бог его знает, — задумчиво повторила Люси. — Женщины у него нет. И не было никогда.

Люси медленно протерла тряпкой стекло, словно что-то обдумывая и подбирая слова.

— У него, наверное, не получается, — сказала она, понизив голос. — Похоже на то, что он вообще не может.

Камилла не нашлась что ответить.

— А некоторые другое про него говорят, — продолжала Люси.

— Например?

— Другое, — повторила Люси, пожав плечами. — Во всяком случае, — снова заговорила она после недолгого молчания, — с тех пор, как здесь появились волки, он ни разу не подписал петицию против них. А их было достаточно — и петиций, и собраний. Можно подумать, что он — за волков. Должно быть, все оттого, что живет он там, наверху, один-одинешенек, ни женщины у него, никого. Мы не разрешаем детишкам подходить к его дому.

— На вид он вроде бы не дикарь, — сказала Камилла, разглядывая выглаженную майку, чистую куртку, гладко выбритый подбородок Массара.

— И вот сегодня он заявился, — продолжала Люси, не слушая Камиллу, — нате вам, с ружьем и своей здоровенной псиной. Как ни в чем не бывало.

— Никто с ним не разговаривает? — спросила Камилла.

— А это бесполезно. Он людей не любит.


По знаку мэра люди разом затушили сигареты, завели моторы, забрались вместе с собаками в машины. Захлопнулись дверцы, и охотники тронулись в путь. Площадь окутало облако едкого дыма, а потом все исчезло.

— Интересно, они и вправду собираются его только поймать, и все? — с сомнением протянула Люси, положив руки на стойку.

Камилла снова промолчала. Она все еще не могла определиться так же четко, как это делал Лоуренс. Со стороны казалось, что волков надо защищать, всех без исключения. На деле выходило, что все не так просто. Пастухи боялись оставлять стада на летних пастбищах, овцы стали приносить меньше ягнят, нападения участились, фермеры завели множество сторожевых собак, дети больше не гуляли в горах, как раньше. Однако Камилле не нравились войны, ей не нравилось, когда истребляют живых существ, а облава была первым шагом к этому. Она представила себе одинокого волка, подумала, что хорошо бы внушить ему чувство опасности, как бы предупредить: беги, прячься, живи своей жизнью, приятель. Вот если бы эти серые лентяи могли удовольствоваться сернами из заповедника! Так нет же, они нашли более легкую добычу, и разыгралась трагедия. Пойти бы сейчас домой, запереться, сосредоточиться на работе. Хотя сегодня Камилле явно было не до музыки.

Значит, нужно заняться ремонтом сантехники. Пожалуй, это выход.

У нее накопилось несколько невыполненных заказов: нужно поменять смеситель в табачном магазине, починить газовую колонку, которая грозила взорваться всякий раз, как ее включали, — по местным меркам, история серьезная, — а еще прочистить слив тут, в кафе.

— Займусь-ка я этим сливом, — задумчиво произнесла Камилла. — Сейчас, только за инструментами схожу.


К восьми часам вечера никто еще с облавы не вернулся, и это наводило на мысль, что зверь задал охотникам непростую задачку. Камилла уже заканчивала работу, закрепила последнюю деталь на старой газовой колонке, отрегулировала давление. Ждать оставалось еще больше двух часов. Потом стемнеет, охотникам придется возвращаться и отложить облаву до следующего утра.

Камилла устроилась на скале из окаменевшей лавы, возвышавшейся над деревней, и стала следить за дорогой. На еще теплом от дневного солнца камне она разложила хлеб и сыр и принялась медленно, чтобы убить время, есть, отщипывая кусочек за кусочком. Около десяти часов площадь заполнилась машинами, захлопали дверцы, мужчины неловко выбрались наружу, уже не такие возбужденные, как утром. По их вялой походке и бесцветным голосам, по жалобному поскуливанию усталых собак Камилла поняла, что затея с облавой провалилась. Зверь всех перехитрил. Камилла мысленно послала ему поздравительную телеграмму. Живи своей жизнью, приятель.


Только тогда она решила вернуться домой. Прежде чем включить синтезатор, она позвонила Лоуренсу. В заповедник охотники не заходили, Сибелиус неизвестно где, равно как и его братец, Красс Плешивый. В первый день войны обе противоборствующие стороны решили держать марку.

Но игра еще не окончена. Облава возобновится завтра на рассвете. А послезавтра, в субботу, в выходной день, народу будет в пять раз больше. Лоуренс решил остаться наверху, в горах.

VIII

Прежде чем наступил воскресный покой, два последних дня недели начинались с утренней суматохи, проходили в напряжении и заканчивались в угрюмом молчании. В субботу после полудня Камилла, не выдержав, сбежала из деревни и отправилась пешком к Камню святого Марка, который, как гласила молва, излечивал от бессилия, бесплодия и любовных неудач, — нужно только было правильно на него сесть. Касательно последнего пункта, видимо слишком деликатного, Камилле не удалось получить внятных объяснений. Впрочем, если этот камень может решать столь сложные проблемы, он уж наверняка сумеет справиться с ее плохим настроением, сомнениями, тоской и отсутствием музыкального вдохновения, — ведь это не что иное, как вторичные проявления бессилия.

Камилла взяла с собой окованную железом тяжелую палку и «Каталог профессионального оборудования и инструментов». Она любила листать это издание в особые моменты: за завтраком, за чашечкой кофе или просто когда настроение грозило испортиться всерьез и надолго. Кроме этого каталога, Камилла читала то же, что и все нормальные люди.

Эта любовь к разного рода инструментам и технике раздражала Лоуренса, однажды он недрогнувшей рукой выбросил в мусорное ведро каталог вместе с рекламными проспектами и буклетами. Довольно и того, что Камилла ремонтирует сантехнику, но ведь она зарится на оборудование для других слесарных работ. Камилла вытащила слегка запачканный каталог из ведра и не стала выяснять отношения. Лоуренс возлагал на женщин слишком большие надежды, из-за чего, как это ни парадоксально, вынужден был мириться с их многочисленными недостатками: он считал, что они стоят на высшей ступени мироздания, могут повелевать сферой бессознательного и призваны облагородить мужчин, которые находятся на низком, примитивном уровне развития. Он хотел видеть женщин возвышенными, а не банальными, он полагал, что они почти бестелесны и ни в коем случае не прагматичны. «Каталог профессионального оборудования и инструментов» плохо вписывался в эти идеальные представления. Камилла признавала право Лоуренса на мечты, но также считала своим законным правом любить всякие инструменты, «как любой придурок», если процитировать Сюзанну.

Она сунула каталог в рюкзак, туда же положила бутылку воды и хлеб и, покинув деревню, поднялась в гору по каменным ступеням лестницы, ведущей на запад. Ей пришлось идти почти три часа, прежде чем она добралась до камня. Да, плодовитость — штука серьезная, тут нужно потрудиться. Камень, обладающий такой силой, не может лежать в соседском огороде, — это смахивало бы на мошенничество. Подобный камень должен находиться в труднодоступном месте. Поднявшись на вершину горы, рядом со старым камнем Камилла обнаружила свежую табличку с надписью, деликатно напоминающей, что во время прогулки следует остерегаться собак новой породы, которые используются фермерами для охраны овец. Надпись заканчивалась следующей обнадеживающей фразой: «Не кричите, не бросайте камни — убедившись, что вы не представляете опасности, собаки, как правило, уходят сами». А в исключительных случаях, дополнила текст Камилла, они могут на вас кинуться и разорвать. Она инстинктивно сжала в руке окованную железом палку и огляделась. Когда рядом волки и бродячие собаки, горы превращаются в зону боевых действий.

Она взобралась на камень, с которого было видно всю долину. Напротив Камиллы внизу виднелась длинная цепочка светлых машин: их оставили охотники, участвующие в облаве. До Камиллы доносились раскаты мужских голосов. В глубине души она не чувствовала себя в безопасности. Честно говоря, ей было немного страшно.

Она достала бутылку с водой, хлеб, каталог. Это был очень хороший, полный каталог, с разделами, посвященными компрессорам, сварке, строительным лесам, подъемникам и еще массе интереснейших вещей. Камилла читала все подряд, включая подробные описания машин и механизмов, которыми обычно изобилуют подобные каталоги. Это чтение доставляло ей живейшее удовольствие, — приятно понимать, что представляет собой тот или иной предмет, для чего он служит и как работает, — но, кроме того, еще и положительно действовало на эмоциональное состояние. Само собой возникало ощущение, что можно решить все мировые проблемы, если обзавестись «комбинированным токарно-фрезерным станком» или «универсальным торцевым ключом». Каталог вселял в нее надежду, что с помощью силы, помноженной на ловкость, можно справиться со всеми невзгодами бытия. Обманчивая надежда, но все же надежда. Таким образом, Камилла черпала жизненную энергию из двух источников: музыки и «Каталога профессионального оборудования и инструментов». Десять лет назад она еще искала поддержки в любви, но теперь она была сыта по горло этой старой песней про любовь. Любовь дарит крылья, зато подрубает ноги, — так стоит ли рисковать? Вряд ли, уж лучше выбрать, например, «гидравлический домкрат грузоподъемностью 10 тонн». В любви всегда одно и то же: если ты не любишь человека, он остается, а если любишь — уходит. Система работает просто, никаких неожиданностей, а в результате — неминуемые неприятности или катастрофа. И все это ради двух-трех недель изумления и восторга, — нет, пожалуй, это не стоит того. Любовь на долгие годы, любовь созидающая, дающая силы, возвышающая, очищающая, святая, прочная — все, что люди придумали про любовь и во что верят, пока не обожгутся сами, — это просто чушь. Такой вывод сделала Камилла после многих лет, потраченных на безуспешные попытки, после многих разочарований и приступов отчаянной тоски. Чушь, сказочки для дураков, находка для страдающих нарциссизмом. В том, что касается любви, Камилла, можно сказать, стала крепким орешком, но она не испытывала по этому поводу ни сожаления, ни удовлетворения. Ее твердая скорлупа не мешала ей искренне, на свой лад любить Лоуренса. Ценить его, даже восхищаться им, согреваться его теплом. И при этом ни на что не надеяться. От любви у Камиллы остались только сиюминутные желания и мимолетные чувства, она давно уже похоронила всяческие идеалы, чаяния, возвышенные стремления. Она уже почти ничего ни от кого не ждала. Теперь ее любовь граничила с равнодушием, она была неким состоянием ума, основанным на желании быть полезной и делать добро.

Камилла перебралась в тень, сняла куртку и на добрых два часа погрузилась в чтение описаний «точильного круга с блокирующим диском» и «турбинного насоса с двойной изоляцией», а также других столь же поучительных текстов, восстанавливающих душевное равновесие. Однако она то и дело отрывалась от каталога и осматривалась. Ей было неспокойно, ее рука время от времени ощупывала лежащую рядом палку. Внезапно она услышала шелест, затем громкий треск: кто-то продирался через кусты, ломая ветки. В мгновение ока она вскочила на ноги, крепко вцепившись в палку. Сердце ее колотилось от страха. Метрах в десяти от нее на прогалину выбежал кабан, но, заметив девушку, тут же скрылся в густых зарослях. Камилла перевела дыхание, собрала рюкзак и спустилась по тропинке в Сен-Виктор. В горах сейчас лучше не появляться.

В вечерних сумерках она пришла к вулканической скале, уселась по-турецки на краю камня и, подкрепившись хлебом и сыром, дождалась возвращения охотников с облавы. Глухие, тяжелые звуки, долетавшие до нее, свидетельствовали о том, что люди снова потерпели поражение. Издалека она увидела, как возвращается и Лоуренс. Он не оставил мотоцикл на площади, как обычно, а проехал мимо усталых мужчин прямо к дому, преодолев крутой подъем.

Когда она пришла, он сидел на ступеньке, задумчивый, далекий, все еще держа в руке шлем. Она устроилась рядом, и Лоуренс положил ей руку на плечо.

— Есть новости?

Лоуренс только покачал головой.

— Какие-нибудь неприятности?

Ответ был тот же.

— Что с Сибелиусом?

— Нашли. И его брата Поркуса тоже. У них территория на юго-востоке. Оба злые как черти. Злые, но безобидные. Парни постараются их усыпить.

— Зачем?

— Чтобы снять слепки зубов.

Камилла кивнула.

— А что с Крассом? — спросила она.

Лоуренс снова покачал головой.

— Никаких следов, — ответил он.

Камилла молча доела кусок сыра. Как же порой утомительно вытягивать из этого канадца слово за словом.

— Никто не может найти этого зверя. Ни они, ни вы, — подвела итог Камилла.

— Он неуловим, — подтвердил Лоуренс. — Он когда-нибудь выдаст себя, и собаки его учуют.

— Но до сих пор этого не случилось.

— Он крутой парень. Tough guy.

Камилла нахмурилась. Все это ее озадачивало. Однажды на поимку такого зверя люди из Жеводана потратили не один месяц. Впрочем, еще не доказано, что это такой же зверь. Потом еще добрых два столетия тень зверя пугала всех в округе.

— И все-таки меня это удивляет, — пробормотала Камилла, положив подбородок на колени.

Лоуренс потрепал ее по волосам.

— Но есть один человек, которого это вовсе не удивляет, — насмешливо произнес он.

Камилла внимательно посмотрела на него. Уже совсем стемнело, и она не могла как следует рассмотреть его лицо. Она ждала. В темноте Лоуренс вынужден был говорить больше, поскольку его жесты были никому не видны. Камилле казалось, что ночью Лоуренс словно ускользает от нее.

— Есть один человек, который не верит в это, — продолжал канадец.

— Во что, в охоту?

— В зверя.

Снова повисло молчание.

— Не понимаю, — сказала Камилла: невольно подражая собеседнику, она иногда из экономии опускала начало фразы.

— Тот, кто считает, что никакого зверя нет, — произнес Лоуренс, подчеркивая каждое слово. — Никакого зверя нет. Мне это сказали, попросив особо не болтать.

— Ну ладно, — протянула Камилла, — и во что же этот человек верит? В то, что все это нам приснилось?

— Нет.

— Что это галлюцинация? Массовый психоз?

— Нет. Он верит, что никакого зверя нет.

— А в то, что в округе полно дохлых овец, он тоже не верит?

— В это он, конечно, верит. А в зверя — нет.

Камилла недоуменно пожала плечами:

— И во что же он тогда верит?

— Он верит в то, что это человек.

Камилла выпрямилась, тряхнула головой.

— Человек? Душит овец? А как же следы зубов?

Лоуренс поморщился: Камилла не увидела, но почувствовала это.

— Тот человек считает, это оборотень.

Снова воцарилось молчание, потом Камилла положила руку на плечо канадца.

— Оборотень? — переспросила она, инстинктивно понизив голос, словно это слово нельзя было произносить громко, потому что оно могло навредить. — Оборотень? Ты хочешь сказать, сумасшедший?

— Нет, оборотень. Тот человек считает, что это настоящий оборотень.

Камилла внимательно всматривалась в лицо Лоуренса, желая понять, не издевается ли он над ней. Но канадец выглядел совершенно невозмутимым.

— Ты хочешь сказать, что имеешь в виду тех, с кем ночью происходят превращения: у них вырастают когти, клыки, тело покрывается шерстью, да? Ты говоришь о тех, кто после этого сразу мчится жрать кого ни попадя, а на рассвете прячет шерсть под пиджаком и идет на работу?

— Именно так, — серьезно произнес Лоуренс. — Я говорю об оборотне.

— И у нас тут якобы завелся оборотень?

— Да.

— И он еще зимой начал убивать овец?

— По крайней мере, убил десятка два за последнее время.

— А ты-то сам в это веришь? — с сомнением спросила Камилла.

Лоуренс пожал плечами, чуть заметно усмехнулся:

— God. Конечно, нет.

Камилла встала, улыбнулась, взмахнула руками, словно желая разогнать тьму.

— И кто же тот чокнутый, который тебе это сказал?

— Сюзанна Рослен.

Потеряв дар речи, Камилла не отрываясь смотрела на канадца, по-прежнему невозмутимо сидевшего на ступеньке со шлемом в руке.

— Лоуренс, это правда?

— Правда. В тот вечер, когда ты чинила что-то в туалете. Она сказала, что это оборотень, чертов придурок, заливший кровью целый район. Поэтому у него зубы не такие, как у нормальных волков.

— Это Сюзанна сказала? Ты действительно имеешь в виду Сюзанну?

— Да. Толстуху.

Камилла, вконец раздавленная, замерла, безвольно свесив руки.

— Она сказала, — продолжал Лоуренс, — что этого чертова оборотня… — он на секунду замолчал, подбирая слово, — разбудили волки, вернувшиеся сюда, и что теперь он прикрывается ими, чтобы скрыть свои преступления.

— Но Сюзанна же не сумасшедшая, — пробормотала Камилла.

— Ты сама знаешь, она совершенно чокнутая.

Камилла не ответила.

— Ты ведь сама это знаешь, — снова заговорил Лоуренс. — Я тебе еще не все сказал, — добавил он.

— Может, зайдем в дом? — попросила Камилла. — Я замерзла, совсем замерзла.

Лоуренс посмотрел на нее и рывком поднялся на ноги, словно только что заметил, как неприятны Камилле его слова. Девушка любила толстуху. Лоуренс обнял ее, погладил по спине. Ему доводилось слышать столько нудных историй о старухах, обернувшихся медведицами-гризли, о медведицах, превратившихся в снежных куропаток, о куропатках, в которых вселились неприкаянные человеческие души, что все эти басни до смерти ему наскучили. Человек всегда враждовал с дикой природой. А здесь, в крохотной Франции, люди и вовсе от нее отвыкли. Да к тому же Камилла так любит толстуху.

— Пойдем в дом, — тихонько сказал он, зарывшись лицом в ее волосы.

Камилла не стала зажигать свет, чтобы не пришлось снова вытягивать из Лоуренса каждое слово. Взошла луна, и все было видно. Камилла забралась с ногами в старое плетеное кресло, обхватила руками колени. Лоуренс открыл банку винограда в водке, положил десяток ягод в чашку, подал Камилле. Нацедил себе немного водки.

— Может, напьемся? — предложил он.

— Этой банки нам не хватит.

Камилла съела ягоды, бросила косточки на дно чашки. Она могла бы выплюнуть их в камин, но Лоуренс был против того, чтобы женщина плевалась косточками в камин, ведь она должна быть выше мужчин с их грубыми манерами и привычкой постоянно плеваться.

— Поверь, меня огорчает эта история, — проговорил он.

— Наверное, Сюзанна начиталась африканских сказок, — устало предположила Камилла.

— Все может быть.

— В Африке есть оборотни?

Лоуренс развел руками:

— Думаю, есть. Только там люди, наверное, превращаются не в волков, а в гиен или шакалов.

— Что ты еще мне хотел сказать?

— Она знает, кто он.

— Оборотень?

— Да.

— Скажи кто.

— Массар, парень, работающий на бойне.

— Массар? — воскликнула Камилла. — Господи, почему именно Массар?

Лоуренс смущенно потер щеку.

— Не молчи, — приказала Камилла.

— Потому что у него не растут волосы на лице и на теле.

Камилла твердой рукой протянула пустую чашку, и Лоуренс положил ей еще ягод.

— Что это значит — не растут волосы на теле?

— Ты видела этого типа?

— Да, один раз.

— У него действительно безволосая кожа.

— Я что-то не пойму. — Камилла помрачнела. — У него на голове растут волосы, как у тебя и меня. Челка весь лоб закрывает.

— Я имею в виду не это: у него нет волос ни на лице, ни на теле.

— Ты хочешь сказать: на ногах, на руках, на груди?

— Да, кожа у парня гладкая, как у младенца. Я, конечно, его не рассматривал, но мне показалось, что он даже не бреется.

Камилла прикрыла глаза, пытаясь представить себе Массара, когда он стоял тем утром, прислонясь к фургону. Она вспомнила, как ее удивили его белоснежные руки и лицо, он выглядел особенно странно рядом с другими, смуглыми охотниками. Да, может, у него действительно безволосая кожа.

— И что? — с сомнением произнесла она. — Что с того?

— Вижу, ты не очень разбираешься в оборотнях, да?

— Разумеется, не разбираюсь.

— И не сумеешь распознать его при свете дня.

— Нет. А по каким приметам я должна узнать его, беднягу?

— По этой примете. У оборотней нет волос на теле. А знаешь почему? Потому что они у него внутри.

— Ты что, шутишь?

— Почитай старые книги твоей еще более старой, съехавшей с катушек страны. Увидишь. Там так и написано. Большинству людей, живущих в сельской местности, хорошо это известно. И толстухе в том числе.

— Сюзанне.

— Сюзанне.

— И им известно также про этот фокус с волосами?

— Это вовсе не фокус. Это знак, которым отмечены оборотни. Другого нет. У него волосы внутри, потому что это человек наизнанку. Ночью он выворачивает себя налицо, и тогда шерсть оказывается снаружи.

— Значит, выходит, что Массар — что-то вроде шубы, вывернутой наизнанку?

— Да, если тебе так больше нравится.

— А зубы? Они у него тоже… двусторонние? Куда он их прячет днем?

Лоуренс поставил рюмку на стол и повернулся к Камилле.

— Ну что ты так разволновалась, Камилла? Это ни к чему. Bullshit. Это же не я придумал, это сказала толстуха.

— Сюзанна.

— Сюзанна.

— Да, ты прав, — признала Камилла. — Прости меня.

Камилла встала, вытряхнула остатки винограда в чашку. Если есть не торопясь ягодку за ягодкой, можно постепенно расслабиться, хотя бы физически. «Пьяный» виноград приготовила Сюзанна. В комнате за кухней хозяйка Экара гнала водку из виноградных выжимок — жгучую воду, как называла ее Сюзанна, и количество этого крепкого напитка сильно превышало «предельную норму», установленную законом для владельцев виноградников. «Плевать я на нее хотела, на эту норму», — не раз говорила Сюзанна. Впрочем, ей никогда не было дела ни до каких норм, ограничений, налогов, квот, пошлин, страховок, инструкций, сроков годности и тому подобного. Ее управляющий Бютей следил за тем, чтобы хозяйственная деятельность в Экаре не выходила слишком далеко за рамки гражданского законодательства, а Полуночник — за тем, чтобы не было претензий со стороны санитарной инспекции. Камилла спрашивала себя, каким образом Сюзанна, которой переступить через общепринятые правила — все равно что лужу перешагнуть, могла присоединиться к тем, кто распускает упорные, а потому особенно опасные слухи об оборотне. Камилла завинтила крышку на опустевшей банке и прошлась по комнате, крепко сжимая в руке чашку. Разве что Сюзанна решила отныне придерживаться собственных правил, поскольку принимала в штыки законы общества. Создать свои правила, свои законы, дать свое объяснение событиям. Когда все местное население, сплотив ряды, ринулось ловить зверя, Сюзанна Рослен, противница всякого единомыслия, предпочла держаться в стороне. Она бросала вызов общности мнений, следовала иной логике — какой угодно, лишь бы не той, которой придерживались остальные.

— Она свихнулась, — подытожил Лоуренс, словно прочитав мысли Камиллы. — Она не от мира сего.

— Как и ты. Ты ведь живешь в снегах, бок о бок с медведями.

— Но я-то не свихнулся. Конечно, чудо, что этого не случилось, но я не свихнулся. Этим я отличаюсь от толстухи. Ей на все наплевать. Ей плевать даже на то, что от нее вечно воняет овцами.

— Забудь ты про этот запах, Лоуренс.

— Я ни о чем не забываю. Она опасна. Вспомни про Массара.

Камилла провела рукой по лицу. Лоуренс прав. Пусть Сюзанна несет околесицу про какого-то оборотня, это ее дело. Любой имеет право нести околесицу. Но обвинять человека — это совсем другое дело.

— А почему Массар?

— Потому что у него не растут волосы на теле, — терпеливо повторил Лоуренс.

— Да нет же, — устало отмахнулась Камилла. — Кроме волос, оставь ты в покое эти чертовы волосы. Почему ты считаешь, что она всю вину валит на него? Этот парень чем-то похож на нее, его тоже все сторонятся и никто не любит, он тоже одинок. Скорее ей бы надо его защищать.

— Вот именно, он слишком похож на нее. Они охотятся на одной территории. Она должна его устранить.

— Ты слишком много лет занимался гризли.

— Говорю тебе, все так и есть. Они — жестокие конкуренты.

Камилла покачала головой.

— Что она тебе о нем сказала? Кроме волос?

— Ничего. Пришел Солиман, и она замолчала. Я больше ничего не смог разузнать.

— Этого уже достаточно.

— Более чем достаточно.

— И что же нам теперь делать?

Лоуренс подошел к Камилле, положил ей руки на плечи.

— Я скажу тебе, что мне советовал мой отец: «Хочешь быть свободным — пореже открывай рот».

— Ясно. И что дальше?

— Рот мы закроем. Потому что если обвинения толстухи станут известны за пределами Экара, Массару несдобровать. Ты ведь знаешь, что каких-нибудь двести лет назад делали с теми, кого подозревали в подобных делах?

— Не знаю. Говори все как есть.

— Им вспарывали брюхо от шеи до паха и смотрели, нет ли у них внутри волос. А потом, когда обнаруживалось, что их ввели в заблуждение, плакать было уже поздно.

Лоуренс сжал плечи Камиллы.

— Нельзя, чтобы ее бредни стали известны за пределами фермы, черт бы ее взял, — медленно и отчетливо проговорил он.

— Не верю, что люди такие чокнутые, как ты воображаешь. Они не накинутся на Массара. Люди знают, что на овец нападает волк.

— Ты права. В обычное время ты была бы совершенно права. Однако ты забываешь, что мы имеем дело с необычным волком, не таким, как другие. Я видел отпечатки его зубов. Камилла, если я тебе говорю, что это могучий зверь, такой, каких я, может быть, никогда не встречал, ты должна мне поверить.

— Я тебе верю, — тихо ответила Камилла.

— Скоро это станет известно многим, не мне одному. Они же не слепые, эти парни, они быстро во всем разберутся, что бы там ни думала толстуха. И очень скоро они обо всем узнают. Узнают о том, что имеют дело с необычным существом, какого они никогда не видели. Камилла, ты понимаешь, к чему я веду? Ты понимаешь, насколько серьезна опасность? Для них это нечто выходящее за пределы нормы. Они же испугаются. И потеряют голову. Станут поклоняться идолам и предавать огню несогласных. Если сейчас толстуха Сюзанна распустит слухи, парни схватят Массара и вспорют ему брюхо от шеи до самых яиц.

Камилла покачала головой, напряженно размышляя. Никогда еще Лоуренс не произносил столько слов сразу. Он по-прежнему обнимал ее, словно желая защитить. Камилла чувствовала его горячие ладони на своей спине.

— Вот почему нужно непременно найти этого зверя, мертвым или живым. Если они его найдут, он будет мертвым, если я — живым. И с этого момента нам лучше помалкивать.

— А что делать с Сюзанной?

— Съездим к ней завтра, скажем, чтобы поменьше трепалась.

— Она не любит, когда ей приказывают.

— Но она любит меня.

— Она уже могла рассказать кому-нибудь, кроме тебя.

— Не думаю. Вряд ли.

— Почему?

— Потому что она считает всех жителей Сен-Виктора круглыми идиотами. А меня нет, потому что я иностранец. Кроме того, она разговорилась об этом со мной, потому что я разбираюсь в волках.

— Почему же ты ни словом не обмолвился в среду вечером, когда мы вернулись из Экара?

— Я надеялся, что во время облавы животное обнаружат и тогда все само собой забудется. Не хотел понапрасну тебя расстраивать, ты ведь любишь толстуху.

Камилла снова покачала головой.

— Она сумасшедшая, твоя Сюзанна, — прошептал ей на ухо Лоуренс.

— Я ее все равно очень люблю.

— Знаю.

IX

На следующее утро в половине восьмого Лоуренс завел мотоцикл, и они тронулись в путь. Еще толком не проснувшаяся Камилла села сзади, и они не спеша проехали два километра до Экара. Одной рукой Камилла крепко обнимала Лоуренса, а в другой держала пустую банку из-под винограда в водке. Сюзанна давала виноград только в обмен на пустую банку.

Лоуренс повернул налево, выехав на каменистую дорогу, ведущую прямо к дому.

— Смотри, полицейские! — крикнула Камилла, тряся Лоуренса за плечо.

Лоуренс знаком показал, что тоже их заметил, заглушил мотор и слез с мотоцикла. Сняв шлемы, они с Камиллой увидели тот же голубой автомобиль «универсал», что стоял у овчарни, как два дня назад, и тех же двух полицейских, среднего роста и совсем низенького, которые бегали от дома к машине и обратно.

— God, — только и вымолвил Лоуренс.

— Вот черт, опять беда с овцами, — с досадой произнесла Камилла.

— Bullshit. Теперь толстуху не утихомирить.

— Сюзанну.

— Сюзанну.

— Лучше бы это случилось где-нибудь еще.

— Волк сам выбирает. Случай тут ни при чем, — сказал Лоуренс.

— Он выбирает?

— Несомненно. Ходит на разведку, пока не отыщет то, что ему нужно. Овчарня легко доступна, стоит на отшибе, собак держат на привязи. Вот он и возвращается. И еще не раз вернется. Если сюда повадится, его будет проще поймать.

Лоуренс положил шлем и перчатки на сиденье мотоцикла.

— Пойдем, — позвал он Камиллу, — надо взглянуть на раны. Интересно, они такие же или другие?

Лоуренс встряхнулся, как просыпающийся зверь, — так он всегда делал, когда возникали какие-нибудь трудности. Камилла сжала кулаки и сунула их в карманы брюк. Тропинка пахла тимьяном и базиликом — и кровью, подумала про себя Камилла. А Лоуренс считал, что здесь всегда пахнет овечьей грязной шерстью и мочой.

Они пожали руку жандарму среднего роста: вид у него был растерянный и крайне удрученный.

— Можно я осмотрю повреждения? — спросил Лоуренс.

Жандарм пожал плечами.

— Ни к чему нельзя прикасаться, — произнес он заученно, словно робот. — Ни к чему нельзя прикасаться.

Тут он устало махнул рукой, позволяя им войти.

— Вы там поосторожнее, зрелище ужасное, — предупредил он. — Просто ужасное.

— Да уж, не из приятных, — согласился Лоуренс.

— А вы что, за виноградом приехали? — осведомился жандарм, заметив пустую банку.

— Да, за виноградом, но не только, — ответила Камилла.

— Неудачный день выбрали, очень неудачный день.

Камилла не могла взять в толк, почему полицейский сегодня все повторяет по два раза. Это же полдня пройдет, а он ничего толком сказать не успеет. Вот Лоуренс, который обычно произносил только треть фразы, экономил уйму времени. Или терял, это как посмотреть. Вот мать Камиллы, например, говорила, что потерять время — значит его выиграть.

Она повернулась к овчарне, но не увидела у дверей ни Солимана, ни Полуночника. Лоуренс уже зашел внутрь, и Камилла последовала за ним. Он вдруг повернулся, белый как полотно, и выставил руки, не давая ей пройти.

— Не ходи дальше, Камилла, — чуть слышно выдохнул он. — Тебе не надо это видеть. Там не овца. Господи Иисусе.

Но Камилла уже увидела. Сюзанна лежала на грязной соломе, вытянувшись на спине, широко раскинув руки и ноги. Ее ночная сорочка задралась до колен, из страшной раны на шее натекло целое озеро крови. Камилла закрыла глаза и бегом выскочила из овчарни. Она наткнулась на среднего жандарма, который удержал ее, крепко обхватив обеими руками.

— Что, что тут произошло? — простонала Камилла.

— Это волк, — тихо ответил жандарм. — Волк.

Взяв Камиллу под руку, он отвел ее к полицейской машине и усадил на переднее сиденье.

— Мне тоже очень тяжело, — сказал он, — но говорить об этом нельзя. Не положено.

— Ей наплевать на то, что положено и что не положено! — выкрикнула Камилла. — Это Сюзанна!

— Я знаю, девочка, знаю.

Он достал из перчаточного ящика машины бутылку и неловко протянул ее Камилле.

— Не хочу я водки, — всхлипнула девушка. — Я хочу Сюзанниного винограда. Я за ним и приехала.

— Ну что вы как маленькая, прямо как маленькая.

— Сюзанна, — простонала Камилла. — Моя милая толстуха Сюзанна.

— Наверное, она услышала зверя, — стал рассуждать жандарм. — Похоже, она вышла на шум и отправилась в овчарню. Около нее нашли ружье. Судя по всему, она загнала зверя в угол и он на нее бросился. Да, бросился. Она была слишком смелая, наша Сюзанна.

— А Полуночник? — сердито воскликнула Камилла. — Он-то где шлялся?

— Ну что вы как маленькая, — снова принялся увещевать ее жандарм. — Полуночника не было на ферме. У него пропала одна овечка, молоденькая, годовалая. Он искал ее большую часть ночи, а когда ушел слишком далеко, остался ночевать на пастбище. Вернулся в семь утра и сразу вызвал нас. Вы поосторожней, девочка.

— Поосторожнее с чем? — удивленно спросила Камилла, подняв на него глаза.

— Не стоит обижать Полуночника, когда у него такое горе. Не стоит говорить: «А Полуночник? А Полуночник? Где шлялся Полуночник?» — или еще какие-нибудь глупости. Вы не из этих краев, поэтому ничего, ничего не говорите, пока как следует не подумаете. Сюзанна была для Полуночника вроде Мадонны, а то и больше. Значит, вы не станете говорить никаких глупостей. Никаких глупостей.

Потрясенная Камилла кивнула, вытерла слезы тыльной стороной ладони. Средний жандарм протянул ей бумажный носовой платок.

— А где он сейчас? — спросила она.

— Он в углу овчарни. Он на страже.

— А Солиман?

Жандарм покачал головой, словно показывая, что тут он ничем не может помочь.

— Заперся в туалете. Да, в туалете. Сказал, что там он и подохнет. Скоро подъедет наша коллега из психологической службы, нам обещали. В таких случаях она может помочь.

— У Солимана есть оружие?

— Нет, он не вооружен.

— А я там, в туалете, в среду протечку устраняла, — глухо проговорила Камилла.

— Да. Протечку. Вы знаете эту историю, как Сюзанна усыновила Солимана Мельхиора, когда он был совсем малюткой?

— Знаю. Мне ее уже рассказывали.

Жандарм понимающе закивал.

— Малыш ни к кому не хотел идти, только к ней, нашей Сюзанне. Он положил ей головку вот сюда и тут же перестал плакать. Так говорят. Меня при этом не было. Я ведь не из здешних мест. Нам, полицейским, не положено служить там, откуда мы родом, — чтобы быть беспристрастными.

— Я знаю, — кивнула Камилла.

— И все-таки мы привязываемся к людям. А Сюзанна, все ее… — Жандарм смолк, заметив, что к ним, опустив голову и нахмурившись, приближается Лоуренс.

— Вы хоть там ничего не трогали? — озабоченно спросил жандарм.

— Ваш коллега с меня глаз не спускал.

— Что скажете?

— Похоже, тот же зверь. Точно утверждать не могу.

— Огромный волк? — осведомился жандарм, прищурившись и настороженно вглядываясь в лицо Лоуренса.

Тот нахмурился, потом, широко расставив большой и указательный пальцы, сказал:

— Очень крупный. Между клыком и заостренным коренным зубом — вот сколько. Надо бы уточнить. Следы зубов на плече и на горле. Наверное, она не успела выстрелить.

По ухабистой дороге, трясясь и подскакивая, к ним приближались две машины.

— Вот эксперты, — показал на них жандарм. — А во второй — врач.

— Пойдем отсюда, — предложил Лоуренс, обняв Камиллу за плечи и легонько встряхнув. — Нам здесь нечего делать.

— Я хочу поговорить с Солиманом. Он заперся в туалете.

— Если кто-то заперся в туалете, с этим ничего нельзя поделать.

— Все-таки я к нему пойду. Он там совсем один.

— Я жду тебя у мотоцикла.

Камилла вошла в мрачный, погруженный в тишину дом, поднялась на второй этаж, остановилась перед запертой дверью.

— Соль, — тихонько позвала она, постучав.

— Валите все отсюда, придурки! — прорычал молодой человек.

Камилла удовлетворенно покачала головой. У Сюзанны — достойный наследник.

— Соль, я не прошу тебя выйти оттуда.

— Ну и катись!

— Для меня это тоже большое горе.

— Да твое горе — ничто! Ты слышишь? Ничто! Что ты сюда приперлась? Ты не имеешь права здесь быть, ты ведь ей не дочь! Вали отсюда, черт тебя возьми! Слышишь, вали!

— Конечно, мое горе с твоим не сравнить. Я просто любила Сюзанну, и все.

— Ага! Вот видишь! — заорал Солиман.

— Я просто чинила водостоки и взамен брала у нее овощи и виноградную водку. Что до тебя, то мне плевать, если ты на всю жизнь поселишься в уборной. Ничего, будут тебе ветчину под дверь подсовывать.

— Именно так! — крикнул Солиман.

— Значит, дело обстоит так. Ты, Соль, навеки поселился в туалете. Полуночник безвылазно сидит в овчарне, а Бютей — в своей хибаре. Все сидят по местам, никто никуда не выходит, а овцы дохнут, поскольку им ничего больше не остается.

— Да насрать я хотел на эти чертовы пучки шерсти! Безмозглые твари!

— Полуночник уже старик. Он не только не хочет никуда выходить, он сидит без движения и ни с кем не желает разговаривать. Он словно одеревенел и стал похож на свой посох. Нехорошо, если он превратится в развалину и придется отправить его в дом престарелых.

— Мне-то что до этого?!

— С ним это приключилось, потому что его не было дома, когда произошло несчастье. И он ничем не мог помочь.

— А я спал! Спал, понимаешь?

Камилла услышала, как Солиман разрыдался.

— Сюзанна всегда считала, что тебе надо хорошенько высыпаться. Ты ее слушался. Это не твоя вина.

— Почему она меня не разбудила?

— Потому что она не хотела, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Ты ведь был для нее как принц.

Камилла оперлась рукой о дверь.

— По крайней мере, Соль, Сюзанна так всегда говорила, — добавила она.

Камилла направилась к овчарне, по пути ее остановил жандарм.

— Ну, как он там? — спросил он.

— Он плачет, — устало ответила Камилла. — Трудно разговаривать с человеком, если он заперся в туалете.

— Да уж, — согласно кивнул жандарм с таким видом, словно ему приходилось разговаривать с сотнями людей, которые заперлись в туалете. — Что-то психолога не везут. Не знаю, где они застряли. — Он взглянул на часы.

— А что сказал врач?

— То же, что и траппер. Что ее загрызли. Да, загрызли. Около четырех часов утра. Отпечатки зубов не очень четкие. Нужно очистить раны. Но он говорит, что все равно эти следы будут не так хорошо видны, как, например, на глине. Но это и так понятно, правда?

Камилла кивнула.

— Полуночник все еще там?

— Все боятся, как бы он не превратился в мумию.

— Можно попросить психолога зайти к нему.

Полицейский только покачал головой.

— Бесполезно, — грустно проговорил он. — Полуночник — слишком крепкий орешек. Ему вся эта психология — как слону дробина.

— Ладно, — вздохнула Камилла. — Не могли бы вы мне сказать, как вас зовут?

— Лемирай. Жюстен Лемирай.

— Спасибо вам.

Камилла медленно повернулась и стала спускаться по каменистой дороге. Руки ее безвольно висели вдоль тела, словно у нее не было сил их поднять. Она подошла к мотоциклу, надела шлем.

— Я где-то оставила банку, — растерянно пробормотала она.

— Мне кажется, это не так важно, — произнес Лоуренс.

Камилла согласно кивнула, уселась на сиденье и крепко обхватила Лоуренса обеими руками.

X

Лоуренс остановил мотоцикл у самого дома и спокойно ждал, пока Камилла слезет с сиденья.

— Ты не зайдешь? — спросила она. — Я бы кофе сварила.

Лоуренс отрицательно покачал головой. Руки его все так же сжимали руль.

— Ты прямо сейчас возвращаешься в горы? Хочешь найти этого мерзкого волка?

Лоуренс помедлил, снял каску и встряхнул головой.

— Я к Массару еду, — нехотя сообщил он.

— К Массару? Так рано?

— Уже девять, — сказал Лоуренс, посмотрев на часы.

— Не понимаю. — Камилла явно была озадачена. — Что тебе нужно от этого типа?

Лоуренс досадливо поморщился.

— А я не понимаю, как волк мог напасть, — заявил он.

— Тем не менее он это сделал.

— Волки боятся людей, — продолжал Лоуренс. — Они стараются не сталкиваться с ними один на один.

— Наверное, ты прав. Но этот-то напал.

— Сюзанна — женщина крупная, сильная, горластая. Характер у нее решительный, да к тому же у нее было ружье. Она бы загнала волка в угол.

— Лоуренс, но ведь она так и сделала. Она его и загнала. Всем известно, что волк, оказавшись в таком положении, атакует.

— Это мне и не дает покоя. Толстуха знала, что она может себе позволить, а что — нет. Вряд ли стала бы рисковать и загонять волка в угол. Обошла бы его, просунула ружье снаружи в окошко и выстрелила. Вот что она бы сделала. Но войти в овчарню, загнать зверя в угол — господи, да я представить себе этого не могу!

Камилла насупилась:

— Может, объяснишь, что ты имеешь в виду?

— Пока не хочу. Ни в чем не уверен.

— И все-таки объясни! — настаивала Камилла.

— Bullshit. Сюзанна выдвинула обвинение против Массара, и теперь она мертва. Может, она к нему сходила и вывалила всю эту чушь про оборотней? Она ведь ничего не боялась.

— Ну а дальше что? Массар — не оборотень. Что он, по-твоему, стал бы делать? Думаю, просто посмеялся бы.

— Совсем не обязательно.

— У Массара и так плохая репутация, дети к нему и близко не подходят. Разве от обвинений Сюзанны что-нибудь изменилось бы? О нем уже достаточно всего говорят: он безволосый, импотент, педераст, чокнутый и бог знает что еще. А теперь еще и оборотень — и что с того? По-моему, он и не такое переживет.

— God. Ты не понимаешь.

— Хорошо, тогда объясни все подробнее. Сейчас не лучший момент, чтобы глотать слова.

— С дурацкими россказнями Массар ничего поделать не может. All right. А теперь давай предположим, что толстуха оказалась права. Что именно Массар зарезал всех этих овец.

— Хватит шутить, Лоуренс. Ты же сам сказал, что не веришь в это.

— В оборотня — нет. Не верю.

— Ты что, забыл, какие раны были у овец? По-твоему, это отпечатки зубов Массара, да?

— Нет.

— Ну вот!

— Но у Массара есть собака. Очень большая собака.

Камилла вздрогнула. Она действительно видела тогда на площади крупного пятнистого пса, массивная голова которого была на уровне пояса Массара, — такого зверя нельзя не заметить.

— Немецкий дог, — напомнил Лоуренс. — Самая большая в мире собака. Только она может сравняться или даже превзойти волка-самца в росте и силе.

Камилла поставила ногу на педаль мотоцикла, вздохнула.

— А почему все-таки не волк? — тихо спросила она. — Почему не просто старый волк? Например, Красс Плешивый? Ты же еще вчера его повсюду разыскивал.

— Потому что волку толстуха прострелила бы задницу. Просунула бы ружье в окно и пальнула. Я поеду к Массару.

— А почему ты, а не Лемирай?

— Кто такой Лемирай?

— Жандарм, тот, среднего роста.

— God. Еще слишком рано. Мы с Массаром поговорим, и только.

Лоуренс тронул с места и вскоре исчез внизу.


Он вернулся только к полудню. Полусонная Камилла, разложив на столе хлеб и помидоры, нехотя жевала и листала вчерашнюю газету. Даже «Каталог профессионального оборудования и инструментов» сегодня ничем бы ей не помог. Лоуренс вошел, молча положил шлем и перчатки на стул, окинул взглядом стол, принес ветчины, сыра и яблок и лишь затем уселся. Камилла даже не попыталась завести разговор, как это обычно делала, так что Лоуренсу ничего не оставалось, как есть в полной тишине. Он только время от времени откидывал назад волосы и удивленно поглядывал на девушку. А она спрашивала себя, во что превратилась бы их жизнь, если бы она не брала инициативу на себя и не старалась разговорить Лоуренса. Наверное, они сидели бы за столом, молча жевали помидоры, — и так лет сорок, пока один из них не умер бы. Вполне возможно. Судя по всему, подобная перспектива Лоуренса не смущала. Камилла продержалась двадцать минут.

— Ты его видел?

— Он исчез.

— Почему «исчез»? Парень ведь может пойти прогуляться.

— Ага.

— А собака на месте?

— Нет.

— Вот видишь. Он и вправду пошел прогуляться. И потом, сегодня воскресенье.

Лоуренс вопросительно выставил подбородок.

— Кажется, он ходит к мессе каждое воскресенье, в семь часов, — объяснила Камилла. — В другую деревню.

— Он бы уже вернулся. Я ходил вокруг его дома два часа. Его там не было.

— Но горы-то большие.

— Я съездил в Экар. Солиман вышел из туалета.

— У него был психолог?

Лоуренс кивнул.

— Ему худо, — добавил он. — Врач дал ему успокоительное. Он спит.

— А Полуночник?

— Кажется, сдвинулся с места.

— Это хорошо.

— На один метр.

Камилла вздохнула, отщипнула кусочек хлеба, рассеянно стала жевать.

— Что ты о нем думаешь? О Полуночнике? — спросила она.

— Зануда.

— Да? А мне кажется, у него очень внушительный вид.

— Внушительные парни — всегда зануды.

— Наверное, — согласилась Камилла.

— Снова поеду к Массару вечером, ближе к ужину. Тогда точно его застану.

Но и вечером Лоуренс не нашел Массара. Он прождал под дверью его дома полтора часа, наблюдая, как ночь медленно опускается на горы. Лоуренс умел ждать, как никто другой: однажды, когда он выслеживал медведя, ему пришлось пробыть в засаде у звериной тропы двадцать часов подряд. И сейчас он отправился в деревню, только когда совсем стемнело.

— Я беспокоюсь, — признался он Камилле.

— Ты нервничаешь из-за этого типа? Никто не знает его привычек. Погода стоит теплая. Может, он проводит выходные дни в горах.

Лоуренс недоверчиво посмотрел на нее:

— Но ему завтра на работу. Он бы уже вернулся.

— Лоуренс, не волнуйся ты о нем!

— Возможны три варианта, — произнес Лоуренс, выставив три пальца. — Массар невинен как овечка. Он пошел отдохнуть в горы и заблудился. И сейчас спит где-нибудь под деревом. Или случайно угодил в ловушку. Или свалился в промоину. Даже волки иногда падают в промоины. Или же…

И Лоуренс погрузился в долгое молчание. Камилла ухватила его за колено и принялась трясти, как трясут лампу, когда отошел контакт. Подействовало.

— Или же Массар все равно невиновен. Но Сюзанна зашла к нему поговорить. Сегодня он узнал о ее смерти. Испугался. А если вся деревня на него накинется? А если толстуха не только с ним поговорила? Он боится, что ему вспорют брюхо от шеи до самых яиц. И бежит, прихватив свою собаку.

— Я в это не верю, — заявила Камилла.

— Или, в конце концов, Массар действительно убийца. Он истреблял овец, взяв в помощники пса. Потом прикончил Сюзанну. Но Сюзанна могла поговорить еще с кем-нибудь — например, со мной. Ему нужно уходить. И он пускается в бега. И он сумасшедший, кровожадный, он убивает, его оружие — клыки его жуткого пса.

— В это я тем более не верю. Получается, все из-за того, что у бедного парня не растут на теле волосы. Все из-за того, что он такой некрасивый и одинокий. Ему уже и пойти погулять в горах нельзя — он же безволосый.

— Подожди, — прервал ее Лоуренс. — Все потому, что толстуха всегда отличалась здравым смыслом: она не стала бы загонять волка в угол. Все потому, что Массар исчез. Я снова наведаюсь к нему завтра на рассвете. Пока он не уехал в Динь.

— Прошу тебя, оставь парня в покое.

Лоуренс взял Камиллу за руку.

— Ты всегда всех защищаешь, — ласково сказал он, улыбнувшись.

— Да.

— Но люди не такие, как ты думаешь.

— Неправда. Такие. Мне наплевать. Оставь Массара в покое. Он ничего не сделал.

— Ты ничего не знаешь, Камилла.

— Тебе не кажется, что лучше было бы поискать Красса?

— Разумеется. Возможно, Красс у него.

— Что ты хочешь сказать? Что он убил волка?

— Нет. Приручил.

— С чего ты взял?

— Никто не видел Красса уже около двух лет. Но он ведь где-то есть. Он был еще волчонком-подростком, когда его потеряли из виду. Его еще вполне можно было приручить. А приручить его мог тот, кто не боится немецких догов.

— И где он, по-твоему, его держит?

— В деревянном сарае — там же, где собаку. Все стараются держаться подальше от Массара, а от его пса — особенно. Ни малейшей опасности, что все раскроется.

— Ему было бы трудно его прокормить. Волки прожорливы. Массар обратил бы на себя внимание.

— Его пес тоже ест за десятерых. Не забывай: Массар закупает продукты в Дине. Анонимность гарантирована. Кроме того, он вполне может охотиться. И работает он на бойне. Он мог вырастить Красса, не вызывая ни малейших подозрений.

— А зачем ему волк?

— А зачем ему дог? Чтобы ощутить свою власть, чтобы почувствовать себя сильнее других. И чтобы от всех отличаться. Я знал одного ненормального, он вырастил самку гризли. Знаешь, тот парень считал, что он — властелин мира. Собственный гризли — это возбуждает. И опьяняет.

— Ты думаешь, волк тоже?

— Конечно. Особенно если он такой, как Красс. Может, он его и натравливает.

Камилла принялась обдумывать три версии Лоуренса. Когда она представила себе Красса, нападающего в ночи по приказу Массара, у нее мороз пробежал по коже.

— Нет, наверное, Массар угодил в ловушку и не может выбраться. Они в горах на каждом шагу.

— Может, ты и права, — внезапно согласился Лоуренс и тряхнул головой. — Мне толстуха в тот вечер столько наговорила, вот у меня крыша и поехала. Наверное, у нее с головой тоже было не все в порядке, поэтому она решила загнать волка в угол. И тот на нее набросился. А Массар сейчас бродит в горах. Остается один вопрос: где Красс Плешивый?

XI

В воскресенье 21 июня в Париже лило как из ведра. Дождь начался еще утром. Жан-Батист Адамберг занял наблюдательный пост у окна спальни в своей квартире в обветшалом квартале Марэ, на шестом этаже старого дома, стены которого угрожающе нависали над тротуаром. Адамберг смотрел, как вода, бурля, падает в водостоки и смывает мусор. Одни предметы упорно цеплялись за мостовую, не желая подчиняться потоку, а другие уступали сразу, без сопротивления. Да, жизнь — несправедливая штука, даже в неизведанном мире мусора. Одни могут держать удар, другие — нет.

Сам он умудрялся держать удар уже недель пять, не меньше. Его не грозил смыть поток, зато кое-кто жаждал его крови. Три девушки, в особенности одна из них, лет двадцати пяти, высокая, рыжая, невероятно худая, почти всегда под кайфом. Две другие, совсем молоденькие, лет по девятнадцать — двадцать, следовали за ней, словно тени, и повиновались ей, как рабыни, — тощие, решительные и удивительно жалкие. Из всех троих реальную опасность представляла только рыжая. Не далее как десять дней назад она выстрелила в него прямо посреди улицы, пуля пролетела в двух сантиметрах от его левого плеча. Не сегодня завтра она все-таки всадит ему пулю в живот. Это стало ее навязчивой идеей, о чем она неоднократно сообщала Адамбергу по телефону, и голос ее не предвещал ничего хорошего. Да, она хотела всадить ему пулю в живот, такую же маленькую, аккуратную пулю, какую он сам полтора месяца назад всадил в живот некоему Дику Д., чье настоящее имя было просто Жером Лантен.

Этот упитанный коротышка, выбравший себе столь импозантное имя, собрал вокруг себя небольшую группу мальчишек и девчонок; отравленные наркотиками и едва держащиеся на ногах подростки служили ему чем-то вроде телохранителей, а он требовал от них беспрекословного подчинения. Этот мерзкий тип, торговавший дурью, внушал им трепет, поскольку обычно прибегал к крайним мерам и мог любого стереть в порошок. У Жерома Лантена хватало ума на то, чтобы вести дела, но не хватало ума понять, что, кроме него, существуют и другие люди. Он носил тяжелые браслеты, украшенные шипами, и узкие кожаные штаны, плотно облегавшие его жирные ляжки. «Д.» в его имени могло означать «Диктатор» или «Демон» — вряд ли что-нибудь более скромное. По странному и, прямо скажем, крайне неудачному стечению обстоятельств рыжая девушка телом и душой отдалась этому мерзкому типу: он стал для нее поставщиком наркотиков, любовником, идолом, палачом и защитником. Именно этого человека комиссар Адамберг и пристрелил в подвале в два часа ночи.

Когда полицейские высадили дверь и ворвались в помещение, кровавая разборка между бандами Дика Д. и некоего Оберкампфа была в полном разгаре. Оба главаря, отнюдь не новички, вооружили своих парней до зубов. Дик направил пистолет на одного из полицейских, и Адамберг моментально повернулся к наркодилеру, целясь ему в ногу. В этот миг какой-то кретин швырнул в комиссара чугунный барный столик, Адамберг отлетел на три метра, его оружие выстрелило, и пуля угодила Дику Д. прямо в живот.

И вот финал: один убитый, четверо раненых, из них двое полицейских.

С того дня жизнь Адамберга осложнилась: у него на совести был покойник, и его по пятам преследовала рыжая девушка. Впервые за двадцать пять лет службы в полиции комиссар убил человека. Ему приходилось несколько раз прострелить кому-то руку или ногу, чтобы его самого не прикончили, но убивать ему еще не доводилось. Конечно, это был несчастный случай. Конечно, всему виной чугунный столик, которым попытался сбить его с ног какой-то кретин. Конечно, негодяй Дик Д. — Дик Дерьмо, Дик Дубина, Дик Долбанутый — не задумываясь перестрелял бы их всех, как крыс. Конечно, это был всего лишь несчастный случай, но со смертельным исходом.

И теперь рыжая девица повсюду преследовала его. После гибели Дика Д. банда хилых юнцов рассеялась, остались только эта мстительная особа да две ее спутницы, которых она постоянно таскала за собой. У этой мстительной особы имелся изрядный арсенал: она забрала уцелевшее оружие у бывших соратников. Полицейские до сих пор не смогли обнаружить ее логово. Всякий раз как рыжую задерживали, когда она выслеживала Адамберга, она умудрялась незаметно избавиться от оружия, поэтому взять ее с поличным не удавалось. Она всегда выбирала наблюдательный пункт поблизости от мусорного контейнера. Ее берут, а пистолета нет как нет. Ситуация почти комичная, но безвыходная: ей невозможно предъявить обвинение. Адамберг советовал своим коллегам не спешить с арестом девушки. Это все равно ничего бы не дало. Она вышла бы на свободу и опять стала бы стрелять, не нынче, так завтра. Надо оставить ее в покое, и пусть она осуществит свое намерение, черт возьми. Вот тогда и посмотрим, кому посчастливится одержать верх. Честно говоря, эта мстительница снимала тяжкий груз с его совести. Дело не в том, что он решил покориться судьбе. Но эта долгая охота, когда день за днем его в любой момент могли убить, постепенно снимала, смывала с него вину за содеянное.

Адамберг еще раз посмотрел в окно: рыжая стояла у дома напротив, с нее ручьями текла вода. Иногда она пряталась в засаде, иногда гримировалась и переодевалась, как в сказке, но ее почти всегда можно было узнать. Когда она появлялась в своем привычном обличье, он начинал гадать, вооружена она или нет. Она часто просто следила за ним, как сейчас, даже не прячась, — должно быть, подумал он, для того, чтобы заставить его понервничать.

Однако у Адамберга нервов не было. Он не ведал, что значит сжиматься в комок, приходить в возбуждение, что значит напрягаться, впрочем, как и расслабляться. Благодаря своей природной беспечности он всегда придерживался одного и того же неспешного ритма жизни и, казалось, на все смотрел равнодушно, отрешенно. Его коллеги порой не могли понять, интересует комиссара тот или иной предмет или ему совершенно нет до него дела. О страхе Адамберг тоже имел самые смутные представления, и дело было не в отваге — скорее в безразличии.

Ровное поведение комиссара оказывало умиротворяющее, почти гипнотическое воздействие на окружающих и, безусловно, творило чудеса во время допросов. При этом оно иногда вызывало раздражение, чувство обиды и несправедливости. В особенности у тех, чьи попытки заставить Адамберга реагировать не увенчались успехом. К числу таких людей принадлежал и инспектор Данглар, в полной мере испытавший на себе множество ударов судьбы, как сильных, так и слабых, — словно велосипедист, отбивающий себе зад на рытвинах и ухабах. Просто прореагировать, думал Данглар, — разве это так сложно?

Рыжую девушку звали Сабрина Монж, и ей было невдомек, что комиссар обладает возмутительной способностью поглощать эмоции. Она не знала также, что в первые же дни ее охоты полицейские оборудовали запасной выход из квартиры Адамберга. Через подвалы, соединявшиеся между собой, можно было попасть в дом, находившийся за два квартала от жилища комиссара. Наконец, девушка не знала и о том, что относительно нее у Адамберга давно уже имеется точный план и он в поте лица работает над его осуществлением.

Адамберг в последний раз взглянул на девушку и вышел. Порой он испытывал к ней жалость, но Сабрина была убийцей, ее следовало опасаться, — впрочем, это ненадолго.


Он неторопливо направился к бару, расположенному в полукилометре от его дома. Впервые он случайно зашел туда два года назад и с тех пор считал это место самым лучшим. Этот ирландский паб назывался «Черные воды Дублина», в нем были кирпичные стены и постоянно царил невообразимый шум. Комиссар любил одиночество, когда он мог дать волю своим мыслям, но ему также нравились люди, их движения и голоса, он, как насекомое, насыщался их присутствием. Единственное, что его тяготило, это привычка людей болтать без умолку, их словесный поток врывался в мысли Адамберга и мешал им бродить свободно. Значит, необходимо было где-то укрыться, а укрыться — следовательно, снова замкнуться в одиночестве, чего Адамберг стремился избежать хотя бы на несколько часов.

«Черные воды Дублина» оказались идеальным решением этой сложной проблемы: посетителями бара были почти исключительно ирландцы, они много пили и громко разговаривали, однако их языка Адамберг не понимал. Он думал, что, должно быть, остался единственным обитателем нашей планеты, не знающим ни слова по-английски. Всякий раз, как он приходил в «Черные воды», это первобытное неведение позволяло ему с удовольствием плескаться в реке жизни, не испытывая при этом ни малейшего неудобства. В этом дивном приюте Адамберг часами сидел и безостановочно чертил что-то на листке бумаги в ожидании, пока мысли окажутся на поверхности сознания.

Адамберг обычно так и находил решение: он ждал, когда идея придет сама собой. Когда она всплывала у него перед глазами, словно мертвая рыба на гребне волны, он подхватывал ее и изучал во всех подробностях, стараясь оценить, нужна ли она ему в данную минуту, представляет ли она интерес. Адамберг никогда не размышлял, он то ли мечтал, то ли грезил, а потом оставалось только собрать урожай идей. Так рыболов, погрузив в воду сачок, водит им из стороны в сторону, затем вытаскивает и шарит в нем, нащупывая то камешки, то песок, то водоросли, то ракушки, пока не находит среди них креветку. В голове Адамберга попадалось множество водорослей и камней, бывало, он в них крепко запутывался. Приходилось многое отбрасывать, от многого избавляться. Он осознавал, что разум служил ему чем-то вроде хранилища разных по своей значимости идей и что у большинства людей голова устроена совсем по-другому. Он также заметил, что между его собственными мыслями и мыслями его заместителя Данглара существует большая разница, такая же, как между сачком, полным всякой ерунды, и аккуратным прилавком в рыбном магазине. Но что он мог с этим поделать? В конечном счете ему все-таки удавалось кое-что выудить, если его не слишком торопили. Вот так Адамберг и пользовался своими мозгами, они были словно богатые рыбой морские воды: веря в их благодатную силу, человек давно уже отказался от намерения подчинить их своей воле.

Толкнув дверь «Черных вод Дублина», комиссар прикинул, что сейчас должно быть около восьми часов. Он не носил часов и сверялся по внутреннему хронометру, никогда не спешившему и не опаздывавшему больше чем на десять минут. Вентилятор под потолком бара не мог разогнать густой кисловатый запах «гиннеса», а может, пивного перегара, который Адамбергу со временем стал даже нравиться. Руки прилипали к лакированным столам, залитым пивом и наспех вытертым. Адамберг занял место, положив на стол блокнот на пружинке и небрежно бросив куртку на спинку стула. Этот столик был лучшим во всем пабе: на стене над ним красовалась огромная старая вывеска, где были изображены три серебряных замка, объятых пламенем, — как объяснили Адамбергу, герб старинного гэльского города Дублина.

Он сделал заказ официантке Энид, крепкой белокурой девушке, которую не могло свалить с ног даже изрядное количество «гиннеса», и попросил позволения посмотреть восьмичасовой выпуск новостей. Здесь все знали, что Жан-Батист — полицейский, и признавали за ним право в случае необходимости пользоваться их телевизором, стоявшим в дальнем углу под стойкой. Адамберг встал на колени и включил телевизор.

— Ну что, очередная заварушка? — спросила Энид с заметным ирландским акцентом.

— Да один волк повадился жрать овец не так далеко отсюда, — ответил комиссар.

— А вы-то тут при чем?

— Не знаю.

«Не знаю» — так Адамберг чаще всего отвечал на вопросы. И вовсе не потому, что он был ленив или рассеян, — он действительно не знал правильного ответа и честно в этом признавался. Это безмятежное неведение завораживало, а порой крайне раздражало его помощника Данглара, который считал, что можно совершенно нормально исполнять свои обязанности, не будучи осведомленным о сути дела. Адамберг, наоборот, наиболее продуктивно работал именно в состоянии неуверенности, неопределенности, поскольку оно более всего соответствовало его натуре.

Энид, нагруженная тарелками, ушла в зал обслуживать посетителей, а Адамберг стал сосредоточенно смотреть информационный выпуск. Ему пришлось вплотную приблизить голову к телевизору: в «Черных водах», как всегда, стоял адский шум, и голос комментатора был почти не слышен. Комиссар с четверга внимательно следил за новостями, но за это время ему ни разу не попалось сообщение о меркантурском волке. Вот и все Адамбергу казалось очень странным, что история закончилась так внезапно, ни с того ни с сего. Он не сомневался, что это только короткая передышка и продолжение еще впереди; возможно, оно будет не слишком забавным, но уж точно фатально неизбежным. Почему — он не знал. И почему это его так интересовало, он тем более не знал. Собственно, в этом он и признался Энид.

Поэтому он не очень удивился, когда на экране возник знакомый вид деревни Сен-Виктор-дю-Мон. Адамберг прижался носом к экрану, пытаясь расслышать сообщение. Через пять минут поднялся, слегка оглушенный. Ночью в овчарне волк насмерть загрыз женщину. Не этого ли в глубине души он ждал все последние дни? Не это ли предчувствовал? Реальность в точности совпала с его смутными предположениями и догадками, и, как всегда в подобные минуты, Адамберг почувствовал легкое головокружение и ужас. Его подсознание не внушало ему особого доверия. Он всякий раз заглядывал в него с опаской, как в котел злого колдуна, где ко дну пристало что-то непонятное и пугающее.

Он медленно добрел до своего столика. Энид принесла ему тарелку с едой, и он принялся машинально резать картошку, вкуснейшую картошку, запеченную с сыром, — он всегда заказывал здесь это блюдо. Он спрашивал себя, почему его почти не удивила гибель женщины в Сен-Викторе. Черт возьми, ни один нормальный волк не станет нападать на человека, он просто смотается куда подальше: на то он и волк, умный и хитрый зверь. Если бы он напал на ребенка, в это еще можно было бы поверить, но на взрослого — никогда. Наверное, она его загнала в угол. Какой же надо быть дурой, чтобы загнать такого хищника в угол? Впрочем, вероятнее всего так оно и случилось. Потом на экране появился уже знакомый по первым репортажам невозмутимый ветеринар. Итак, слово науке. Он рассуждал о заостренных коренных зубах, о клыках, первое отверстие здесь, второе отверстие там. От его ровного голоса клонило в сон. Он производил впечатление знающего человека и был почти уверен в том, что женщина погибла в результате нападения крупного волка, огромного волка из Меркантура. Да, было заметно, что он удивлен.

Адамберг отодвинул пустую тарелку и, нахмурившись, стал размешивать сахар в кофе. Наверное, ему с самого начала история показалась очень странной. Слишком впечатляющей, слишком поэтической, чтобы быть правдой. Когда в обычной жизни, откуда ни возьмись, появляется нечто высокохудожественное, все удивляются, восхищаются, до тех пор пока не обнаруживают, что их надули, расставив хитрую ловушку. Наверное, он с самого начала не поверил, что гигантский волк выходит из тьмы и нападает на горную деревню. Но, черт возьми, это были действительно следы волчьих зубов! Может, бешеная собака? Нет, заключение ветеринара не оставляло никаких сомнений. Конечно, по отпечаткам зубов невозможно сделать точные выводы, но это определенно не собака. Одомашнивание, вырождение, уменьшение роста животного и размеров его челюстей, изменение положения малых коренных зубов — в общем, Адамберг не все усвоил, но понял главное: у собаки не может быть такого большого расстояния между отпечатками зубов. Единственное исключение — немецкий дог. В горах видели бродячего немецкого дога? Нет, не видели. Значит, это волк, очень крупный волк.

На сей раз на полу, на кучке овечьих экскрементов обнаружили отчетливый след левой передней лапы зверя, справа от тела погибшей женщины. Отпечаток размером около десяти сантиметров — лапа волка. Если наступить левой ногой на дерьмо, это счастливая примета — для человека. Адамберг подумал: интересно, а на волков она тоже распространяется?

Надо было совсем не иметь головы на плечах, чтобы загнать такого зверя в угол. Вот что случается, когда идешь напролом. Вечно все спешат, торопят события. Ничего хорошего из этого не выходит. Грех нетерпения. Или же этот волк — не такой, как другие. Не только очень крупный, но и психически ненормальный. Адамберг открыл свой блокнот для рисования, вынул обгрызенный карандаш, озадаченно уставился на него. Кажется, это карандаш Данглара. Этот парень имел привычку грызть все карандаши, какие попадались ему под руку. Адамберг покрутил его, с интересом рассматривая глубокие бороздки, оставленные человеческими зубами.

XII

На рассвете Камилла услышала, как от дома отъезжает мотоцикл. Она даже не проснулась, когда Лоуренс тихонько встал и собрался. Канадец двигался неслышно и всегда оберегал сон Камиллы. Сам он мог спать, мог не спать — ему было все равно, но для Камиллы сон представлял собой одну из основных жизненных ценностей. Она услышала удаляющийся шум мотора, взглянула на часы, попыталась вспомнить, куда это Лоуренс поспешил в такую рань.

Ах да, Массар. Лоуренс хотел застать его, прежде чем тот уедет в Динь, на бойню. Она повернулась на другой бок и моментально заснула.

В девять часов Лоуренс вернулся и разбудил ее, встряхнув за плечо.

— Массар не ночевал дома. Его машина по-прежнему на месте. Он не поехал на работу.

Камилла села на постели, взъерошила волосы.

— Нужно предупредить полицию, — продолжал Лоуренс.

— А что мы им скажем?

— Что Массар исчез. Что нужно прочесать горы.

— Ты ничего не скажешь о Сюзанне?

Лоуренс отрицательно затряс головой.

— Сначала надо обыскать его нору, — заявил он.

— Устроить у него обыск? Ты что, спятил?

— Нужно, чтобы его нашли.

— А чем поможет обыск в его лачуге?

— Возможно, поймем, куда он направился.

— Что ты рассчитываешь там найти? Аккуратно сложенную шкуру волка-оборотня на полочке в шкафу?

Лоуренс пожал плечами.

— Господи, Камилла, хватит говорить. Поедем.

Через три четверти часа они уже входили в маленький домик Массара, выстроенный наполовину из бетонных блоков, наполовину из дерева. Дверь была не заперта.

— Хорошо хоть обойдемся без взлома, — заметила Камилла.

Лачуга состояла всего из двух комнат: маленькой темной гостиной, где почти не было мебели, и спальни с уборной. В углу гостиной стоял огромный морозильник — единственный предмет, свидетельствующий о том, что сюда тоже добрался технический прогресс.

— Как здесь грязно. — Лоуренс брезгливо сморщился, обследуя комнату. — Французы такие нечистоплотные. Надо посмотреть, что в морозильнике.

— Посмотри сам, — опасливо проговорила Камилла.

Лоуренс освободил верхнюю часть морозильника, переложив с нее на стол кепку, фонарик, газету, дорожную карту и несколько головок лука, затем открыл крышку и заглянул внутрь.

— И что там? — спросила Камилла, не приближаясь.

— Мясо, мясо и еще раз мясо, — сообщил Лоуренс.

Он пошарил одной рукой в морозильнике, пока не добрался до дна.

— Зайцы, кролики, куски говядины, четверть туши серны. Массар браконьерствует помаленьку. Добывает еду для себя, для своей собаки или для двух животных.

— А кусков овечьих туш нет?

— Нет.

Лоуренс захлопнул крышку. Камилла, немного успокоившись, села к столу и развернула дорожную карту.

— Может, он отмечает маршруты своих походов? — предположила она.

Лоуренс, ни слова не говоря, направился в спальню, осмотрел пружинную сетку кровати и матрас, выдвинул ящики тумбочки и комода, тщательно обыскал деревянный платяной шкаф. Какая грязь!

Он вернулся в гостиную, вытирая ладони о брюки.

— Ты знаешь, это не карта области, это карта Франции, — задумчиво произнесла Камилла.

— На ней есть какие-нибудь пометки?

— Не знаю. В комнате такая темень, ничего не разобрать.

Лоуренс пожал плечами, дернул ящик стола и вытряхнул его содержимое на клеенку.

— В ящиках у него куча старого дерьма, — с отвращением пробурчал он.

Камилла подошла к распахнутой настежь входной двери и стала при свете дня рассматривать карту.

— Он вычертил весь свой маршрут красным карандашом. Вот, от Сен-Виктора до…

Лоуренс наскоро осмотрел разбросанные вещи из ящика, снова ссыпал их на место и сдул пыль, которая в тот же миг осела на поверхности стола. Камилла развернула вторую половину карты.

— …до Кале, — продолжала она. — Дальше линия идет через Ла-Манш и заканчивается в Англии.

— В путешествие собрался. Это нас не интересует, — равнодушно отозвался Лоуренс.

— Но не по магистралям, а по проселочным дорогам. На это ему понадобится уйма времени.

— Может, он не любит большие дороги.

— Ага, и не любит людей. Что он собирается делать в Англии?

— Забудь об этом, — нетерпеливо отозвался Лоуренс. — Ничего особенного. Может, этой карте сто лет.

Камилла снова сложила карту, внимательно изучила район Меркантура.

— Поди-ка сюда, — позвала она.

Лоуренс выставил вперед подбородок, вопросительно глядя на нее.

— Поди сюда, — повторила она. — Здесь нарисованы три крестика.

Лоуренс наклонился над картой:

— Не вижу.

— Вот здесь. — Камилла ткнула кончиком пальца в карту. — Они еле заметны.

Лоуренс вышел на улицу и, нахмурившись, начал пристально разглядывать карту, повернув ее к солнцу.

— Три овчарни, — процедил он сквозь зубы. — Сен-Виктор, Вантбрюн, Пьерфор.

— Это не точно. Масштаб слишком велик.

— Да нет, это явно овчарни, — сказал Лоуренс, откинув назад волосы.

— И что из этого следует? Что Массар интересуется нападениями волков, как и ты, как и все остальные. Он хочет знать маршрут передвижения зверя. Там, у себя в заповеднике, вы ведь тоже делали пометки на карте.

— Тогда бы он поставил значки на карте и там, где совершались нападения в прошлом и позапрошлом году.

— А если его интересует только этот гигантский волк?

Лоуренс быстро сложил карту, сунул ее в карман куртки, закрыл дверь.

— Уходим, — скомандовал он.

— А карта? Ты оставишь ее у себя?

— Да, я беру ее с собой. Хочу изучить получше.

— А как же полицейские? Что, если они узнают?

— Ты думаешь, они знают, что с ней делать?

— Ты рассуждаешь, как Сюзанна.

— Я же тебе говорил. Из-за нее у меня мозги кипят.

— Кажется, они у тебя совсем сварились. Положи карту на место.

— Камилла, ты же сама собиралась защищать Массара. Для него будет лучше, если я унесу карту.


Дома Камилла открыла настежь ставни, и Лоуренс разложил карту Франции на деревянном столе.

— Она воняет, эта карта, — заявил он, поморщившись.

— Она вовсе не воняет, — попыталась урезонить его Камилла.

— От нее мерзко воняет жиром. Не знаю, что у вас, французов, с носами, если вас не смущают такие запахи.

— Наши носы сформировались в течение двух тысяч лет нашей истории, и все это время вокруг плавали запахи жира. А вы, канадцы, слишком молоды, вам этого не понять.

— Наверное, так и есть, — согласился Лоуренс. — Наверное, потому-то старые нации все время так воняют. Вот, возьми. — Он протянул Камилле лупу. — Посмотри повнимательнее. А я пока пойду поговорю с полицейскими.

Камилла склонилась над картой и стала тщательно изучать квадрат, где располагался Меркантур.

Лоуренс вернулся через час.

— Что-то долго они тебя не отпускали, — заметила Камилла.

— Ага. Всё спрашивали, почему я так переживаю по поводу Массара. Откуда мне известно, что он исчез. Никому в округе до него нет дела. Не мог же я им рассказать про оборотня!

— И что ты им ответил?

— Что Массар назначил мне встречу на воскресенье, обещал показать след лапы крупного зверя, который он обнаружил около горы Ванс.

— Неплохо.

— Что он не появился ни утром, ни вечером. Что я забеспокоился, поехал к нему сегодня утром.

— Вполне правдоподобно.

— Они тоже в конце концов заволновались. Позвонили в Динь, на бойню, там его никто не видел. Они сейчас, наверное, уже послали бригаду из Пюижирона, чтобы обыскать все вокруг его дома. Если в течение двух часов они ничего не найдут, им на помощь будет вызвана бригада из Антрево. Я бы поел, Камилла. Умираю с голоду. Давай сложим карту. Кстати, ты еще что-нибудь нашла?

— Еще четыре крестика, еле заметных. Все там же, между федеральной трассой номер двести два и Меркантурским заповедником.

Лоуренс вопросительно дернул подбородком.

— Отмечены места около Андели и Анелиа, к востоку от Сен-Виктора, около Гийо, в десяти километрах к северу, около Ла-Кастий, почти на самой границе заповедника.

— Не сходится, — заявил Лоуренс. — Там никогда не было нападений на овчарни. Ты уверена, это именно те места?

— Примерно.

— Не сходится. Наверное, обозначено что-то другое.

Лоуренс погрузился в раздумья.

— Может, там он расставил ловушки или капканы? — предположил он.

— А зачем отмечать их на карте?

— Может, это места удачной охоты. Где было много дичи.

Камилла с сомнением покачала головой, складывая карту.

— Пойдем обедать в кафе на площади. Дома шаром покати.

Лоуренс состроил недовольную гримасу, открыл дверцу холодильника.

— Сам видишь, — развела руками Камилла.

Лоуренс любил одиночество, ему не нравилось бывать там, где полно народу; он предпочел бы не обедать в кафе, где люди громко стучат приборами, звучно пережевывают пищу и самому Лоуренсу тоже приходится есть у них на глазах. А Камилла любила этот шум и при каждом удобном случае старалась затащить Лоуренса в кафе на площади, куда сама ходила каждый день, когда канадец пропадал в Меркантуре.

Она подошла к нему, поцеловала в губы и нежно попросила:

— Ну пойдем.

Лоуренс крепко прижал ее к себе. Если бы он попытался изолировать Камиллу от всего мира, она все равно бы сбежала. Но как бы ему хотелось это сделать!


Когда они уже заканчивали обедать, в кафе вбежал Ларке, брат путевого обходчика, багровый от напряжения и запыхавшийся. Все разговоры разом смолкли. Ларке никогда не заходил в кафе, он брал с собой котелок и ел в дороге.

— Что с тобой стряслось, отец? — ехидно осведомился хозяин кафе. — Тебе явилась Богородица?

— При чем тут Богородица, старый ты придурок! Я видел жену этого, как его, ветеринара, она ехала со стороны Сент-Андре.

— Уверен, все наоборот, — заявил хозяин.

Жена ветеринара работала медсестрой и выезжала на дом делать уколы, а потому ей были знакомы зады всех жителей Сен-Виктора и его окрестностей. Она пользовалась большим спросом: рука у нее была легкая, и инъекции она делала совершенно безболезненно. Кое-кто поговаривал, что она спит со всеми мало-мальски подходящими мужчинами, которых колет, и в этом секрет ее популярности. Другие, более добросердечные, рассуждали так: не ее вина, что ей приходится колоть задницы кому попало, не такая уж это веселая работа и вряд ли кто-нибудь захотел бы оказаться на ее месте, хотя бы ненадолго.

— И что? — обратился хозяин к Ларке. — Она тебя изнасиловала в канаве?

— Нет, ты и правда совсем свихнулся на старости лет, — возмущенно вскричал Ларке, презрительно засопев. — Хочешь, я скажу тебе, Альбер?

— Ну говори, если есть что сказать!

— Она не желает делать тебе уколы в задницу, и ты не можешь этого пережить. Вот и поливаешь всех грязью, поскольку больше ничего не умеешь.

— Ну все, проповедь окончена?

Хозяин кафе повернулся к Ларке, бросив на него яростный взгляд. У Альбера были маленькие голубые глазки, едва заметные на широком, кирпично-красном лице с толстыми щеками. В общем, назвать его привлекательным было трудно.

— Да, я закончил, но только потому, что уважаю твою жену.

— Хватит, — сказала Люси, положив руку на плечо мужа. — Что случилось-то, Ларке?

— Жена ветеринара, она ехала из Гийо. Там еще трех овец недосчитались.

— В Гийо? Ты уверен? Что-то далековато.

— Ага. Я ничего не выдумываю. В Гийо. Получается, зверюга орудует повсюду. Завтра в Тер-Руж забредет, послезавтра — в Вудай. Делает что хочет и где хочет.

— Чьи овцы-то?

— Гремона. Он ходит как потерянный.

— Из-за каких-то овец, — послышался чей-то голос. — И что, теперь все будем хныкать? Овец, видите ли, жалко.

Все обернулись. На них смотрел убитый горем Бютей, управляющий фермой в Экаре. Господи, как они могли забыть о Сюзанне!

— Никто по Сюзанне и слезинки не пролил! Ее ведь даже еще не схоронили. А тут нате вам — по овечкам плачут! Все вы чокнутые, черт бы вас взял!

— Не плачем мы по овцам, — откликнулся Ларке. — Может, мы все здесь и вправду чокнутые, особенно Альбер, только никто и не думал забывать Сюзанну. А зверюгу эту чертову, что ее загрызла, нам обязательно нужно найти.

— Это да, — вздохнул кто-то.

— Угу. А если парни из Гийо найдут ее раньше нас, как мы будем людям в глаза смотреть?

— Не-ет, мы ее сами сцапаем. Мужики в Гийо стали вроде баб, с тех пор как лаванду начали выращивать.

— Размечтались, — желчно заметил начальник почты, нервный и раздражительный мужчина. — Мы и сами теперь никуда не годимся, как те парни из Гийо и других мест. Мы нюх потеряли, троп не знаем. И зверя этого мы только тогда сцапаем, когда он сюда пожалует, сядет за стойку да стаканчик закажет. Потом еще подождем, пока он хорошенько налакается, — вот тогда вдесятером навалимся и, бог даст, одолеем. А для начала он всех живых тварей в наших краях сожрет.

— Ну ты сказал! Видать, веселый ты мужик!

— Надо ж такую дурацкую историю выдумать: чтобы волк зашел стаканчик пропустить!

— Может, нам попросить прислать вертолет? — предложил кто-то.

— Вертушку? Чтобы горы осматривать? Ты дебил, что ли?

— Похоже, вдобавок ко всему еще Массар потерялся, — послышался чей-то голос. — Жандармы его по всей горе Ванс ищут.

— Я бы сказал, невелика потеря, — пробурчал Альбер.

— Все-таки ты придурок, — грустно заметил Ларке.

— Хватит вам, — осадила их Люси.

— Кто может с уверенностью сказать, что Массара не сожрал зверь? У парня мания вечно бродить по ночам.

— Вот-вот. И найдем мы его, разодранного в клочья, нашего Массара. Это я вам говорю.

Лоуренс схватил Камиллу за руку:

— Все. Пойдем отсюда. А то и я придурком стану.

Они вышли на площадь, и Лоуренс перевел дух, словно они наконец выбрались из ядовитого облака.

— Сборище кретинов, — проворчал канадец.

— Никакое не сборище. Это просто люди, и им страшно, — сердито сказала Камилла. — У кого-то горе, кто-то напился. Впрочем, Альбер действительно чокнутый.

По раскаленным улицам они добрели до дома.

— Что ты об этом скажешь? — спросила Камилла, повернувшись к Лоуренсу.

— О чем, об этих пьяных мужиках?

— Нет. О том месте, где волк напал на овец. Гийо. Эта деревня отмечена на карте.

Лоуренс застыл на месте, глядя на Камиллу.

— Как Массар мог это предвидеть? — шепотом спросила она. — Как он мог знать заранее?

Вдали послышался лай собак. Лоуренс напрягся, повернул голову в ту сторону, потом усмехнулся.

— Жандармы ищут Массара, — сказал он. — Пусть поищут, все равно не найдут. Сегодня ночью он был в Гийо, завтра появится в Ла-Кастий. Убивает именно он. Камилла, это он убивает, вместе с Крассом.

Камилла хотела было что-то сказать, но передумала. Она больше не могла придумать, как оправдать Массара.

— Да, Красс с ним. И они скрываются. И будут убивать овец, женщин, детей.

— Господи, почему? — чуть слышно простонала Камилла.

— Потому что он безволосый.

Камилла недоверчиво взглянула на него.

— Он помешался на этой почве, — закончил Лоуренс. — Пойдем в полицию.

— Подожди, — остановила его Камилла, схватив за руку.

— Ты хочешь, чтобы он напал еще на кого-нибудь вроде Сюзанны?

— Подождем до завтра. Может, его найдут. Прошу тебя.

Лоуренс покачал головой и вышел из дома, не ответив ей.

— Август с пятницы ничего не ел, — крикнул он с улицы несколько минут спустя. — Поеду в горы. Вернусь завтра в полдень.


К полудню следующего дня Массара все еще не нашли. В выпуске новостей, выходящем в эфир в час дня, сообщили о том, что в Ла-Кастий волк зарезал двух овец. Зверь двигался на север.


В Париже Жан-Батист Адамберг записал эту информацию. Он раздобыл армейскую карту Меркантура и спрятал ее в нижний ящик письменного стола — там он хранил документы, имеющие отношение к запутанным и странным делам. Он подчеркнул красным название «Ла-Кастий». Накануне он подчеркнул другое название — «Гийо». Он долго в глубокой задумчивости смотрел на карту, подперев голову рукой.

Его заместитель Данглар в последнее время посматривал на него с сожалением. Он не мог взять в толк, почему комиссара так интересует этот проклятый волк, при том что на них висит непростое дело об убийстве на улице Гей-Люссака — классический случай необходимой обороны, слишком классический, чтобы быть правдой, — да еще буйнопомешанная девчонка-убийца, которая поклялась продырявить Адамбергу брюхо. Но так было всегда: Данглар никогда не понимал странной логики своего друга, заставлявшей его делать тот или иной выбор. Данглар вовсе не видел тут никакой логики, только бесконечную запутанную цепочку снов, грез и предчувствий, необъяснимым образом приводящую к бесспорному успеху. Между тем Данглару не хватало сил и терпения следовать за блуждающими наугад мыслями Адамберга, поскольку эти самые мысли были весьма странного свойства и находились в каком-то ином состоянии, нежели известные в природе твердое, жидкое и газообразное: они бесконечно наплывали одна на другую, образуя необъяснимые связи и соединения. Пока Данглар с его острым, упорядоченным умом сортировал, раскладывал по порядку и обобщал факты, чтобы затем принять обоснованное решение, Адамберг, перепутав ступени анализа, забегая вперед и возвращаясь вспять, сметая на своем пути все логические связи, увлеченно витал в облаках. И в конце концов, со свойственной ему потрясающей медлительностью, извлекал истину из глубин хаоса. Данглар предполагал, что комиссар обладает «присущей только ему логикой» — так обычно говорят о тех, кто обладает либо убогим, либо великим умом. Многие годы Данглар, приходя то в восхищение, то в отчаяние, тщетно пытался приноровиться к образу мыслей Адамберга.

Данглар вообще был человеком противоречивым. Адамберг, напротив, был словно отлит в один прием — впрочем, не без спешки — из некоего текучего однородного вещества, не вступающего в соединение ни с какими другими, принимающего определенную форму лишь на короткое время. Как это ни удивительно, он легко со всеми уживался. Разумеется, кроме тех, кто старался подчинить его себе. Такие встречались. Всегда находится некто, желающий вами командовать.

Комиссар расставил пальцы, измерил расстояние между Гийо и Ла-Кастий, затем стал искать ближайший от Ла-Кастий населенный пункт, куда еще не успел наведаться кровожадный волк-бродяга в поисках новых охотничьих угодий. Данглар в течение нескольких минут терпеливо наблюдал за комиссаром. Адамберг, обычно пребывающий в мире смутных видений и неясных мыслей, порой обескураживал своей точностью в мелочах.

— Так что там с этими волками? — попытался привлечь его внимание Данглар.

— С этим волком, — уточнил Адамберг. — Это один волк, но стоит десятерых. Неуловимый пожиратель людей.

— Это имеет к вам отношение? Хоть какое-то?

— Нет, Данглар. А какое, по-вашему, это может иметь ко мне отношение?

Данглар поднялся, внимательно посмотрел на карту, склонившись над плечом комиссара.

— А между тем было бы неплохо, если бы кто-нибудь этим занялся, не сегодня, так завтра.

— Та девушка, Сабрина Монж, — прервал его рассуждения Данглар, — нашла выход через подвалы. Там уже установили решетку.

— Знаю.

— Надо ее брать, пока она вас не убила.

— Ее не остановить. Пусть она наконец в меня выстрелит, промахнется, и мы ее возьмем. Тогда можно будет нормально работать. Есть новости о мальчике?

— В Польше напали на его след. Но это еще надолго. Она нас крепко прижала.

— Не совсем так. Я уеду, Данглар. Мы выиграем время и успеем найти мальчика, прежде чем она всадит мне пулю в живот.

— Куда поедете?

— Сейчас решим. Скажите-ка, где живет предполагаемый заказчик убийства на улице Гей-Люссака?

— В Авиньоне.

— Значит, туда я и отправлюсь. Я еду в Авиньон. Никто, кроме вас, не должен этого знать. Начальство не возражает. Мне нужно спокойно работать, а тут Сабрина мне в затылок дышит.

— Я понял, — кивнул Данглар.

— Да, вот еще что. Будьте крайне осмотрительны: когда она заметит мое исчезновение, то попытается расставить ловушки. Она девочка способная. Никому обо мне ни слова, даже если моя родная мать позвонит вам, стоная и жалуясь. Кстати, имейте в виду, Данглар: ни моя мать, ни одна из моих пяти сестер никогда не стонут и не жалуются. Мой номер телефона будет только у вас.

— Продолжать делать пометки на карте, пока вас не будет, или не нужно? — спросил Данглар, положив ладонь на стол.

— Конечно, нет, дружище. Какое мне дело до этого волка?

XIII

Прибыв в полицейский участок Пюижирона, Лоуренс потребовал, чтобы ему дали возможность поговорить с начальником бригады. Дежурный, сидевший на вахте, встретил его довольно недружелюбно.

— Кто он, ваш начальник? — поинтересовался Лоуренс.

— Он тот человек, который пошлет вас куда подальше, если вы станете лезть к нему со всякой ерундой.

— Я не об этом. Как называется его должность? Какое у него звание? Можете мне сказать?

— Звание у него — старший аджюдан.

— Я об этом вас и спрашивал. Значит, старший аджюдан.

— И с какой такой радости вам понадобился старший аджюдан?

— Мне нужно рассказать ему одну ужасную историю. Настолько ужасную, что, когда я вам ее расскажу, вы тут же направите меня к вашему начальнику, а когда ее услышит ваш начальник, он направит меня к своему начальнику. Тот, разумеется, решит, что дело выходит за рамки его компетенции, и направит меня к старшему аджюдану. А у меня, между прочим, полно работы. Мне некогда четыре раза рассказывать одну и ту же историю, поэтому я хочу попасть сразу к старшему аджюдану.

Дежурный насупился и растерянно взглянул на Лоуренса.

— Что же в ней такого ужасного, в твоей истории?

— Послушай, господин жандарм, — раздраженно произнес Лоуренс, — ты знаешь, что такое оборотень?

Жандарм расплылся в улыбке:

— Ну знаю.

— Нечего смеяться, это как раз история про оборотня.

— Думаю, это не входит в мою компетенцию, — помолчав, заявил дежурный.

— Боюсь, что так, — язвительно ответил Лоуренс.

— Не знаю даже, входит ли она в компетенцию старшего аджюдана.

— Послушай, парень, — терпеливо начал объяснять канадец, — давай мы потом выясним, что входит, а что не входит в компетенцию старшего аджюдана. А сейчас пусть он просто меня примет, ладно?

Дежурный исчез где-то в недрах участка и вернулся минут через пять.

— Старший аджюдан вас ждет, — произнес он, указав Лоуренсу дверь.

— Пойдешь туда без меня, — неожиданно бросила Камилла. — Не люблю доносить на людей. Я подожду тебя в вестибюле.

— God. Ты меня бросаешь, а я должен выступать в роли негодяя? Ты не хочешь пойти вместе со мной?

Камилла молча пожала плечами.

— Речь ведь идет не о доносе, bullshit. — Лоуренс казался растерянным. — Речь о том, что нужно срочно обезвредить опасного сумасшедшего.

— Я знаю.

— Тогда пошли.

— Не могу. И не проси.

— Но ведь это предательство по отношению к Сюзанне!

— Не надо меня шантажировать, Лоуренс. Иди туда один. Я тебя подожду.

— Ты считаешь, я поступаю неправильно?

— Нет.

— Значит, ты струсила.

— Да, я струсила.

— Ты с самого начала знала, что не пойдешь со мной?

— Черт побери, конечно, знала.

Лоуренс улыбнулся и последовал за дежурным. Перед дверью начальника тот остановился и дернул Лоуренса за рукав.

— Ты не шутишь? — шепотом спросил молодой человек. — Правда, это оборотень? Ну, такой, у которого внутри, если ему вспороть брюхо…

— Пока точно неизвестно, — отрезал Лоуренс. — Такие вещи выясняются только в последнюю минуту. Понятно?

— Я понял: пятьдесят на пятьдесят.

— Вот и отлично.


Старший аджюдан, человек довольно элегантный, с узким, дряблым лицом, сидел на пластиковом стуле, откинувшись назад, сложив руки на животе и лукаво улыбаясь. Рядом с ним за маленьким столиком с пишущей машинкой Лоуренс увидел уже знакомого ему Жюстена Лемирая, того самого невысокого жандарма, и кивнул ему.

— Э-э, значит, как бы это сказать, оборотень? — спросил старший аджюдан легкомысленным тоном.

— Не вижу тут ничего смешного, — резко ответил Лоуренс.

— Ладно-ладно, — поспешно согласился полицейский, и голос его звучал ласково, примирительно, словно он говорил с буйным сумасшедшим и старался не выводить его из себя. — Так где он, этот ваш оборотень?

— В деревне Сен-Виктор-дю-Мон. На прошлой неделе там были зарезаны пять овец, на ферме Сюзанны Рослен. Ваш коллега ездил туда.

Старший аджюдан театральным жестом, подходящим скорее светскому, нежели военному человеку, вытянул руку ладонью вверх.

— Итак, ваши фамилия, имя, удостоверение личности, — потребовал он, все так же улыбаясь.

— Лоуренс Доналд Джонстоун. Гражданин Канады.

Лоуренс вытащил из кармана куртки пакет с документами и положил его на стол. Паспорт, виза, вид на жительство.

— Вы — тот самый ученый, что работает в Меркантурском заповеднике?

Лоуренс кивнул.

— Вижу, вам уже пора, как бы это сказать, продлевать визу. У вас возникли проблемы?

— Нет. Все никак не соберусь уехать. Привык тут.

— Что так?

— Волки, насекомые, женщина.

— Ну, почему бы нет? — согласился полицейский.

— Действительно, — ответил Лоуренс.

Старший аджюдан сделал знак Лемираю, чтобы тот начинал печатать протокол.

— Вам что-нибудь говорит имя Сюзанна Рослен? — спросил Лоуренс.

— Конечно, месье Джонстоун. Это та несчастная женщина, которую, как бы это сказать, задрал волк в минувшее воскресенье.

— А имя Огюст Массар?

— Этого господина мы разыскиваем со вчерашнего дня.

— Во вторник на прошлой неделе Сюзанна Рослен обвинила Массара в том, что он является оборотнем.

— В присутствии свидетелей?

— В моем присутствии.

— Кроме вас, больше никого при этом не было?

— Нет, никого.

— Очень жаль. А по какой причине Сюзанна Рослен оказала вам такое исключительное доверие, как вы думаете?

— По двум причинам. Сюзанна считала, что все жители Сен-Виктора — полные придурки.

— Так и есть, — подтвердил Лемирай, вмешавшись в разговор.

— А я иностранец, к тому же разбираюсь в волках, — закончил Лоуренс.

— И на чем же основывалось ее, как бы это сказать, обвинение?

— На том, что Массар безволосый.

Старший аджюдан нахмурил брови.

— В ночь с субботы на воскресенье, — продолжал Лоуренс, — Сюзанна погибла. На следующий день Массар исчез.

Аджюдан улыбнулся.

— Или погиб в горах, — мягко предположил он.

— Если он погиб, это подстроено, это бог знает что такое, — возразил Лоуренс. — Массар мог бы потеряться, а вот его дог — нет.

— Дог, наверное, где-то рядом с ним.

— Мы бы его услышали. Он бы выл.

— Следовательно, вы намекаете на то, что некий оборотень по фамилии Массар загрыз эту женщину, Рослен, а потом, как бы это сказать, подался в бега?

— Я намекаю, что он убил Сюзанну.

— Не хотите ли вы сказать, что нужно поймать эту темную личность и вспороть ему.

— Черт побери, bullshit, — рассердился Лоуренс. — Мы говорим о серьезных вещах.

— Еще бы. Поэтому я прошу четко сформулировать и обосновать ваше обвинение.

— God. Я думаю, что Сюзанну убил не волк, потому что она не стала бы загонять волка в угол. Я думаю, что Массар не пропал в горах, а просто сбежал. Я думаю, что Массар никакой не оборотень, а сумасшедший, у которого нет растительности на лице и теле и который убивает, используя для этого свою собаку или Красса Плешивого.

— Кто такой Красс Плешивый?

— Очень крупный волк-самец, которого потеряли из виду более двух лет назад. Я думаю, Массар его поймал еще волчонком и приручил. Думаю, что опасная мания Массара получила толчок, когда в Меркантуре появились волки. Думаю, что он приручил волка и выдрессировал его, чтобы тот по его приказу нападал на животных и людей. Думаю, что теперь, когда он убил женщину, шлюзы открыты. Думаю, теперь он станет убивать и других, в особенности женщин. Думаю, что волк Красс — исключительно крупный и опасный зверь. Думаю, следует прекратить поиски Массара в окрестностях горы Ванс и попытаться найти его севернее, в районе Ла-Кастия, где он, по-видимому, находился этой ночью.

Лоуренс замолчал, перевел дух. Он говорил слишком долго, а Лемирай быстро стучал по клавишам, записывая его слова.

— Со своей стороны, я предполагаю, что все значительно проще, — спокойно заговорил аджюдан. — С самими волками бы разобраться, не хватало нам еще дрессировщиков волков. В наших краях, месье Джонстоун, волков не жалуют. В наших краях не принято убивать овец.

— Но Массар-то их убивает, он работает на скотобойне.

— Вы путаете понятия «убивать» и «забивать». Вы не верите в случайность смерти Сюзанны Рослен, а я верю. Эта женщина — из тех, кто способен спровоцировать волка на нападение, как бы это сказать, не заботясь о последствиях. А еще она была из тех, кто охотно слушает и распространяет любые басни. Вы не верите в то, что Массар мог пропасть в горах, а я вам говорю, что вы плохо знаете наши места. За последние пятнадцать лет в этом районе погибли три очень опытных человека, случайно упав в пропасть. Одного из них так и не нашли. Мы произвели обыск в доме Массара: там отсутствуют его дорожные ботинки, посох, рюкзак, ружье, патронташ и, как бы это сказать, теплая охотничья куртка. Он не взял ни смену одежды, ни туалетные принадлежности. Это значит, месье Джонстоун, что вышеозначенный Массар не ударился в бега, как вы предполагаете, а отправился, как бы это сказать, на обычную воскресную прогулку. Может, решил поохотиться.

— Человек в бегах не всегда берет с собой зубную щетку, — сердито отрезал Лоуренс. — Это вам не увеселительная поездка. В доме деньги есть?

— Нет.

— Зачем ему было брать деньги, если он шел на охоту?

— Нет никаких доказательств тому, что у него в доме имелась наличность. И никаких доказательств, что он прихватил ее с собой.

— А собака?

— Дог мог последовать за хозяином и упасть в расселину. Или дог поскользнулся, а хозяин попытался его спасти.

— Черт возьми, допустим, — сказал Лоуренс. — А Красс? Как мог такой волк просто так исчезнуть из Меркантура? Его нигде не обнаружили.

— Красс, должно быть, умер естественной смертью, и его белые кости лежат где-нибудь в заповеднике, в лесу.

— God. Предположим.

— Вы бог знает что вбили себе в голову, месье Джонстоун. Не знаю, как это происходит в вашей стране, но у нас, знаете ли, как бы это сказать, различают четыре основные причины насильственных действий, влекущих или не влекущих за собой гибель человека: супружеская измена, борьба за наследство, злоупотребление алкоголем, общее владение собственностью. Но дрессировщики волков, душители женщин — нет, месье Джонстоун, это не для нас. А чем вы занимаетесь у себя дома, если поточнее?

— Гризли, — процедил Лоуренс сквозь зубы. — Я изучаю гризли.

— То есть вы живете среди этих, как бы это сказать, медведей?

— God. Yes.

— В общем, работаете в команде?

— Нет. В основном я работаю один.

Аджюдан посмотрел на него с соболезнующим видом, словно говоря: «Бедный парень, теперь я понимаю, почему ты свихнулся». Тут Лоуренс окончательно вышел из себя, достал из кармана дорожную карту Массара и разложил ее на столе.

— Вот, господин аджюдан, — заговорил он, подчеркивая каждое слово, — некая карта, которую я нашел в доме Массара вчера утром.

— Вы преднамеренно проникли в жилище Огюста Массара, пользуясь его отсутствием?

— Дверь была не заперта. Я беспокоился. Может, он умер во сне. Помощь человеку, находящемуся в опасности. У меня есть свидетель.

— И вы сознательно унесли эту карту?

— Нет, я ее смотрел, а потом по ошибке сунул в карман. Потом, уже дома, я разглядел на ней эти пометки.

Аджюдан придвинул к себе карту и принялся внимательно ее изучать. Через несколько минут он молча, без всяких комментариев вернул ее на прежнее место.

— Пятью крестами помечены точки, где были совершены нападения на овец, — пояснил Лоуренс, водя пальцем по карте, — причем кресты, соответствующие Ла-Кастий и Гийо, поставлены еще до событий вчерашней и сегодняшней ночи.

— А дальше — маршрут долгого путешествия до самой Англии, — заметил аджюдан.

— Вполне возможно, этим путем он собирается покинуть страну. Линия нигде не приближается к крупным магистралям. Он решил избежать случайностей и все основательно продумал.

— Еще как основательно! — с усмешкой воскликнул полицейский, откинувшись на спинку стула.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, месье Джонстоун, что у Массара, как бы это сказать, вроде бы есть брат в Англии, он управляет самой большой скотобойней в Манчестере. Видимо, это у них семейное призвание. Массар уже давно собирался к нему переехать.

— Откуда вы знаете?

— Я ведь, в некотором роде, старший аджюдан, месье Джонстоун, а это высокий государственный пост, в особенности здесь.

— В таком случае зачем ему добираться туда по проселочным дорогам?

Аджюдан снисходительно улыбнулся:

— Вам столько приходится объяснять, месье Джонстоун, с ума можно сойти! Это у вас человеку ничего не стоит проехать пятьсот километров по автостраде, чтобы выпить кружку пива. У нас не принято носиться сломя голову. Массар лет двадцать колесил по всей стране, чинил плетеные стулья на базарах, сегодня здесь, завтра там. Он побывал во многих деревнях, познакомился с сотнями людей. Для него проселочная дорога — второй дом.

— Почему же он решил уйти?

— Ему хотелось вернуться в родные места. Лет шесть назад он нашел работу на бойне в Дине и приехал. Впрочем, в деревне ему, мягко говоря, не обрадовались. В наших краях ненависть к Массарам неистребима. Какая-то давняя и, как бы это сказать, грязная история, в которой был замешан то ли его отец, то ли дед, — точно не знаю.

Лоуренс затряс головой, выражая крайнее нетерпение.

— Так что с крестами? — спросил он.

— Этот прямоугольник, — произнес аджюдан, снова улыбнувшись и постучав по карте кончиком пальца, — между Меркантурской горной грядой, магистралью и ущельями Далюи и Тинэ — это район, откуда Массар возил скот к себе на бойню, в Динь. В Сен-Викторе, Пьерфоре, Гийо, Вантбрюне и Ла-Кастий расположены самые крупные овцеводческие хозяйства. Вот что значат ваши кресты.

Лоуренс, ни слова не говоря, сложил карту.

— Месье Джонстоун, незнание часто становится причиной нелепых фантазий.

Лоуренс положил карту в карман, собрал со стола документы.

— Значит, расследования не будет? — мрачно осведомился он.

— Конечно, не будет, — утвердительно кивнул полицейский. — Мы, как положено, продолжим поиски Массара до тех пор, пока есть шансы найти его живым. Однако я боюсь, что горы, как бы это сказать, уже забрали его.

Не поднимаясь со стула, он протянул Лоуренсу руку. Канадец молча пожал ее и двинулся к выходу.

— Минуту, — окликнул его аджюдан.

— Да?

— Как точно переводится это ваше «bullshit»?

— Это значит «коровье дерьмо», или «бизонье дерьмо», или «да идите вы…».

— Спасибо, что просветили.

— Не за что.

Лоуренс открыл дверь и вышел.

— Этот тип довольно невоспитанный, — поделился своими соображениями аджюдан.

— Они там все такие, — объяснил Лемирай. — Все такие. Они неплохие парни, но какие-то неотесанные. Не хватает им утонченности. Да, утонченности.

— Что поделаешь, невежды, — заключил его начальник.

XIV

Камилла не стала зажигать свет. Лоуренс сел перекусить в полумраке. Он собирался отправиться в Меркантур, где его ждали Жан Мерсье, Август, Электра, — да все на свете. Он намеревался настрелять кроликов для почтенного старца, а на рассвете взглянуть, как поживают остальные. Потом он планировал вернуться в деревню, чтобы присутствовать на похоронах толстухи — во всяком случае, так он сказал Камилле. Он молча жевал, мрачный и обиженный.

— Этот чертов старший аджюдан едва не лопнул от высокомерия, — процедил он. — Даже мысли не допускает, что кто-то знает больше его. Для него невыносимо, что какой-то неуч из Канады — канадцы ведь все как один неучи, к тому же растираются медвежьим жиром — может рассказать ему нечто новое о его земляке. Кроме того, от этого полицейского воняет потом.

— Скоро все уляжется, — попыталась успокоить его Камилла.

— Ничего не уляжется. Когда Массар натравит волка еще на дюжину женщин, за неимением возможности наброситься на них самому, полицейским наконец придется оторвать зад от стула и начать действовать.

— Думаю, он ограничится овцами. Он убил Сюзанну, стремясь защитить себя. Скорее всего, он отправится в Манчестер и на этом все закончится. Здесь, в деревне, у него совсем крыша поехала.

Лоуренс взглянул на нее, ласково провел рукой по ее волосам:

— Прямо не знаю, что с тобой делать, ты во всем видишь только хорошую сторону. Боюсь, ты слишком далека от истины.

— Все может быть. — Камилла пожала плечами: ее задели слова Лоуренса.

— Ведь ты на самом деле ничего не поняла. Разве ты поняла, скажи?

— Я все поняла не хуже тебя.

— Неправда. Камилла, ты действительно не поняла. Ты не поняла, что Массар убивал только овец. Не драчливых взрослых баранов, не ягнят, не валухов. Овец, Камилла, понимаешь? Конечно, ты этого даже не заметила.

— Все может быть, — повторила Камилла, сообразив, что этого она и правда не заметила.

— А знаешь почему? Потому что ты не мужчина. Тебе не приходит в голову, что овца — это самка. Ты не понимаешь, что эти нападения — проявления сексуальной агрессии. Ты думаешь, Массар остановится? Бедная моя Камилла! Массар не в состоянии остановиться. Ты что, не улавливаешь? Этот проклятый убийца — прежде всего насильник.

Камилла помотала головой. Она начинала понимать.

— Теперь, когда он перешел с овец на женщин, ты думаешь, он уедет в Манчестер и успокоится? God. Он никогда и ни за что не успокоится. И речи быть не может о том, чтобы он успокоился хоть на минуту. Он же с цепи сорвался. Пусть у него нет волос на теле и нет клыков, чтобы терзать своих жертв, зато у его волка с этим все в порядке. Он натравит своего волка на женщин и станет смотреть, как тот будет лакомиться ими вместо него.

Лоуренс вскочил, откинул назад волосы, словно стараясь отогнать мысли о насилии, улыбнулся и обнял Камиллу.

— Вот так-то, — тихонько прошептал он, — такова она, звериная жизнь.


Когда Лоуренс исчез из виду, Камилла еще четверть часа сидела в гнетущей тишине, в окружении жутких картин.

Значит, пора заняться музыкой. Она включила синтезатор, надела наушники. Оставалось придумать еще две музыкальные темы, чтобы покончить с восьмой частью многосерийной мелодрамы.

Чтобы выполнить заказ, она была вынуждена с головой погрузиться в атмосферу переживаний героев сериала и разбираться во всех конфликтах, так что ей пришлось изрядно попотеть, поскольку это оказалось делом непростым. Вкратце сюжет фильма основывался на столкновении двух героев: с одной стороны, удалившегося от дел барона, зрелого мужчины, пережившего некую драму и давшего клятву никогда больше не жениться; с другой стороны, молодой женщины, преподавательницы греческого, пережившей некую трагедию и давшей клятву никогда больше не влюбляться. Барон посвятил себя воспитанию двоих детей, которым решил дать образование дома, в стенах родового замка в Анжу, — по непонятным причинам отдавать их в школу он не пожелал. Так и произошла его встреча с учительницей. Ну ладно. А дальше между бароном и преподавательницей греческого возникает сначала неясное, затем все более настойчивое, непреодолимое плотское влечение, ставящее под угрозу клятвы, коими оба связаны со своим загадочным прошлым.

Камилла как раз добралась до этого места в сюжете, и временами работать ей становилось невмоготу. Персонажи, стиснув кулаки от сдерживаемого желания, целыми днями бродили как неприкаянные: барон — возле камина, учительница — у черной классной доски. Камиллу от них уже тошнило, она их ненавидела лютой ненавистью. Чтобы все-таки закончить работу и написать приличную сентиментальную музыку, она прибегла к хитрости: забыла о настоящих действующих лицах и заменила их в своем воображении супружеской четой симпатичных полевых мышей, персонажей из книжки, которую она читала в детстве, когда еще верила в любовь. Камилла закрывала глаза и представляла себе сильного и уверенного в себе папу-мышку, одетого в рабочий комбинезон, а рядом — двух маленьких мышат, изучающих греческий и взирающих с любовью на маму-мышку в красной кофточке. И сразу все получалось. Ожидание, напряжение, необъяснимые исчезновения мышек, потом счастливые, волнительные встречи. Камилла посылала кассеты продюсерам, и пока что они были довольны ее работой. Точно соответствует сюжету, говорили они.

С тех пор как погибла Сюзанна, Камилле было все труднее и труднее заниматься делами мышиной семьи, где все переживали из-за какой-то ерунды.

Камилла часто останавливалась, пальцы ее замирали на клавиатуре. Конечно, Лоуренса тревожили кровавые нападения, но еще больше его бесило то, что Массар использует в своих целях волка, следовательно, пачкает грязью всех волков, принижает их, создает им дурную славу. За какую-нибудь неделю он причинил им больший вред, чем все петиции местных овцеводов за предыдущие шесть лет. А этого Лоуренс Массару простить не мог.

Но что бы ни случилось в ближайшее время, никто ничего не сможет сделать. Массар в пути, жандармы ищут его останки у горы Ванс, Лоуренс подался в заповедник, а она сама осталась лицом к лицу с четырьмя впечатлительными полевыми мышками.

Было еще не поздно, около часа ночи, но она сняла наушники, закрыла нотную тетрадь, растянулась на широкой кровати и открыла «Каталог профессионального оборудования и инструментов» на странице «Шлифовальный станок мощностью 850 ватт, с двусторонней рукояткой и автоматическим аварийным стопором». Эта штука вызвала бы у преподавательницы греческого языка нешуточные затруднения, если бы она соизволила ею заинтересоваться.

В дверь дважды тихо постучали. Камилла подскочила и замерла на кровати. Она сидела и ждала, стараясь не шевелиться. Снова два стука, затем кто-то завозился за стеной. Ни звука, ни оклика. Снова тишина, потом опять два чуть слышных стука. Камилла увидела, как дверная ручка опустилась, потом поднялась. С замиранием сердца она скользнула с кровати на пол. Она, конечно, заперла дверь изнутри, но тот, кто захочет войти, легко может высадить окно. Массар? Да, Массар мог видеть, как они заходили в его дом. А потом и в здание полиции. Кто может с уверенностью утверждать, что Массар не заявится к ней и не захочет объясниться среди ночи, как мужчина с женщиной? И не прихватит в качестве помощника волка?

Стараясь дышать как можно глубже, она беззвучно добралась до мешка с инструментами. Добрый, славный мешок, доверху набитый молотками, клещами и масленками, полными моторного масла. Она взяла в левую руку масленку, в правую — кувалду и, стараясь не шуметь, направилась к телефону. Она представила себе безволосого мужчину, который стоит под дверью и раздумывает, как бы незаметно проникнуть в дом.

— Камилла! — неожиданно услышала она голос Солимана. — Камилла, ты дома?

Девушка опустила руки и пошла открывать. В темноте она увидела фигуру молодого человека и его удивленное лицо.

— Ты что-то ремонтировала? — спросил он. — Так поздно?

— Почему ты сразу не сказал, что это ты?

— Я подумал, может, ты спишь. А почему ты не отвечала?

Соль озадаченно уставился на кувалду и масленку.

— Я тебя, похоже, напугал? Или нет?

— Все может быть, — уклончиво ответила Камилла. — Теперь, может, зайдешь?

— Я не один, — смущенно пробормотал Соль. — Со мной Полуночник.

Камилла подняла глаза и заметила чуть в отдалении, за спиной Солимана, прямую античную фигуру пастуха. Случилось нечто из ряда вон выходящее, если Полуночник оказался в деревне, вдали от своих овец.

— Что еще произошло, черт вас возьми? — сердито пробурчала Камилла.

— Пока ничего. Мы пришли к тебе.

Камилла отступила в сторону и впустила Солимана, за ним, важно ступая, вошел Полуночник, поприветствовав хозяйку чуть заметным кивком. Камилла все еще дрожащими руками положила на место кувалду и масленку и пригласила гостей сесть. Ее смущал пристальный взгляд старика. Она достала три рюмки и до самых краев наполнила их водкой. Без винограда — Сюзанна умерла, и винограда больше не осталось.

— Ты кого боишься? — спросил Солиман.

Камилла пожала плечами:

— Никого. Просто испугалась, и все.

— Ты не из пугливых.

— Ничего, иногда бывает.

— И все-таки скажи, кого ты боишься? — настаивал Солиман.

— Волков. Я боюсь волков. Ты доволен?

— Волков, которые стучат в дверь, да еще дважды?

— Ладно, Соль. В конце концов, какая тебе разница?

— Ты боишься Массара.

— Массара? Того парня с горы Ванс?

— Именно так.

— С чего это мне его бояться? Тем более что он, кажется, сломал себе шею где-то в горах и теперь его труп ищет полиция.

— Ты боишься Массара, и точка.

Солиман отхлебнул водки, Камилла, прищурившись, посмотрела на него.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— На площади сегодня вечером только о нем и говорили, — ответил Солиман напряженным голосом. — Ведь ты вроде бы ходила вместе с траппером в полицейское управление Пюижирона, и вы им рассказали, что Массар — оборотень, что это он задрал овец и убил мою мать, а потом пустился в бега.

Камилла ничего ему не ответила. Они с Лоуренсом посмели опередить местных и обвинить одного из них. Очевидно, об этом стало известно. Теперь надо платить. Она глотнула водки и в упор посмотрела на Солимана:

— Мы не рассчитывали, что пойдут слухи.

— Тем не менее это случилось. Эту утечку тебе не устранить.

— Ну что ж, Солиман, тем хуже для всех. — Камилла встала. — Это правда. Массар убийца. Он заманил Сюзанну в ловушку. Мне плевать, нравится тебе эта версия или нет. Но это правда.

— Это да, — неожиданно вмешался Полуночник. — Что правда, то правда.

Голос у него был низкий, глубокий.

— Это правда, — повторил Солиман, подавшись к Камилле. Та, немного поколебавшись, снова села. — Траппер, похоже, во всем разобрался, — торопливо продолжил молодой человек. — Он знает нравы зверей и людей. Волк не стал бы бросаться на мою мать, мать не стала бы загонять волка в угол, а дог Массара вернулся бы домой. Массар ушел, прихватив собаку, потому что он убил мою мать, потому что ему известно, кто он такой.

— Оборотень, — произнес Полуночник с расстановкой, хлопнув ладонью по столу.

— Еще говорят, что полиция не собирается расследовать это дело, — возбужденно заговорил Солиман, — и что они не поверили ни единому слову траппера. Это правда, Камилла?

Камилла кивнула.

— Это точно? Они действительно палец о палец не ударят?

— Точно, — подтвердила Камилла. — Они собираются еще какое-то время искать Массара в горах, раненого или уже мертвого, а через несколько дней прекратить поиски и на этом закончить.

— Ты знаешь, что он теперь станет делать?

— Я предполагаю, что он по дороге убьет еще несколько овец и сбежит в Англию.

— А я думаю, он убьет кого-нибудь посерьезнее овец.

— Ага, и ты туда же.

— А кто еще?

— Лоуренс тоже так думает.

— Лоуренс прав.

— Потому что Массар — оборотень, — безапелляционно заявил Полуночник и снова хлопнул ладонью по столу.

Солиман осушил рюмку.

— Камилла, разве я похож на того, кто способен отпустить на все четыре стороны убийцу моей матери и позволить ему уехать в Англию? Да или нет? — возбужденно спросил юноша.

Камилла внимательно посмотрела на Солимана: его темные глаза горели, губы чуть заметно дрожали.

— В общем, нет, — призналась она.

— Ты знаешь, что происходит с несчастными покойниками, если их убийцам никто не отомстил?

— Нет, Соль, откуда мне знать?

— Они гниют в зловонном, кишащем крокодилами болоте, и их дух не может выбраться на волю, увязнув в густом иле.

Полуночник положил руку ему на плечо.

— Ну, это мы не можем сказать наверняка, — негромко заметил он.

— Согласен, — откликнулся Солиман, — я даже не совсем уверен, что все это происходит в болоте.

— Не сочиняй африканские истории, Соль, — ровным голосом проговорил Полуночник. — А то совсем девушку запутаешь.

Солиман перевел взгляд на Камиллу:

— Короче, знаешь, что мы с Полуночником решили?

Камилла ждала продолжения, вопросительно подняв брови. Она не на шутку встревожилась. Солиман, обычно тихий и спокойный, теперь был предельно возбужден. В воскресенье, когда она уходила, он все еще сидел, запершись в туалете, а сейчас он был на свободе, но, похоже, не в себе. Похоже, гибель Сюзанны свела с ума мальчика и сломила старика.

— Мы выследим его, — заявил Солиман. — Поскольку полиция не хочет, мы это сделаем сами.

— И схватим его за задницу, — добавил Полуночник.

— Да, сцапаем.

— А потом? — серьезно спросила Камилла, подозревая неладное. — Вы его доставите в полицию?

— Черта с два! — воскликнул Солиман, в полной мере унаследовавший от Сюзанны ее сочную манеру выражаться. — Если мы сдадим его в полицию, они позволят ему умереть естественной смертью, а это дело долгое. Мы с Полуночником не собираемся всю жизнь носиться за этим вампиром по пятам. Мы хотим только одного: отомстить за мою мать. Значит, мы его схватим, а когда схватим, уничтожим.

— Уничтожим? — в ужасе переспросила Камилла.

— Пришьем мы его, и дело к месту.

— А потом, когда он будет мертв, совсем мертв, — уточнил Полуночник, — мы вспорем ему брюхо от шеи до паха и посмотрим, есть ли у него внутри шерсть. Пусть скажет спасибо, что мы не станем резать его живьем.

— Да, прогресс налицо, — пробормотала Камилла.

Она встретилась взглядом с Полуночником: у него были красивые, золотисто-карие глаза, напоминавшие цветом виски.

— Вы что, верите в эти байки про шерсть? — спросила она его. — Вы правда в них верите?

— В байки про шерсть? — задумчиво повторил Полуночник, и голос его прозвучал глухо.

Он как-то странно сморщился, но ничего не ответил.

— Массар — оборотень, — проворчал он после короткой паузы. — Ваш траппер, девушка, тоже так говорит.

— Лоуренс никогда этого не говорил. Лоуренс сказал, что те, кто верит в оборотней, люди отсталые или сумасшедшие. Лоуренс сказал, что всякий, кто попытается вспороть парню брюхо, будет иметь дело с ним и его охотничьим ружьем, с которым он ходит на медведя. Еще Лоуренс сказал, что Массар убивал не сам, а натравливал своего дога или волка, Красса Плешивого, того, что потерялся еще два года назад. Ведь там следы волчьих зубов, а не зубов Массара.

Полуночник поджал губы и выпрямился, но не произнес ни слова.

— Как бы то ни было, он убил мою мать, — отрезал Солиман, — поэтому мы с Полуночником решили его выследить.

— Да, сесть ему на хвост.

— И когда мы его сцапаем, обязательно убьем.

— Нет, — сказала Камилла.

— Почему это нет? — вскричал Солиман, вскочив на ноги.

— Потому что тогда за вашу шкуру никто и гроша ломаного не даст — как и за него. Впрочем, всем на это будет наплевать, потому что остаток вашей скотской жизни вы проведете за решеткой. Может, Сюзанна и выйдет из зловонного болота, а Массар заплатит за все — распорете вы ему брюхо или нет, окажется там шерсть или нет, — но вы-то, вы сами до самой смерти просидите в тюрьме за убийство и каждую ночь станете считать овечек, чтобы заснуть.

— Мы не попадемся, — произнес Солиман, гордо задрав кверху подбородок.

— Еще как попадетесь. Но это не мое дело, — внезапно закончила Камилла, переводя взгляд с одного на другого. — Не знаю, зачем вы пришли и рассказали мне все это, я ничего не хочу знать, и вообще не желаю что бы то ни было обсуждать с людьми, одержимыми местью, убийцами и потрошителями.

Она подошла к двери и распахнула ее:

— Всего хорошего.

— Ты нас не поняла, — сказал Солиман, растерявший свою уверенность. — Мы друг друга не поняли.

— Мне плевать.

— У нас горе.

— Знаю.

— А если он еще кого-нибудь убьет?

— В полиции разберутся.

— Жандармы и ухом не ведут.

— Знаю. Нам все это уже говорили.

— Ну вот, мы с Полуночником…

— Вы сядете ему на хвост. Что тут непонятного, Солиман? Мне ваш план понятен.

— Не совсем, Камилла.

— Наверное, не хватает какого-то пустяка?

— Не хватает тебя. Мы не успели объяснить, что ты — часть нашего плана. Ты пойдешь вместе с нами.

— Э-э, понимаете… — попытался сгладить ситуацию Полуночник. — Если вы, конечно, захотите.

— Вы шутите? — осведомилась Камилла.

— Объясни ей, — скомандовал Полуночник Солиману.

— Камилла, может, ты оставишь в покое эту проклятую дверь и присядешь? Вот тут, рядом с нами, твоими друзьями.

— Никакие вы мне не друзья! Тут один слесарь и двое убийц.

— Ну, сядь, пожалуйста. Пусть будут слесарь и убийцы.

— Раз так, ладно, — согласилась Камилла.

Она захлопнула дверь, села на табурет напротив двоих мужчин и поставила локти на стол.

— Вот, — удовлетворенно вздохнул Солиман. — Значит, мы сядем ему на хвост.

— Отлично, — сказала Камилла.

— Но для этого нам нужно средство передвижения. Не пойдем же мы пешком, правда?

— Как хотите, так и делайте. Пешком, на лыжах, верхом на баране, мне-то до этого какое дело?

— Массар, конечно, взял машину, — продолжал Солиман.

— Во всяком случае, не свою, — вставила Камилла, — его фургон стоит около дома.

— А он не дурак, этот вампир. Взял другую машину.

— Хорошо, он взял другую машину, а дальше?

— Значит, нам тоже надо ехать на машине, понимаешь?

— Понимаю. И ты сядешь ему на хвост.

— Но у нас нет машины.

— Точно, — заметил Полуночник. — У нас ее нет.

— Подумаешь! Можно где-нибудь найти, например, взять машину Массара.

— У нас нет водительских прав.

— Точно, — сказал Полуночник. — У нас их нет.

— Ты к чему клонишь, Соль? У меня тоже нет машины. У Лоуренса только мотоцикл.

— Но у нас-то есть грузовик, — гордо заявил Солиман.

— Ты говоришь о фургоне для перевозки скота?

— Ага. Может, ты бы его не назвала грузовиком, но это и вправду грузовик.

— Что ж, все просто превосходно, Соль, — вздохнув, сказала Камилла. — Бери фургон для скота, сядь ему на хвост, и попутного вам ветра.

— Но я ведь уже тебе говорил, Камилла. У нас нет прав.

— Нету, — подтвердил Полуночник.

— А вот у тебя права есть. И тебе уже приходилось водить грузовую машину.

Камилла растерянно оглядела их, словно не веря тому, что слышала.

— Многовато тебе понадобилось времени, чтобы меня понять, — посетовал Солиман.

— Я не намерена тебя понимать.

— Тогда я объясню тебе суть дела.

— Суть дела тоже оставь при себе. Не хочу об этом слышать.

— Послушай, я тебе еще кое-что скажу, это последнее: ты будешь только вести грузовик, тебе больше ничего не придется делать, понимаешь? Вести грузовик, и все. Мы с Полуночником берем на себя все остальное. Только вести грузовик — больше никто тебя ни о чем не просит. Будешь словно слепая и глухая.

— И чокнутая.

— Ради бога.

— Если я правильно поняла основную идею, — подвела итог Камилла, — мне придется вести грузовик, а вы с Полуночником будете сидеть рядом и подбадривать меня, потом мы отыщем Массара, я как бы случайно перееду его, Полуночник вспорет ему брюхо от шеи до паха, — ну, чтобы совесть была чиста, — потом то, что останется от Массара, мы сдадим в полицию, а сами вернемся сюда, зайдем в кафе и закажем по большой порции супа с салом.

Солиман заерзал на стуле.

— Все не совсем так, как ты говоришь…

— Что-то около того, — закончил его мысль Полуночник.

— Найдите другого водителя фургона, — отрезала Камилла. — Кто обычно им управляет?

— Бютей. Но Бютей остается в Экаре: должен же кто-то присматривать за овцами. К тому же у Бютея жена и двое детей.

— А у меня никого.

— Если угодно, то да.

— Поищи себе кого-нибудь другого для своего дурацкого road-movie.

— Своего дурацкого чего? — озабоченно спросил Полуночник.

— Road-movie. Это по-английски. Это означает что-то вроде перемещения по дороге.

— Ладно, — смущенно произнес Полуночник. — Мне не нравится, когда я не понимаю.

— Камилла, никто в деревне не захочет нам помочь, всем наплевать на Сюзанну. Но ты же ее любила. Жандарм Лемирай ее тоже любил, но ведь у него помощи не попросишь, верно?

— Мы не можем, — подтвердил Полуночник.

— Ты пытаешься сыграть на моих чувствах, Соль. Не стоит, — сердито сказала Камилла.

— А на чем мне еще играть? Я с тобой честен, Камилла: я играю на том, что ты любила Сюзанну, и на том, что у тебя есть водительские права. Если ты нам не поможешь, душа Сюзанны навеки останется в неволе, в этом чертовом зловонном болоте.

— Отстань от меня со своим болотом, Соль, у меня уже голова пухнет. Налей всем еще водки и дай мне подумать.

Камилла встала, перебралась к нетопленому камину и уселась спиной к мужчинам. Душа Сюзанны в болоте, сумасшедший безволосый Массар на пути в Англию, полиция бездействует. Привезти назад Массара, вырвать ему клыки. Почему бы нет? Сесть за руль грузовика, — подумаешь, всего-навсего сорок кубических метров, — вести его по горным дорогам шириной чуть больше шнурка. Если это так нужно…

— Что за грузовик? — спросила она, повернувшись к Солиману.

— Пятьсот восьмой, хороший, три с половиной тонны. Годятся права категории «Б».

Камилла вновь уставилась в камин, в комнате воцарилась тишина. Значит, сесть за руль грузовика. Полуночник и Солиман перестанут мучиться, Лоуренс не будет больше волноваться из-за волков. Пуститься в грузовике по следу душегуба. Смешно. Никаких шансов, пустая затея. А что? Остаться дома, ждать новостей, есть, пить, принимать участие в драматичной жизни семейства полевых мышей, ждать Лоуренса. Ждать, ждать. Забивать себе голову чем попало. Бояться. Запираться на ночь из страха, что появится Массар. И снова ждать.

Камилла вернулась к столу, взяла рюмку, пригубила.

— Ладно, пусть будет грузовик, — проговорила она. — Я заинтересована в том, чтобы отомстить за Сюзанну и найти Массара, но я против его убийства. Или я доставлю его в целости и сохранности или я вообще не поеду. Вам решать. Я сяду за руль грузовика, и Массар вернется сюда живым и невредимым, — если, конечно, мы его найдем, что маловероятно. В противном случае, если вам от этого станет легче, вы привезете то, что от него останется, включая шерсть, — но без меня.

— Ты хочешь сказать, что мы его заботливо сдадим с рук на руки жандармам? — вскричал Солиман, крайне огорченный.

— Это будет по закону. Распилить парня надвое — это превышает порог жестокости, допустимый между соседями.

— Нам, между прочим, наплевать на закон, — заявил молодой человек.

— Я в курсе. Дело здесь не только в законе. Речь идет о жизни Массара.

— Это одно и то же.

— Только отчасти.

— Нам на жизнь Массара тоже плевать.

— А мне нет.

— Ты требуешь слишком много.

— Дело вкуса. Или Массар живьем в комплекте со мной, или каша из Массара, но без меня. Мне каша никогда не нравилась.

— Мы все поняли, — отозвался Солиман.

— Хотелось бы верить, — сказала Камилла. — У вас есть время подумать.

Девушка уселась за синтезатор, надела наушники. Она для вида пробежала пальцами по клавишам, мозги ее бурлили, и она была за тысячу миль от симпатичного мышиного семейства. Броситься вдогонку за Массаром? Втроем, без всякой помощи, как потерянные? А кто они, как не потерянные?

Солиман махнул ей рукой, Камилла сняла наушники, подошла к столу. Слово взял Полуночник.

— Девушка, — важно начал он, — вам когда-нибудь приходилось давить пауков?

Камилла сжала кулак и положила его на стол между ладонями Солимана и Полуночника.

— Я раздавила целый вагон пауков, — ответила она. — Я разорила сотни осиных гнезд и уничтожила целиком множество муравейников, заливая их цементом и топя в реке. Я не собираюсь обсуждать проблему смертной казни с двумя чокнутыми вроде вас. Нет и еще раз нет, и всегда будет нет, даже через тысячу лет после того, как вас не станет.

— Ты говоришь, двое чокнутых? — переспросил Солиман.

— Да, она так и сказала, — подтвердил Полуночник. — Вели ей повторить.

— Повтори, Камилла.

— Два придурка, два чокнутых.

Солиман уже собрался встать и уйти, но Полуночник положил ему руку на плечо:

— Не горячись, Соль. Эта девушка не так уж не права. Подумай хорошенько, и ты поймешь, что она не так уж не права. По рукам, — заявил он, повернувшись к Камилле и протягивая ей руку.

— И никакой каши из Массара? — недоверчиво спросила Камилла, не торопясь протянуть руку.

— Никакой каши, — ответил Полуночник глухим голосом, опустив руку.

— Никакой каши, — словно эхо, недовольно повторил за ним Солиман.

Камилла кивнула.

— Когда мы отправляемся? — спросила она.

— Завтра будут хоронить мою мать. Значит, отправляемся после обеда. Бютей, наверное, успеет подготовить грузовик. Приходи завтра утром.

Мужчины поднялись, Солиман — грациозно и легко, Полуночник — тяжело, не сгибая спину.

— Еще кое-что, мы не обсудили один пункт нашего контракта, — остановила их Камилла. — Неизвестно, найдем ли мы этого человека. Если в течение десяти или тридцати дней поиски не дадут никаких результатов, что будем делать дальше? Не станем же мы следовать за ним по пятам всю жизнь, правда?

— Станем, если надо, всю жизнь, так-то, девушка, — ответил ей Полуночник.

— Что ж, ладно, — покорно согласилась Камилла.

XV

Всю ночь Камилла спала беспокойным, неглубоким сном, в мозгу теснились тревожные мысли и смутное сознание того, что в этой истории что-то не так. Открыв глаза, она поняла, что в этой истории все не так. Накануне вечером она согласилась сесть за руль Сюзанниного фургона для перевозки скота и преследовать убийцу. Нынче утром она ясно увидела, сколько изъянов в этой затее: план самый что ни на есть глупый и опасный, к тому же неизбежное близкое соседство — и весьма обременительное — с двумя едва знакомыми мужчинами, вид и поведение которых внушают беспокойство.

Однако, как это ни странно, ей ни на минуту не пришло в голову отказаться от данного обещания. Наоборот, она начала собираться быстро и сосредоточенно, как если бы ей предстояло сложное и серьезное дело. Вышеуказанное дело, при всей его простоте и незатейливости, имело одно, зато несомненное преимущество: не сидеть в четырех стенах, а действовать. Безрассудно кинуться вдогонку за Массаром было все же лучше, чем предусмотрительно дожидаться его, не выходя из дому. К такому решению ее подтолкнула тяга к движению, к переменам — вполне осмысленная, поскольку Камилла не имела склонности скитаться без цели. Долгое пребывание на одном месте, в Сен-Викторе, начинало сковывать ее разум и приносить свои плоды, бесцветные и безвкусные. А тут еще эта история про болото, где томится душа Сюзанны. Разумеется, Камилла верила в нее не больше, чем Солиман, но теперь, после убийства Сюзанны и бегства Массара, у нее внутри гулял леденящий сердце сквозняк, словно между двумя открытыми дверями. Ей казалось, что эти двери захлопнутся и сквозняк прекратится, если она немедленно отправится на поиски Массара и его волка.

Камилла собрала вещи, свернула ноты трубочкой и положила их в правый карман рюкзака, в левый сунула «Каталог профессионального оборудования и инструментов». Надела рюкзак на плечи, взяла сумку с инструментами, огляделась и, удостоверившись, что все в порядке, закрыла за собой дверь.


Обитатели Экара делали все тихо и неспешно, как обычно бывает в дни похорон. Бютей и Солиман возились с грузовиком, еле шевеля руками. Камилла подошла к ним, поставила рядом рюкзак. Вблизи грузовик более всего напоминал фургон для перевозки скота, чем что-либо другое. Бютей промывал пол и решетчатые боковины тугой струей из шланга, и на землю стекала черная, густая жижа из овечьего помета с соломой. Солиман развертывал полотнища брезентового тента, которые им предстояло натянуть на каркас кузова. До Камиллы только сейчас дошло, что это означало: грузовик будет их общей спальней.

— Не расстраивайтесь, — крикнул Бютей, стараясь перекрыть шипение водяной струи, — этот грузовик — Красавица и Чудовище в одном лице. Он легко трансформируется. Часа за два, а то и меньше, я сделаю из него номер в трехзвездочной гостинице.

— Бютей часто берет фургон, чтобы попутешествовать с семьей, — объяснил Солиман. — На него можно положиться, у тебя будут все удобства и собственная, отдельная комната.

— Верю на слово, — ответила Камилла, охваченная сомнениями.

— С фургоном только одна проблема — запах. От него никак не избавиться, — признался Солиман. — Он въелся в доски.

— Понятно.

— И даже в железо.

— Понятно.

Внезапно шипение воды смолкло. Солиман взглянул на часы: десять тридцать.

— Пойдем переоденемся, — произнес он дрожащим голосом. — Нам уже почти пора.

По пути мужчины встретили Лоуренса, неторопливо подъезжавшего к дому по тропинке. Канадец, одетый во все темное, поставил мотоцикл, обнял Камиллу.

— Я приехал домой, но тебя уже не было, — сказал он. — Ты срочно понадобилась в Экаре?

— Я поеду вместе с Солиманом и Полуночником сразу после похорон. Они хотят выследить Массара, но у них нет водительских прав.

— При чем здесь права? — спросил Лоуренс и, отступив на шаг, озабоченно взглянул на Камиллу.

— Я умею водить грузовик.

Лоуренс тряхнул головой.

— Ты сама так решила? — осведомился он нарочито спокойным голосом. — Стать водителем грузовика. По-другому было нельзя?

Камилла пожала плечами.

— Так уж вышло, — объяснила она. — Когда наш оркестр ездил с гастролями по Германии, администратору не хотелось день и ночь сидеть за рулем. Вот он и взял меня в помощники.

— God, водитель грузовика, — растерянно пробормотал Лоуренс. По вине Камиллы, и только по ее вине, в его идеалах появлялись все новые, огромных размеров бреши.

— По-моему, в этом нет ничего позорного, — осторожно заметила Камилла.

— Но и ничего изысканного.

— Ну разумеется.

— А что это за история, как ты нанялась шофером к Солиману и Полуночнику? Где ты собираешься их высадить?

— В том-то и вопрос. Лоуренс, я нигде их не высажу, я буду возить их до скончания века, пока они не сцапают Массара.

— Ты хочешь сказать, эти типы всерьез решили найти Массара? — Лоуренс не на шутку встревожился.

— Именно так.

— И ты их повезешь? То есть ты сейчас уезжаешь?

— Да. Думаю, это ненадолго, — неуверенно произнесла Камилла.

Лоуренс положил руки ей на плечи.

— Ты уезжаешь? — повторил он.

Камилла подняла на него глаза. На лице канадца промелькнуло выражение отчаяния. Он покачал головой.

— Только не сейчас, — сказал он и крепко сжал плечи Камиллы. — Останься со мной. Хотя бы сегодня ночью.

— Соль хочет ехать сразу после похорон.

— Только на одну ночь.

— Я скоро вернусь. Я тебе позвоню.

— Бессмыслица какая-то, — прошептал Лоуренс.

— Полицейские не чешутся, а этот тип станет убивать других. Ты же сам говорил.

— God. Я же не говорил, что тебе нужно ехать.

— Они не умеют водить машину.

— Я очень хочу, чтобы ты осталась, — настаивал Лоуренс.

Камилла замотала головой.

— Они меня ждут, — произнесла она чуть слышно.

— Господи Иисусе! — воскликнул Лоуренс, отстранившись от нее. — Мальчишка, старик и женщина — в погоне за таким опасным человеком, как Массар. Что вы трое вбили себе в голову?

— Я не строю никаких планов, просто веду грузовик.

— Нет, ты что-то задумала. Надеешься схватить Массара?

— Может, так и случится.

— Смеешься! Это не детские игры. Нужно провести расследование.

— Если он зарежет овец еще где-нибудь, мы поедем за ним следом.

— Следить — не значит схватить.

— Наведем справки, разузнаем, на какой тачке он ездит. Как только это станет нам известно, мы его отыщем. Думаю, уложимся в несколько дней.

— И больше они ничего не замышляют? — подозрительно спросил Лоуренс.

— Солиман собирался его убить, а Полуночник — вспороть ему живот, от шеи до паха, но только когда он будет мертв, из человеколюбия. Я им сказала, что не сяду за руль их проклятого грузовика, если они не пообещают привезти Массара живым, в целости и сохранности.

— Опасное дело. Глупое и опасное, — заявил Лоуренс, который не мог смириться с мыслью о предстоящей разлуке.

— Я знаю.

— Тогда почему ты в него ввязалась?

Камилла замолчала, не находя ответа.

— Это как-то само собой получилось, — растерянно произнесла она наконец.

И действительно, это казалось ей наиболее подходящим объяснением.

— Bullshit! — выругался Лоуренс. — А что, выпутаться из этого никак нельзя?

Камилла снова пожала плечами.

— Бывает, впутаешься во что-нибудь по пустяковым причинам, а потом не можешь выпутаться, даже если причины у тебя самые веские.

Лоуренс опустил руки, вконец расстроенный.

— Ну хорошо, — мрачно проговорил он. — И в какой машине вы поедете?

— В этой. — Камилла подбородком указала на грузовик.

— Это не грузовой автомобиль, это фургон для перевозки скота, — отрезал Лоуренс. — Это фургон для скота, где воняет дерьмом и овечьим жиропотом. Это не грузовик.

— На самом деле это, кажется, все-таки грузовик. Бютей сказал, что, если его вымыть, вычистить, накрыть брезентом и установить все необходимое, это будет просто дворец на колесах.

— Камилла, все равно там страшно грязно. Ты об этом подумала?

— Да.

— И тебе придется спать вместе с этими двумя типами. Об этом ты тоже подумала?

— Да. Так получилось, вот и все.

— А ты подумала о том, что Массар может вас обнаружить?

— Нет пока.

— Так вот, это вполне вероятно. И дурацкий брезентовый тент не защитит вас от нападения.

— Если он приблизится, мы его услышим.

— И что дальше, Камилла? Что вы дальше будете делать? Вы трое — мальчик, старик и женщина?

— Пока не знаю. Там посмотрим.

Лоуренс развел руками, как бы признаваясь в бессилии.

XVI

После погребения люди собрались в Экаре, чтобы помянуть Сюзанну Рослен. Они долго обсуждали более чем скромные похороны, организованные в соответствии с волей покойной, которая четырьмя годами раньше сделала все необходимые распоряжения своему нотариусу: «Она чихать хотела на всякие штучки-дрючки, цветочки-веночки, лучше пусть малышу останутся какие-то деньги, чтобы он смог навестить родину предков; а с ней пусть похоронят старую овцу Морисетту, когда она, в свою очередь, умрет, потому что Морисетта всегда была верной и любящей подругой, хоть и не слишком сообразительной, и пусть над ее могилой кюре скажет доброе слово о Морисетте». Нотариус недвусмысленно намекнул Сюзанне, что подобное языческое требование вряд ли будет выполнено, но его клиентка заявила, что ей плевать на религиозные строгости, она сама пойдет к кюре и утрясет этот вопрос.

Похоже, кюре вспомнил о той давней просьбе, наверняка высказанной весьма категорично, и довольно неловко упомянул о привязанности Сюзанны к своему скоту.

К четырем часам последний автомобиль с жителями деревни покинул Экар. Камилла направилась к Бютею, возившемуся с грузовиком. Голова ее гудела, и чем больше она думала о предстоящей экспедиции, тем меньше ей хотелось садиться за руль фургона для скота.

Бютей, печально сидя на ступеньках кузова, курил и поджидал ее.

— Все готово, — сообщил он подошедшей к нему девушке.

Камилла осмотрела кузов: теперь вся верхняя часть боковин и крыша были покрыты брезентом. Кроме того, удалось довольно сносно отчистить от грязи металлические борта.

Бютей, словно желая продемонстрировать результат своей работы, похлопал по кузову, постучал по металлическим частям, издавшим гулкий звук.

— Ему двадцать лет, прекрасный возраст, — торжественно объявил управляющий. — Пятьсот восьмой — настоящий силач, только у него есть кое-какие особенности. Тормоза цилиндрические, поэтому нужно быть повнимательнее на спусках, и руль без усиления, так что придется попотеть на поворотах, ну и, конечно, держать покрепче. Педали мягкие. Это единственное, что у нашей машины подкачало.

Бютей повернулся к Камилле, оглядел ее с головы до ног, оценив ее высокую стройную фигуру, тонкие руки, узкие запястья.

— Для женщины, наверное, все это очень красиво, — задумчиво произнес он, пощелкав языком, — а вот для водителя грузовика не очень-то годится. Даже не знаю, сможете ли вы его удержать.

— Мне уже приходилось водить похожий агрегат, — успокоила его Камилла.

— Тут дороги будь здоров. Только успевай поворачиваться.

— Значит, придется успевать.

— Пойдемте, поглядите, как я все устроил. Как для поездки со своими ребятишками.

Бютей с грохотом распахнул створки кузова и забрался внутрь. В машине стояла нестерпимая жара, и Камилла едва не задохнулась от густого овечьего запаха.

— Когда едешь, пахнет гораздо меньше, — объяснил Бютей. — А тут еще он на солнце весь день простоял.

Камилла кивнула, и управляющий, вновь приободрившись, широким жестом пригласил ее осмотреть, как он обустроил их будущее жилище. Фургон имел в длину больше шести метров, и Бютей установил в нем четыре кровати, разместив их вдоль бортов — две спереди, две сзади — и разгородив кузов поперек куском брезента.

— Получились две отдельные комнаты с окном, — удовлетворенно прокомментировал Бютей. — Можно поднять брезент и открыть боковины. Если хочешь выглянуть наружу или, наоборот, посмотреть, что внутри, просто поднимаешь брезент, как занавеску, и все. А если хочешь, чтобы никто не мешал, опускаешь.

Бютей для наглядности задрал угол брезента, и лучи солнца, пронизав решетчатые боковины, осветили внутреннюю часть кузова.

— А вот здесь, — торжественно объявил управляющий, отодвигая в сторону тяжелое серое полотнище, — я устроил ванную.

Камилла осмотрела самодельную душевую кабинку, над которой висел старый бойлер, превращенный в бак вместимостью около ста пятидесяти литров.

— А где колонка? — деловито осведомилась она.

— Вон там, — указал рукой Бютей. — Ее надо каждые два дня заправлять топливом. А здесь, — завершил он демонстрацию своего хозяйства, — туалет. Такая же система, как раньше была в поездах: все выбрасывается и остается позади. В другом конце кузова газовая плита, баллон полный. В большом ящике кухонные принадлежности, белье, карманные фонарики и всякая другая ерунда. Вот тут складные табуреты. Под каждой кроватью — выдвижные ящики для личных вещей. Здесь все предусмотрено. Все продумано. И все работает.

— Ясно, — сказала Камилла.

Она села на одну из кроватей в глубине кузова, ту, что была слева. Оглядела раскаленный, душный фургон: метров тринадцать, может, даже меньше. Бютей застелил кровати белыми простынями, положил подушки в белых наволочках — все это составляло разительный контраст с темным полом, проржавевшими стойками кузова, линялым брезентом. Постепенно она начала свыкаться с запахом. Почувствовала своим рыхлый матрас, на котором сидела, а потом и весь старый грузовик. Бютей, гордый за свое детище, беспокойно посматривал на Камиллу.

— Все работает, — повторил он.

— Великолепно, Бютей, — произнесла девушка.

— Вот вы волновались из-за запаха. Он совсем не чувствуется, когда едешь.

— А когда не едешь? Когда спишь?

— А когда спишь, тоже не чувствуется. Ведь ты же спишь.

— Я и не волнуюсь.

— Хотите сесть за руль?

Камилла кивнула и последовала за Бютеем к кабине. Взобралась на ступеньки и села на водительское место, сдвинула сиденье, поправила спинку, положила руки на широкий, обжигающий руль. Бютей протянул ей ключи и отошел. Камилла включила зажигание, тронулась и потихоньку двинулась к дороге, начинавшейся у овчарни, проехала немного вперед, развернулась, сдала назад, снова развернулась, поставила машину на прежнее место. Заглушила двигатель.

— Порядок, — сказала она Бютею, спрыгнув на землю.

Видимо, ее маневры показались Бютею вполне убедительными, потому что он тут же передал ей документы на машину. К ним, с трудом волоча ноги, подошел Солиман, осунувшийся, с красными, мутными глазами.

— Как только будешь готова, сразу отправляемся, — сказал он.

— Может, сначала поедим?

— Поедим в дороге. Чем дольше мы здесь задержимся, тем дольше будем гоняться за вампиром.

— Я уже готова. Неси свои вещи и веди Полуночника, — скомандовала Камилла.

Прошло минут десять, Камилла курила, сидя рядом с Бютеем, когда появился Солиман с рюкзаком за спиной и словарем под мышкой.

— Твоя кровать — слева у двери, — распорядился Бютей.

— Хорошо, — согласился Солиман.

— Соль — парень ужасно аккуратный, — сообщил Камилле Бютей. — Он бог знает сколько времени провозится, пока уложит вещи в свой ящик.

— Бютей, — окликнул его Солиман из глубины кузова, — в фургоне все-таки здорово воняет.

— И что я, по-твоему, должен сделать? — сердито отозвался управляющий. — В нем же не кабачки возили. В нем, между прочим, возили овец.

— Ладно, не переживай. Я просто сказал, что здесь воняет.

— Запах не будет чувствоваться, когда мы поедем, — вмешалась Камилла.

— Вот-вот.

К ним подошел Лоуренс в сопровождении Полуночника.

— «Любовь, — произнес Солиман, прислонившись к дверце кабины и уперев руки в бока, — чувство привязанности к кому-либо или чему-либо. Склонность, продиктованная законами природы. Страстное влечение к особе другого пола».

Немного растерявшись, Камилла повернулась к молодому человеку.

— Это статья из словаря, — объяснил Солиман. — Он у меня весь тут, — добавил он, постучав себя пальцем по лбу.

— Мне нужно попрощаться, — заявила Камилла и поднялась с подножки фургона.

Полуночник забрался в кузов, вывалил содержимое рюкзака в ящик, указанный Бютеем, — крайний справа. Потом остановился в ожидании позади фургона, рядом с Солиманом, и скатал солидную самокрутку из крепкого табака. Сразу после похорон Полуночник снова облачился в поношенные вельветовые брюки и безразмерную куртку, надел грубые башмаки и водрузил на голову пыльную, ветхую от времени шляпу с черной лентой. Он был причесан, гладко выбрит, и поверх обычной нательной майки на нем красовалась белоснежная, жестко накрахмаленная рубашка. Он стоял и курил, держась, как всегда, удивительно прямо и положив левый кулак на пастуший посох. У его ног лежала собака. Он вынул перочинный ножик и вытер лезвие о штанину.

— И когда оно начнется, это перемещение по дороге? — спросил он сурово.

— Что начнется? — удивленно спросил Солиман.

— Перемещение. Road-movie.

— А! Как только Камилла закончит прощаться со своим траппером.

— В мое время молодые женщины не целовали мужчин у всех на глазах посреди проселочной дороги.

— Это была твоя идея — позвать ее.

— В мое время, — упрямо продолжал Полуночник, неторопливо складывая перочинный нож, — молодые женщины не водили грузовики.

— Если бы ты сам умел водить, нам бы не пришлось все это устраивать.

— Я не говорил, что я против, Соль. Мне это скорее даже нравится.

— Что?

— Руки этой девушки на руле грузовика. Да, мне нравится.

— Она красивая, — заметил Солиман.

— Не то слово.

Обняв Камиллу, Лоуренс издали наблюдал за ними.

— Старик ради тебя расстарался, — насмешливо произнес он. — Заправил идеально чистую рубашку в грязные штаны.

— Ничего он не грязный! — сердито возразила Камилла.

— Осталось только молить Господа, чтобы он не взял с собой пса. Пес, наверное, страшно воняет.

— Все может быть.

— God. Ты точно не раздумала ехать?

Камилла взглянула на двоих мужчин: озабоченные, напряженные, они с нетерпением ожидали ее у подножки фургона. Тем временем Бютей вносил последние штрихи в свое творение: подвесил к левой боковине мопед, к правой — велосипед.

— Точно, — ответила Камилла.

Она поцеловала Лоуренса, который крепко обнял ее и долго не отпускал, потом разжал руки, показывая, что отпускает ее. Она подошла к грузовику и, обернувшись, увидела, как он садится на мотоцикл, заводит мотор и уезжает прочь.

— И что теперь? — спросила она своих спутников.

— А теперь мы его найдем и сядем ему на хвост, — заявил Полуночник, горделиво вздернув подбородок и окинув девушку покровительственным взглядом.

— Где найдем? Ночью в понедельник он был в Ла-Кастий. Таким образом, он опережает нас на двое суток.

— Трогаемся, — сказал Солиман. — Я объясню тебе наш план по дороге.

Солиман был изящный, подвижный молодой человек, гибкий, длинноногий и проворный. Его по-детски гладкое, ясное лицо с точеным профилем, казалось, всегда было обращено к небу. Однако на этом светлом лице то и дело мелькало слегка ироничное, а порой и откровенно насмешливое выражение, словно юноша едва сдерживался, чтобы не поделиться некой удивительно удачной шуткой или, может быть, высшей мудростью, как будто он говорил про себя: «Подождите, скоро вы кое-что узнаете». Странная, двусмысленная улыбка многоопытного человека делала лицо юноши то мягким и доброжелательным, то мрачным и надменным, — вероятнее всего, решила Камилла, оттого, что в голове Солимана причудливо смешались африканские легенды и статьи из любимого словаря. Интересно, подумала она, а какое выражение придаст ее лицу усердное чтение «Каталога профессионального оборудования и инструментов», — скорее всего, не слишком приятное.


Камилла отнесла рюкзак в фургон, разложила вещи в ящике под указанной Бютеем кроватью справа, в глубине, захлопнула створки, уселась на водительское место рядом со своими спутниками, уже поджидавшими ее в кабине — Солиман в середине, Полуночник у окна.

— Лучше положите посох на пол, — посоветовала она старику. — При резком торможении вы можете повредить подбородок.

Полуночник помедлил, раздумывая, потом неохотно сунул посох себе под ноги.

— И пристегнитесь. Вон той штукой, видите? — Камилла старалась говорить как можно мягче, гадая, приходилось ли когда-нибудь Полуночнику ездить в машине или это впервые. — Так будет лучше, если придется резко тормозить.

— Но я же буду привязан, — возразил старик. — Мне не нравится, когда я привязан.

— Так положено по правилам, — объяснила ему Камилла. — Это обязательно.

— А нам плевать на правила, — вызывающе заявил Солиман.

— Что ж, ладно, — согласилась Камилла, включив зажигание. — Куда едем?

— Прямо на север, к Меркантуру.

— Какой дорогой?

— Через долину Тинэ.

— Отлично. Наши мнения совпали.

— Правда? — удивился Солиман.

— Да. Свой план я объясню тебе по дороге.

Фургон прогрохотал по грунтовой дороге, потом по булыжнику. Бютей, прислонясь спиной к старой деревянной изгороди, махнул им вслед с таким видом, будто навсегда прощался с родным домом, который у него на глазах пустился наутек в неизвестном направлении.

XVII

Камилла не спеша вывела грузовик на асфальтовую дорогу.

— Обязательно было брать с собой пса? — спросила она.

— Не беспокойтесь, — ответил Полуночник. — Это сторожевой пес, он охраняет стадо. Может напасть на волка, лисицу, на всякую другую дрянь вроде оборотней, но женщин он не трогает. Интерлок женщин уважает.

— Я не об этом. Просто от него сильно пахнет, — мягко сказала Камилла.

— От него пахнет собакой.

— Вот и я об этом.

— Нельзя запретить собаке пахнуть собакой. Интерлок будет нас охранять. Можете на него положиться: он предупредит о приближении оборотня, когда тот будет за пять километров от нас. Никто же не знает, что зубы у пса сточены.

— Сточены?

— Это ведь собака-пастух. Нельзя, чтобы она поранила овец. И нельзя, чтобы она узнала вкус овечьей крови, а то придется ее пристрелить. У Интерлока нюх что надо. Я дал ему обнюхать Массарову хибару, и теперь он его найдет.

Камилла кивнула, не спуская глаз с дороги, перешла на третью передачу. Вроде бы пока грузовик ее слушался. Грохот стоял неимоверный. На каждой выбоине металлические стойки кузова стучали и гремели. Камилле приходилось кричать, чтобы собеседники ее расслышали. Они открыли все окна и подняли брезент, чтобы машина проветрилась.

— Пса зовут Интерлок? — озадаченно спросила Камилла.

— Когда он родился, я наугад открыл словарь и нашел ему имя, — объяснил Солиман. — «Интерлок, существительное мужского рода. Станок для изготовления трикотажных изделий. Трикотажное изделие, изготовленное на таком станке».

— Понятно, — протянула Камилла. — Кстати, сколько сейчас времени?

— Уже седьмой час.

— Излагай свой план, Соль.

— Он не только мой, но и Полуночника.

Они выехали на шоссе и теперь катили вдоль реки прямо на север. Камилла старалась не гнать, постепенно приноравливаясь к особенностям машины. На поворотах ей пока что приходилось туго.

— Массар оставил свой фургон на горе Ванс, — начал Солиман. — Понятное дело, для того, чтобы все сочли, будто он пропал в горах. А тем временем наш вампир преспокойно потопал пешком.

— Или уехал на велосипеде, — вставил Полуночник.

— Солиман, попроси его говорить громче, я за этим грохотом ничего не слышу.

— Говори громче, — передал Полуночнику Солиман.

— На велосипеде, — оглушительно прогудел старик.

— У него есть велосипед?

— Угу. Во всяком случае, несколько лет назад был, — сообщил Полуночник. — Он хранил его в сарае, где держал собаку. Я туда ходил прошлой ночью: велосипеда нет.

— Значит, Массар путешествует на велосипеде в компании дога и волка?

— Не путешествует он, девушка, — строго поправил ее Полуночник. — Он идет вперед и убивает.

— Его бы заметили, — возразила Камилла. — На него бы сто раз обратили внимание, прежде чем он успел бы добраться до ближайшей овчарни.

— Потому-то он и передвигается по ночам, — сделал вывод Солиман. — Днем где-нибудь отсиживается, а ночью отправляется в путь, вместе со своими зверями.

— Я тоже так думаю, — согласилась Камилла. — С такой свитой он далеко не уйдет.

— А он и не собирается далеко уходить, девушка, — назидательно сказал Полуночник. — Он идет в Луба, это рядом с Жозье.

— Не слышу.

— В Луба! — прокричал Полуночник. — Восемьдесят километров отсюда, по другую сторону Меркантура. Он идет туда!

— Там есть что-то особенное?

— А как же!

Полуночник свесился из окна и смачно плюнул на дорогу. Камилла тут же вспомнила о Лоуренсе.

— Там живет его двоюродный брат, — продолжал Полуночник. — Соль, объясни ей.

— Массару нужна машина, — начал Солиман. — Не может же он таскаться по всему краю с двумя огромными зверями. Если он оставил фургон около дома, значит, заранее составил план. У него в Луба есть двоюродный брат, гнилой тип, который владеет полусгнившим гаражом и торгует полусгнившими машинами. Понятное дело, братец его не выдаст.

— Да, конечно, — рассеянно сказала Камилла, изо всех сил стараясь вписаться в крутой поворот на узкой дороге. — Массар, вероятно, отправится в Луба за машиной. Очень хорошо. А почему бы ему просто не взять ее где-нибудь напрокат?

— Чтобы не повторяться.

— Господи, он ведь не отличается утонченным умом. И никто не мешает ему ехать куда глаза глядят.

— Хоть ум у него и не утонченный, но такое вполне может случиться. Кроме всего прочего, Массар хочет, чтобы его считали мертвым.

— Чтобы спокойно делать то, что обычно делают оборотни, — добавил Полуночник.

— Точно, — заключил Солиман.

— Если так, ему понадобятся фальшивые документы, — предположила Камилла.

— Его двоюродный братец — прожженный тип, — сказал Полуночник. — Гараж для него — всего лишь прикрытие.

— Все правильно, — подтвердил Солиман.

— И этот человек изготавливает фальшивые документы?

— Вполне возможно.

— С помощью чего?

— Да с помощью денег, конечно!

Камилла притормозила и остановила грузовик на площадке у обочины.

— Что, уже привал? — осведомился Полуночник.

— У меня руки устали, — сказала Камилла, спрыгнув с подножки. — Дорога трудная, вести тяжело.

— Да, — согласился Солиман, — я тебя понимаю.

— Я сейчас принесу карту, мы нашли ее в доме Массара, — сообщила Камилла. — Там отмечен весь его маршрут. Покажешь мне, где находится Луба.

— Рядом с Жозье.

— Значит, покажешь, где этот твой Жозье.

— Ты не знаешь, где находится Жозье? — искренне удивился Солиман.

— Нет, — ответила Камилла, взявшись за ручку задней дверцы. — Я не имею ни малейшего представления, где находится Жозье. Я впервые попала в ваши края — настоящее пекло! — несколько месяцев назад, мне никогда прежде не приходилось водить трехтонный грузовик по этим чертовым горным дорогам, я толком не знаю, что такое Меркантур и с чем его едят. Я только знаю, что Средиземное море где-то южнее и что там не бывает ни приливов, ни отливов.

— Вот это да! — выдохнул совершенно потрясенный Солиман. — И где же ты жила, если всего этого не знаешь?

Камилла порылась в своем ящике, захлопнула дверцы фургона и, сжимая в руке карту, остановилась рядом с Солиманом.

— Послушай, Соль, — устало сказала она, — ты знаешь, что в мире полным-полно таких мест, где не бывает цикад?

— Да, кто-то мне говорил, — ответил молодой человек, бросив на Камиллу скептический взгляд.

— Вот там я и жила.

Солиман покачал головой, то ли с восхищением, то ли с жалостью.

— Итак, приступим. — Камилла развернула карту Массара. — Покажи мне, где находится Луба.

Солиман ткнул пальцем в карту.

— А что значит эта красная линия? — спросил он.

— То, о чем я тебе уже говорила: это маршрут Массара. Все кресты соответствуют овчарням, где он убивал овец, за исключением Андели и Анелиа, где пока ничего не случилось. Я считаю, что он удрал, не успев туда наведаться. Слишком далеко в стороне, на востоке. Сейчас он направляется на север. Держит путь по долине Тинэ, затем пересекает Меркантур и попадает в Луба.

— А дальше? — спросил Солиман и насупился.

— Посмотри сюда. По небольшим проселочным дорогам он окольным путем добирается до Кале и оттуда — в Англию.

— Что он там забыл?

— У него сводный брат в Манчестере, на скотобойне.

Солиман тряхнул головой.

— Нет, — сказал он. — Когда человек скрывается, он обычно собирается начать новую жизнь. А Массар переступил за грань жизни. Он покинул зону света и ушел в зону тьмы, в ночь. Для полицейских, для жителей Сен-Виктора, для всех и даже для себя самого он — покойник. Он не хочет менять свою жизнь, он хочет изменить свою суть.

— И откуда ты все это знаешь? — удивилась Камилла.

— Он хочет обрести другую кожу, — произнес Солиман.

— Нормальную, волосатую, — добавил Полуночник.

— Да, это так, — продолжал Солиман. — Теперь, когда человек мертв, волк может убивать в свое удовольствие. Думаю, он вряд ли поедет в Манчестер искать работу.

— Тогда зачем ему пересекать Ла-Манш? Зачем разрабатывать маршрут, если он никуда не собирался ехать?

Солиман подпер голову рукой, задумался, уставившись на карту.

— Это схема побега. Он должен идти вперед, потому что не может оставаться на месте. Он доберется до Англии, вероятно, даже воспользуется помощью родственника. Но потом и оттуда сбежит, и его будет носить по всей земле. Знаешь, что значит «оборотень»?

— Лоуренс говорит, я в этом плохо разбираюсь.

— Это волк-бродяга. Массар не станет прятаться в логове, он все время будет в движении: одна ночь здесь, другая там. Ему знаком каждый камешек на проселочных дорогах. Он знает, где можно скрыться.

— Но Массар вовсе не оборотень, — возразила Камилла.

В кабине грузовика ненадолго воцарилось молчание. Камилла чувствовала, что Полуночник еле сдерживается, чтобы ей не возразить.

— По крайней мере, он считает себя волком, то есть оборотнем, — произнес Солиман. — Этого более чем достаточно.

— Наверное.

— Траппер показывал эту карту полицейским?

— Разумеется. Они сочли, что это обычное путешествие в Манчестер.

— А что они сказали про кресты?

— Сказали, что они связаны с работой Массара. Похоже на правду, если поверить в то, что на Сюзанну напал волк, именно волк. А полицейские в этом совершенно уверены.

— Недоумки, — сурово отрезал Полуночник. — Волк не бросается на человека.

И снова в кабине повисла тишина. Перед глазами Камиллы возникла страшная картина — Сюзанна с кровавой раной на шее.

— Нет, — прошептала девушка.

— Мы его найдем, — проговорил Полуночник.

Камилла включила зажигание и вывела грузовик с площадки. Некоторое время она ехала молча, сжимая руль усталыми руками.

— Я подсчитал, что Массар может за ночь преодолевать от пятнадцати до двадцати километров, не переутомляя животных. Сейчас он, наверное, добрался до северной оконечности Меркантура и находится в районе перевала Ла-Бонет. Сегодня ночью он спустится в долину, к Жозье, это составит примерно двадцать пять километров. Там мы и будем ждать его на рассвете, если только не догоним раньше, в горах.

— Ты что, хочешь всю ночь ехать через Меркантур?

— Я предлагаю бросить якорь на перевале. Мы будем следить за дорогой, сменяя друг друга, однако вряд ли нам что-нибудь светит. Он знает проходы в горах и звериные тропы. В пять тридцать утра мы спустимся по дороге в Луба и там его поймаем.

— Что ты подразумеваешь под словом «поймаем»? — настороженно спросила Камилла. — Тебе прежде уже приходилось ловить кого-нибудь вроде Массара, с огромным псом и волком в придачу?

— Мы подготовимся. Узнаем, на какой машине он поедет, и будем выслеживать его, пока он не нападет на стадо. Тут-то его и схватим. На месте преступления.

— Каким образом, Соль?

— Там посмотрим. Надо же, так обидно, что ты не знаешь, где находится Жозье!

— Это еще почему?

— Потому что это значит, что ты не представляешь себе, куда мы едем. Нам придется ползти вверх по узкому, крутому серпантину на высоту почти три тысячи метров. Дорога чуть шире, чем моя рука, она идет по краю пропасти, а в ограничительной стене через каждые два метра — провалы. Так что раньше были цветочки, а ягодки впереди.

— Ладно, — задумчиво произнесла Камилла. — Я представляла себе Меркантур по-другому.

— И каким же ты его представляла?

— Я думала, что здесь тепло и горы невысокие. На склонах оливковые рощи. Ну, что-то в этом роде.

— Так вот, здесь холодно, а горы очень высокие. На склонах растут лиственницы, а наверху, где жизни и вовсе нет, мы останемся одни: нас трое да еще наш грузовик.

— Веселенькая картинка, — заметила Камилла.

— Разве тебе не известно, что оливы не растут выше шестисот метров?

— Шестисот метров чего?

— Высоты, черт побери, высоты! Все, кроме тебя, знают, что оливы не растут выше шестисот метров над уровнем моря.

— В тех местах, откуда я приехала, олив нет.

— Ага. И что же вы едите?

— Свеклу, например. Отличная вещь свекла. Всегда можно купить, ее выращивают по всему миру.

— Если ты посадишь свою свеклу на одной из вершин Меркантура, она там не выживет.

— Ну хорошо. Я вовсе не это собиралась сказать. Сколько километров до этого проклятого перевала?

— Около пятидесяти. Последние двадцать — самые ужасные. Думаешь, ты справишься?

— Откуда я знаю.

— У тебя руки-то еще держат?

— Да, руки держат.

— Думаешь, у тебя получится?

— Соль, что ты к ней пристал? — проворчал Полуночник. — Оставь ты ее в покое.

XVIII

Было семь часов вечера, жара постепенно спадала. Вцепившись в руль грузовика, Камилла неотступно следила за дорогой. Здесь еще можно было спокойно разъехаться со встречной машиной, но бесконечные сложные повороты вконец измотали Камиллу, и руки уже ее не слушались. Хоть как-то добраться бы до места.

Дорога шла на подъем. Камилла не произносила ни слова, и Солиман с Полуночником тоже молчали, неотрывно вглядываясь в горы. Вот уже остались позади заросли орешника и дубовые рощи. Сколько хватало глаз, к скалистым склонам жались темные сосны. Они казались Камилле зловещими и напоминали отряды солдат в черной униформе. Вдалеке на фоне неба вырисовывались лиственницы, чуть более светлые, но не менее воинственные, над ними простирались серо-зеленые альпийские луга, а еще выше виднелись голые скалистые вершины. Путников встречал суровый, негостеприимный мир. Камилла немного перевела дух, спускаясь по серпантину к Сент-Этьену, последней деревне перед долгим подъемом к перевалу. Последний обитаемый островок, вот здесь бы и остаться на ночлег, подумала Камилла. Однако им предстояло подняться на две тысячи метров со скоростью не больше двадцати пяти километров в час, — вряд ли это можно считать приятной прогулкой.

Камилла остановила грузовик на выезде из Сент-Этьена, жадно схватила бутылку воды, долго пила, потом уронила на колени усталые руки. Она сомневалась, что ей удастся удержать грузовик на такой дороге. Ей совсем не улыбалась перспектива полететь в пропасть, но она чувствовала, что ее силы на исходе.

Солиман и Полуночник не пытались заговорить с ней. Их взгляды были прикованы к горам, и девушка гадала, что же они так напряженно там высматривают: то ли сутулую фигуру оборотня, то ли падающие в бездну фургоны. Вид у них был довольно уверенный, из чего Камилла заключила, что, по всей видимости, они надеются обнаружить именно Массара.

Она мельком взглянула на Солимана, тот ей улыбнулся.

— «Упорство — настойчивое стремление сделать что-либо. Упрямство», — произнес он.

Камилла завела мотор, и вскоре деревня скрылась вдали. Из надписи на указателе они узнали, что впереди у них горная дорога, расположенная на самой большой высоте в Европе, другая надпись призывала их к осторожности. Камилла глубоко вздохнула. В кабине стоял крепкий запах псины, грязной овечьей шерсти и мужского пота, но эта тошнотворная вонь почему-то успокаивала.

Еще два километра, и грузовик оказался на территории Меркантурского массива. Оправдывались самые худшие опасения Камиллы: теперь дорога представляла собой узкий, опасный серпантин, напоминавший неглубокую бороздку на горной стене. Фургон медленно полз по крутизне, дребезжа и пыхтя на поворотах шириной с ленту для волос. Правым бортом Камилла то и дело задевала за отвесную скалу, почти вертикальную, а левое колесо зависало над обрывом. Она старалась не смотреть в сторону пропасти, ища глазами столбики с указателями высоты на обочине дороги. Когда они миновали отметку в две тысячи метров, деревья стали попадаться все реже и реже, мотор начал перегреваться от недостатка кислорода. Камилла, стиснув зубы, следила за температурой двигателя. Не факт, что грузовик выдержит. Он, конечно, силач, как сказал Бютей, но для управляющего мотаться по пастбищам было делом привычным. Камилла сейчас не отказалась бы от его помощи, чтобы добраться до перевала.

Две тысячи сто метров, последние чахлые лиственницы, первые альпийские луга — зеленые ковры на серых склонах гор. Суровая красота, пустынный мир молчаливых великанов, где человек, как и его овцы, кажутся непропорционально маленькими. Вдалеке то здесь, то там по краям пастбищ виднелись овчарни, крытые рифленым железом. Камилла посмотрела на Полуночника. Тот дремал, прикрыв лицо старой светлой шляпой, невозмутимый, словно бывалый моряк на палубе корабля. Она залюбовалась им. У нее в голове не укладывалось, как он мог почти всю жизнь, более пятидесяти лет, провести среди этих необозримых пустынных просторов, где человек кажется крохотным, как блоха на спине мамонта, и ни о чем другом даже не помышлять. Когда разговор заходил о Массаре, деревенские жители подчеркивали, что у него никогда не было женщины, но ведь у Полуночника женщины тоже никогда не было, но никто этого ему в вину не ставил. Он жил в горах, в полном одиночестве. Две тысячи шестьсот двадцать два метра. Камилла, не прибавляя скорость, обогнала двух велосипедистов, из последних сил крутивших педали, — вот уж действительно охота пуще неволи, — и перешла на первую передачу, готовясь преодолеть последние несколько виражей перед перевалом. Мышцы у нее нестерпимо болели.

— «Вершина — верхняя точка, самая высокая часть чего-либо. Высшая степень достижения, совершенство, кульминация», — торжественно провозгласил Солиман. — Камилла, можно поставить машину наверху. Там есть площадка для автомобилей, — добавил он.

Камилла только кивнула.

Она припарковалась в тени, заглушила мотор, сложила руки и закрыла глаза.

— «Передышка, — сообщил Солиман Полуночнику, — перерыв в работе, учебе. Короткий отдых, непродолжительная остановка». Выходи, приготовим ужин, а она пока немного придет в себя.

Вылезти из кабины оказалось не так-то просто, Полуночник никак не мог одолеть две крутые ступеньки, и Солиману пришлось помогать старику, едва ли не взвалив его себе на плечи.

— Не смей обращаться со мной так, словно я уже ни на что не годен, — сердито проворчал Полуночник.

— Очень даже годен. Ты, конечно, мужик немолодой, со скверным характером, жизнью побитый, и если я тебя не поддержу, ты свернешь себе шею. И потом всю дорогу придется с тобой возиться.

— Ты мне надоел, Соль. Отстань от меня.

Прошел целый час, прежде чем Камилла присоединилась к мужчинам, которые ужинали на воздухе, восседая на складных табуретах около деревянного ящика, изображавшего стол. Солнце клонилось к закату. Камилла оглядела окрестные вершины и сосны. Нигде в обозримом пространстве она не увидела ни одной хижины, ни сарая, ни единого живого человека среди этого царства волков. Мимо проехали два велосипедиста и скрылись на дороге к перевалу.

— Ну вот, — грустно заметила Камилла, — теперь мы совсем одни.

— Нас трое, — возразил Солиман, протягивая ей тарелку.

— Да еще Ингербольд, — добавила Камилла.

— Интерлок, — поправил ее Солиман. — Станок для изготовления трикотажных изделий.

— Да, правда, извини, — ответила Камилла.

— В общем, нас четверо, — подвел черту Полуночник.

Не вставая с табурета, он показал рукой на альпийские луга.

— Мы — и он. Он где-то там. Прячется, выжидает. Через час, когда стемнеет, он тронется в путь со своими тварями. Ему нужно мясо, для них и для себя.

— Ты думаешь, он тоже ест мясо убитых овец? — спросил Солиман.

— Наверняка он как минимум пьет свежую кровь, — уверенно заявил старик. — Мы забыли про вино, — спохватился он. — Соль, сходи принеси. Я взял целый ящик, он там, за занавеской туалета.

Солиман вернулся с бутылкой белого вина без этикетки. Полуночник поднес ее к глазам Камиллы.

— Наше, деревенское, — пояснил он, вытаскивая из кармана штопор. — Белое из Сен-Виктора. Его нельзя далеко перевозить и хранить. От него словно оживаешь — просто чудо. Не ходишь — летаешь, сил хоть отбавляй, глаз как у сокола. Лучше не бывает!

Полуночник поднес бутылку ко рту.

— Ты теперь не какой-нибудь пастух-одиночка, — остановил его Солиман, придержав за руку. — У тебя есть компания. Придется соблюдать приличия. С сегодняшнего вечера пьем из стаканов.

— Ты это зря, я бы вам оставил, — сконфуженно прогудел Полуночник.

— Я не об этом, — отрезал Солиман. — Пить отныне будем из стаканов.

Молодой человек дал Камилле стакан, она протянула его Полуночнику.

— Поосторожнее, — предупредил старик, наливая ей вина, — оно только кажется безобидным, а на самом деле с характером.

Вино сильно нагрелось, простояв целый день в кузове, оно немного пенилось, вкус его был непривычным, сладковатым. Камилла гадала, придаст ли оно им сил или угробит в считанные дни. Тем не менее она снова протянула стакан Полуночнику.

— Да, вино с характером, — повторил старик, предостерегающе подняв палец.

— Будем там караулить по очереди, — распорядился Солиман, указав на небольшую скалу справа от площадки. — Оттуда все горы просматриваются. Сначала Камилла, до половины первого, потом я. Разбужу вас без пятнадцати пять.

— Девушке надо выспаться, — резонно заметил Полуночник. — Ей завтра еще с горы спускаться.

— Ты прав, — согласился Солиман.

— Да ладно, — махнула рукой Камилла.

— У нас нет ружья, — напомнил Полуночник, сердито покосившись на Камиллу. — Что делать будем, если его обнаружим?

— Он не пойдет по дороге через перевал, — задумчиво произнес Солиман. — Он найдет тропинку где-нибудь в стороне. В лучшем случае мы его случайно заметим или услышим. И точно узнаем, когда его ждать в Луба.

Полуночник поднялся, опираясь на свой массивный посох, сложил табурет и сунул его под мышку.

— Девушка, оставляю вам пса, — обратился он к Камилле. — Интерлок женщин защищает.

Он приосанился и торжественно пожал ей руку, словно партнеру после матча, потом забрался в фургон. Солиман подозрительно взглянул на него и полез следом.

— Слушай, я не советую тебе спать нагишом, — сказал он старику. — Признайся, тебе ведь и в голову не пришло, что здесь нельзя спать нагишом.

— Соль, это моя кровать, что хочу, то в ней и делаю. Черт!

— В том-то и дело: ты будешь не в кровати, а на кровати. В этом чертовом фургоне жара неимоверная.

— И что с того?

— А то, что она пройдет мимо тебя, когда соберется спать. Она вовсе не обязана созерцать тебя во всей красе.

— А ты как же? — с сомнением спросил Полуночник.

— И я так же. Сейчас что-нибудь напялю.

Солиман важно посмотрел на старика. Тот вздохнул, сел на кровать.

— Если тебе будет приятно, тогда конечно, — согласился он. — Да, парень, с тобой непросто. Скажи-ка, Соль, откуда ты всего этого набрался?

— «Цивилизация…» — начал было молодой человек.

Полуночник прервал его взмахом руки:

— Да заткнись ты со своим чертовым словарем.

Солиман спрыгнул на землю. Неподалеку от фургона Камилла всматривалась в темнеющий горизонт. Она стояла боком к Солиману, сунув руки в задние карманы брюк. Нежная линия профиля, четкий очерк подбородка, гибкая шея, темные волосы, коротко остриженные на затылке. Солиман всегда считал Камиллу утонченной, чистой, почти безупречной. Его крайне смущало то, что она будет спать так близко от него. До отъезда он об этом даже не думал. Камилла — просто водитель, и Солиману не приходило в голову, что он может спать с водителем. Но теперь, когда грузовик остановился, Камилла перестала быть водителем и превратилась в женщину, которая спит на кровати в каких-то двух метрах от вас, и между вами только брезентовая штора, но разве кусок брезента — серьезная преграда? А такая женщина, как Камилла, спящая в двух метрах от вас, — это, пожалуй, слишком.

Девушка обернулась.

— Не знаешь, поблизости есть какой-нибудь ручей или что-то в этом роде? — спросила она.

— Сколько угодно, — поспешно ответил Солиман. — В пятидесяти метрах отсюда есть родник и небольшой водоем. Пока ты дремала, мы ходили туда мыться. Иди, пока не стало совсем холодно.

Внезапно он подумал, что вот сейчас она снимет куртку, джинсы, сапоги, — и у него перехватило дыхание. Он вообразил, как она плещется под струей воды всего в нескольких сотнях метров от него, совершенно нагая и такая беззащитная, и ее белая кожа светится в темноте. Без грузовика, без сапог, куртки и майки она представлялась ему такой уязвимой, словно защищавшая ее скала вдруг куда-то подевалась. Безоружная — значит доступная. Пятьдесят метров — это же пустяк.

Да, почти доступная. Вечно это «почти», в нем-то и загвоздка. Если бы сейчас ты пробежал эти пятьдесят метров, что отделяют тебя от обнаженной девушки, беззаботно купающейся в ручье, и если бы обнаженная девушка была рада тебя видеть, многие проблемы вселенной разрешились бы куда проще. Но так не получится. Никогда. Эти последние пятьдесят метров — непреодолимое препятствие, как в начале, так и в середине, и в конце. Ничего не выйдет.

Камилла с полотенцем на плечах прошла мимо него. Солиман, сидя на земле по-турецки, крепко обхватил руками колени.

Почти доступная. Последние пятьдесят метров — самые трудные на свете.

XIX

Приехав в Авиньон накануне вечером, Жан-Батист Адамберг уже успел найти глухое местечко на другом берегу Роны, идеально подходящее для приведения мыслей в порядок. Где бы ни оказался комиссар, «основной инстинкт» помогал ему в считанные часы отыскать тихий уголок, что было для него жизненной необходимостью. Отправляясь в путешествие, Адамберг никогда не думал о том, где окажется. Он знал, что найдет. Эти безлюдные места, без которых он не мог обходиться, повсюду — независимо от рельефа, климата и растительности — были более или менее одинаковы, что здесь, в Авиньоне, что на другом конце света. Просто следовало найти достаточно пустынное, дикое, скрытое от посторонних глаз место, где можно было без помех расслабиться, достаточно невзрачное, чтобы ни у кого не возникло желания осматривать его и выражать свое восхищение. Захватывающе прекрасные пейзажи сковывают свободу мыслей. Они слишком навязчивы и не позволяют запросто где-нибудь усесться, ни на что не обращая внимания.

Весь день Адамберг провел в комиссариате Авиньона, расставляя ловушки упрямому дельцу, родственнику того молодого человека, который был убит в Париже, на улице Гей-Люссака. Игра только начиналась, не следовало подгонять события. Комиссар втянул парня в странный разговор ни о чем, и постепенно подозреваемый зашел гораздо дальше, чем собирался, словно лодка без весел, плывущая по воле волн. Пока сообразишь, что к чему, уже поздно, до берега не добраться. Адамберг умело опутывал собеседника вопросами, он всегда прибегал к этому приему в трудных случаях, однако когда кто-нибудь из его коллег, например его заместитель и друг Данглар, просил объяснить, в чем заключается его метод, комиссар вставал в тупик. Он не знал. Он просто пользовался этим приемом, когда ему попадались люди, на которых другие методы не действовали. Что это за люди? Ну, например, такие, как этот тип из Авиньона.

Пока что этот парень еще смутно отдавал отчет в том, что комиссар заводит его туда, куда ему заходить не следует, — в опасные воды, где дна не видно. И парень сопротивлялся. Дергался, пытаясь освободиться. Адамберг прикинул, что ему понадобится еще часов двенадцать, чтобы окончательно вывести его из равновесия и сломать. В конце концов он услышит признание в убийстве на улице Гей-Люссака, и на какое-то мгновение его охватит радость, которую он испытывал всякий раз, когда интуиция и рассудок действовали заодно. Адамберг улыбнулся. Он часто сомневался, но только не сейчас. Парень получит сполна, это только вопрос времени.

Отыскав на берегу Роны крохотную полянку, окруженную раскидистыми ивами, в стороне от тропинки, вьющейся по берегу реки, он сел на траву и опустил в воду длинную ветку. Он смотрел, как она гнется под напором течения, а вода бурлит, обходя препятствие, затем вновь спокойно струится, унося опавшие листья. Конечно, это занятие не на всю жизнь.

Он звонил в Париж. Сабрина Монж пока ничего не предпринимала, чтобы его найти. Поняв, что комиссар вечером не вернулся домой, она оставила на посту у двери одну из своих юных рабынь, а сама разбила лагерь у другого выхода, через систему подвалов. Вторая рабыня играла роль агента по снабжению. Однако, не обнаружив Адамберга на следующий день ни с одной, ни с другой стороны, она, как сообщил Данглар, стала проявлять признаки беспокойства.

— Кажется, она здорово встревожилась, — сказал Данглар. — Мы уж тут гадаем, то ли она убить вас хочет, то ли за вас замуж собралась.

Зато Адамберг не встревожился. Сабрина Монж по-прежнему собиралась его убить.

Он вытащил ветку из воды, прикинул, который час. Его внутренние часы показывали примерно половину девятого. Он забыл послушать радио в восемь часов.

Значит, остался без новостей о гигантском волке.

Положив ветку у самого берега, он немного прикрыл ее травой. Может, ему приятно будет завтра снова взять ее в руки, кто знает? Ветка длинная и достаточно крепкая — очень удобный аргумент в безмолвном споре с рекой. Адамберг встал, неторопливо отряхнул мятые брюки от приставших травинок. Надо бы пойти в город, поближе к толчее и шуму, может, если повезет, удастся найти кафе, куда ходят одни англичане.

Он грустно покачал головой. Жаль, что он пропустил сообщение о гигантском волке.

XX

Сидя по-турецки на плоской вершине скалы, Камилла наблюдала, как ночь окутывает Меркантур. Пес дремал, положив голову на ее ноги в сапогах. Где бы ни бродил ее взгляд, он повсюду натыкался лишь на черные громады гор, величественные и безнадежно печальные.

Рано или поздно горы останутся позади. Рано или поздно Массару придется лишиться их защиты. Наверное. Гипотеза о гараже в Луба довольно любопытная. Однако вполне вероятно, что все они ошибаются. Может быть, у Массара вообще нет никакого маршрута и ему совсем не нужна машина. Может быть, он решил до конца жизни скрываться в горах. Теперь Камилла считала, что это возможно: перед ней простиралась огромная территория, такая же пустынная, как в первые дни после сотворения мира. Семьдесят километров скал и почти девственных лесов, — а сколько на самом деле, если посчитать все подъемы и спуски, все склоны и кручи? В сто раз, в тысячу раз больше. Массар мог стать полновластным хозяином этих просторов, где без труда найдешь и воду, и мясо для зверей, и легкую добычу для себя.

Между тем в горах становилось холодно. Камилла съежилась под курткой. С наступлением ночи температура опустилась до десяти градусов, а к утру, пообещал Полуночник, будет только шесть. И это в конце июня. Она схватила бутылку вина, плеснула немного в стакан. Массару небось холод нипочем. Интересно, а зимние морозы и снега он способен выдержать? При том что укрытием ему будет служить одна только волчья шкура? Ведь он не сможет даже развести огонь: его сразу заметят.

Итак, ему станет холодно. Значит, он рано или поздно спустится в долину. Но необязательно завтра и необязательно в Луба, хотя Полуночник и Солиман в этом твердо убеждены. Их безграничная уверенность приводила Камиллу в замешательство. По-видимому, они ни на секунду не усомнились ни в успехе, ни в общем замысле их довольно странного предприятия. Ей-то самой эта затея казалась то разумной и оправданной, то необдуманной и совершенно бессмысленной.

Что, если Массар останется в Меркантуре до первых серьезных холодов, наступающих в октябре? В таком случае им, его преследователям, придется разбить лагерь на окраине Луба и четыре месяца жить в фургоне для перевозки скота. Никто из них об этом даже не заикнулся, никто и мысли не допускал, что погоня может оказаться напрасной. Это все равно что следить за волком, к которому прикрепили неработающий радиомаяк. Камилла покачала головой, хотя в темноте вряд ли кто-нибудь это видел, подняла воротник куртки и отхлебнула глоток коварного сен-викторского вина. Ее вновь охватили сомнения. Мальчик и старик искренне полагали, что все пойдет как по маслу, но она не разделяла их уверенности. Они втроем, вооружившись картой, преследовали убийцу по пятам, однако ей казалось, что результат этой гонки уже предопределен и впереди их ожидает нечто мрачное, запутанное, страшное. И конечно, опасное.

Камилла поднесла к глазам бинокль. В чернильной тьме, окутавшей скалистые склоны, ничего было не разглядеть. Если бы Массар проскользнул в десяти шагах от нее вместе со своими животными, она бы этого не заметила. С собакой ей было спокойнее. Она бы учуяла их задолго до того, как они приблизились к скале. Камилла погрузила пальцы в густую собачью шерсть. Конечно, пес вонял ужасно, но девушка чувствовала к нему признательность за то, что он развалился и дремлет у ее ног. Как же его зовут? Инбербот? Интерсток? Интересно, почему ему нравится спать, положив голову на чьи-нибудь сапоги или ботинки?

Она зажгла фонарь, взглянула на часы, погасила свет. Еще четверть часа, и можно будить Солимана.

Положив левую руку на шею пса, а в правой держа стакан, Камилла смотрела на гору прямо перед собой. Гора, напротив, не удостаивала ее взглядом. Исполненная высокомерия, она просто игнорировала Камиллу.

XXI

Спускаться в предрассветной мгле было не проще, чем карабкаться на перевал, и почти так же долго. Когда Камилла около шести утра остановила грузовик около гаража родственника Массара, руки у нее совсем онемели, а спина не разгибалась. Они добрались до Луба, теперь оставалось только ждать.

Никто из них не заметил Массара в горах, собака всю ночь вела себя спокойно. Полуночник высказал предположение, что оборотень прошел в стороне от них.

Камилла вышла из кабины и отправилась варить кофе. У нее немного слезились глаза. Кажется, Полуночник сильно храпел все пять часов их совместной ночевки, но это ей не очень мешало. В общем она неплохо выспалась на старой пружинной койке в кузове грузовика, насквозь пропитанном овечьей мочой и жиропотом. Хотя было прохладно, пахло по-прежнему ужасно. Рассказанная Бютеем история про то, что запах сам собой улетучивается по дороге, больше напоминала сказку — например, о ковре-самолете. Ночью Камилле снились тревожные сны, вокруг машины слышались какие-то шорохи и потрескивания. Но в кузове царил полный покой, и Солиман, несший стражу всего в двадцати метрах от них, ничего подозрительного не заметил. Инвектор, или как там его, — тоже. Разве что Полуночника, мучимого бессонницей. Он потом объяснил, что иногда ему приходилось всю ночь напролет стоять среди стада овец. Камилла спустилась вниз с полным кофейником и тремя чашками.

— А что это такое на самом деле — овечий жиропот? Это пот или, может быть, жир? — спросила она, залезая в кабину.

— «Выпот жировой, или жиропот, — не раздумывая, отчеканил Солиман, — маслянистая субстанция, смесь выделений сальных и потовых желез овец, служащая для смазки и защиты шерсти».

— Ясно. Спасибо, — сказала Камилла.

Солиман закрыл рот, словно захлопнул книгу, и все трое, держа чашки в руках, снова уставились на железные ворота гаража. Солиман сказал, что три пары глаз куда надежнее, чем одна. Если машина стремительно выедет из гаража, они втроем едва успеют запомнить все необходимые детали. Солиман распределил обязанности: Камилла должна рассмотреть лицо человека за рулем, и только его, на Полуночника возлагается ответственность за марку и цвет автомобиля, а ему самому достается регистрационный номер. Потом они соберут все детали воедино.

— В начале времен у человека было три глаза, — начал Солиман.

— Черт! Опять ты со своими историями, мы же сейчас заснем! Лучше бы ты помолчал, — накинулся на него Полуночник.

— Он все видел, — невозмутимо продолжал Солиман. — Он видел далеко и ясно, видел ночью, различал цвета спектра ниже красного и выше фиолетового. Но он не мог проникнуть в мысли своей жены, и это очень печалило человека, а иногда даже выводило из себя. Тогда человек обратился за помощью к болотному богу. Тот предостерег его от неразумного шага, но человек его так умолял, что бог уступил его просьбе. С того дня у человека осталось только два глаза, зато он теперь понимал мысли своей жены. То, что ему открылось, так его удивило, что все остальное в мире он отныне видел как в тумане. Поэтому-то у современных людей такое плохое зрение.

Камилла повернула голову и растерянно взглянула на Солимана.

— Любит он сочинять, — устало и сердито проговорил Полуночник. — Все сочиняет свои африканские истории, думает, с их помощью можно все в мире объяснить. А они ничего не объясняют.

— Как знать, — задумчиво произнесла Камилла.

— Ничего, говорю вам, — упрямо повторил Полуночник. — Наоборот, они всё только усложняют.

— Камилла, смотри на гараж, не отвлекайся, — сделал ей замечание Солиман. — Ничего они не усложняют, — продолжал он, повернувшись к Полуночнику. — Эта история о том, почему нужны три человека, чтобы рассмотреть одну-единственную вещь. Просто чтобы было понятно.

— Ну-ну, — отозвался старик.


Было уже десять часов, а из ворот еще не выехала ни одна машина. У Камиллы затекла спина, и она отпросилась немного размяться и пройтись по дороге. К полудню даже Полуночник пал духом.

— Мы его проглядели, — мрачно сказал Солиман.

— Он уже уехал, — предположил Полуночник, — или до сих пор наверху.

— Он может оставаться там неделями, — добавила Камилла.

— Нет, — отрезал Солиман. — Он не станет сидеть на месте.

— Если у него машина, ему необязательно передвигаться по ночам. Он может ехать и днем. Ничто не мешает ему выехать из этого гаража в пять часов вечера или, скажем, осенью.

— Нет, — повторил Солиман. — Он будет перемещаться по ночам, а днем отсыпаться. Звери могут подать голос, например, волк завоет, и тогда их услышат. Слишком рискованно. Кроме того, он ночной человек.

— Так чего мы тогда здесь ждем, тем более что на дворе полдень? — спросила девушка.

Солиман пожал плечами.

— «Надежда…», — начал было он.

— Лучше включи радио, — оборвала его Камилла. — Он не совершал нападения в ночь со вторника на среду, может, сделал это сегодня. Поищи местную радиостанцию.

Солиман долго крутил ручку приемника. Звук то появлялся, то уходил, слышался оглушительный треск.

— Черт бы побрал эти горы! — злобно выругался парень.

— Не говори так о горах, — одернул его Полуночник.

— Ладно, не буду, — поспешно согласился Солиман.

Наконец он поймал какую-то станцию, несколько секунд послушал, потом увеличил громкость.

«…теринар, производивший осмотр предыдущих жертв, с уверенностью заявляет, что речь, по-видимому, идет о том же самом животном — волке необычайно крупных размеров. Как вы помните, уважаемые радиослушатели, за последнее время этот зверь уже несколько раз нападал на овцеводческие фермы, он же стал виновником гибели Сюзанны Рослен, жительницы деревни Сен-Виктор-дю-Мон, попытавшейся его застрелить. На сей раз минувшей ночью волк совершил свое очередное преступление в местечке Тет-дю-Кавалье, в кантоне Фур, департамент Альпы Верхнего Прованса: он напал на стадо и загрыз пять овец. Сотрудники Меркантурского заповедника сошлись во мнении, что это, вероятнее всего, молодой самец, пытающийся отвоевать себе территорию, и надеются, что в ближайшее…»

Камилла протянула руку и нетерпеливо схватила карту.

— Покажи-ка мне, где это местечко, Тет-дю-Кавалье, — попросила она Солимана.

— По ту сторону Меркантура, на севере. Он перевалил через горы.

Солиман торжественно развернул карту и положил ее Камилле на колени.

— Вот тут, среди альпийских лугов. Как раз на красной линии, которую он начертил, в стороне от департаментской трассы, в двух километрах.

— Он нас обогнал, — сделала вывод Камилла. — Боже мой, да он всего в восьми километрах от нас!

— Вот дерьмо! — пробурчал Полуночник.

— Что делать будем? — осведомился Солиман.

— Едем, сядем ему на хвост, — скомандовал старик.

— Минуточку, — остановила его Камилла.

Нахмурив брови, она снова прибавила звук у приемника, тихонько потрескивавшего рядом с ней. Солиман хотел заговорить, но Камилла ему не позволила, сердито выставив руку.

«…обнаружив, что он не вернулся, сообщила в полицию. Пострадавший, Жак-Жан Серно, пенсионер шестидесяти шести лет, бывший преподаватель, был найден на рассвете на проселочной дороге неподалеку от Сотрэ, в Изере. Он был чудовищно изуродован, убийца перерезал ему горло. По сведениям, полученным от родственников и знакомых, Жак-Жан Серно вел спокойный образ жизни, и обстоятельства трагедии пока что остаются невыясненными. Прокуратура Гренобля возбудила уголовное дело. Судя по всему, некоторые улики позво…»

— Это к нам не относится, — запротестовал Солиман и спрыгнул наземь. — Сотрэ — ничтожная дыра на краю света, к югу от Гренобля.

— Надо же, ты так хорошо знаешь, что где находится! — изумилась Камилла.

— А словарь на что? — ответил Солиман, без видимых усилий снимая со стенки кузова подвешенный к ней тяжелый мопед.

— Покажи мне, где это, — попросила девушка.

— Здесь. — Солиман коснулся карты кончиком пальца. — Это к нам не относится, Камилла. Не будем же мы заниматься всеми убийствами в округе. Отсюда до того места добрых сто двадцать столбов.

— Может, и так. Только оно тоже на пути Массара, и у того мужика перерезано горло.

— Ну и что? Перерезать горло, задушить — самый лучший способ для убийцы, если у него нет пушки. Забудь ты про этого Серно, не распыляйся, нас интересуют только овцы. Он прошел через Тет-дю-Кавалье. Может, тамошние жители видели его машину.

Солиман несколько метров катил мопед, потом завел его.

— Заберете меня на выезде из поселка, — распорядился он. — Мне нужно сделать покупки: вода, масло, жратва. Поедим по дороге. «Предвидение, — произнес он, удаляясь, — способность видеть будущее. Соответствующее действие».

В половине второго Камилла остановила фургон у обочины департаментской трассы номер 900, на въезде в маленький поселок Ле-Плесс, расположенный у самого пастбища Тет-дю-Кавалье. В Ле-Плессе были старая, крытая железом церквушка, кафе и два десятка ветхих домишек из камней и досок, кое-где замененных бетонными блоками. Кафе существовало благодаря щедрости местных обитателей, а местные обитатели существовали благодаря тому, что у них было их чудесное кафе. Камилла надеялась, что они вполне могли заметить машину, если она останавливалась ночью у дороги.

Полуночник с надменным видом толкнул дверь кафе. Они оказались за пределами его территории, когда миновали перевал Ла-Бонет, и теперь можно было не церемониться. Прежде чем вступать в контакт с чужаками, следовало усвоить одно правило: их надо держать на расстоянии и не слишком им доверять. Старик кивком поприветствовал хозяина и внимательно оглядел темноватое помещение, где обедали шесть или семь человек. Он остановился в углу, рядом с пожилым мужчиной, таким же седым, как он сам, в кепке, сутулым, неподвижно уставившимся в стакан.

— Принеси-ка из машины винца, — попросил Полуночник Солимана, выразительно мотнув головой. — Мне этот тип знаком. Это Мишле, пастух из Сеньоля, он частенько гоняет стадо в окрестностях Тет-дю-Кавалье.

Полуночник с достоинством снял шляпу, взял Камиллу за руку — он впервые прикоснулся к ней за время их путешествия — и величественно прошествовал к столу пастуха.

— Пастух, потерявший свою овцу, — назидательно проговорил он, не выпуская руки Камиллы, — уже не тот человек, каким был прежде. И больше никогда им не будет. Он изменился, и с этим ничего не поделать. У него внутри поселяется злоба.

Полуночник уселся за стол сутулого пастуха и протянул ему руку.

— Ну что, пять, да? — сочувственно произнес он.

Мишле поднял на него пустой взгляд: в голубых глазах пастуха Камилла прочла неподдельное отчаяние. Он поднял левую руку, растопырив пятерню, словно чтобы подтвердить сказанное, и только чуть заметно шевельнул губами в ответ. Полуночник положил ему руку на плечо.

— Все — самки?

Пастух закивал, плотно сжал губы.

— Вот горе-то, — покачал головой Полуночник.

Тут вошел Солиман и поставил на стол бутылку вина. Полуночник молча взял стакан Мишле, недолго думая, выплеснул содержимое в открытое окно и откупорил бутылку белого.

— Сначала выпей, потом поговорим, — приказал он.

— А что, ты хочешь поговорить?

— Угу.

— На тебя непохоже.

— Точно. Непохоже. Выпей-ка.

— Это сен-викторское?

— Угу. Пей.

Пастух опрокинул один за другим два полных до краев стакана, и Полуночник налил ему третий.

— Теперь пей медленно. Соль, принеси и нам стаканы, — сказал он.

Мишле проследил за Солиманом неодобрительным взглядом. Он принадлежал к числу людей, так и не смирившихся с тем, что в Провансе, в их родном краю, среди их овец поселился чернокожий парень. Вот и доигрались, скоро их всех отсюда выживут. Но он был достаточно осторожен и в присутствии Полуночника предпочитал помалкивать: на пятьдесят километров в округе все знали, что любому, кто помянет Солимана недобрым словом, придется познакомиться с ножом Полуночника.

Полуночник разлил вино по стаканам и поставил бутылку.

— Ты что-нибудь видел? — спросил он Мишле.

— Ничего. Только сегодня утром, когда поднялся на пастбище, увидел, что они лежат на земле мертвые. Этот гад даже не собирался их жрать. Просто загрыз, и все. Ради развлечения. Да, Полуночник, эта тварь такая жестокая, даже страшно.

— Знаю, — отозвался Полуночник. — Это она Сюзанну того. Думаешь, это правда он? Можешь поклясться?

— Головой клянусь. Раны с мою руку, во какие, — сообщил пастух, задрав рукав и обнажив локоть.

— Когда ты вчера вернулся с пастбища?

— В десять часов.

— Ты кого-нибудь видел в деревне? Может, машину какую?

— Ты хочешь сказать, кого-нибудь чужого?

— Угу.

— Никого.

— А на дороге — тоже ничего?

— Ничего.

— А Массара ты знаешь?

— Чокнутого с горы Ванс?

— Угу.

— Иногда встречаю его, он ходит к мессе. В вашу церковь он не ходит. Он всегда участвует в крестном ходе в честь святого Иоанна.

— Святоша, значит?

Мишле отвернулся.

— Это вы у себя в Экаре ни в Бога, ни в черта не верите. А чего это ты под Массара копаешь?

— Он исчез пять дней назад.

— Разве он имеет к этому отношение?

Полуночник кивнул.

— Ты хочешь сказать — зверь?.. — растерянно пробормотал Мишле.

— Точно пока нельзя сказать. Мы ищем.

Мишле отпил глоток вина, присвистнул.

— Ты его здесь не видел? — спросил Полуночник.

— В последний раз — на мессе в прошлое воскресенье.

— А про крестный ход можешь рассказать? Массар на самом деле святоша?

Мишле недовольно сморщился:

— Святоша — не то слово. Суеверный он. Поклоны все бьет. Ну, мы-то с вами понимаем.

— Ничего мы не понимаем. Я знаю только, что люди говорят. Что мясо ему в голову ударило. Эта его чертова работа на скотобойне ему все нутро перевернула, вот он и ударился в религию.

— Что до меня, то я тебе вот что скажу: лучше бы парень в монахи подался. Я слышал, у него никогда женщины не было.

Полуночник снова разлил всем по кругу.

— Ни разу не видел, чтобы он пропустил мессу, — продолжал Мишле. — Свечей покупал на пятнадцать франков каждое воскресенье.

— А это сколько штук?

— Пять. — Мишле растопырил пальцы, как в ответ на вопрос Полуночника о погибших овцах. — Он ставит их в форме буквы «М», вот так. — И он начертил пальцем контур на столе. — «М» значит «Массар», или «Милосердие», или еще что — не знаю, я у него не спрашивал. Честно говоря, мне плевать. Поклоны земные бьет, вот как. Иногда по галерее около хоров все ходит, ходит, то вперед пройдет, то назад попятится, поди знай, что у него в башке, только думаю, что-то не христианское. А то еще схватит кропильницу и станет ее в руках вертеть, представляешь? И снова без конца поклоны бьет. Ну, мы-то с вами понимаем.

— То есть ты хочешь сказать, он со сдвигом.

— Ну, не то чтоб с большим сдвигом, но голова у него явно не в порядке. Да, не в порядке. Но человек он приятный. Никому ничего плохого не сделал.

— Но и хорошего тоже, правда?

— Это так, — согласился Мишле. — Во всяком случае, он ни с кем не разговаривает. Если он и пропал, тебе-то что за дело?

— Плевать мне, что он пропал.

— А что тогда? Зачем ты его ищешь?

— Это он твоих овец порешил.

Мишле изумленно вытаращил глаза, и Полуночник тяжело опустил руку ему на плечо.

— Держи это при себе. Пусть это останется между нами, пастухами.

— Ты хочешь сказать, оборотень?.. — прошептал Мишле.

Полуночник едва заметно кивнул.

— Понятно. Ты что-то заметил?

— Да, кое-что.

— И что же?

— У него нет волос на теле.

Старые пастухи молча смотрели друг на друга, Мишле переваривал информацию. Камилла вздохнула и залпом осушила стакан.

— И теперь ты идешь за ним?

— Угу.

— С ними? — Мишле мотнул головой в сторону Камиллы и Солимана.

— Угу.

— Девушку эту я не знаю, — сказал Мишле, подозрительно взглянув на Камиллу.

— Она не из наших мест, — объяснил Полуночник. — Она с севера.

Мишле чуть приподнял кепку, повернув голову в ее сторону.

— Она ведет грузовик, — добавил Полуночник.

Мишле задумчиво посмотрел сначала на Камиллу, потом на Солимана. Он считал, что спутники у Полуночника очень странные. Но вслух об этом сказать не решился. Никто обычно ничего не говорил Полуночнику ни о Солимане, ни о Сюзанне, ни о женщинах, да и ни о чем другом. Ведь у него был нож.

Мишле наблюдал, как старый пастух надевает шляпу, поднимается из-за стола.

— Спасибо тебе, — сказал Полуночник, улыбнувшись уголками губ. — Предупреди пастухов. Скажи им, что волк направляется на восток, к Гапу и Вейну, потом пойдет на север, к Греноблю. Пусть они остаются ночью с овцами. Пусть берут с собой ружья.

— Ну, мы-то с вами понимаем.

— Пожалуй, да.

— А откуда ты столько о нем знаешь?

Полуночник не ответил и направился к бару. Солиман вышел на улицу, собираясь набрать воды из родника. Было два часа. Камилла вернулась в кабину грузовика и, усевшись на свое место, включила радио.

Минут через пятнадцать она услышала, как Солиман сматывает шланг насоса и укладывает его в кузов грузовика, а Полуночник звенит винными бутылками. Она вышла из кабины, залезла в фургон и села на кровать Солимана.

— Уезжаем отсюда, — сказал Полуночник, усевшись напротив Камиллы. — В этой деревне никто никого не видел. Ни Массара, ни машины, ни волка.

— Ни шиша! — подтвердил Солиман, в свою очередь устраиваясь рядом с Камиллой.

В фургоне становилось невыносимо жарко. Со стоек был снят весь брезент, и иногда чувствовалось легкое дуновение ветра. Солиман смотрел, как прядки волос на шее Камиллы чуть заметно поднимаются и опускаются, словно дышат.

— А что-то наверняка было. Например, то, о чем говорил Мишле, — задумчиво проговорил Солиман.

— Мишле — грубиян, — презрительно заметил Полуночник. — Он был невежлив с девушкой.

Старик достал кисет, отсыпал табаку на три папиросы. Несколько раз лизнул листок бумаги, свернул, склеил, протянул готовую самокрутку Камилле. Девушка закурила, вспомнив о Лоуренсе.

— Ну, то, что Мишле говорил о благочестии Массара, о свечах, — продолжал Солиман. — Вероятно, Массар вообще не может обходиться без церкви и свечек, когда кого-то убивает. Вероятно, он где-нибудь неподалеку тоже поставил свечки во искупление греха.

— А как ты узнаешь, что это именно его свечки?

— Мишле же сказал: он расставляет их в форме буквы «М», по пять штук.

— Ты собираешься заезжать во все церкви по дороге?

— Так мы сможем определить его местонахождение. Вряд ли он далеко ушел. Самое большее километров на десять-пятнадцать.

Камилла затянулась сигаретой и задумалась, сложив руки на коленях и не отвечая ему.

— Лично я считаю, что он уже далеко отсюда, — сказала она, помолчав. — Думаю, это он убил пенсионера из Сотрэ.

— Господи, разве мало на свете сумасшедших? — воскликнул Солиман. — А что, по-твоему, он собирался сделать с этим пенсионером?

— То же, что сделал с Сюзанной.

— Сюзанна его раскусила, и он заманил ее в ловушку. С чего ты взяла, что какой-то пенсионер из департамента Изер распознал в нем оборотня?

— Он мог застать его на месте преступления.

— Этот вампир убивает только самок, — пробурчал Полуночник. — Массар не обратил бы внимания на старика. Ни в коем случае, девушка, ни в коем случае.

— Да. Лоуренс тоже так говорит.

— Значит, решено. Осмотрим церкви.

— Лично я отправляюсь в Сотрэ, — заявила Камилла, раздавив окурок на черном полу фургона.

— Ну ты даешь! — растерянно протянул Солиман.

Камилла подняла окурок и выбросила его наружу.

— В Сотрэ мы не поедем! — попытался восстановить порядок Солиман.

— Мы туда едем, потому что машину веду я. В два часа я слушала новости. Серно убили очень странно: ему неведомо чем перерезали горло. Или перегрызли. Они там рассуждали о какой-то бродячей собаке. Просто пока еще не связали это дело с тем, что творится в Меркантуре.

— Это многое меняет, — прошептал Полуночник.

— В котором часу это случилось? — спросил Солиман, поднимаясь. — Это не могло произойти раньше трех часов. Здесь, если верить ветеринару, овцы были убиты в два часа ночи.

— Они не уточняли.

— А тот, убитый, что он делал на улице ночью?

— Поедем, расспросим на месте, — сказала Камилла.

XXII

Чтобы добраться до Сотрэ, Камилле пришлось вновь гнать грузовик в гору, к другому перевалу. Но дорога оказалась не такой трудной, более широкой, ровной, с более плавными поворотами. Здесь начинались совсем другие горы, не похожие на горы Прованса; недоезжая десяти километров до перевала Круа-От, грузовик попал в полосу холодного, густого, как молоко, тумана. Солиман и Полуночник попали в чужие края и теперь озирались с любопытством и настороженностью. Видимость была ограничена, грузовик ехал медленно. Полуночник с чувством превосходства разглядывал низенькие, вытянутые в длину домишки, распластанные на темных склонах. В четыре часа они миновали перевал, а еще через полчаса Камилла доставила их в Сотрэ.

— Куча дров, куда ни глянешь, одни дрова! — ворчал Полуночник. — На что им столько древесины?

— Им приходится топить почти круглый год, — объяснила Камилла.

Полуночник сочувственно покачал головой: для него это было непостижимо.


В восемь часов хозяин кафе в Сотрэ повернул ключ и открыл свою дверь. Большая гладкошерстная собака вертелась рядом, путаясь у него в ногах. Они собирались пойти поужинать.

— Представляешь, пес, девушка за рулем грузовика! Удивительное дело, правда? Ничего хорошего из этого не выйдет. А те два болвана, которые едут с ней, — разве они не могли бы сами вести машину? На этих троих без слез не взглянешь. Что ты об этом думаешь? Фургон для перевозки скота, провонявший насквозь, — и в нем она. Уму непостижимо! И ночью ей приходится спать в одном помещении с негром и стариком.

Хозяин кафе повесил тряпку на сушилку для посуды.

— Что скажешь, пес? — продолжал он. — Как думаешь, с кем из них она спит? Только не говори, что ни с кем, ни за что не поверю. Вероятнее всего, с черномазым. Да уж, она не слишком разборчива. Негр смотрит на нее так, словно она богиня. Интересно, зачем эти трое сюда приперлись и весь день приставали к добрым людям со своими дурацкими расспросами? Какое они имеют отношение к папаше Серно? Ты, случайно, не знаешь? Вот и я не знаю.

Он погасил последний светильник, вышел на улицу, застегивая куртку. К ночи похолодало до десяти градусов.

— Ну и как тебе эта история? Ведь это ненормально, когда кто-то так интересуется покойником. Ты согласен, пес?


Было холодно и ветрено, поэтому Солиман накрыл ужин в кузове, вытащив ящик, задвинутый между двумя кроватями, и превратив его в стол. Камилла охотно уступила Солиману право заниматься стряпней. Кроме того, он в случае необходимости чинил мопед, ездил за продуктами, запасался водой. Камилла протянула ему свою тарелку.

— Мясо, помидоры, лук, — объявил Солиман.

Полуночник откупорил бутылку белого вина.

— Раньше, в древние времена, люди не готовили еду, — начал Солиман.

— Черт подери, опять! — взревел Полуночник.

— И не только люди, но и другие живые существа тоже.

— Да, мы знаем, — перебил его Полуночник, разливая вино. — Адам переспал с Евой, с тех пор им всю жизнь приходилось вкалывать, добывая себе хлеб насущный.

— Я не об этом, — возразил Солиман. — Это совсем другая история.

— Да ты же выдумываешь все свои истории!

— Ну и что? А разве их рассказывают по-другому? Может, ты даже знаешь как?

Камилла озябла и, почувствовав, что дрожит, пошла за свитером. Дождя не было, но стоял густой туман, и мельчайшие капельки воды моментально пропитывали одежду, которая прилипала к телу, словно мокрое белье.

— Повсюду пищи было предостаточно, ешь не хочу, — продолжал Солиман. — Но человек все забирал себе, ничего не оставляя крокодилам, и они стали жаловаться на его жадность и прожорливость. Для очистки совести бог зловонного болота решил убедиться во всем сам и, приняв облик крокодила, отправился разбираться в этом деле. Три дня терпел он голод, потом призвал к себе человека и сказал: «Отныне, Человек, ты будешь делиться с другими». — «Черта с два! — ответил Человек. — Какое мне дело до других?» И разгневался тогда бог зловонного болота и лишил человека вкуса к свежей крови и сырому мясу. Вот с той поры человек и стал варить и жарить все, что хотел положить в рот. На это у него уходит много времени, а крокодилы наслаждаются довольством и покоем в своем царстве сырого мяса.

— Похоже на правду, — обронила Камилла.

— Тогда человек, униженный тем, что отныне может питаться только жареным да пареным, взвалил всю работу на женщину. А вот я, Солиман Мельхиор, не таков: я добрый, потому что я черный, кроме того, у меня нет женщины.

— Наверное, так и есть, — согласилась Камилла.

Солиман умолк, сосредоточившись на еде. Вскоре его тарелка опустела.

— Да, похоже, люди здесь живут не слишком разговорчивые, — заметил он и протянул стакан Полуночнику.

— Потому что тут слишком сыро, — объяснил Полуночник, налив ему вина.

— Они нам ни слова не сказали.

— Им просто нечего сказать, — медленно проговорила Камилла. — Они знают меньше, чем мы. Слышали новости по радио, вот и все. Если бы что-нибудь знали, обязательно сказали бы. Ты можешь мне назвать хоть одного человека, который что-то знал бы — и не рассказал? Хоть одного?

— Нет.

— Вот видишь. Они сообщили нам все, что им было известно. Что тот бедолага был учителем в Гренобле, что три года назад, выйдя на пенсию, поселился здесь.

— Да, вышел на пенсию и переехал сюда, — задумчиво повторил Полуночник.

— Его жена родом из этой деревни.

— Это нам ничего не дает.

— Мы топчемся на месте, — проворчал Солиман. — Так и сгнием тут, как перезрелая фига, упавшая с дерева. Разве не так?

— Не станем же мы и дальше торчать посреди этой чащобы! — воскликнул Полуночник. — Давайте продолжим наше перемещение по дороге, как его, road-movie. Выследим мерзавца и схватим за задницу.

— У тебя что ни слово, то глупость! — заорал на него Солиман. — Черт побери! Мы даже не знаем, где сам Массар, не говоря уже о его заднице! Может, он где-то рядом, а может, ушел далеко вперед, или дышит нам в затылок, или бьет поклоны в какой-нибудь церкви!

— Не горячись, малыш.

— Да пойми ты наконец! Мы же вот-вот потеряем его след. Нам не за что зацепиться. У нас даже нет возможности узнать, кто прирезал старика, Массар или хрен знает кто еще! А если убийцу уже нашли и полиция в курсе, что это, например, жена Серно или его сын? В таком случае что мы тут делаем, в этом грузовике?

— Едим и пьем, — спокойно произнесла Камилла.

Полуночник наполнил ее стакан.

— Осторожно, — напомнил он, — это вино только кажется безобидным.

— Мы абсолютно ничего не знаем! — кричал Солиман, все больше распаляясь. — Ничего не знаем, однако невозмутимо расселись тут как ни в чем не бывало. Часы идут, а мы не трогаемся с места. Скоро ночь, и она тоже пройдет в полном неведении.

— Успокойся, — посоветовал ему Полуночник.

Солиман пришел в замешательство, потом в отчаянии уронил руки на колени.

— «Неведение, — ровным голосом проговорил он, — отсутствие знаний или представлений, например, о том, что можно или до́лжно знать. Незнание, неосведомленность».

— Именно так, — подтвердила Камилла.

Полуночник принялся скручивать папиросы, аккуратно проводя языком по краю бумаги.

— Пора нам двигаться дальше, — сказал он. — Делать нечего, надо поговорить с полицейскими, которые занимаются убийством Серно. Они где?

— В Виллар-де-Лансе.

Солиман пожал плечами.

— Ты считаешь, полицейские возьмут на себя труд показать тебе документы по этому делу? Или рассказать о выводах медэксперта? Не надейся, не расскажут — ни мне, ни тебе, ни ей.

— Да я и не надеюсь, — поджав губы, ответил Полуночник. — Зато не сомневаюсь, что они возьмут на себя труд проверить наши документы и выкинуть нас вон.

Он протянул одну папиросу Камилле, другую — Солиману.

— Не можем же мы им сообщить, что выслеживаем Массара, — продолжал Солиман. — Как ты думаешь, что они сделают с негром, стариком и женщиной — водителем грузовика, которые гонятся за ни в чем не повинным человеком, собираясь сказать ему пару слов?

— Они отправят их за решетку.

— Совершенно верно!

Солиман надолго умолк, затягиваясь папиросой.

— Три человека, и ни одному из них ничего не известно, — снова заговорил он несколько минут спустя, грустно покачав головой. — Как три невежды из басни.

— Из какой басни? — спросила Камилла.

— Из той басни, что я собираюсь сочинить, я назову ее «Три невежды».

— Понятно.

Солиман поднялся и принялся расхаживать по фургону, заложив руки за спину.

— На самом деле нам нужен собственный полицейский, особенный. Не похожий на других. Такой, чтобы дал нам всю нужную информацию, но при этом не вставлял палки в колеса и не мешал преследовать вампира.

— Мечтать не вредно, — ехидно заметил Полуночник.

— Да, это просто мечта, химера, — проворчал Солиман. — «Несбыточная мечта. Неосуществимая фантазия».

— Вот-вот, — поддакнул старик.

— Но если человек не мечтает, он пропадет. Без мечты он ни на что не годен.

Молодой человек толкнул створку кузова, выбросил окурок. Камилла выкинула свой окурок, приподняв брезент.

— Я точно знаю, о чем ты мечтаешь, — проговорила она.

Голос Камиллы звучал тихо, едва слышно. Солиман резко развернулся и уставился на нее. Девушка сидела, подавшись вперед, опершись локтями на колени и крутя в руках стакан.

— Ты не понимаешь, я говорю о сыщике.

— И я тоже.

— Об особенном сыщике. О том, что хорошо бы такого найти.

— Я такого знаю.

— Ты шутишь?

— И не думаю шутить.

Солиман вернулся к ящику, служившему столом, и, очистив его, поднял крышку. Встав на колени, он принялся что-то в нем искать, пока не извлек пакет со свечами.

— В этом грузовике темень, хоть глаз выколи, — проворчал он.

Он зажег фитилек, накапал немного воска на дно тарелки и поставил в нее три свечи. Камилла по-прежнему крутила в руках стакан, взбалтывая остаток вина.

В отблесках свечей Камилла показалась Солиману еще красивее. Она сидела в изголовье его кровати, и ее профиль четко выделялся на фоне серого брезента. Подумав о том, что впереди целая ночь и ее предстоит провести рядом с девушкой, отделенной от него только матерчатой перегородкой, Солиман почувствовал легкое головокружение. Он поспешно уселся на кровать Полуночника, напротив Камиллы.

— И давно ты знакома с этим полицейским?

Камилла подняла глаза и взглянула на юношу:

— Лет десять, наверное.

— Он тебе друг или враг?

— Скорее друг. Впрочем, теперь уже не знаю. Я его очень давно не видела.

— Он действительно особенный?

Камилла пожала плечами:

— Он не похож на других.

— Не такой, как все полицейские?

— Хуже. Не такой, как все люди.

— Надо же! — воскликнул Солиман, несколько сбитый с толку. — И какой же он, этот твой полицейский? Из тех, что не отличаются особой щепетильностью?

— Нет, он очень даже щепетильный, но не слишком принципиальный.

— Ты хочешь сказать, он продажный?

— Вовсе нет.

— А что тогда?

— Да то, что он особенный. Только это я и хочу сказать.

— Не заставляй ее повторять, — остановил Солимана Полуночник.

— Разве таким разрешают служить в полиции, их не выгоняют?

— Он очень способный.

— Как его зовут?

— Жан-Батист Адамберг.

— Старый?

— Какая разница? — перебил Полуночник.

Камилла подумала, посчитала, загибая пальцы.

— Ему лет сорок пять или около того.

— А где он сейчас, твой особенный сыщик?

— В Париже, в комиссариате Пятого округа.

— Инспектор?

— Комиссар.

— Правда, что ли?

— Правда.

— А этот тип, Адамберг, он сможет нас вытащить, если что? Он влиятельный человек?

— Он очень способный, я же тебе сказала.

— Ты можешь ему позвонить? Ты знаешь, как с ним встретиться?

— У меня нет ни малейшего желания с ним встречаться.

Солиман удивленно уставился на Камиллу:

— Тогда зачем ты мне о нем рассказала?

— Потому что ты меня достал своими вопросами.

— А почему ты не желаешь с ним встречаться?

— Потому что я не желаю его слушать.

— Ладно. А почему нет? Он негодяй, да?

— Нет.

— Он придурок?

Камилла снова пожала плечами. Она рассеянно водила пальцем над огоньком свечи.

— В таком случае что? — потерял терпение Солиман. — Почему ты не желаешь его слушать?

— Я тебе уже говорила. Потому что он особенный.

— Не заставляй ее повторять, — вступился за девушку Полуночник.

Солиман вскочил: он был вне себя от раздражения.

— Ей решать. Захочет повидаться с тем парнем — значит, повидается, а нет — значит, нет, — мягко проговорил старик, притронувшись посохом к плечу Солимана. — Вот так-то.

— Черт! Плевать на то, что он особенный! Какое мне до этого дело? — вскричал Солиман. — А что будет с душой Сюзанны? Ты подумала о душе Сюзанны? — спросил юноша, резко повернувшись к Камилле. — Она же навеки останется в зловонном болоте, вместе с крокодилами. Тебе не кажется, что она оказалась в непростой ситуации, а?

— Ну, насчет этого болота нельзя быть совершенно уверенным, — заметил Полуночник. — Мы с тобой сто раз об этом говорили.

— А ты не думал о том, что Сюзанна на нас рассчитывает? — продолжал Солиман. — Может, в эту самую минуту она гадает, что мы сейчас поделываем? Думает, может, мы о ней забыли. И сидим себе, винцо попиваем, наплевав на всё и на всех, и на нее в том числе.

— Нет, Соль, я так не думаю, — ответила Камилла.

— Ты так не думаешь? Тогда зачем ты здесь?

— А ты не помнишь? Чтобы вести грузовик.

Солиман выпрямился, отер пот со лба. Он нервничал и злился. Он страшно злился на Камиллу. Возможно, потому, что желал ее и не находил способа преодолеть эти чертовы последние метры, разделявшие их. Хоть бы Камилла подала ему какой-нибудь знак, но никакого знака от нее он так и не дождался. Как это ни прискорбно, Камилла обладала безраздельной властью над ними и их грузовиком. Она была вольна соблазнять мужчин, вести фургон и даже преследовать убийцу, если бы только захотела позвонить своему особенному сыщику.

Немного придя в себя, Солиман опустился на кровать.

— Неправда, ты с нами не только за тем, чтобы вести грузовик.

— Да, это неправда.

— Ты здесь из-за Сюзанны, ты здесь из-за Лоуренса, и из-за Массара тоже, потому что его надо остановить прежде, чем он еще кого-нибудь отправит на тот свет.

— Вполне возможно, — откликнулась Камилла и, допив вино, поставила пустой стакан.

— Вероятно, он уже завалил кого-то еще, — настойчиво продолжал Солиман. — Но мы можем никогда этого не узнать. Мы не можем получить никаких сведений о вампире, с которым в этих краях только мы хорошо знакомы. И которого только мы можем задержать.

Камилла встала.

— Конечно, если ты позвонишь тому полицейскому.

— Пойду-ка я спать, — сказала Камилла. — Дай мне мобильник.

— Ты решила ему позвонить? — просияв, воскликнул Солиман.

— Нет, я хочу поговорить с Лоуренсом.

— Да плевать на него, на твоего траппера!

— Мне — нет.

— И все-таки подумай хорошенько, Камилла. Сомнение — наслаждение мудрых. Хочешь, я расскажу тебе историю про человека, который не знал сомнений?

— Нет, я не хочу, — вставил Полуночник.

— Я тоже не хочу, — подхватила Камилла. — Мудрость — это такая скука!

— Тогда не размышляй. Действуй. Храбрость — наслаждение сильных духом.

Камилла улыбнулась, чмокнула Солимана в щеку. На секунду в смущении застыла перед Полуночником, потом схватила его руку и крепко сжала. И исчезла за занавеской.

— Черт! — выругался Солиман.

— До чего упорная! — восхищенно прокомментировал Полуночник.

XXIII

Камилла внезапно проснулась около семи часов, словно кто-то толкнул ее в бок. Это признак внутреннего напряжения и неуверенности в себе, подумала она. А может, сказывается коварство сен-викторского вина.

Накануне вечером ей удалось дозвониться до Лоуренса, и она очень обрадовалась, услышав его голос, хотя их разговор в основном состоял лишь из обрывков фраз. По телефону Лоуренс был еще более немногословен, чем обычно. Обыскали весь Меркантур, но Красса Плешивого так и не нашли. Всех остальных обнаружили и заново переписали, а вот великана Красса и след простыл. У старика Августа аппетит хоть куда, он регулярно получает свою порцию кроликов, а Жан Мерсье удивляется, как такому дряхлому волку со стертыми зубами удается выживать и даже неплохо себя чувствовать. «Вот видишь, — повторяет он Лоуренсу, — могут, когда хотят». А Лоуренс только кивает. Канадец встревожился, узнав об убийстве Жака-Жана Серна. Да, он сразу подумал о Массаре. Ему совсем не по душе, что их странная гонка по горам принимает такой опасный оборот. Он не в восторге от того, что Камилла постоянно находится в двух шагах от Массара, в этом дурацком грузовике, совершенно беззащитная. Кроме того, он постоянно думает о том, что Камилла ночует в вонючем фургоне вместе с этими двумя типами, а это уж никак не может ему нравиться. Путешествовать бог знает в каком грузовике бог знает с кем! Конечно, он не против, чтобы она позвонила этому полицейскому, наоборот, он только за. Ведь с самого начала предполагалось, что расследованием должен заняться профессионал, правда? Значит, обязательно нужно позвонить этому ее знакомому, а особенный он или нет, это не важно, главное, он полицейский. От него будет гораздо больше толку, чем от их троицы, если, конечно, его заинтересует оборотень. Если заинтересует. Разумеется, Лоуренс был убежден, что полицейский немедленно положит конец нелепому вмешательству в это дело безумной команды, состоящей из женщины, старика и мальчишки. Этого он желал больше всего. Он попытается приехать к ним вечером, ему хочется повидать ее и побыть с ней, поэтому пусть она заранее предупредит его, если они соберутся уезжать.

Лежа на спине, Камилла смотрела, как между досками боковин пробивается солнце, как пылинки пляшут в косых пучках света. В этой пыли, наверное, много всякой всячины помимо того, что бывает обычно. Микрочастицы сена, овечьего жира, пота, помета висели в воздухе, плавая в рассветных лучах. Они образовывали густую, устойчивую смесь весьма необычного состава. Камилла повыше, до самого подбородка, натянула одеяло. Ночь в этом селенье, вечно окутанном туманами, выдалась довольно прохладная, и пришлось достать припасенные Бютеем пледы. Чем может обернуться для нее звонок Адамбергу? Черт! — сказал бы на ее месте Солиман. Камилле, конечно, плевать на Адамберга, он давно уже исчез в одном из дальних уголков ее памяти, где все превращается в пыль, обугливается, перерабатывается, как на заводах по утилизации отходов, где из старого трактора делают плетеные стулья. Честно говоря, Адамберг уже был переработан. Конечно, не в плетеный стул: Камилла не ставила перед собой такую задачу. Она переработала его в путешествия, музыку, слесарные инструменты, наконец, в канадца, — почему бы нет? Память сама знает, что делать с попавшими к ней обломками человеческой жизни, это касается только ее, и не следует совать нос в ее дела. В любом случае от Жан-Батиста Адамберга, которого Камилла когда-то так любила, уже ничего не осталось. Ни волнения, ни отзвука, ни сожалений. Только несколько полузабытых образов, плоских и безжизненных. Раньше эта способность памяти безжалостно перемалывать в пыль людей и их чувства приводила Камиллу в отчаяние. Тут было от чего погрузиться в печальные раздумья: ты кого-то любишь, тратишь на него долгие годы, а память в конце концов утилизирует его, превращая в болт диаметром пять миллиметров. Камилла много над этим размышляла. Конечно, ее память справилась с делом не сразу. Работы оказалось предостаточно. На то, чтобы все раздробить и перемолоть, ушел не один месяц. Потом было время раздумий. Потом — ничего. Ни всплеска, ни ряби. Лишь горсточка воспоминаний словно из другой жизни.

Итак, она позвонит Адамбергу, и что это даст? Ничего. Это приведет только к приступам беспричинной грусти и томительной скуки, оттого что приходится опять перебирать ветхие лохмотья чужого прошлого. Примерно такое чувство испытываешь, когда, например, проверяешь исправность газового крана и по двадцать раз проделываешь одну и ту же операцию. Вновь и вновь возвращаешься к тому, с чего начал, и теряешь, безвозвратно теряешь время. И ощущаешь усталость, напрасно сделав крюк по обгорелым полям своей памяти.

Однако безутешное горе Солимана, его проникновенный взгляд, его басни, сказки, цитаты из словаря постепенно поколебали эгоистическое спокойствие Камиллы, и ночь напролет она вкушала сомнение — наслаждение мудрых. Недовольство собой и нежелание пересилить себя постепенно исчезали: всю ночь ее преследовали образы Массара и его клыкастых спутников, покойной Сюзанны, ее чернокожего питомца и ее старого друга Полуночника.

К утру Камилла поняла, что оказалась в тупике, и теперь, раздираемая надвое, балансировала на узком гребне сомнения: с одной стороны, она хотела вернуться в Экар с победой, с другой — ей претила мысль о звонке Адамбергу.

Солиман и Полуночник проснулись. Камилла слышала, как они возятся по ту сторону занавески. Потом Соль снял со стенки кузова мопед: наверное, собрался за свежим хлебом. Полуночник принялся не спеша одеваться. Вскоре девушка почувствовала запах кофе, а затем раздалось приближающееся тарахтение мопеда. Камилла надела куртку, джинсы и, прежде чем встать на пол, натянула сапоги, — здесь нельзя было ходить босиком.

Увидев Камиллу, Солиман улыбнулся, а Полуночник концом посоха указал на табурет. Молодой человек налил ей кофе, положил два кусочка сахара, сделал бутерброды.

— Надо будет побыстрее во всем разобраться, — сказала Камилла.

— Мы уже думали, девушка, — важно произнес Полуночник.

— Мы возвращаемся, — подхватил Солиман. — «Возвращение — движение обратно, к тому месту, откуда выехал или вышел». Возвращение — это не поражение. В словаре совершенно точно ничего не говорится о поражении.

Камилла насупилась.

— А подождать никак нельзя? — раздраженно спросила она. — Может, через день-другой появится новая зарезанная овца, и тогда мы будем знать, куда ехать дальше.

— Ну и что с того? — возразил Солиман. — Мы никогда его не догоним. Мы же вечно опаздываем. А если мы всегда позади, нам не удастся его поймать. Нам нужно быть впереди него. А чтобы его опередить, мы должны гораздо больше знать. Мы ни на что не годимся. Преследуем его, ползем за ним, но достать не можем. Давай вернемся, Камилла.

— Когда?

— Сегодня, если ты осилишь перевалы. Нынче вечером мы уже будем в Экаре.

— Хоть овечки будут довольны, — пробормотал Полуночник. — Они плохо питаются, когда меня нет с ними.

Камилла допила кофе, задумчиво взъерошила волосы.

— Мне это не нравится, — заявила она.

— Но это будет правильно, — ответил Солиман. — Спрячь подальше свою гордость. Знаешь историю про трех незнаек, которые хотели разгадать тайну дерева о ста двадцати ветвях?

— Хорошо, а если я позвоню? Если я позвоню тому полицейскому? — воскликнула Камилла.

— Если ты позвонишь тому полицейскому, это будет история о трех незнайках и одном мудреце, которые хотели разгадать тайну безволосого человека.

Камилла тряхнула головой, надолго задумалась. Солиман медленно жевал, стараясь не чавкать, а Полуночник, сложив руки на коленях, внимательно наблюдал за девушкой.

— Я ему позвоню, — наконец сказала Камилла и поднялась с места.

— Ты за рулем, тебе решать, — подвел итог Солиман.

XXIV

— Я его замещаю, — в третий раз проговорил в трубку лейтенант Адриен Данглар. — Вы хотите подать жалобу? Может, вы по поводу ограбления, или угроз, или нападения?

— Я по личному делу, — объяснила Камилла. — Сугубо личному.

Она сомневалась, правильно ли выразилась. Ей не очень нравилось слово «личный», потому что оно преступало границы дозволенного, создавало иллюзию отношений, которых не было и в помине. Такие слова иногда встречаются: они все время забредают на чужую территорию.

— Я его замещаю, — снова сказал Данглар, не повышая голоса. — Уточните, по какому поводу вы звоните.

— Я не хочу уточнять, по какому поводу звоню, — так же спокойно ответила Камилла. — Мне нужно поговорить с комиссаром Адамбергом.

— Значит, по личному делу?

— Да, я уже вам сказала.

— Вы находитесь в пятом округе? Откуда вы звоните?

— С обочины национальной магистрали номер семьдесят пять, из департамента Изер.

— Эта территория не в нашем ведении. Вам лучше связаться с местной жандармерией.

Он взял листок бумаги, написал на нем крупными буквами «Сабрина Монж» и, сделав знак, протянул сотруднику, сидевшему справа. Кончиком карандаша надавил на кнопку громкой связи.

Камилла решила, что пора заканчивать разговор. Она использовала возможность и позвонила, полицейский ей отказал, значит, не судьба. Ей не дали поговорить с Адамбергом, она не будет больше настаивать. Однако, начав борьбу, Камилла не желала отступать, она просто была на это не способна, и этот недостаток смирения заставлял ее порой тратить силы впустую.

— Боюсь, вы меня не поняли, — принялась терпеливо объяснять она.

— Да что вы, я все понял, — ответил Данглар. — Вы хотите поговорить с комиссаром Адамбергом. Но поговорить с ним не получится.

— Его нет?

— С ним нельзя связаться.

— Это очень важно, — настаивала Камилла. — Скажите, как мне его найти?

Данглар снова сделал знак сотруднику. Девица Монж шла в атаку, проявляя немыслимую наивность. Должно быть, она считала полицейских полными тупицами.

— С ним нельзя связаться, — повторил Данглар. — Он исчез, испарился. Комиссара Адамберга больше не существует. Я за него.

В трубке наступило долгое молчание.

— Он что, умер? — спросила Камилла дрогнувшим голосом.

Лейтенант нахмурился. Сабрина Монж вряд ли задала бы подобный вопрос таким тоном. Данглар был человек умный и тонкий. В интонациях собеседницы он не услышал ни гнева, ни подозрительности, что было весьма странно, если он говорил с Сабриной Монж. Девушка на другом конце провода не поверила ему и пришла в замешательство.

Камилла напряженно ждала ответа, скорее растерянная, чем опечаленная, словно вдруг узнала, что прочная соломинка, переброшенная через ручей, взяла и сломалась. Не может быть. Она бы узнала об этом из газет, она бы непременно об этом знала, ведь Адамберг человек известный.

— Его просто нет на месте, — объяснил Данглар совсем другим голосом. — Давайте я запишу ваше имя и как с вами связаться. Я передам ему сообщение, и он сам вам позвонит.

— Боюсь, не получится, — сказала Камилла. — У мобильника батарейка садится, а я стою на обочине дороги.

— Как вас зовут? — настаивал Данглар.

— Камилла Форестье.

Лейтенант резко выпрямился, махнул рукой, отослав своего сотрудника, и отключил громкую связь. Это была Камилла Форестье, дочь Матильды, единственная дочь Королевы Матильды. Та девушка, которую Адамберг время от времени пытался разыскать где-нибудь на земном шаре, как ищут улетевшее облако, а потом надолго забывал. Данглар схватил другой листок бумаги, возбужденный, словно мальчишка, которому удалось сбежать на рыбалку, да еще и клев оказался отменный.

— Я вас слушаю, — произнес он.

Из осторожности он все-таки расспросил Камиллу, но примерно через четверть часа убедился в том, что она именно та, за кого себя выдает. Данглар не был с ней знаком, зато хорошо знал ее мать и мог задать такие вопросы, на какие Сабрина Монж, при всей ее информированности, не смогла бы ответить. Господи, как же хороша мать этой девушки!

Наконец поток вопросов иссяк, и Камилла, ничего не соображая, закончила разговор. Адамберга охраняли так, словно за ним по пятам гналась целая свора убийц. Похоже, лейтенант успокоился, когда речь зашла о матери. Камилла улыбнулась. Королева Матильда в очередной раз послужила ей пропуском, впрочем, так было всегда. Адамберг находился в Авиньоне, и теперь Камилла знала название гостиницы и номер его телефона.

Девушка медленно брела по обочине дороги, погрузившись в раздумья. Она смутно припоминала, где расположен на карте кружок с надписью «Авиньон», — кажется, не так далеко. Лучше бы встретиться и поговорить с Адамбергом лично, а не по телефону. Камилла не доверяла этому аппарату, он совершенно не годился для решения серьезных проблем. По нему можно было обсуждать что-нибудь очень простое или довольно простое, но уж никак не запутанное и сложное. А если ты не видела человека несколько лет, да к тому же он, судя по всему, скрывается, было бы странно, даже нелепо звонить ему и просить помощи в деле предполагаемого оборотня. Встретиться с Адамбергом куда надежнее.

Солиман и Полуночник ждали Камиллу за грузовиком, расположившись в привычных позах: Солиман сидел на железных ступеньках, Полуночник стоял рядом, у его ног лежала овчарка.

— Он в Авиньоне, — сообщила Камилла. — Я не смогла с ним связаться. Мне кажется, мы могли бы туда поехать.

— Где находится Авиньон, ты тоже не знаешь? — осведомился Солиман.

— Ну, приблизительно. По-моему, это не очень далеко, правда?

Солиман посмотрел на часы.

— Выедем на автостраду на юге Баланса, потом поедем вдоль Роны, — деловито сказал он. — К часу будем на месте. Может, позвонишь ему?

— Лучше встретиться с ним.

— Почему?

— Он не такой, как все, — ответила Камилла, пожав плечами.

Полуночник протянул руку и знаком попросил у Камиллы мобильник.

— Батарейка почти совсем села, — вздохнула Камилла. — Нужно поставить на подзарядку.

— Я недолго, — пробормотал Полуночник, удаляясь.

— Кому он звонит? — спросила Камилла Солимана.

— Своим овцам. Он каждый день звонит овцам.

Камилла удивленно подняла брови:

— А кто ему отвечает? Овца? Морисетта?

Солиман сердито затряс головой:

— Бютей, разумеется. А потом… В общем… Бютей дает ему поговорить с несколькими овцами. Он вчера им звонил. И звонит им каждый день.

— Ты хочешь сказать, он беседует с овцами?

— Конечно. А с кем же еще? Он уговаривает их не волноваться, хорошо есть и не тосковать по нему. В основном он общается с маткой, ведущей стадо. Это нормально.

— Ты хочешь сказать, что Бютей подносит трубку к уху этой самой овцы?

— Черт, об этом я тебе и толкую! — нетерпеливо вскричал Солиман. — А ты можешь предложить что-то другое?

— Да поняла я, поняла, — примирительно сказала Камилла. — Я не хотела тебя сердить. Я просто спросила.

Она наблюдала, как Полуночник, вышагивая по обочине туда и обратно, то внимательно прислушивается к звукам, доносящимся из трубки, то что-то говорит, сопровождая свои слова успокоительными жестами. Его густой, низкий голос временами доносился до Камиллы, она уловила обрывок фразы: «Послушай меня, старушка…» Солиман проследил за ее взглядом.

— Ты считаешь, все это может заинтересовать полицейского, каким бы он ни был? — спросил он, взмахнув руками и очертив ими горы, фургон, их самих — троих путешественников рядом с грузовиком.

— Об этом я и думаю, — пробормотала Камилла. — Ничего нельзя гарантировать.

— Ясное дело, — кивнул Солиман.

XXV

Камилла пешком перешла на правый берег Роны, и старинные крепостные стены Авиньона остались у нее за спиной. С трех часов она безуспешно бродила под жгучим солнцем по берегу реки, пытаясь найти Адамберга. Ни в гостинице, ни в центральном комиссариате города, где он провел почти всю ночь и утро и откуда вышел около двух часов дня, никто точно не мог сказать, где его искать. Было известно только, что комиссар где-то на том берегу.

Прошло более часа, прежде чем Камилла заметила его на маленькой тихой полянке, окруженной зарослями ивняка. Она остановилась шагах в двадцати от него. Адамберг сидел у самой кромки реки, опустив ступни в воду. По всей видимости, он ничего не делал, однако для Адамберга просто сидеть где-нибудь на природе само по себе означало чем-то заниматься. По правде говоря, он действительно что-то делал, констатировала Камилла, внимательно посмотрев на него. Он погрузил длинную ветку в воду и не спускал глаз с ее кончика, наблюдая, как водный поток разбивается об это слабое препятствие. На боку комиссара, вопреки обыкновению, висел внушительного вида пистолет в кобуре, смотревшийся довольно странно в сочетании с мятой рубашкой, потертыми брюками и босыми ногами.

Камилла видела его на три четверти со спины, почти в профиль. За прошедшие годы он почти не изменился, и это ее не удивило. Не то чтобы время обходило Адамберга стороной, просто его следы были почти незаметны на этом подвижном лице. Будь оно правильным и гладким, жизненные бури неминуемо оставили бы на нем глубокий след. А лицо Адамберга с самого детства пребывало в беспорядке. Поэтому незначительные отметины времени терялись среди общего хаоса его неправильных, изменчивых черт.

Из осторожности Камилла заставила себя некоторое время рассматривать это лицо, которое когда-то казалось ей самым прекрасным на земле. Вроде бы все как обычно — нос, губы… Нос крупный, с небольшой горбинкой, губы красиво очерченные, мягкие, словно сонные. Ни гармонии, ни верных пропорций, — лицо, не относящееся ни к какому типу. Так, что там еще? Смуглая кожа, впалые щеки, маленький подбородок, прямые темные волосы, небрежно откинутые назад. Карие, глубоко посаженные глаза под густыми бровями редко смотрят пристально, обычно их взор где-то мечтательно блуждает. На этом лице все не так. Почему же тогда оно до такой степени привлекательно? Камилле с ее строгим логическим умом это представлялось непостижимым. Возможно, все дело в напряженной внутренней жизни, отражавшейся на этом лице. Из-за этого оно и казалось таким — как бы это сказать? — перенасыщенным.

Камилла неторопливо осмотрела знакомое лицо, беспристрастно произвела его опись. Когда-то оно излучало свет, обволакивавший ее нежностью, приносивший покой. Сегодня она взирала на этот свет с ленивым безразличием, словно просто хотела убедиться, нормально ли работает лампа и не придется ли ее чинить. Лицо Адамберга больше не было обращено к Камилле, а в памяти у нее не осталось ничего, что вызвало бы отклик в его душе.

Она медленно приблизилась к нему, ступая тяжело, словно под грузом собственного равнодушия. Адамберг, должно быть, ее услышал, однако не шевельнулся и продолжал смотреть на ветку, гнущуюся под натиском течения. Камилла сделала еще несколько шагов и замерла метрах в десяти от него. Левой рукой он целился в нее из пистолета, по-прежнему не сводя глаз с реки.

— Не приближайся, — мягко попросил он. — Не стоит.

Камилла застыла, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты же знаешь, я стреляю куда быстрее тебя, — продолжал он, все так же глядя на ветку, дрожащую в воде. — Как ты меня нашла?

— Данглар сказал, где ты, — ответила Камилла.

Услышав не тот голос, которого ожидал, Адамберг медленно повернул голову. Камилла хорошо помнила это его неторопливое движение, полное небрежного изящества. Он изумленно взглянул на нее. Потом, явно смутившись, плавно опустил пистолет и положил его на траву слева от себя.

— Прости, пожалуйста, — сказал он. — Я не ожидал, что это ты.

Камилла тряхнула головой: ей все еще было не по себе.

— Забудь, — продолжал Адамберг. — Просто одна девушка вбила себе в голову, что непременно должна меня убить.

— Да-да, я понимаю, — переведя дух, светским тоном ответила Камилла.

— Садись. — Адамберг похлопал ладонью по траве.

Камилла медлила.

— Да садись же, — настаивал он. — Тебе пришлось долго идти, а теперь нужно посидеть и отдохнуть.

Он улыбнулся ей.

— Понимаешь, я убил друга той девушки. Я падал, а пистолет выстрелил, и пуля угодила в него. Теперь она хочет тоже всадить мне пулю, вот сюда. — И он ткнул пальцем себе в живот. — Поэтому она неустанно ходит за мной по пятам. Она — твоя полная противоположность: ты-то все время от меня уходишь, избегаешь меня, исчезаешь, выскальзываешь прямо из рук.

Камилла, еще немного помедлив, наконец уселась по-турецки в нескольких метрах от него и стала молча ждать, когда он выговорится. Она знала: скоро Адамберг начнет задавать вопросы. Ведь он прекрасно понимал, что она явилась к нему не ради развлечения, а по необходимости.

Он замолчал и еще раз внимательно взглянул на нее. Серая куртка, немного великоватая, со слишком длинными, закрывающими кисти рукавами, светлые джинсы, черные сапоги, — да, несомненно, тогда по телевизору он видел именно ее, Камиллу. Это она — та девушка, что стояла на краю площади в Сен-Викторе, прислонившись спиной к старому платану. Комиссар опустил глаза.

— Да, ты выскальзываешь из рук, — задумчиво повторил он, снова опуская ветку в воду. — Должно быть, случилось нечто из ряда вон выходящее, если ты отправилась в такую даль, чтобы отыскать меня. Тебя вынудил к этому некий, так сказать, высший интерес.

Камилла не ответила.

— Так что же с тобой приключилось? — ласково спросил он.

Камилла принялась теребить сухие травинки, испытывая сильнейшее чувство неловкости и едва удерживаясь от желания вскочить и убежать.

— Мне нужна помощь, — с трудом выдавила она.

Адамберг вытащил ветку из воды, поднялся и сел напротив Камиллы, поджав ноги. Потом точным аккуратным движением положил ветку перед собой. Ему показалось, что она лежит недостаточно ровно, и он поправил ее. Какие у него красивые руки, подумала Камилла, крепкие и ловкие, разве что несколько крупноваты для его невысокого роста.

— Кто-то хочет причинить тебе зло? — спросил Адамберг.

— Нет.

Камиллу заранее пугала необходимость излагать всю эту длинную историю про овец, безволосого мужчину, про Солимана, зловонное болото, фургон для перевозки скота, про погоню и их неудачи. Она пыталась найти такие слова, чтобы с самого начала все это не выглядело полным абсурдом.

— Значит, все дело в той истории с овцами, — сделал вывод Адамберг. — Меркантурский зверь, так?

Опешив, Камилла вскинула на него удивленные глаза.

— Дело приняло скверный оборот. Случилось что-то такое, что коснулось непосредственно тебя, — продолжал комиссар. — Ты вмешалась, никого не предупредив. Местная жандармерия не в курсе. Ты предприняла какие-то действия на свой страх и риск, но внезапно зашла в тупик. И тебе стал нужен полицейский, который помог бы выпутаться, полицейский, который не послал бы тебя ко всем чертям. Ты выбилась из сил и, против своей воли, решила разыскать меня, поскольку никого другого не знаешь. Ты меня нашла. Тебе совершенно наплевать на овец. На самом деле единственное, чего тебе хочется, — это вернуться домой. Потихоньку удалиться, а потом броситься наутек.

Камилла усмехнулась. Адамберг всегда сразу понимал то, что до других не доходило. И наоборот, многое из того, что для остальных казалось простым как дважды два, было ему совершенно недоступно.

— Как ты узнал?

— От тебя исходит слабый запах гор и овечьей шерсти.

Камилла оглядела свою куртку, машинально потерла рукава.

— Да, — призналась она, — он быстро впитывается в одежду.

Она подняла на него глаза.

— Как ты узнал? — повторила она.

— Я видел тебя в выпуске новостей, в репортаже, снятом на площади той деревни.

— Значит, ты помнишь историю с овцами?

— Да, прекрасно помню. Гигантский зверь, загрызший тридцать одну овцу в Вантбрюне, Пьерфоре, Сен-Викторе, Гийо, Ла-Кастий, а еще, совсем недавно, в Тет-дю-Кавалье, неподалеку от поселка Ле-Плесс. А главное, он загрыз одну женщину в Сен-Викторе, загрыз, как овцу. Предполагаю, ты знала ту женщину. Что и заставило тебя впутаться в эту историю.

Камилла недоверчиво взглянула на него.

— Вряд ли это могло бы заинтересовать полицию, правда? — спросила она.

— Конечно, ни одному полицейскому нет до этого дела, — произнес он легкомысленно, потом добавил: — Кроме меня.

— Из-за волков? Из-за тех волков, о которых говорил твой дед?

— Может быть. Знаешь, этот зверь огромных размеров, словно возникший из глубины времен, окруженный мраком… Мне стало любопытно.

— О каком мраке ты говоришь? — озадаченно спросила Камилла.

— В этом деле кругом сплошной мрак. Нечто темное, полуночное, куда не может проникнуть взор, зато вполне может проникнуть ум. Да что говорить, беспросветная тьма.

— И все, только мрак?

— Пока не знаю. Я задавал себе вопрос, не направляет ли кто-нибудь этого зверя. Слишком много он убивает, дико, жестоко, гораздо больше, чем нужно, чтобы прокормиться. Как одержимый, а если точнее — как человек. Да к тому же еще Сюзанна Рослен. Не понимаю, зачем этот зверь на нее напал. Разве что он болен бешенством и у него не все в порядке с головой. А еще я не пойму, почему его до сих пор не смогли найти. Тьма, да и только.

Адамберг взглянул на Камиллу и надолго умолк. Молчание его никогда не тяготило.

— А теперь скажи мне, при чем здесь ты, — снова заговорил он, и голос его звучал тихо, ласково. — Скажи, что у тебя пошло не так и чего ты ждешь от меня.

Камилла рассказала ему всю историю с самого начала: о первых растерзанных овцах, найденных недалеко от Вантбрюна; об облаве, устроенной местными жителями; о Массаре, на чьем мощном теле не росло ни единого волоска, и о его немецком доге; о глубоких ранах и следах огромных зубов на овечьих трупах; об исчезновении Красса Плешивого; о зверском убийстве Сюзанны; о том, как Солиман заперся в туалете, а Полуночник чуть было не превратился в мумию; о бегстве Массара и отметках на карте; об оборотне с шерстью внутри и скотобойнях в Манчестере, о подготовке фургона к путешествию, о псе Инсакторе (или как его там), словаре Солимана, пяти свечках в форме буквы «М», гибели пенсионера в Сотрэ, неудачной погоне и, наконец, о зловонном болоте, откуда не может выбраться Сюзанна.

В отличие от Адамберга, у Камиллы был четко организованный, быстрый ум. Весь рассказ занял у нее не более пятнадцати минут.

— Сотрэ, говоришь? Я как-то пропустил… где это?

— Почти сразу за перевалом Круа-От, чуть южнее Виллар-де-Ланса.

— Что вам удалось разузнать об этом убийстве?

— В том-то и дело, что ничего. Это был учитель на пенсии. Его зарезали ночью, рядом с деревней, где он жил. О ране ничего толком не известно, но поговаривают, что нападение совершила бродячая собака, может, из Пиренеев, а может, еще откуда. Солиман хотел осмотреть все церкви подряд, но потом оставил эту затею. Сказал, все равно мы вечно опаздываем.

— А потом что вы стали делать?

— Мы решили, что нам нужен полицейский.

— А потом?

— Я сказала, что у меня есть один знакомый.

— А почему вы не обратились в полицию Виллар-де-Ланса?

— Ни один полицейский не способен дослушать эту историю до конца. У нас нет ничего существенного.

— Люблю истории, где нет ничего существенного.

— Поэтому я о тебе и подумала.

Адамберг кивнул и некоторое время молчал. Камилла терпеливо ждала. Она объяснила суть дела, как могла. И уже была не в силах повлиять на решение Адамберга. Кроме того, она давно взяла за правило никого ни в чем не убеждать.

— Тебе стоило большого труда прийти ко мне? — несколько минут спустя спросил Адамберг, подняв на нее глаза.

— Хочешь, чтобы я сказала правду?

— Если можно.

— Мне это было ужасно неприятно.

Снова воцарилось молчание.

— Ладно, — заговорил Адамберг. — Значит, эта история задела тебя за живое. В чем причина? В волках или, может быть, в Сюзанне, Солимане, старом пастухе?

— Во всем сразу.

— А чем ты сейчас занимаешься?

— Ремонтирую бойлеры, чиню трубы.

— А твоя музыка?

— Сочиняю музыкальные темы для телесериала.

— Психологическая драма? Или, может быть, приключения?

— История любви. Сложные взаимоотношения в семействе полевых мышей.

— А-а.

Адамберг снова взял паузу.

— И ты всем этим занимаешься, живя в деревне Сен-Виктор-дю-Мон?

— Да.

— А тот Лоуренс, о котором ты говорила? Тот егерь из Меркантурского заповедника, который первым осматривал раны на трупах овец?

Адамберг произносил это имя как «Лоранс»: ему всегда было трудно воспроизводить звуки английского языка.

— Он вовсе не егерь, — сердито возразила Камилла. — Лоуренс приехал сюда в командировку, чтобы провести некоторые исследования и снять фильм о волках.

— Понятно. Ну, так этот человек, канадец…

— Что?

— Расскажи мне о нем.

— Он канадец. Приехал сюда в командировку, снимает фильм.

— Да, ты мне уже говорила. Расскажи мне о нем самом.

— А что о нем рассказывать?

— Мне нужно хорошенько разобраться в обстановке.

— Ну, он канадец. А больше мне нечего о нем сказать.

— Это он — такой высокий парень, словно созданный для приключений? Красивый, хорошо сложенный, с длинными светлыми волосами?

— Да-а, — настороженно протянула Камилла. — А это ты откуда узнал?

— Все канадцы такие. Разве нет?

— Наверное.

— Так расскажи мне о нем.

Камилла пристально посмотрела на Адамберга: он спокойно, с легкой улыбкой поглядывал на нее.

— Значит, ты хочешь разобраться в обстановке? — усмехнувшись, спросила она.

— Да, именно так.

— Например, ты не прочь узнать, сплю я с ним или нет?

— Да. Я, например, очень хочу знать, спишь ты с ним или нет.

— А какое тебе до этого дело?

— Никакого. Впрочем, мне нет дела и до волков. И до убийц тоже. И до полицейских. Мне нет дела ни до чего и ни до кого. Разве что до этой ивовой ветки, — проговорил он, притрагиваясь к кривому кусочку дерева, лежащему перед ним на земле. — И, пожалуй, до себя самого, хотя и не всегда.

— Ну ладно, — вздохнула Камилла. — Да, я с ним живу.

— Так, по крайней мере, понятнее, — сказал Адамберг.

Он встал, подобрал ветку, прошелся по полянке.

— Где ты оставила машину?

— На кемпинге у Ла-Бревальт, на въезде в Авиньон.

— У тебя хватит сил сегодня вечером доехать до Сотрэ?

Камилла кивнула.

Адамберг снова принялся неторопливо расхаживать по полянке. Нынче ночью, вернее, уже утром, около пяти часов, убийца с улицы Гей-Люссака наконец сломался: его признания напоминали бурный поток, прорвавший дамбу. Оставалось только составить отчет и позвонить Данглару, а затем в управление уголовной полиции. Потом поехать в гостиницу, оттуда позвонить в прокуратуру Гренобля и в Виллар-де-Ланс. Адамберг был знаком с тамошним капитаном жандармерии. Вот только надо вспомнить его имя. Ах да, Монвайян, Морис Монвайян. Человек с железной логикой.

Комиссар что-то посчитал, загибая пальцы, направился к берегу, подхватил лежащий на земле пистолет, сунул его в кобуру и надел ботинки.

— Значит, сегодня вечером, в восемь тридцать, — сказал он. — Надеюсь, вы меня подождете.

Камилла согласно кивнула и поднялась.

— Ты едешь с нами? — осведомилась она. — В Сотрэ?

— В Сотрэ, а если придется, то и дальше. Мне все равно на север, пора возвращаться в Париж, в Авиньоне я все закончил. По-моему, ничто не мешает мне по пути заехать в Сотрэ, как ты думаешь? Какая там погода?

— Туман.

— Ничего. Справимся.

— Почему ты решил ехать? — допытывалась Камилла.

— Хочешь, чтобы я сказал правду?

— Если можно.

— Потому что мне лучше до поры до времени оставаться под прикрытием, из-за той девушки, что преследует меня. Я жду одного важного известия.

Камилла понимающе закивала.

— Ну и потому, что меня очень интересует этот волк, — продолжал он.

Он немного помолчал, потом добавил:

— А еще потому, что ты меня об этом попросила.

XXVI

Ровно в восемь часов Солиман и Полуночник заняли свои обычные места позади грузовика и стали поджидать, когда появится гениальный сыщик. На фоне белоснежных палаток и чистеньких трейлеров фургон для перевозки скота имел такой неприглядный вид, что их едва не выдворили с территории кемпинга. Они поставили грузовик на почтительном расстоянии от остальных машин, чтобы никто не пожаловался администрации на резкий запах.

Днем Солиман принял душ, побрился, объехал на мопеде весь Авиньон, зарядил батарейку мобильного телефона, сделал множество нужных и ненужных покупок. А Полуночнику вовсе не требовалось все время что-то делать и куда-то бежать. Везде все одинаковое, и люди повсюду одни и те же. Он стоял на посту рядом с фургоном, положив руки на посох, и с легким презрением наблюдал за суетливой толпой, а верный Интерлок лежал у его ног; старику этого было вполне достаточно если не для счастья, то по крайней мере для спокойствия. А Солиман с каждым часом проявлял все большее нетерпение и любопытство. Шум и толчея Авиньона захватили его. Полуночника встревожило его безудержное желание удрать в город, колесить по нему на своем мопеде, хоть днем, хоть ночью, — неужто парню мало Экара? Чем раньше они найдут оборотня, чем раньше распорют ему брюхо, тем раньше Солиман вернется домой, к овцам, и успокоится.

Чуть поодаль Камилла, сидя на складном табурете, ужинала, зачерпывая столовой ложкой рис, обильно приправленный оливковым маслом. Она тоже ждала Адамберга, не испытывая ни огорчения, ни радости. Встреча с ним оказалась не таким тяжким испытанием, как она боялась. И ей не стоило никакого труда его уговорить. Казалось, он и без ее просьбы готов был заняться этим делом. Она не успела еще ничего сказать, как он ее опередил, словно только этого и ждал, сидя босиком на берегу Роны. В отличие от Полуночника, молча стоящего на страже у фургона, Солиман сгорал от нетерпения, стараясь не пропустить появление сыщика и не отрывая глаз от въездных ворот кемпинга.

Адамберг появился в назначенный час: он сидел за рулем служебного автомобиля, которому явно было пора на свалку. Камилла всех представила, мужчины обменялись короткими приветствиями и рукопожатиями. Комиссар, похоже, даже не заметил, что, общаясь с ним, Полуночник подчеркнуто держит дистанцию. Для Адамберга никогда не существовало социальных различий. Он не желал загонять себя в рамки общественных правил, не считал нужным придерживаться условностей и оказывать кому-нибудь почтение; отношения с людьми он строил просто и бесхитростно, поскольку не умел ни подчиняться, ни подавлять. Какая разница, кто главный, лишь бы ему, Адамбергу, не мешали идти своей дорогой.

Единственное, чего он немедленно потребовал, — это дать ему карту Массара. Он расстелил ее прямо на пыльной дороге и долго рассматривал с неопределенно-озабоченным видом. Адамберг вообще был одна сплошная неопределенность: его лицо никогда не отражало того, что происходило вокруг него.

— Какой-то он странный, этот маршрут, — пробормотал комиссар. — Все эти узкие проселочные дороги, развилки. Пожалуй, слишком сложно.

— Этот тип вообще непростой, — сказал Солиман. — Сумасшедшие все такие.

— Он хотел выиграть время и заставить всех поверить, что он пойдет именно этим путем. А сам мог в течение суток пересечь территорию Франции и покинуть страну.

— Во всяком случае, его до сих пор не поймали, — заметил Солиман.

— Потому что толком не искали, — произнес Адамберг, складывая карту.

— Но мы же его ищем!

— Возможно, — усмехнувшись, ответил Адамберг. — Но когда вся полиция будет поднята на ноги и бросится за ним в погоню, он уже не сможет позволить себе роскошь разгуливать по проселочным дорогам и посещать все храмы подряд. Не понимаю, почему он не выбрал автостраду.

— Массар лет двадцать занимался плетением стульев и бродил по всему краю, из деревни в деревню, — сообщила Камилла. — Он хорошо знает все дороги и тропинки, все места, где можно укрыться, а также пастбища и овчарни. Он хочет, чтобы его считали мертвым. А самое главное, он прячет от всех своего волка.

— Он бродит по ночам, — вступил в разговор Полуночник, — убивает людей и животных, а днем отсыпается. Вот почему он так медленно передвигается. Он не хочет, чтобы его видели, — так ему велит инстинкт. И держится подальше от людей — такова его натура.


Около часа ночи фургон остановился в Сотрэ. Адамберг обогнал его и терпеливо ждал у въезда в деревню, окутанную густым туманом. Мысли комиссара, как всегда, где-то витали, ненадолго задерживаясь на карте, волке, Солимане, фургоне, Камилле. Он был признателен судьбе за то, что она привела к нему Камиллу, что благодаря девушке он, возможно, поближе познакомится с гигантским волком. Однако это странное стечение обстоятельств его вовсе не удивляло. Зверь ворвался в его жизнь с того самого дня, когда совершил свое первое кровавое преступление, и теперь встреча с ним казалась Адамбергу вполне естественной и закономерной. Вполне естественно и то, что сейчас с ним рядом Камилла. Ее неожиданное появление на берегу реки, конечно, взволновало его, но не слишком. Эта девушка была частичкой его самого, крохотной, но очень важной, она пряталась где-то на кромке сознания. Поэтому, когда она внезапно оказалась в поле зрения, он, в общем, был к этому готов.

Конечно, есть еще этот тип, высокий, сильный, словно созданный для приключений, — а почему нет, собственно говоря? Адамберг ничего не имел против него. Да, этот тип. А почему бы ему не быть? Хорош собой, насколько Адамберг смог его рассмотреть. Ну и ладно, прекрасно, у тебя своя жизнь, у меня своя. Там, у реки, Камилла сначала держалась скованно, потом это прошло. Теперь она держалась спокойно, равнодушно. Ни дружелюбия, ни враждебности. Далекая, невозмутимая. Ладно. Это нормально. Она вычеркнула его из жизни. Да, именно так. Он же сам этого хотел. Все хорошо. А высокий светловолосый парень, — должен же у нее быть парень, так почему бы не этот? Камилла им восхищается, ну и на здоровье. А вот поедет ли она в Канаду — это уже другой вопрос.

Адамберг заметил приближающийся фургон и, открыв дверцу машины, дважды мигнул фарами. Грузовик с грохотом остановился на обочине, габаритные огни погасли. Спутники Камиллы спали рядом с ней, на пассажирских местах в кабине. Девушка растолкала Солимана и спрыгнула на дорогу. Молодой человек, толком не проснувшись и плохо соображая, выполз наружу и помог Полуночнику спуститься по ступенькам.

— Что ты тащишь меня, словно я мешок какой, — заворчал старый пастух. — Черт бы тебя взял!

— Я просто не хочу, чтобы ты упал, — объяснил Солиман.

— Скажите, а ничего другого, кроме этого фургона, у вас не нашлось? — спросил Адамберг, озабоченно оглядывая машину. — Ну, чтобы удобнее было путешествовать?

Камилла покачала головой:

— Знаешь, я уже привыкла.

— Понимаю, — кивнул Адамберг. — Я сам люблю этот запах. У нас в Пиренеях тоже так пахнет. Это овечий жиропот.

— Да, я знаю.


Полуночник прищурился, пытаясь что-нибудь рассмотреть в ночной темноте, его взгляд задержался на силуэте полицейского. Надо же, этот парень единственный, кто не жалуется на овечий запах в фургоне. Физиономия у него, прямо скажем, так себе, но с ним, пожалуй, стоит потолковать. Старик обошел грузовик и властным жестом подозвал Адамберга.

— Он хочет, чтобы ты подошел, — прокомментировала Камилла.

Адамберг приблизился к пастуху, а тот тем временем поправил шляпу и положил тяжелые ладони на посох.

— Послушай меня, парень, — обратился он к Адамбергу.

— Он, между прочим, комиссар, а никакой не парень, — сердито поправил его Солиман. — Комиссар!

— Что касается Массара, тут есть одна вещь, о которой девочка тебе наверняка не сказала, — не обращая на него внимания, продолжал Полуночник. — Он оборотень. У него на теле нет ни единого волоска, понимаешь?

— Да, я понял.

— Все волосы у него внутри. Когда схватите его, не церемоньтесь. Оборотень совладает с двадцатью крепкими мужчинами.

— Ладно.

— И еще кое-что, парень. В фургоне есть одно свободное место, в глубине справа. Можешь его занять.

— Спасибо.

— Но имей в виду, — предупредил старик и покосился на Солимана, — с нами молодая женщина. Надо уважать ее и уважать самих себя.

Чуть заметно кивнув в знак того, что разговор окончен, старик вскарабкался в фургон.

— «Гостеприимство, — провозгласил Солиман, — доброжелательное, сердечное отношение к гостям».


Камилла, усталая после девяти часов за рулем, тихо лежала, вытянувшись на кровати, и слушала, как за занавеской похрапывает Полуночник. Брезентовые полотнища на боковинах кузова были опущены, и в фургоне царила непроглядная тьма. По дороге машина основательно прогрелась, и сейчас внутри кузова было градусов на пять теплее, чем снаружи. Адамберг тоже спал. А может, и нет. Спал ли Солиман, она тоже не слышала. Раскатистый храп Полуночника заглушал звуки их дыхания. Адамберг, нимало не смутившись, занял четвертую койку, которую ему от всей души предложил Полуночник. Его предостережение никому не показалось странным: Полуночник играл в их маленькой компании роль священника; все, что он принимал или отвергал, было для остальных неписаным законом, и они делали вид, будто ему подчиняются. Адамберг сразу улегся спать, не создавая никому проблем. Он лежал на своей кровати, отделенный от Камиллы только узким проходом. Пятьдесят сантиметров — пустяк. Однако ей было даже спокойнее в непосредственной близости от Адамберга, чем с Полуночником и Солиманом, в особенности потому, что последний определенно проявлял беспокойство с самого отъезда из Экара.

Да, с Адамбергом ей, конечно, легче, ведь ничто куда проще, чем нечто. Ничто — это грустно, но просто и понятно. Протянув руку, она могла бы дотронуться до него. Не сосчитать, сколько часов она проспала, положив голову ему на плечо, и сон ее был крепок и безмятежен. Она даже вбила себе в голову, что этот мужчина ей идеально подходит, словно по волшебству, и с этим ничего не поделать. А сегодня его присутствие даже не смутило ее. Она предпочла бы, чтобы вместо него здесь спал Лоуренс. С канадцем ее связывали совсем иные отношения, нисколько не похожие на бурю страсти, с чего много лет назад началась их с Адамбергом совместная жизнь. Конечно, ее нынешние чувства гораздо скромнее, с примесью мелких подозрений и недомолвок. Однако Камилла давно уже не стремилась к идеалу. Она изменилась, и теперь к ней не так-то просто подступиться.

Полуночник перестал храпеть: должно быть, перевернулся на бок. Наконец-то короткая передышка. В тишине она услышала ровное дыхание Адамберга. Он тоже просто взял и заснул. У меня своя жизнь, у тебя своя. Вот что остается от великой веры, от великих страстей, — только спокойное, легкое дыхание.


Камилла, измученная тяжкими раздумьями, заснула поздно и проснулась только в девять. Она поспешно натянула сапоги, не касаясь пола босыми ногами, и выскользнула за брезентовую занавеску. Солиман лежал на кровати и, подперев голову рукой, усердно изучал словарь.

— А где остальные? — спросила она, налила себе кофе и уселась на кровать Полуночника, прикрикнув на пса: — Эй ты, Трикотажное Изделие, подвинься!

— Его зовут Интерлок, — поправил Солиман.

— Да, извини. Так где остальные?

— Полуночник пошел звонить своим овцам. Кажется, вчера старшая овца неважно себя чувствовала, у нее нога опухла. По-моему, это на нервной почве. Старик пытается поднять ей настроение. Когда во главе стада хромая овца, все идет наперекосяк.

— Как ее зовут, эту овцу?

— Ее зовут Джордж Гершвин, — ответил Солиман, поморщившись. — Это все Полуночник. Он хотел найти ей имя в словаре и ткнул наугад в статью из раздела имен собственных. А потом менять что-либо уже было поздно: что сказано, то сказано. Все и зовут ее просто Жорж. Как бы то ни было, нога у нее действительно опухла.

— А где Жан-Батист?

— Рано утром он сходил в полицию Сотрэ, а потом вернулся, сел в машину и поехал к другим полицейским, в Виллар-де-Ланс. Он сказал, прокуратура поручила им вести дело Серно, если я ничего не путаю. Он сказал, чтобы садились есть без него.

Адамберг вернулся в три часа. Солиман стирал белье в голубом тазике, Камилла сочиняла музыку, устроившись в кабине грузовика, Полуночник что-то тихо напевал, сидя на табурете и почесывая собаке голову. Адамберг некоторое время любовался на этот маленький кочевой табор. Ему было приятно к ним вернуться. Солиман первым вышел ему навстречу. Он проявлял еще большее рвение, чем накануне. Ему очень понравился этот полицейский, его странное лицо, его медлительность. Получше приглядевшись к нему утром, Солиман сообразил, что комиссар, внешне удивительно мягкий и открытый, не подчиняется ни людям, ни законам, ни условностям. Этим Адамберг напомнил ему Сюзанну и ее первобытный инстинкт независимости. Солиман проводил Адамберга до машины и рассказал ему о матери.

Юноша пристроился со своим тазиком поближе к комиссару, Полуночник, сидевший шагах в десяти от них, перестал мурлыкать песенку.

— Ну рассказывай, парень, — приказал он, — что за тварь перегрызла горло Серно?

— Очень большая собака или, возможно, волк, — ответил Адамберг.

Полуночник стукнул посохом о землю, словно в подтверждение своих пророчеств.

— Я повидался с Монвайяном, — продолжал Адамберг, — рассказал ему о Массаре, о Меркантурском звере. Я этого полицейского давно знаю. Он хороший профессионал, но слишком уж рациональный, и это ему мешает. Моя история ему понравилась, но скорее как поэма. И вот еще что: Монвайян предпочитает александрийский стих, причем не слушает более четырех строк зараз. В этом-то и препятствие, потому что эпическая поэма о Массаре не влезает в его упрямую голову. Монвайян предполагает, что это был волк. Год назад к югу от Гренобля, неподалеку от Экренского массива, произошел подобный случай. Но он и слышать не хочет о том, что это может быть человек. Я сказал ему, что для одинокого волка жертв слишком много, причем всего за несколько дней, но он считает это вполне обычным делом, особенно если волк болен бешенством или у него что-то не так с головой. Он собирается организовать облаву и заказать вертолет. Впрочем, это еще не все.

— Ты обедал, парень? — осведомился Полуночник.

— Нет, я забыл, — ответил комиссар.

— Соль, принеси ему поесть. И прихвати беленького.

Солиман поставил перед Адамбергом корзинку с едой и подал бутылку Полуночнику. Никто, кроме старика, не имел права разливать сен-викторское вино: Камиллу вежливо уведомили об этом наутро после ее ночного караула на перевале Ла-Бонет.

— «Экспансионизм, — проговорил Солиман, искоса поглядывая на старика, — индивидуальное или коллективное стремление властвовать над окружающими, подчинять их своей воле, стремление к господству».

— Уважай старших, — прервал его речь Полуночник.

Он наполнил стакан и протянул его Адамбергу.

— Это вино просто сказка: не ходишь — летаешь, сил хоть отбавляй, глаз как у сокола. Только поосторожнее, оно с характером.

Адамберг кивком поблагодарил старика.

— У Серно след удара на черепе, словно его стукнули по голове, перед тем как перегрызть горло, — продолжил он свой рассказ. — Что-нибудь подобное у Сюзанны Рослен было замечено?

Воцарилось напряженное молчание.

— Нам об этом ничего не известно, — сдавленно проговорил Солиман. — Тогда-то все были уверены, что это волк. Никто еще не подозревал Массара. И ее голову никто не осматривал.

Голос Солимана сорвался, он умолк.

— Я понимаю, — сказал Адамберг. — Я подробно расспросил об этом Монвайяна. Но, по его мнению, Серно сам ударился, защищаясь от нападения животного. Очень рациональное объяснение. Монвайян не хочет идти дальше. Мне хотя бы удалось добиться повторного исследования тела: пусть поищут частицы шерсти или волос.

— У Массара нет волос, — упрямо повторил Полуночник, — а те, что появляются на его теле ночью, вряд ли станут выпадать.

— Я имею в виду шерсть животного, — уточнил Адамберг. — Чтобы мы знали, собака это или волк.

— Они знают, в котором часу произошло нападение? — спросил Солиман.

— Примерно в четыре утра.

— Значит, у него было достаточно времени, чтобы добраться из Тет-дю-Кавалье в Сотрэ. А что Серно делал на улице в четыре часа утра? У полиции есть какое-нибудь объяснение?

— На этот вопрос Монвайян ответил не задумываясь. Серно был альпинистом, заядлым туристом, любителем долгих утомительных прогулок, да к тому же он страдал бессонницей. Иногда он просыпался в три часа утра и больше не мог заснуть. Когда ему становилось невмоготу, он отправлялся бродить по окрестностям. Монвайян считает, что во время такой ночной прогулки он и встретился со зверем.

— Очень рациональное объяснение, — вставила Камилла.

— С чего бы это волку на него нападать? — запальчиво вскричал Солиман.

— Наверное, зверь сошел с ума.

— Где это случилось? — спросила Камилла.

— На пересечении двух грунтовых дорог, на перекрестке Распятия, знаете? Там такой большой деревянный крест, установленный на холме. Тело нашли у подножия креста.

— Свечи, — пробормотал Солиман.

— Святоша, — добавил Полуночник.

— И об этом тоже я говорил с Монвайяном.

— А о нас ты ему сказал? — поинтересовалась Камилла.

— Это единственное, о чем я решил не говорить.

— Разве это стыдно? — заносчиво спросил Полуночник.

Адамберг поднял глаза на старого пастуха.

— Гоняться за человеком запрещено законом, — спокойно объяснил он. — За это полагается наказание.

— Ничего подобного, — заупрямился Полуночник.

— Монвайян знает, что я скрываюсь, — продолжал Адамберг, — и что нельзя произносить вслух мое имя. Он думает, что я собрал всю эту информацию, пока путешествовал по здешним местам.

— Ты от кого-то прячешься, парень? — недоверчиво спросил Полуночник.

Адамберг кивнул:

— Меня ищет одна девушка, для нее это вопрос жизни и смерти. Едва только сообщение обо мне появится в газетах, она примчится сюда и всадит мне пулю в живот. Это стало ее навязчивой идеей.

— И что же ты собираешься делать? — не отставал от него Полуночник. — Ты ее убьешь?

— Нет.

Старик нахмурился:

— Значит, будешь всю жизнь от нее бегать?

— Я собираюсь сделать так, чтобы у нее появилась другая навязчивая идея. Хочу ее, как бы это сказать, перенастроить.

— Надо же, перенастроить. Хитро придумано, — удовлетворенно заметил Полуночник.

— Только это будет не скоро. И мне кое-чего пока не хватает, — вздохнул Адамберг.

Он неторопливо сложил хлеб и фрукты, встал, отнес корзинку в фургон.

— Мы едем в Гренобль, — объявил он. — У меня назначена встреча с префектом, вполне официально. Хочу проинформировать его, что я убедил Монвайяна проработать версию Массара. Попытаюсь повернуть следствие в нужном нам направлении.

— А где это? — спросила Камилла.

— И где Гренобль находится, ты тоже не знаешь? — ехидно осведомился Солиман.

— Черт тебя возьми, Соль! Может, оставишь свои замечания и просто карту мне покажешь?

— За рулем-то она, не забывай, — наставительно произнес Полуночник, дотронувшись концом посоха до плеча Солимана.


В десяти километрах от Гренобля, сразу за развилкой, машина Адамберга снизила скорость, и фургон обогнал ее. Взглянув в зеркало заднего вида, Камилла увидела, что Адамберг подает ей сигнал, мигая фарами.

— Делаем остановку, — сообщила Камилла своим спутникам. — Очевидно, какие-то неполадки.

— Через два километра будет стоянка, — сказал Солиман.

— Она и без тебя знает, — одернул его Полуночник.

Камилла остановила грузовик, включила аварийные сигналы и подошла к машине Адамберга.

— У тебя какие-то проблемы? — спросила она, просунув голову в окошко.

Она вдруг оказалась близко, слишком близко от него, от его лица. И поспешно отступила.

— Я получил новую информацию, — кричал Адамберг, и его было едва слышно сквозь шум автострады. — Сегодня были зарезаны четырнадцать овец недалеко от Гренобля, к северо-востоку.

— Где это? — в свою очередь прокричала Камилла.

Адамберг затряс головой, выскочил из машины.

— Четырнадцать овец, в Тьене, к северо-западу от Гренобля, — повторил он. — Как раз на маршруте Массара. Но на сей раз это случилось не в горах. Теперь он у нас в руках, понимаешь?

— Ты хочешь сказать, что это произошло за пределами территории волков?

Адамберг кивнул.

— Теперь уже ни один полицейский не станет утверждать, что мы имеем дело с бродячим волком-одиночкой. Зверь движется на север, точно по красной линии на карте, и все больше удаляется от тех мест, где еще сохранилась дикая природа. Его ведет человек. Определенно, человек. Я звоню Монвайяну.

Адамберг вернулся в машину, а Камилла тем временем рассказала обо всем Солиману и Полуночнику.

— Надо же, — сокрушенно вздохнул Солиман, — четырнадцать овец. Дай-ка мне карту.

— Господи, — только и смог прошептать старик.

Камилла нашла нужное место, передала карту Полуночнику.

— Там тоже большие овцеводческие фермы? — спросила она.

— Овец разводят везде, где живут хорошие люди.

Адамберг подошел к ним:

— У Монвайяна возникли сомнения. Они не нашли на теле Серно ни единого волоска, принадлежащего волку или собаке.

Полуночник пробурчал что-то неразборчивое из глубины кузова.

— Я еду в Гренобль, как мы и планировали. Думаю, теперь не составит особого труда убедить префекта.

— Ты попросишь разрешения официально вести следствие? — поинтересовалась Камилла.

— Это не моя территория, я не имею права. Кроме того, есть еще эта девушка, и мне бы не хотелось, чтобы она меня обнаружила. А ты, Камилла, поедешь в Тьен. Я скоро к вам присоединюсь.

— Где?

— Поставь грузовик не доезжая до деревни, на обочине департаментского шоссе, там, где сможешь.

— А если не удастся?

— Ну, если вас там не будет, значит, вы где-то в другом месте.

— Ладно, договорились.

— У вас как раз будет время зайти в церковь. Надо посмотреть, не оставил ли он нам весточку.

— Ты имеешь в виду свечи?

— Ну например.

— Думаешь, он хочет, чтобы его заметили?

— Я думаю, он ведет нас туда, куда хочет. Надо его обогнать и перехватить.

Камилла села за руль. Да, с Адамбергом никогда нельзя быть уверенным, понял ты его или нет.

XXVII

Сразу за Греноблем горы внезапно куда-то исчезли. Теперь грузовик катил по открытому пространству, и Камилла, проведя полгода в горах, чувствовала себя так, словно вокруг нее только что рухнули каменные стены и она потеряла точку опоры и все ориентиры. Глядя в зеркало заднего вида, как удаляется спасительная горная стена, она ощущала, что проваливается в разверстую пасть другого мира, ничем не ограниченного, полного опасностей и случайностей, которые невозможно ни предвидеть, ни предотвратить. Казалось, ей не за что больше зацепиться, не на что встать. Всё, как только они доберутся до Тьена, она тут же позвонит Лоуренсу. Услышав голос канадца, она снова вернется в горы и почувствует себя защищенной.

Да, это равнина. Она украдкой взглянула на Солимана и Полуночника. Пастух с мрачным видом осматривал безбрежные просторы, будто чувствовал, как почва уходит у него из-под ног.

— Смотрите, какая плоская земля, — заметила Камилла.

Дорога была сплошь в выбоинах, грузовик дребезжал и громыхал так, что приходилось кричать, иначе никто бы не услышал.

— Давит, — хрипло проговорил Полуночник.

— Придется привыкать. Теперь так будет до самого Северного полюса, — не обращая внимания на его слова, продолжала Камилла.

— Ну, туда-то нам ехать незачем, — заметил Солиман.

— Если вампир туда отправится, значит, и мы тоже, — отрезал Полуночник.

— Мы поймаем его гораздо раньше. Ведь у нас есть Адамберг.

— Адамберга нет ни у кого, Соль, — жестко произнесла Камилла. — Разве ты этого еще не понял?

— Да понял я, понял, — нахмурившись, ответил Солиман. — Кстати, — продолжал он, — ты знаешь историю о человеке, который решил, что, отправляясь на охоту, будет забирать глаза своей жены, класть их в коробочку и ими любоваться?

— Черт, Соль, ты заткнешься или нет? — заорал Полуночник, стукнув кулаком по стеклу.

— Подъезжаем, — сообщила Камилла.


Солиман снял с боковины кузова мопед и поехал проверить церкви. Полуночник, прихватив бутылку сен-викторского вина, направился в кафе на центральной площади Тьена, где царили ужас и возмущение. Господи, сразу четырнадцать овец! Местные жители и не подозревали, что у них в долине могут появиться волки. А теперь по вине этих придурков из Меркантура, слышался чей-то пронзительный голос, звери расплодились и стали распространяться, как эпидемия. Скоро их будет столько, что они весь край зальют кровью. Вот что бывает, когда люди вмешиваются в жизнь дикой природы. И тут раздался другой голос, низкий и хриплый. Не знаешь — не говори, произнес голос. При чем тут эпидемия, при чем тут волки? Это один-единственный волк. Огромный волк, гигантский зверь, который прокладывает себе путь на северо-запад и прошел уже почти триста километров. Одинокий волк, Меркантурский зверь, во-от с такими клыками. Об этом недавно сообщили в новостях. А этот недоумок еще распинается здесь, ничего толком не зная! Полуночник пробился к стойке бара. Ему хотелось поговорить с пастухом, потерявшим овец, спросить, не видел ли он ночью какую-нибудь машину неподалеку от пастбища. До тех пор, пока они не отыщут машину, им не найти и Массара. А эта чертова машина как сквозь землю провалилась.

Солиман вернулся часов в пять в сильнейшем возбуждении. В небольшой часовне неподалеку от Тьена он нашел пять почти полностью сгоревших свечей, установленных в стороне от прочих и образующих букву «М». Дверной замок держался на честном слове, поэтому войти в часовню можно было когда угодно, даже ночью. Солиман собирался принести огарки, чтобы можно было снять с них отпечатки пальцев. Кажется, на воске они прекрасно сохраняются.

— Подожди, пока Жан-Батист вернется, — посоветовала Камилла.


Она листала «Каталог профессионального оборудования и инструментов», а Солиман, голый по пояс, опять стирал что-то в голубом тазике. Полуночник дремал на своей кровати в фургоне. Все ждали комиссара.

Так прошел час, никто не произнес ни слова.

Внезапно раздался оглушительный треск, и на департаментской трассе показались четыре мощных мотоцикла. Они объехали кругом грузовик и остановились в нескольких метрах от Солимана. Молодой человек с удивлением увидел, как мотоциклисты молча сняли шлемы и с издевкой уставились на него. Камилла подняла голову и замерла.

— Так-так, черномазый, — протянул один из них, — значит, хватает денег на белую женщину?

— Не боишься испачкать ее своими грязными лапами? — подхватил второй.

Солиман выпрямился, комкая в руках белье, которое он стирал в тазике. Лицо его дрожало от гнева.

— Спокойнее, обезьяна, спокойнее, — снова заговорил первый, слезая с мотоцикла. — Пожалуй, надо тебя отделать как следует. Мы сейчас тебе такое устроим, что до самой пенсии о любви и не вспомнишь.

— А потом разберемся с тобой, девочка, — добавил второй, тощий рыжеватый парень, и тоже слез с мотоцикла. — Так тебя разукрасим, что ни один мужик к тебе даже подойти не захочет, разве только черный. Чтоб впредь неповадно было.

Все четверо медленно приблизились к Солиману и Камилле. Они были в черных кожаных жилетах, надетых на голое тело, на запястьях висели толстенные цепи, на пальцах красовались массивные железные перстни с шипами. Первый, самый разговорчивый, был очень светлым блондином с толстым брюхом.

Солиман пригнулся, готовясь к нападению, и скользнул между мотоциклистами и Камиллой, прикрывая ее. Теперь в нем не было ничего детского, ничего наивного. Ярость настолько исказила его лицо, искривила губы, что он стал почти уродливым.

— Имя-то у тебя есть, обезьяна? — поинтересовался первый, играя цепью. — Я всегда предпочитаю знать, кого бью.

— Мельхиор, — злобно выдохнул Солиман.

Толстяк хмыкнул и сделал шаг вперед, а другие окружили Камиллу и Солимана, чтобы отрезать им путь к бегству.

— Тот, кто прикоснется к Великому Волхву, умрет, — внезапно раздался в тишине голос Полуночника.

Старый пастух стоял не шелохнувшись на ступеньках фургона и целился в мотоциклистов из охотничьего ружья, глядя на них с неприкрытой ненавистью.

— Умрет, — повторил он и метким выстрелом разнес бак одного из черных мотоциклов. — Таким патроном можно уложить кабана, так что шевелиться не советую.

Четверо мотоциклистов застыли в нерешительности. Полуночник надменно выставил подбородок.

— Перед королевскими особами принято снимать шляпу. Кепки на землю, да поживей! — велел он. — И куртки. И цепи. И кольца. И сапоги.

Мотоциклисты послушно выполнили его приказ и скинули все на землю.

— Штаны-то, пожалуй, оставьте, — ехидно продолжал Полуночник. — Здесь женщина. Не хочу, чтоб ее до конца жизни тошнило, как вспомнит про вас.

Четверо парней стояли лицом к Полуночнику, голые по пояс, в носках, онемевшие от унижения.

— А теперь на колени. Как червяки. Лбом в землю. И зады подожмите. Как гиены. Так-то лучше. Вот как принято приветствовать принцев.

Полуночник всласть насмотрелся, как они копошатся в пыли, и усмехнулся.

— Теперь послушайте меня, ребятки, — снова заговорил он. — Я в таком возрасте, когда спать уже не хочется. Я бодрствую всю ночь, и я настороже. Я охраняю покой юного Мельхиора. Это моя работа. Попробуйте появиться еще хоть раз, и я вас пристрелю как собак. Ну ты, окорок, не дергайся, — прикрикнул он на блондина. — Или ты хочешь, чтобы я начал прямо сейчас?

— Не стреляйте, Полуночник, — послышался мягкий голос Адамберга. Комиссар подошел бесшумно и незаметно, держа наготове пистолет. — Уберите ваше ружье, — произнес он. — Не стоит тратить хорошие охотничьи патроны на этих козявок. Тем более что из-за этого мы потеряем много времени, а его у нас нет. Совсем нет. Камилла, подойди ко мне, возьми из кармана моей куртки мобильник, вызови полицию. Солиман, пробей бензобаки мотоциклов, проткни шины, разбей фары. Нам всем сразу станет легче.

Камилла осторожно прошла между двумя группами мужчин в состоянии войны. И увидела, что лицо Солимана все еще искажено жестокой гримасой, а старик напоминает свирепого зверя.

Прошло несколько минут, но никто больше не проронил ни слова. Все только косились на Солимана, который методично крушил мотоциклы.

Появились жандармы и, надев на мотоциклистов наручники, затолкали их в свои машины. Адамберг помог составить протокол, обсудил порядок подачи жалобы. Прежде чем все разъехались, комиссар просунул голову в кабину полицейской машины.

— Слушай, ты, — обратился он к первому парню, — Солиман еще найдет тебя. А с тобой, — он повернул голову к рыжему, — рассчитаюсь я сам. — И, выпрямившись, крикнул жандармам: — Поезжайте, я за вами.


— И с каких пор вы возите с собой ружье? — сурово спросила Камилла, когда все уехали, а Солиман, прижавшись к плечу Полуночника, пытался прийти в себя.

— А разве ты жалеешь, девушка, что оно оказалось под рукой? — удивился Полуночник.

— Нет, — созналась Камилла, не преминув отметить, что после пережитых волнений старик перестал обращаться к ней на «вы». — Но мы же сразу решили: никакого оружия. А как же наш уговор: никто никого не убивает?

— А мы никого и не будем убивать!

Камилла пожала плечами и недоверчиво взглянула на старика.

— А почему ты сказал, что твое имя Мельхиор? — спросила она Солимана.

— Это был знак для Полуночника: «Мне одному не справиться».

— Ты знал, что у него есть ружье?

— Знал.

— У тебя тоже где-то припрятано оружие?

— Уверяю тебя, нет. Хочешь — обыщи мои вещи.

— Не хочу.


Вечером Адамберг вкратце рассказал о своей встрече с префектом Гренобля. Прокуратура открыла дело об убийстве. Теперь искали человека или животное, обученное убивать. Адамберг дал ориентировку на Огюста Массара. Дело об убийстве Сюзанны Рослен отправлено на дополнительное расследование. Следственные действия будут производиться во всех коммунах, где побывал гигантский волк.

— Почему не начали поиск свидетелей? — спросил Солиман. — Опубликовали бы фото Массара во всех газетах…

— Это противоречит закону, — объяснил Адамберг. — Против Массара нет ни одного доказательства, поэтому мы не имеем права обвинить его публично.

— Я нашел его поганые покаянные свечи, тут недалеко, в часовне, в десяти километрах отсюда. Может, забрать их и снять отпечатки?

— Мы их там не обнаружим.

— Ладно, — разочарованно протянул Солиман. — Но если за дело взялась полиция, мы уже не нужны, так?

— По-моему, ты не понимаешь.

— Нет.

— Вы нужны для того, чтобы верить в то, что все получится. Сегодня вечером выезжаем, — объявил он, — здесь мы не останемся.

— Из-за мотоциклистов? Но я их не боюсь.

— Нет, не из-за них. Надо обогнать Массара или хотя бы подобраться к нему поближе.

— Каким образом? И с какой стороны? Он же всегда останавливается в случайных местах.

— Я в этом не совсем уверен, — мягко возразил Адамберг.

Камилла подняла глаза и внимательно посмотрела на него. Если он говорил таким тоном, значит, имел в виду нечто очень важное, и чем более важно было то, о чем он говорил, тем мягче звучал его голос.

— Ну, наверное, не всегда в случайных, — неохотно согласился Солиман. — Он нападает только там, где проходит его красная линия, или там, где до овец легко добраться. Он выбирает какие-то определенные фермы.

— Я не это имел в виду.

Солиман молча посмотрел на него.

— Я думаю о Сюзанне и о Серно, — пояснил Адамберг.

— Он убил Сюзанну, потому что испугался, а Серно — потому что тот застал его врасплох.

— Горе тому, кто окажется у него на пути, — поучительным тоном произнес Полуночник.

— Я в этом не совсем уверен, — повторил Адамберг.

— Куда ты собираешься ехать? — спросила Камилла.

Адамберг вытащил карту, развернул ее.

— Вот сюда. — Он показал на какой-то городок. — В Бур-ан-Бресс. Сто двадцать километров к северу отсюда.

— Но почему туда, черт возьми? — удивленно вскричал Солиман, тряхнув головой.

— Потому что это единственный крупный населенный пункт, через который ему придется проехать, — сказал Адамберг. — Если с ним волк и огромный дог, это будет непросто. Прежде он старался обходить стороной любые деревни и города. Если он решится пройти через Бур-ан-Бресс, значит, у него есть на то веские причины.

— Это всего лишь предположение, — заметил Солиман.

— Скорее догадка, — уточнил Адамберг.

— Но он же заезжал в Гап, — заспорил Солиман. — И там ничего не произошло.

— Это правда, — вынужден был признать Адамберг. — Может, и в Буре ничего не случится. Но мы все же поедем туда. Лучше опередить Массара, чем тащиться позади него.


Проведя в дороге два с половиной часа, глубокой ночью они остановились на обочине национальной автострады номер 75, у самого въезда в Бур-ан-Бресс.

Камилла, держа в руках ломоть хлеба и стакан, спустилась на луг, справа от дороги. Полуночник лично выдал ей порцию вина, потому что, как он объяснил, дорога была слишком долгой и следовало непременно подкрепиться сен-викторским. Вино нужно расходовать экономно, чтобы хватило до конца поездки, оно отлично поддерживает силы, даже если пить его по пипетке в день. Однако Камилла ведет грузовик, и у нее очень устают спина и руки, поэтому ей вечером полагается усиленный рацион — для того, чтобы за ночь мышцы расслабились и чтобы наутро она почувствовала прилив сил. Камилла, не раздумывая ни секунды, с удовольствием согласилась на такое лечение.

Она прошлась по лугу, добралась до опушки леса и повернула назад. С тех пор как они выехали из гористой местности на равнину, ее не покидало смутное ощущение тревоги, словно вольное, открытое пространство представляло собой угрозу, вызывало опасения. После недавнего разговора с Лоуренсом она немного успокоилась. Слушая его голос, она словно перенеслась на узкие извилистые улочки Сен-Виктора, окруженного высокими, неприступными стенами гор, за пределы которых не проникал человеческий взор. Там все казалось предсказуемым, не было ничего неожиданного. А здесь все было неопределенно и все возможно. Камилла досадливо поморщилась и уронила руки, словно для того, чтобы ее страх стек вниз и ушел в землю. Впервые в жизни она опасалась того, что может случиться, и этот инстинкт самосохранения ей совершенно не нравился. Она залпом проглотила полный стакан вина.

Она пошла спать последней, около часа ночи. Неслышно проскользнула мимо Солимана и Полуночника, осторожно отодвинула серую брезентовую занавеску, прислушиваясь к дыханию Адамберга. Потом, сняв сапоги, бесшумно поставила их на пол, сняла джинсы и куртку и вытянулась на кровати. Адамберг не спал. Он не шевелился, лежал молча, но она чувствовала, что глаза его открыты. Ночь была не такой темной, как накануне. Если бы она повернула голову, то могла бы увидеть его профиль. Но она не повернула головы. Застыла в полной неподвижности и в конце концов уснула.


Несколько часов спустя ее разбудил звонок мобильного телефона. По слабому свету, проникавшему в щели кузова, она поняла, что еще совсем рано, не больше шести часов. Она прикрыла глаза, сквозь ресницы наблюдая за Адамбергом, который неторопливо поднялся, поставил босые ноги на загаженный пол, достал мобильник из кармана куртки, висевшей на краю кормушки. Он чуть слышно произнес несколько слов и закончил разговор. Камилла подождала, пока он оденется, потом спросила, что произошло.

— Новое убийство, — прошептал он. — Господи, до чего же он кровожадный, этот тип.

— Откуда звонили?

— Из полицейского управления Гренобля.

— И где это случилось?

— Где и предполагалось: здесь, в Бур-ан-Брессе.

Адамберг пригладил руками волосы, поднял брезент и выпрыгнул из фургона.

XXVIII

Он встретил местных полицейских на площади Святого Креста, на окраине города, где пересекались три небольшие дороги. Там стоял каменный крест. Полицейские суетились вокруг распростертого на земле тела пожилого мужчины с рваными ранами на шее и плече. На вид убитому было лет семьдесят.

Комиссар Эрмель, такой же невысокий, как Адамберг, лопоухий, в очках, носил длинные усы. Он подошел к Адамбергу и пожал ему руку.

— Мне говорили, вы интересуетесь этим делом с самого начала, — сказал он. — Очень рад, что смогу воспользоваться вашей помощью.

Эрмель был человек сердечный и уступчивый, и его не смущала возможная конкуренция с Адамбергом. А тот охотно поделился информацией, которой располагал. Эрмель слушал его, опустив голову и рассеянно почесывая щеку.

— Да, все совпадает, — пробормотал он. — Вдобавок к ранам мы еще обнаружили на земле слева от тела довольно четкий отпечаток лапы, здоровенный, с чайное блюдце. Скоро приедет ветеринар и все это осмотрит. Сегодня воскресенье, никто не торопится.

— В котором часу это произошло?

— Около двух часов ночи.

— Кто обнаружил тело?

— Ночной сторож: он возвращался с работы.

— Личность погибшего установлена?

— Да, это Фернан Деги, когда-то работал проводником в горах. Вернулся в Бур лет пятнадцать назад. Его дом неподалеку. Я попросил предупредить родственников. Все, что вы рассказали, — просто катастрофа. Волк насмерть загрыз человека!

— А что он делал на улице так поздно? Есть предположения?

— Его жену еще не допрашивали. Она в ужасном состоянии. Но мужик этот, говорят, обычно ложился поздно. Когда нечего было смотреть, он отправлялся куда-нибудь проветриться.

Эрмель нарисовал в воздухе волнистую линию, что-то вроде холмов.

— Смотреть где? — удивленно спросил Адамберг.

— По телевизору.

— Вчера, — вставил подошедший лейтенант, — как раз смотреть было нечего. В субботу вечером всегда так. Но я все-таки смотрю, это ведь мой единственный спокойный вечер.

— Да, лучше бы он последовал твоему примеру, — задумчиво произнес Эрмель. — А вместо этого он отправился на прогулку. И наткнулся на того, с кем не следовало встречаться.

— Вы можете собрать мне максимум сведений о жизни этого человека? — спросил Адамберг.

— А что это вам даст? — удивился Эрмель. — Он случайная жертва. Это могло случиться с любым другим.

— Об этом я и думаю. Вы можете это сделать? Собрать все, что удастся? Люди из Виллар-де-Ланса ищут информацию о Серно. Потом мы ее сравним.

Эрмель покачал головой.

— Несчастный старик оказался здесь не вовремя, — сказал он. — И если мы узнаем, когда у него появилась первая пара лыж, разве нам это поможет?

— Не знаю. И все-таки мне бы хотелось, чтобы это сделали.

Эрмель задумался. Ему была известна репутация Адамберга. Просьба парижского комиссара показалась ему нелепой, однако он решил ее выполнить. Хотя кое-кто из коллег говорил, что Адамберг часто ведет себя довольно нелепо, Эрмелю комиссар определенно нравился.

— Ладно, как хотите, дружище, — согласился Эрмель. — Соберем вам досье.

— Комиссар, — окликнул его лейтенант, — смотрите, мы нашли это в траве, рядом с телом. Совсем свежее.

Лейтенант держал на ладони скомканный голубой листок. Комиссар натянул перчатки, развернул бумагу.

— Бумага, — озадаченно и мрачно проговорил он. — Может, реклама? А вам, дружище, это о чем-нибудь говорит?

Адамберг зажал бумажку между кончиками ногтей, осмотрел ее.

— Вам приходилось останавливаться в гостиницах, Эрмель? — спросил он.

— Угу.

— Помните, там в ванных комнатах повсюду валяются всякие штучки, такие маленькие, они легко помещаются в кармане?

— Угу.

— Маленькие кусочки мыла, маленькие тюбики зубной пасты и крема для обуви, маленькие салфетки для рук. Помните?

— Угу.

— Всякие паршивые вещички, которые люди, уезжая, обычно прихватывают с собой?

— Угу.

— Это как раз такая вещица. Пакетик из-под салфеток для рук. Из гостиницы.

Эрмель поправил очки, забрал у Адамберга смятую бумажку и принялся внимательно изучать ее.

— «Мельница», — прочел он и поднял глаза. — В Буре нет гостиницы с таким названием.

— Надо поискать в соседних населенных пунктах, — сказал Адамберг. — И чем быстрее, тем лучше.

— Почему быстрее?

— Потому что тогда у нас будет шанс найти комнату, которую снимал Массар.

— Но гостиница же не может испариться!

— Лучше найти ее как можно быстрее, прежде чем в номере побывает уборщица.

— Вы думаете, этот клочок бумаги принадлежит убийце?

— Вполне вероятно. Обычно такие клочки бумаги комкают и суют в карман, и выпадают они оттуда, только если сильно наклониться. Но зачем кому-то наклоняться к подножию каменного креста? Тут нечего смотреть.

К десяти утра было установлено, что гостиница «Мельница» находится в Комбе, в шестидесяти километрах от Бура. Эрмель, Адамберг, лейтенант и два эксперта сели в машину и помчались туда.

— Какой он осторожный, — рассуждал Адамберг, — убивает, строго следуя маршруту, а укрытие ищет заранее, еще не добравшись до места преступления. Поди найди его. Он везде и нигде.

— Если только это он, — проговорил Эрмель.

— Это он, — уверенно заявил Адамберг.

Около одиннадцати утра они остановились у гостиницы «Мельница», двухзвездочного заведения вполне приличного вида.

— Да, он более чем осторожный, — протянул Адамберг, оглядывая фасад. — Он думает, что полиция станет искать его в скверных ночлежках, и он прав. Поэтому он выбирает спокойную гостиницу для зажиточной публики.

Молодая женщина у стойки регистрации почти ничем не смогла им помочь. Да, какой-то мужчина заказал накануне номер по телефону, она не видела, как он пришел. Обычно клиентам сообщают номер кодового замка на входной двери. Ее смена началась в шесть часов утра, а клиент этот ушел на рассвете, в шесть тридцать. Нет, она его не видела, потому что помогала готовить столы к первому завтраку. Он оставил ключ на стойке. Нет, он еще не зарегистрировался и не заплатил. Он предупредил, что останется на три ночи. Нет, она не видела ни его машины, ничего другого. Нет, у него не было собаки. Мужчина, один, и всё.

— Больше вы его не увидите, — сообщил ей Эрмель.

— Номер его комнаты?

— Двадцать четвертая, на третьем этаже.

— Ее уже убирали?

— Нет еще. Уборку обычно начинают со второго этажа.

Два часа эксперты работали в номере.

— Он все вытер самым тщательным образом, — объявил тот, который искал отпечатки пальцев. — Надо же, какой осмотрительный тип. Снял наволочку, забрал с собой полотенца.

— Найди что-нибудь, Жюно, — приказал Эрмель.

— Обязательно, — ответил Жюно. — Они, конечно, считают себя самыми хитрыми, но непременно оставляют хоть какой-то след.

Коллега позвал его, высунувшись из двери ванной.

— Он стриг ногти у окна, — сообщил второй эксперт.

— Потому что под ними была кровь, — объяснил Эрмель.

Два ногтя провалились в паз рамы, и он их не заметил.

Щипчиками для бровей эксперт аккуратно извлек из щели два срезанных ногтя и убрал их в пластиковый пакетик. Жюно вскоре обнаружил тонкий черный волосок, почти незаметный в сливном отверстии душа.

— Да, он не все разглядел, — ухмыльнулся эксперт. — Они всегда что-нибудь да оставят.


Вернувшись в комиссариат Бур-ан-Бресса, они потратили битых два часа, добиваясь проведения следственных действий в доме Массара. Жандармам из Пюижирона нужно было только снять отпечатки пальцев и взять частицы биологического материала, а потом отослать их в Лион для сравнения с теми, что Эрмель нашел в номере гостиницы.

— А что мы, собственно, ищем? — осведомился старший аджюдан из Пюижирона.

— Волосы и ногти, — сказал Эрмель. — Все ногти, что вы сумеете собрать. И не забудьте снять отпечатки пальцев, они тоже пригодятся.

— Что найдем, то и найдем, — сердито отозвался старший аджюдан, — не будем же мы, как бы это сказать, фабриковать доказательства!

— От вас этого никто и не требует, — спокойно ответил Эрмель. — Соберите то, что сумеете найти.

— Массар мертв. Этот человек давно уже погиб где-то в районе горы Ванс.

— Тут рядом со мной один человек, который в этом сильно сомневается.

— А, такой высокий парень? Атлетического сложения? С длинными светлыми волосами?

Эрмель повернулся и окинул Адамберга критическим взглядом.

— Да нет, — с сомнением протянул он, — не сказал бы.

— Повторяю вам, комиссар. Массар погиб, как бы это сказать, упал в пропасть где-то в горах.

— Очень может быть. Но тем более следует в этом удостовериться, так будет лучше и мне и вам. Мне очень нужны образцы тканей, и чем быстрее, тем лучше.

— Но сегодня воскресенье, комиссар.

— Вот и прекрасно, после обеда у вас будет достаточно времени, чтобы как следует поработать в доме Массара и к вечеру отослать образцы в Лион. Здесь у нас убийство, а преступник расхаживает себе, где пожелает. Надеюсь, вы меня поняли, дорогой аджюдан.

Эрмель положил трубку и поморщился:

— Один из тех, кто готов на что угодно, лишь бы не помогать штатским. Надеюсь, обыск он проведет по всем правилам.

— Именно он с самого начала не дал ход этому делу, — прокомментировал Адамберг.

— Я не могу послать туда никого из моих людей. Поднимется страшный шум.

— Вы знаете кого-нибудь из прокуратуры Ниццы?

— Раньше знал. Но этот человек уже два года как там не работает.

— И все же попробуйте с ними поговорить. Нам будет значительно проще, если кто-нибудь из ваших людей отправится в дом Массара.

Адамберг встал, пожал руку коллеге:

— Держите меня в курсе дела, Эрмель. Мне нужны результаты анализов и досье. Особенно досье.

— Да, я помню, досье.

— И еще, по поводу той женщины, что ходит за мной по пятам. Предупредите людей, чтобы не болтали.

— Она опасна?

— Да, очень.

— Я позабочусь о том, чтобы ваше имя не упоминалось. И будьте осторожны, дружище.


На следующий день, в понедельник, почти все газеты опубликовали на первой полосе статьи об оборотне. Солиман вернулся из города весь в поту, бросил мопед на обочине и, подойдя к ящику, вокруг которого сидели его спутники, швырнул на него пакет со свежим хлебом и пачку утренних газет.

— Они написали обо всем! Обо всем, во всех подробностях! — заорал он. — Катастрофа! Колоссальная утечка информации! Чертовы полицейские! Чертовы журналисты! Ничего не забыли: там и оборотень, и овцы, и трое убитых. Даже карта! И весь маршрут! Не хватает только имени Массара: его почему-то не упомянули. Все пропало! Все пошло коту под хвост! Массар смоется, едва все это прочтет! Да он, наверное, уже смылся! Теперь придется установить контроль на границах, выставить посты на дорогах! Мать была права: полицейские — полные придурки! Придурки!

— Успокойся, Солиман, — попросил Адамберг, — выпей-ка лучше кофе.

— Вы что, ничего не понимаете? — вскричал юноша. — Все кончено! Хотели расставить сеть, чтобы его поймать, а вместо этого постелили красную дорожку: лети, дружок, доброго пути!

— Успокойся, — повторил Адамберг. — Давай посмотрим, что ты принес.

Адамберг развернул газеты, протянул одну Камилле, другую Полуночнику. Потом, немного поколебавшись, положил третью газету на лапы растянувшегося на земле Интерлока.

— Держи, пес, почитай.

— Вы считаете, сейчас самое время шутить? — спросил Солиман, прищурившись и злобно поглядывая на Адамберга. — Именно сейчас, когда Массар скрылся, а душа моей матери остается в зловонном болоте?

— Ну, насчет болота мы не можем быть уверены, — возразил Полуночник.

— Черт бы тебя побрал, старик! Ты что, тоже ничего не понимаешь? — взорвался Солиман.

Полуночник поднял посох и притронулся им к плечу юноши:

— Заткнись, Соль. Уважай старших.

Солиман замолчал, шумно вздохнул и сел, свесив руки и, видимо, едва справляясь с собой. Полуночник налил ему кофе.

Камилла просмотрела газеты, останавливаясь на самых крупных заголовках. «Оборотень скоро будет в Париже — Мания оборотня — Меркантурский зверь подчиняется сумасшедшему — Безумное путешествие человека с волком».

Несколько газет подробно рассказывали о маршруте, отмеченном красной линией, поместив рядом со статьей карту. На ней звездочками были отмечены места всех предыдущих нападений. «Посеяв страх и смерть в департаментах Приморские Альпы, Альпы Верхнего Прованса и Изер, а также в Эне, где накануне была найдена его последняя жертва, Зверь, который покинул Меркантур девять дней назад, теперь направляется прямиком на север. По нашим сведениям, животное и его хозяин, психопат, возомнивший себя оборотнем, будут двигаться с юга на север параллельно магистрали Париж — Марсель, примерно в тридцати километрах западнее этой трассы, а в районе Шомона повернут на запад и возьмут курс на столицу, через Бар-сюр-Об и Провен. Судя по всему, этот человек преодолевает небольшие расстояния, от шестидесяти до двух сотен километров в день, и перемещается он по ночам, предположительно в небольшом крытом фургоне с глухими окнами. С ним, вероятнее всего, находятся немецкий дог и волк-самец крупных размеров. К нынешнему дню на их счету три человеческие жертвы и более сорока растерзанных овец. В целях защиты отар владельцам овцеводческих ферм рекомендуется установить специальное оборудование для отпугивания хищников, а также увеличить численность сторожевых собак и оборудовать пастбища электрифицированными ограждениями. Настоятельно советуем всем жителям указанных, а также примыкающих к ним районов не выходить поодиночке на улицу с наступлением темноты. Убедительно просим всех лиц, располагающих какой-либо информацией, которая могла бы помочь в расследовании этого дела, немедленно связаться с ближайшим отделом полиции».

Камилла в отчаянии отшвырнула газету.

— Утечка информации явно исходит от полицейских, — горько констатировала она. — Видимо, они устроили пресс-конференцию. Солиман не так уж и не прав. Если у Массара осталась хоть капля разума, не успеем мы и глазом моргнуть, как он исчезнет.

— Полицейские небось считают, что они хорошо сработали, — вздохнул Полуночник. — Решили, что самое лучшее — это предупредить население, чтоб не было новых жертв. Расставлять Массару ловушку значит подвергать опасности человеческие жизни. Их, в общем, можно понять.

— Вот дерьмо! — выругался Солиман. — Жуткая глупость! Хотел бы я знать, что за придурок все это устроил!

— Это я, — сознался Адамберг.

Воцарилось тягостное молчание. Адамберг наклонился и осторожно забрал у пса газету, которую тот с наслаждением рвал зубами.

— Видите, Интерлоку понравилось, — весело сказал он. — Надо доверять собакам. У них тонкое чутье.

— Не могу в это поверить, — едва слышно прошептал Солиман. — Не могу поверить.

— Будет лучше, если ты поверишь, — мягко проговорил Адамберг.

— Не заставляй его повторять, — проворчал Полуночник. — Тебе один раз сказали, и хватит.

— Вчера я позвонил в агентство «Франс-Пресс» и рассказал им все, что считал нужным, — сообщил Адамберг.

— А что это за агентство такое? — удивился Полуночник.

— Что-то вроде главной овцы в стаде журналистов, — объяснил Солиман. — Все газеты публикуют то, что говорит «Франс-Пресс».

— Ясно. Люблю, когда понятно.

— А маршрут? Зачем ты рассказал им о маршруте? — с трудом обретя дар речи, спросила Камилла.

— Это главное. Больше всего я хотел, чтобы они узнали именно о маршруте.

— Чтобы Массар залег на дно или смылся?! — возмутился Солиман. — Так, что ли? Это и есть полицейский без принципов?

— Он не смоется.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он еще не закончил.

— Что не закончил?

— Не закончил свою работу — убивать.

— Но он может заниматься своим делом где-нибудь еще, подальше отсюда! — Солиман вскочил. — Уедет себе в Амазонию, в Патагонию, на Гебриды! Овец ведь повсюду полным-полно!

— Я не имел в виду овец. Я имел в виду людей, — спокойно пояснил Адамберг.

— И их тоже можно убивать где угодно.

— Нет. У него еще здесь дела.

Все снова надолго замолчали.

— Мы ничего не поняли, — заговорила Камилла, и ее спутники, судя по всему, были с ней совершенно согласны. — Ты что-то знаешь или тебе только так кажется?

— Я ничего не знаю наверняка. Но хочу посмотреть, что будет. Я уже говорил вам, что маршрут Массара, на мой взгляд, слишком четкий и при этом слишком сложный. Теперь, когда он всем известен, в интересах Массара его изменить.

— И он его изменит! — вскричал Солиман. — Да он его, наверное, уже изменил!

— Или нет, — задумчиво сказал Адамберг. — Это и есть самый больной вопрос. На этом замыкается вся история. Свернет ли он со своего пути? Или пойдет им дальше? Это самое главное.

— Ты говоришь, пойдет ли он? — удивленно спросила Камилла.

— От этого все зависит.

Солиман недоуменно уставился на комиссара.

— Если он будет придерживаться прежнего маршрута, значит, у него нет выбора. Значит, он должен идти именно этой дорогой и не может иначе, даже если риск очень велик.

— Но почему? Это безумие? Или навязчивая идея? — не унимался Солиман.

— Необходимость. Точный расчет. И тогда не будет речи ни о каком непредвиденном стечении обстоятельств. Ни в случае с Серно, ни в случае с Деги.

Солиман недоверчиво покачал головой.

— По-моему, мы все бредим, — сказал он.

— Конечно, — согласился Адамберг. — А что еще остается?

XXIX

После утренних выпусков новостей сотрудники Меркантурского заповедника вздохнули с облегчением: местные жители наконец оставили их в покое. Две облавы утомили всех, и можно было наконец сделать передышку.

Лоуренс отправился повидаться с Камиллой и теперь гнал свой мотоцикл по дороге. Он так давно ее не видел — уже несколько дней и несколько ночей. Ему недоставало ее голоса, ее лица, ее тела. Последние дни дались ему очень тяжело, поэтому Камиллы особенно не хватало. Он по-прежнему не слышал ее голоса, словно она была отделена от него стеной.

Канадец был обеспокоен. Он хотел продлить визу, но ему наотрез отказали. Он уже давно завершил все свои дела в Меркантуре, срок командировки подходил к концу, и оставаться дольше было незачем. Ровно через два месяца, 22 августа, ему предстояло уехать. Его ждали, чтобы продолжить изучение гризли. Они с Камиллой ни разу не говорили о его отъезде, об их дальнейших отношениях. Лоуренс плохо представлял себе, как будет привыкать к жизни без нее. Сегодня вечером он, если хватит духу, попросит ее уехать с ним в Ванкувер. Bullshit. Женщины всегда слишком сильно его волновали.


День уже начал склоняться к вечеру, когда Адамбергу позвонил Эрмель.

— И в хижине и в гостинице волосы одни и те же, дружище, — сообщил Эрмель. — Совпадают толщина, цвет, структура. Никаких сомнений. Если это не он, то его брат. Что касается ногтей, то придется подождать: их никак не могли найти, только что обнаружили около кровати. Этот кретин из Пюижирона велел обыскать только туалет. А ведь парень мог грызть ногти и выплевывать их на пол, лежа в кровати. Понимаете? Сегодня утром я послал одного из моих людей, чтобы он как следует обшарил хибару и нашел нам ногти со всех десяти пальцев, по крайней мере никак не меньше двух. Когда услышите о новой склоке между двумя полицейскими службами, будете знать, с чего все началось. В любом случае это почти наверняка ваш Массар. Вы ведь знаете экспертов: никогда ничего не говорят определенно. Погодите, дружище, это еще не все. Под ногтями, найденными в щели окна в гостинице «Мельница», обнаружены частицы крови. Это кровь Фернана Деги, совершенно точно. Значит, тот тип из гостиницы натравил свою зверюгу на Деги. По этому поводу исследования тоже проведены, но ни единого волоска, принадлежащего волку, на теле убитого не обнаружено. Волокна шерсти собаки есть, но они принадлежат кокер-спаниелю самого старика. Мы вовсю собираем информацию о Деги, делаем все, что можем. Предупреждаю: ничего занимательного мы не нашли. Работал проводником, водил туристов по горам, вот так-то, дружище. И больше ничего. Всю свою жизнь прожил в Гренобле, а выйдя на пенсию, переехал в Бур, потому что Гренобль стал помойкой, доверху наполненной выхлопными газами. Ни нарушений закона, ни жизненных трагедий, ни любовницы, насколько нам известно. Я связался с Монвайяном, комиссаром из Виллар-де-Ланса. Они со своей стороны собрали досье на Жак-Жана Серно. У него то же самое: ни нарушений, ни трагедий, ни любовниц. Тридцать два года преподавал математику в Гренобле. Кстати, Гренобль — это единственная точка, где сходятся их пути, только точка эта, пожалуй, великовата. Ах да, еще оба были хорошими спортсменами. Но в этом городе таких полно. В горах вообще много людей, готовых часами бродить по камням. Да вы и сами это знаете, вы ведь родом из Пиренеев, насколько мне известно. Нет никаких свидетельств того, что эти двое когда-либо встречались. И еще менее вероятно, чтобы они были знакомы с Сюзанной Рослен. Я работаю в этом направлении и перешлю вам все материалы по факсу, куда вы скажете.


Закончив разговор, Адамберг подошел к грузовику. Солиман, успокоившись, опять достал свой любимый голубой тазик, Камилла, надев наушники, сидела в кабине и сочиняла музыку, Полуночник насвистывал песенки, сидя около ступенек кузова. Он вытаскивал блох из шерсти на животе Интерлока и с сухим треском давил их, зажав между ногтями большого и указательного пальцев. У обитателей фургона для перевозки скота появились свои обычаи и ритуалы, территория была строго поделена. Камилла находилась в авангарде, в ведении Солимана были фланги, а Полуночник отвечал за арьергард.

Адамберг, поколебавшись, выбрал передовую позицию.

— Волос принадлежит Массару, — сообщил он Камилле.


Солиман, Полуночник и Камилла, серьезные и растерянные, молча стояли вокруг комиссара. Они всегда знали, что речь идет о Массаре, но подтверждение их догадок повергло их в замешательство, едва ли не в панику. Одно дело предполагать, например, что человек убит ножом, и совсем другое дело — самому увидеть орудие убийства. Столкнуться с неприкрытой реальностью — не самое приятное ощущение.

— Надо свечку в кузове зажечь, — сказал Адамберг, прервав затянувшееся молчание. — Пусть Полуночник последит, чтобы она не погасла.

— Что это на тебя нашло? — удивилась Камилла. — Думаешь, это нам поможет?

— Это нам поможет узнать, сколько нужно времени, чтобы она догорела до конца.


Адамберг порылся в багажнике, принес длинную свечу и поставил ее на блюдце. Затем унес ее в фургон и зажег.

— Вот, — удовлетворенно сказал он, отступив на пару шагов назад.

— Зачем это нужно? — спросил Солиман.

— Потому что больше мы ничего сделать не можем. Мы с тобой не торопясь объедем все церкви, расположенные рядом с департаментской трассой. Если у Массара случился приступ раскаяния после убийства Деги, у нас есть шанс обнаружить, куда он заходил. Нужно проверить, следует ли он своим прежним маршрутом или изменил его.

— Идет, — согласился Солиман.

— Камилла, если мы отыщем его след, ты к нам подъедешь.

— Это невозможно, сегодня вечером я не собираюсь никуда ехать.

— Из-за свечи? — удивился Солиман. — Но Полуночник может держать ее на коленях.

— Нет, — ответила Камилла. — Я остаюсь в Буре. Вечером приедет Лоуренс.

Все притихли.

— Ладно, — прервал молчание Адамберг. — Значит, приедет Лоуренс. Прекрасно.

— Траппер может присоединиться к нам севернее. Какая ему разница? — заметил Солиман.

— Невозможно, — покачала головой Камилла. — Он уже в дороге, и я не смогу до него дозвониться. И поскольку я назначила ему встречу в Буре, я остаюсь в Буре.

Адамберг согласно кивнул:

— Конечно, тебе нужно оставаться в Буре. Это нормально. Это правильно.


Адамберг и Солиман побывали в девятнадцати храмах, прежде чем в двадцати четырех километрах севернее Бур-ан-Бресса, в крохотной церквушке близ деревни Пьер-де-Сенис, обнаружили пять свечек, поставленных отдельно от остальных, в форме буквы «М».

— Это он, — сказал Солиман. — Очень похоже на то, что я видел в Тьене.

Адамберг взял новую свечу, зажег ее от соседней и поставил.

— Что это ты делаешь? — вытаращившись на него, спросил Солиман. — Ты молишься?

— Я сравниваю.

— Ах вот как. Но если ты ставишь свечку, нужно помолиться. Кроме того, за свечку нужно заплатить. Иначе ничего не сбудется.

— Ты верующий, Соль?

— Я суеверный.

— А, ясно. Это, наверное, очень усложняет жизнь.

— Да, очень.

Адамберг склонил голову набок, внимательно разглядывая свечи.

— Они сгорели только на треть, — сказал он. — Мы, конечно, сравним это со свечой в фургоне, но мне кажется, что Массар был здесь не более четырех часов назад. Соответственно, сегодня, между тремя и четырьмя часами дня. Место здесь пустынное. Видно, ему пришлось поискать безлюдную церковь, чтобы проскользнуть туда незаметно.

Он замолчал, с улыбкой посмотрел на свечи.

— Что это может нам дать? — полюбопытствовал Солиман. — Ведь сейчас он уже далеко. Просто мы убедились в том, что он ставит свечи, и все.

— Ты так и не понял, Соль? Эта церковь расположена прямо на линии его маршрута. И это свидетельствует о том, что он с него не свернул. Он идет прежним путем. А значит, ни одно из убийств — не случайность. Если он здесь побывал, следовательно, ему так надо. И в дальнейшем он пойдет именно туда, куда собирался.

Когда они направились к выходу, Адамберг положил в ящичек три франка.

— Я так и знал, что ты загадал желание! — воскликнул Солиман.

— Я просто заплатил за свечу.

— Врешь. Ты загадал желание. Я по глазам вижу.


Адамберг остановился метрах в двадцати от грузовика, неторопливо поднял рычаг ручного тормоза. Ни он, ни Солиман не спешили выходить из машины. Полуночник зажег факел и укрепил его на конце своего окованного железом посоха. Рядом с ним, глядя на пламя костра, сидел высокий красивый парень со светлыми волосами до плеч, одетый в белоснежную майку с короткими рукавами; он обнимал за плечи Камиллу. Адамберг долго неподвижно сидел, глядя на него.

— Это траппер, — в конце концов пояснил Солиман.

— Я понял.

Мужчины снова замолчали. Так прошло еще несколько минут.

— Он живет с Камиллой, — снова заговорил Солиман, как будто желая объяснить это себе самому, чтобы больше не осталось никаких сомнений. — Она выбрала его.

— Я понял.

— Он красивый, сильный и, судя по всему, горячий. И мозги у него есть, — добавил Солиман, постучав себя пальцем по лбу. — Нельзя сказать, что Камилла сделала неудачный выбор.

— Это точно.

— Нельзя упрекнуть ее в том, что она выбрала именно его, а не кого-то другого, правда?

— Это точно.

— Камилла женщина свободная. Она имеет право выбирать, кого пожелает. Кто ей больше нравится. Вышло так, что она выбрала его, значит, так тому и быть, правда?

— Это точно.

— В конце концов, ей решать. Не нам же. Никто за нее это не решит. Только она сама. Нам ведь нечего на это возразить, правда?

— Это точно.

— На самом деле не такой уж плохой выбор. По-моему, мы не имеем права вмешиваться, как ты думаешь?

— Не имеем. И не станем.

— Ни разу, ни на одну секунду.

— Это нас совершенно не касается.

— И правда, не касается.

— Не ка-са-ет-ся, — медленно повторил Адамберг.

— Что будем делать? — спросил Солиман. — Может, пойдем?

Полуночник установил над углями решетку и кое-как разложил на ней куски мяса и помидоры.

— Где ты раздобыл гриль? — удивленно спросил его Солиман.

— Это клетка, в которой Бютей держал кур. Я нашел ее в кузове. Высокая температура все дезинфицирует.

Полуночник проследил, чтобы мясо как следует подрумянилось, потом разложил его на порции и в полной тишине раздал всем тарелки.

— Что там со свечами? — спросила Камилла.

— Пять штук в церкви Сен-Пьер-де-Сенис, — ответил Адамберг. — Он зажег их около трех часов дня. Он на том же маршруте. Камилла, надо бы сегодня двинуться дальше. Лоуренс здесь, мы можем ехать.

— Ты хочешь ехать в Сен-Пьер?

— Его там уже нет. Он уехал и теперь далеко. Давай карту, Соль.

Солиман отодвинул стаканы, разложил карту на ящике.

— Посмотри, сначала дорога идет более или менее прямо, а вот тут она делает резкий поворот на запад, к Парижу. — Адамберг указал кончиком ножа место на карте. — Даже если ему никак не хочется пересекать автостраду, он все равно мог бы сделать поворот гораздо раньше, вот здесь, и поехать по этой проселочной дороге или по другой, соседней. Вместо этого он зачем-то делает крюк в тридцать километров. Совершенно бессмысленно, если только ему не нужно непременно проехать через Белькур.

— Ну, это необязательно, — с сомнением протянул Солиман.

— Да, необязательно, — согласился Адамберг.

— Массар убивает, где придется, и тех, кто попадется ему под горячую руку.

— Вполне возможно. Но мне бы хотелось, чтобы мы поехали сегодня вечером в Белькур. Городок, судя по всему, невелик. Если там где-нибудь установлен крест, мы его найдем и остановимся поблизости.

— Мне что-то в это не верится, — поморщился Солиман.

— А я верю, — внезапно подал голос Лоуренс. — Не на сто процентов, но, в принципе, это возможно. Bullshit. Так было и раньше, и трупов уже целая гора.

— Если мы ему помешаем в Белькуре, он убьет где-нибудь еще.

— Не уверен. У него навязчивая идея.

— Ему нужны овцы, — сказал Солиман.

— Ему понравилось убивать людей, — заметил Лоуренс.

— Ты же говорил, что его тянет убивать только самок, — напомнила Камилла.

— Я ошибся. Его тянет не к женщинам, чтобы их поиметь, а к мужчинам, чтобы им отомстить. По большому счету, разница невелика.


Ни в Белькуре, ни на ближайших дорогах не оказалось ни одного креста. Камилла поставила фургон на краю пустыря, окруженного молодыми сливовыми деревьями, около выезда на департаментскую трассу, пересекавшую городок. Адамберг уехал вперед, чтобы предупредить местную бригаду жандармерии.

Ждал его один Солиман. Странное поведение комиссара приводило его в замешательство, а весьма расплывчатые аргументы вызывали недоверие. Однако его скептицизм нисколько не поколебал его преданного отношения к Адамбергу. С первых же часов знакомства юноша привязался к комиссару, хотя все время спорил с ним, поскольку, в отличие от него, предпочитал опираться на логику и здравый смысл. Но по натуре Солиман был человеком деятельным и потому готов был помогать Адамбергу, хотя зачастую не понимал, о чем тот думает.

— Ну, как там жандармы поживают? — спросил Солиман, когда, ближе к полуночи, Адамберг вернулся.

— Отличные ребята, — сообщил Адамберг, — готовы сотрудничать. Будут держать город под наблюдением, пока не получат новый приказ. А где остальные?

— Полуночник сидит под сливой, отдыхает. Решил выпить глоточек белого.

— А остальные? — не отступал Адамберг.

— Куда-то отправились, наверное, прогуляться. Траппер сказал Камилле, что хочет побыть с ней наедине.

— Ладно.

— Думаю, они имеют на это право, как ты считаешь?

— Да, конечно, имеют.

— Имеют, — повторил Солиман.

Он снял с боковины кузова мопед и завел мотор.

— Поеду в город. Может, какое-нибудь кафе еще открыто.

— Да, есть такое, оно сразу за мэрией.

Солиман уехал. Адамберг поднялся в фургон, взглянул на свечу: за семь часов она сгорела больше чем наполовину. Он задул ее, взял табурет и стакан и отправился на край поля, где, метрах в пятидесяти от грузовика, в полной темноте сидел под деревом Полуночник.

— Присаживайся, парень, — пригласил его старик, когда он подошел поближе.

Адамберг поставил табурет рядом с ним, сел, подставил стакан.

— Город под наблюдением, — сообщил он. — Если Массар заявится, это будет с его стороны слишком неосторожно.

— Значит, он не заявится.

— Это-то меня и беспокоит.

— А зачем ты тогда рассказал им о его маршруте?

— Это был единственный способ хоть что-то узнать.

— Угу, я сразу скумекал, что к чему, — мрачно согласился Полуночник и наполнил стакан. — Но этот тип — оборотень, вот в чем беда, парень. Может, он и правда выбирает жертвы, тут я не буду с тобой спорить. Уверен, он нажил себе врагов, пока делал плетеные стулья. Но убивает он их, как положено оборотню. Вот в чем дело. Сам увидишь, когда мы его поймаем.

— Да, тогда и посмотрим.

— Не уверен, что мы его поймаем. Мое такое мнение, что гоняться за ним придется до скончания веков.

— Ничего, подождем. Подождем столько, сколько нужно будет. Прямо тут. Под этой сливой.

— Вот это верно, парень. Мы его подождем. Если нужно, останемся здесь до конца жизни.

— Действительно, почему бы нет? — произнес Адамберг, и в голосе его прозвучала нотка горечи.

— Только если мы останемся ждать, нужно будет подумать о новом запасе вина.

— Пополним, — задумчиво проговорил Адамберг.

Полуночник сделал большой глоток.

— А еще нужно будет подумать о тех мотоциклистах, — добавил он.

— Я о них не забыл.

— Мерзкие червяки! Если бы не ружье, они убили бы моего Солимана и изуродовали твою Камиллу. Поверь мне, так оно и было бы.

— Я тебе верю. Только Камилла — не моя.

— Зря ты не дал мне выстрелить.

— Нет, не зря.

— Я же целился им в ноги.

— Я тебе не верю.

Полуночник пожал плечами.

— Глянь-ка, они возвращаются, — махнул он головой куда-то в сторону. — Девушка с траппером.

Старик смотрел, как две светлые фигуры приближаются к машине по обочине шоссе. Камилла первой залезла в кузов, а Лоуренс остановился около ступенек, словно в сомнениях.

— Чего он там топчется? — удивился Полуночник.

— Запах, — объяснил Адамберг. — Овечий запах.

Пастух что-то сердито пробормотал, проводив Лоуренса надменным взглядом. Тем временем тот, словно приняв трудное решение, отбросил волосы назад и одним махом запрыгнул в кузов, словно нырнул в воду.

— Он, похоже, тоскует: умер старый волк, которого он опекал, — снова заговорил Полуночник. — Представляешь, чем они там занимаются, в этом заповеднике. Старых зверей подкармливают. Кажется, ему пора возвращаться в Канаду. Не ближний свет, сам понимаешь.

— Понимаю.

— И хочет уехать не один.

— Что, решил забрать старого волка?

— Старый волк умер, я же тебе сказал. Он попытается забрать с собой Камиллу. А она попытается уехать вместе с ним.

— Наверное.

— Об этом тоже надо будет подумать.

— Это не твое дело, Полуночник.

— Где ты будешь ночевать сегодня?

Адамберг только пожал плечами:

— Под этой сливой. Или в машине. Сегодня не холодно.

Полуночник покачал головой, наполнил стаканы и надолго замолчал.

— Ты ее любишь? — глухо спросил он некоторое время спустя.

Адамберг снова пожал плечами и ничего не ответил.

— Плевать мне, что ты разговаривать не хочешь, — заявил Полуночник, — зато я спать не хочу. У меня вся ночь впереди, и я хочу получить ответ на мой вопрос. Уже рассветет, а я все буду тут сидеть, ты подойдешь, и я опять задам тебе тот же вопрос, и так до тех пор, пока ты мне не соизволишь ответить. Может, пройдет лет пять-шесть, мы вдвоем все будем сидеть здесь, под сливой, и ждать Массара, и я все буду задавать тебе тот же вопрос. Мне-то наплевать. Я все равно спать не хочу.

Адамберг улыбнулся, отхлебнул вина.

— Ты ее любишь? — спросил Полуночник.

— Достал ты меня своим вопросом.

— Это доказывает, что вопрос правильный.

— Я же не утверждаю, что он неправильный.

— Мне наплевать, у меня вся ночь впереди. Спать мне не хочется.

— Когда человек задает вопрос, он обычно уже знает ответ. Иначе ему бы лучше помолчать.

— Это правда, — согласился Полуночник. — И ответ я знаю.

— Ну вот видишь.

— Почему тогда ты позволяешь ей встречаться с другими мужчинами?

Адамберг не захотел отвечать.

— Мне плевать, я все равно спать не хочу.

— Черт тебя возьми, Полуночник. Она мне не принадлежит. Никто никому не может принадлежать.

— Ты не крути со своей моралью. Почему ты позволяешь ей встречаться с другими мужчинами?

— Спроси у ветра, почему он не хочет остаться в ветвях дерева, а улетает прочь.

— А кто из вас ветер: ты или она?

Адамберг улыбнулся:

— Мы время от времени меняемся местами.

— Тогда все не так уж плохо, парень.

— Но ветру когда-то нужно улетать, — горько заметил Адамберг.

— Но ветер всегда возвращается, — усмехнулся Полуночник.

— В этом-то и проблема. Ветер всегда возвращается.

— Ну что, по последнему? — спросил Полуночник, внимательно осмотрев бутылку, насколько позволяла ночная тьма. — Надо себя ограничивать.

— А ты, Полуночник? Ты кого-нибудь любил?

Полуночник не ответил.

— Мне плевать. Я все равно спать не хочу, — заявил Адамберг.

— И у тебя есть ответ?

— Сюзанну, всю свою жизнь. Потому-то я вытащил у тебя патроны, все до единого.

— Ах ты, дерьмо полицейское, — вздохнул Полуночник.


Адамберг подошел к своей машине, достал из багажника одеяло и устроился на заднем сиденье, открыв дверцу, чтобы можно было вытянуть ноги. Около двух часов ночи разразилась гроза, а потом из прилетевших ей вдогонку низких туч пошел мелкий, частый дождь, заставивший Адамберга поджать ноги, чтобы они не промокли. Хоть он и был невысок ростом — метр семьдесят, ниже в полицию не берут, — ему все равно стало страшно неудобно.

Если вдуматься, он вполне мог оказаться самым низкорослым полицейским во Франции. Ну что ж, тоже неплохо. Вот канадец, тот настоящий великан. Гораздо выше Адамберга. И, несомненно, куда красивее. Намного красивее, чем хотелось бы. Сильный, надежный. Удачный выбор. И правильно она сделала, что не выбрала Адамберга, только напрасно потратила бы силы. Он просто ветер.

Конечно, он любил Камиллу. Он даже не пытался это отрицать. Иногда он вдруг начинал ясно осознавать это, порой бросался ее искать, а потом ни с того ни с сего о ней забывал. Все его существо тянулось к Камилле, она ему удивительно подходила. Две ночи, проведенные в непосредственной близости от нее, дались ему гораздо труднее, чем он ожидал. Он сто раз удерживался от соблазна прикоснуться к ней. Но ведь Камилла ничего от него не хотела, абсолютно ничего. У тебя своя жизнь, у меня своя.

Да, он любил Камиллу, и эта любовь, неизбывная и таинственная, словно странный подводный мир, жила где-то в глубине его существа, в его дальнем, неизведанном уголке. Да, все правильно. Но что с того? Разве где-нибудь записано, что человек должен непременно претворять в жизнь каждую свою мысль? А мысли Адамберга вообще редко превращались в поступки. Первые были отделены от вторых огромным пространством мечты, и в нем порой бесследно исчезали импульсы и стремления.

А еще был этот ужасный ветер, который швырял Адамберга из стороны в сторону, гнал его вперед, иногда с корнем вырывая из привычной жизни. В тот вечер Адамберг был деревом, прочно вросшим в землю, и хотел удержать Камиллу своими ветвями. Но именно тем вечером Камилла превратилась в ветер. Она стремительно улетала прочь, к вершинам, к снегам. И с ней этот проклятый канадец.

XXX

К утру одежда Адамберга пропиталась сыростью, он чувствовал себя совершенно разбитым; кое-как дождавшись семи часов, он завел мотор и отправился прямиком в Белькур, не дожидаясь, пока все проснутся. Он остановился у муниципальных бань и двадцать минут нежился под душем, опустив руки и подставив голову под теплые струи.

Сияя чистотой, позабыв все волнения, он с удовольствием посидел полчаса в кафе, потом нашел безлюдный уголок на одной из улиц городка, откуда и позвонил Данглару. Долгое расследование дела Сабрины Монж наконец вышло на верную тропинку, которая привела их в деревушку неподалеку от польского города Гданьска.

— Гюльвен свободен? — спросил Адамберг. — Скажите ему, пусть отправляется туда немедленно, и не забудьте поставить в известность Интерпол. Когда у Гюльвена на руках будут фотографии, он должен немедленно отправить их мне экспресс-почтой, да, прямо из Гданьска, в управление жандармерии города Белькур, департамент Верхняя Марна. А еще, Данглар, пришлите мне все польское досье, с копиями удостоверений личности, с адресами. Нет, старина, мы все еще ждем. Думаю, следующее убийство произойдет здесь или где-нибудь поблизости. Нет, дружище, не знаю. Предупредите меня, если она исчезнет.

Адамберг вошел в здание жандармерии. Дежурил аджюдан Юг Эмон, и Адамберг ему представился.

— Это вы заставили попотеть нашу ночную смену?

— Мне кажется, это было небесполезно.

— Ну что ж, надо так надо, — поспешно согласился Эмон.

Аджюдан был высокий, тощий, светловолосый, словно поблекший. Держался он весьма странно для жандарма: робко, почтительно, немного манерно. Говорил правильно, осторожно подбирая слова, избегая сокращений, бранных слов, восклицаний. Он немедленно освободил место в своем кабинете, предоставив его в распоряжение Адамберга.

— Коллеги из Виллара и Бура собираются прислать нам досье на Серно и Деги. Аджюдан из Пюижирона тоже должен был предоставить нам все свои материалы на Огюста Массара, но он, похоже, с этим не торопится. Эмон, хорошо, если бы вы ему позвонили. А то этот офицер не любит штатских.

— Постойте, но была ведь еще одна жертва. Женщина, если я не ошибаюсь?

— Я помню. Но она погибла, потому что кое-что знала о Массаре, по крайней мере мне так кажется. Двое других были убиты по другой причине. А по какой, мне еще предстоит выяснить.

— Вы уверены, что третье нападение произойдет именно в Белькуре? — тонким, срывающимся голосом спросил Эмон.

— На карте отмечена его дорога, и она делает крюк, чтобы пройти через этот город. Впрочем, он сейчас может быть в двух сотнях километров отсюда.

— Думаю, не стоит исключать возможную случайность, — настаивал Эмон, изо всех сил стараясь перебороть смущение. — Ведь те двое имели привычку гулять поздно вечером. Они ведь могли просто встретить Массара на улице.

— Вполне вероятно, — ответил Адамберг, — могли просто встретить.


Адамберг провел весь день в жандармерии и недалеко от нее, то читая досье, то неожиданно впадая в задумчивость. Комиссар читал стоя, неторопливо, по нескольку раз возвращаясь к одной и той же строчке, когда его неугомонные мысли вдруг стремительно улетали, оторвавшись от текста. Уже несколько лет он пытался привести в порядок свои мозги, для чего завел блокнот и стал делать пометки. Это утомительное занятие не давало желаемого результата.

В час он пообедал вместе с Эмоном, потом уехал за город искать уединенное место, без которого ему было никак не обойтись. И вскоре нашел его в трех километрах от Белькура, рядом с мельницей, окруженной зарослями ежевики и жимолости. Он достал блокнот, что-то нацарапал в нем, потом целый час старательно зарисовывал деревья, что были у него перед глазами, а затем вернулся в свое временное пристанище в жандармерии. Ему было уютно в компании робкого аджюдана — куда лучше, чем в лагере у грузовика. Не то чтобы его смущало присутствие Лоуренса, нет. Адамбергу была незнакома ревность. Когда он сталкивался с этим болезненным, разрушительным чувством у других людей, ему казалось, что у него самого соответствующий участок мозга отсутствует, как, впрочем, и еще кое-какие участки мозга, имеющиеся у остальных. Он не был уверен, что его присутствие пришлось по душе канадцу. Лоуренс несколько раз посматривал на Адамберга спокойно и вопросительно, что могло означать «Разве ты не видишь: я тут?» или «Что тебе нужно?». Адамберг не смог бы вразумительно ему ответить. Удачный выбор, с этим не поспоришь. За исключением того, что Лоуренс слишком немногословен и его порой трудно понять. Адамбергу не давал покоя этот «бульшит», которого все время поминал Лоуренс. Интересно, кто бы это мог быть? Может, его мать?

В пять Адамбергу позвонил Эрмель.

— Ну что, старина, просмотрели досье? — спросил он. — Ничего веселого, правда? И никакой связи между двумя убитыми. Они никогда не жили по соседству. Я поднял списки всех спортивных ассоциаций Гренобля за последние тридцать лет. Там тоже ничего. Они не встречались на спортивных занятиях. Теперь о ногтях. Те, что найдены в лачуге Массара, совпадают с теми, что мы вытащили из щели окна в гостинице. Все без исключения. На волосках в двадцати пяти процентах бороздки совпадают. Это вам что-нибудь говорит? Аджюдан из Пюижирона упорно ищет ногти в туалете у Массара. Когда у него в голове заводится хоть одна мысль, он как паровоз, его уже не остановить. Если хотите знать мое мнение, он дурак и соображает очень туго. Он ничего не найдет. Массар грыз ногти, лежа в постели, как я вам и говорил. Я сказал аджюдану, что можно прекратить поиски, потому что образцы уже есть, но он хочет доказать свою правоту. Так что мы можем быть за него спокойны: он провозится в этом туалете до самой пенсии. Я напомнил ему, что мы ждем досье на этого парня, но он, похоже, с ним не торопится. Этот тип общается только с военными. Что касается фотографии Массара, то я поговорю с его работодателем, так получится быстрее. Потом, как договорились, разошлем ее по комиссариатам.


С каждым часом становилось все жарче. Адамберг поужинал в одиночестве на террасе кафе, потом побродил по темным улицам. Только к одиннадцати часам он решил присоединиться к коллективу.

Солиман и Камилла курили, сидя на ступеньках фургона. Вдали, у ствола сливы, виднелся прямой силуэт Полуночника. Мотоцикла не было.

Солиман вскочил, едва завидев комиссара.

— Ничего нового, — сообщил Адамберг, взмахом руки попросив его сесть на место. — Целый день бумажки перебирал. — Потом, помолчав некоторое время, задумчиво произнес: — Если все-таки эти ногти действительно принадлежат Массару…

Комиссар огляделся.

— Лоранс уехал? — спросил он.

— Да, он отправился на юг, у него проблемы с визой, — ответила Камилла. — Он еще приедет.

— Кажется, его старый волк умер, — сказал Адамберг.

— Это правда, — удивленно подтвердила Камилла. — Волка звали Август. Он уже не мог охотиться, и Лоуренс ловил ему кроликов. Но он почему-то не ел и вскоре сдох. Один из сотрудников заповедника сказал про Августа: «Уж коли не может, так не может», и Лоуренс очень расстроился.

— Да, я его понимаю, — кивнул Адамберг.


Солиман и Камилла отправились спать, а Адамберг пошел посидеть с Полуночником и выпить стаканчик вина. Он вернулся в фургон около часа ночи, и голова его немного гудела от коварного сен-викторского вина. Было жарко, и запах в кузове усилился. Адамберг, стараясь не шуметь, откинул брезент. Камилла спала на животе, одеяло сползло, открыв половину спины. Адамберг сел на свою кровать, долго смотрел на Камиллу, пытаясь размышлять. Втайне он все еще надеялся, что однажды научится думать так же, как его коллега Данглар, то есть приходя к конкретному результату. Несколько минут он старался изо всех сил, но вдруг его мысль снова непостижимым образом растворилась в мечтах. Спустя четверть часа он вздрогнул, почувствовав, что засыпает. Вытянул руку, положил ладонь на спину Камиллы и тихо спросил: «Ты меня больше не любишь?»

Камилла открыла глаза, посмотрела на него в темноте и снова уснула.

В середине ночи над Белькуром разразилась гроза, еще сильнее предыдущей. Дождь оглушительно барабанил по крыше фургона. Камилла поднялась, натянула на босые ноги сапоги, закрепила края брезента на боковинах: они хлопали от ветра, и вода попадала внутрь. Снова улегшись на кровать, Камилла прислушалась к дыханию Адамберга, словно желая удостовериться, что враг спит. Адамберг нашел в темноте руку Камиллы и сжал ее пальцы. Девушка застыла, ей казалось, что малейшее движение может повлечь за собой непоправимые последствия, как в горах достаточно сделать неловкий шаг, и со склона обрушится лавина. Ей почудилось, что ночью, немного раньше, Адамберг ей что-то сказал. Да, теперь она вспомнила, так оно и было. Скорее смутившись, чем рассердившись, она попыталась осторожно высвободиться, чтобы не наделать шума и никого не побеспокоить. Но у нее ничего не вышло, рука так и осталась там, где была. Впрочем, ничего плохого с ней там случиться не могло, решила Камилла и перестала сопротивляться.

Она погрузилась в тревожный сон, который безошибочно свидетельствовал о том, что в жизни снова что-то разладилось. Утром Адамберг выпустил ее руку, собрал одежду и вышел из фургона. И только тогда она наконец сладко уснула на целых два часа.


В девять часов Адамберг сел в машину и поехал повидаться с робким Эмоном, но не прошло и получаса, как он вернулся.

— В Шан-де-Меле зарезаны девять овец.

Солиман вскочил как ошпаренный и помчался за картой.

— Да что там смотреть, — остановил его Адамберг, — это рядом с Вокулером, к северу отсюда. Он нарочно отклонился от своего маршрута.

Солиман, совершенно сбитый с толку, взглянул на комиссара.

— Значит, ты ошибся, — произнес он удивленно и разочарованно.

Адамберг молча налил себе кофе.

— Ты был не прав, — настаивал Солиман. — Он давно поменял маршрут. И теперь уйдет от нас. Мы его упустим.

Полуночник поднялся и горделиво выпрямился.

— Мы сядем ему на хвост, — заявил он. — Какая разница, тот маршрут или не тот. Собираемся. Иди, предупреди Камиллу, Соль.

— Нет, — остановил его Адамберг.

— Что еще? — повернулся к нему старик.

— Мы никуда не собираемся. Мы остаемся здесь. На месте.

— Массар в Вокулере! — воскликнул Солиман. — А нам нужно туда, где Массар. То есть в Вокулер.

— Мы не поедем в Вокулер, потому что ему только того и надо, — спокойно объяснил Адамберг. — Массар никуда не сворачивал со своего пути.

— Как это не сворачивал? — изумленно вскричал Солиман.

— Так. Ему просто нужно, чтобы мы отсюда уехали.

— Зачем?

— Чтобы ему не мешали. В Белькуре живет тот, кого ему нужно убить.

— Я с тобой не согласен, — твердо сказал Солиман, упрямо тряхнув головой. — Чем дольше мы здесь задержимся, тем дальше он уйдет.

— Никуда он не собирается уходить. Он следит за нами. Если тебе не терпится, поезжай в Вокулер. Да, Солиман, хочешь развлечься — поезжай туда. У тебя есть мопед, за чем же дело стало? Кстати, Полуночник, если хочешь, тоже можешь ехать, попроси Камиллу, пусть она тебя отвезет. Она за рулем, ей решать. А я остаюсь здесь.

— А где доказательства того, что ты прав, парень? — сердито спросил Полуночник, по-видимому уже не слишком уверенный в своей правоте.

Адамберг пожал плечами.

— Ты сам знаешь ответ, — насмешливо произнес он.

— Тот самый крюк на маршруте?

— И это тоже.

— Но это же мелочь.

— Да, но ей трудно найти объяснение. И таких мелочей набирается целый ворох.

Раздираемый противоречивыми чувствами, Солиман целый час бродил вдоль кузова — это была его территория, — пока наконец не сделал выбор. Потом вынес свой любимый голубой тазик и кучку грязного белья и принялся за дело. Мир был восстановлен.

Адамберг пошел к машине. Его ждали в жандармерии Вокулера: там началось следствие. Прежде чем открыть дверцу и сесть за руль, комиссар достал пистолет и проверил, заряжен ли он.

— Ты решил вооружиться? — спросил Полуночник.

— В утренней газете упомянуто мое имя, — досадливо поморщившись, сообщил Адамберг. — Кто-то проговорился. Не знаю кто. Но теперь она легко меня найдет, а она наверняка меня ищет.

— Та самая убийца?

Адамберг кивнул.

— И она будет в тебя стрелять?

— Да, как и обещала, в живот. Так что, Полуночник, смотри в оба. Это высокая бледная девушка с длинными рыжими, слегка вьющимися волосами, страшно худая, с темными кругами под глазами и маленьким носом. С ней вместе могут быть две тощие девчушки, на вид еще подростки. А вот, кстати, взгляни-ка. — Он вытащил из кармана фотографию и показал старику.

— А как она одевается? — спросил тот.

— По-разному. А еще она гримируется, совсем как ребенок.

— Я могу предупредить остальных?

— Да.


Остаток дня Адамберг провел с Эмоном и полицейскими из Вокулера. Эмон впервые видел последствия кровавого побоища, устроенного гигантским волком, и это произвело на него неизгладимое впечатление. К вечеру из Диня была получена фотография Массара, и Эмон взялся увеличить ее и разослать по соседним комиссариатам. Зато обещанное досье из Пюижирона так и не привезли. Адамберг некоторое время разглядывал снимок Огюста Массара. Неприятное бледное лицо, крупное, довольно мрачное. Полные гладкие щеки, низкий лоб, прикрытый прядью темных волос, близко посаженные, кажется тоже темные, глаза, негустые брови. Выражение скрытой жестокости.

Материалы от Данглара пришли в Белькур к семи вечера. Адамберг аккуратно сложил бумаги, спрятал их во внутренний карман пиджака и поехал к фургону.


Прежде чем лечь спать, он вынул пистолет из кобуры и положил его на пол, под правую руку. Потом с удовольствием растянулся на кровати, взял Камиллу за руку и тут же уснул. Камилла долго лежала, уставившись на эту руку, зажатую в кулаке Адамберга, вздохнула и решила оставить все как есть.

Полуночник не позволил Интерлоку устроиться, как обычно, в ногах своей кровати, а приказал ему стеречь снаружи.

— Смотри не пропусти ту девушку, — сурово скомандовал он, почесав пса за ухом. — Помнишь, я говорил: высокая, рыжая, тощая? Она убийца. Если что, лай во всю мочь. Не волнуйся, сегодня ночью дождя не будет, — успокоил он пса, поглядев на небо.

Интерлок сделал вид, что все понял, и улегся на землю.


В четверг 2 июля жара сделалась невыносимой. Все словно оцепенели и не могли ничего делать, только ждать. Камилла переставила грузовик поближе к городу, на самую его окраину: нужно было пополнить запасы воды. Полуночник позвонил в стадо, узнал, как дела у овцы Жорж. Солиман углубился в изучение словаря. Камилла, несколько озадаченная пассивностью своей левой руки, не подчинявшейся велениям разума, забросила музыкальные занятия и принялась читать «Каталог профессионального оборудования и инструментов», питая смутную надежду найти в нем такой агрегат, который помог бы выйти из ее нынешнего затруднительного, довольно щекотливого положения. «Однополярный температурный прерыватель на 25 ампер», как ей показалось, вполне справился бы с этой задачей. Если Адамберг согласится отпустить ее руку, проблема исчезнет сама собой. Может, проще у него спросить?


Только в пять часов вечера жандармы из Пуасси-ле-Руа сообщили своим коллегам из Вокулера о том, что ночью в их округе, на ферме Шом, тоже произошло нападение на стадо овец. Полиция Вокулера тоже спешить не любила и сообщила обо всем в Белькур с большим опозданием, поэтому до Адамберга известие дошло лишь к восьми часам.

Он разложил карту на ящике.

— Та-ак, в пятидесяти километрах западнее Вокулера, — задумчиво протянул он. — По-прежнему в стороне от маршрута.

— Между прочим, он от нас удаляется, — пробурчал Солиман.

— Мы остаемся на месте, — упрямо заявил комиссар.

— Мы его упустим! — воскликнул Солиман и вскочил.

Полуночник, разводивший костер в двух метрах от них, поднял посох и дотронулся им до плеча юноши:

— Не психуй, Соль. Мы его поймаем, вот увидишь. Что бы там ни было, мы его поймаем.

Солиман устало плюхнулся на табурет. Всякий раз, как Полуночник дотрагивался своей огромной дубиной до его плеча, вид у юноши делался усталый и скорбный, так что Камилла даже подумала, не смазан ли наконечник посоха каким-нибудь снадобьем.

— «Покорность, — пробормотал Солиман, — полное подчинение, послушание, повиновение».


После ужина Камилла до полного изнеможения читала свой любимый каталог, сидя в кабине грузовика. Она мало спала предыдущей ночью, и глаза у нее слипались. К двум часам ночи она набралась смелости и осторожно, как шпион, прокралась к своей кровати. Солиман еще с вечера уехал на мопеде в город и до сих пор торчал там. Полуночник занял пост на обочине дороги. Он был настороже. Опасался, как бы не появилась рыжая девица. Они с псом, как его, Трикотажным Изделием, защищали Адамберга. «Мне плевать, все равно сна ни в одном глазу», — объяснил он Камилле.

Камилла присела на край кровати Солимана и сняла сапоги, хотя ей совсем не хотелось наступать босыми ногами на грязный пол фургона. Впрочем, ей еще меньше хотелось будить Адамберга. Когда человек спит, он ведь не станет никого хватать за руку. Она медленно приподняла брезентовую занавеску, точно рассчитывая каждое движение, затем беззвучно опустила ее за собой. Адамберг лежал на спине, дыша ровно и спокойно. Она, как заправский вор, скользнула в проход между кроватями, стараясь не задеть лежащий на полу пистолет. Внезапно Адамберг протянул к ней руки.

— Иди ко мне, — тихонько прошептал он.

Камилла, остолбенев, застыла на месте.

— Иди ко мне, — повторил он.

Камилла сделала шаг вперед и почувствовала, что в голове у нее пустота. И из глубин этой пустоты вдруг поднялись смутные воспоминания, неясные колеблющиеся тени. Он дотронулся до нее, привлек к себе. Перед глазами Камиллы промелькнули, словно за толстым оконным стеклом, размытые образы ее тайных, почти забытых желаний. Адамберг нежно провел пальцами по ее щеке, по волосам. Камилла широко открыла глаза, крепко сжимая в левой руке каталог и глядя во тьму, где она видела не столько обращенное к ней лицо мужчины, сколько вереницу хрупких образов, выплывших из закрытых на замок уголков ее памяти. Она протянула руку к лицу Адамберга и вдруг поняла, что сейчас, когда она к нему прикоснется, раздастся взрыв. Возможно, от него лопнет толстое оконное стекло. Или рассыплются перегородки дальних отсеков памяти, доверху набитых ветхими, но еще вполне годными к употреблению вещами, которые коварно ждут своего часа, бросая вызов времени. Примерно так и вышло: сверкнула вспышка, однако Камиллу это не привело в восторг, а скорее напугало. Она словно видела со стороны, как ее затягивает в водоворот дурманящих чувств, зародившихся где-то в глубине ее тела. Последним усилием девушка попыталась овладеть собой, восстановить нарушенный порядок. Но поскольку часть ее существа не желала подчиняться приказам, Камилле пришлось сдаться.

— Ты знаешь историю о дереве и ветре? — спросил Адамберг, крепко обнимая ее.

— Это одна из историй Солимана? — шепотом спросила Камилла.

— Это моя история.

— Не нравятся мне твои истории.

— Эта совсем неплоха.

— И все же лучше не рассказывай.

— Ты права, не буду.

XXXI

В одиннадцатом часу утра Солиман разбудил ее, прокричав из-за занавески:

— Камилла! Господи, да проснись же наконец! Сыщик уехал!

— А от меня-то ты чего хочешь? — сердито откликнулась девушка.

— Да иди же сюда! — рявкнул Солиман.

Он был крайне встревожен. Камилла поспешно оделась, натянула сапоги и выскочила наружу. Юноша сидел у ящика-стола.

— Он вернулся. Но его никто не видел, — торопливо проговорил он. — Никто не видел ни его, ни его машины, ни хрена!

— Погоди, ты о ком?

— О Массаре, конечно, черт бы его побрал! Ты не понимаешь?

— Он что, опять совершил нападение?

— Он зарезал еще одного мужика сегодня ночью. Так-то, Камилла.

— Вот дерьмо, — пробормотала девушка.

— Да, наш парень был прав, — сказал Полуночник, стукнув посохом о землю. — Массар нанес свой удар именно в Белькуре.

— А потом мимоходом зарезал еще трех овец, в тридцати километрах отсюда.

— Он следовал своим маршрутом?

— Да, это случилось в Шаторуже. Он движется на запад, к Парижу.

Камилла взяла карту, уже сильно обтрепавшуюся на углах, и развернула ее.

— Где Париж, ты тоже не знаешь? — с раздражением спросил Солиман.

— Ладно тебе, Соль, — махнула рукой Камилла. — А в городе его полицейские не видели?

— Он приехал с другой стороны, — уверенно произнес Полуночник. — Я всю ночь следил за дорогой.

— Что случилось? — спросила Камилла.

— Как что случилось? — вскричал Солиман. — Случилось то, что он заявился сюда вместе со своим волком и натравил зверя на одного бедолагу. А чего ты хотела?

— Я только не пойму, чего ты так разнервничался, — медленно проговорил Полуночник. — Он ведь должен был убить этого мужика, вот он его и убил. Своих жертв оборотень просто так не отпускает.

— Но в этом малюсеньком городке дежурил целый десяток жандармов!

— Оборотень стоит двух десятков здоровых мужчин. Заруби себе это на носу.

— Известно, кто погиб? — спросила Камилла.

— Какой-то старик, и больше ничего. Его нашли с перегрызенным горлом у холмов, в двух километрах от города.

— Интересно, что он имеет против стариков? — озадаченно пробормотала Камилла.

— Наверняка он знает этих людей, — буркнул Полуночник. — По какой-то причине он их не переваривает. Их всех.

Камилла налила себе кофе, отрезала кусочек хлеба.

— Соль, ты ведь был ночью в городе. Ты ничего не слышал? — спросила она.

Солиман на секунду задумался, потом замотал головой.

— Адамберг велел ждать его на площади, — сообщил он. — На тот случай, если придется немедленно выехать в Шаторуж. Полиция наверняка перебазируется туда.


Камилла осторожно проехала по нешироким улицам Белькура и поставила грузовик в тени на главной площади, между зданиями городского совета и жандармерии.

— Будем ждать, — сказал Солиман.

Они остались в кабине и долго сидели молча. Камилла, положив руки на руль, внимательно осматривала тихие окрестные улочки. В одиннадцать часов утра в пятницу центральная площадь Белькура была почти безлюдна. Только какая-то женщина несколько раз прошла туда и обратно, неся тяжелую корзину, да сидевшая на скамье монахиня в сером одеянии подняла глаза, посмотрела на грузовик, потом снова уткнулась в толстенную книгу в кожаном переплете. Церковный колокол прозвонил половину двенадцатого, потом без четверти.


— Монашкам летом нелегко приходится, все-таки жарко, — поделился своими соображениями Солиман.

И в кабине снова воцарилась тишина. На колокольне прозвонили полдень. На боковой улочке появилась полицейская машина, выехала на площадь и остановилась около жандармерии. Из нее вышли Эмон, Адамберг и двое жандармов. Комиссар махнул рукой Камилле и ее спутникам и зашел в здание следом за своими коллегами. Под жгучим солнцем площадь раскалилась добела. Монахиня все так же сидела на скамье в кружевной тени платана.

— «Самоотверженность, самоотречение, самопожертвование», — пробубнил Солиман. — Она, наверное, ждет, когда ее посетит кто-то. Или что-то.

— Заткнись, Соль, — сердито оборвал его Полуночник. — Ты мне мешаешь.

— А что ты делаешь?

— Сам видишь. Я наблюдаю.

Когда колокол прозвонил четверть первого, Адамберг вышел из здания жандармерии и пошел через площадь к фургону. Не прошел он и полдороги, как Полуночник ринулся из кабины наружу и, споткнувшись о ступеньку, растянулся на мостовой.

— Ложись, парень, ложись! — истошно заорал он.

Адамберг понял: это кричат ему. И бросился на землю в тот миг, когда прозвучал выстрел. Пока монахиня целилась, чтобы снова выстрелить, он вскочил, бросился вперед и, очутившись позади скамьи, крепко обхватил шею женщины левой рукой. Правая беспомощно висела и была вся в крови.


Камилла и Солиман замерли, не в силах пошевелиться; казалось, они слышали, как колотятся их сердца. Камилла первой пришла в себя, выскочила из кабины и кинулась к Полуночнику, который, не в силах подняться с земли, бормотал, довольно посмеиваясь: «Молодчина, парень, молодчина». Четверо жандармов со всех ног бежали на помощь Адамбергу.

— Отпусти меня, а то я их пристрелю! — прорычала Сабрина.

Жандармы замерли в пяти шагах от скамьи.

— А если они попытаются стрелять, я всажу пулю в старика! — добавила она, наставив пистолет на Полуночника, которого поддерживала Камилла, обняв за плечи. — Ты знаешь, я не промахнусь. Спросите у этого мерзавца, он вам подтвердит: я никогда не промахиваюсь!

Над площадью повисла мертвая тишина, все замерли и боялись даже дышать. Адамберг, не ослабляя хватки, тихонько прошептал, почти касаясь губами уха девушки:

— Послушай-ка, Сабрина.

— Пусти меня, негодяй! — задыхаясь, крикнула она. — Я убью и старика, и всех этих придурков полицейских.

— Сабрина, я нашел твоего мальчика.

Адамберг почувствовал, как Сабрина напряглась и затихла.

— Он в Польше, — продолжал комиссар, прижавшись губами к серому монашескому чепцу. — Я послал туда одного из моих людей.

— Врешь! — с ненавистью выдохнула Сабрина.

— Он в Гданьске. Опусти пистолет.

— Врешь! — закричала она, задыхаясь, и рука ее дрогнула.

— У меня в кармане его фото, — продолжал Адамберг. — Снимок сделали два дня назад, когда малыш выходил из школы. Я не могу тебе его показать, ты меня ранила в руку. А если я тебя выпущу, ты меня убьешь. Что делать будем, а, Сабрина? Хочешь посмотреть фотографию? А сына вернуть хочешь? Ведь если ты сейчас тут всех положишь, ты его никогда не увидишь.

— Это ловушка, — прохрипела Сабрина.

— Пусть подойдет кто-нибудь из жандармов. Он достанет фотографию у меня из кармана и покажет ее тебе. Ты сразу узнаешь мальчика, я уверен. И поймешь: я не вру.

— Пусть кто-нибудь подойдет, но только не полицейский.

— Хорошо, тогда кто-нибудь безоружный.

Сабрина на секунду задумалась, тяжело дыша в железных объятиях Адамберга.

— Ладно, — согласилась она наконец.

— Соль! — позвал Адамберг. — Подойди сюда, только очень медленно, расставив руки.

Соль спустился на землю, приблизился к скамье.

— Обойди нас, потом стань сбоку от меня. В пиджаке, в левом внутреннем кармане, найди конверт. Открой его, вытащи фото. Покажи ей.

Соль послушно выполнил все указания, достал из конверта черно-белую фотографию мальчика лет восьми и поднес ее к лицу девушки. Сабрина опустила глаза, внимательно вглядываясь в снимок.

— Положи все на скамейку, — скомандовал Адамберг. — Теперь, Соль, возвращайся в машину. Ну что, Сабрина, ты узнала малыша?

Девушка кивнула.

— Мы его вернем, — сказал Адамберг.

— Он его ни за что не отдаст, — вздохнула она.

— Поверь мне, отдаст. Еще как отдаст. Опусти пистолет. Я очень дорожу стариком, что лежит на земле. И теми двумя тоже. Я дорожу и этими четырьмя полицейскими, хотя знаком с ними еще меньше, чем с тобой. И моя собственная шкура мне тоже дорога. Кстати, твоя тоже. Дернешься — и они превратят тебя в решето. Потому что ты ранила полицейского, а это очень плохо.

— Меня же сразу отвезут в тюрьму!

— Они отвезут тебя туда, куда я скажу. Твоим делом занимаюсь я. Опусти пистолет. Отдай его мне.

Сабрина опустила руку, дрожа всем телом, и уронила оружие на землю. Адамберг медленно отпустил ее, сделал знак жандармам удалиться и, обойдя скамейку, поднял с земли пистолет. Сабрина села, сжалась в комок и разрыдалась. Он опустился рядом с ней, осторожно снял с нее чепец и ласково погладил по голове.

— Вставай, надо идти, — тихонько проговорил он. — За тобой приедет один из моих сотрудников. Его зовут Данглар. Он отвезет тебя в Париж, и там ты будешь меня ждать. У меня здесь еще остались кое-какие дела. Но ты меня подождешь. И мы поедем за твоим мальчиком.

Сабрина поднялась, сделала шаг и пошатнулась. Адамберг обнял ее за талию и повел в жандармерию. Один из жандармов остался и осмотрел поврежденную ногу Полуночника.

— Помогите мне устроить его в кузове, — попросила Камилла. — Я хочу показать его врачу.

— Какая вонь! — в ужасе пробормотал жандарм, укладывая Полуночника на правую кровать.

— И вовсе это не вонь! — заявил Полуночник. — Это овечий запах!

— Вы что, прямо здесь и живете? — спросил жандарм, испуганно разглядывая убогую обстановку фургона.

— Временно, — ответила Камилла.

Адамберг забрался по ступенькам и спросил:

— Ну, как он?

— Ничего, немного повредил лодыжку, — ответил жандарм. — По-моему, переломов нет. Но лучше все-таки заехать к доктору. Кстати, и вам бы не помешало, комиссар, — посоветовал он, заметив наскоро наложенную повязку на раненой руке Адамберга.

— Да, пожалуй, — согласился Адамберг. — Рана неглубокая. Я этим займусь.

Жандарм взял под козырек и удалился. Адамберг присел на край кровати Полуночника.

— Ну что, парень? — с довольным видом ухмыльнулся старик. — Я, похоже, спас твою шкуру.

— Если бы ты не закричал, пуля угодила бы мне прямо в живот. Я не узнал Сабрину. Думал только о Массаре.

— А я вот всегда начеку, — наставительно произнес Полуночник, показав пальцем на свои глаза. — Мне не пристало дремать. Не зря же меня прозвали Полуночником.

— Еще бы!

— Я ничем не смог помочь Сюзанне, это правда, — мрачно сказал старик. — Зато тебе помог. Да, парень, я спас твою шкуру.

Адамберг благодарно кивнул.

— А если бы ты не отнял у меня ружье, я бы пальнул в нее и уложил на месте, — ворчливо продолжал Полуночник. — Она бы и посмотреть в твою сторону не успела.

— Знаешь, она очень несчастная, — мягко возразил Адамберг. — Хватит и того, что ты крикнул.

— Угу, — неохотно согласился Полуночник. — А что ты там ей шептал на ухо?

— Это и была та самая перенастройка, о которой я тебе говорил.

— А-а! Помню-помню! — воскликнул Полуночник, с восхищением поглядывая на комиссара.

— Теперь я твой должник.

— Это верно. Для начала найди-ка белого вина. Сен-викторское все кончилось.

Адамберг спустился вниз и, ни слова не говоря, крепко обнял Камиллу.

— Тебе пора заняться рукой, — сказала она.

— Хорошо. Когда вы съездите к врачу, отправляйся прямиком в Шаторуж. Остановись на въезде в город, на департаментской трассе номер сорок четыре.

XXXII

Куда бы они ни приехали, лагерь всегда разбивали одинаково, согласно строгим правилам, не менявшимся ни на йоту, поэтому в какой-то момент Камилла поймала себя на том, что путает все города и деревни, где останавливался фургон. Солиман, прекрасный организатор, продумал до мелочей строгий уклад их жизни, обеспечивавший атмосферу домашнего уюта и тепла даже в самых непригодных для обитания местах, таких как обочины дорог или стоянки для грузовиков. Позади фургона молодой человек устанавливал деревянный ящик, он же стол, и складные табуреты с проржавевшими ножками — это была столовая; у левого борта грузовика он устраивал прачечную, у правого — уголок для чтения и медитации. Музыку Камилла сочиняла в кабине, а почитать свой любимый «Каталог профессионального оборудования и инструментов» могла в уголке у правого борта машины.

Этот четкий распорядок, заведенный Солиманом, был для Камиллы настоящим спасением в их беспокойной кочевой жизни, полной неожиданностей. Конечно, это не бог весть что — собираться за ящиком-столом, восседая на ржавых складных табуретах, но совместные трапезы стали для всех троих чем-то вроде вех на трудном пути. Особенно теперь, когда они весьма смутно представляли себе, что их ждет. Этим вечером Камилла не решилась позвонить Лоуренсу, боялась, как бы голос не выдал ее тревоги. Канадец человек дотошный, он непременно обратит на это внимание.

Всю вторую половину дня Солиман таскал Полуночника на руках: поднимал его в кузов, спускал на землю, уносил в сторонку пописать, осторожно усаживал поесть, — одним словом, обращался с ним, как с немощным старцем.

— Это-то ерунда! — говорил он Полуночнику. — А ты вот почему мимо этих чертовых ступенек пролетел?

— Подумаешь! — хорохорился старик. — Зато если бы не я, нашего сыщика бы уже не было.

— Ерунда! — ворчал Солиман. — Нет, это ж надо было так шлепнуться!

Камилла села на красно-зеленый табурет, тот, который достался ей с самого начала. Полуночника Солиман посадил на желтый, подставив под больную ногу перевернутый тазик, а сам расположился на голубом. Четвертый, сине-зеленый, предназначался Адамбергу. Если кто-то занимал чужой табурет, Солиман выражал недовольство.

Адамберг занял свое законное место только в девять часов вечера. Один жандарм пригнал его машину, другой доставил его самого, так и не решившись спросить, почему комиссар предпочел компанию этих бродяг удобному номеру в отеле соседнего городка Мондидье.

Адамберг тяжело опустился на ожидавший его табурет. Вид у комиссара был измученный, правая рука висела на перевязи. Левой он неловко подцепил на вилку сосиску, потом три картофелины и побросал все это к себе в тарелку.

— «Увечье, — провозгласил Солиман, — физический недостаток, приводящий к нетрудоспособности, временной или постоянной».

— В багажнике моей машины, — не слушая его, сказал Адамберг, — стоят два ящика вина. Принеси их.

Солиман открыл бутылку и наполнил стаканы. Это было вино не из Сен-Виктора, поэтому наливать его имел право кто угодно. Полуночник с сомнением поднес стакан к губам, потом одобрительно кивнул.

— Давай рассказывай, парень, — потребовал он, повернувшись к Адамбергу.

— Картина преступления та же, что и раньше, — начал Адамберг. — Этого мужика тоже сначала стукнули по голове, а потом зарезали. Рядом с телом найдены довольно четкие отпечатки передних лап животного. Убитый был далеко не молод, так же как Серно и Деги. Занимался коммерцией, исколесил вдоль и поперек всю планету, продавая косметические средства.

Комиссар открыл блокнот и заглянул в него.

— Поль Элуэн, шестьдесят три года.

И убрал блокнот в карман.

— На сей раз у самого края раны эксперты нашли три волоска. Их переправили в ИКУНЖ, в Росни, — продолжал комиссар. — Я попросил их поторопиться.

— А что это такое — ИКУНЖ? — с любопытством спросил Полуночник.

— Институт криминалистики управления национальной жандармерии, — пояснил Адамберг. — Там могут установить личность убийцы по одной нитке из его носка.

— Понятно, — кивнул старик, — я просто люблю ясность.

Он с удовлетворением осмотрел свои голые ноги, обутые в огромные тяжелые ботинки.

— Я всегда подозревал, что от носков одни неприятности. Теперь-то я понял, что к чему, — пробормотал он себе под нос, потом поднял голову и приказал: — Ну, давай дальше, парень.

— Ветеринар уже исследовал эти волоски и утверждает, что они не могут принадлежать собаке. Получается, это волк.

Адамберг легонько потер раненую руку, неуклюже взял бутылку и, расплескивая вино, кое-как наполнил свой стакан.

— На сей раз преступление совершено на краю луга, и никакого креста или чего-либо подобного поблизости нет. Получается, Массар не настолько разборчив, как мы думали, если речь идет об успехе дела. Убийство произошло вдали от того места, где проживал Элуэн, и причина очевидна: город наводнен полицейскими. Из чего делаем вывод, что Массар сумел выманить свою жертву из дому. Послал записку или позвонил.

— Когда это случилось?

— Около двух часов ночи.

— Пойти на встречу в два часа ночи? Странно, — развел руками Солиман.

— Почему бы нет?

— Но старик должен был что-то заподозрить.

— Все зависит от того, под каким предлогом эту встречу назначили. Секретное сообщение, семейная тайна, шантаж, — я могу назвать тысячу способов вытащить человека из дому ночью. Мне кажется, Серно и Деги тоже не ради развлечения бродили в темноте по глухим местам. Их вызвали туда, как и Элуэна.

— Их жены ведь говорили, что никаких телефонных звонков не было.

— Были, но наверняка не в тот день. Думаю, время и место свидания оговаривалось заранее.

Солиман состроил недоверчивую гримасу.

— Знаю, знаю, Соль, ты все еще веришь в трагическую случайность, — сказал Адамберг.

— Да, это так, — важно ответил Солиман.

— Тогда объясни мне, пожалуйста, почему этому старому коммерсанту, всю жизнь торговавшему косметикой, приспичило выйти прогуляться в два часа ночи? У тебя много знакомых, совершающих моцион по ночам? Человек по природе своей не любит ночь. А теперь угадай, сколько любителей шататься по ночам я встречал за всю свою жизнь? Всего двух.

— И кто это был?

— Один — я сам, другой — один тип из моей деревни в Пиренеях. Его зовут Реймон.

— Так, а дальше? — нетерпеливо спросил Полуночник, взмахом руки отгоняя Реймона прочь.

— Дальше мы не обнаружили никакой связи между тремя убитыми, никаких причин встречаться с Массаром. Но в убийстве Элуэна все же есть одна особенность, — задумчиво проговорил комиссар.

Полуночник разложил на коленях бумагу и свернул три папиросы: для себя, Солимана и Камиллы.

— Есть один человек, желающий смерти Элуэну, — произнес Адамберг. — Кстати, такое нечасто встречается.

— Это имеет какое-нибудь отношение к Массару? — осведомился Солиман.

— Это очень старая история, — не отвечая на его вопрос, продолжал комиссар. — История обыкновенная и довольно мерзкая, и она меня очень заинтересовала. Дело было двадцать пять лет назад в Соединенных Штатах.

— Массар так далеко никогда не забирался, — заметил Полуночник.

— И все-таки эта история меня заинтересовала, — повторил Адамберг.

Он пошарил левой рукой в кармане, достал две таблетки и проглотил их, запив вином.

— Это для руки, — объяснил он.

— Что, тянет? — с сочувствием спросил Полуночник.

— Дергает.

— Ты знаешь историю о человеке, который одолжил свою руку льву? — спросил Солиман. — Льву рука очень понравилась, с ней ему было куда удобнее, и он не захотел возвращать ее человеку, так что тот прямо извелся, пытаясь придумать, как ему получить назад свое имущество…

— Хватит, Соль, — прервал его старик. — Расскажи-ка нам, парень, эту старую американскую историю, — велел он Адамбергу.

— Однажды человек набирал воду из пруда, черпая ее своей единственной рукой, — невозмутимо продолжал Солиман, — и в его ведро попала рыба без плавников. «Отпусти меня», — взмолилась рыба…

— Черт тебя дери, Соль! — вскричал Полуночник. — Не слушай его, — обернулся он к Адамбергу, — рассказывай, что там было, в Америке.

— Давным-давно жили два брата, Поль и Симон Элуэны. Они работали вместе в маленькой косметической фирме, и Симон основал ее филиал в городе Остин, штат Техас.

— Совершенно бессмысленная история, — заявил Солиман.

— Там Симон стал искать неприятностей на свою голову и нашел их, — продолжал Адамберг. — Он связался с одной женщиной, француженкой по происхождению, которая была замужем за американцем. Звали ее Ариадна Жерман, по мужу Падуэлл. Вы меня слушаете? Я спрашиваю, потому что иногда от моих рассказов люди засыпают.

— Потому что ты слишком медленно говоришь, — объяснил Полуночник.

— Да, так вот, — снова заговорил Адамберг. — Муж, американец, которого звали Джон Нил Падуэлл, тоже, видимо, не мог пройти мимо неприятностей и стал страшно ревновать свою жену. Он поймал, зверски пытал, а потом убил ее любовника.

— То есть Симона Элуэна, — подвел итог Полуночник.

— Да. Падуэлла судили. Брат убитого, Поль, — наш убитый, — давал свидетельские показания и утопил обвиняемого, так что тому уже было не отвертеться. Он представил в суде письма своего брата, в которых тот описывал, как жестоко Падуэлл обращается со своей женой. Итак, Джон Нил Падуэлл схлопотал двадцать лет тюрьмы, отсидел из них восемнадцать. Если бы не показания в суде Поля Элуэна, он мог отделаться значительно меньшим сроком, сославшись на то, что совершил преступление в состоянии аффекта.

— Какое отношение это имеет к Массару? — сердито спросил Солиман.

— Такое же, как и твоя история про льва, — отрезал Адамберг. — По моим подсчетам, Падуэлл вышел из тюрьмы семь лет назад. Если он кому-то и желал смерти, так в первую очередь Полю Элуэну. После вынесения приговора Ариадна все бросила и вернулась во Францию вместе с Полем. Она стала его любовницей, и они прожили вместе около двух лет. Как видите, Поль нанес Падуэллу двойное оскорбление: сначала упек в тюрьму, потом еще жену украл. Я узнал об этом от сестры Поля Элуэна.

— И что это нам дает? — спросила Камилла. — Элуэна убил Массар. Найдены его ногти. Эксперты же подтвердили, что это именно его ногти.

— Я знаю, — кивнул Адамберг. — И эти ногти меня очень смущают.

— Что с ними не так? — удивился Солиман.

— Пока не знаю.

Солиман растерянно пожал плечами.

— Ты все время уходишь в сторону от Массара. Какое отношение имеет к нам этот техасский каторжник?

— Да не ухожу я от него в сторону! Возможно, я к нему все ближе и ближе. Возможно, что Массар — это вовсе не Массар.

— Как-то ты все усложняешь, парень, — с сомнением протянул Полуночник. — По-моему, это уже перебор.

— Массар вернулся в Сен-Виктор несколько лет назад, — немного помолчав, продолжал Адамберг.

— Шесть лет назад, — уточнил старик.

— До этого двадцать лет от него не было ни слуху ни духу.

— Он ходил по ярмаркам. Делал и чинил плетеные стулья.

— Кто это может доказать? В один прекрасный день этот тип возвращается и заявляет: «Я Массар». И все отвечают: «Согласны, ты Массар, мы очень давно тебя не видели». И все воображают, что именно Массар, и никто другой, живет, ни с кем не общаясь, на горе Ванс. Родители умерли, друзей нет, немногочисленные знакомые видели его в последний раз еще подростком. Чем вы докажете, что Массар — это Массар?

— Да Массар это, черт тебя дери! — воскликнул Полуночник. — Что ты еще выдумал?

— А ты сам его узнал, этого Массара? — настаивал Адамберг. — Ты можешь поручиться, что это тот самый парень, который ушел из родной деревни двадцать лет назад?

— Черт, конечно, это он, по крайней мере я так думаю. Я помню Огюста еще мальчишкой. Немного неуклюжий, на лицо неказистый, волосы черные такие, как воронье крыло. Но не трус был и не бездельник.

— Да таких тысячи! Можешь поклясться, что это именно он?

Полуночник почесал ногу, призадумался.

— Ну, матерью, пожалуй, не поклянусь, — немного растерянно проговорил он. — А если я не поклянусь, значит, и никто в Сен-Викторе не сможет поклясться.

— Вот и я о том же, — подвел черту Адамберг. — Нет ни единого доказательства того, что Массар — это Массар.

— А где же тогда настоящий Массар? — нахмурившись, спросила Камилла.

— Исчез, улетел, испарился.

— Почему испарился?

— Потому что был похож на другого человека.

— Ты считаешь, что Падуэлл выдает себя за Массара? — изумился Солиман.

— Нет, — вздохнул Адамберг. — Падуэллу сейчас должно быть больше шестидесяти лет. Массар гораздо моложе. Сколько ему может быть лет, как ты считаешь, Полуночник?

— Ему сорок четыре года. Он родился той же ночью, что и малыш Люсьен.

— Я не спрашиваю тебя о реальном возрасте Массара. Я тебя спрашиваю, сколько лет можно дать человеку, который называет себя Массаром.

— Ага, сколько лет… — озадаченно пробормотал Полуночник, наморщив лоб. — Не больше сорока пяти, не меньше тридцати семи — тридцати восьми. Но никак не шестьдесят.

— Тут я с тобой согласен, — произнес Адамберг. — Массар явно не Джон Падуэлл.

— Тогда почему ты нам уже битый час о нем толкуешь? — спросил Солиман.

— Я так рассуждаю.

— Так не рассуждают. Это же противоречит здравому смыслу.

Полуночник ткнул Солимана своим посохом.

— Уважай старших, — напомнил он и обратился к комиссару: — И что ты собираешься делать, парень?

— Полиция решила опубликовать фотографию Массара и объявить его в розыск. Судья считает, что для этого имеются все основания. Завтра его физиономия будет во всех газетах.

— Прекрасно, — сказал Полуночник, довольно улыбаясь.

— Я говорил с Интерполом, — добавил Адамберг. — Попросил у них досье на Падуэлла. Мне пришлют его завтра.

— Да на кой оно тебе сдалось? — снова завелся Солиман. — Даже если техасец прикончил Элуэна, зачем ему было трогать Серно и Деги? А тем более мою мать.

— Не знаю, — признался Адамберг. — Что-то не сходится.

— Тогда почему ты уперся и не хочешь об этом забыть?

— Не знаю.

Солиман собрал посуду со стола, убрал ящик, табуреты, голубой тазик. Потом подхватил Полуночника под лопатки и под колени и отнес его в кузов, на кровать. Адамберг провел рукой по волосам Камиллы.

— Иди ко мне, — позвал он, немного помолчав.

— Я боюсь за твою руку, вдруг я сделаю тебе больно, — покачала головой Камилла. — Лучше спать порознь.

— Не лучше.

— Но так ведь совсем неплохо.

— Да, неплохо. Но и не хорошо.

— А если я действительно сделаю тебе больно?

— Нет, — сказал Адамберг, тряхнув головой. — Ты никогда не делала мне больно.

Камилла заколебалась, не в силах сделать выбор между покоем и хаосом.

— Ведь я тебя больше не любила, — тихо сказала она.

— Это временно.

XXXIII

На следующее утро тот же жандарм, что накануне привез Адамберга, заехал за ним и доставил в жандармерию Белькура; Адамберг пробыл два часа в камере, где провела ночь Сабрина Монж. Одиннадцатичасовым поездом прибыли Данглар и лейтенант Гюльвен, Адамберг передал им с рук на руки молодую женщину, надавав им множество никому не нужных инструкций. Впрочем, комиссар слепо доверял Данглару, считал его человеком в высшей степени деликатным и гораздо лучше умеющим обращаться с людьми, нежели он сам.

В полдень его отвезли в жандармерию Шаторужа: туда должно было прийти досье на Падуэлла. Тамошний аджюдан Фромантен, краснолицый и коренастый, полная противоположность Эмону, не желал помогать штатским, то есть криминальной полиции. Он полагал — и небезосновательно, — что комиссар Адамберг, находясь вне зоны своей компетенции и не представив никаких документов, подтверждающих его полномочия, не имеет права ему приказывать; впрочем, Адамберг делать этого и так не собирался. Просто он, как в Белькуре и в Буре, запросил определенную информацию и дал несколько советов.

Аджюдан Фромантен был трусоват, он кое-что слышал об Адамберге, и не только хорошее. Однако он оказался падок на лесть, чем немедленно воспользовался комиссар, пустив в ход свои способности и совершенно очаровав его. Так что в конце концов в распоряжении Адамберга оказался и сам толстяк аджюдан, и все его подчиненные.

Фромантен тоже ждал факса из Интерпола, гадая, что может интересовать комиссара в этом старом деле, не имеющем ничего общего с кровавыми нападениями Меркантурского зверя. По крайней мере, как они узнали из рассказа сестры Элуэна, горло Симону никто не перегрызал, американец просто застрелил его, всадив пулю в сердце. Правда, перед этим Падуэлл, в отместку за свое унижение, некоторое время прижигал ему спичками половые органы. Фромантена передернуло от ужаса и отвращения. По его мнению, одна половина американцев давно уже превратилась в дикарей, а другая половина — в пластмассовых заводных кукол.


Результаты исследований, проведенных в ИКУНЖ, поступили в три тридцать к аджюдану Эмону, который в считанные минуты передал их в Шаторуж Фромантену. Волокна шерсти, изъятые на месте убийства Поля Элуэна, принадлежат волку (Canis lupus), животному из семейства псовых. Адамберг сразу передал эту информацию Эрмелю, Монвайяну, а еще старшему аджюдану Бревану из Пюижирона. Он считал, что пора напомнить о себе этому медлительному типу, до сих пор не соизволившему прислать обещанное досье на Огюста Массара.

Этим утром в прессе появилось фото Массара, и напряжение в средствах массовой информации достигло предела. Журналисты и полицейские сбились с ног, стараясь раздобыть новую информацию об убийстве Поля Элуэна и последовавшем за ним происшествии на пастбище близ Шаторужа. Все ежедневные издания опубликовали карту кровавого маршрута оборотня. Те места, где он уже побывал, были отмечены красным, а те, куда, как предполагалось, он собирался наведаться по пути в Париж, — синим. Этот был тот самый, первоначальный маршрут, и преступник почти нигде с него не сворачивал, за исключением Вокулера и Пуасси-ле-Руа. Жителям городов и деревень, находящихся в непосредственной близости от пути следования человека с волком, обозначенного на карте, настоятельно советовали соблюдать осторожность и не выходить из дому по ночам. Обращения граждан, разоблачения, разнообразные письменные и устные свидетельства потоком хлынули в комиссариаты и управления жандармерии по всей Франции. Никто уже не обращал внимания на то, что происходит в населенных пунктах, удаленных от кровавой дороги Массара. Дело приобретало колоссальный размах, и все решили, что пора переходить к согласованным действиям. Вмешалось управление криминальной полиции, и Жан-Батиста Адамберга официально назначили руководителем следствия. Эта новость достигла Шаторужа в пять часов вечера, и с этого момента аджюдан Фромантен готов был разбиться в лепешку, лишь бы предугадать малейшие желания комиссара. Но Адамберг мало в чем нуждался. Он ждал досье из Интерпола. Вопреки обыкновению, он ни разу не вышел прогуляться, а всю субботу провел в жандармерии, делая наброски в своем блокноте и чутко прислушиваясь к гудению факса. Рисовал он голову аджюдана Фромантена.


Без нескольких минут шесть он получил долгожданные материалы от некоего лейтенанта Лэнсона из департамента полиции города Остина, штат Техас. Адамберг торопливо схватил листки и стал читать их стоя, прислонившись к подоконнику в кабинете Фромантена.

История супружеской жизни и преступления Джона Н. Падуэлла, изложенная в документах, полностью совпадала с рассказом сестры Поля и Симона Элуэнов. Тот человек родился в Остине, занимался изготовлением и сборкой металлических конструкций. В возрасте двадцати шести лет женился на Ариадне Жерман; у них родился сын, Стюарт Д. Падуэлл. В браке они прожили одиннадцать лет, потом Падуэлл совершил преступление: он подверг пыткам, а затем убил выстрелом в сердце любовника своей жены. Был приговорен к двадцати годам тюремного заключения, затем выпущен по амнистии семь лет и три месяца назад, отсидев к тому времени восемнадцать лет. С тех пор никуда не выезжал с Североамериканского континента, проблем с законом за это время у него ни разу не возникало.

Адамберг долго и пристально рассматривал три фотографии убийцы, которые ему прислал американский коллега: анфас, в профиль слева, в профиль справа. Светловолосый мужчина с квадратным подбородком, взгляд почти бесцветных глаз решительный, тонкие, насмешливые губы придают лицу недоброе, упрямое выражение.

Умер Джон Падуэлл естественной смертью в Остине, штат Техас, чуть более полутора лет назад.

Адамберг покачал головой, свернул листки в трубочку и сунул их в карман пиджака.

— Есть что-нибудь интересное? — с любопытством спросил Фромантен, дождавшись, когда комиссар оторвется от бумаг.

— Тупик, — досадливо поморщившись, ответил Адамберг. — Этот тип умер в прошлом году.

— Жаль, — сочувственно вздохнул Фромантен, который ни секунды не верил в эту версию.

Адамберг пожал ему руку и вышел, шагая еще медленнее, чем обычно. Его временный посыльный, следуя за ним по пятам, проводил его до служебной машины. Прежде чем открыть дверцу, Адамберг извлек свернутые в трубочку листы бумаги, нашел фотографию Дж. Н. Падуэлла и еще раз внимательно ее рассмотрел. Потом снова убрал все в карман и устроился на переднем сиденье справа. Жандарм высадил его в пятидесяти метрах от фургона.


Он сразу заметил стоящий на обочине дороги черный мотоцикл. Потом увидел и Лоуренса у правого борта грузовика: тот разбирал кучу фотографий, лежавших у его ног. Адамберг ничуть не смутился, только почувствовал легкое сожаление оттого, что не сможет сегодня уснуть, обнимая Камиллу, и едва уловимый, мимолетный страх. Канадец был куда крупнее и сильнее его. Честно говоря, если бы он прислушался только к голосу рассудка, он без колебаний посоветовал бы Камилле выбрать Лоуренса. Но влечение к этой девушке и личный интерес не позволяли ему оставить Камиллу этому парню, созданному для приключений.

Камилла, слишком поспешно присев рядом с Лоуренсом, прилежно разглядывала фотографии меркантурских волков, разложенные на сухой траве. Лоуренс специально для Адамберга прокомментировал, что изображено на снимках, показал комиссару Маркуса, Электру, Сибелиуса, Прозерпину и, наконец, мертвого Августа. Канадец держался спокойно и доброжелательно, однако время от времени Адамберг ловил на себе его взгляд, вопрошавший «Что тебе здесь нужно?».

Пока Солиман накрывал ужин на деревянном ящике, Полуночник, сидя на табурете и положив ногу на перевернутый тазик, тихонько помешивал угли в костре. Лоуренс молча указал подбородком на лодыжку старика и вопросительно посмотрел на него.

— Он свалился со ступенек, — пояснил Солиман.

— Есть новости из Техаса, парень? — обратился старик к Адамбергу, чтобы не продолжать неприятный разговор.

— Да. Мне прислали из Остина его биографию.

— Биографию? — переспросил Полуночник.

— Ну, это когда описывают все события жизни по порядку, — объяснил Солиман.

— Ага. Я люблю ясность.

— Так вот, этот парень, похоже, отбегался. Падуэлл умер полтора года назад.

— Вот видишь, ты ошибся, — заметил Солиман.

— Да, ты мне уже это говорил.


Адамберг не захотел ночевать в машине, свернувшись калачиком: боялся повредить раненую руку. Он позвонил в жандармерию и попросил отвезти его в гостиницу в Мондидье. Он провел воскресенье в крохотной душной комнатке, слушая выпуски новостей, обсуждая по телефону дела Сабрины, перечитывая скопившиеся за неделю досье. Время от времени он брал фотографию Падуэлла и подолгу с любопытством и грустью изучал ее то на свету, то в тени. Он придирчиво всматривался в нее, поворачивая то так, то этак, и пытался понять, что скрывают эти пустые бесцветные глаза. Он трижды выходил прогуляться и посидеть вдали от людей, на заброшенных огородах — в одном из тех тихих уголков, без которых ему было никак не обойтись. Он рисовал Полуночника на табурете, положившего больную ногу на перевернутый тазик, и Полуночника, стоящего прямо и величественно, сдвинув шляпу на глаза. Рисовал голого по пояс Солимана, гибкого и стройного, поднявшего глаза к небу, в одной из тех горделивых поз, что он перенял у старого пастуха. Рисовал Камиллу, сидящую за рулем и не отрывающую глаз от дороги. Рисовал мотоцикл на обочине и возле него — голубоглазого Лоуренса, глядящего сурово и вопросительно.

В половине восьмого в дверь постучали, и в номер ворвался Солиман, весь в поту. Адамберг поднял на него глаза и отрицательно помотал головой, как бы говоря: ничего нового. Массар, по-видимому, ненадолго утихомирился.

— Лоранс еще там? — спросил он.

— Нет, — ответил Солиман. — Но это не мешает тебе провести вечер с нами, не так ли? Полуночник собирается пожарить мясо на решетке от куриной клетки. Он тебя ждет. Я приехал за тобой.

— Как поживает Джордж Гершвин?

— Перестань, тебе ведь наплевать на нее.

— Ну, не совсем.

— Ведь ты не едешь из-за траппера?

Адамберг улыбнулся:

— В фургоне только четыре кровати. А нас пятеро.

— Да, один лишний.

— Вот именно.

Солиман, насупившись, плюхнулся на кровать.

— Ты делаешь вид, будто хочешь держаться подальше. Но я-то знаю, это только для отвода глаз, — укоризненно заметил он. — Едва траппер исчезнет из виду, как ты тут же займешь его место. Я знаю, что ты затеял. Я уже давно все понял.

Адамберг не ответил.

— И я спрашиваю себя: разве это честно? — продолжал Солиман, сделав над собой усилие и подняв глаза к потолку. — И еще я себя спрашиваю: разве это правильно?

— Правильно по отношению к чему, Соль?

Солиман на секунду задумался.

— Правильно ли это по отношению к правилам, — наконец твердо произнес он.

— А мне казалось, тебе плевать на правила.

— Вообще-то это верно, — признался Солиман, немного растерявшись.

— И в чем же тогда дело?

— Все равно. Ты стреляешь трапперу в спину.

— Но мы с ним всегда лицом к лицу. И потом, он не тихоня какой-нибудь.

Солиман недовольно тряхнул головой.

— Ты роешь обводной канал, забираешь себе всю воду из реки и тайком пробираешься в постель к Камилле, занимая место траппера. Это же обман.

— Все совсем наоборот, Соль. Все любовники Камиллы, — а мы ведь с тобой с самого начала говорили о Камилле, и только о ней, не так ли? — так вот, все любовники Камиллы черпали из моей реки, а все мои подруги всегда берут воду из реки Камиллы. У истока — только она и я. Ниже по течению народу куда больше, иногда даже слишком много. Оттого-то вода в устье всегда мутнее, чем в верховье.

— Вот оно что, — пробормотал Солиман в полном замешательстве.

— Я хотел тебе объяснить попроще, — сказал Адамберг.

— Так что, получается, сейчас ты пытаешься вернуться к истоку? — помедлив, спросил Солиман.

Адамберг кивнул.

— Значит, если бы я преодолел эти чертовы последние метры и заполучил бы ее, то тоже оказался бы в низовьях вашей дурацкой гидрологической системы? — продолжал юноша.

— Да, примерно так, — подтвердил Адамберг.

— А Камилла это понимает или это только твои фантазии?

— Она это знает.

— А траппер? Он тоже в курсе?

— Думаю, он пытается разобраться.

— Тем не менее сегодня вечером тебя ждет Полуночник. Он и так уже совсем измучился со своей ногой на тазике. Он тебя ждет. Честно говоря, он строго-настрого мне приказал тебя привезти.

— Ладно, это другое дело, — согласился Адамберг. — Ты на чем приехал?

— На мопеде. Тебе нужно только держаться за меня левой рукой.

Адамберг аккуратно свернул в трубочку документы, засунул их в карман пиджака.

— Ты что, все это с собой берешь? — ужаснулся Солиман.

— Иногда идеи проникают ко мне в голову через кожу. Хочу все иметь при себе.

— Ты на что-то еще надеешься?

Адамберг состроил недовольную гримасу и с трудом надел пиджак, изрядно потяжелевший от бумаг.

— У тебя уже есть идея? — не отставал Солиман.

— Где-то в подсознании.

— То есть?

— То есть я еще не могу ее сформулировать. Она пока на границе поля зрения.

— Не очень-то удобно.

— Не очень.


Все напряженно молчали, только Солиман рассказывал свои африканские истории, уже третью подряд, стараясь утопить в потоке слов неприятное ощущение от тяжелых взглядов, которыми обменивались Камилла с Адамбергом, Адамберг с Лоуренсом, Лоуренс с Камиллой. Комиссар порой поднимал глаза на Лоуренса, и во взгляде его сквозило мучительное сомнение. Все, он сдается, решил Солиман. Он решил бросить свою реку. Адамберг опустил голову под неприязненным взором канадца и стал рассматривать тарелку, словно его внезапно заинтересовали узоры на фаянсе. Солиман продолжал рассказывать историю про сложные взаимоотношения мстительного паука и пугливой птички, не зная, как из этого выпутаться, потому что он никак не мог придумать конец.

— Когда болотный бог увидел, что птенцы лежат на земле, — произнес Солиман, — он страшно разгневался и пошел искать сына паука Момбо. «Я знаю, это ты, сын Момбо, перегрыз своими мерзкими челюстями ветки дерева, — грозно промолвил он. — Отныне ты больше не сможешь грызть древесину, зато из твоего зада будут тянуться длинные нити. И с помощью этих нитей день за днем ты будешь связывать ветки и оставишь в покое птиц и их гнезда». — «Ни черта!» — прорычал сын Момбо…

— God, — прервал его Лоуренс, — ничего не понял.

— А эти истории и не надо понимать, — тихо сказала Камилла.


К половине первого с Адамбергом остался один Солиман. Юноша предложил довезти комиссара до гостиницы, но тот отказался, потому что поездка на мопеде оказалась слишком мучительной для его раненой руки.

— Не волнуйся, я пешком дойду, — успокоил он Солимана.

— Но это ведь восемь километров.

— Мне нужно пройтись. Я пойду короткой дорогой, через поля.

Взгляд Адамберга блуждал где-то далеко, и Солиман не осмелился ему перечить. Иногда комиссар становился отрешенным, словно уходил в другой мир, и в такие минуты никто не жаждал составить ему компанию.


Адамберг свернул с шоссе и зашагал по тропе между полями молодой кукурузы и льна… Ночь была ясная: ветер, поднявшийся еще с вечера, прогнал все облака на запад. Рука на перевязи побаливала; комиссар медленно шел вперед, глядя под ноги, на извилистую белую ленту каменистой тропы. Вскоре он очутился на равнине и направился в сторону Мондидье, ориентируясь на шпиль старинной колокольни, вырисовывавшийся вдали. Он все никак не мог понять, что именно так поразило его нынче вечером. Может, он стал хуже соображать после этой истории о реке, спутавшей все его мысли. Но он же видел все своими глазами. Смутная идея, только что маячившая на границе его сознания, внезапно приобрела реальную форму. Он увидел. И странное дело об оборотне, где все рассыпалось и скрипело, словно шестеренки в неисправном механизме, в один миг пришло в плавное, размеренное движение. Нелепая гибель Сюзанны Рослен, неизменный маршрут, Красс Плешивый, ногти Массара, волоски из волчьей шкуры, отсутствие креста на месте последнего убийства — все встало на свои места. Углы, постепенно сглаживаясь, превратились в ровный, ясный, очевидный, единственно возможный прямой путь. Адамберг хорошо его видел: это был рассчитанный с дьявольской точностью, вымощенный страданиями и жестокостью маршрут, продуманный почти гениально.

Он остановился, уселся под деревом и принялся взвешивать свои мысли, одну за другой. Спустя четверть часа он тяжело поднялся и, повернув обратно, направился в жандармерию Шаторужа.

На полпути, там, где начиналась тропа между двумя полями, он вдруг замер на месте. Ему преграждал дорогу высокий, крепкий мужчина, он стоял метрах в пяти-шести, подобравшись и изготовившись к нападению. Хотя ночь была ясная, Адамберг не смог разглядеть его лица. Но он знал, что перед ним оборотень. Неуловимый странствующий убийца, ловко уклонявшийся от любых ударов, теперь решил вступить с ним в смертельную схватку. До сих пор ни один из тех, на кого он нападал, не остался в живых. Но ни одна из его жертв не имела при себе оружия. Адамберг отступил на несколько шагов, смерив взглядом массивную фигуру, которая медленно и беззвучно приближалась к нему, слегка раскачиваясь. «Волчьи глаза в ночи горят, как уголья, малыш, горят, как уголья». Левой рукой Адамберг расстегнул кобуру и вынул пистолет, но тут же по весу определил, что он не заряжен.

Мужчина ринулся на него и одним мощным ударом сбил с ног. Адамберг упал навзничь, корчась от боли в руке, а его противник изо всех сил придавил его плечи к земле, встав на них коленями. Адамберг хотел сбросить с себя эту непомерно тяжелую массу, но тут же понял, что у него ничего не получится, и опустил руку. Он попытался поймать взгляд оборотня.

— Стюарт Дональд Падуэлл, — выдохнул он, — тебя-то я и искал.

— Заткнись, — ответил Лоуренс.

— Оставь меня, Падуэлл. Я уже сообщил о тебе в полицию.

— Неправда.

Канадец вытащил что-то из кармана своей просторной куртки, и у самого лица Адамберга сверкнули ослепительно белые волчьи клыки невероятных размеров.

— Череп полярного волка, — объяснил Лоуренс, усмехнувшись. — Теперь знаешь, а то бы дураком помер.

Раздался выстрел, и Лоуренс мгновенно обернулся, не ослабляя хватки. Солиман, одним прыжком очутившись рядом с ним, приставил к его груди ружье.

— Попробуй шевельнись, траппер, — прорычал Солиман. — Я пущу тебе пулю в сердце. А теперь ложись на землю!

Но Лоуренс и не подумал лечь. Он медленно встал, подняв руки; он явно не смирился с поражением, а ждал благоприятного момента для нападения. Солиман держал канадца на прицеле и медленно приближался, заставляя того отступать к кукурузному полю. В ночи тонкий силуэт юноши казался трогательно хрупким. Адамберг понял: с ружьем или без ружья, но Солиман долго не выдержит. Комиссар подобрал камень потяжелее, тщательно прицелился и запустил им в голову Лоуренса. Канадец упал как подкошенный: камень угодил ему в висок. Адамберг выпрямился, подошел к нему, удостоверился, что он без сознания.

— Вот и ладно, — облегченно вздохнул комиссар. — Поищи, чем бы его связать. А то он скоро очухается.

— У меня нечем его связать, — развел руками Солиман.

— Дай что-нибудь из твоих вещей.

Пока Адамберг отстегивал ремни кобуры, чтобы снять сначала их, а потом и рубашку и использовать все это вместо веревок, Солиман послушно стащил с себя майку.

— Нет, это не подойдет, давай сюда брюки, — приказал Адамберг.

Солиман, оставшийся в одних трусах, принялся связывать руки и ноги канадца, тот застонал.

— Слушай, у него кровь, — испуганно сообщил юноша.

— Ничего с ним не случится. Ты лучше посмотри, Соль, какая зверюга!

И Адамберг поднес к лицу Солимана светящийся в темноте белый череп полярного волка, осторожно просунув руку в затылочное отверстие. Солиман опасливо потрогал кончиком пальца острые зубы.

— По-моему, они заточены, — сказал он. — Режут, как бритва.

— У тебя телефон с собой? — спросил Адамберг.

Солиман обследовал траву, нащупал свои брюки, отстегнул мобильный телефон. Адамберг позвонил в полицию Шаторужа.

— Скоро будут, — сообщил он и сел на землю рядом с распростертым телом канадца.

Сел, прижал голову к коленям, перевел дух.

— Как ты меня нашел? — спросил он юношу.

— После твоего ухода я сразу лег спать. Лоуренс прошел мимо меня совсем тихо, держа вещи под мышкой, и оделся снаружи. Я отодвинул брезент и увидел, как он направился в твою сторону. Я понял, что он собирается догнать тебя и объясниться по поводу Камиллы, и объяснение это будет нелегким. Но я решил, что меня это не касается. И тут вдруг Полуночник вскакивает и кричит: «Беги за ним, Соль!» Вытаскивает ружье из-под кровати и сует его мне. Вот так!

— Да, Полуночник не дремлет, — произнес комиссар с теплотой.

— Ясное дело. Потом я увидел траппера, который преградил тебе дорогу, и подумал, что сейчас вы начнете объясняться. А потом дело приняло скверный оборот, и ты сказал: «Привет, Падуэлл», — или что-то в этом роде. Я сразу просек, что объяснение тут ни при чем.

Адамберг улыбнулся.

— Он же мог тебя убить! — укоризненно заметил Солиман.

— Мы с самого начала не поспевали за ним, всюду опаздывали, — сердито сказал Адамберг и нахмурился. — С самого начала. Мы едва не схватили его за хвост, но нам не хватило всего нескольких часов.

— А я думал, Падуэлл умер.

— Это его сын, Стюарт.

— Ты хочешь сказать, сын выполнял последнюю волю отца? — спросил Солиман и с удивлением воззрился на канадца, по-прежнему лежавшего без сознания.

— Когда его отец прикончил Симона Элуэна, мальчишке было десять лет, и он при этом присутствовал. После чего для малыша Стюарта все было кончено. Вдобавок его бросила мамаша и сбежала с братом убитого Элуэна. Все восемнадцать лет заключения Падуэлл-старший, видимо, внушал сыну, что они должны отомстить, уничтожить мужчин, которые украли у мальчика мать и держат ее где-то в далекой стране.

— А какое отношение имеют к этому остальные? Я имею в виду Серно и Деги.

— Думаю, они тоже были любовниками той женщины. Другого объяснения у меня нет.

— Хорошо, а Сюзанна? — глухо спросил Солиман. — Она-то тут при чем? Откуда она могла узнать такое о траппере?

— Сюзанна ничего не знала.

— Она, наверное, увидела, как он зарезал овец с помощью этого проклятого черепа.

— Говорю тебе, ничего она не знала и не видела. Он убил ее не за то, что она говорила об оборотне, а за то, что она о нем не говорила, да и не собиралась говорить. Но когда она погибла, он мог приписать ей какие угодно слова. Вот зачем ему нужна была смерть Сюзанны. Чтобы она не могла ничего отрицать.

— Господи, да зачем ему все это было нужно? — спросил Солиман дрожащим голосом.

— Чтобы пустить слух о человеке с волком. Только для этого, Соль. Если бы он попытался сделать это сам, это было бы серьезной ошибкой.

Из темноты до Адамберга донесся горестный вздох Солимана.

— Не понимаю, зачем он устроил весь этот балаган с волками.

— Нужно было убедить всех, что убийства совершает сумасшедший и они случайны, — в общем, необходим был виновный. И он устроил массовую истерию вокруг Массара, кровожадного безумца, больного ликантропией.[1] У Падуэлла было для этого все необходимое. Его профессия, широкие возможности, знакомства, наконец, алиби: он ведь всегда находился в Меркантуре.

— А Массар?

— Массара нет в живых. С самого начала. Наверное, он закопал его тело где-нибудь на горе Ванс. Гляди-ка, Соль, а вот и полиция.

Адамберг и Солиман вышли навстречу жандармам, первый — по пояс голый, второй — в одних трусах. Фромантен вызвал подкрепление: несколько человек из бригады Мондидье. Ведь если речь идет об аресте человека с волком, лишние десять человек не помешают.

— Ну вот, нам сюда, — сказал им Адамберг, указывая на распростертое на земле тело. — Позовите врача, я разбил парню голову.

— Кто он? — спросил Фромантен, посветив фонарем в лицо канадцу.

— Стюарт Дональд Падуэлл, сын Джона Падуэлла. Здесь его знают под именем Лоранса Дональда Джонстона. — Адамберг с грехом пополам справился с английскими именами и продолжал: — А вот и орудие убийства.

— Вот черт! Оказывается, это не волк!

— Только череп волка. А лапы, следы которых мы видели, лежат, наверное, в багажнике его мотоцикла.

Аджюдан долго с любопытством рассматривал череп, осветив его фонарем.

— Это полярный волк, — объяснил Адамберг. — Он подготовился заранее.

— Да, все ясно, — кивнул Фромантен. — Дело в том, что полярные волки самые крупные из всех, намного крупнее остальных волков.

Адамберг оторопело взглянул на него.

— Понимаете, комиссар, я люблю животных, — смущенно объяснил Фромантен. — Читаю, записываю…

Он направил фонарь на правую руку Адамберга.

— Рана кровоточит, — встревожился он.

— Да, она открылась, когда этот тип набросился на меня, — сказал Адамберг.

— Интересно, почему он выдал себя?

— Сегодня вечером я на него смотрел.

— Ну и что?

— Я несколько раз посмотрел на него и узнал некоторые черты Джона Падуэлла. А Стюарт знал, что я интересуюсь его отцом, и тут же сообразил, что я все понял.

Адамберг проводил взглядом Лоуренса, которого вели под руки два жандарма. Третий принес рубашку и ремни от кобуры Адамберга и брюки Солимана.

— Вы с ним общались сегодня вечером? — хмуро спросил Фромантен, шагая следом за жандармами.

— Он всегда был рядом, не только сегодня вечером, — сказал Адамберг и пошел за ним. — Сначала он пустил слух о человеке с волком, потом пустил за ним вдогонку трех человек, чтобы поддержать этот слух. Он знал о каждом нашем шаге. Не мы его преследовали, а он направлял нас, куда ему хотелось.

Лоуренса отправили в Мондидье, в больницу; Фромантен довез Адамберга и Солимана до самого грузовика.

— Если канадец придет в себя, допрос завтра в пятнадцать ноль-ноль, — деловито проговорил Адамберг. — Поставьте в известность прокуратуру и как можно скорее предупредите Монвайяна из Виллар-де-Ланса, Эрмеля из Бур-ан-Бресса и Эмона из Белькура. Я сам позвоню Бревану в Пюижирон и попрошу его обыскать участок вокруг хижины Массара.

Фромантен молча кивнул. Он сделал знак своему сотруднику забрать мотоцикл Лоуренса и уехал.

— Черт возьми! — вскричал Солиман, провожая глазами полицейские машины. — А как же ногти? А волосы? А с ногтями что будем делать? — повернулся он к Адамбергу.

— Теперь с ногтями все понятно.

— Но это же были ногти Массара. И что нам теперь с ними делать? — не отставал Солиман.

— Да, это были ногти Массара, причем ногти отрезанные, — начал Адамберг и медленно зашагал по обочине дороги. — В хижине на горе Ванс Бреван не нашел ни одного ногтя в ванной комнате. И только после того, как Эрмелю пришло в голову обыскать спальню, были обнаружены фрагменты ногтей. Только их не отрезали, а отгрызли. Вот это меня и смутило, Солиман. С одной стороны, есть некто, пользующийся щипчиками, с другой — некто, грызущий ногти, причем в кровати. Это не мог быть один и тот же человек, понимаешь, Соль? Потом, когда мы разыскали его номер в гостинице и нашли там два ногтя и один волос, я решил, что мы люди везучие. Да, мы и вправду везучие. Глядя на карту, я понял, что убийства не случайны. Ногти заставили меня сомневаться в существовании Массара.

— Черт, но откуда же тогда взялись ногти? — воскликнул Солиман.

— Соль, Лоранс срезал их с мертвеца.

Солимана передернуло от отвращения.

— Он не сообразил, что Массар грызет ногти. Он даже не представлял себе, что такое бывает. Сам он такой чистоплотный, такой аккуратный. В этом и состояла первая ошибка канадца.

— А что, были и другие? — с любопытством спросил Солиман, не сводя глаз с комиссара.

— Да, и не одна. Свечи и убийства у подножия креста. С самого ли начала Лоранс знал о том, что Массар суеверен, или ему Камилла об этом рассказала позже, — это мне неизвестно. Но ему это явно понравилось, тем более что вас это тоже заинтересовало. Однако в Белькуре полицейские не дали ему разгуляться, и пришлось совершить убийство вдали от крестов и распятий. Суеверные люди так не поступают. Они упорствуют, следуя своим убеждениям, и действуют вопреки опасности, даже если риск велик. А этот просто-напросто прирезал Элуэна в поле. Что свидетельствует о том, что все эти кресты и распятия — чепуха. Как и свечи. И я вернулся к тому, с чего начал: Массар, вероятнее всего, — вовсе не Массар. Понимаешь, Соль, когда появилась гипотеза о Падуэлле, я уже был к ней готов. Я ее ждал.

— Но если бы не сходство с отцом, — с тревогой спросил Солиман, — разве ты его поймал бы? — И сам ответил: — Нет, не поймал бы никогда.

— Конечно, я бы его поймал. Только на это ушло бы больше времени.

— Каким образом?

— Я бы упорно изучал документы из досье на Серно, Деги и Элуэна и в конце концов нашел бы, что у них общего, — это женщина, Ариадна Жерман. Таким образом, я все равно вышел бы на Падуэлла. Сам он умер, но у него остался сын, который был свидетелем зверской расправы. Я бы стал его разыскивать, мне бы прислали фотографии. И я узнал бы в нем Лоранса.

— А если бы ты не проявил упорства?

— Я всегда проявляю упорство.

— А если бы ты не стал разыскивать сына?

— Я бы непременно стал его разыскивать.

— А если нет?

— А если нет, потребовалось бы еще больше времени. Кто хорошо знает волков? Лоранс. Кто первым заговорил об оборотне? Лоранс. Кто разыскивал Массара? Лоранс. Кто заявил о его исчезновении? Кто намекал на то, что Сюзанну убил именно Maccap? Лоранс. Мы все равно нашли бы его, Соль.

— А может, и нет, — упрямо пробормотал Солиман.

— Может, и нет. Но откуда ни возьмись появились волоски из шкуры волка. То их не было, и все недоумевали, то они внезапно появились. Кто был в курсе дела? Полиция и мы пятеро.

— Мне пора к Полуночнику. Надо ему все рассказать, — заявил Солиман.

— Нет, — остановил его Адамберг, схватив за руку. — Ты разбудишь Камиллу.

— А потом?

— Не знаю, как ей об этом сообщить. Подумай.

Солиман остановился как вкопанный.

— Вот черт! — прошептал он.

— Да, — согласился Адамберг.

XXXIV

Адамберг просидел до утра на краешке кровати, ожидая, когда проснется Камилла. Как только она оделась, он увел ее прогуляться и очень мягко, осторожно сообщил о том, что случилось. Камилла опустилась на траву, сложив ноги по-турецки, и долго сидела, вцепившись в голенища сапог и отрешенно уставившись в землю. Адамберг стоял рядом, положив руку ей на плечо, и ждал, когда пройдет первое потрясение. Он продолжал что-то тихо говорить, чтобы только не оставлять Камиллу наедине с ужасным открытием.

— Не понимаю, — чуть слышно пробормотала Камилла. — Я же ничего не видела, ни о чем не догадывалась. В нем не было ничего пугающего.

— Это правда, — согласился Адамберг. — В нем жили два человека: уверенный в себе, спокойный мужчина и ребенок с истерзанным сердцем. Лоранс и Стюарт. Рядом с тобой был только один из них. Тебе не стоит сожалеть о том, что ты его любила.

— Он убийца.

— Он ребенок с исковерканной душой.

— Он убил Сюзанну.

— Он ребенок, — твердо повторил Адамберг. — Отец не оставил ему ни малейшего шанса вырасти нормальным. Это правда. Попробуй посмотреть на все именно так.

Полуночник остолбенел, узнав, что убийца никак не может оказаться оборотнем. Что бесполезно распарывать Лоуренсу живот от шеи до самого паха, а страшный Массар уже шестнадцать дней как мертв. Правда далась старику с трудом, но, как ни странно, он немного успокоился, узнав о подлинных обстоятельствах гибели Сюзанны, которую просто убрали, как пешку. Прежде его мучило сознание того, что его не оказалось рядом, когда на Сюзанну напал волк. Однако выяснилось, что Сюзанна не была случайной жертвой. Ее заманили в ловушку, да так хитро, что даже Полуночник с его бдительностью не сумел бы ей помочь. Тем более что Лоуренс принял меры к устранению препятствия и только потом вызвал Сюзанну. Никто и ничто не могло бы ничего изменить. У Полуночника словно камень с души свалился.

— Парень, я ведь спас тебе жизнь, — напомнил он Адамбергу.

— Да, я у тебя в долгу, — подтвердил Адамберг.

— Ты со мной уже расплатился.

— Чем, вином?

— Нет, ты нашел убийцу Сюзанны. Но будь осторожен, парень, будь осторожен. Он едва тебя не прикончил, как и та рыжая девица.

Адамберг кивнул.

— Ты, парень, слишком много мечтаешь, — продолжал Полуночник. — Тебе не хватает бдительности. При твоей работе это никуда не годится. Вот меня недаром прозвали Полуночником. Я легкий на подъем, сил хоть отбавляй, глаз как у сокола.

— И что же ты видел, Полуночник?

— Я видел канадца. Он пошел за тобой, и по лицу его было видно, что он не желает тебе добра. Я же не слепой. Правда, я думал, это из-за малышки. Из-за малышки он мог разорвать тебя на куски. Я сразу понял.

— По каким признакам ты это понял?

— По походке.

— Где ты взял патроны?

— Я порылся в твоих вещах. Ведь когда ты стащил у меня патроны, ты сделал то же самое.


Ровно в пятнадцать часов Адамберг вошел в здание жандармерии. Лоуренс в наручниках сидел на краешке стула и невозмутимо разглядывал столпившихся вокруг него Фромантена, Эрмеля, Монвайяна, Эмона и четверых жандармов. Он внимательно наблюдал, как Адамберг обходит своих коллег, пожимая им руки.

— Только что звонил Бреван, — сообщил Эрмель, здороваясь с ним. — Знаете, дружище, они нашли Массара в восьми метрах от хижины: тело было зарыто на склоне горы. А вместе с ним — его дог, шмотки и альпинистское снаряжение. Ногти у него срезаны под мясо.

Адамберг поднял глаза на Лоуренса: тот не отрываясь, вопросительно смотрел на него.

— Как Камилла? — спросил Лоуренс.

— Она ни о чем не жалеет, — ответил Адамберг, хотя не был уверен, что говорит правду.

Теперь Лоуренс, казалось, окончательно успокоился.

— Хочу задать один вопрос, ответ на который знаешь только ты один, — обратился к нему Адамберг, подтащив стул и усевшись рядом. — Ты собирался еще кого-то убить или Элуэн был последним?

— Последним, — ответил Лоуренс с едва заметной улыбкой. — Со всеми покончено.

Адамберг кивнул; ему пришло в голову, что отныне Лоуренс будет всегда спокоен и уверен в себе.

Лоуренс отвечал на вопросы полицейских почти двадцать часов и ничего не пытался отрицать. Он был тих, ровен, сдержан и по-своему старался помочь следствию. Только попросил дать ему другой стул: тот, на который его усадили, показался ему слишком грязным. И вообще, заметил он, в здании жандармерии могло быть почище.

Отвечал он обрывками фраз, но точно и внятно. Поскольку от природы он был молчалив и никогда не пускался в пространные комментарии, а только давал четкие ответы на вопросы, у полицейских ушло два дня, чтобы вытянуть из него по крупицам всю историю с самого начала. Камиллу, Солимана и Полуночника, как главных свидетелей, вызвали давать показания во вторник.

На третий день вечером, когда нужно было продиктовать предварительный отчет о следствии, Эрмель сказал, что может сделать это вместо Адамберга. Тот с благодарностью принял его предложение, поскольку ненавидел это занятие, ибо не был склонен к логическим умозаключениям и обобщениям. Облегченно вздохнув, Адамберг прислонился к стене. Эрмель наскоро просмотрел свои записи, потом заметки своего коллеги, разложил их на столе и включил магнитофон.

— Какой сегодня день, дружище? — спросил он Адамберга.

— Среда, восьмое июля.

— Отлично. Поспешишь — людей насмешишь, поэтому сегодня запишем, что сможем, а завтра дополним. «Среда, восьмое июля. Двадцать три сорок пять. Жандармерия Шаторужа, департамент Верхняя Марна. Отчет составлен после допроса Стюарта Доналда Падуэлла, тридцати пяти лет, сына Джона Нила Падуэлла, гражданина Соединенных Штатов Америки, и Ариадны Жерман, гражданки Франции. Стюарт Доналд Падуэлл обвиняется в ряде преднамеренных убийств. Допрос проводился шестого, седьмого и восьмого июля комиссаром Жан-Батистом Адамбергом и старшим аджюданом Лионелем Фромантеном в присутствии комиссара Жака Эрмеля и капитана Мориса Монвайяна. Джон Нил Падуэлл был заключен в тюрьму города Остина, штат Техас, в тысяча девятьсот… (точные даты вы мне сообщите потом, ладно, дружище?), где отбывал заключение за умышленное убийство любовника своей жены Симона Элуэна. Преступление было совершено в присутствии ребенка Падуэлла, мальчика десяти лет».

Эрмель выключил магнитофон и, подняв голову, посмотрел на Адамберга.

— Даже представить себе этого не могу. На глазах ребенка! — воскликнул он. — Не знаете, старина, что потом с ним было?

— До окончания процесса он жил с матерью.

— А дальше? Когда она смылась?

— Его поместили в какое-то государственное учреждение, кажется, в детский дом.

— И там была железная дисциплина и все такое.

— Нет, вполне приличное заведение, если верить лейтенанту Лэнсону. У ребенка был реальный шанс не стать психом, но отец все испортил.

— Письма писал?

— Да. В течение первого года он написал ему раз пять-шесть, а потом — гораздо чаще. Письма стали приходить раз в месяц, потом, когда мальчику исполнилось тринадцать лет, — раз в неделю. И так продолжалось до его девятнадцати лет.

Эрмель забарабанил пальцами по столу, о чем-то размышляя.

— А его мать?

— Ни разу с ним не общалась. Ни разу не виделась. Она умерла во Франции, когда парню исполнился двадцать один год.

Эрмель досадливо поморщился, покачав головой:

— Да, грязную историю вы мне рассказали, дружище.

Он протянул руку, нехотя включил магнитофон.

— «В течение почти десяти лет Джон Падуэлл, переписываясь с сыном, готовил его к священной миссии. (Это слова обвиняемого.) С этой целью Стюарт, воспользовавшись помощью друга своего отца, бывшего заключенного, в возрасте двадцати двух лет сменил документы и уехал в Канаду. (Даты вы уточните, дружище.) Джон Падуэлл нанял детектива. (Имя нам пока неизвестно.) И тот следил за его женой, сбежавшей во Францию сразу после суда. Так продолжалось до самой ее смерти. Таким образом, отец и сын получали полную информацию о личной жизни Ариадны Жерман, по мужу Падуэлл; им были известны имена двоих мужчин, с которыми она состояла в связи после Симона и Поля Элуэнов и которые (цитата из материалов допроса) были ими обвинены в двойном преступлении: в том, что украли у Падуэлла-старшего супругу, а у его сына — мать. Стюарт Падуэлл уверяет, что ни он сам, ни его отец не собирались покушаться на жизнь его матери, поскольку именно эти четверо мужчин разрушили семью и должны нести за это ответственность. Симон Элуэн был уже мертв, и Стюарту предстояло (цитата) избавить мир от остальных: от Поля Элуэна, забравшего Ариадну Жерман во Францию, от Жак-Жана Серно и Фернана Деги, познакомившихся с ней в Гренобле, несколькими годами позже. (С датами разберемся потом.) С тех пор как Стюарт сменил документы и имя, отец общался с ним очень осмотрительно и призывал его как можно тщательнее разработать план действий, чтобы избежать ареста и суда, так как сам не понаслышке знал, что такое тюрьма. Стюарт Падуэлл, он же Лоуренс Доналд Джонстоун, составил несколько планов, но ни один из них, по его словам, его не удовлетворял. Устроившись работать егерем в канадский заповедник (у меня самые смутные представления о Канаде, дружище, поэтому с названием вы сами разберетесь), работая добросовестно и полагаясь только на себя (цитата), он постепенно приобрел репутацию прекрасного специалиста по оленям».

— По гризли, — поправил его Адамберг.

Эрмель продолжал:

— «По гризли. Потом Джон Падуэлл внезапно умер, и примерно в это же время канадские ученые получили известие от своих французских коллег, что в Альпах снова появились волки. Стюарт счел это знаком свыше и удачным моментом для осуществления задуманного. (Это тоже цитата.) Целый год он тщательно прорабатывал каждый пункт плана. Пользуясь авторитетом среди зоологов, он без труда устроил себе командировку в Меркантурский заповедник, якобы для изучения европейских волков. В декабре он сделал остановку в Париже (даты, дружище, даты!), где продолжил изучать легенды об оборотнях и познакомился с Камиллой Форестье. Он уговорил ее поехать с ним, во-первых, потому что привязался к ней (цитата), а во-вторых, потому что в деревне одинокий мужчина вызывает подозрения и привлекает к себе внимание. (Тоже цитата.) Временно поселившись в Вальбере, департамент Приморские Альпы, он начал искать козла отпущения. Поначалу он подобрал трех кандидатов, но выбор его пал на Огюста Массара, проживавшего в деревне Сен-Виктор-дю-Мон, департамент Приморские Альпы. Туда-то Падуэлл и отправился в январе. (Дату уточнить.) Он прожил в Сен-Викторе полгода, собирая сведения о Массаре и зарабатывая себе авторитет у местных жителей, чтобы без помех осуществить свой план. Он приступил к операции шестнадцатого июня. Заточив зубы на черепе полярного волка, привезенном из Канады, он с помощью этого орудия ночью зарезал несколько овец в Вантбрюне, а в последующие ночи — в Пьерфоре и Сен-Викторе. В субботу, двадцатого июня, он распустил слух о том, что Огюст Массар — оборотень, сославшись на якобы имевший место разговор с Сюзанной Рослен, овцеводом из Сен-Виктора. В ночь с субботы на воскресенье он дал снотворное своей подруге, Камилле Форестье, вышел из дома, убил Огюста Массара и его пса, закопал их, сложив в яму также одежду Массара и его снаряжение для горных походов, а затем зарезал Сюзанну Рослен. В хижину Массара он подбросил карту с отмеченным на ней маршрутом, чтобы навлечь на него подозрения в нападении на отары. После того как он совершил налеты на овцеводческие фермы в Гийо и… другую, как ее там…»

— Ла-Кастий, — напомнил Адамберг.

— «…и Ла-Кастий, он переговорил с аджюданом Бреваном, а потом пустил по следу человека с волком Солимана Диавару, приемного сына Сюзанны Рослен, и Филибера Фужрэ, по прозвищу Полуночник, пастуха из Сен-Виктора. Их сопровождала подруга Падуэлла, Камилла Форестье. В ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое июня Стюарт Падуэлл зарезал Жака Серно в Сотрэ, департамент Изер, а в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое — Фернана Деги в Бур-ан-Брессе, департамент Эн. Он навел следователей на гостиницу в Комбе, где намеренно оставил два ногтя, которые он срезал с пальцев убитого Массара, и один его волос. Вскоре, в ночь со второго на третье июля, он зарезал Поля Элуэна в Белькуре, департамент Верхняя Марна, а в промежутке между убийствами он несколько раз нападал на стада овец, дабы поддержать слухи о том, что во всех этих деяниях виновен человек-волк. (Список названий и дат вы мне тоже дадите, сам я с этим ни за что не разберусь.) Он совершал убийства, придерживаясь всегда одного и того же modus operandi.[2] Он перемещался на мотоцикле, при этом все считали, что он неотлучно находится в Меркантуре, и это обеспечивало ему алиби, поскольку из-за обширности территории заповедника проверить его было невозможно. Из соображений безопасности (цитата) он наведывался туда трижды и во время одного из посещений добыл несколько волосков из шерсти волка, которые впоследствии были найдены на теле убитого Поля Элуэна. Почувствовав угрозу со стороны комиссара Адамберга, который занимался изучением дела Джона Падуэлла, Стюарт Падуэлл в ночь с пятого на шестое июля напал на него неподалеку от Шаторужа, департамент Верхняя Марна. Однако его намерениям помешал подоспевший на помощь комиссару Солиман Диавара. Комиссар Жан-Батист Адамберг признает, что намеренно бросил в голову Стюарта Падуэлла тяжелый предмет и нанес травму. Доктор Вьян из больницы в Мондидье, осмотревший обвиняемого в час пятьдесят ночи шестого июля, констатировал легкое ранение без осложнений. Стюарт Падуэлл взят под стражу в час десять ночи шестого июля. Операцией по задержанию руководил старший аджюдан Лионель Фромантен».

Эрмель остановил запись.

— Я, наверное, что-нибудь забыл.

— Да, Красса Плешивого и Августа.

— Это еще что за люди?

— Не люди, а волки. Похоже, Лоранс, едва попав в заповедник, уничтожил первого. А может, Красс сам куда-то пропал. Он был самым крупным в стае. А вот Августа Лоранс заботливо опекал. Пока парень был в отлучке, старый волк умер с голоду, потому что не мог добывать пищу. Лоранс очень по нему горевал.

— Ага, убил пять человек, а по волку слезы лил?

— Так это же волк.

XXXV

До фургона Адамберг добрался только во втором часу ночи. Сидя по-турецки на кровати и светя себе карманным фонариком, Камилла читала «Каталог профессионального оборудования и инструментов». Адамберг сел рядом, изучил страницу, посвященную дрелям со шлифующей насадкой.

— Что ты в нем такое ищешь?

— Душевное равновесие.

— Даже так?

— Все случайно, непрочно, запутанно. Кроме каталога.

— Ты в этом уверена?

Камилла в ответ только пожала плечами и чуть заметно улыбнулась.

— Завтра Лоранса повезут в Париж, — сказал Адамберг. — Я уеду с ним.

— Как он?

— Как всегда. Спокоен. Говорит, от жандармов воняет потом.

— Это правда?

— Конечно правда.

— Я ему напишу несколько слов. Когда вернусь в горы.

— Ты возвращаешься в Сен-Виктор?

— Да, я должна отвезти их в Экар. Поэтому придется вернуться.

— Да.

— Ведь за рулем же я.

— Да, разумеется.

— Они не умеют водить машину.

— Да. Будь внимательна на дороге.

— Хорошо.

— Будь осторожна.

— Хорошо, буду осторожна.

Адамберг обнял Камиллу за плечи здоровой рукой и долго молча смотрел на нее в тусклом свете карманного фонарика.

— Ты вернешься? — наконец спросил он.

— Я останусь там на несколько дней.

— А потом уедешь?

— Да. Мне будет их не хватать.

— Ты вернешься? — повторил он.

— Куда?

— Ну, не знаю. В Париж.

— Я не знаю.

— Черт! Камилла, ты говоришь, как я. Если ты будешь говорить, как я, мы так и будем топтаться на месте.

— Тем лучше, — ответила Камилла. — Меня это вполне устраивает. Пусть все будет так, как сейчас.

— Но послезавтра все будет по-другому. Послезавтра больше не будет ни обочины дороги, ни фургона, ничего мимолетного, временного. Не будет даже берега реки.

— Я создам его сама.

— Что, берег реки?

— Да.

— Как?

— С помощью каталога. Каталог может все.

— Если ты так считаешь, тогда конечно. А что ты потом сделаешь с этим берегом реки?

— Я пойду и посмотрю, а вдруг ты там.

— Я буду там.

— Как знать… — тихо сказала Камилла.


На следующее утро Камилла села за руль, завела мотор и включила задний ход, чтобы потом развернуться. Фургон оглушительно загрохотал, подскакивая на ухабах. Выстроившись вдоль дороги, Полуночник, который снова стоял прямо, хотя и опираясь на посох, Солиман и Адамберг с серьезным видом наблюдали за ним. Камилла пересекла шоссе, снова дала задний ход, выровняла машину и выключила мотор. Все было готово к отъезду.

Адамберг перешел на другую сторону, поднялся в кабину, поцеловал Камиллу, провел рукой по ее волосам, потом спрыгнул и вернулся обратно, где его ждали мужчины. Он пожал руку Полуночнику.

— Смотри не зевай, парень, — сказал старик. — Меня ведь с тобой не будет.

— Скажи на милость, кому ты нужен? — сердито пробурчал Солиман.

Молодой человек покосился на Камиллу, потом крепко пожал Адамбергу руку.

— «Расставание, — проговорил он, — существительное от глагола „расставаться“, то есть удалиться друг от друга, разлучиться».

Он подошел к грузовику, забрался в кабину и, втащив Полуночника, захлопнул дверцу. Адамберг помахал им рукой, и машина тронулась с места, громыхая решетчатыми боковинами. Не проехав и нескольких десятков метров, грузовик остановился. Из него пулей вылетел Солиман и помчался к Адамбергу:

— Черт! Я забыл тазик!

Он не останавливаясь промчался мимо комиссара, добежал до того места, где еще недавно стоял их фургон, и схватил тазик, валявшийся в притоптанной траве. Потом большими скачками понесся обратно, задыхаясь от быстрого бега. Поравнявшись с Адамбергом, снова протянул ему руку.

— «Судьба, — грустно произнес он. — Стечение обстоятельств, участь, доля. Случайность, позволяющая найти кого-то или что-то. Жизненный путь».

Он улыбнулся и побежал дальше, к грузовику, изящно помахивая тазиком. Грузовик тронулся и вскоре скрылся за поворотом дороги.

Адамберг достал из заднего кармана брюк свой любимый блокнот и торопливо, пока не забыл, записал слова Солимана.

Примечания

1

Ликантропия — психическое заболевание, при котором человек считает себя волком или другим животным. (Прим. пер.).

(обратно)

2

Образа действия (лат.).

(обратно)

Оглавление

  • I
  • II
  • III
  • IV
  • V
  • VI
  • VII
  • VIII
  • IX
  • X
  • XI
  • XII
  • XIII
  • XIV
  • XV
  • XVI
  • XVII
  • XVIII
  • XIX
  • XX
  • XXI
  • XXII
  • XXIII
  • XXIV
  • XXV
  • XXVI
  • XXVII
  • XXVIII
  • XXIX
  • XXX
  • XXXI
  • XXXII
  • XXXIII
  • XXXIV
  • XXXV


  • Загрузка...

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии