загрузка...
Перескочить к меню

Холодная страсть (fb2)

- Холодная страсть (пер. Amex Ltd) (и.с. Любовный роман (Книжный Дом)) 549 Кб, 161с. (скачать fb2) - Маргарет Роум

Настройки текста:



Маргарет Роум Холодная страсть

Глава первая

— Нет, ей-Богу, я не признаю этого. Никогда я не поверю, что Руни способны на такое предательство! — Лицо Майкла Руни выражало все признаки апоплексической ярости, всегда он поднялся во весь свой — пять футов шесть дюймов — рост, впрочем, всегда казавшийся меньшим из-за полноты, и уставился на свою хладнокровную, спокойную племянницу Джорджину, отделенную от него письменным столом, заваленным бумагами.

Еще несколько минут она продолжала рассортировывать стопку писем, привлекших ее внимание. Она быстро пробегала глазами каждое из них и набрасывала на их полях неразборчивые каракули, позволяющие помочь ее умелой секретарше составить именно такой ответ, который и можно было ожидать от фирмы «Электроник Интернэшнл», — американского изготовителя медной фольги для компьютеров, одним из директоров которой и была Джорджина. Гнев Майкла нарастал с каждой секундой ее молчания. Его глаза начали выпячиваться по мере того, как сдерживаемое бешенство поднимало и поднимало у него давление, и вены на его лбу тревожаще надулись, Джорджина вздохнула, сдвинула в сторону письма и подняла взгляд на дядю в тот самый момент, когда он готов был взорваться. Она невозмутимо потянулась за сигаретой и закурила, не желая выслушивать снова и снова еще одно повторение истории, которую она слышала от дяди уже столько раз, и особенно часто в последние месяцы.

Чтобы опередить дядю, она решила объяснить свое намерение еще раз, убедительно, так, чтобы он окончательно поверил в ее решение осуществить тот план, который она уже обрисовала ему и которому он так страстно противился.

— Завод, — разъясняла она, с явным американским акцентом, — будет построен здесь, на северо-западе Англии.

Когда ее дядя бросился в яростный спор, она призвала его к молчанию и твердо заявила:

— Это решено, дядя Майкл, окончательно и бесповоротно! Я не желаю больше слышать ни одного слова об Изумрудном острове и об его чудесном народе. Завод, — она ткнула указательным пальцем вниз, чтобы подчеркнуть свои слова, — будет построен прямо здесь!

Лицо Майкла Руни сморщилось по-детски. Его руки нащупали сзади кресло, он уныло рухнул в него и снова вперился скептическим взглядом в решительное лицо племянницы.

— Тебе не понять этого, Джорджина, — пробормотал он, и его гнев исчез, осталась только тревога. — Ты никогда не знала, как глубоки корни нашей семьи в земле Ирландии. Вспомни, что рассказывал тебе твой отец, когда ты была маленькой, о твоем дедушке, Симусе Руни, который еще мальчиком покинул Ирландию, потому что там не было для него работы, и уехал в Америку искать лучшую жизнь. И о том, как женившись на твоей бабушке, он встал на ноги и достиг процветания. Он, конечно, любил приютившую его страну, но она никогда не заняла в его сердце места Ирландии. Он любил Ирин, как он называл ее, так сильно, что это чувство проникло во всю его семью, вместе с яркой, пылающей надеждой. Ты знаешь, Джорджина, на что надеялся он. Он мечтал вернуться в Ирландию, к народу, который он любил. Он хотел насколько можно помочь экономике этой страны, переведя часть своего дела туда, и тем самым предоставить работу семьям тех, с кем он провел свое детство. Он умер, не осуществив своей мечты, умер и твой отец, но несомненно, — он наполовину поднялся с кресла и умоляюще обратился к ней, — несомненно, сейчас, когда эта мечта может стать реальностью, ты намереваешься просто проигнорировать его волю? Как можешь ты предполагать построить завод здесь, в Англии, если тебе понятно, что этим ты разрушишь идеал, взлелеянный двумя поколениями людей, которым ты обязана своим процветанием и престижем, которым и ты, и твоя мама так пользуются сейчас.

Джорджина фыркнула; никакие слова не отразили бы точнее ее презрение.

— Сентиментальная трескотня, дядя Майкл! Сколько раз я повторяла: в бизнесе нет места сантиментам.

Она сурово продолжила:

— Как тебе уже известно, для расположения нашего нового отделения были выбраны два возможных места: одно здесь, другое в Ирландии. Размещение завода здесь идеально подходит для наших целей, поэтому бессмысленно терять драгоценное время на поездку в Ирландию для выяснения условий его строительства там. Здесь нам доступны любые удобства, и мы знаем, что сможем набрать служащих из обширного резерва рабочей силы. Государственные власти собьются с ног, исполняя любое наше желание. Двумя словами, дядя Майкл, это место соответствует нашим требованиям как по заказу, так что я никоим образом не намерена даже думать ни об Ирландии, ни об ее ленивых, апатичных жителях, с их репутацией людей, ничего не делающих сегодня из того, что можно сделать завтра. Мне надо руководить бизнесом, причем бизнесом при многих конкурентах, и я просто не могу нагружать себя еще и «пассажирами». Даже такими пассажирами, которые целуют Блани Стоун[1] и у которых за каждым ухом по трилистнику[2]!

— Кощунство! — взревел Майкл, когда она замолчала, чтобы передохнуть.

Он просто плясал на месте от гнева, его ярость так выросла, что после единственного ответного слова он просто онемел. Джорджина думала, следя за ним, что он хоть и родился, и вырос в Америке, все же остался большим ирландцем, чем сами ирландцы. Фанатичный патриот, с необузданным нравом, говорливый, временами слегка навеселе, но при всем при том сердечно нежный, обаятельный, когда он хотел таким быть, что, как она цинично думала, обычно бывало, когда ему хотелось чего-то, чего у него не было.

Она довела его, с его уже вскипевшим норовом, до предела тем, что небрежно облокотилась о стол и медленно пускала кольца табачного дыма в воздух с таким видом, будто была готова ждать до тех пор, пока он сможет управлять своими эмоциями. Майкл, оскорбленный до глубины души тем, что она сумела полностью овладеть ситуацией, с негодованием смотрел на нее, осуждая ее прическу, при которой черные волосы были откинуты со лба и собирались в блестящий валик на затылке, — по его мнению, женские локоны должны мягкими волнами обрамлять лицо и не выглядеть так, будто они слеплены. К тому же ему не нравилось ее строгое платье, без единой ленточки или оборки, придававшее ей вид недотроги, — оно превосходно подходит для создания образа бизнесмена, но оно же — смерть надеждам любого молодого человека на тайные объятия. Однако больше всего он был оскорблен тем, что по ясным серым глазам племянницы было видно, что все это ее забавляет; забавен для нее был он сам, и это его взбесило. И он агрессивно высказал свое мнение вслух:

— Сантименты? Ты просто не понимаешь значения этого слова. Ты — холодная, бесчувственная женщина, развлекающаяся в мире мужчин! Девочка, где твоя женственность? Где мягкое, человечное общение, которого мужчины ждут от женщины? Ты похожа на механическую куклу с компьютером вместо сердца: действительно, превосходная копия твоей матери!

Его голова вздернулась. Он, самодовольно уверенный в том, что его стрела достигла цели, громко продолжал:

— Да, твоей матери! Женщины, которая виновата в смерти моего брата, как если бы она сама толкнула его под автомобиль. Он был бы счастливее, взяв в жены айсберг! Ты хочешь кончить так же, как она? Стать значительной, честной, потрясающей деловой женщиной, женщиной-бизнесменом, но с пустым сердцем, не знающим любви!

Джорджиной внезапно овладело безволие, и сердитое дядино лицо постепенно исчезло перед ее глазами, превратившись в серый туман, потом так же постепенно его черты вновь стали резкими. Она наощупь нашла флакон с таблетками, лежавший на ее столе.

Дядя продолжал свою обличительную тираду, а она подождала до тех пор, пока почувствовала себя в силах медленно подойти к раковине в углу комнаты, и налила стакан воды. Майкл продолжал бушевать, ничего не замечая, и она быстро проглотила пару таблеток, жадно запивая водой. Со всей беззаботностью, на какую ее хватило, она подошла к окну и заставила свое непослушное тело вернуться в прежнее состояние. Такие приступы стали повторяться слишком часто. Врач, у которого она консультировалась в Нью-Йорке, может быть, и был прав, когда диагностировал перенапряжение и переутомление. Как она рассмеялась в ответ на его предложение дать себе шанс на выздоровление тем, чтобы подольше отдыхать. У нее никогда не было выходных. Выходные — это пустая трата времени.

Она снова начала воспринимать едкие замечания Майкла. Он повторялся на присущий ему ирландский манер, слова спотыкались друг об друга и сплетались в возбужденное лопотанье: —…холодная, бессердечная женщина… убила моего брата своим ледяным презрением… пустое сердце… не знающее любви.

В голове у Джорджины что-то щелкнуло, и она набросилась на него с яростью большей, чем его собственная.

— А слышал ли ты, дядя, истории, которые рассказывали женщины в нашей семье? Нет? Тогда позволь мне просветить тебя, только сначала тебе лучше будет усесться, чтобы тебя не хватил удар!

Сбитый с толку, он исполнил ее приказание, слишком ошеломленный неистовством в ее глазах, чтобы поступить иначе. Она оперлась одной рукой на подлокотник своего кресла и холодно продолжила:

— Если бы не женщины нашей семьи, то не бывать нашему делу! Бабушка говорила это моей маме, а мама передала это мне, но я хочу добавить, только после того, как ее научил горький опыт, доказавший правоту слов бабушки.

Она сделала глубокий вдох, а Майкл все еще сидел с открытым ртом.

— У дедушки был превосходный ум, и он использовал его, чтобы добиться наилучших результатов, когда выбрал невесту-американку. После этого был основан его бизнес, он себе спокойно поживал, и позволил жене искать рынки сбыта и принимать заказы. Бабушка износила бесчисленное множество подошв в поиске доходных покупателей — и в конце концов находила их. Именно благодаря ей и ты, и мой отец не имели хлопот с процветающим бизнесом, который вы унаследовали, а не вашему беспечному папаше!

Майкл попытался возражать, но она заставила его замолчать.

— История повторилась и в отношении моего отца и мамы. Второй очаровательный ирландец; вторая деловая жена-американка. Спросил ли ты когда-нибудь себя, дядя Майкл, что делал мой отец в том районе сомнительной славы в день, когда он погиб? Он навещал одну из своих многочисленных подруг и поглотил чересчур много «огненной воды». Другими словами, его не толкнула под автомобиль ни моя мать, ни кто-либо еще — он был в стельку пьян!

Майкл тяжело опустился в кресло, сраженный наповал. Он не услышал ничего такого, чего бы не знал раньше, но его нежелание смотреть в лицо действительности позволяло ему задвигать такие факты в глубину сознания до тех пор, пока годы не смягчат память о них, и он поверит, что их никогда не было. Он отступал по мере того, как она втолковывала ему свое превосходство.

— Что же касается тебя, дядя Майкл, то что же ты сотворил со своей жизнью? Ты неудачник, потому что у тебя нет жены, которая была бы тебе опорой. Ты решил перевести свою долю в деле в деньги, оставив управление полностью моему отцу, потом ты растратил деньги в нескольких, следующих одно за другим, опрометчивых предприятиях. Это продолжалось до тех пор, пока ты не оказался выброшенным на обочину, но тебе удалось убедить мою маму дать тебе работу. И тебе при этом не стыдно в оскорбительном тоне, — ее голос дрожал от негодования, — отзываться о ней!

Он и не пытался ответить. Ее кинжал вонзился глубоко; словесные доводы Джорджины полностью сокрушили его собственные. Она смотрела сверху вниз на его посеревшее лицо и чувствовала, как в ней начинает пробуждаться сочувствие. В детстве она боготворила и своего отца, и его такого же непоследовательного брата. Дети не заглядывают в глубину; они редко ищут скрытое там. Ведь как у Майкла, так и у Бреннана Руни было вполне достаточно природного обаяния, которым они и очаровали доверчивого ребенка. Однако остатки уважения, которое она чувствовала к дяде, все еще теплились и вызвали у нее чувство стыда за ту жестокость, с которой она разорвала в клочья все то, что оставалось в нем от его гордости. Она подняла руку, чтобы примиряюще обменяться с ним рукопожатием, — его неподвижность была неестественной, — однако, когда она наклонилась вперед, пелена опять застлала ее глаза так внезапно, что она прямо задохнулась. У нее закружилась голова, и, когда серая дымка сгустилась дочерна, она простонала по-детски:

— Дядя Майкл! — Он как раз вовремя успел раскрыть объятия, чтобы подхватить ее, уже падающую.

Его первой реакцией было удивление, быстро перешедшее в паническую тревогу, когда он понял, что его немного надменная, раздражающе упрямая молодая племянница оказалась, в первый раз в своей жизни, полностью зависимой от него. Ее вялая неподвижность, когда она очутилась в его руках, испугала его лишь немного меньше, чем хрупкая невесомость, которую он ощутил, когда переносил ее к кожаному диванчику, стоявшему у окна. Он в течение секунды после того, как уложил ее, скользил страдающими глазами по побледневшему лицу, ожидая, что ее черные ресницы растянутся над затуманенными серыми глазами. Не имело значения, что те же самые глаза, может быть, наполнятся досадой или высокомерием при виде его; случившееся вынудило его осознать, что расположение, с которым он относился к ребенку своего брата, никак не уменьшилось за прошедшие годы, как ему представлялось, и все еще существовало сильное клановое чувство горячего участия. В нем настолько взыграли эмоции, что в горле встал ком. Резкости, которые они наговорили друг другу, и все различия между ними были затоплены волной сострадания, как только он увидел ее, лежащую здесь. Ультрасовременный облик, который она носила, как доспехи, разлетелся в клочки, и она в своей беспомощности казалась ему беззащитной малышкой.

Про себя, даже в то время, когда он возобновил попытки привести ее в чувство, он гневно поносил свою невестку Стеллу Руни за то, что она допустила, чтобы с ее единственным ребенком случилось такое. Почему ее нет здесь, почему она не присматривает за ней, как должна делать настоящая мать, вместо того, чтобы рассиживать за письменным столом в своей нью-йоркской конторе, раздавая приказы мужчинам, которые, по мнению Майкла, заслуживали хлыста за свое бесхребетное подчинение ее бабьей тирании? Никакие слова Джорджины в защиту ее матери не могли смягчить враждебность Майкла к женщине, на которой женился его брат. К нему же, к Майклу, она всегда обращалась со строгим лицом, с неприятной холодностью, от которой изо всех сил защищалась его теплая ирландская натура. Неестественно, говорил он самому себе несколько лет тому назад, неестественно для любой женщины быть настолько равнодушной и замыкаться так, как она неизменно делала каждый раз, когда Бреннан приглашал его разделить трапезу. Конечно, эти обеды были вершиной случайных встреч, которые приводили к объединению их усилий по устройству ужасающих кутежей, но какая женщина из плоти и крови откажет двум братьям в праве обменяться парой-другой глотков, и вспоминать об этом вновь и вновь? А теперь еще и это. Не удовлетворившись подталкиванием своего мужа к преждевременной могиле, она взгромоздила ярмо большого бизнеса на плечи молоденькой девушки, которой, по праву, не следовало бы иметь большей заботы, чем выбор приятеля, пользующегося наибольшей ее благосклонностью.

Встревоженный тем, что племянница никак не реагирует на его попытки привести ее в сознание, Майкл тихо выругался и решился нажать пальцем кнопку звонка на ее столе. В те последующие секунды, когда он дожидался ответа на свой вызов, он неодобрительно и беспомощно смотрел на восково-бледное лицо Джорджины, и то молил о помощи ирландских святых, то гневно клялся! Нет, Стелла Руни, у тебя не выйдет во второй раз та же штука. Я не знаю, как я остановлю тебя, но, ей-Богу, я остановлю, остановлю тебя!

В ответ на продолжительный звонок в комнату вошла Сузан Честерман, секретарь Джорджины с блокнотом и карандашом наготове. Она остановилась в дверях и издала испуганный вздох, когда увидела, что Джорджина лежит на диванчике, а Майкл с растрепанными седыми волосами склонился над ней. Ничего удивительного, она невольно подслушивала многие шумные споры между Майклом и его племянницей, и она немедленно пришла к неверному выводу. Отшвырнув в сторону блокнот, она бросилась к диванчику, презрительно визжа:

— Мистер Руни, что вы наделали?

Однако прежде чем Майкл смог начать объяснять, в чем было дело, в комнате раздался еще один голос, властный, требовательный голос Кассела Д. Уэйли, молодого служащего, к которому Стелла питала столь большое доверие, что определила ему роль правой руки Джорджины на все то время, пока она будет занята работами по открытию нового завода. Майкл питал к нему отвращение. В нем воплотилось все то, что ему больше всего было не по вкусу в молодом поколении американцев: нахальство, непочтение к старшим, самомнение и решимость вскарабкаться наверх по чужим головам. По сути дела, он должен бы был признать, что Кассел Д. Уэйли никоим образом не глупец. Тот вполне сознавал, что вступил в испытательный период, и что если он оправдает оказанное ему доверие, его успех обеспечен. Майклу также был хорошо известен тот факт, что Кассел Д. Уэйли считает его самого старым дураком, присутствие которого в фирме совершенно излишне, поскольку существовали — как он однажды откровенно заявил — возмутительные идеи, которыми он пытался промыть мозги своей племяннице. Враждебность между мужчинами была почти осязаемой.

— По-моему, Руни, — отрывисто бросил обвинение Кассел Д. Уэйли, — вы на этот раз перешли все границы.

Не собираясь выслушивать бессвязные объяснения Майкла, он направил Сузан к телефону:

— Вызовите врача быстро, а потом выведите этого старого идиота отсюда или я не отвечаю за свои действия!

Не обращая внимания на гневный рев Майкла, он двинулся к Джорджине и начал слегка похлопывать ее по щекам, все время повторяя:

— Джорджи, проснись, слышишь меня? Джорджи!

Майкл стряхнул сдерживавшую его руку Сузан, когда увидел, что племянница зашевелилась и услышал ее тихий долгий вздох. Его обеспокоенное лицо расслабилось в улыбку облегчения, когда до него донесся ее приглушенный голос, но опять напряглось и стало угрюмым, когда он разобрал слова, которые она прошептала:

— Уолли, дорогой, не смотри так испуганно, я буду в порядке через минуту, в полном порядке.

«Уолли, дорогой! Так вот куда ветер дует!» Майкл сгорбил спину и ушел, чтобы снова не подвергнуться позорному обращению. Углубившись в мысли, он прошел в свою собственную контору и уселся там в ожидании. Однако ему, на самом деле, не было необходимости ждать врачебного заключения; слишком часто и раньше ему приходилось быть свидетелем, как взрослые люди падали пораженные прямо на улице, с таким же самым выражением переутомления и истощения, какое он видел и раньше на лице племянницы. Эти люди походили на крыс, бегущих по бесконечной ленте, потому что они вечно силились как можно быстрее достичь лучших результатов. Некоторые из них были достаточно умны, чтобы понять, что они ничего не выиграют, но были при этом слишком испуганы или слишком околдованы, чтобы спрыгнуть; они продолжали свою гонку, убежденные, что куча денег, которой они алчно овладевают, олицетворяет собой все наилучшее в жизни. Майклу было их жаль. Никогда они не узнают той радости, какую находишь в одинокой прогулке по мягкому упругому торфу в прекрасное весеннее утро, или того эстетического наслаждения от заброса мухи на крючке лески в сверкающее прозрачное озеро с трепетным ожиданием поймать одну из мириад форелей, усыпанных коричневыми пятнышками, дразняще скользящих под самой поверхностью воды. Заблудившись в воспоминаниях, он снова оказался в Ирландии, где, как иллюстрация слов племянницы, он безрассудно растратил свою долю семейного наследства, в одном за другим опрометчивом предприятии. Возможно, она была права, однако по меньшей мере в графстве Керри, в доме его предков, где он тратил свое состояние, его будут вспоминать, одни с любовью, другие с признательностью.

Неожиданно его сгорбленная спина распрямилась, а затуманенные голубые глаза заблестели от воодушевления. Телеграмма — вот все, что ему потребуется! Телеграмма должна стать предвестником свободной жизни для племянницы и — он чуть ли не выскочил из своего кресла от бурного оптимизма, — может быть, выпадет немного свободы и для других!

Глава вторая

Майкл счел свой план действий невообразимо простым для исполнения; возможно, это было так потому, что его ирландская удача, которая, как казалось, покидала его столь часто в прошлом, теперь стала работать на него, и поэтому каждое усилие, которое он прилагал для достижения своих целей, завершалось успешно. Моментальный ответ, полученный им на телеграмму, стал самой первой поддержкой его боевого духа, и в последующие дни он носил его с собой как талисман, снова и снова заглядывая в него всякий раз, когда его решимость подвергалась колебаниям.

Целых три дня Джорджина провела в своей спальне в полном покое. Врач был совершенно непреклонен в отношении возможных посетителей, и Майклу пришлось уносить ноги из ее комнаты до тех пор, пока в конце концов он не решил подстеречь самого врача после одного из утренних визитов.

— Доктор, — схватил он его за руку, когда тот проходил мимо, — мне надо сказать вам пару слов. Я — Майкл Руни, дядя Джорджины.

— Хорошо, мистер Руни, о чем же вы хотите узнать? — Голос врача звучал напряженно. Майкл быстро оценил его — это был переутомленный врач общей практики, у которого нет времени на шутки, — и поэтому не стал хитрить.

— Я не собираюсь у вас спрашивать, что с моей племянницей, доктор, — лицо Майкла — лицо пожилого уличного мальчишки — было испещрено глубокими морщинами. — Все что мне надо — это знать, через сколько времени я смогу увезти ее, вырвать из этого бесконечного круговорота бизнеса? Вам следует знать, что если эту девушку не вытащить из такого окружения, то она окончательно выйдет из строя. Я — единственный ее родственник в этой стране, и я намерен воспользоваться своим правом хотя бы на время побеспокоиться об ее здоровье. — Он глубоко вздохнул. — Нравится ей это или нет! Так что если вы можете сказать мне, когда она будет в состоянии уехать отсюда, я устрою ее отъезд, вырву из ее окаянного бизнеса на время, достаточное для того, чтобы научить ее, как следует жить по-настоящему.

— Гм. — Доктор колебался, а его глаза тем временем внимательно обследовали Майкла, не миновали они ни пузырей на брюках от коленей, ни носков, даже отдаленно не подходящих к его костюму, ни сумасшедшей расцветки галстука, отражавшего проигранную битву с клетчатой рубашкой, потом улыбнулся:

— Мистер Руни, вы — единственный человек в этом заведении, который не докучал мне просьбами разрешить ему поговорить с моей пациенткой о бизнесе. Как, сегодняшний день вам подходит?..

Лицо Майкла осветилось от облегчения, он протянул руку, чтобы от души обменяться рукопожатием с врачом и попытаться этим передать ему переполнявшую его благодарность. Затем хрипло сказал:

— И еще одно, доктор, — брови врача вопросительно поднялись, — можно попросить вас сохранить это между нами? Мне бы хотелось, по возможности, увезти ее отсюда без суматохи или споров.

Врач ответил быстро вспыхнувшей улыбкой, и сказал уклончиво:

— У меня намечен очень плотный график работы, мистер Руни, так что вполне возможно, что я не смогу посетить вашу племянницу сегодня во второй раз. Я оставил указания, чтобы ее не беспокоили, однако только для того, чтобы эти хищники не добрались до нее. Таблетки, что я прописал, обладают снотворным действием, и во время переезда она будет сонной и отдохнет, но я полагаюсь на вас, что вы проследите, чтобы она как можно меньше тревожилась во время поездки. — И с вежливым поклоном, сказавшим Майклу, что теперь он, Майкл, должен полагаться только на себя, врач повернулся на каблуках и медленно направился к лифту.

Майкл испустил вздох облегчения; та легкость, с которой была решена самая сложная задача, была прямо-таки пугающей. Когда он направился к комнате Джорджины, его походка стала беспечной, это отражало его возросшее настроение — теперь уже не будет никаких сложностей — ирландская удача была с ним!

Единственными звуками в комнате Джорджины, когда он вошел туда, были звуки ее легкого дыхания. Он с состраданием смотрел на белый овал ее лица, безмятежного во сне, однако даже во мраке при зашторенном окне, слишком бледного, печально бледного, и тогда он спокойно направился к стенному шкафу, где, как он знал, лежали ее чемоданы. Он аккуратно вытащил один чемодан из целой пирамиды и поставил его на пол, потом направился к гардеробу, в котором хранилась ее одежда. В полной растерянности смотрел он на множество костюмов и платьев, представших его глазам, а потом, пожав по-мужски беспомощно плечами, снял с вешалок несколько ближайших к нему и платьев, и костюмов, и положил их на пол рядом с чемоданом. Затем собрал с полки в кучу изящное тонкое, как паутина, нижнее белье, решив, после секундного замешательства, что она простит ему его неуклюжее вторжение в ее личные вещи, потом добавил к этой куче несколько свитеров и две-три пары обуви, после чего втиснул все это с отчаянной поспешностью, но бесшумно в чемодан. Когда были защелкнуты застежки, у него на бровях выступили капли пота, стекавшие, как слезы, и он, прежде чем выйти в коридор со своей ношей, слегка ослабил узел галстука душившего его. И опять ему повезло — в коридоре не оказалось ни души, и через пару секунд он уже был в своей комнате. Когда он наливал себе глоток виски, то заметил, что руки слегка дрожат.

— Черт возьми, Руни, — сердито выругал он сам себя, — ты ведь никогда не был шпионом! А что было бы, если бы кто-то заметил тебя, крадущегося с вещами Джорджины! Самое худшее, что могло случиться, — в меня бы стреляли!

Потом, когда к нему вернулось чудесное чувство уверенности, он приподнял стакан и со здравицей «Да цветет Ирландия!» опрокинул напиток в свое пересохшее горло.

За завтраком он получил еще одну хорошую новость. Гостиница, в которой они располагались, была тихой, маленькой, но удобной, и ее администрация стремилась к тому, чтобы фирма «Электроник Интернэшнл» постоянно располагалась именно у них, особенно в это время года, в начале мая, когда дела шли не слишком живо. Они с готовностью позволили использовать свободные спальни в качестве временных конторских помещений, а одну из комнат в нижнем этаже в качестве приемной для встреч с посетителями. При таком сплоченном проживании, само собой разумелось, что питались они здесь же. Майкл занял свое обычное место; он сидел за одним столом с Касселом Уэйли и Сузан Честерман, а об отсутствующей Джорджине напоминал ее незанятый стул. Они уже почти совсем покончили с едой, когда Кассел Уэйли прервал свое угрюмое молчание и сообщил:

— Руни, я послал телеграмму Стелле с сообщением о болезни Джорджины, но там не смогли найти ее в правлении. Она была в деловой поездке, однако адреса, где ее искать, не оставила — вы же знаете, как она не любит, когда ее беспокоят в пути письмами или телефонными разговорами. Во всяком случае, из правления меня уверили, что они дадут ей знать обо всем, как только она вернется. Но тем временем, — он пристально посмотрел поверх стола на Майкла, явно возлагая ответственность за такую задержку непосредственно на него, — тем временем остаются тысяча и один вопрос, по которым надо принять решение, и нет никого, обладающего достаточной властью, чтобы подписать необходимые документы, позволяющие вести дело дальше.

Майкл придал своему лицу напускное выражение льстивой симпатии, надеясь скрыть под ним бьющий через край прилив надежды, просто нахлынувший на него. На первом месте для него было здоровье Джорджины, однако, когда она, так сказать, ушла со сцены, и в отсутствие Стеллы нельзя было завершить весь комплекс мероприятий по подготовке к строительству завода в Англии. Значит, еще есть надежда на его перенос в другое место. Он издал какие-то звуки, похожие на выражение сочувствия, но проницательные глаза Кассела Уэйли были полны подозрительности, когда он посмотрел на Майкла.

— Ваша несбыточная мечта о фабрике в Ирландии остается столь же далекой от реальности, какой и была, и если все ирландцы настолько же не способны к бизнесу, как и вы, то я искренне рад этому.

Он повернулся с широкой ухмылкой к Сузан:

— Знаете, что я сказал на следующий день после прибытия туда? Я сказал, что переправившись через Шаннон вблизи Атлона надо выбросить часы и купить календарь! И в такой стране, — выпалил он, — этот простофиля собирается построить наш завод, можете себе представить?..

Сузан, конечно, не могла представить такого и поэтому разразилась взрывом громкого смеха. Майкл сидел, в душе кипя от злости, но внешне не воспринимая их презрительное по отношению к нему веселье. Он дождался, пока они успокоились, потом поднялся, и, как он считал, с достоинством откланялся и молча ушел.

Когда он поднимался по лестнице, до него донесся новый взрыв смеха. Его уши горели, но он сжал зубы и прочно сдерживал свой вспыльчивый нрав.

— Думаю, вам еще придется посмеяться, когда обнаружится, что нас нет, негодяи, — скрежетал он зубами, — но, клянусь, ваш смех будет сквозь слезы!

Однако его гнев утих, когда он с удовлетворением подумал: его отсутствие на ленче и за обедом они, наверняка, сочтут за проявление обиды, и к тому времени, когда они начнут искать его там и тут, он с Джорджиной уже будет на пути в Ирландию.

Когда Майкл приступил к последнему этапу подготовки, он сразу по достоинству оценил истинную мощь денег. Фирма по прокату автомобилей, куда он позвонил, обещала ему лимузин с водителем, который доставит их до ближайшего аэропорта, и обещала обеспечить такое же обслуживание в дублинском аэропорту, чтобы перевезти их из Дублина в Керри. Не было трудностей и с заказом билетов на самолет, период массовых продаж билетов еще не начался, и он совершенно спокойно получил два места на сегодняшний рейс. Все, что оставалось ему сделать, это было подготовить к поездке Джорджину. Он знал, что у Уэйли была назначена деловая встреча в городе, на которую он захватит с собой и Сузан, и поэтому бездельничал у окна до тех пор, пока не увидел, что эта парочка уехала, и тут же бросился в комнату Джорджины.

Она лежала неподвижно. Он подошел к ее кровати и громко кашлянул, готовясь разбудить ее, но она продолжала спать в глубоком забытьи. Ему не оставалось ничего иного, кроме как насильно разбудить ее. Он чувствовал себя совершенно бессердечным, но все же взял ее за плечи и слегка встряхнул.

— Джорджина, проснись! — Она недовольно застонала и повернулась на бок.

Он опять попытался разбудить ее:

— Джорджина, ты слышишь меня? Тебе надо проснуться, моя милая, надо сделать кое-что необычайно важное! — Она мучительно медленно разлепила тяжелые веки и с изумлением в серых глазах взглянула на его вспотевшее лицо.

— Уйди, дядя Майкл, — она зевнула совсем по-детски, — уходи, я хочу спать.

— Нет, нет, тебе нельзя спать, — он снова решительно и настойчиво встряхнул ее. — Тебе надо сейчас же встать и одеться. Это не терпит отлагательства, — ему в голову пришла блестящая мысль: — Тебе обязательно надо через пятнадцать минут быть на важной встрече в городе, иначе твои планы по заводу не будут приняты!

Его просто восхитил ее неукротимый дух. Когда его слова дошли до ее затуманенного сознания, она бодро села и поборола оцепенение, в которое ее привела доза успокоительного.

— Очень хорошо, пожалуйста, дядя, передай мне одежду, — согласилась она, борясь со своим утомлением. — Надо принять душ, затем одеться.

Он поспешно выполнил ее просьбу, а потом, когда она нетвердыми шагами прошла в ванную, он от восторга сплясал джигу. Когда за ее стройной фигурой закрылась дверь, он ринулся из ее комнаты вниз по коридору в свою собственную спальню. Там поспешно собрал весь их багаж — ее и свой чемоданы и сбежал вниз по лестнице в маленькое фойе. Как только он присел в ожидании, почти сразу же услышал шелест шин снаружи на гравийной дорожке, а секундой позже в открытую дверь вошел человек в униформе шофера.

Майкл поздоровался с ним и вручил ему чемоданы.

— Через пару минут подойдет и моя племянница, — сказал он шоферу.

Тот почтительно приподнял фуражку:

— Я надеюсь, она не задержится больше чем на несколько минут, сэр, нам ехать в аэропорт, и никак нельзя опоздать к посадке.

Та же самая мысль заставила Майкла поспешить снова в комнату Джорджины. К своему облегчению он увидел, что племянница уже почти совсем готова, но когда она попыталась шагнуть ему навстречу, колени ее подогнулись, и она упала бы, если бы он не подскочил к ней и не поддержал ее.

Она капризно пожаловалась:

— Разве не мог Уэйли проследить, чтобы все было сделано, дядя Майкл? Я… боюсь, что я чувствую себя немного необычно. — Она сделала движение по направлению к кровати, как будто притягиваемая к ней магнитом, но Майкл предупредил ее намерение улечься, он взял ее за руку и направил к двери.

— Не беспокойся, тебе станет лучше, как только мы выйдем на свежий воздух, обещаю тебе. Опирайся на меня, пока не почувствуешь себя увереннее.

Удивительно покорная, она подчинялась ему, когда они преодолевали ступеньки лестницы и выходили наружу, к автомобилю. Там их поджидал шофер, он помог Майклу усадить ее на роскошное заднее сиденье. И все же даже после того, как они отъехали от гостиницы, Майкл никак не мог успокоиться, он все еще ожидал, что в самый последний момент может встретиться какая-нибудь неожиданность, воспрепятствующая выполнению его плана. Однако ничего не случилось. Когда гостиница окончательно исчезла из вида, он взглянул на Джорджину, и улыбка счастья расслабила его возбужденное лицо, когда он увидел, что она крепко спит, уютно свернувшись на сиденье, и весь ее вид выражал удовлетворение.

Майкл был просто счастлив, что такая периодическая дремота не прекращалась у нее в течение всего полета. В аэропорту не произошло никакой задержки. Шофер, которого он посвятил в картину ее болезни, помог Майклу усадить ее в самолет, и после нескольких несвязных вопросов, на которые Майкл дал, по всей видимости, удовлетворившие ее ответы, она откинула голову на удобный подголовник кресла и снова заснула.

И только тогда, когда береговая линия Англии исчезла из поля зрения, Майкл почувствовал себя в полной безопасности — и даже поздравил самого себя. Наиболее опасная часть всего предприятия теперь осталась позади, он был на пути к друзьям в страну, которую всегда считал своей родиной. Какие трудности ему не встретятся, — а он не сомневался, что они непременно будут, когда Джорджина выздоровеет, — все они будут ничто в сравнении с тем, что было. Он начал ощущать, что успешно завершил превосходный ход, такой, который вполне достоин даже шинфайнера. По мере того, как стало о себе заявлять присущее ему радостное возбуждение, он начал для собственного удобства преодолевать комплекс вины, и к тому моменту, когда под крыльями самолета появился Дублин, он уже уверил себя, что его племянница не только не будет недовольна его своеволием, но, наоборот, будет счастлива — и может, даже будет чувствовать себя обязанной ему — от его умного разрешения ее дел.

Когда шасси коснулось земли, он попытался привести ее в сознание настолько, чтобы она смогла выйти из самолета, но к автомобилю, который, к его облегчению, уже ждал, ему пришлось чуть ли не нести ее. Она без всяких возражений расположилась на заднем сиденье, пока он получал багаж, и он совсем не удивился, когда, возвратившись с чемоданами, увидел, что она опять крепко уснула. Он раздумывал, стоит или нет поесть перед долгой дорогой до Керри, однако решил отказаться от этого. Джорджина не выказала никакого интереса к еде, которую предлагали во время полета, и если он будет настолько глупым, что станет настаивать на том, чтобы она съела что-нибудь, она может прийти в полное сознание, что, несомненно, подвергнет опасности исход его предприятия. Поэтому он сел рядом с шофером и приказал ему отъезжать.

Ехать им пришлось несколько часов, и ни разу в пути Джорджина не приходила в сознание на время, достаточное для того, чтобы полюбоваться очаровательным пейзажем и видом множества мелких земельных наделов с крохотными коттеджами, проплывавшими мимо. Не раз Майкл думал разбудить ее, не желая пропустить возможность разделить с ней первый ее взгляд на достопримечательность или на красивую местность, знакомые ей только по названию еще с раннего детства. Однако он предусмотрительно сдерживал такие порывы и довольствовался уверенностью в том, что красивые сами по себе виды, которых она не увидела, и наполовину несравнимы с теми, которыми она будет наслаждаться, когда поживет в графстве Керри.

Так они и пересекли Килдэр и Лэйиш, Тиллерэри и Лмерик[3], и уже когда спускались сумерки, пересекли границу Керри, там, где вокруг начали подниматься горы за пологими склонами холмов, и соленый запах моря доносился освежающим бризом прямо с Атлантического океана. Они ехали дальше, по прямым безлюдным дорогам, все время выше и выше, пока наконец во тьме не сверкнули огни, и Майкл облегченно вздохнул.

— Приехали, — сказал он шоферу. — Этот свет впереди и есть Орлиная гора.

Джорджина шевельнулась, разбуженная голосом дяди, и попыталась понять, что она делает тут, растянувшись на заднем сиденье автомобиля, но, по целому ряду причин, ее мозг работал еще недостаточно хорошо, чтобы дать на это ответ. Она наморщила лоб, борясь с тревожащими ее мыслями, и незнакомое чувство дурного предзнаменования посылало и посылало сигналы тревоги ее вялому мозгу. Потом ее забеспокоило чувство голода, но как раз в тот момент, как она собиралась попросить дядю дать ей поесть, автомобиль дернулся и остановился, и она услышала мужской голос, приветствовавший Майкла с очаровательно теплым и певучим акцентом. Они обменялись несколькими словами еще до того, как дверцы автомобиля открылись и поток холодного воздуха заставил ее вздрогнуть.

— Быстро, — сказал голос, — давайте проведем ее в дом, пока она не простудилась.

Она почувствовала, что ее поднимает пара сильных нежных рук и крепко держит около ровно бьющегося сердца, пока ее несут в дом, а там вверх на несколько ступенек; все время ее тяжелая головка покоилась на широкой груди незнакомца. Она опять услышала его голос, когда он положил ее на что-то мягкое.

Он сказал:

— Кэт, уложи ее, пожалуйста, в постель и побеспокойся о чем-нибудь горячем для питья.

Ласковые руки раздели ее и натянули теплое одеяло до подбородка, но хотя ей и хотелось чем-то отблагодарить владелицу этих рук и выпить бульон, она была слишком слаба даже для этого.

Глава третья

Когда Джорджина на следующее утро проснулась и изумленно огляделась вокруг в незнакомой комнате, она предполагала в течение нескольких ужасающих секунд, что повредилась в уме. Вереница смутных противоречивых впечатлений теснилась в ее памяти. Летела ли она в самолете?

Почему перед тем, как проснуться, она ожидала увидеть себя на заднем сиденье движущегося автомобиля? Последним ее отчетливым воспоминанием был спор с дядей, но все последующее — пустота. Нет, нет, было еще что-то? Она вспомнила пару сильных рук, поднявших ее так уверенно, что она сразу же почувствовала себя в безопасности, и голос, твердый низкий голос с певучим акцентом: ирландским акцентом!

Она села в постели и сразу же полностью проснулась, лишь только значение происшедшего дошло до нее. Она вспомнила и другие ирландские голоса — женский — имя женщины было Кэт, — но других имен она не знала, за исключением, конечно, дяди; его акцент всегда становился тем сильнее, чем ближе он находился к Ирландии: прошлой ночью его речь превратилась в почти непонятный провинциальный — ирландский — говор! Она выбралась из старомодной кровати с балдахином и пошла через комнату к окну, но на последних шагах пошатнулась, когда на нее нахлынула волна головокружения. Задыхаясь, она тревожно ухватилась за тяжелую штору, закрывавшую окно, и из последних сил попыталась раздвинуть эти громоздкие полотнища пошире. Ее худшие опасения подтвердились. Окно как бы обрамляло картину, по многим характерным особенностям которой можно было заключить, что они, как она знала, могут принадлежать только одной-единственной стране в целом мире; и одному-единственному графству. Сотни раз она слышала описание взлетающих вверх и снова опускающихся холмов, густо поросших травой, которые теперь она видела вдали слева от себя, и молочного цвета озера, угнездившегося ниже и меняющего свой цвет вслед за небом. Справа от нее были усыпанные валунами горы, которые, как ей было известно, давали среди своих зубчатых гребней приют царю птиц — орлу. Когда она посмотрела вниз, то представила себе, что должен ощущать орел, когда он разглядывает местность из своего гнезда, которое находится в поднебесной выси. Дом прикрепился высоко, почти у вершины утеса, немного сбоку; скалистый склон утеса, казалось, падал ниже ее окна и исчезал внизу, в волнах океана, который пенился и волновался вокруг подножия утеса. Скалы, бывшие, несомненно, много лет тому назад единым целым, образовывали цепкие когти, выдававшиеся, как пальцы скелета, в кипящее море, и среди темных расщелин и глубоких трещин раздавались вздохи ветра, и, вместе с сердитыми криками кружащих над ними морских птиц, они сливались в нестройные стенания, отражавшиеся от скал вновь и вновь.

Какой-то шум за спиной заставил ее обернуться так резко, что она чуть не потеряла равновесие и опять ухватилась за тяжелую штору, чтобы не упасть, а ее испуганный взгляд искал в комнате источник этого шума.

— Боже правый, милая! — Старая женщина, вошедшая в комнату, поставила поднос, который она несла, и поспешила к ней. — Тебе не следует подниматься с кровати, совсем нельзя, совсем.

Она крепко взяла Джорджину за руку и твердо направила ее вперед.

— Сам-то прогонит меня, если ты схватишь простуду в его собственном доме после всей дороги из Англии!

— Сам? — Спутанное сознание Джорджины ухватилось за этот кусок информации и требовало новой и новой.

Старуха энергично закивала головой.

— Будь спокойна, именно Сам принес тебя в своих собственных руках сюда прошлой ночью, и именно он сказал мне: Присмотри за ней, Кэт. — И именно этим я и занимаюсь. Так что возвращайся в постель, доченька, и проглоти-ка вот этот завтрак.

Запах хрустящего поджаренного бекона, поднимавшийся от подноса, напомнил Джорджине, что она голодна, как волк, так что без всяких колебаний она исполнила приказ Кэт, говоря себе, что после того, как поест, будет более подходящее время для начала требования ответов на вопросы, готовые сорваться с ее языка.

Кэт дежурила у кровати, определенно желая увидеть, что каждый кусочек съеден, и с жадностью уплетая сытную еду, Джорджина украдкой изучала своего надзирателя. Кэт могло быть сколько угодно лет — от шестидесяти до девяноста. Ее лицо было отмечено чертами терпеливости, однако на тонкой мягкой коже не было морщин, пока она не улыбнется. А иногда, когда уголки ее рта приподнимались в улыбке, появлялись морщины, оставляемые смехом, причем с такой непреднамеренной быстротой, что сразу можно было распознать, что только долгие годы таких упражнений могут привести к столь неизгладимым результатам. Она была хрупкого телосложения с широкими бедрами и большим бюстом, ее руки были грубы и покраснели от многолетней работы, хотя, судя по тому, что она что-то напевала с закрытым ртом, пока терпеливо дожидалась, когда Джорджина окончит свой завтрак, ее жизнь в подобострастном служении не привела к появлению у нее какой-либо горечи. Джорджина решила, что ее возраст можно оценить точнее по манере одеваться: широкие юбки, ниспадающие до верха ботинок с высокой шнуровкой, и легкий платок, перекрещивающийся на груди над строгой блузой, скрепленной на шее брошью витееватой формы из тонкой позолоченной проволоки. Все увиденное создавало законченный образ, охарактеризовать который можно было одним словом — матушка.

Джорджина решила, что никому не следует опасаться той, которая отмечена такими признаками материнской привязанности, и почувствовала к ней симпатию.

— Скажи-ка мне, Кэт, что я делаю здесь, в этом доме?

Кэт с удивлением посмотрела на нее.

— Как! Твой дядя, Майкл Руни, привез тебя сюда выздоравливать после твоей мерзкой болезни, ты разве не знаешь?

Ее проницательные глаза смотрели в глубину сероватых глаз Джорджины на подчеркнуто бледном лице, и следы досады появились на лице Кэт.

— Это самое умное, что сделал до сих пор этот бездельник, держу пари. Лучше нашего воздуха для исцеления больного тела и быть не может, а ты выглядишь так, что тебе его понадобится немало, милая. Да что у вас в семье глаз ни у кого нет что ли, что никто не увидел, как плохи твои дела, пока ты не приехала сюда?

Она кляцнула зубами и, не дожидаясь ответа, наклонилась за пустым подносом.

— Но не волнуйся, — успокоила она Джорджину перед уходом, — к тому времени, как ты будешь уезжать, ты станешь самой лучшей девушкой в Ирландии! А теперь иди, поспи еще немного, а позже, если будешь в силах, можешь подняться на часок перед ленчем.

Джорджина открыла было рот, чтобы возразить, но сразу же изменила свое намерение, и снова опустилась на подушки. Еда пошла ей на пользу, она чувствовала себя как следует освежившейся, и разум ее наконец-то начинал работать нормально, но ей надо было накопить сил перед той битвой, которая, как она предвидела, начнется, когда она потребует от своего дядюшки, чтобы он немедленно возвратил ее прямо в Англию. Поэтому она последовала совету Кэт и опять улеглась отдыхать.

Через пару часов она проснулась, чувствуя себя так, как уже не чувствовала несколько месяцев, и более чем готовая к встрече с дядей Майклом. Когда она поднялась с кровати и выпрямилась, то с восторгом обнаружила, что слабость исчезла из ее конечностей, а туман — из головы. Она направилась к двери, за которой обнаружила ванную комнату, и, к ее радости, когда она повернула кран, вода оказалась достаточно горячей, чтобы можно было выкупаться. Она опустилась в старомодную ванну, радуясь мягкости воды, потом вытерлась досуха и вернулась в комнату в поисках одежды. Майкл не забыл ничего. В ящике высокого комода она выбрала мягкий голубой свитер, в гардеробе нашла кремовую юбку. Туфли, колготы, белье — все было там, где обычно, а щетки и гребешки нашла на туалетном столике у трюмо. Она провела время, наслаждаясь непривычной роскошью свободы от постоянного давления, наверное, впервые в жизни, и праздно сидела, расчесывая свои черные волосы до тех пор, пока они не стали достаточно гладкими, чтобы их можно было уложить в ее обычную прическу. Наконец она почувствовала себя готовой спуститься вниз, подошла к двери, нажала на ручку и вышла в коридор, чтобы начать поиски Майкла.

Однако, когда она уже вступила в проход, шаги ее стали немного нерешительными. Спальня не подготовила ее к массивным пропорциям остальных помещений дома. По обе стороны от нее коридор простирался ввысь в тишине и постепенно исчезал в пугающем мраке, в который взгляд ее не мог проникнуть. Верх стен укрывали выцветшие пыльные гобелены, а темные дубовые панели, почерневшие от времени, доходили внизу до пола, где потертые ковры пытались придать тепло холодному камню. Высоко наверху узкие многочисленные щели в толстых стеклах давали единственный доступ водянистому дневному свету, смело прорывавшемуся внутрь только с тем, чтобы рассеяться прежде, чем его немощные лучи разгонят темноту. По мере того, как она нерешительно продвигалась по проходу, перед ней появились перила, показывающие, что где-то впереди будет лестница, а когда она нашла и лестницу и начала спускаться мелкими шажками, то услышала звуки низких голосов, раздающихся внизу. Спустившись по лестнице до конца, огляделась вокруг. Она находилась в огромном зале, напомнившем ей изображения средневековых замков, какие встречаются в школьных учебниках истории. В этот зал выходило много дверей, и, поскольку одна из них была слегка приоткрыта, она потихоньку двинулась к ней. Голоса стали громче. К счастью, она узнала голос своего дяди и уже собиралась постучаться и войти в эту комнату, как услышала его настойчивую речь.

— Я тебе говорю, Лайэн, это сказочная возможность, и ты никак не должен ее упустить! Я-то пытался — Бог свидетель, как упорно, — заставить Джорджину выслушать доводы, но каждая ее частица столь же упряма, как ее мать, и так же трудно изменить ее решение. Однако если кто ее и может убедить, так это только ты, я в этом уверен. От тебя требуется лишь включить все свое очарование, немного польстить ей до тех пор, когда ты поймешь, что она готова есть из твоих рук и «Электроник интернэшнл» движется сюда, чтобы присмотреть земли для своего нового завода. Что скажешь, Лайэн, годится это?

Джорджина застыла от изумления. Она услышала низкий, довольный смех, а потом:

— Однако не хочешь ли ты сказать, Руни, что у твоей племянницы характер упрямого магнита, у которой нет ни капли времени на чувства или для обычных женских занятий? Не потрачу ли я усилия понапрасну, пытаясь шептать нежности на ухо… как ты назвал ее?.. да, бесполому компьютеру!

Снова раздался веселый смех, потом был слышен скрип кресла, как если бы сидевший в нем пошевелился, встал и направился к двери. Джорджина в беспричинной панике бросилась назад к лестнице и не остановилась, пока не нашла убежище в своей спальне, и только там, оказавшись за дверью, она приложила дрожащие руки к вспыхнувшим щекам и начала, болезненно переживая предательство, анализировать невероятный разговор. Прислонившись к двери, она просто физически ощутила чувство гнева и стыда, и волна самой настоящей обиды нахлынула на нее.

— Как только мог дядя говорить о ней так пренебрежительно? Конечно, они не согласны друг с другом по целому ряду вопросов, но ей всегда казалось, что ее доводы и страстные слова как раз и являются той нитью привязанности, которая их соединяет. А теперь это! Для того, чтобы на самом деле поощрить — нет, побудить — этого незнакомца навязать ей покупку его бесполезной земли, да еще такими средствами! Льстить ей, играть ее чувствами, чтобы она не устояла перед его так называемым ирландским очарованием, забылась до такой степени, чтобы добровольно заполнить долларами его пустые сундуки. Она почувствовала себя совсем больной. С печалью она вспомнила, что ее мать говорила об ирландцах вообще и о семье Руни в частности. В детстве Джорджине часто приходилось слышать от матери горькие обвинения их в нерасторопности и нерадивости, но позднее, хотя она внешне и была сдержаннее по отношению к убедительным доводам матери, что-то внутри нее отказывалось поверить, что ее милый дядюшка был именно таким никчемным человеком, как страстно утверждала мать. Джорджина сознательно отмахивалась от фактов, не решаясь досконально проверить то, что причиняло ей такую сильную боль. Она еще очень плохо знала людей, живущих вне мира бизнеса. И в этом была виновата мать. Ее горькие рассказы о браке с Бреннаном Руни повторялись столь часто и в таких подробностях, что Джорджина подсознательно закрылась броней недоверия, которой она, не зная того сама, отталкивала от себя возможных поклонников. Всех, кроме Уэйли. Разбитое вдребезги уважение к мужчинам возникло было вновь, когда она уловила примечательное его внимание к себе; его заботливость и очевидное восхищение вызывали растущее расположение, расцветавшее под теплым одобрением матери. Они не говорили ни о чем конкретном, но Джорджина знала, что только груз, накладываемый бизнесом, вечная занятость не дают Уэйли возможности попросить ее руки.

С уверенностью, частично восстановившейся в ней после воспоминаний об Уэйли, она перешла к действиям. С холодным гневом начала опорожнять ящики комода от своих принадлежностей и вещей, собираясь упаковаться и стряхнуть прах Ирландии со своих ног. Она собиралась вернуться назад, к людям, которых она знала и понимала, и, пожалуй, чтобы суметь забыть вероломство, запланированное ее дядей. Однако даже когда она защелкнула чемодан, сомнения продолжали одолевать ее. Почему такие беспринципные жулики с их коварными планами должны спокойно и безнаказанно уйти? Могут ведь существовать и другие, более легковерные люди, которые окажутся настолько неудачливыми, что попадутся в их лапы, поэтому никак нельзя допустить, чтобы эти негодяи могли свободно действовать и ловить своими трюками другие, ни о чем не подозревающие души.

Она в задумчивости подошла к окну, погруженная в эти мысли. В бизнесе в первую очередь прилагают все силы к тому, чтобы собрать имеющиеся конфиденциальные сведения о недобросовестном конкуренте, а потом бить противника его же оружием, и сокрушить его. Ее аналитический мозг, который дядюшка так презирал, хладнокровно преобразовал ее мысли в план действий. Она систематически сводила в единое целое свои идеи до тех пор, пока не сочла, что ее план сработает, а затем с холодной улыбкой подошла к своему чемодану и начала его распаковывать.

Она была так погружена в обдумывание своего плана, что не услышала, как в комнату вошла Кэт. Только неожиданное ее приветствие выдало присутствие постороннего.

— Как хорошо, что ты уже встала, милая! Как ты себя чувствуешь?

Джорджина испуганно обернулась.

— О, я чувствую себя просто чудесно, спасибо, Кэт. Достаточно хорошо, — твердо заявила она, — чтобы есть со всеми внизу.

Кэт поняла, что спорить бесполезно, и поддакнула ей.

— Очень хорошо, я пойду и скажу Самому, что он будет иметь удовольствие разделить компанию с тобой. Ленч уже могут подавать, так что я поспешу и начну накрывать на стол.

Джорджина последовала за ней вниз в холл и медленно прошла к двери, на которую та ей указала и которая вела в столовую. Когда старушка быстро скрылась с глаз, она глубоко вздохнула, чтобы подавить панику, шевелившуюся в ней, перед тем, как повернуть ручку двери и медленно войти в комнату.

Ее сразу же восторженно приветствовал дядя, вскочивший на ноги при виде ее.

— Джорджина! — протянул он к ней руки, — ты уже выглядишь получше.

Ее мать одобрила бы тот способ, каким она начала свою атаку. Не давая знать ни об одной обиде, нанесенной ей поведением дяди, она ответила на его приветствие любезной улыбкой, причем продвинулась на целый шаг ближе к своей цели, когда сказала:

— Разве кто бы то ни было в состоянии не чувствовать себя лучше в таком чудесном месте, дядя Майкл? Я никогда в жизни не видела ничего столь захватывающего, а этот дом… Когда я смотрела из окна, мне представлялось, будто бы я сижу в огромном гнезде, — опьяняющее ощущение!

— Я очень рад, что дом вам понравился, мисс Руни, — обладатель голоса, который она была не способна забыть, подошел поближе и, улыбаясь, смотрел на нее. — И как вы проницательны. Мой дом называется Орлиной горой. Вы окажете мне честь, если согласитесь погостить здесь столько, сколько пожелаете.

Джорджина подняла черные ресницы и взглянула прямо в глубокие голубые глаза, из которых излучалась приветливость. Ее взгляд медленно смерил всю его высокую худую фигуру, отметив и элегантную непринужденность, с которой он носил старомодные широкие брюки, и великолепные мышцы, которые были заметны под рукавами поношенной когда-то дорогой куртки. Ровные белые зубы, твердая прорезь рта и волосы, черные и спутанные, как у любого трудяги — все это дало ей возможность составить окончательное заключение о человеке, которого она — не так ли было несколько минут назад? — поклялась ненавидеть! Однако ни на ее лице, обращенном в его сторону, ни в ее вежливом ответе не было и следа враждебности.

— Как это великодушно с вашей стороны, мистер?..

Майкл вклинился в паузу. Из-за опасения, что его везение не настолько велико, чтобы племянница захотела остаться в Ирландии, он старался держать язык за зубами во время этого разговора, но теперь это препятствие рухнуло, и он возбужденно представил их друг другу.

— Джорджина, это наш хозяин, Лайэн Ардьюлин, старейшина клана! — Эти последние слова он произнес с такой глубокой почтительностью, что она заставила себя изобразить волнение. Потом ее дядя повернулся к главе клана:

— А это, Лайэн, моя племянница Джорджина.

Черные брови шутливо вздернулись:

— Джорджина! — голос прозвучал на удивление пренебрежительно. — Я никогда не заставлю себя называть таким мужеподобным именем столь восхитительный образец женственности! Как вы отнесетесь к тому, — его белозубая улыбка была дерзкой, — что я буду пользоваться уменьшительным именем — Джина?

Она попыталась защититься от такой внезапной атаки дерзкого очарования. Ее невозмутимое спокойствие куда-то исчезло, как только она почувствовала мощь серьезного противника, однако она сумела быстро прийти в себя и, перенеся этот психический удар, привела свои чувства в порядок и вернулась к той роли, которую намеревалась играть. С отрепетированным видом смущенной застенчивости она, мило заикаясь, проговорила:

— Н-нет, то есть, да. Ну, я хочу сказать, что не возражаю.

— А вы, не хотите ли и вы покончить с формальностями и называть меня просто Лайэн? — настаивал он.

— Хорошо… Лайэн. — Краска смущения, залившая ее щеки при этом, не была намеренной, но, видимо, была приятна ему, потому что его голубые глаза дразняще искрились, когда он вел ее к столу, который уже накрыла Кэт.

Во время ленча Майкл предусмотрительно оставался на заднем плане, а Лайэн претендовал на то, чтобы полностью завладеть ее вниманием. Несмотря на неуважение к нему, Джорджина не могла не околдоваться его низким живым голосом, которым он рассказывал и об истории этого дома, и о бурных деяниях первого старейшины клана, который вел своих приверженцев в битвы против не одного старейшины-соперника. Его вылазки оказались столь успешными, что он преодолел путь через всю ширь Ирландии, пока не достиг западного побережья, где, наконец-то удовлетворенный, вместе со своей ратью построил крепость у самого берега Атлантического океана.

— Не удивилась ли ты, Джина, когда в первый раз увидела окрестности, почему это кто-то может захотеть жить в таком безлюдном месте?

— Ты забываешь, — ответила она, — что все, что я смогла увидеть, так это только пейзаж из моего окна. Что, здесь действительно так пустынно?

Он медленно кивнул, и выражение его лица тотчас стало мрачным.

— Да, это так. Настолько безлюдно, что здесь могут ютиться орлы, от которых и пошло название дома. Эти птицы сейчас почти везде исчезли, осталось, может быть, всего несколько пар на некоторых островах в Шотландии. И только здесь, где нет промышленности, нет транспорта, нет жителей, они с удовольствием живут. И гораздо больше, чем меня радует их присутствие, мне бы хотелось, чтобы дела шли иначе.

— Как иначе? — задала она провокационный вопрос, уверенная, что ей уже известен ответ.

Он беспокойно побарабанил пальцами по столу и с грустью сказал:

— Мне бы хотелось, чтобы в Ардьюлин вернулась жизнь. Жизнь — это люди; людям нужны работа и дома, чтобы жить, им нужны места отдыха и транспорт, чтобы попасть туда, а значит и новые дороги. Боже упаси, у нас появятся неуютные современные бунгало и безобразные здания заводов, но мое сердце разрывается, когда я вижу, что эти места умирают, что уже здесь нет жителей моложе шестидесяти, и все они томятся по сыновьям и дочерям, уехавшим в другие страны!

Чтобы скрыть свое торжество, она не поднимала взгляд от стола, как бы глубоко погрузившись в растревоженные мысли. Что он за артист! Если бы она не подслушала его разговор с дядей, то вполне могла бы решить, что он всем сердцем ратует за народное благо, а не за наполнение своих пустых карманов. Ей трудно было преодолеть негодование, и она насмешливо ответила ему:

— Одними пожеланиями ничего не добьешься, и при всем при том отсутствие средств уменьшит ожидаемый доход, не так ли?

Его голова вздернулась в удивлении в ответ на ее неожиданное порицание, и Джорджина поняла, что допустила промах. Она попыталась поспешно исправить ситуацию, напустив на себя невинный вид, и положила ладонь на его сильный кулак.

— Я вижу, что ты, Лайэн, очень обеспокоен положением дел здесь, и я убеждена, что ты сделаешь все возможное для своего народа. Как бы мне хотелось, чтобы здесь нашлось место и для моей помощи! — Она с задумчивым вздохом посмотрела на него.

Тотчас хмурые тени исчезли из его глаз, куда-то пропал ставший было угрюмым взгляд, и лицо ожило от радости.

— Ты просто прелесть, Джина, ты слишком мила, чтобы еще беспокоить тебя и моими трудностями. Я полностью убежден, что если бы существовал любой способ, каким ты бы могла мне помочь, то ты бы воспользовалась им, но так как ничего такого нет, оставим этот разговор и поговорим о чем-нибудь более интересном, чем бы ты занялась здесь на первое время.

Джорджина расслабилась, ее опасение ушло, и она старалась подавить ликующий смех, клокотавший у нее в груди. Если бы каждый день здесь был бы таким же увлекательным, как сегодняшний, то она получила бы огромное удовольствие от такого отдыха.

Глава четвертая

Вечером за обедом Джорджина еще больше подняла настроение дяди, попросив его послать телеграмму Уэйли и сообщить ему, что она решила задержаться в Ирландии по крайней мере на неделю. Она была немного обеспокоена мыслью о том, что почувствует Уэйли, когда получит эту телеграмму. Их работа в Северной Англии была уже почти закончена, требовалась только ее подпись на окончательных документах, и она утешала себя мыслью, что ей действительно необходим перерыв, и что несколькими днями раньше или несколькими днями позже они будут подписаны, не играет особой роли для успеха предприятия. Она не сказала дяде, чтобы он поставил в сообщении обратный адрес, и опасалась, что и это вызовет у Уэйли раздражение, однако ей совсем не хотелось, чтобы он пересек всю Ирландию с намерением присоединиться к ней. Ей нужна была абсолютная свобода для того, чтобы добиться полного крушения Лайэна Ардьюлина, а присутствие Уэйли могло отвлечь ее от цели; цели, которая очень быстро могла стать навязчивой.

Теперь она была убеждена, что ее оценка ситуации правильна. Поведение Лайэна в послеполуденное время, когда он показывал ей окрестности, в точности соответствовало всем ее расчетам. Его глаза, казалось, не отрывались от ее лица, когда он рассказывал бесчисленные занимательные истории о делах своих арендаторов, и, несмотря на то, что она знала о том, что он, безусловно, просто льстит ей, стараясь достичь намеченного, она была не в силах преодолеть удовольствие, которое получала от его нарочитого преувеличения забавных ситуаций, возникавших, когда чужаки встречались с нелогичным мышлением местных жителей. Даже теперь, вспоминая случаи, о которых он ей рассказывал, она с трудом подавляла наступавшие приливы смеха. Невероятно, но она слушала, как он с бесстрастным лицом повествовал ей о туристе-американце, который ехал, наслаждаясь мирными сельскими видами, и внезапно увидел, что путь ему преграждает шлагбаум, вернее, одна половина шлагбаума. Он в нерешительности стал дожидаться, когда опустится и вторая половина шлагбаума, как обычно при приближении поезда, или же, наоборот, поднимется закрытая половина, перегораживавшая ему путь. Но ничего не произошло. Наконец, устав ждать, он нажал на клаксон и сигналил до тех пор, пока из сторожевой будки не вышел Пэдди[4] Мерфи.

«Слушай, парень! — воскликнул американец, когда Пэдди приблизился к нему, — что за задержка?»

Пэдди почесал в голове: «Задержка? Какая задержка?»

Американец был близок к инсульту. «Шлагбаум, парень, шлагбаум!» — крикнул он, энергично указывая на преграду. — Почему он только наполовину открыт?

Глаза Пэдди полезли вверх, он кое-что понял: «Ах это! — он явно выражал свое презрение к неосведомленности американца. — Если сказать правду, я просто наполовину ожидаю поезд!»

Джорджина почувствовала себя совершенно глупо, когда громкий хохот дяди вернул ее к действительности, и она поняла, что смотрит в свою тарелку с глупой пустой ухмылкой.

— Что тебя развеселило, милая? — пристал он к ней, и его широкая улыбка показывала, насколько он доволен.

Она слегка покраснела и посмотрела на Лайэна, который сидел во главе стола, но тотчас отвела взгляд, когда увидела огоньки удовольствия в его глазах. Какой дурочкой она должна казаться ему, уязвимой дурочкой, которой легко вскружить голову красноречием. Мысленно она вызывала и вызвала тот гнев, который охватывал ее в минуты слабости и который позволил ей чарующе улыбнуться им обоим.

— Я вернулась мыслями к чудесному дню, дядя, — с легкостью солгала она. Она не показала, что заметила быстрый триумфальный взгляд, брошенный Майклом через стол на Лайэна, который, хотя она и не смотрела на адресата, но была уверена, подмигнул дяде в ответ. Внезапная волна уныния навалилась на нее, и она почувствовала себя смертельно усталой. Ее усталость, вероятно, проявилась в изможденной бледности лица, потому что Лайэн быстро вскочил с кресла и наклонился над ней.

— Тебе плохо, Джина? — участливо спросил он, а его глубокие голубые глаза с беспокойством осматривали ее бледное лицо. Выражение озабоченности на его лице казалось непритворным, однако она была слишком подавлена, чтобы отметить это. Ее желанием были сон и уединение, так что все, что она могла, это прошептать:

— Прошу извинить меня, день был очень длинным, я пойду к себе.

Лайэн потихоньку обозвал себя дураком.

— Конечно, тебе надо идти к себе в комнату, я как-то забыл, что ты все еще нездорова, нуждаешься в отдыхе, но я эгоистически предпочел удовольствие от твоей компании твоему благополучию. Пойдем. — К своему ужасу она почувствовала, что он обхватил ее руками.

— Я донесу тебя до твоей комнаты и позову Кэт, чтобы она помогла тебе улечься.

Не обращая внимания на протесты гостьи, утверждавшей, что она совершенно спокойно может идти сама, он без малейшего напряжения пронес свой ценный груз через тускло освещенный холл, по узкой лестнице и по проходу до ее комнаты. Он не отпускал ее до самой кровати, и даже после того, как положил на кровать, выпрямился не сразу, а оставался склоненным над ней с непонятным выражением темного лица. Он был близко, слишком близко, и она никак не могла отодвинуться от него, потому что его руки удерживали ее руки сзади. Она повернула голову вбок, чтобы уйти от его взгляда, который был даже еще более беспокоящим, чем физический контакт, и она проклинала этот прилив слабости, который накатил на ее тело, трепещущее от еще не прошедшей болезни. Она не переставала спрашивать себя, почему его серьезность привела ее в такое замешательство; почему меры защиты, казавшиеся столь надежными от его обдуманного очарования, оказались разбитыми вдребезги, когда это очарование перестало быть очевидным. Слезы, которых она не могла сдержать, потекли из глаз, что вызвало у него встревоженное восклицание. Ласковое прикосновение его руки, повернувшей ее лицо к нему, вызвало в ней беззвучный вздох страдания, и, к ее ужасу, ее губы неуправляемо задрожали.

— Тише, моя милая, — пытался ее успокоить его мягкий голос, — почему ты так расстраиваешься, ты что, плохо себя чувствуешь?

Так как она не отвечала, его глаза потемнели от испуга, он выпрямился, подбежал к звонку и нажал его кнопку сильно и непрерывно, видимо, вызывая Кэт. Когда он вернулся к ее кровати, она уже сумела совладать со своей слабостью. Опущенные веки скрывали от нее его лицо, но она могла ощущать его близость в напряженной тишине, заполнившей комнату. Хотя он и не говорил ничего, она, казалось, чувствовала, как он изучает глазами ее лицо в течение бесконечных секунд, и попытки сохранить спокойствие забрали у нее так много сил, что поспешное появление Кэт принесло ей неописуемое облегчение. Он обменялся со старухой несколькими скупыми словами, прежде чем выйти из комнаты, и чувствовалось такое ощущение разрядки напряжения, с каким Джорджина не могла бороться. Беспричинно страдая, она упала в ласковые руки Кэт и плакала до тех пор, пока не забылась сном.

На следующее утро она была взбешена на себя саму, когда вспомнила свое, казавшееся ей унизительным, состояние в предыдущую ночь. Освежающий сон прогнал физическую слабость, на которую она с радостью свалила вину за те неустойчивые эмоции, что сделали ее уязвимой для той силы, которую Лайэн Ардьюлин скрывал под защитной маской простого обаяния. Если и надо было найти какое-либо предупреждение об этой силе, то она нашла его вчера, когда прогуливалась по картинной галерее и изучала дюжину или более семейных портретов предшествующих старейшин клана. Они выглядели буйными мятежниками, все как один, с чужими жуликоватыми бровями, озорно нависавшими над голубыми глазами, светящимися чувством юмора; надменно расширенные ноздри, и губы, способные даровать вихрь поцелуев взятым в плен девчонкам или извергать ядовитые тирады дерзкой брани на врагов. Все старейшины были нарисованы небрежно опирающимися на один и тот же широкий выступ камня у камина, в котором была глубоко вырезана семейная эмблема: орел с крыльями, расправленными перед полетом, и под ним девиз: «Мы готовы на все!».

Даже учитывая небрежную простоту костюма для верховой езды, который Лайэн выбрал для позирования, и руку художника двадцатого века, рисовавшего его, но то же самое мятежное чувство гордости, заставлявшее его диких предшественников грабить и мародерствовать на их пути через всю ширь Ирландии к беспредельной власти на западном побережье, было и в его портрете для любого человека, имеющего глаза, чтобы видеть. «Мы готовы на все!»

Первый старейшина был готов на все, чтобы завоевать приз, которым стала Орлиная гора. До каких пор готов идти сегодняшний старейшина, чтобы сохранить его?

Она вздрогнула и выскользнула из кровати, пересекла комнату и подошла к окну, чтобы снова взглянуть на вид, притягивавший ее со странным постоянством. Лайэн Ардьюлин, признала она, обладает тем сверхоружием, какое предыдущие члены его клана сочли бесполезным в эру примитивной простоты, но в современном искушенном обществе оно окажется неоценимым, и это — неискренность. Никогда нельзя сказать с определенностью, по какому пути он будет идти, так что Джорджина знала, что лучшей защитой будет ее ледяной, колючий разум, которым она пользовалась с таким успехом в бизнесе. Никоим образом, никогда нельзя позволить себя обескуражить. Как ей быть, например, если он вместо того, чтобы играть роль ограниченного обаятельного человека, какой придерживался до сих пор, сменит амплуа и позволит излиться тем страстям, которые, как она знала, таятся в тени его дружелюбия? Нервная дрожь страха прошла по ее жилам при этой мысли, и ее глаза, серые, как торфяной дым, расширились от дурного предчувствия. Когда она подумала о такой опасной возможности, то невольно выдала свое возбуждение нервным пощупыванием широкой шторы, прикрывавшей окно. Слава Богу, ее голова стала опять ясной; за исключением беспокоящих обмороков, которые теперь случались только при сильной усталости, она почти совсем вернулась к норме. Если она проконтролирует себя и постарается избегать его общества в минуты слабости, то не будет ни малейшей возможности повторения ужасного события прошлой ночи.

После завтрака и после того, как он убедился, что гостья чувствует себя вполне хорошо, Лайэн предложил Джорджине сопровождать его к одному из своих арендаторов. Она с готовностью согласилась, не особенно думая о пользе прогулки, и поднялась в свою комнату за пальто, а он пошел побеспокоиться о транспорте. Она еще не была готова и собиралась выйти через несколько минут, когда удививший вид его, подъезжавшего к фасаду дома в живописном ирландском кабриолете, запряженном кобылой, резво вздергивающей ноги между оглоблями, заставил ее молчать до тех пор, пока он не соскочил к ней с готовностью помочь ей усесться.

Заливистый смех овладел ею, когда он подсадил ее в кабриолет, и, усевшись, она ощутила незнакомое чувство раскачивания, причем ее ноги опирались на узкую деревянную планку. Кобыла негромко заржала и сделала грациозный шаг вперед, как бы понимая ее веселье и возмущаясь им, и Джорджина вскрикнула и нервно ухватилась за край кабриолета, когда внезапный рывок чуть не лишил ее равновесия.

Лайэн издал какой-то звук вроде идущего из глубины горла смеха.

— Не надо нервничать, — успокоил он ее. — Шина в наших условиях гораздо более удобный вид транспорта, чем любой из ваших хваленых американских автомобилей, и при этом гораздо менее темпераментна, я гарантирую.

Он вскочил на сиденье кучера и похлопал ладонью по свободному месту рядом с собой:

— Как ты предпочитаешь: разместиться здесь, лицом вперед, или ты чувствуешь себя спокойнее там, где сейчас сидишь? — спросил он. Эти двусмысленные слова сопровождались требовательным блеском глаз, который Джорджина сочла вежливым не заметить, однако ее щеки слегка порозовели, когда после ее ответа:

— Спасибо, мне здесь очень удобно, — он откинул назад свою темную голову и громко рассмеялся, прежде чем натянуть вожжи и подбодрить Шину пощелкиванием языка, которое кобыла сразу же поняла как сигнал к началу движения.

Джорджина расслабилась на своем сиденье и стянула с себя пальто — было мягкое безветренное утро и солнце уже начинало греть. Она начала испытывать приятное чувство от подскакиваний и раскачивания в такт движениям быстроногой кобылы, и первое настоящее впечатление от местности вне пределов Орлиной горы было захватывающим.

Они все еще были довольно высоко, однако дорога постоянно спускалась к долине, покрытой пышной зеленью, в глубине которой покоилось озеро, поверхность которого имела молочный оттенок и которое она видела из своего окна. Позади нее крепость — они уже достаточно удалились от нее — казалась прикрепившейся с орлиной цепкостью к черной горе, которая как бы породила ее, и даже лучи солнца, падающие на нее, не могли придать этой унылой массе хоть какую-то привлекательность.

Джорджина отвернулась от этого пугающего величия, чтобы насладиться нежной красотой склонов долины. Было очень тихо, и только ритмичное постукивание копыт Шины по твердой дорожке нарушало гнетущее спокойствие, и ни одна струйка дыма из трубы не виднелась в неподвижном воздухе. Когда они достигли подножия горы, ей показалось, что она находится в гигантском амфитеатре, где горы поднимались над горами, покрытыми вереском. В укромной долине, защищенной от атлантических ветров огромными спинами скал, обильная растительность контрастировала своей темной зеленью с укрытыми тенью торфяными болотами.

Лайэн, бросивший несколько взглядов назад, казалось, довольствовался сценической речью, произносимой про себя, и она была благодарна ему за молчание.

После ряда лет жизни среди жесткого бетона и кричащего освещения Нью-Йорка она еще не приспособилась к неожиданной красоте, которая ворвалась так внезапно в ее сознание; ей надо было время, чтобы усвоить эту красоту, попытаться преодолеть чары, захватывающие ее. Лайэн был достаточно проницателен, чтобы понять это, и только почти через целый час пути он вторгся в поглотившие ее мысли, и то только потому, что увидел своего арендатора, Дэниела Кавану, низко склонившегося под тяжестью корзины с торфом, которую он тащил с болота в свою хижину, которую как раз уже можно было рассмотреть вдали.

— Доброе утро, Дэниел! — приветствовал его Лайэн, натянув вожжи.

Джорджина взглянула на него и увидела человека, когда-то высокого, но теперь ссутулившегося под грузом лет, его иссохшее лицо расплылось в улыбке, служащей ответом на их приветствие. Он опустил свою тяжелую ношу со спины, и, даже выпрямившись, едва достал до рук Лайэна, чтобы пожать их.

— Я не знаю, как я счастлив видеть вас сегодня, Ардьюлин, ведь как раз приехала Дидра. Да, моя дочь только что приехала домой! — Это было сказано с такой неистовой гордостью, что у Джорджины ком встал в горле. Кем бы ни был этот слабосильный старик, несомненной была его глубокая привязанность к дочери, Дидре. Ее имя, произнесенное с таким восторженным возбуждением, прозвучало как нежная ласка.

Лайэн издал радостный возглас:

— Дидра дома? Это превосходная новость, я не ожидал снова ее увидеть. Быстро, Дэниел, погружайся в кабриолет, и мы сделаем ей сюрприз, если вернемся вместе!

Старик охотно вскарабкался в кабриолет, и перед тем, как тронуться, Лайэн кратко представил их друг другу:

— Дэниел, это Джина Руни, племянница нашего старого друга Майкла и одна из моих американских кузин. — Потом обращаясь к Джорджине: — Перед тобой Дэниел Кавана, отец прелестнейшей девушки в Ирландии!

Она тотчас же подавила внезапную вспышку эмоций, которая по какой-то необъяснимой причине была вызвана этими словами, воспользовавшись застенчивым поклоном и быстрой улыбкой старика.

Он говорил с таким сильным ирландским акцентом, что это сразу напомнило ей, что она находится в сердце ирландской страны гэлов, районе, где древняя ирландская речь и обычаи сохранились до нашего времени и где английский язык до сих пор остается вторым языком. А старик пытался выразить ей, насколько приятным было для него знакомство с ней, и так как они вместе тряслись в кабриолете, направляясь к его дому, он, запинаясь и сбивчиво, вел с ней разговор, из которого Джорджина поняла меньше половины, но который, судя по тому, что он был щедро насыщен именем Дидры, по ее предположению, в основном касался его дочери и радости по поводу ее возвращения домой. Она почувствовала прилив раздражения по отношению к этой неизвестной Дидре. Очевидно, ее посещения были редкими и чудесными событиями в его жизни, и Джорджина, которая до сих пор переживала потерю своего собственного отца, удивлялась, как кто-либо может быть таким бессердечным, чтобы пренебрегать таким стареньким отцом. Прелестнейшая девушка Ирландии, как ее назвал Лайэн, что показывало, что и он тоже очарован ею. Так или иначе, чувствовала Джорджина, она не поддастся чарам образцовой девушки, которую ей предстояло встретить.

Через десять минут она бросила первый взгляд на незнакомку, занимавшую все ее мысли. По мере того, как хижина Дэниела постепенно приближалась и приближалась — сначала это были струйки дыма из приземистой трубы, венчавшей соломенную крышу, потом побеленные стены, увитые плющом и утопающие в беспорядочно разбросанных кустах шиповника с первыми цветками, — она смогла увидеть и фигуру девушки, полулежащей вытянувшись на низенькой каменной стене, окружавшей полоску плодородной земли около домика. Даже издали она привлекала внимание. Посадки ее головы на красивой шее и неосознанно соблазнительно выделяющихся изгибов ее тела под облегающей деревенской блузой, которую она носила, было вполне достаточно, чтобы привлечь внимание Джорджины, и когда она энергично спрыгнула со стенки и побежала к ним, Джорджина осознала, что она действительно одна из прелестнейших девушек, каких она когда-либо видела. Вольная, как птица, она прямо-таки летела по направлению к ним, и ее длинные рыжие волосы, пылающие под лучами солнца, развевались позади нее, а глаза ее сверкали зеленью, как росистая трава, по которой она ступала на бегу своими босыми ногами. Она выглядела, как кинозвезда, играющая роль ирландской девушки, и если бы над ее головой внезапно раздалось жужжание кинокамеры и режиссер скомандовал «кадр», Джорджина совсем бы не удивилась тому. И еще было вполне ясно, что, хотя Дидра и была дочерью Ирландии, с глубоко уходящими в ирландскую почву корнями, покров бедности и лишений не удержится долго на ее плечах.

Лайэн остановил кобылу, и даже не дожидаясь, когда прекратят вращаться колеса кабриолета, спрыгнул вниз и остановился с раскинутыми руками, чтобы подхватить набегавшую красавицу. Секундой позже она оказалась в его объятиях, смеющаяся, радостная и целующая его, как если бы она была надолго лишена его общества, и он тоже обнимал и целовал ее. Джорджина ощутила себя незваным гостем, когда вместе с улыбающимся Дэниелом наблюдала за этой восторженной встречей; Дэниел имел право на это, он был одним из них, но она чувствовала себя посторонней, каким-то случаем попавшей на семейную встречу. Однако сумела преодолеть свою досаду и приветливо улыбнулась, когда Лайэн наконец вспомнил об ее существовании и обратил внимание разгоряченной встречей хозяйки на ее присутствие.

— Дидра, я рад твоей встрече с Джорджиной Руни, молодой американкой ирландского происхождения, которая сейчас живет у меня, выздоравливает от недавней болезни. Я надеюсь, что вы будете друзьями; вы можете быть полезными друг другу.

У него не было возможности как следует обдумать такое свое неясное утверждение, потому что Дидра тотчас обратила все внимание на Джорджину, да и все свое обаяние тоже. С широко раскрытыми глазами она быстро двинулась к Джорджине и протянула ей руку в импульсивном доверительном жесте.

— Я в восторге от встречи с тобой, Джорджина, — проговорила она с очевидной сердечностью. — Я надеюсь, тебя не покоробит, что я называю тебя по имени с первого знакомства?

— Ну конечно нет, — ответила Джорджина, все подозрения которой исчезли от дружелюбного поведения и искреннего взгляда этой девушки, выглядевшей так, как если бы ей было непривычно другое занятие, кроме вольного бега в глубине ирландской Гэлии.

— И ты будешь называть меня Дидрой? — лукаво спросила она.

— Да, с удовольствием, — ответила Джорджина без колебаний, совершенно побежденная ее теплой искренностью.

Со смехом и шутками они все взгромоздились в кабриолет и через несколько минут оказались у самого дома. Дидра сидела впереди, рядом с Лайэном, но возбужденно разговаривала через его плечо с Джорджиной.

— Тебе надо зайти к нам в дом, поесть, Джорджина. Лайэн и папа будут говорить о своих важных делах, а моя помощь состоит только в том, чтобы убедить этого старого упрямца, чтобы просьба, о которой мы переписывались с Лайэном, была удовлетворена.

Джорджина почувствовала, что холод сжимает ее сердце, но она взяла себя в руки. Ей нет никакого дела до того, что Лайэн и Дидра регулярно обмениваются письмами. А что касается просьбы, на которую нужно разрешение Дэниела, то и это тоже, конечно, не ее дело.

Когда они подъехали к хижине, Дидра без тени смущения проводила ее в комнату настолько бедную, что ее можно было бы назвать первобытной. Дэниел сразу же направился к куче высохшего торфа, сваленной около очага, и подбросил несколько кусков на верхушку торфяной горки, уже дымившейся под большим закопченным чайником, висевшим на крючке и цепи над очагом. Затем, пока Дидра вынимала глиняную посуду из ветхого кухонного буфета и расставляла ее на убогом деревянном столе, он пододвинул к огню один из четырех стульев, стоящих у стены, для Джорджины. Она заставила себя не выказать сострадание, которое вызывала у нее вся эта обстановка, и старалась, чтобы ее глаза не выдали ее любопытство, способное смутить хозяев. Но она напрасно беспокоилась. Когда Лайэн подвинул стул для себя, сел рядом с Дэниелом и начал вполголоса серьезный разговор со стариком, на лице Дидры появилось выражение довольного ожидания, и ее ноги — теперь обутые в мягкие домашние тапки — радостно танцевали по каменному полу, когда она готовила еду для гостей.

Чайник уже начал петь, и все было готово, когда Дидра подмигнула Джорджине и молча жестами показала ей, что надо выйти, чтобы Лайэн и Дэниел могли закончить разговор. Не беспокоя мужчин, поглощенных беседой, они вышли наружу в сад, и, по молчаливому согласию, пошли к стайке цыплят, толпившихся почти на всей площадке на задах хижины.

Дидра еле сдерживала нетерпение:

— Надеюсь, Лайэн не позволит ему ходить вокруг да около, — подчеркнула она, и ее лицо в первый раз выразило озабоченность.

— Я тоже так думаю, — тихо ответила Джорджина, — если это так много значит для тебя.

— Так много значит! — Дидра выглядела пораженной. — О да, я совсем забыла, ты ведь не имеешь представления, о чем они спорят! Прости меня, Джорджина, ты думаешь, что я круглая дура и ухожу от ответа, как будто у нас есть глубокая, темная тайна, но ведь предмет разговора так важен для меня, что я просто не могу поминать о нем, чтобы не сглазить. Я глупа, конечно, но у меня есть суеверное предчувствие, что если об этом очень много говорить, то все может окончиться неудачей.

Джорджина поняла такое шифрованное послание. Когда девушка и мужчина так привязаны друг к другу, как Дидра и Лайэн, существуют причины, по которым они не хотят, чтобы их самые сокровенные чувства открывались любопытным глазам и праздным пересудам. Она ощутила внезапное сострадание к девушке, и она чувствовала, что конечно же дождется момента, когда услышит, что ее отец дал согласие на брак дочери с Лайэном Ардьюлином. Пожалуй, Дэниел, дружественно настроенный по отношению к своему властителю, колеблется, прежде чем отдать дорогое существо под его защиту. Понимает ли он, ведь Дидра наверняка не понимает, какой он беспринципный человек. Следует ли ей раскрыть, что только вчера Лайэн Ардьюлин замышлял с ее дядей затеять с ней флирт, чтобы осуществить свои делишки? Когда она уже окончательно убедила себя сообщить Дидре факты, открылась дверь и появился Лайэн, торжествующе улыбающийся Дидре.

— Лайэн, все в порядке? Удалось тебе убедить его? — Дидра ждала ответа с мучительной неуверенностью, и когда он просто расплылся в улыбке и утвердительно кивнул, она испустила вопль восторга и бросилась в его объятия.

Было слишком поздно. Джорджина убеждала себя, что боль, которую она почувствовала за Дидру, — это сочувствие девушке, не замечающей пороков у мужчины, которого она любит. Одно было ясно — теперь уже говорить поздно. Дидре придется самой открыть изъяны человека, за которого она собиралась замуж.

Глава пятая

Джорджина очень удивилась, когда после того, как радостное возбуждение Дидры прошло, Лайэн начал собираться, чтобы покинуть дом Каваны. Он извинился перед ними обоими за то, что не может разделить с ними еду, собранную Дидрой, и решительно заявил, что у него есть другие неотложные дела, требующие внимания. Дидра была огорчена, но никак не приведена в смятение, и Джорджина не понимала, как она может позволить своему новоиспеченному жениху так срочно покинуть ее, даже не обсудив нисколько планы на будущее. Она пыталась найти в ее поведении хоть какие-нибудь признаки обиды при прощании, но на откровенном лице Дидры по-прежнему отражалась нескрываемая радость.

Джорджина неохотно последовала за Лайэном в кабриолет, но, когда она на прощание помахала рукой Каване, ее брови были вздернуты в смущении и дюжина невысказанных вопросов трепетала на ее губах.

Когда обе фигуры исчезли из поля зрения, она вздохнула и еще больше расслабилась на своем сиденье. Лайэн казался вполне довольным самим собой. Она взглянула на его четко прорисованный профиль и увидела, что его губы искривлены в улыбке удовлетворения. Он ошеломил ее вопросом:

— Что ты думаешь о Дидре, как ты считаешь, подружитесь ли вы?

Она проговорила, смущенно заикаясь:

— Как… как я могу что-нибудь сказать после столь краткого знакомства?

Его брови поползли вверх, и он холодно ответил:

— О некоторых людях можно инстинктивно понять все, как только с ними встретишься, — он поколебался чуточку и продолжил: — Как было со мной, когда я впервые встретил тебя.

Целую вечность она не могла от гнева вымолвить ни звука, и прежде чем ей удалось найти достойные слова для ответа, он продолжил, как если бы его наглая ложь еще не вся была высказана:

— Дидра — чудесная девушка. Ее мать умерла, когда ей было всего четырнадцать лет, и ее сердце было почти разбито, когда Дэниел стал настаивать на выполнении обещания, данного им жене, и хотел послать ее в Лондон к тетке, сестре ее матери, чтобы она там завершила образование. Она всеми своими силами сопротивлялась воле отца, но Дэниел знал, что у нее тонкий разум и что он может зачахнуть, если не будет достойных наставников. Так или иначе, когда мисс Донерти, школьная учительница, присоединилась к Дэниелу, Дидра согласилась. Она завершила обучение в Лондоне, потом поступила в Королевскую академию сценического искусства, тогда она была для нее Меккой; ее целью было закончить эту Академию, и в этом она превзошла наши самые необузданные надежды.

Он обернулся, чтобы убедиться, что ей не наскучило слушать его, и, когда увидел восхищение на ее лице, продолжил:

— Теперь она процветающая актриса, у нее нет отбоя от предложений, но в каждом контракте, подписанном ею, она настаивает на пункте, и этот пункт всегда включают, что в течение трех месяцев на протяжении каждого года она свободна от любых обязательств перед театром. Эти три месяца, — закончил он просто, — посвящены Дэниелу. Наверное, теперь ты поймешь гордость старика, когда он сказал: «Как раз сегодня моя дочь вернулась домой».

Ком встал в горле у Джорджины, и она быстро заморгала, чтобы стряхнуть слезы, вызванные этим рассказом. Однако Лайэн почувствовал ее страдание, и его голос стал резким, когда он сказал ей:

— Не плачь по Дидре и Дэниелу, плачь по всем семьям в Керри! В каждой деревне, в каждой хижине и даже у отдельного человека, живущего одиноко, счастливы от того, что Господь Бог будет настолько добр, что позволит им увидеть сыновей и дочерей еще раз перед смертью. Как птенцы, улетевшие из гнезд, рассеяны они по всему миру. Есть священники в Чикаго, строители мостов в Южной Америке, землекопы в Англии, наши девушки даже работают медсестрами в больницах, рассеянных по всему земному шару, и молодежь, оставшаяся здесь, испытывает непреодолимое желание присоединиться к ним. Тебя удивит, — его голос зазвучал так резко, что она подпрыгнула, — что я думаю, что ни одна жертва не будет слишком велика, если она позволит исправить такую несправедливость!

Она, загипнотизированная силой его чувства, смотрела в его холодно сверкающие глаза, теперь цвета ледяной голубизны. Его возбуждение было так сильно, что она отодвинулась от него со вздохом смятения, и этот звук, казалось, вернул его в реальность. Перемена его настроения была столь быстрой, что она почти не уловила это, — был момент, когда он смотрел на нее так, словно она одна виновата в том, что ирландские дети покидают родину, но уже в следующее мгновение он откинул голову назад и громко засмеялся, а его переменчивый темперамент за секунды превратился из бешенства в веселье.

Поглядывая с огоньком в глазах сверху вниз на ее испуганное лицо, он оправдывался перед ней:

— Извини меня, что мое ужасное настроение расстроило тебя, Джина, пожалуйста, прости меня. Боюсь, что когда я касаюсь этой темы, я способен дать полную волю своему нраву, и я забыл, что для тебя чужды такие проявления чувств.

Два голубых копья вонзились в ее покрасневшее лицо, и его губы изогнулись в кривой улыбке.

— Как чудесно никогда не позволять эмоциям одолеть здравый смысл! Быть способным бесстрастно думать о любом предмете, даже не касаясь вопроса о правах человека и родственной привязанности.

Она почувствовала себя обвиненной, и инстинктивно подготовилась отвечать, но он опередил ее:

— Но хватит об этом, — он стегнул идущую иноходью кобылу вожжами, и та ускорила шаг. — Я очень много говорил о политике. Я привез тебя сюда, чтобы ты развлеклась, и надо бы посмотреть, как ты будешь это делать.

Он повернулся к ней спиной, когда Шина увеличила скорость. И Джорджина тоже откинулась на спинку, только тогда уразумев, что ее кулаки крепко сжаты, а тело напряжено от страха. Она почувствовала себя в изнеможении от ударов, нанесенных его словами, и ее оскорбили презрительные выпады, слетавшие с его языка. Как он мог обвинить ее в бессердечии и в том, что ее не занимают проблемы человечества? Она позаботится о Дидре и Дэниеле, и обо всех остальных, но она просто не знала, что существуют такие трагические обстоятельства, а иначе она непременно стала бы строить завод в Ирландии.

Ход мыслей прервался, воспоминание о заводе подействовало как холодный душ на ее переполненный размышлениями мозг. Как сатанински умен он! По ее жилам вновь заструилась ледяная вода, охлаждая чувства и попутно принося с собой здравый смысл. Она и в самом деле начала верить, что главным в его пылких речах было благосостояние его арендаторов; еще всего лишь один обман струн ее сердца, и она обещала бы ему все! Потрясенная тем, что сумела избежать такой опасности, она снова глубоко погрузилась в мысли и стала приводить в порядок свои эмоции, безжалостно решив, что Лайэн Ардьюлин не найдет ее такой же чувствительной при своем следующем нападении.

Скоро стало понятным, почему он выбрал в качестве транспорта для поездки Шину; никакое другое средство передвижения не могло бы пробраться по пути, который они избрали, даже наполовину так успешно, как эта маленькая крепкая кобыла. Они оставили позади цветущую долину и начали подниматься по неровной извилистой дороге, окаймленной валунами, казалось, заброшенными сюда рукой великана. Каждый крутой неожиданный поворот открывал глазам новые красоты окружающей природы, и она успела уделить восхищенное внимание фрагментам голубого озера и пикам, окутанным розовато-лиловым покровом, появившимся на дразнящие несколько секунд перед тем, как быстро исчезнуть из поля зрения за обнажениями серых скал. Они преодолели мили потоков, горных озер и великолепных утесов, прежде чем Лайэн остановился на узком каменном мосту, столь густо заросшем зеленым мхом, что можно было себе представить, что он не был построен, а вырос здесь, и позволил ей воспринять вид текущей воды, спускающейся каскадами вниз по склону горы, спотыкающейся об скалистый бок скалы и падающей серебряным потоком, исчезающим с неистовым журчанием под мостом около их ног.

— Прекрасно, какая красота! — прошептала она.

Лайэн улыбнулся:

— Это — ущелье Данлоу, которое, как гласит легенда, прорубил сам великий Финн Маккоул одним ударом своего могучего меча, но, — неожиданно поддразнил он ее, — ты не поверишь в это, пока не захочешь сама.

Однако она готова была поверить, что в районе, настолько глубоко скрытом в горах, где живут ирландские гномы и «маленький народец», рассказы о которых перехватывают дыхание и для которых до сих пор оставляют кусочки еды и глотки молока, исчезающие ночью, — в таком районе может случиться что угодно. Кэт многословно уверяла ее, что самое опасное — это поссориться с «ними», и страшно обиделась, когда Джорджина пренебрежительно рассмеялась над ее суевериями, но теперь, обдумав все, она не была так уверена — сам воздух был насыщен колдовством, она почти ощущала его.

— Не проголодалась? — земной вопрос Лайэна разрушал чары.

Когда она призналась, что действительно хочет есть, он спрыгнул с кабриолета, достал из-под сиденья плетеную корзину и подал ей руку, помогая спуститься.

— Пойдем найдем местечко поудобнее где-нибудь на траве и посмотрим, что тут Кэт для нас припасла.

Они поднялись немного вверх по ручью, где тенистые кусты сплетались над кристально чистыми омутами, и брызги воды висели мириадами радужных искр, пляшущих в солнечном свете, падающих с большого валуна, перегородившего путь течению. Он расстелил плед на влажной дернине, и, когда она уселась, открыл корзину с видом человека, готового оценить все, что было внутри.

Там была ветчина, плотно зажатая половинками свежеиспеченных булочек; восхитительные маленькие пирожки из слоеного теста, начиненные ароматной смесью рубленой говядины и мелконарезанных овощей, а на десерт — твердые зеленые яблоки, убедительно похрустывавшие на зубах, когда вгрызаешься в них. Джорджина не могла припомнить, когда бы ей пища доставила большее удовольствие. Когда она почти доела яблоко и выбросила огрызок, то растянулась, насытившись, на спине, чтобы насладиться теплом солнца, которое грело все сильнее. Она прислушивалась, закрыв глаза, к пронзительным трелям невидимой птицы, перелетавшей с ветки на ветку и призывавшей своего супруга. Она почувствовала какое-то движение, и поняла, что Лайэн последовал ее примеру и тоже растянулся рядом с ней на расстоянии вытянутой руки, но она не стала открывать глаза. Она слышала шум потока, преувеличенный в спокойном воздухе, потом совершенно незаметно этот шум начал становиться все тише и тише, пока наконец не исчез совсем, и она заснула.

Она не имела понятия, сколько времени проспала. Она проснулась сразу, почувствовав, что ее лицо кто-то щекочет, и подняла руку, чтобы отогнать, как ей показалось, надоедливую муху. Однако ее глаза раскрылись от удивления, когда кисть ее руки была крепко схвачена, а дыхание прервалось от удивления, потому что темная голова Лайэна заслонила небо. Он наклонился над ней с раздражающей ее улыбкой, и она увидела в его руке длинную соломинку, которой он, видимо, и щекотал ее, чтобы разбудить. Краска залила ее щеки, и она постаралась побыстрее сесть, однако он склонился еще ниже, не касаясь ее, но его пугающая близость заставила ее, раздираемую эмоциями смущения и гнева, отпрянуть.

Небо наверху уже не было таким голубым, как глаза, весело поблескивающие над ней, однако их призыв обняться не нашел ответного тепла в ее холодном сердце. Началась осада; даже новоприобретенное состояние жениха не остановило его от осуществления плана, разработанного дядей Майклом. Дрожь отвращения пробежала по ее телу, она почувствовала себя оскорбленной при мысли, что ею можно воспользоваться таким образом. Однако, хотя она и должна была перетерпеть его фальшивые попытки, чтобы успокоить его подозрения, ее месть, когда наступит час расплаты, окажется сладостной. Она подавленно спрашивала себя, может ли сила разума победить физическую слабость; однако может ли разум, хотя бы и строго контролируемый, обладать и предательскими импульсами слабого тела, и с этими мыслями к ней пришло решение подвергнуться испытанию.

Он был специалистом в бессловесной атаке. В молчании он предпринял первое пробное наступление — начал нежно поглаживать пальцами ее руку медленными ласковыми движениями, от которых в ее позвоночник текла восхитительная дрожь. Голубые глаза встретились с серыми, и сообщение, полученное ею, гласило: «Ты мне интересна. Я привлекателен, и я знаю, почему». Оно наполнило ее смесью ненависти, желания и страха. Его губы изогнулись в улыбке и пальцы, продолжая свое исследование, скользнули по кисти ее руки в поисках холодной ладони. Это была точка, от которой не было возврата. Она достаточно знала о любовных играх, чтобы понять, что наступил момент, когда либо надо дать отпор, либо поощрить, и если она выкажет досаду или испуг, то он немедленно отпустит ее, возможно, повторит попытку на следующий день. Она нежно пожала его руку в ответ. На мельчайшую долю секунды она глянула — не было ли это разочарованием? — в его потемневшие глаза, но затем каждая ее мысль оказалась заблокированной, когда он приблизил губы и взял в плен ее трепещущий рот поцелуем, который сказал ей со всей прямотой: «Я — мужчина, и я отчаянно желаю тебя!»

Ее первой инстинктивной реакцией на его уловку было завизжать от отвращения, однако как раз перед тем, как она утратила контроль над собой, холодный разум взял верх и приказал ей вступить в битву. Таким образом, сначала медленно, она отвечала ему. Как только она разрешила своим губам двигаться под его губами, его объятие усилилось, и он начал отклонять ее назад до тех пор, пока она не ощутила под спиной жесткость земли. Когда он приподнял голову и прошептал «Джина», бурная волна триумфа сотрясла ее. Невероятно, но орел оказался под колпаком!

Уже более уверенно она приподняла руку и погладила его плоскую худощавую щеку легчайшим, как перышко, прикосновением, которое воспламенило его еще сильнее. Его глаза превратились в жидкое, расплавленное голубое пламя, уже больше не просто любопытные, но наполненные смесью мужской агрессивности в соединении с изумлением. Она вполне преуспела в том, чтобы крутить, как угодно, Орлом-Ардьюлином. Она попыталась насладиться триумфом — такое достижение оправдывало боль, наполнявшую ее сердце с таким страданием, от которого ее передергивало. Она отвернула лицо, когда он хотел поцеловать ее снова.

Он коротко рассмеялся и отпустил ее, потом начал искать по карманам сигареты. Она наблюдала за ним, как он закурил, сузив глаза от вспышки спички, и с удовлетворением заметила, что его руки дрожат и что он глубоко вдыхает воздух, как бы желая восстановить самоконтроль. Она ненавидела его не только за его преднамеренно спланированное наступление на нее, но и за его вероломство по отношению к Дидре. Она чувствовала бесконечное сочувствие к девушке, обрученной с человеком, который может в своих интересах ответить на ее любовь, но который допускает, что не должен жертвовать слишком многим для достижения собственных целей.

Он отбросил недокуренную сигарету и повернулся, чтобы еще раз взглянуть на нее. Она почувствовала себя пронизанной его жестким голубым взглядом, который смерил ее с головы до ног и наконец остановился на ее подвижных губах. Она вынуждена была улыбнуться, однако его задумчивое лицо не ответило ей. Его молчание и выражение беспокойства на лице приводили ее в замешательство, и она решила втянуть его в разговор.

Лениво потянувшись, она зевнула и надула губы:

— Что не так, Лайэн? Я только начала наслаждаться нашей… близостью? Ты, конечно, не даешь вторгнуться в наши попытки получше узнать друг друга мыслям о Дидре? — Она засмеялась горько и с издевкой, что прозвучало немного дразняще, и слегка повернулась, чтобы ее стройное бедро прикоснулось к его бедру.

— Дидра? — проскрипел он. — Какое отношение имеет к нам Дидра?

Она выпрямилась и стряхнула сухие травинки с плеч, уделяя этому все свое внимание.

— У меня создалось впечатление, что вы очень сильно привязаны друг к другу, но, может быть, я ошибаюсь?

— Нет, — помедлив, ответил он, глядя на нее сузившимися в щелки глазами, — ты не ошибаешься. По крайней мере на этот счет.

Ее брови поползли вверх, выразив сомнение в правдивости этих слов, однако легкомысленный ответ, который она намеревалась произнести, застыл у нее в горле, когда она ощутила исходящую от его напряженного тела опасность. Его орлиный профиль выглядел зловеще, он сам, казалось, балансирует на грани вспышки гнева, его чувства, которые он сдерживал, готовы были выплеснуться в любой момент. Только теперь она полностью осознала, как опасна игра, затеянная ею. Спокойствие ее серых глаз нарушил панический страх, который все возрастал, ей не удалось подчинить его холодной дисциплине, и это смятение не ушло от его внимания. Его дьявольская удовлетворенная улыбка усилила ее страх, заставила вскочить на ноги и попытаться ускользнуть от свирепых чувств, которые, как она подозревала, могли вот-вот прорваться; однако она сделала это слишком поздно. Как только она приподнялась, он вскочил на ноги и схватил ее в стальные объятия.

— Тебе хотелось немного поиграть, — проскрежетал он сквозь стиснутые зубы, — так придется пострадать от последствий.

Она отчаянно боролась, теперь уже окончательно убежденная и сердитая сама на себя за то, что позволила такую глупость и что отсутствие опыта завело ее в такую ловушку. Когда его голова приблизилась, она обрела голос и его ищущие губы отступили, когда она произнесла:

— Лайэн, я не играла ни в какие игры. Я люблю тебя!

Он моментально остановился, его теплое дыхание обвеяло ее щеку, и он осторожно взглянул на ее простодушное лицо. Она бесстрастно выдержала этот взгляд, но ее пульс вернулся к норме только, когда она увидела, что его буйная страсть постепенно сменилась кротостью. Прелесть улыбки и первые признаки удивления в выражении его лица были образцом актерского мастерства.

— Может ли это быть? — Орла Ардьюлина, казалось, одолевают сомнения.

Она отбросила стыдливость и пылко прошептала:

— Истинная правда, дорогой Лайэн. В ту первую ночь, когда я прибыла в Орлиную гору, я влюбилась в чарующий голос и в пару сильных рук, которые, обняв меня, казалось, убеждали, что наконец-то я дома. Пожалуйста, скажи мне, что ты тоже любишь меня, мой дорогой, потому что я не смогу перенести мысль о том, как я буду жить без тебя, если ты скажешь мне что-нибудь другое!

В его голосе нисколько не отразился тот триумф, который он должен бы был ощущать, когда он снова прижал ее к сердцу и его дыхание слилось с ее дыханием.

— Джина, моя милая, любовь моя, я не могу поверить этим твоим восхитительным речам! В ту ночь, когда я отнес тебя в своих руках и посмотрел на твое бледное маленькое личико, такое переутомленное, но все же такое красивое, я знал, что наконец-то я нашел женщину, которой я дожидался всю свою жизнь. Мне хотелось заявить об этом всему миру, но я остался спокойным и ждал, что наши отношения пойдут своим чередом. Знаешь, — он отнял ее лицо от своего плеча и посмотрел на нее в некотором замешательстве, — у меня создалось абсолютно ошибочное представление о тебе благодаря твоему дяде. Я ожидал увидеть очень холодную и искушенную женщину, опытного бизнесмена, лишенную теплоты и глубины, а вместо этого я увидел женщину прелестную и понимающую, веселую и восхитительно женственную. Поверь мне, я скажу пару теплых слов этому старому негодяю Руни об его слепой тупости!

— О, Лайэн! — она захлебнулась смехом и надеялась, что он сочтет слезы, стекавшие по ее щекам, слезами радости. Она не могла объяснить даже самой себе, почему плачет, или почему, когда все идет так, как она и предполагала, у нее на сердце так тяжело, что даже само присутствие его вызывало мучительную боль. Лайэн осушил ее слезы, его орлиный профиль смягчился, казалось, он по желанию превратился в саму нежность, потом он ее взял на руки, перенес к кабриолету и посадил рядом с собой.

— Не плачь больше, Джина, моя девочка, — со смехом приказал он, когда вытирал последнюю слетевшую слезу, — или Кэт никогда не поверит, что ты по собственной воле согласилась стать будущей хозяйкой Орлиной горы.

Потом углы его рта опустились, и она чуть не задохнулась от поцелуя, который грозил полным разрушением всех ее планов.

Глава шестая

Когда они вернулись к Орлиной горе, Лайэн ворвался в большой холл и громко кричал до тех пор, пока Майкл и Кэт не прибежали со всех ног; они стояли, разинув рты, наблюдая, как он, как одержимый, вальсировал с Джорджиной по холлу. Его торжествующее лицо и возбужденное смущение Джорджины, очевидно, не позволили им понять, чего следует ожидать, потому что они вдвоем начали засыпать их возбужденными вопросами.

— Черт! — Кэт подняла кверху руки в мольбе, когда любопытство переполнило ее. — Ты что, не можешь сказать, в чем суть дела?

Глаза Майкла сверкали в предчувствии добрых вестей, когда он проникновенно попросил:

— Отпусти девочку, ну-ка, Лайэн, и скажи нам, что доставило тебе такое удовольствие, что тебе захотелось танцевать. Ты что, горшок с золотом нашел?

Лайэн в последний раз быстро закружил ее и так внезапно остановился, что она повисла на его руке, дожидаясь, когда комната перестанет вращаться. Он плотнее прижал ее к себе и, прежде чем ответить, улыбнулся ее разрумянившемуся лицу.

— Гораздо лучше, Майкл, я нашел истинное сокровище! Поздравьте меня, вы оба, сегодня я — самый счастливый человек в мире.

Он подтолкнул Джорджину вперед, широко улыбнувшись ее смущению, и представил ее:

— Приветствуйте будущую хозяйку Орлиной горы!

Кэт издала ликующий вопль и обвила руками шею Джорджины.

— Хвала Господу! — воскликнула она. — Это счастливый день для всех нас.

Майкл, казалось, совсем лишился дара речи. Он долго таращился на Лайэна, как бы не веря своим ушам, потом, наконец, обратил свой немой взгляд на Джорджину, как бы моля ее либо подтвердить, либо опровергнуть слова Лайэна. Она не хотела смотреть ему в глаза. Хотя она и знала об его вероломстве, — вернее, их обоих — ей было стыдно за собственные действия, так стыдно, что она чувствовала себя униженной этим. Однако для Майкла ее потупленные глаза и пылающие щеки были признаком стыдливости, которая в полной мере подтверждала невероятное заявление Лайэна. Джорджина с удивлением увидела, что глаза дяди наполнились слезами, и услышала голос, прерывающийся от чувств, когда он подошел к ней и взял ее руки в свои.

— Джорджина, дорогая, ты выбрала достойного человека, самого замечательного во всей Ирландии, я сам не нашел бы лучшего для тебя. Я конечно желаю тебе счастья, но делать мне это совсем не обязательно, я знаю, что оно есть уже у тебя в полной мере. Благословляю тебя, дорогая, ты сегодня сделала меня очень счастливым человеком.

Джорджина больше не могла стоять. Глядя на их улыбающиеся лица, она поняла, что ей надо скрыться хотя бы на несколько коротеньких минут, вырваться из паутины обмана, которую сама же помогла соткать. Она отступила назад с загнанным видом, а потом бросилась по лестнице в свою комнату.

И снова она вышагивала по комнате, обуреваемая лихорадкой сомнений, интересуясь тем, как далеко собирается зайти Лайэн Ардьюлин. Она-то ожидала легкого флирта, чего-то, чем она смогла бы управлять, то давая ему надежду, отрывая его от Дидры, то охлаждая его чувства. Однако его неудержимость, его решение заявить перед всеми об их предполагаемом союзе смутили и обеспокоили ее. Каковы были его намерения? Конечно же, ее сердце чуть не остановилось, он не подготовил ее к тому, что доведет до конца высказанное им вслух намерение жениться на ней, даже если при этом будет разбито сердце Дидры? Не может же он быть таким совершенно бессердечным?

Стук в дверь заставил ее напрячься, но она сразу же расслабилась, когда в комнату вскользнула широко улыбающаяся Кэт.

— Я пришла помочь тебе справиться с нервами, моя дорогая, — утешала она. — Будь спокойна, не надо, чтобы мысль о браке с Самим пугала тебя. Хотя он и великий человек, в глубине души он такой же, как все остальные, — одинокий и немного несчастный без жены, которая делила бы с ним его заботы. Но теперь это все кончится, благодарение Богу, и его дорогая матушка была бы счастлива сегодня, если бы узнала, что ее сын наконец-то нашел счастье.

Джорджина выжала из себя нервную улыбку.

— Его матушка?.. — спросила она, заставляя Кэт добавить еще сведений о матери.

— Умерла пять лет тому назад, упокой, Господи, ее душу, — проговорила Кэт, а затем горячо добавила: — А его отец — за два года до этого. Да, мальчик вел одинокую жизнь с тех пор, как они оба покинули этот мир, не помогало даже то, что он по уши зарывался в работу, стараясь заполнить ту брешь, что осталась после их ухода.

Она утерла слезинку в углу глаза, затем оживленно продолжила:

— Но все это теперь позади. Я выступаю от имени всех в Керри, когда говорю, что сегодня возрадуются сердца и высоко будут подняты стаканы в честь старейшины и его невесты, которая, мы знаем, принесет ему счастье, уже давно заслуженное им.

Это последнее изречение было произнесено голосом, так пропитанным слезами, что Джорджина даже вздрогнула. Она насилу отважилась подумать об обиде, которую нанесет людям старейшины, когда разорвет с ним как с бесчестным мошенником, однако во имя любой будущей его жертвы это надо было сделать — и скоро.

Лайэн настоял, чтобы в этот вечер все приоделись к обеду, который должен был стать торжественным праздничным застольем, по крайней мере для троих из них. Кэт было обещано вознаграждение по заслугам за приготовление к ужину чего-нибудь особо выдающегося; будут зажжены свечи в огромных серебряных канделябрах, которыми пользовались в последний раз еще когда за обеденным столом распоряжалась мать Лайэна, и в первый раз за многие годы были извлечены серебряная посуда и хрустальные бокалы. Джорджина, голова у которой закружилась от той быстроты, с которой события сменяли друг друга, искала в своем гардеробе одежду, годящуюся для такого случая. Только одно платье оказалось почти подходящим: узкое платье для коктейлей из белой тафты, прошитой серебряной нитью, с декольте и манжетами, отделанными богатой серебряной вышивкой. Почему дядя включил это платье в ее багаж, она не знала, но была благодарна за тот счастливый случай, что управлял его рукой.

Когда она подготавливалась к ужину, ее начало охватывать все возрастающее оживление, чувство, которое побудило ее тщательно побеспокоиться о своей внешности. Она уделила большое внимание своей косметике — аккуратно наложила тени на веки своих серых глаз, так что они стали походить на голубизну летнего озера с нависшей над ним дымкой; потом она расчесала свои длинные волосы и позволила им свободно ниспадать, так что их черный мягкий бархат прилегал к ее плечам сливочной белизны. Губная помада была почти не нужна, ее губы были все еще огненно-красными после горячих поцелуев Лайэна и даже продолжали гореть под пальцами, так что она только обвела их тонким слоем жемчужно-розовой помады.

Она надела платье — платье, которое Стелла недавно купила ей, но которого она еще никогда не носила — и посмотрела на свое отражение в зеркале в полный рост.

Ее фигура в сравнении с массивными предметами меблировки казалась бестелесной. Она выглядела так воздушно, как будто бы, подумала она, была призраком из былых времен — может быть, жены одного из прежних Ардьюлинов, дух которой вернулся в крепость, бывшую свидетелем таких сцен страсти, какие могут возникнуть только у этих людей, сроднившихся с орлами. Ее стройная, как у привидения, фигура постепенно сливалась с плотным мраком сумрачных теней комнаты, и ее мечтательные глаза уже не различали ее неясного отображения в зеркале, и она немного помешкала у двери, успокаивая свои непокорные мысли, перед тем, как пойти на зов гонга, сообщившего, что обед уже подан.

Лайэн ожидал ее у нижних ступенек лестницы; Лайэн, совершенно отличный от того, который был до этого одет нарочито небрежно. Сегодня вечером он превосходно соответствовал роли ирландского вождя. Он был непроизвольно надменен, и она внезапно осознала, что он — аристократ, человек, обладающий особой привилегией править, как по характеру, так и по рождению. Ее сердце забилось чаще, когда она медленно спускалась к нему по лестнице. Он серьезно следил за приближением ее стройной фигуры, его губы не изгибала язвительная улыбка, и радостный огонек, который так часто беспокоил ее своей нелогичностью, полностью исчез из его глаз. Когда она наконец подошла к нему, он пожал ей руку, и в полном молчании они изучали друг друга.

Он выглядел исключительно красиво в безупречно сшитом вечернем костюме, черный цвет которого оттенялся нетронутой белизной манжет льняной рубашки, скрепленных скромными алмазными запонками. Непослушные волосы были решительно приведены в порядок, и от манильской сигары, которую он предпочел сегодня своим обычным сигаретам, исходил тонкий аромат. Он бросил недокуренную сигару в жерло камина, сложенного из пористого камня, и проводил ее в тепло небольшой гостиной, где в ведерке со льдом охлаждалась бутылка шампанского и огонь камина отражался радужными искрами от подноса с высокими хрустальными бокалами. С необычной серьезностью он сказал ей:

— Нам надо многое обсудить. Позже, когда кончится обед, мы поговорим здесь наедине, однако уже сейчас я хочу сказать тебе кое-что.

Когда он остановился, Джорджина вопросительно взглянула на него, так как по той или иной причине, но не могла найти сил говорить. Прикоснувшись руками к гладким округлым плечам, он ощутил тепло и бархатистость кожи и нежно привлек ее к себе.

— Ты очень красива, дорогая, знаешь это? Насколько красива я даже не мог себе представить еще несколько мгновений тому назад, когда ждал, пока ты спустишься по лестнице, окутанная серебряным облаком. Не заставляй меня ждать себя слишком долго, Джина, любовь моя, я чувствую, что вся моя жизнь уже была ожиданием!

Его руки касались ее плеча с трепетной лаской, а его глаза из-под приспущенных век говорили больше, чем слова, которые он нашептывал ей на ухо. Джорджина отметила про себя, что, несмотря на прикрытые веки, он полностью готов к тому беспорядку, который сам и сотворил, и она ощутила, что он заслуживает поощрения за тот мастерский способ, которым он придал оттенок искренности своим словам. Она жаждала разоблачить его прямо здесь и сейчас как развратного мошенника, убедить его страстными словами, что запланированная им атака никак, или почти никак не подействовала на ее чувства. Может быть, если она выскажет это, то сможет самой ядовитостью своих слов убедить также и себя саму! Ее раздражение на саму себя было настолько сильным, что ей пришлось бороться, чтобы скрыть его от Лайэна. Он был так близко, ожидая ее ответа, и она дала этот ответ, глядя прямо в его глаза и улыбаясь с наигранной нежностью. Этого было достаточно, когда он склонил голову, она призвала все свое мужество помочь ей побороть ту сумятицу мыслей, которую вызывали его поцелуи, но ее спас от этого испытания озорной голос Майкла, раздавшийся откуда-то сзади.

— Надеюсь, я не отвлеку вас от чего-то очень важного, но Кэт беспокоится за обед, не пора ли накрывать, и, поскольку у нее столько забот с обедом, я думаю, вам не стоит ссориться с ней, заставляя ждать понапрасну.

Лайэн бросил на него сердитый взгляд. Его руки упали, когда он повернулся к откровенно смеющемуся Майклу с наигранной свирепостью:

— Дьявол тебя побери, Руни, за твое появление не вовремя; какими бы ты превосходными качествами не обладал, такт не относится к их числу! Тем не менее, — он предложил Джорджине руку, чтобы проводить ее в столовую, где хлопотала встревоженная Кэт, — все же это, может быть, и к лучшему, потому что, кто знает, на сколько времени мы бы еще задержались, если бы ты нас не прервал нежданно. Однако предупреждаю тебя, Майкл, что сразу же после обеда я жду, что ты исчезнешь полностью. Мне с Джиной надо обсудить очень многое, прежде чем начнем готовиться к свадьбе, и твоя компания при этом будет совершенно излишней.

Его ухмылка лишила эти слова какой-либо оскорбительности, и ответная понимающая улыбка Майкла вызвала прилив крови к лицу Джорджины.

Во время обеда она пыталась поддерживать и бурное веселье Майкла, и язвительный сарказм Лайэна. Казалось, что они оба решили доставить ей удовольствие, но их методы только заставляли ее отдалиться и закрыться в плотную оболочку самообладания, внутри которой она чувствовала себя в безопасности от опустошающей канонады их очарования. Она решила не расслабляться, и все же по мере того, как обед шел своим чередом, она не раз чувствовала мимолетный прилив сожалений, что она не отважилась позволить себе полностью расслабиться в их воодушевленной компании.

По мере того, как одно блюдо сменяло другое, они соперничали друг с другом, пытаясь вызвать улыбку на ее губах или ответную шутку, и явно приходили в замешательство, когда это им не удавалось. Она была в высшей степени вежливой, внимательно выслушивая их замечания и улыбаясь в знак высокой оценки шуток Майкла, но из ее глаз исчез огонек, а из ответов остроумие. Она уловила пристальный взгляд Лайэна и поняла, что она не уделила должного внимания яствам, при приготовлении которых Кэт превзошла себя. Она поспешно положила себе на тарелку кусочек лимонного бисквита, попытавшись тем самым отвлечь его внимание от отсутствия у нее аппетита, но когда она взглянула на него секундой позже, оказалось, что он нахмурил брови, очевидно, приведенный в замешательство ее позой.

У Майкла же не было предчувствий дурного, он был полностью убежден, что ему известно, что волнует его подавленную племянницу. Он перевел взгляд с нее на Лайэна и провозгласил беспечно:

— Мне знаком этот вид! Это — вид руководительницы бизнеса на отдыхе, которая как раз начала беспокоиться, обязательно или нет ее присутствие в офисе. Забудь об «Электроник интернэшнл», девочка, пусть Стелла и Уэйли сами закапывают себя в могилу преждевременно, если им этого хочется, но тебе следует помнить наказ врача: полный покой, помнишь?

Лайэн вмешался в разговор:

— Я отказываюсь верить, что Джина настолько глупа, чтобы беспокоиться о бизнесе, в котором она больше нисколько не заинтересована, ведь мы вскоре поженимся и она отойдет от дел. Она прервет всякое активное участие в нем, так как ей придется серьезно заняться кое-чем иным, уверяю тебя.

Его поведение было столь уверенным и столь явно не ожидало и даже не предполагало возражений, что вспыльчивый характер Джорджины восстал. Она не привыкла выполнять решения, сделанные за нее, и ее возмутил властно указанный ей план, по которому она должна была построить свою жизнь, даже не обсужденный с ней до этого.

— Ну, а если я скажу, что я желаю продолжать свое занятие и после нашей свадьбы? — спросила она с обманчивым смирением.

Лайэн неулыбчиво разглядывал ее спокойными глазами.

— Тогда я вынужден буду сообщить тебе, что об этом не может быть и речи, — ровным голосом воспротивился он. — Ирландец предпочитает быть кормильцем семьи, точно так же, как предпочитает, чтобы его женщины были домашними хозяйками, а я — не исключение из числа ирландцев.

Когда она разразилась жестким, ироническим смехом, его рот сжался. Она безрассудно не обратила внимания на этот сигнал опасности и пренебрежительно сделала еще один выпад:

— Моя мать и моя бабушка были обмануты таким же заявлением, когда были здесь. Обе они вышли замуж за ирландцев, и обе раскаялись в этом!

— Можно спросить, почему? — голос Лайэна был суров.

На мгновение она побледнела, а затем допустила промах:

— Из-за полной безответственности их мужей, полного отсутствия у них добродетельных черт характера и, кроме того, я подозреваю, из-за одной чисто ирландской черты, которой они обладали в изобилии, — лени!

На лице Майкла отразился крайний испуг, однако он быстро взял себя в руки и прорычал через стол:

— Это слова твоей матери, моя девочка, а не твои, и это ложь, все это ложь! — Он собирался продолжить тираду, но Лайэн прервал его:

— Поскольку мы закончили обед, Майкл, то, может быть, ты извинишь меня, если я попрошу тебя оставить нас одних. Я хочу поговорить с Джиной наедине.

Майкл не был настолько толстокожим, чтобы не распознать под этой мягко высказанной просьбой приказ, и он тотчас поднялся, сердито посмотрев при этом на Джорджину.

— Пойду наверх упаковывать свои вещи. Я договорился с Томом О'Коннеллом провести несколько дней на рыбалке на Лох-Дерге, так что, я думаю, мне надо будет покинуть вас завтра рано утром. — Он пристально посмотрел на Джорджину, прежде чем повернуться к Лайэну: — Я надеюсь, что к тому времени, как я возвращусь, тебе удастся вселить хоть немного здравого смысла в голову моей племянницы!

Когда он вышел из комнаты, в ней воцарилось молчание, многозначительное, чреватое последствиями молчание, которое Джина и не пыталась нарушить. Она знала, что Лайэн был зол, и со сжатыми кулаками ожидала, когда его гнев спадет, только для того, чтобы нарушить его планы. Но он превосходно контролируемым голосом предложил:

— Может быть, перейдем в маленькую гостиную, где нам будет удобнее?

Она поднялась из-за стола и, не глядя на него, прошла в соседнюю комнату. Она уселась поближе к огню — внезапно ее охватил озноб — и сразу же оказалась в невыгодном положении, когда он оперся локтем на каминную полку и наклонился к ней.

Она пристально смотрела, как загипнотизированная, на дым, курившийся из кучки торфа, середина которой пылала с неменьшим жаром, чем сердце человека, отбрасывавшего на нее тень. Она не собиралась избрать именно этот момент для развязки, ее намерение состояло в том, чтобы продолжать вводить его в заблуждение еще несколько дней, вплоть до момента отъезда, и тогда, когда он будет полностью убежден в своем успехе, она и собиралась уничтожить его окончательно. Но она не приняла во внимание нервное напряжение, овладевшее им до такой степени, что именно оно, а не она сама, позволило проявиться предательским чувствам, превратившим ее ненависть в страстное желание, а силу воли — в слабость каждый раз, как он прикасался к ней. Даже хотя она и презирала саму себя за то, что когда он обращался к ней исключительно «Джина», ее сердце отвечало на этот звук тем, что от удовольствия готово было выскочить из груди.

Он тоже, углубившись в мысли, всматривался в тлеющее сердце камина, и резко повернулся к ней, спрашивая:

— Не можешь ли ты объяснить мне причину твоих ожесточенных обвинений моих соотечественников? Я пришел к выводу, что у тебя сложилось очень невысокое мнение об ирландцах… твой дед… и твой отец… А я тоже отношусь к тем людям, которых ты так неистово презираешь? Как можешь ты сочетать свое чувство обиды и презрения к ирландцам с твоим намерением выйти замуж за одного из этой прекрасной расы? Я подразумеваю, что ты не забыла о нашем обручении…

Она резким движением вскочила на ноги, выдавая свою нервозность, но готова была смело встретить его взгляд. Теперь, когда этот момент приближался, она намеревалась вырвать из его замешательства как можно больше сведений как компенсацию за досаду, от которой она сама пострадала.

— Я не выйду за тебя замуж, даже если ты останешься единственным мужчиной на земле! — провозгласила она отчетливо в тишине, царившей в комнате.

Он не выказал своего удивления ни единым мановением ресниц; он стоял неподвижно и молча, ожидая, что она продолжит.

— Я слышала, — беспощадно обвиняла она, — как вы с моим дядей замышляли, расхваливая меня и с помощью лести, добиться, чтобы я построила наш завод здесь, в Керри! В ту ночь я поняла, что все, что моя мать рассказывала мне об ирландцах, — святая правда; вы — бессовестные, самодовольные бездельники, которые гораздо скорее станут нахлебниками у каких-нибудь ничего не подозревающих чужаков, чем будут работать для своего собственного спасения. Я сносила ваше непрошенное ухаживание единственно, чтобы одурачить вас так, как вы хотели одурачить меня, но я заверяю вас, старейшина Ардьюлин, что здесь не будет построена никакая фабрика, так что все ваши усилия были напрасны!

Пока она это говорила, Лайэн начал постепенно бледнеть, пока к концу ее тирады его лицо не стало казаться высеченным из мрамора. Джорджина, стройное тело которой сотрясалось от силы ее гнева, с трудом сдержала себя и подавила унизительные слезы, которые вот-вот готовы были брызнуть, и когда она уже никак не могла заставить свой голос оставаться спокойным, она замолчала.

Он выпрямился, расправив плечи, как если бы на него свалился неожиданный груз. Его голос подействовал на ее трепещущие нервы, когда он прорвался через его губы, сомкнутые столь плотно, что казались неподвижными.

— Позвольте поздравить вас. Я думал, что Дидра обладает изрядной долей артистических способностей, но она никогда не смогла бы разыграть такой спектакль, как вы. Вы, мисс Руни, потеря для театра — ни разу во время наших любовных сцен вы не позволили прорваться наружу вашему полному отвращению ко мне! Этим вы, конечно, обязаны воспитанию. Ваш дядюшка уверял меня, и я исключительно по глупости отнесся к этому с невниманием, что вы — расчетливый бизнесмен, что у вас полностью отсутствуют чувства, но, Боже мой, теперь я ему поверил!

Она внутренне вздрогнула, а качнувшая голова выразила гордое полное пренебрежение к его словам, и увидела, что его кулаки сжались в попытке не дать прорваться еле-еле сдерживаемому бешенству, от которого напряглось все его тело. Он наклонился над ней как хищная птица, его орлиные глаза сверлили ее бледное лицо в поисках хотя бы признака раскаяния, однако она в ответ с презрением посмотрела на него, молясь, чтобы броня ее уверенности скрестила шпаги с человеком переменчивого темперамента, человеком, происходящим из древней линии дерзких разбойников, который может отказаться признавать и в гораздо меньшей степени подчиняться любым цивилизованным правилам поведения.

Ей потребовалось много усилий, чтобы, пожимая плечами, небрежно ответить ему тем же:

— Чему вы поверили, меня больше не заботит, я намереваюсь покинуть эти места как можно скорее.

С едким сарказмом она обратилась к Лайэну:

— Могу ли я попросить, и дальше рассчитывая на ваше гостеприимство, оказать мне любезность и позаботиться об автомобиле, который довез бы меня до ближайшей железнодорожной станции завтра утром?

Не дожидаясь ответа, она быстро повернулась на каблуках и почти выбежала из комнаты.

Глава седьмая

Вернувшись в свою комнату, Джорджина отпраздновала свой успех тем, что бросилась в горьких рыданиях на кровать. Она не понимала, почему чувствовала себя такой пристыженной своими действиями; она не заслуживала того, чтобы быть униженной. Однако она не могла забыть его потрясенного лица, недоверие и презрение, которые она увидела в его глазах, будут всегда терзать ее. Она получила мало утешения от того, что он ни извинился за сговор, в котором она его обвинила, ни стал отрицать его; в основном его гнев, казалось, возник из-за тех критических замечаний, которые она отпустила по адресу его земляков вообще, и знание того, что ей известны его собственные хитрые планы, на первый взгляд, задело его в самой ничтожной степени.

Когда она наконец разделась и улеглась в кровать, перед ней была ночь мучительных мыслей, мыслей, которые не давали ей уснуть до тех пор, пока она не услышала щебет первых птиц, приветствовавших рассвет песней, чего она не могла одобрить, промучившись всю ночь; она предвидела, что будет страдать в сто крат больше, когда снова встретится лицом к лицу с Лайэном Ардьюлином.

С утомленными глазами, с кровью, пульсирующей в висках, она укладывала свои вещи перед тем, как спуститься к столу. Завтракала она в одиночестве. Майкл, как сообщила ей Кэт после того, как отметила изнуренность ее лица, отбыл с первыми утренними лучами, захватив свои рыболовные снасти и переодевшись, а Сам, который тоже позавтракал рано, просил сообщить ей, чтобы она была готова примерно к девяти часам, когда ее будет ждать автомобиль.

Кэт, по-видимому, считала, что на этот день запланирован пикник, и Джорджина решила, что если она не будет упоминать о своем отъезде, то это причинит им обеим меньше боли. Она уже раньше почувствовала большую нежность к старушке, которая, как она была уверена, отвечала ей взаимностью, однако склонность Кэт к эмоциональным сценам могла привести к мучительному испытанию даже в случае неотложной причины отъезда, и она не смогла вынести мысли о кульминационной развязке, которая могла бы наступить, если бы Кэт было известно, что эта их встреча может оказаться последней. Джорджина отчаянно пыталась прикрыть непринужденной болтовней отсутствие у нее аппетита до тех пор, пока, уже перед девятью часами, она не поднялась из-за стола и не расцеловала Кэт в обе щеки, таким образом простившись с ней от всей души.

Кэт вспыхнула от удовольствия и ответила ей поцелуем, как раз когда, почти в одно дыхание, журила ее:

— Теперь прослежу, чтобы ты не забыла взять с собой пальто, когда будешь выходить, дорогая, сейчас исключительно хорошая погода, в эти последние пять дней, однако она не продлится слишком долго, я думаю и лучше обезопаситься, чем беспокоиться.

— Да я не забуду, Кэт, — улыбнулась Джорджина, — так хорошо, что ты заботишься обо мне. Такое приятное изменение… — Ее голос прервался, заглушенный наплывом безысходной скорби.

— Не болтай глупостей, — рассмеялась Кэт, довольная. — Ты никогда в жизни не будешь способна с полным правом еще раз повторить эти слова. Или же я не знаю Самого так хорошо, как, я думаю, я его знаю. А вот и он! Наверняка, он славно посмеется, когда я расскажу ему, что ты только что сказала.

— Нет, пожалуйста! — Джорджина открыла рот от изумления, когда увидела встревоженными глазами высокую фигуру Лайэна, неожиданно появившегося в дверном проеме, но Кэт осталась глуха к ее мольбе.

— Ты позорно пренебрегаешь своей будущей женой, — ворчала она на него с фамильярностью человека, выхаживавшего его от всех детских болезней. — Она после случившегося так унывает, когда не видит тебя, что чуть не болеет, она мне сказала: «Обо мне никто не заботится!». Слыхал ли ты что-либо подобное? — подмигнула она ему. — Я оставляю вас, чтобы ты переубедил ее на этот счет.

Она торопливо вышла, оставив подавленную Джорджину. Лицо Лайэна было непроницаемо. Не обратив никакого внимания на ее горящие щеки, он неторопливо вошел в комнату и решительно сказал:

— Если вы готовы, то пойдемте. Машина ждет внизу.

Все еще возбужденная, она попыталась обойти его.

— Мне надо взять свой чемодан, он у меня в комнате.

Он протянул руку, задерживая ее.

— Нет необходимости, я захвачу его. У вас есть пальто?

— На кровати, — пробормотала она, с болью ощущая холодность, исходящую от него, — и перчатки, и сумка.

Он побежал по лестнице вверх, перескакивая через три ступеньки, и почти сразу же вернулся с ее вещами. Менее чем через пять минут она уже сидела на заднем сиденье на удивление дорогого автомобиля, следя за исчезающей вдали Орлиной горой затуманенными слезами глазами.

Они в молчании проезжали по сельской местности, выглядевшей смутно знакомой. Она узнавала запомнившиеся очертания пейзажа, мимо которых проезжала вчера в кабриолете. Но куда они едут на сей раз вдоль извивающихся тропинок. В этот раз он придерживался дороги, и через некоторое время ландшафт стал однообразным: плоские болота, казалось, тянущиеся на целые мили вглубь страны, вдаль от красот изрезанного побережья и величественных вершин, дающих приют орлам Ардьюлина. По крайней мере птицам была по вкусу полученная ими передышка; до тех пор, пока район был изолированным от остального мира, они могли жить там. Могучему орлу нет места среди заводских зданий и в суматохе цивилизации; не больше чем мужчине, сидящему перед ней, который внезапно начал управлять автомобилем с осторожностью, совсем необязательной на таких пустынных дорогах. Он к тому же был слишком необузданным и свободолюбивым, чтобы переносить ограничения, которые любое деловое предприятие внесет в его существование.

Еще через несколько миль езды в молчании она почувствовала беспокойство, неосознанную тревогу. Наверное, теперь уже пора бы заметить какие-нибудь признаки жизни? Она не имела представления, в каком направлении должно быть жилье, но инстинкт подсказывал ей, что в такой глуши не может быть никакой железнодорожной станции. Она нервно скомкала перчатку, прежде чем осмелилась протестовать.

— Куда вы везете меня? Это вовсе не дорога к железнодорожной станции. Я не вижу никаких следов — ни единого признака жилья!

Он не повернул головы, но по его профилю она поняла, что он набрался твердой решимости, и приготовилась к непредвиденному ответу.

— Вы еще не сразу поедете домой. Мне кажется, что ваше образование в некоторых отношениях неполно и для его завершения вам будет полезно хоть немного пожить в условиях менее удобных, чем в Орлиной горе!

— Я не понимаю! — задохнулась она от возмущения, не в состоянии поверить в скрытую угрозу, заключенную в его словах; конечно же, вряд ли он намеревается осуществить что-то вроде похищения! Но ей быстро пришел на ум девиз его семьи: «Мы способны на все!» — слова, которые таили в себе не пустую угрозу, а скорее совсем наоборот. Полная тревожного ожидания, она посмотрела по сторонам в поисках какого-нибудь пути бегства, но не видя ни одного: даже если ей удастся выпрыгнуть из движущегося автомобиля, то бежать все равно было некуда, не было ни одного дружественного человеческого существа, к которому она могла бы взывать о помощи.

И именно в этот момент она заметила какое-то расплывчатое очертание вдали, и, по мере того, как оно приближалось, она начала различать формы хижины с белеными стенами, очень похожей на жилище Дэниела Каваны. Быстрый прилив надежды поднял ее настроение — здесь крылось спасение, если она только успеет добежать! Она, не ожидая того, вдруг ощутила, что автомобиль замедлил движение, и она напряглась, готовая выскочить, как только хижина окажется на таком расстоянии, чтобы она успела добежать до нее. Как только она посчитала, что это расстояние уже достаточно невелико, она метнулась открывать дверцу автомобиля и вывалилась наружу, моля Бога, чтобы не переломать кости при падении. Приземлилась она с глухим звуком, от удара у нее перехватило дыхание. Пораниться она не поранилась, однако все же прошло несколько секунд, прежде чем она пришла в себя настолько, чтобы попытаться бежать к хижине.

Скрип тормозов, с которым остановил автомобиль Лайэн, добавил скорости ее движениям, однако когда она попыталась подняться на ноги, то почувствовала, будто тысячи тайных рук безжалостно удерживают ее в своих объятиях.

Стараясь преодолеть страх, она собрала все свои силы для второй попытки, однако к своему ужасу заметила, что над ее лодыжками медленно сочится жирный черный ил, и почувствовала, что ее тело погружается глубже и глубже в то, что было, как она теперь поняла, трясиной болота. Она сотрясалась от страха, которого никогда прежде не испытывала, из ее горла вырвался пронзительный вопль. В детстве она слышала много раз рассказы своего отца или дяди о торфяных болотах, которые могут проглотить лошадь за минуты, и обманчивая зеленая поверхность которых многие годы служит саваном бесчисленным неосторожным прохожим. Мысль о такой ужасной смерти исторгла из нее еще один испуганный вопль, захлебнувшийся в ее горле, когда она увидела, что к ней бежит Лайэн.

— Какое безрассудство! — проскрежетал он, когда подбежал к ней. — Надо бы оставить вас здесь!

— О, пожалуйста, пожалуйста, побыстрее… — Умоляла она.

Он наклонился к ней, протянул руки, и ее испуганное объятие чуть не свалило его с ног в трясину рядом с ней, однако он быстро восстановил равновесие и вытягивал ее до тех пор, пока не разлучил с болотом с ужасным всасывающим всхлипом, прозвучавшим как прощальный стон какого-то мерзкого чудовища.

Не обращая внимания на жирную черную слизь, покрывавшую ее, она уцепилась за него, как за спасательный круг, отчаянно трепеща от пережитого потрясения и полностью забыв, обрадованная тем, что спаслась, о том, что он один ответствен за то неловкое положение, в котором она оказалась. Несколько секунд она цеплялась за него молча, с руками, обвитыми вокруг его шеи, затем почувствовала, что он начинает дрожать. Она пришла в себя уже в достаточной степени для того, чтобы заметить угрызения совести, которые, как она считала, были его реакцией на тот шок, который он испытал, осознав близость смерти. Когда она подняла голову, чтобы удостовериться в этом, то увидела, что его лицо было багровым, а губы плотно сжаты. Как раз когда она начала испытывать чувство сострадания к нему, он больше уже не смог сдерживаться, и, к ее неописуемой ярости, она увидела, что он беспомощно согнулся, сотрясаемый смехом. Она молча глядела на него, изумленная столь быстрым переходом от суровости к веселью, — его переменчивые эмоции колебались от одной крайности к другой с подвижностью ртути — и обиженно смотрела, как слезы катились по его щекам, в то время как он рычал от смеха. Ей доставило бы огромное удовольствие ударить его, но она понимала, что такое «наказание» только усилит его веселье, поэтому она ждала, прямо кипя от злости, пока его смех не утихнет.

Прошло некоторое время, пока он смог настолько успокоиться, чтобы извиниться, и когда он в конце концов попросил прощения, его слова звучали подозрительно смиренно, так что ей было ясно, что он все еще борется с непреодолимым желанием хохотать. Она смотрела на него с каменным лицом, когда он, давясь от смеха, произнес:

— Извините меня, я знаю, что это непростительно, но если бы вы могли увидеть себя со стороны…

Он глубоко вздохнул, помогая себе уберечься от смеха, однако широкую ухмылку ему подавить не удалось, когда его глаза еще раз обежали ее фигуру, покрытую коркой грязи. Ей хотелось плакать от расстройства. Она представляла, как выглядит, но это было ничто в сравнении с тем, как она себя чувствовала. Ил стекал сзади и по щеке, туфли, полные просочившейся жижи, хлюпали, и всю ее одежду так пропитала влага, что она ощущала, что ее начинает до костей пробирать дрожь. Ее пылкий ответ:

— Пожалуйста, не обращайте на это внимания, мне нравится, что вы находите меня такой забавной! — был испорчен дрожью, с которой она не могла совладать.

Сразу же исполнившись чувством раскаяния, он обругал себя.

— Вам надо снять с себя эту сырую одежду, пока вы не простудились. — Он быстро перешел к действиям и одним широким шагом сократил расстояние между ними. В течение той секунды, когда он стоял, нависший над ней, она не могла представить, чего ей следует ожидать, и нервно начала отходить бочком, но тут же почувствовала, что ее отрывают от земли, сжимают сильными руками и без всяких усилий несут в направлении хижины.

Все оставалось неподвижным, когда они приближались к дому, на пороге никто их не приветствовал, приглашая войти, и только когда Лайэн полез в карман за ключом, беззвучно повернувшимся в скважине, она начала подозревать, что хижина, так похожая на другие разбросанные в окрестностях, может быть домом Каваны.

Только когда она очутилась внутри, у нее исчезли все сомнения, бедная обстановка вспомнилась ей сразу. Дидра была щедра на краски, многоцветные блестящие краски, и было ярко раскрашено все — и лестница, и двери, и наличники окон, однако такое украшение только подчеркивало низкое качество того дерева, на которое были нанесены краски, и светлые цвета только казалось увеличивали зияющие щели, открытые для сквозняков, дующих от плохо навешенных дверей. В пустом камине не было огня, так что как только Лайэн усадил ее, он сразу же направился к деревянному ящику, вынул оттуда шерстяное одеяло и приказал ей:

— Снимите эти ваши мокрые одежды и завернитесь в это одеяло, пока я буду разжигать камин. — Он нахмурил брови. — Что вам нужно, так это горячая ванна, но поскольку надо время, чтобы согреть воду, вы просто разотритесь как следует. По крайней мере, переоденьтесь во что-нибудь, пока не разожжем огонь, а я принесу ваши вещи из автомобиля.

— Гм… благодарю вас… — заикаясь, ответила она сквозь льющиеся слезы, — но мне надо вымыться даже холодной водой. Где здесь ванная комната?

Он сверкнул на нее взглядом с плохо скрываемым удовольствием и учтиво ответил:

— Здесь ее нет.

— Нет ванной комнаты? — в ее голосе звучало недоверие.

— Нет ванной комнаты, нет электричества, нет даже водопроводной воды, — с безжалостным вызовом ответил он. — Здесь, может быть, вы начнете понимать, что я имел в виду, когда сказал, что вам будет полезно пожить в немного менее комфортабельных условиях, чем до сих пор. Только представьте себе, мисс Руни, — она вздрогнула от издевательства, заключенного в тоне его голоса, — что если бы ваш дедушка не эмигрировал, то вам тоже пришлось бы родиться и расти в хижине вроде этой, где, если надо помыться, или даже выпить чашку чая, приходится брать ведро и прогуляться за водой к ближайшему ручью!

Джорджина быстро уловила скрытый смысл его слов. Он что, на самом деле намеревается удержать ее здесь, в этих примитивных условиях, для того чтобы наказать за ее резкие слова по отношению к его народу? Из-за непредсказуемости его поступков такое вполне могло оказаться вероятным!

Ее голос от страха прозвучал резче, чем обычно, когда она спросила:

— А где Каваны? Вы никогда не уговорите их удерживать меня здесь против моей воли!

Он согласно кивнул:

— Я совершенно убежден в этом. Вот почему мне пришлось подождать, пока они уедут.

Ее испуганные глаза блуждали по комнате, как будто бы она ожидала, что отсутствующие Каваны появятся из стен.

— Уедут? Куда уедут? Я не верю вам. Дидра говорила мне, что Дэниел никогда в жизни не покидал этой долины, так что он вряд ли согласился уехать из нее и сегодня!

Она снова задрожала, но не от холода, а от страха, и Лайэн, который до того отвернулся к камину, взглянул на нее как раз вовремя, чтобы заметить это.

— Отложим этот вопрос на потом, — отрывисто приказал он. — Не стойте здесь, дрожа, немедленно снимайте всю эту мокрую одежду!

При такой надменности его приказания ее голова вздернулась, и она ответила таким же точно тоном:

— Я не пошевельну ни одним пальцем, пока вы не объясните мне то, о чем я хочу узнать: где Дидра и Дэниел?

Бормоча проклятья, он оставил камин и шагнул к ней, чтобы схватить за плечи.

— Хорошо, упрямый дьяволенок, я расскажу вам. Дэниел уехал в Лондон. После многочисленных просьб Дидры и ряда добрых советов от меня он согласился лечь в больницу для операции на глаза по удалению катаракты, которая угрожает ему слепотой. Дидра договорилась обо всем еще месяц тому назад, но Дэниел наотрез отказывался уезжать, потому что некому было присмотреть за его скотом и его немногочисленными посевами. Дидра обратилась ко мне за помощью, и я обещал Дэниелу, что я буду присылать человека приглядывать за его домом, и нам удалось переубедить Дэниела. Однако, — его орлиные глаза пронзили ее, — я решил не посылать сюда человека, а приехать сам и захватить с собой вас. Я знаю, что вы, с вашим холодным разумом и немыслимыми способностями бизнесмена, не обратили на это место никакого внимания. Теперь у вас есть шанс показать нам, ленивым бездельникам — ирландцам, как распорядиться нашим имуществом, чтобы оно приносило хоть какую-нибудь прибыль. Это мелкое владение — типичное для многих в Керри, и именно поэтому я привез вас сюда. Я буду ждать, затаив дыхание, вашего мнения о том, что мы делаем неправильно в наших методах ведения дел, и вашего решения проблемы, как прожить на доход от двух дюймов пахотного слоя и двух акров бесплодных скал! Теперь, — он свирепо встряхнул ее, — вам дается ровно пять минут на то, чтобы снять эту мокрую одежду. Если не снимете вы, мне придется это сделать самому!

Он гневно выскочил наружу и оставил ее одну, пытающуюся преодолеть дюжину противоречащих друг другу чувств. Ее руки тряслись, когда она снимала с себя одежду, покрытую коркой грязи, уже почти высохшей на спине. Пришедший в замешательство разум не мог охватить смысл всех слов, изверженных им с таким яростно сохраняемым самообладанием; она отметила только один факт: он не был обручен с Дидрой. Встреча, которую она посредством умозрительных заключений расценила как просьбу к Дэниелу за разрешением на брак, все время была и оставалась ни чем более, как уловка, чтобы отправить Дэниела в больницу.

Она энергично растиралась, чтобы удалить с тела остатки грязи, но ее усилия ничего не могли поделать с тем теплом, с которым ее кровь приливала к щекам. Она вспомнила все те невероятные вещи, в которых она мысленно обвиняла его. Как только она могла себе представить, что для него возможно утаивать то, что он обручен и с Дидрой, и с ней самой одновременно? Здравый смысл подсказал ей, правда, слишком поздно, что такой способ действий совершенно чужд гордому старейшине клана Ардьюлинов, наиболее выдающимся качеством которого была честь, с которой он носил свое имя.

Она почти рыдала от расстройства, вызванного не только ее безуспешными попытками очиститься от грязи, когда он постучал и сказал через дверь:

— Я принес ваш чемодан, могу я войти?

Ее голос дрожал, когда она, завернувшись в одеяло, подошла к двери и сказала:

— Я не собираюсь одеваться в чистое со всей этой грязью на мне, мне надо вымыться. Не будете ли так любезны, принести мне немного воды?

— Извините, — послышался безжалостный ответ, — у меня есть другие занятия, вам придется позаботиться самой. Наверное, — его голос был нестерпимо раздражающим, — вы могли бы пока что натянуть какие-нибудь брюки и свитер? Немного грязи вам не повредит!

Джорджина проглотила свой сердитый ответ. Лайэн был отвратителен! Он воспринял ее молчание как согласие и раскрыл дверь как раз настолько, чтобы в щель прошел чемодан. Сотрясаясь от мучительного отвращения, она вынула из чемодана чистое нижнее белье и начала одеваться. Что бы ни случилось, поклялась она сквозь стиснутые зубы, но она должна вымыться, даже если бы для этого пришлось прыгнуть в холодный поток. Веселое насвистывание, с которым Лайэн проходил мимо, подлило масла в ее бешенство, бешенство, которое переросло в решение, что что бы ни случилось, ему не удастся сломить ее дух. Она — американка, потомок переселенцев с материнской стороны, и никакому ирландскому бунтарю не удастся совать нос в ее дела.

Глава восьмая

Через пять минут, чувствуя себя более грязной, чем она была когда-либо прежде, Джорджина направилась на поиски Лайэна. Она предусмотрительно захватила с собой два пустых металлических ведра, стоявшие около плоской каменной плиты, и когда она, наконец, нашла его за кормлением двух свиней на заднем дворе, она загремела ведрами и надменно потребовала:

— Где я могу их наполнить?

Он потянул время, выпрямляясь, потом небрежно махнул рукой в направлении хорошо протоптанной дорожки, ведущей от дома и исчезающей за живой изгородью.

— Выше топалки. Просто руководствуйтесь чутьем, вы не пропустите воду.

— Спасибо! — Она высоко задрала нос, как бы демонстрируя чутье и в то же время выказывая свое недовольство такой его неучтивостью. Она скорее умерла бы, чем попросила его пойти с ней по воду, но, пока она двигалась в том направлении, которое он указал, весь ее облик выражал негодование.

Она не имела ни малейшего представления ни о том, что такое «топалка», ни даже о том, как она может выглядеть, но она шла по дорожке до тех пор, пока не уперлась в живую изгородь. В ней был проход, по которому дорожка продолжалась дальше вдоль узкой тропинки, вьющейся между беспорядочно разбросанных неподстриженных кустарников. Она стала задыхаться, так как начался небольшой подъем, однако слабое позванивание воды, доносившееся из заросшей крапивой канавы, показывало ей, что она на правильном пути, и поэтому она продолжала двигаться дальше.

Потом дорожка закончилась, и она, оглядевшись, увидела скалы, папоротник и сорняки — но никакой воды. Она стояла тихо и прислушивалась, звук бегущей воды был дразняще близок, но не было никакого другого признака ее. Целых полчаса она искала, говоря себе, что должна это сделать непременно. Хотя она и оттирала себя самым тщательным образом, пытаясь освободиться от болотной грязи, ее запах до сих пор удерживался в ноздрях, и она знала, что не сможет отдохнуть и расслабиться, пока не смоет последние следы этой грязи.

Ноги жгла крапива, когда она брела через густой подлесок, ветви куманики рвали одежду и царапали лицо, однако она продолжала поиски, бормоча сердитые слова осуждения Лайэна Ардьюлина.

Ей захотелось закричать от досады, когда она в конце концов признала поражение. Она споткнулась о плоский камень и села, оглядывая потускневшими глазами растительность, маскирующую окрестности и так хорошо хранящую секрет. При мысли, что ей придется возвращаться в хижину с пустыми руками, к горлу подступали рыдания. Как он обрадуется виду ее горя; как он будет злорадствовать, когда у него опять появится возможность схватить ее за горло жестокими условиями, которые терпит его народ, названный ею ленивым! Она сожалела о сказанных в горячности словах, а теперь начала понимать, что бедность, существующая в Таэлии, никоим образом не является виной народа, переносящего ее невзгоды. Кроме того, она чувствовала, что Лайэн Ардьюлин привез ее сюда не затем, чтобы безжалостно насильно задержать здесь, его намерение было в том, чтобы гарантировать, что она покинет этот район только либо с твердым решением помочь, сделать все, что в ее силах, чтобы облегчить страдания людей, или, если это не получится, с настолько отягощенным чувством вины сознанием, что ее разум уже никогда не сможет радоваться миру и спокойствию.

Она сидела со склоненной головой, понуждая себя вернуться, и удрученно смотрела на кучу высоких папоротников. Уже почти решив подняться, чтобы отправиться в путь, ее глаза заметили быстрый серебристый всплеск. Еле способная поверить в свое счастье, она бросилась вперед, раздвигая руками папоротники, и вот перед собой она увидела озерцо, шириной около двенадцати дюймов, с водой темной, неподвижной, но кристально чистой. С возгласом искренней радости она встала на колени и окунула руки, сложенные пригоршней, в холодную глубину, поднесла этот нектар к губам, и ледяная пресность охладила ее язык. Напившись досыта, она наполнила до краев ведра и направилась к хижине, чувствуя такое ликование, что вес ведер даже не ощущался.

Лайэн раздавал зерно стайке пищащих цыплят, когда Джорджина, покачиваясь, преодолевала последние несколько ярдов перед домом. Когда он бросил птицам последнюю горсть корма и двинулся навстречу ей, мимолетная улыбка искривила углы его рта.

— А я думал, что вы заблудились, — вежливо предположил он, — не трудно было найти ручей?

Уверенная, что он смеется над ней, она пригнула подбородок к груди и солгала:

— Нет, нисколько, там было так тихо, что я присела на минуту и… задумалась, — закончила она дерзко.

— А, — ответил он с напускным умиротворением, — я понимаю, хорошо найти местечко, где сердцу спокойно. Надеюсь, ваши мысли были приятными?

Его насмешка заставила ее сердито отвернуться, но когда она отходила от него, ей пришлось холодно спросить через плечо:

— Не покажете ли мне, где я могу нагреть воду? Если я не смою с себя все это, то я буду кричать!

Видимо, он понял, что переборщил с поддразниванием, или, может быть, ее дерзкие слова не смогли скрыть удрученного состояния. Его голос стал неожиданно сердечным, когда он ответил:

— Ладно, давайте-ка эти ведра мне. Я не могу гарантировать вам горячую ванну, однако если вылить эту воду в то, что Дидра называет «ведьминым котлом», и погреть над огнем, то ее будет достаточно, если добавить еще пару ведерочек, чтобы вполне теплой водой вы вымылись.

«Ведьмин котел» Дидры оказался большим железным котелком с железным крюком сверху, за который Лайэн повесил его на стержень, расположенный выше уже разгоревшегося огня.

Он вылил воду в котелок, и, прежде чем пойти к ручью, чтобы снова наполнить ведра, притащил из сарайчика во дворе цинковую ванну, которую он разместил возле огня.

— Вот, миледи, — усмехнулся он, — ваша ванна почти готова.

Когда она с подозрением оглядела пустую комнату, он прочел ее мысли и сказал холодно:

— Не беспокойтесь, что здесь нельзя уединиться. Мне еще до темноты надо кое-что сделать по хозяйству, так что когда все будет готово, я займусь делами. На это уйдет не менее двух часов, — подчеркнул он. Она покраснела, его проницательность оказалась просто сверхъестественной, однако прежде чем она успела собраться с мыслями, он подхватил ведра и большими шагами вышел из хижины.

Купание принесло ей такое наслаждение, что она совсем утратила чувство времени. Никогда до сих пор эта процедура, которой она подвергалась ежедневно всю жизнь, не доставляла ей столько удовольствия и наслаждения. Дома ее ванная комната была симфонией в голубых тонах: голубая ванна, выложенные голубой плиткой стены с множеством зеркал, огромные мохнатые светло-голубые полотенца и стеклянные полки, заполненные всеми мыслимыми туалетными принадлежностями. Однако она никогда не проводила больше десяти минут в шикарном интерьере этой комнаты; непрерывный поток горячей воды она едва замечала, его ценность для нее была исключительно функциональной.

Здесь глубина воды составляла едва шесть дюймов, она была слегка теплая и быстро остывала. У цинковой ванны было рифленое дно, и нельзя было с удобством сидеть сколько-нибудь долго, а тепло от огня хотя и приятное, но все же с одной стороны чуть ли не поджаривало ее, тогда как с другой стороны ванны был холод от сквозняка, пробивавшегося через щели в двери. Тем не менее она испытывала небесное наслаждение, намыливая тело толстым слоем пены дезинфицирующего мыла, от терпкости которой щипало в ноздрях, и смывая последние следы болотной грязи.

Когда она вытерлась досуха и сменила белье на свежее, то испытала такое чувство блаженства, что перенесенные испытания показались ей почти стоящими того, точно так же, как боль оказывается не напрасной в том случае, когда удовольствие, получаемое после прекращения боли, достаточно сильное.

К тому времени, как вода была вылита из ванны и последняя вернулась в сарайчик, Джорджина порядочно проголодалась. Время ленча прошло, а Лайэн даже не упомянул об еде, и ее гордость не позволила ей заговорить с ним об этом, она просто затянула потуже пояс и заставила себя думать о другом. Но теперь ее голод становился невыносимым, и она вернулась в хижину и начала поиски чего-либо съедобного, надеясь отыскать что-нибудь на обед. Все, что ей удалось найти, состояло из миски масла и нескольких картофелин, однако даже вид этих простых продуктов заставил ее рот наполниться слюной. Отсчитав достаточное для двоих количество картофеля, — она сочла жестоким не позаботиться и о нем, хотя он и заслуживал того, чтобы поголодать, — положила их в кастрюлю с водой, которую поставила греться над огнем. Потом посолила воду, осторожно подложила еще кусок торфа поверх горящей кучки. Уже довольно скоро вода закипела, и, дожидаясь, когда картофель сварится, она накрыла голый деревянный стол куском клетчатой ткани и сервировала его, как могла, на двоих.

Она бесшумно двигалась по комнате, и как раз склонилась над кастрюлей, чтобы проверить, не сварился ли уже картофель, когда в хижину вернулся Лайэн. Он вошел так тихо, что когда его голос раздался у нее за спиной, она, испуганная, резко обернулась и в смущении уронила вилку.

— Мои поздравления, — насмешливо сказал он. — Я никогда бы не поверил, что вы умеете варить картофель. Интересно, узнали бы сейчас вас ваши компаньоны по бизнесу?

Скрывая неловкость, она грубо проговорила:

— Мне хотелось бы, чтобы они были здесь и сами ответили на этот вопрос, но раз их нет, не поесть ли нам, я умираю от голода!

Он взглянул на стол, на котором миска масла занимала почетное место, потом на кастрюлю картофеля, и его брови приподнялись. Однако он сел, не говоря ни слова, и стал ждать, пока она передаст ему еду.

Они ели в сдержанном молчании; она была слишком голодна, чтобы тратить время на разговор, а он — поглощенный своими мыслями, мыслями, избороздившими морщинами его лоб и затуманившими лицо угрюмыми тенями. Однако когда Джорджина отставила в сторону пустую тарелку, почувствовав себя достаточно насытившейся, чтобы начать требовать объяснения, он снова откинулся на спинку стула, закурил сигарету и встретил ее взгляд с вызовом, который сказал ей, что он более чем подготовлен отразить ее атаку.

Перед тем, как задать вопрос, она нервно прочистила горло.

— Вы на самом деле намереваетесь удерживать меня здесь против моей воли или ваши действия — просто блеф, попытка заставить меня согласиться развернуть здесь строительство завода? Если это так, то я смею уверить вас, что это не стоит усилий: любой, кто хорошо меня знает, скажет вам, что меня можно убедить, но никогда нельзя запугать! — закончила она вызывающе.

У нее застыла кровь, когда он ответил:

— Мои действия нельзя считать ни блефом, ни устрашением, они просто направлены на то, чтобы дать вам один заслуживающий внимания урок; это поможет вам запомнить на будущее, что суть дела значительно отличается от того, что видно снаружи. Точно так же, как то болото, в которое вы прыгнули, на первый взгляд выглядело обманчиво твердым и безопасным. Существуют и другие ситуации, о которых вам известно столь же мало, однако о которых вы, не колеблясь, высказываете суждения. В последующие годы вы будете благодарны мне за то, что я заполню пробелы в вашем образовании, которые, по-видимому, просмотрели те, кто нес ответственность за ваше воспитание.

От его самоуверенной наглости у нее перехватило дыхание, и какое-то время она могла только смотреть на него поверх полупустого стола. Потом она выпалила ему в лицо:

— Вы невыносимы! Слава Богу, наше обручение было только фарсом, мне ненавистна сама мысль о том, чтобы обручиться с мужчиной, набитым таким бесцеремонным высокомерием!

— Обручение состоялось! — Его холодный тон был сродни голубым сосулькам, блестевшим в его глазах, и окончательно заморозил ее попытку горячо ответить. Он наблюдал за ней сощуренными глазами, потом продолжил: — Хотя о нашем обручении и не было объявлено официально, в данный момент эта новость уже распространилась почти по всему графству. Я не намерен оказаться мишенью для сплетников, и я не позволю высмеивать имя Ардьюлинов, поэтому, нравится вам это или нет, вы останетесь моей невестой до тех пор, пока я не сочту, что прошло достаточно времени и можно оповестить о расторжении помолвки достаточно для того, чтобы не начались пересуды.

Она резко вскочила на ноги, на ее щеках запылали два языка пламени.

— И это вас беспокоят сплетни! Вас, который удерживает меня здесь насильно, без какой угодно компаньонки, которая помогла бы заткнуть рты болтунам! Я совершенно не понимаю ваших рассуждений. Что может вызвать больше сплетен — разрыв обручения или наше пребывание вдвоем здесь, в глуши, без единой души, подтверждающей то, что в соответствии с особенностями вашего народа имеет такое большое значение?

Ее страстные слова нисколько не поколебали его неумолимость. Казалось, ему полностью наскучил разговор, когда он внезапно вынул изо рта сигарету и сказал ей:

— Даже случайно никто не может попасть сюда, только в гости к Дэниелу, а так как всем известно, что сейчас его здесь нет, то приехать сюда никто не может, особенно если ты точно знаешь, что в конце пути тебя не ждет даже чашка чая. С тех пор как друзья Дэниела узнали, что дом опустел, вы можете быть спокойны, вас никто не обнаружит.

— Но есть мой дядя Майкл, — парировала она в ярости. — Даже он не позволит вам такого!

— Он находится за много миль отсюда, ловит рыбу, и, прежде чем вы упомянете Кэт, я должен сообщить, что сказал ей, что мы, возможно, встретимся с вашим дядей через несколько дней, так что если мы не вернемся домой сегодня вечером, она будет думать с чистой совестью, что мы решили так и сделать.

Краска возмущения постепенно сбежала с лица Джорджины, и оно стало бледным и встревоженным. Ее сероватые глаза расширились, когда она непроизвольно запротестовала, отрицая его такие жестокие высказывания, однако его несгибаемый взгляд не смягчился, он пронзил ее сердце и оставил его трепетать, как если бы был стальным острием. Он подтвердил каждое произнесенное слово, откуда, несомненно, следовало — орел больше не прячется! Дрожь смутного опасения пробежала по ее телу, когда она подумала об орлиной гвардии вокруг его дома; подобно этим диким созданиям, он также обладал чертой наброситься на того, кто перечил ему.

Скрип его стула по каменному полу так испугал Джорджину, что видно было, как ее тело вздрогнуло. Теперь, когда она знала степень его жестокости, одинокая хижина и ее пустынные окрестности приобрели дополнительный зловещий аспект в ее напуганном уме, посылавшем сигналы опасности, заставлявшем трепетать. Когда он поднялся, она непроизвольно вздохнула и откинулась на спинку стула. Он подошел ближе и посмотрел на нее сверху вниз с непроницаемым выражением лица, и она снова отпрянула от него.

Джорджина почувствовала, что, когда он стоит неподвижно в продолжающейся тишине, изнутри у нее подымается истерия. Веселый очаровательный мужчина, непоследовательной натурой которого она, как она ощущала с полной определенностью, может управлять, исчез полностью; суровый незнакомец, оказавшийся на его месте, представлял гораздо большую проблему, чем любая из когда-либо встречавшихся ей ранее. В деловом мире, где ее первые зубы прорезались на золотой самопишущей ручке сотрудника ее матери и где первые слова были повторением слов матери, произнесенных свойственным деловым женщинам языком, что поставило всех в известность о ее конкурентоспособности в мире мужчин, она господствовала безраздельно. Однако перед Лайэном Ардьюлином она чувствовала себя лишенной всякой уверенности. Холодное самообладание, которое она старалась развить в себе годами, исчезло как облачко с вершины горы, когда она попыталась применить свою ничтожную силу против превосходящей ее личности. И именно это испугало ее больше, чем что-либо еще; ее мать служила такой прочной поддержкой, что она чувствовала себя способной перехитрить любого мужчину, но здесь, вдали от ободряющей надежности «Электроник Интернэшнл» она оказалась женственно слабой и совершенно беспомощной в противостоянии мужчине, отказавшемуся оказывать ей почтение, к которому она как дочь своей матери успела привыкнуть.

Джорджина утомленно провела ладонью по лбу; она устала, позади был длинный день, полный событиями, и вокруг молчащей хижины опускались сумерки. О чем еще он намеревается ее расспрашивать? Какие еще оскорбления планируются за этой молчаливой маской, оживляемой лишь глубокой голубизной глаз, которые уже в течение минуты внимательно изучают ее? Ей хотелось узнать.

Она спросила внезапно:

— Где я буду спать? — и была удивлена кроткой неуверенностью своего голоса.

Он наклонился над ней:

— Спальня наверху, — он вскинул голову в направлении лестницы, находившейся у дальней стены. Ее сердце погрузилось в странное состояние, но она собрала все свое мужество и повернулась к лестнице.

— В таком случае, если вы не имеете ничего против, я пожелаю вам спокойной ночи, я очень устала.

Он протянул руку, останавливая ее:

— Я пойду первым, — настоял он ровным голосом, — так как бывал здесь не раз, а вы можете споткнуться в незнакомой обстановке.

Она не возражала, когда он прошел вперед, но сердце сжали холодные пальцы, вызвав чувство опасности, парализовавшее ее дыхание настолько, что ей с большим трудом удалось сделать глубокий вдох.

Наверху лестницы было гораздо темнее, в проходе не было окон и была только одна дверь, ведущая в единственную спальню. Он открыл ее настежь, проход немного осветился, и она вошла вслед за ним в комнату. Внутри стояла железная кровать с самым тонким матрасом, какой она когда-либо видела, положенным прямо на пружины. Спинки кровати были украшены помятыми трогательно великолепными латунными шарами, а на столе с такими рахитичными ножками, что, казалось, они вот-вот переломятся под тяжестью мраморной крышки, стоял кувшин и таз для умывания.

Она видела такие примитивные приспособления для умывания и ранее, еще в Америке в домах друзей, которые покупали их в качестве сувениров во время путешествий «в метрополию». В них ставили букеты цветов или цветы в горшках, и в таком качестве ими очень восхищались и хранили, но как многие люди, невесело удивлялась Джорджина, могут получать удовольствие от использования их по прямому назначению?

Ее скептицизм не остался незамеченным, потому что голос Лайэна прозвучал глухо, когда он спросил ее:

— Примитивно, не так ли?

Она быстро повернулась и отступила, оказавшись слишком близко к нему. Он стоял, прислонившись к дверному косяку со скрещенными на груди руками, и его стройная фигура казалась в этой комнате пугающе высокой. Один-единственный шаг в глубину комнаты плотно прижал ее к железу кровати, и слишком поздно она поняла, что попала в ловушку. Загипнотизированная страхом, она смотрела, как его темная голова все ниже склоняется к ней, и услышала его возбужденную речь:

— Но мы — примитивный народ, мисс Джорджина Руни, в чем вы, наверное, убедились. Я могу вообразить себе те мысли, которые даже теперь кружат в вашем испуганном слабом умишке. Что собирается делать дальше этот ирландский разбойник? Достаточно ли он цивилизован, чтобы уважать мою зависимость от него, или варварская кровь все еще горячо бьется в его жилах?

Он издевался над ней со всем удовольствием жестокого ребенка, привязавшего жестянку к хвосту кошки, но если ребенка можно простить за его неразумность, то никак не Лайэна. Смелая душа Джорджины взбунтовалась, и когда она с вызовом посмотрела на него, ее глаза гневно сверкали:

— Судя по накопившемуся опыту было бы глупо ожидать от вас уважения или вежливости. Любой человек, который может вроде вас увлечься женщиной в своих корыстных интересах, безусловно, лишен каких-либо более деликатных чувств. Суждение моей матери всегда звучит в моих ушах, снова и снова ее слова оказываются истинными: «Ирландцу никогда нельзя доверять!».

Его лютый гнев прочертил белую полоску вокруг плотно сжатых губ, но она не уклонилась от его взгляда и не пыталась отвести свой, когда он проскрежетал:

— Уже дважды вы предъявили мне это обвинение, и меня это очень обижает!

— Но ведь вы не можете этого отрицать! — возразила она.

— И никогда не буду, — заявил он, — потому что пытаться его оспорить — значит придавать ему такое значение, которого оно не заслуживает. Я отвергаю его как недостойное даже презрения!

Под его сердитым пристальным взглядом самоуверенность Джорджины заколебалась: не ошиблась ли она относительно мотивов, которые им двигали? Ее обвинение вызвало его гнев в такой степени, что сразу было заметно, как он борется с собой, чтобы сохранить самообладание. Но потом ей вспомнились слова, прозвучавшие в разговоре Лайэна с ее дядюшкой и неизгладимо запечатлевшиеся в памяти, — «прожженный делец!.. бесполый компьютер», — заставлявшие ее вздрагивать снова и снова. Она с застывшим лицом вновь обвинила его:

— Вы уклоняетесь от прямого ответа, старейшина рода Ардьюлин, но, к сожалению для вас, я вовсе не такая простушка, за которую вы меня принимаете!

Он оцепенел. Она едва не задохнулась от тревоги, когда он поднял руку и сжал ее предплечье так, что ей стало горячо.

— Вы на самом деле думаете, что я полюбил вас — просил вас стать моей женой — просто из-за денег?

В комнате воцарилась могильная тишина, пока он ждал ответа. Как часто с ней бывало в моменты нервного напряжения, она смотрела неотрывно на что-нибудь неживое и неподвижное — на один из латунных шаров, украшающих кровать, — и сконцентрировала все свое внимание на нем, как бы забыв обо всем на свете. Однако Лайэн не хотел, чтобы о нем забывали:

— Отвечайте мне! — он энергично встряхнул ее.

С полсекунды она выдерживала его взгляд, но опустила глаза при резком ответе:

— Да!

Она хотела тотчас взять свои слова обратно, но путей отступления не было. По его застывшему лицу она поняла, что ее подозрение глубоко поразило его, так глубоко, что, когда он ответил ей, казалось, что его душа пронзена насквозь.

— Пусть будет так! Я вижу, что просто напрасно потрачу время, пытаясь изменить ваше мнение обо мне.

Он кивнул в сторону единственного стенного шкафа:

— Постельное белье — там. Если я вам понадоблюсь, то я буду на сеновале.

Секундой позже он вышел, его шаги простучали по ступенькам лестницы, и она осталась, оглядывая комнату с чувством глубокой пустоты в сердце.

Глава девятая

Характер климата Ирландии столь же суров, сколь и у ее народа. Когда в поднебесье улыбается солнце, своим мягким сиянием смягчая резкие очертания горных вершин, а в озерах отражается синее великолепие неба, главным в совершенстве всего этого кажутся довольство и спокойствие. Но когда страна, как и ее непостоянные обитатели, внезапно повергается в бурю и грозу, результат беспредельно страшен. Ветры несутся прямо с Атлантики, набрасываясь без предупреждения, сея опустошение на западном побережье. Нигде нет укрытия от порывов ветра и колющих стрел дождя, отыскивающих даже самые уединенные уголки, будто бы исполнение безжалостного решения не дать ни одной тайной щели возможности избежать этого крещения водой и ветром. Бухты на побережье исчезают из вида, когда из кипящего моря поднимается водяная пыль, несомая яростным порывом ветра, окутывает узкую полоску земли и образует туманно-серую дымчатую завесу, такую непроницаемую, что за ней исчезают все приметные ориентиры. И быть захваченным ветром значит перенести ужасный опыт передвижения точно рассчитанными шагами в точно определенное место на пути, причем одновременно, чтобы сохранить равновесие, надо бросать вперед все тело против стремительных порывов.

В эту ночь, когда Джорджина беспокойно лежала, пытаясь заснуть в чужой неуютной кровати, погода переменилась. Первым признаком начинающейся бури, который она уловила, были глухие раскаты грома, сотрясшие дом. Она быстро села в постели, мгновенно бросив взгляд на незанавешенное окно, и как раз успела увидеть изломанный зигзаг молнии, осветивший комнату, сопровождаемый накатившимся шумом. Она напряглась и вскочила с кровати, когда с грохотом накопившегося бешенства ветер попытался сорвать соломенную крышу и облачко мелких соломенных пылинок медленно оседало, покрывая тонким слоем все в комнате. Охваченная пробудившейся в ней паникой, Джорджина наспех оделась, вздрагивая каждый раз при вспышках молний, освещавших комнату, и пытаясь заткнуть уши от дьявольской ярости ветра и дождя, осаждавших старую хижину со всех сторон.

Теперь ее охватил страх. Предыдущий жизненный опыт никак не мог ее подготовить к такой катастрофе, обрушившейся так неожиданно на ее ни о чем не подозревавшую головку. Она высмеивала любые упоминания об ужасных грозах, однако быть свидетелем буйства стихий, находясь в прочно построенной комфортабельной конторе в Нью-Йорке или в звукоизолированной квартире с кондиционированным воздухом, в которой она жила, существенно отличалось от того, чтобы очутиться в самом сердце бури, под защитой одних лишь тоненьких стен и ветхой соломенной крыши.

Она схватила пальто и бросилась вон из спальни, в которой, казалось, теперь сгустилась гнетущая опасность. Даже внизу каждый из старомодных предметов обстановки, выстроившихся вдоль стен комнаты и затаившихся в тени, казалось, пристально с угрозой следят за ней, так что она почувствовала, что в комнате сгустилась атмосфера угрюмого неодобрения ее присутствия. Еще один удар грома прямо над головой вызвал такое сотрясение почвы, что Джорджина окаменела, но, когда раскаленная добела молния сверкнула за окном как бы в поисках жертвы, она вернулась к жизни и помчалась к двери, истерически пренебрегая опасностями, которые могли встретиться снаружи.

— Лайэн! — ее пронзительный призыв был разметан на куски завывающим ветром, как только оторвался от губ. Сеновал, на котором, по его словам, спал Лайэн, был всего в нескольких ярдах от дома. Она выбежала в темноту, и ее глаза уперлись в пустоту, где, как она думала, и находится сеновал, и вдруг почувствовала, что ее поднимает вверх почти материализовавшийся ветер и яростно отбрасывает назад, в сторону дома. Она безрассудно попыталась снова найти сеновал, решив не возвращаться в дом. Она перемещалась дюйм за дюймом вдоль стены, и это стоило ей таких усилий, что приходилось перед каждой последующей попыткой останавливаться, чтобы набраться сил. Дождь обвивал хрупкую фигуру своими холодными острыми щупальцами, но ее нельзя было остановить этим. Когда ветер утих на мельчайшую долю секунды, она была уже готова и бросилась изо всех своих сил в направлении сеновала. Она знала с непоколебимой уверенностью, что ее единственное спасение есть Лайэн Ардьюлин; только он достаточно силен и уверен не только для победы в борьбе со стихией, но и для того, чтобы получить от этого удовольствие.

Ее полет внезапно прервался, когда она, почти вдвое согнувшись, наткнулась на жесткий черный предмет, который сначала отшатнулся от нее, а потом качнулся обратно к ней. В момент столкновения она лишилась дыхания и упала бы, если бы стальной обруч не обхватил ее руки. Благословенно знакомый голос ворвался в ее уши:

— Вы глупышка, почему вы не остались в доме, где безопасно?

— Лайэн! О, Лайэн! — Всхлипывая, она бросилась к нему на грудь, а слезы перемешались с дождевой водой, пропитавшей ее одежду, испуганные руки ухватились за него с такой силой, что он сразу понял, как она напугана. Он поспешно поднял ее на руки и отнес на сеновал.

Это был практически каркас: только крыша и две стены из ржавого железа с наветренной стороны для защиты сена, занимавшего три четверти объема помещения по этим двум сторонам. Две другие стороны были открыты ветрам, и шум дождя, барабанившего по металлу, был оглушительным. Однако здесь был Лайэн, и он держал ее в кольце своих рук, так что даже в самом центре катастрофы она чувствовала бы себя, по какой-то необъяснимой причине, в совершенной безопасности.

Она все еще цеплялась за него, прижимаясь лицом к его куртке, пахнувшей сырой шерстью, когда он громко проговорил почти прямо ей в ухо:

— Вы сможете вернуться в дом, здесь ведь нет защиты?

Она оторвала голову от его груди, собираясь так же громко ответить, что ничто не заставит ее возвращаться в одиночестве и что она сделает это только в том случае, если он пойдет вместе с ней, однако когда она посмотрела в его исполосованное дождем лицо, их взгляды встретились. Черные волосы Лайэна в беспорядке вздымались над головой, падая влажными завитками на лоб, так что ему приходилось энергично встряхивать головой, чтобы сбрасывать капли с густых ресниц, окаймлявших глаза. Шум бури понемногу утих, пока она стояла, глядя на него снизу вверх сквозь завесу мрака. Ошеломленная, она внезапно осознала степень их близости друг к другу — его руки обвились вокруг ее талии; ее руки ухватились за него с такой силой, что она ощущала его сердцебиение.

В тот же самый момент он также понял, что она сознает это, и его дыхание перехватило. Неподвижно, забыв о бушующей вокруг буре, они осторожно и изучающе с изумлением смотрели друг на друга. Побуждаемая первобытной силой, она поддалась восхитительному ощущению возбуждения, овладевшего ей. Подозрения и все неприятные мысли улетели прочь, когда, с невольным прозрением, она поняла правду, которую так долго пыталась скрывать: ее тянуло к этому человеку, которого она должна была ненавидеть; человеку, который не делал секрета из своего презрения к ней!

Стихии, бесновавшиеся вокруг, были теперь не неистовее эмоций, родившихся в то время, когда она трепетала под его изучающим настороженным взглядом. Он всматривался в темноте, пытаясь обнаружить по выражению ее лица подтверждение сигнала, полученного им от ее податливого тела. Она не вырывалась из его напрягшихся рук, но позволила себе мягко удовлетворенно вздохнуть. Его чуткое ухо уловило этот звук, он придушенно простонал, и его долготерпение лопнуло. Он протянул руку, взял ее за подбородок, а потом, не дожидаясь ответной реакции, его рот ринулся книзу, требуя поцелуев, в которых она не могла отказать.

До этого момента прежде она никогда не испытывала экстаза. Прежние поцелуи вызывали у нее трепет и возбуждали ее так, что позже она чуточку раскаивалась в том, что происходило между ними, но теперь в таком обезволенном состоянии она полностью отдалась тому очарованию, которое влекло ее к нему, и крылья орла перенесли ее в такие высоты, о существовании которых она даже и не подозревала. Когда она, тихо шепча его имя, гладила трепетными пальцами его спутанные черные волосы, звук, на самом деле очень тихий, разрушил цепи унаследованных им страстей, сохранившихся даже несмотря на поколения, отмеченные печатью цивилизованного общества. Он крепче обнял ее, сильные руки обхватили ее в неистовом порыве, и он начал осыпать ее рот поцелуями, трепеща от страсти, подобно какому-либо своему дикому предку, схватившему женщину, похищенную из вражеского стана; иногда — как акт мести, но гораздо чаще — ради истинного сатанинского веселья и любви к сладострастию.

Как только он дал волю своим чувствам, Джорджину подхватил и поднял ввысь их поток, счастливо и восхищенно осознающую, что перед ней возникла опасность погрузиться в океан бурных страстей, но тем не менее полностью охваченную ответным желанием. Ее тело молило об его прикосновениях тем сильнее, чем теснее ее прижимала к нему его жесткая сила, ее тело таяло от нежности под его ласками, губы сладко и страстно поддавались его губам.

— Джина! — Его голос, когда он шептал ее имя в ее волосы, был хрипловат, а потом его дыхание мягко защекотало ее ухо, когда его губы блуждали по ее щеке в поисках других мест отдыха:

— Джина, моя милая, я так хочу тебя!..

Если бы она не была настолько изумленной этим, то у нее было бы время остановиться, но она с безрассудной несдержанностью подчеркнула свою капитуляцию тем не поддающимся объяснениям способом, к которому способны женщины, но с мольбой в глазах и страстным желанием, излучаемым каждым нервом ее тела.

Окружающая их ревущая буря звучала в унисон с овладевшей ими волной дикой страсти. Лайэна покрыли бисеринки пота, в глубине неистовой темноты в его глазах отражались маленькие искорки молний. И внезапно, когда казалось, что они уже переступили границу разума, он успокоился. Она шепотом выразила несогласие, когда его руки разомкнулись. Она устремилась за ним, когда он отпрянул от нее, и удивилась, когда он не позволил ей вновь приблизиться к нему, отстраняясь от нее с плотно сжатыми губами.

— Лайэн? — прошептала она в молящем желании.

Его лицо побелело, руки, удерживающие ее, еще сильнее сжали плечи Джорджины, заставляя ее невольно разделить владеющее им чувство разочарования.

— Надо возвращаться в дом, — проскрежетал он, и холод его слов опровергал подавляемый пыл страсти, все еще заметный по его глазам.

— Но почему, Лайэн? — Ей не хотелось лишаться того блаженства, которое она испытывала в его руках, даже на мгновения, которые потребовались бы, чтобы дойти до дома.

— Потому что мы немедленно возвращаемся в Орлиную гору.

Она не позволила себе возражать. Даже когда ее только что со страстью целованные губы начали надуваться, она стала выбираться из сеновала, чтобы встретить сатанинский напор все еще бушующей бури. Она набрала полную грудь воздуха, чтобы преодолеть несколько шагов до хижины; этот коротенький путь был кошмарен, даже несмотря на то, что ее поддерживали его сильные руки. Дверь в хижину была открыта, как она и оставила ее, и Лайэн почти затолкнул ее в кухню. Казалось, буря застонала от несправедливости, когда Лайэн с трудом затворил дверь, отсекая их от рева стихий и оставляя их двоих окутанными мглой в неосвещенной комнате. Джорджина придвинулась к нему, нетерпеливо ожидая вновь оказаться в его объятиях, однако он даже не попытался ответить ей тем же, когда она оплела руками его шею и потянулась к нему губами в ожидании поцелуя. Закрыв глаза, она ждала, казалось, целую вечность, и вдруг, с чувством разочарования, услышала, что он говорит ровным голосом:

— Я принесу ваш чемодан, — перед тем, как отойти от нее.

Когда она открыла глаза и увидела безразличие, почти скуку, краска залила ее лицо. Однако ей не хватило гордости оставить его, и она хрипло спросила, какую обиду нанесла ему.

— Лайэн, ты… больше не хочешь меня?

С лицом, будто бы высеченным из гранита, он нанес ей удар:

— Я никогда и не хотел. Я ставил опыт, и теперь, когда я подтвердил свою точку зрения, мне уже неинтересно!

Дрожь сотрясла ее, но ей хотелось заставить его продолжать. Облизнув неожиданно высохшие губы, она спросила:

— Пожалуйста, объясните… Боюсь, что не понимаю вас.

Он пожал плечами и вышел, так что его голос долетел до нее из темноты.

— Я хотел узнать, на самом ли деле вы так холодны и не отвечаете на чувства, как утверждал ваш дядюшка.

Если он и услышал ее захлебывающийся вздох обиды, то никак не отреагировал на него и неспешно продолжал разбивать ее сердце на куски:

— Вчера вы устроили мне превосходное представление, изобразив теплоту и женственность, но ведь это было специально разыграно для того, чтобы завлечь меня в западню. Что мне на самом деле хотелось бы узнать, так это есть ли у вас душа… настоящие, истинные чувства… или вы так же холодны и бесчувственны, какой хотите казаться.

Она закрыла глаза, чтобы легче перенести горькую боль, скрутившую ее. Стыд. Унижение. Он полностью отплатил ей за попытку обмануть его, но она обвиняла в этом не столько его, сколько себя саму, свою жалкую слабость. Она могла поклясться, что на сей раз ее чувства были истинными. Все произошло так неожиданно, настолько без участия воли, что ей трудно было поверить в истинность его отказа от нее.

Слезы слепили ее, когда, со всхлипыванием, которое он наверняка услышал, она обвинила его:

— А вы убеждены? Если это так, пожалуйста, объявите мне ваше заключение, как — нервный смех сотряс ее — для меня самой, так и для моего будущего мужа, мне хотелось бы знать!

Он молчал так долго, что она уже подумала, что он не хочет отвечать. Когда же он наконец заговорил, его голос был низким и язвительно раздраженным, однако она каким-то образом уловила, что его гнев направлен не только на нее.

— Должен признать, что я был полностью введен в заблуждение. Вы — истинная женщина, исключительно привлекательная, очень желанная женщина, и вы будете идеальной супругой любому мужчине, которого вы когда-нибудь сумеете убедить поверить вам!

Она неподвижно смотрела в разделяющую их темноту, темноту, скрывавшую выражение его лица, но неспособную скрыть отчужденность, возникшую между ними. Она попыталась придать своему ответу пренебрежительный оттенок, но преуспела лишь в неуверенности тона:

— Значит, все это — притворство… Все это было для вас лишь игрой, презренной шуткой, в отплату… зуб за зуб.

— Вот именно, — его голос был отчетливо слышен из другого угла комнаты. — Вчера был день вашего триумфа, сегодня — моего. Как жаль, — съязвил он, — что мы не согласовали время и место. Тогда результат был бы гораздо лучше!

Он, как бы желая побыстрее покончить с этим, направился к лестнице и сказал резким тоном:

— Давайте продолжим этот бесплодный разговор попозже. Я заберу ваши вещи, и мы поедем. Буря вроде бы утихает, так что, если нам повезет, мы сможем приехать в Орлиную гору чуть заполночь, не слишком поздно даже для правил приличия Кэт.

Он ринулся вверх по лестнице, как будто бы хотел, чтобы физическая нагрузка заняла его полностью, а ее оставил бессмысленно вглядываться в пустоту, где он только что стоял, и изо всех сил стараться преодолеть унизительный для нее прилив крови, просто обжегший ее.

У нее было слишком тяжело на душе, чтобы попытаться проанализировать свои эмоции, когда они продирались сквозь дождливую ночь со скоростью, слишком явно указывающей на поспешность, с которой ее спутник старается добраться до спасительной Орлиной горы. Она сидела одна на заднем сиденье, уставившись невидящим взглядом в темный затылок Лайэна, который еще несколько минут назад ласкала дрожащими, любящими руками. Она была глубоко пристыжена, но даже в своем страдании понимала справедливость того, что она подверглась такому же унижению, какое он испытал вчера ее усилиями.

Она признавала, что его месть была ею заслужена, однако где-то в глубинных тайниках души ей хотелось ненавидеть его за тот способ, которым он осуществил задуманное им наказание. И все же она не ненавидела его, потому что все ее мысли и вся ее энергия были заняты еще более важным осознанием того, что она глубоко и безвозвратно любит его! Ее пораженный разум боролся с этим фактом и не мог заниматься ничем иным. Возможно, позже, когда в ее памяти ослабеет впечатление о недавней невероятной сцене, она сможет перенести всю глубину страдания, однако в настоящий момент в ее мыслях не было ни уголка ни для чего другого, кроме того, что она его любит. Несмотря на предупреждения матери, несмотря на свой собственный замкнутый, несколько стеснительный характер, она готова была остаться в этой примитивной обстановке столько времени, сколько он будет вместе с ней!

— Вы не замерзли? — внезапный вопрос заставил ее вздрогнуть.

— Нет… нет, спасибо, мне тепло, — пробормотала она.

— Превосходно. — Он повернул голову, наблюдая за дорогой. — Еще полчаса езды, и мы дома.

Она стала вглядываться через окно, высматривая знакомые ориентиры, но летняя буря одела окрестности туманным покровом, хмурое небо придавливало низко к земле облака, а свет был укрыт так плотно, что они были окружены тяжелой темнотой. Отвернувшись от этой мрачной картины, она вздохнула, и его чуткий слух уловил этот звук.

— Не беспокойтесь, — пожурил он, приняв ее вздох за молчаливое обвинение, — завтра в это же время вы будете снова наслаждаться привычным для вас комфортом в роскошной гостинице в избранной вами компании, несомненно, радуя их рассказами о варваре-ирландце!

Когда он бросил ей эти безжалостные слова, ее глаза наполнились слезами.

Будет ли конец тем ранам, которые этот человек все продолжает наносить ей? Джорджине не хотелось возвращаться в непрочный искусственный мир бизнеса. Это слишком малое количество дней, проведенных ею в Керри, показало ту сторону жизни, о существовании которой она очень мало знала; в эту жизнь она вторглась совершенно случайно. Мысль о возвращении в джунгли залов заседаний, заполненных людьми с длинными лицами, ожидающими, подобно стае стервятников, возможности наброситься на любое проявление женской слабости, в обстановку поспешно назначаемых встреч и пронзительных телефонных звонков, оглушавших ее с отвратительным постоянством, — эта мысль вызвала у нее отвращение и вернула к той ослабляющей усталости, что предшествовала болезни. Она была сыта прошлой жизнью, все, чего ей хотелось, это остаться здесь и наслаждаться чистым свободным воздухом, которым дышат орлы…

Автомобиль резко остановился — они приехали. Она утомленно вышла из него и последовала вслед за ним к дверям, которые распахнулись настежь прежде, чем они приблизились, и теплый возбужденный голос Дидры приветствовал их:

— Лайэн! Сюрприз! Сюрприз! Наверное, ты рад видеть меня!

Он взбежал по последним ступенькам и схватил мило улыбавшуюся девушку в крепкие объятия.

— Когда же ты приехала? — спросил он после восторженных поцелуев, — а как Дэниел?

— Всего десять минут тому назад — это на твой первый вопрос. А вот и на второй — с отцом на настоящий момент все в порядке. Возникла некоторая отсрочка, операцию сделают на следующей неделе, так что он упросил меня вернуться домой, чтобы я убедилась, что здесь все в порядке. Я оставила его до моего возвращения в доме тети, а я вернусь за день до операции.

Джорджина вошла в холл и стояла позади них. Она побледнела и немного дрожала, пока ждала, когда Дидра ее заметит. Блестящие глаза Лайэна остановились на ее удрученной фигуре, он застыл и распорядился:

— Дидра, вы с Джорджиной проходите в малую гостиную, там наверняка разожжен камин, а я пойду найду Кэт, чтобы она побеспокоилась об ужине и горячем питье. Поговорим позже.

— О, Кэт предлагала мне поужинать, — сказала ему Дидра, — она как раз пошла готовить еду.

— Превосходно, — Лайэн двинулся в сторону кухни, — тогда я скажу ей, что и мы вернулись, она могла не услышать шум автомобиля.

Когда они удобно устроились в креслах около пылающего камина, Джорджина улыбнулась Дидре, ожидая такой же дружеской реакции, как и при их первой встрече, однако красивое лицо девушки побледнело и застыло.

— Кэт сообщила мне о вашей новости, — заявила она без улыбки.

Джорджина была сбита с толку.

— Новость? Какая новость?..

— Новость о вашем обручении с Лайэном. — Глаза Дидры горели, когда она приблизилась и продолжила в обвиняющем тоне: — Извините, что говорю это, потому что вы мне понравились при нашей первой встрече. Вам это не удастся!

— Что не удастся? — безучастно отозвалась Джорджина.

Дидра набрала полную грудь воздуха. Она была великолепна в гневе, когда медленно произнесла:

— Лайэн мой, он всегда был и будет моим! Я даже не могу сказать, сколько лет люблю его. Я ждала, я проводила все время в ожидании, когда он наконец проснется и увидит меня такой, какая я есть на самом деле, вместо того, чтобы относиться ко мне как к товарищу по детским развлечениям, какой я была годы тому назад. Я никогда даже не пыталась изменить мой образ, созданный им, я была уверена, что это произойдет постепенно, со временем, потому что даже он не может оставаться навсегда слепым к тем чувствам, что хранятся во мне для него. Но теперь вы придали мне сил. Вы готовы думать, что можете появиться здесь и уйти с человеком, которого я люблю всю жизнь! Но нет, этого не будет, мисс Руни, я не позволю, чтобы это произошло! Я честно предупреждаю вас, что намерена бороться до самой смерти за то, что считаю своим, — и когда я говорю — бороться, то это не означает пассивную борьбу, я действительно буду бороться всеми доступными мне средствами!

И у нее их в избытке, вынуждена была признать Джорджина. Ее испуганные серые глаза восхищенно расширились, когда она посмотрела на разъяренную красавицу-ирландку. Она так хороша, думалось ей, что бессмысленно это оспаривать; ее собственная внешность так уныла в сравнении со страстным очарованием Дидры. Ее рот уже раскрылся, чтобы сказать Дидре, как она ошибается, однако, прежде чем первое слово успело сорваться с губ, в гостиную вошел Лайэн с большим подносом в сопровождении Кэт с чайником в руках.

— А! — В этом восклицании Кэт было столько радости от встречи с Джорджиной! — Слава Богу, вернулись! Я как раз сию минуту сообщила Самому добрую новость. Его арендаторы намереваются собраться, чтобы отпраздновать вашу помолвку, и это намечается на завтрашний вечер. Будут все из округи, и, по-моему, тебе следует побывать там вместе с дядюшкой!

Все молчали, когда Кэт, не переставая непрерывно говорить, суетливо разливала чай, совершенно не обращая внимания, что ее слова разбивают вдребезги чаяния по меньшей мере двоих из присутствующих.

Глава десятая

Весь следующий день Кэт была погружена в подготовку к намечавшейся вечеринке. Джорджина, разыскивавшая ее утром до завтрака, нашла ее в кухне, где даже в столь ранний час уже остывали кексы на проволочных сетках и аппетитный аромат имбирных пряников соблазнительно разносился из старомодной духовки.

Вчера вечером ей не представилась возможность поговорить с Лайэном наедине, потому что Дидра настолько бессовестно монополизировала его внимание, что Джорджина почувствовала себя лишней, и, сославшись на усталость, ушла в свою комнату сразу же после ужина. Однако, несмотря на эту усталость, она проснулась рано из-за беспокойного предчувствия, заставившего ее дремлющее сознание быстро вернуться в бодрствующее состояние; это предчувствие и направило ее вниз искать Кэт в надежде, что намечающееся празднование можно тактично отложить с тем, чтобы злополучная помолвка умерла естественной смертью.

Однако первые слова Кэт, произнесенные со счастливым восторгом, сразу же заставили ее отказаться от этой мысли.

— Доброе утро! — просияла Кэт. — И благословение на твою голову за то, что ты послужила предлогом для вечеринки.

— Ах, разве нужен был предлог? — бессильно спросила Джорджина, убежденная, что битва уже проиграна.

Кэт рассмеялась, тонкая старческая кожа ее лица покрылась кружевной сетью морщинок.

— Да иди ты! — проворчала она. — Всем известно, что ирландец настолько ненавидит одиночество, что любое сборище ударяет ему в голову не хуже самогона! И можно ли их в этом упрекать? — Она набрала воздуха, готовясь защищаться. — Когда неделями ковыряешься в земле на своем маленьком участке, одинокий, в компании разве что жены и домашнего скота, разве человеку нельзя развлечься с соседями хотя бы немного?!

— Действительно, это так, — поспешно согласилась Джорджина, — но меня интересует, Кэт, нельзя ли организовать эту вечеринку, не упоминая об обручении. В конце концов, о нем еще не объявлено официально, и Лайэн, может быть, хочет подождать…

— Подождать, смотри-ка! — выражение оскорбленного высокомерия на лице Кэт заставило Джорджину тотчас замолчать. Губы Кэт сомкнулись в чопорном неодобрении, когда она твердо заявила: — Вождь не может допустить неуважение к его имени, отказавшись от своего слова. Разве он не представил тебя как будущую хозяйку Орлиной горы? И разве по всему Керри уже не разнеслась добрая весть об этом, так что не осталось ни одного человека в графстве, который не испытывал бы непреодолимого желания пожать ему руку и принести тебе наилучшие пожелания? Почему же тогда он вдруг захочет подождать?

Джорджина кивнула головой и сокрушенно покинула кухню, убедившись, что только абсолютный авторитет Лайэна способен исправить ситуацию.

Безутешная, она вышла из дома и побрела, настолько поглощенная проблемой как бы избежать публичного объявления о помолвке, что не заметила, как, рассеянно двигаясь по узенькой заросшей тропинке и постоянно поднимаясь все выше и выше, очутилась в таком месте, где идти стало уже трудно, потому что под ногами у нее вместо натоптанной тропы оказалась крупная галька, и в конце концов ей пришлось карабкаться по небольшим валунам гранитной скалы. Где-то внизу море глухо билось об утесы, и шум нарастал, угрожая сокрушить все, до тех пор, пока побежденные волны не откатывались с шипением на гальку берега, собираясь с новыми силами.

Стройное тело Джорджины выпрямилось, подгоняемое крепким бризом, когда неровная дорожка исчезла, и она оказалась на узком мысу утеса, вытянувшемся далеко над серыми тяжелыми водами Атлантического океана. Она быстро вздохнула, когда, склонившись над краем утеса, увидела чаек в грациозном полете далеко внизу. Ниже чаек была видна маленькая песчаная бухта — единственное спокойное пятнышко среди атакуемых морем скал, — и по ее светлой поверхности что-то передвигалось; гибкие, грациозные движения одушевленного существа в грубом окружении стихии. Она опустилась на камни, чтобы порыв ветра не мог повалить ее, и осторожно двинулась вперед, стараясь разглядеть фигуру человека, уже начавшего подниматься вверх по скале. Она восхищенно следила, как этот человек прокладывал свой путь по невидимой тропке, завидуя той легкости, с которой он покорял, как казалось ей, отвесную неровную поверхность, таящую опасность для любого, кроме крылатых обитателей скал, для которых полет был единственной защитой от верной смерти, грозящей любому неосторожному пешеходу.

Он почти уже добрался до самого верха, и она узнала Лайэна. Ее сердце забилось чаще, когда она поняла, что он плавал; морская вода еще стекала с его загорелого лица, вокруг шеи было обернуто влажное полотенце. Джорджина плотно закрыла глаза, пытаясь изгнать картину: он плывет по враждебному океану, океану, вероломные течения которого могут затянуть его вниз, а потом вышвырнуть смятого и разбитого на какой-нибудь чужой берег или разорвать на куски в битве за господство между океаном и тигриными зубами скал.

Глаза ее открылись, когда она услышала, что рядом происходит какое-то движение, и увидела, как он появляется над краем утеса и опускается на землю недалеко от нее. Его губы язвительно искривились при виде ее расширенных от страха глаз, и, пока искал в карманах широких черных брюк сигареты, он спросил насмешливо:

— Какое ужасное предчувствие омрачает ваши глаза цвета торфяного дыма, мисс Руни? Не пришли ли вы сообщить мне, что мой дом горит, или просто боитесь, что я забуду свое обещание доставить вас домой, и пришли напомнить мне об этом?

Джорджина лишилась дара речи. Это была их первая встреча наедине после позапрошлой ночи, и шок от того, что он отверг ее, к этому времени успел уже пройти. Она прикусила губу, чтобы преодолеть сильное желание заставить его обещать никогда снова не бросать вызов этим прожорливым волнам, желание, которое она испытывала, но пересилила себя, и вместо этого дала ему ответ на вопрос, которого он так явно ожидал, лениво поглядывая на нее из-под полуопущенных век и пуская одно за другим кольца табачного дыма в спокойный воздух.

— Я… я не знала, что вы здесь. Я задумалась и, совершенно непреднамеренно, стала подниматься по тропинке, ведущей сюда, и вот пришла.

Он некоторое время размышлял, и его глаза обегали ее лицо.

— Такие глубокие мысли? — испытующе спросил он. — И о чем?

Внезапно вспыхнув от гнева, она встретила его взгляд. Ему следует знать, что беспокоит ее, потому что это же наверняка беспокоит и его!

— Вечеринка, которую организуют ваши арендаторы сегодня, одновременно будет и приемом по поводу объявления о нашем обручении; надо что-то предпринять, чтобы этого не произошло.

— Почему? — Он откинулся назад и прикрыл глаза от солнца, на мгновение сверкнувшего из-за облака. Она не видела его лица, однако его голос был необыкновенно вкрадчивым, что почему-то напомнило ей движения кота, выслеживающего добычу, и ее передернуло. С необыкновенной легкостью он встал и поднял ее с колен, поставив лицом к себе.

— Почему вас беспокоит, что может произойти на вечеринке, если в это время вы будете за несколько, может быть, десятков миль отсюда.

Прикосновение его ладоней резко обострило все чувства до того контролируемые разумом, которому было не подвластно сердце, трепещущее от утраты после его ухода, той страсти, которая возбуждала их обоих. Она сразу же отшатнулась от него. Солнце снова спряталось за облака, отбросившие хмурую тень на его лицо, и в воздухе в свободном еще расширившемся пространстве между ними, когда она отступила назад, повеяло холодком.

Поспешно, прежде чем он смог как-то оценить ее движение, она призналась:

— По-моему, мы оба поступили немного по-детски, но я уже устала от этих игр. Однако я вовсе не желаю дальнейшего унижения с вашей стороны, которое определенно последует, если об обручении будет объявлено после отъезда вашей предполагаемой невесты. Если вы хотите, — она выпрямилась с некоторым достоинством, — я задержусь здесь еще на один день, пока будет разыгрываться этот фарс, после чего вы сообщите всем в подходящее время об отказе от обручения.

Он засунул руки глубоко в карманы брюк и повернулся лицом к морю.

— Это очень благородно с вашей стороны, — прозвучали его слова, столь же холодные и отдаленные, как волны, бившиеся далеко внизу под его ногами. — Действительно, настолько благородно, что отказаться от вашего предложения будет с моей стороны ужасной неблагодарностью, спасибо, Джина.

Ее сердце воспарило, когда он так назвал ее, однако стремительно рухнуло, когда здравый смысл напомнил ей, что употребление этого имени было просто показателем его признательности.

— Нам лучше вернуться в дом, — нервно напомнила она, поскольку он, не отрываясь, созерцал горизонт. — Кэт ждет нас к завтраку. «И Дидра, — добавила она про себя, — стремится продолжить с того момента, на котором она остановилась вчера в своей борьбе за то, чтобы вы влюбились в нее…»

Однако он, казалось, вовсе не торопился покинуть это место. Он придвинулся ближе к ней, но не касаясь ее, прежде чем мягко произнести:

— Подойдите и посмотрите на океан.

Ей пришлось подчиниться такой вежливой просьбе, и она встала рядом с ним, вглядываясь в бесконечную ширь волнующейся воды, и лишь это разделяло его и ее родины.

— Недалеко отсюда, — говорил он ей низким певучим голосом, — находится порт Трали, откуда в годы Законов против папистов и конформистов славный корабль «Дженни Джонстон» отправился в Америку, переполненный ирландскими семьями, ищущими лучшую жизнь и шанс добыть свое богатство. Мы связаны узами крови — ваш народ — это мой народ — вот почему, подобно дикой птице, стремящейся к гнезду, которого она никогда не видала, потомки этих ранних эмигрантов влекутся инстинктом в места, покинутые их родителями. Вы улавливаете сходство?.. Меня тянет сюда, где бы я ни находился. Я бывал во многих чудесных странах и встречал много красивых женщин, но только одна страна запечатлена у меня в сердце… и только одна женщина.

Он подразумевает одну лишь Дидру! Джорджина стряхнула с себя очарование, которое несли с собой его слова, и резко повернулась, чтобы покинуть его, но он протянул руку и задержал ее. Его глаза сверкали, как бы молча спрашивая ее. Он, казалось, ищет какой-нибудь признак ответа, намек на улыбку, может быть, даже застенчивый взгляд, однако она постаралась сохранить свое лицо полностью ничего не выражающим, определенно он не должен видеть, насколько его слова ранят ее.

Его рука упала, оставив после себя на ее коже в том месте, которого она касалась, ощущение ожога, а нежная теплота его голоса сменилась холодной сухостью, когда он наконец согласился:

— Вы правы, не будем заставлять Кэт ждать. Идите сразу же за мной, я буду указывать дорогу, путь может быть ненадежным.

Слезы ослепляли ее, когда она ковыляла вслед за его черневшей фигурой, уверенно, не спотыкаясь, шагавшей по тропе, и своей торопливостью показывавшей нетерпение, с которым он стремился избавиться от ее надоедливого присутствия.

После завтрака по настоянию Дидры Лайэн направился к конюшне, чтобы оседлать двух лошадей. Он вежливо предложил Джорджине присоединиться к ним, однако, поскольку до этого она никогда в жизни не ездила верхом, и, во всяком случае, как ни сильно это ее ранило, она не намеревалась нарушать планы Дидры, присутствуя в качестве третьего лишнего на прогулке, которая была задумана красавицей-ирландкой, она поспешила отказаться. Он не настаивал, однако по тому, что его губы внезапно плотно сомкнулись, она видела, что это было ему неприятно.

— Очень хорошо, — холодно согласился он. — Я подумал, что это — превосходная возможность для вас взять первый урок верховой езды, но ежели вы этого не хотите, я не буду вас уговаривать. Но что вы думаете делать, пока нас не будет, не заскучаете ли?

— Нисколько, — уверила она его, заранее заготовив предлог. — Я буду помогать Кэт по кухне. Она обещала мне показать, как готовит хлеб на соде и массу других вещей, а я составлю ей компанию.

Он позволил себе улыбнуться, когда посмотрел сверху вниз на ее серьезное лицо. Ранняя прогулка пошла ей на пользу, ее серые глаза сегодняшним утром поблескивали озорными зелеными крапинками, светящими из их глубины. Эти глаза были подобны хамелеону — приобретали цвет окружения; от ясного неба — голубизну; от свежей травы — зелень; темно-серый цвет — от волнующегося океана, и это, казалось, приводило его в восхищение. Когда его взгляд задержался на ней, ее щеки цвета сливок внезапно и бурно покраснели. Он повторил загорелым указательным пальцем черты ее профиля в безотчетном, почти нежном движении.

— Как вы себя чувствуете теперь? — Его внезапный вопрос смутил ее, и она молчала, пока он не уточнил: — Головокружения, которыми вы страдали, они прошли? Вы уверены, что достаточно здоровы, чтобы снова начать работать?

— О да, благодарю вас, — ответила она с запинкой, только теперь осознав, как хорошо она себя чувствует физически. С ней произошло так много всего и так быстро, что у нее не было времени подумать о своем здоровье, но теперь, когда этот вопрос прозвучал, она поняла, что чувствует себя лучше, чем чувствовала когда-либо до того. Коробочки таблеток, без которых до сих пор она редко обходилась, лежали нераспечатанными где-то в спальне, и она как раз сегодня утром, когда одевалась, заметила, что ее брюки стали ей гораздо теснее, чем раньше.

Он снова сдвинул брови, но нахмурился немного запоздало: беспечный очаровательный мужчина, которого она увидела при первой встрече, должен быть мечтателем, и этот образ был настолько далек от стоящего рядом вождя клана, — и продолжил настаивать:

— Вы в этом совершенно убеждены? Мне больше никогда не хотелось бы снова увидеть вас такой утомленной, даже переутомленной, как при приезде сюда. Вы определенно нуждаетесь в ком-либо, кто беспокоился бы о вас, кто, не колеблясь, вступился бы за вас, если бы увидел, что вам грозит опасность переутомиться. Есть такой человек?

Вопрос прозвучал как пистолетный выстрел, требуя столь же быстрого ответа, ответа, которого она не могла найти.

— Нет, в самом деле, нет… у меня есть мать, но она всегда слишком занята. Но, кроме того, я на самом деле ни в ком не нуждаюсь…

— Есть ли кто-нибудь в вашей жизни, кто достаточно озабочен тем, чтобы защитить вас от самой себя; от вашей ненасытной жажды работать?

Лицо Уолли внезапно возникло в ее воображении. Она почти забыла о нем. Она задала себе скептический вопрос: как я могла так полностью забыть о человеке, за которого намеревалась, всего лишь неделю назад, выйти замуж? Однако в коварный ответ: «Потому что ты на самом деле никогда не любила его!», — не хотелось верить и пришлось проникнуть в тайники разума, прежде чем эта истина разворошит еще сильнее уже разрушенное спокойствие.

Она ухватилась за Уолли, как за спасательный круг, облегчение, принесенное тем, что она вспомнила об его существовании, вызвало внезапный блеск в ее широко открытых глазах — блеск, не оставшийся незамеченным ее инквизитором.

— Да, да… — пролепетала она с пылом. — Есть Уолли. Кассел Д. Уэйли. Мы обручены, вернее, почти. Он дожидается, пока его положение в фирме станет достаточно прочным, прежде чем официально предложить мне выйти за него замуж, но, — она болезненно сжалась под его буравящим взглядом, — мы понимаем друг друга.

— Т-а-к! — Лайэн прошипел это единственное слово сквозь напряженно сомкнутые губы, напоминающие прорезь в лишенной выражения маске, звук прокатился по комнате, отскакивая от стен, и, казалось, становится все громче и громче вместо того, чтобы постепенно затихнуть в тяжелых бархатных шторах, закрывающих окна, и в море ковров, постеленных на полу. Она не могла себе представить, почему он так разгневался, но разгневан он, безусловно, был; неистово разгневан. Его кулаки сжались так, что сквозь натянувшуюся кожу косточки побелели, его глаза метали молнии, предвещавшие грядущую бурю.

Она отступила на шаг, испуганная его реакцией на ее слова, и добавила масла в огонь, встревоженно спросив:

— А разве вас не дожидается Дидра?

Его протянутые руки схватили ее за плечи с силой, говорящей о еле поддающейся контролю страсти, когда его слова, можно сказать, сдирали с нее кожу.

— Да, Дидра… Вы вовремя упомянули о ней. Может быть, вы завидуете ей в том, что она следует своим законам чести, тем высоким принципам, в соответствии с которыми она живет и выполнения которых она ожидает и от других? Вам, по-видимому, доставляет удовольствие соединять ее имя с моим, и, кто знает, может быть, я и последую вашим указаниям. Она, по крайней мере, никогда не будет претендовать на любовь человека, к которому сама не испытывает чувств, просто для того, чтобы утолить уязвленное самолюбие, не примет в жертву доброе имя человека и его репутацию просто в качестве акта отмщения за какое-то воображаемое неуважение! Да, будет правильно отнестись к Дидре доброжелательно. Она никогда не согласится принять от меня предложение, если она уже дала обещание другому человеку!

Он отпустил ее так неожиданно, что ее колени подогнулись и ей пришлось найти дополнительную опору, чтобы не упасть. Он послал ей вслед последний молчаливый разгневанный взгляд, вышел из комнаты и захлопнул за собой тяжелую дубовую дверь, оставив ее поникшей под силой его бурного возмущения, непонятного для нее.

Глава одиннадцатая

Волоча отяжелевшие ноги вверх по лестнице к своей комнате, Джорджина услышала цокот копыт по камням, которыми была вымощена площадка перед домом, и веселый голос Дидры, уже сидящей в седле, журившей Лайэна за медлительность и торопившей его побыстрее присоединиться к ней, пока она еще справляется с резвым скакуном. Голос, каким отвечал Лайэн, совершенно не соответствовал тому язвительному гневу, который он, видимо, сохранял для нее, и Джорджина с горечью поняла, что это будет ее последняя ночь в Орлиной горе; она, наверное, навсегда останется терзающим напоминанием для гордого вождя.

Ей больше совсем не хотелось помогать Кэт на кухне, и потому следующие несколько часов она занималась сбором своих вещей и подготовкой к отъезду на следующий день. Потом она механически стерла пыль с тяжелой мебели в комнате, а после этого стала смотреть в окно, на пейзаж, который все больше и больше нравился ей, как бы стараясь запомнить мельчайшую подробность его ослепительной красоты, до тех пор, пока не была уверена, что каждая деталь прочно запечатлелась в ее памяти.

Лайэн и Дидра не вернулись к обеду, так что она пообедала в одиночестве в маленькой гостиной, потом вернулась к себе, чтобы вымыть голову перед вечерним торжеством. Позже мимо ее двери к своей комнате, расположенной немного дальше по коридору, легкой походкой прошла Дидра, и вскоре после этого Джорджина услышала звуки льющейся воды со стороны ванной комнаты.

Только тогда она очнулась от мыслей и начала готовиться к вечеру. Она боялась того, что предвещал этот вечер, так боялась, что пальцы отказывались исполнять ее команды, и она потеряла массу времени на борьбу с пуговицами и кнопками, которые просто никак не застегивались. К несчастью, когда она была еще полуодета, послышались легкие шаги Дидры, направлявшейся из своей комнаты вниз по лестнице, видимо, она уже переоделась к вечеру и спешила присоединиться к Лайэну подкрепиться перед тем, как отправиться на празднество.

Джорджина лихорадочно заторопилась. Волосы, мягкие после мытья, не слушались шпилек и заколок, поэтому она отказалась от своей излюбленной гладкой прически и позволила темной массе волос падать на плечи плавной волной, отбрасывая синий отсвет на ее щеки. Она посмотрела на себя в зеркало с таким страхом, что глаза застлала темно-серая пелена, и попыталась успокоить свои руки настолько, чтобы наложить на подвижные губы розовую тень, подчеркивающую цвет шерстяного платья, которое она собиралась надеть. Кэт сказала ей, что совсем не обязательно одеваться официально, потому что арендаторы Лайэна могут прийти в смущение от такой изысканности и будут подавлены изощренностью. Однако Джорджина скривила гримасу, увидев себя в зеркале перед тем, как спуститься вниз. Кэт, по крайней мере, одобрит ее выбор — никто не усомнится в том, что она настоящая ирландская девушка, утонченность Нового Света совершенно исчезла, и она выглядела и чувствовала себя гораздо более неуверенно и робко, чем любой другой в незнакомой обстановке.

Тем не менее, когда она, затаив дыхание, вошла в комнату, где, как она знала, ее должны были ждать Лайэн и Дидра, она задохнулась в смятении. Дидра стояла в элегантной позе на фоне темно-малиновых портьер в вечернем платье из переливающегося зеленого нейлонового джерси, которое плотно облегало ее тело. Взгляд Джорджины обратился к Лайэну, который готовил напитки, и отметил, что он также был одет официально в вечерний пиджак с черным галстуком. Слишком поздно она поняла, что ей надо было посоветоваться с ним, а не полагаться на слова Кэт.

Дидра первая нарушила молчание, и удовольствие явно сквозило в тоне, которым она спросила:

— Дорогая, разве вы не собираетесь с нами?

Джорджина пораженно обратилась к Лайэну за помощью.

— Мне ужасно жаль, — задыхаясь, сказала она, — Кэт не сказала мне, как следует одеться, и, поскольку вечер будет проходить в амбаре, я, естественно, подумала… — ее голос оборвался.

Застывшее лицо Лайэна не смягчилось, когда он ответил ей:

— Не имеет никакого значения во что вы одеты.

— О, но Лайэн, — сердито возразила Дидра, — ты же знаешь, как будут разочарованы твои арендаторы, они же ждут показа пышного убранства. Действительно, смею уверить, что по крайней мере женщины будут безутешны…

Джорджина густо покраснела.

— Я пойду и переоденусь, — пылко предложила она. — Обещаю быстро вернуться, если вы подождете меня.

— Чепуха! — Лайэн посмотрел на часы. — Мы уже опаздываем, я не могу больше ждать.

Он поставил свой стакан и пошел к двери, открыл ее, очевидно уверенный, что они обе последуют за ним. Джорджина поняла, что он не намеревается больше выслушивать какие-то оправдания, и поэтому ей не оставалось ничего иного, как идти за ним в сопровождении Дидры к ждущему автомобилю.

Амбар находился в пятнадцати минутах езды, однако звуки веселья и смех были слышны задолго до того, как они подъехали к крепко сколоченному деревянному строению. Кэт говорила ей, что, поскольку это здание является единственным в округе, достаточно большим для общественных собраний, его совершенно закономерно избрали все арендаторы для того, чтобы приветствовать своего вождя.

Когда автомобиль остановился перед полуоткрытой дверью амбара, раздался крик: «Вот они!», и сконфуженной Джорджине показалось, что сто или больше человек высыпало из дверного проема, окружило автомобиль, смеясь и с энтузиазмом выкрикивая энергичные приветствия. У нее не было времени отступать или испугаться, потому что уже через секунду ее и Лайэна толпа понесла от автомобиля в амбар, где уже внутри каждый из ликующей толпы стремился пожать им руки и передать поздравления и наилучшие пожелания.

Джорджина с горящим лицом и блестящими от оживления глазами чувствовала, что готова взорваться от радости при виде того, с каким удовольствием люди Лайэна принимают ее в свои сердца. То, что они любили Лайэна, было очевидно. Мужчины, хотя и совершенно вольно обращавшиеся к нему, выказывали ему явное почтение, оказываемое лишь тому, кого действительно уважают, а женщины не могли оторвать своих полных гордости глаз от его улыбающегося лица с того момента, как он вошел внутрь. И только когда заиграли музыканты и толпа расступилась, образовав вокруг них кольцо, она поняла, что его рука защищает ее, полуобнимая за плечи. Он убрал руку, перехватив ее быстрый взгляд, и, пока вел ее вперед, кратко сообщил ей:

— Боюсь, что они ждали нас, чтобы начать танцы, вы не возражаете?..

— Нет, конечно нет, — ответила она неуверенно.

Он склонил голову и обнял ее за талию. Оркестр, дожидавшийся этого сигнала, заиграл медленный вальс, и под аккомпанемент хлопков в ладоши окружающих они сделали в одиночестве круг по залу, после чего к ним постепенно присоединились и остальные.

Нелегким испытанием для нее было находиться в его объятиях под взглядами всех этих людей и чувствовать себя наделенной титулом, хотя бы на несколько коротких часов, согреваемой истинным расположением, которым эти люди совершенно естественно одарили ее как будущую жену их старейшины. Было чудесно разделять это уважение, оказываемое Лайэну в награду за его преданность своему народу. Однако их танец не длился долго. Его прервал большой веселый мужчина, которого ранее Лайэн представил как Тима О'Донована, и, судя по брошенному на окружающих триумфальному взгляду, когда вальсировал с Джорджиной, он выиграл право первым танцевать с будущей хозяйкой Орлиной горы.

По мере того, как веселье разгоралось и оркестр перешел от медленных танцев к быстрым, Джорджина удивила и восхитила всех тем, что, как оказалось, она, совершенно неожиданно, умела танцевать народные ирландские танцы. Она и сама немного удивилась, поняв, что до сих пор помнит замысловатые па, которым ее отец и дядя Майкл с таким старанием обучали ее, тогда еще маленькую девочку, и добивались, чтобы она сохраняла равновесие в этих сложных движениях. Эти уроки кончились со смертью отца, однако навыки так хорошо сохранились, что ей оказалось совсем нетрудным, даже через столько лет, выполнять кружево узоров яростной энергичной джиги.

В опьяняющей атмосфере шумной доброй музыки, в восхищении и громко высказываемом одобрении ее новых друзей и в необычном положении, когда мужчины почти боролись за право быть ее партнером, она была способна забыть боль от того, что Лайэн пренебрег ею. Она даже смогла, хотя это и стоило ей больших усилий, не смотреть в сторону его и Дидры, которые направились друг навстречу другу сразу же, как только ее саму пригласил на танец Тим О'Донован. Она была занята тем, чтобы запоминать те новые лица, что окружали ее: вот Мерфи, вот О'Рейганы, вот О'Рорки — имена, которые срывались с языка быстрым серебряным потоком, — и тем, чтобы выслушивать снова и снова рассказы о ее деде, которого хорошо помнили местные старики. Но один маленький, холодный уголок ее мозга отказывался поддаться вихрю нахлынувших эмоций, вызванному новыми впечатлениями; он регистрировал каждый неодобрительный взгляд, каждое возгорающееся чувство, появлявшееся в глазах Лайэна, когда он смотрел в ее сторону, — и каждый теплый, улыбающийся взгляд на Дидру.

Однако в конце концов она убедилась, что пользуется успехом, и, в свою очередь, полюбила этих теплых, вежливых сельчан, которые через пару часов явно показывали, что приняли ее в свои сердца. Права ли была Кэт, убедившая, что ей не следует пугать их излишней чопорностью, или то, что все они знали и любили ее дядюшку Майкла, повлияло на их отношение к ней, сказать было трудно, однако к тому времени, как кто-то предложил немного отдохнуть и освежиться, она уже знала, что ее признали, без всякого сомнения, как достойную будущую жену их старейшины. Точно так же и она сама проникалась пониманием людей Лайэна, распознала их великую выносливость и отсутствие склонности жаловаться на судьбу, поняла, наконец, ту движущую силу, которая направляла решимость ее дяди сделать что-то, чтобы облегчить их бедность.

Крепкий портер лился рекой, и всеобщее веселье достигло апогея, когда внезапно раздался возбужденный голос:

— Черт возьми, посмотрите, кто здесь! Поднимем стаканы, чтобы осушить их, потому что у самого Майкла Руни ужасная жажда!

Смеющаяся толпа на мгновение расступилась, и Джорджина увидела своего дядю, стоящего ошеломленно в дверях и явно ожидающего ее приветствия.

— А где же мне быть, как не на обручении моей племянницы? — отозвался он, глядя на нее, и с энтузиазмом пожимая руки всем по очереди, направившись к ней.

— Ну что, ты пришла в себя? — обратился Майкл к ней, и его слова были такими тихими, что их уловила только она.

Он обхватил ее руки своими и объяснил, сверкая глазами:

— Новость об этом вечере дошла до меня только сегодня утром, и я, не теряя времени даром, поспешил сюда, ведь никто не имеет права отнять у меня возможность объявить об обручении. Храни тебя Бог, дитя, я все время знал, что ты истинная дочь своего отца и что твои горькие слова были сказаны в горячности и никогда не были правдой. Лайэн — настоящий человек, нет лучше его, и я буду счастлив передать тебя в его надежные руки.

Она была слишком потрясена, чтобы сразу же ответить ему, а Майкл был настолько настроен объявить собравшимся о помолвке, что просто оказался не в силах заметить страх, от которого ее глаза потемнели почти дочерна. Она предприняла попытку быстрым жестом остановить его, когда он начал пробираться в толпе к импровизированной эстраде, где музыканты энергично наигрывали свои мелодии.

— Нет, дядя Майкл, не надо, пожалуйста!.. — пыталась она удержать его, однако Майкл, разыскивающий в давке Лайэна, был неудержим.

— А, вот ты где! — Он поманил Лайэна свободной рукой и показал ему свое намерение пробраться на эстраду. Когда Лайэн ответил ему утвердительным кивком, а потом извинился перед Дидрой, Джорджина смирилась с неизбежным и успокоилась. Майкл закусил удила, и ничто, кроме разве землетрясения, не могло удержать его от того, чтобы объявить об обручении, о котором собравшиеся давно хотели услышать.

Все головы в ожидании повернулись к ним, когда они поднимались на возвышение. Музыка стихла, и танцоры остановились и столпились возле края эстрады, чтобы лучше расслышать сказанное. Джорджина избегала взгляда Лайэна, стоя с ним по разные стороны от Майкла в ожидании, когда он начнет.

— Друзья, соседи, сограждане! — так цветисто, может быть, не совсем придерживаясь церемониала, он обратился потому, что говорил с такой искренностью и таким глубоким чувством, что это было простительно. — Это, я должен честно признаться, самый счастливый момент моей жизни, момент, когда я объявляю вам всем, что ваш старейшина, Лайэн Ардьюлин, оказал моей племяннице, Джорджине, величайшую честь, попросив ее стать его женой. Излишне будет говорить, что она согласилась…

Громкий шум одобрения поднялся к стропилам; топот ног, пронзительный свист наполнили воздух, наиболее чинные из присутствующих неистово рукоплескали в таком бешеном восторге, что Джорджина чуть не залилась слезами. Как бы передавая свое самое ценное достояние, Майкл подтолкнул ее вперед и вложил ее руку в холодную руку Лайэна, потом отступил назад, оставив их одних перед бурной овацией, которой, казалось, не будет конца.

Рука Джорджины все сильнее дрожала в руке Лайэна по мере того, как волна за волной восторженные аплодисменты проплывали над ними. Когда Лайэн попытался заговорить, она не расслышала его. Он тоже казался ошеломленным той степенью одобрения, которую выказывали люди; его рука так крепко сжимала ее пальцы, что она боялась, что они сломаются. В первый раз после объявления Джорджина попыталась посмотреть на него, и ее сердце опустилось, а затем быстро воспрянуло, когда она встретила его взор и увидела в его глазах искру возбуждения, которая, по-видимому, давно горела там. Когда их взгляды разошлись, эта искра уже зажгла и ее. Он наклонился к ней, и их губы разделяло не больше дюйма, когда она услышала насмешливый шепот:

— Вам придется обнять меня на виду у всех, иначе они будут так шуметь всю ночь. Этого следует ожидать…

Когда она попыталась уклониться, шокированная его словами, руки Лайэна крепко обхватили ее плечи, взяв ее в плен к восторгу десятков ликующих нетерпеливых людей. Не было никакого выхода. Она не могла ни выйти из игры, оттолкнув его, ни предпринять что-либо еще, чтобы предотвратить то тяжелое испытание, последствия которого для нее, судя по ее встревоженным глазам, он, видимо, отлично понимал. Однако прежде чем подчиниться, она бросила отчаянный ищущий взгляд поверх толпы, пока не нашла Дидру. Та стояла одна, прямая, как струна, в углу, и ее глаза замерли от гнева, пока она ждала окончания ожидаемого апогея вечера. Джорджине хотелось подбежать к ней и уверить, что ей нечего бояться, что Лайэн просто играет определенную роль на публике, а на самом деле поддразнивает, хочет повеселить ее. Однако времени не было. В нетерпении от ожидания Лайэн прижал ее к своей широкой груди и выдохнул ей в ухо, прежде чем поцеловать ее:

— По крайней мере, попытайтесь показать, что это вам нравится!

Однако когда его губы страстно накрыли ее губы, она оказалась не в состоянии сопротивляться, и ей не было нужды притворяться. Она издала короткий стон, ее руки сомкнулись на его шее, и она снова в мыслях перенеслась на сеновал, разделяя ласки его губ, а гром сотрясал почву под ее ногами, и раздвоившиеся искры молний отражались в глазах Лайэна, полных грозы.

Арендаторы бурно приветствовали их в момент скрепления обручения печатью поцелуя, однако когда двери амбара внезапно распахнулись и на пороге появились две властные незнакомые фигуры, наступила всеобщая тишина. Джорджина, совершенно не замечавшая никого, кроме Лайэна, неожиданно пришла в себя, когда громкий голос с американским акцентом властно, с осуждением прозвучал во всю ширь помещения:

— Джорджина, что же такое ты делаешь?!

Она выскользнула из рук Лайэна, как плохо управляемая марионетка, и уставилась на женщину, пробиравшуюся через толпу.

— Мама!

Она еле слышно с изумлением прошептала это, однако Лайэн в удивлении перевел дыхание и среагировал моментально. Только лишь губы Стеллы подготовились произнести гневную речь, как он дал сигнал оркестру начать играть и провел Джорджину вниз по ступенькам прочь от любопытных взглядов собравшихся. С врожденным чувством такта все отвели глаза от нежданных гостей и начали снова танцевать, оставив Лайэна и Джорджину со Стеллой и мужчиной, сопровождавшим ее.

Стелла была в бешенстве; женщина-генератор, полная энергии и жизнелюбия, она впервые в жизни лишилась дара речи. В жестокой борьбе за контроль над ситуацией она потребовала от Джорджины:

— Так, так, не думаешь ли ты как-то объяснить нам, что тут происходит?

Только после этих слов Джорджина заметила человека, стоявшего рядом с матерью.

— Уэйли, — смущенно воскликнула она.

— Да, Уэйли, — грубо прервала ее мать. — Ему определенно хотелось бы знать, почему девушка, с которой он предполагал обручиться, целует другого мужчину на глазах половины населения Керри!

Лайэн легко перехватил инициативу.

— Здесь не место давать объяснения, я предлагаю вернуться в Орлиную гору, где мы продолжим этот разговор в более подходящей обстановке.

— Где эта Орлиная гора и что это такое, кто вы такой? — оскорбительным тоном вмешалась Стелла.

Лайэн крайне вежливо ответил:

— Я — Лайэн Ардьюлин, а Орлиная гора — мой дом. Джорджина и ее дядя остановились у меня и живут здесь последнюю неделю, и, если вы намереваетесь задержаться в Керри, я предлагаю вам присоединиться к ним.

Глаза Стеллы метали молнии, когда Лайэн представился ей, и Джорджина не удивилась бы, если бы оказалось, что ее мать слышала это имя и раньше. Но Стелла отвела глаза, которые могли бы ее выдать, прежде чем они успели что-то выразить, и Джорджине осталось только гадать.

Прежде чем Стелла приняла приглашение, ее сверлящий взгляд затуманился подозрением. Она повернулась к Лайэну и сказала ему с угрожающей мягкостью:

— Я пойду к вам домой, однако я все же настаиваю на необходимых объяснениях. Я знаю своего деверя достаточно хорошо и уверена, что тут не обошлось без какой-то грязной затеи. Наверное, я успела вовремя, надеюсь, как раз вовремя, чтобы освободить мою дочь из лап ее дяди, и, — ее жесткий взгляд голубых глаз обвиняюще уперся в Лайэна, — его таких же лукавых друзей!

Ноздри Лайэна раздулись, его кельтская гордость была уязвлена, но он быстро взял себя в руки и расстроил планы Стеллы, спокойно сказав ей:

— Для меня будет честью принимать мать Джорджины как гостью в моем доме. Пожалуйста, следуйте за мной, автомобиль ждет снаружи.

Глава двенадцатая

Джорджина пыталась не встретиться глазами с Уэйли, когда автомобиль вез их в Орлиную гору, однако она ощущала его укоризненный взгляд на своем лице всю поездку. Дидра оказалась между ними на заднем сиденье, и это делало невозможным их разговор, однако Стелла, сидевшая впереди рядом с Лайэном, казалось, использовала все возможности и высказывала суждения в своем обычном прямолинейном тоне. Джорджина не слышала разговора, но ее сердце разрывалось по мере того, как выражение лица Лайэна становилось все более и более мрачным, а тон Стеллы все более и более настойчивым; битва гигантов началась. Она избегала мысли в удивленном испуге, какая из этих двух властных личностей сможет одержать победу.

Когда в конце концов они остановились перед домом, Стелла вышла из автомобиля и огляделась, после чего вздрогнув в наигранной манере дала понять, как она не одобряет все это.

— Боже мой! — выпалила она, мало заботясь о хороших манерах, — как можно провести жизнь в таком мавзолее. Ставлю тысячу долларов, что здесь нет даже центрального отопления…

Лайэн не ответил, озабоченный другим, но, когда он направился к дому, Джорджина, как бы оправдываясь, прошептала Стелле:

— Пожалуйста, мама, успокойся, все не так, как представляется…

Однако Стелла умышленно сделала вид, что не слышит, и прошла в дом, выказывая враждебность каждой чертой своей выпрямленной фигуры.

Дидра, сохранявшая любезное молчание, предложила приготовить кофе и оставила их наедине в малой гостиной, где уютно горевший камин создавал приятное тепло. Взглядом Джорджина проводила ее изящную фигуру до двери и увидела, как та остановилась и оглянулась на собравшихся с удовлетворенной улыбкой, прежде чем выйти.

— А теперь, — Стелла вставила сигарету в преувеличенно длинный мундштук и многозначительно сделала знак в сторону Уэйли: — Я хочу услышать все, и я предупреждаю вас обоих, что лучше бы все было хорошо!

Когда Уэйли послушно двинулся к ее матери с зажигалкой в напряженной руке, Джорджина бросила взгляд на Лайэна. Он наблюдал за Уэйли, его губы были слегка искривлены, но он смутил ее, неожиданно обратив взор на нее, причем его вздернутые брови и вопрошающий взгляд требовали ответа, который ей не хотелось бы давать.

— Ну, — скрипучим голосом сказала Стелла, откинувшись на спинку кресла, — я жду.

Лайэн облокотился на мраморную полку камина и насупленно смотрел на нее некоторое время, прежде чем сдержанно начал:

— Я полагаю, что вопрос, на который вы хотите получить ответ в первую очередь, — почему я целовал вашу дочь на глазах… — он немного поколебался, затем слегка улыбнулся перед тем, как повторить слова Стеллы, — на глазах половины населения Керри?

Когда жесткий взгляд Стеллы подтвердил это, он продолжил:

— Ваша дочь просто проявила любезность, спасая меня от необходимости объяснять моим арендаторам, что обручение, ради которого они собрались и которое, по их мнению, неизбежно должно было состояться, на самом деле невозможно. Объявление об обручении было сделано по доброй воле вашим деверем Майклом, однако и Джорджина, и я знали, что оно продлится только одну ночь, а после того, как прекратятся всевозможные пересуды, это обручение умрет естественной смертью.

Он поднял руку, призывая к молчанию Стеллу, пытавшуюся прервать его, и удивление заставило ее подчиниться и дать ему возможность продолжить.

— Вам может показаться глупым то, что произошло, однако наши мотивы были самыми благородными. Мои арендаторы задумали этот вечер как празднество, и ни Джорджина, ни я не хотели лишить их одной из очень немногих радостей, выпадающих на их долю. Не так ли, Джина?

Теплота его голоса и то, что он воспользовался этим уменьшительным именем — Джина — привели ее в такое замешательство, что она мучительно покраснела, прежде чем произнесла с запинкой:

— Да… да, это так.

Уэйли открыл было рот, однако Стелла приморозила его взглядом, вынудив молчать, и вопросительно взглянула на Джорджину:

— А как относительно Уэйли, ответь, пожалуйста, не чувствовала ли ты никакого вероломства по отношению к нему, когда согласилась на этот идиотский план?

Джорджина буквально физически ощутила, как напрягся Лайэн в ожидании ответа с гораздо большей заинтересованностью, чем все остальные.

— Я… я, собственно, не думала, — пробормотала она, с пылающим от румянца лицом. Однако затем ее характер восстал против такого цензорского поведения матери и обиженного выражения лица Уэйли. — Поскольку Уэйли и я официально не обручены, я чувствовала себя вправе делать все, что пожелаю.

Уголком глаз она заметила, что напряжение спало с Лайэна, однако у нее не было времени для того, чтобы сосредоточить внимание на этом. Стелла тотчас обернулась, обратившись к ней со всей той резкостью, которой она обычно пользовалась, чтобы подавить сопротивление.

— Значит, наступило время для официального обручения, дочь моя! Может быть, после этого ты все же возьмешься со всей решительностью за ту работу, для которой и была послана в Англию и которой предпочла развлекательную прогулку, оставив важные документы неподписанными и дорогостоящие проекты незавершенными. Если бы не инициатива Уэйли, которому удалось найти меня, наши дела в Англии потерпели бы крах, понимаешь ли ты это? — с настойчивостью спросила она.

Джорджина была изумлена. Никогда еще ей не доводилось видеть свою мать настолько разгневанной, особенно по отношению к ней. Создается впечатление, что она перепугана невероятно, думала Джорджина, потому что ей должно было бы быть совершенно ясно, что дела их фирмы в Англии отнюдь не требуют такой спешки. Прежде чем она собралась ответить матери в том же тоне, раздался холодный голос Лайэна, обращавшийся к Стелле:

— Возможно, вам неизвестно, что состояние здоровья вашей дочери было под угрозой и что она действовала в соответствии с указаниями врача, когда позволила себе такой отпуск?

Стелла порозовела, почувствовав критику в свой адрес в этих словах, но, следуя проверенной временем тактике, которая поддерживала ее в превосходной форме на поприще бизнеса, ответила атакой на атаку:

— Какая нелепица! — напала она на Лайэна, и твердый взгляд ее голубых глаз пресекал любые возражения. — Что значит легкая головная боль и слабое головокружение в сравнении с предприятием, которое стоит нам тысячи долларов? Мы, американки, не балуем себя, старейшина Ардьюлин, и мы не ждем, чтобы баловали нас. Если бы я обращала внимание на каждую свою головную боль, которыми я страдаю уже годы, не было бы никакой «Электроник Интернэшнл»! Действительно, — она коротко рассмеялась невеселым смешком, — это спасло бы мою дочь от того, что я гналась за ней сюда, в ту страну, где моей ноги не было бы никогда по моей воле. Я вышла замуж за лже-ирландца, к моему величайшему сожалению, однако я не допущу, чтобы Джорджину ждала такая же судьба, по крайней мере до тех пор, пока у меня есть силы и воля бороться с этим!

Лайэн выпрямился и напрягся как струна перед Стеллой, сжав челюсти и кулаки так, что косточки побелели, пережидая это обдуманное нападение. Джорджина в смятении ждала, что вот-вот буря разразится над головой ее матери, и, кажется, впервые даже Стелла поняла, что она зашла слишком далеко. Все высокомерие и все благородство, унаследованные от поколений гордых ирландских военачальников, отразились на лице Лайэна, когда он старался преодолеть оскорбление, нанесенное ему этими словами, и в эти несколько секунд Джорджина разглядела, как вся чванливая, показная храбрость слетела с ее матери, оставив ее маленькой и беззащитной, как напуганного воробья в тени расправленных крыльев орла.

Невыносимое напряжение этой сцены внезапно разорвал громкий шум от распахнутой входной двери дома, которая по инерции, от силы толчка захлопнулась, сотрясая весь дом и заставив дрожать стекла и витражи окон.

В комнату ворвался Майкл с лицом, полным негодования.

— Мне сказали, что вы ушли, — обвиняющим голосом выкрикнул он. Потом, заметив Стеллу и Уэйли, он все понял. — А, — он смело, не уклоняясь, встретил явную враждебность Стеллы, — так или иначе, но я должен был бы догадаться, что без тебя тут не обошлось!

— Тогда почему бы тебе не воспользоваться самолетом? — спросила Стелла с холодным высокомерием.

Майкл уселся в ближайшее кресло, стер пот со лба и улыбнулся с ангельской невинностью, глядя в ее сердитое лицо.

— Стелла, дорогая, ты ведь так не думаешь, — поддразнивая, сказал он. — Разве каждому из присутствующих неизвестно, как глубоко ты меня уважаешь, не так ли? — обратился он к остальным в комнате.

Удивительным образом напряжение, угрожавшее разразиться всеобщим скандалом, рассеялось от того, что Майкл не обратил на него внимания. В уголках губ Лайэна застыла кривая усмешка, когда глаза Майкла умоляли Стеллу подойти к нему, откровенно не считаясь с явным ее нежеланием — она даже не сделала попытки встать навстречу деверю. Джорджина же была в восторге от того, что дядя появился так вовремя. Голосом, теплым от того чувства, которое переполняло ее, она попыталась извиниться перед ним.

— Извини, пожалуйста, дядя, я хотела сказать тебе, что мы уезжаем, но все произошло так неожиданно, что у меня просто не было времени. Ты простишь меня?

— Забудь об этом, девочка. Я здесь, вот и все.

— Ты можешь объяснить мне этот ужасный акцент? — язвительно набросилась на него Стелла, пытаясь выставить его на посмешище. — Такое притворство у такого же чистокровного американца, как я сама, я просто терпеть не могу!

— Может быть, может быть. Я действительно родился в Америке, однако мое сердце принадлежит этой стране, и именно Керри, и тебе это хорошо известно! — хмуро ответил Майкл. Это было единственное его уязвимое место, которое могли задеть безжалостные слова Стеллы.

Стелла пожала плечами:

— Тогда почему же ты не живешь здесь постоянно? — спросила она с обманчивой сладостью, превратившейся в уксус при последующих ее словах. — Теперь тебя в Америке ничто не удерживает — у тебя там нет дома, нет близких родственников и… нет работы!

Майкл подпрыгнул на месте, его лицо побагровело от бешенства.

— Мне придется сказать… тебе, бесчувственному роботу, а не женщине! Да, я скажу! Единственной причиной того, что я так долго работал у тебя, это была возможность позаботиться о Джорджине, помочь ей не стать точной твоей копией. Однако теперь она выходит замуж за превосходного молодого человека — ирландца — и я чувствую, что мои обязанности перед умершим братом исполнены, и я смогу дальше жить по-своему и там, где я буду на настоящей своей родине. Так что к черту тебя, Стелла Руни!

С этими последними, брошенными на лету, словами он пересек комнату и секундой позже за ним громко захлопнулась дверь, и в комнате на мгновение воцарилась гнетущая тишина.

— Хорошо же! — задыхаясь от гнева, выдавила из себя Стелла и снова замолчала.

Прежде чем ее матери удалось найти слова, чтобы разразиться обличительной тирадой в адрес Майкла, Джорджина торопливо прервала молчание:

— Мамочка, ты, наверное, устала, я отведу тебя куда-нибудь, где ты сможешь отдохнуть, поспать. Кэт, наверное, занята ужином, но она уделит мне минутку, чтобы подготовить для тебя комнату… и комнату для Уэйли.

Дидра вошла с кофе как раз вовремя, чтобы услышать эти слова Джорджины.

— Не беспокойтесь, — с готовностью предложила она, — Кэт вернется с Майклом, и все будет в порядке. Если вы хотите, миссис Руни, — улыбнулась она Стелле, — я провожу вас наверх. Кофе не остынет, пока вы вымоетесь, не желаете ли принять душ?

Однако Джорджина не намеревалась остаться наедине с Лайэном, этого же не хотелось и Стелле, поэтому, когда Джорджина запротестовала:

— Очень мило с вашей стороны, Дидра, но я займусь этим сама. Вы оставайтесь здесь и займитесь кофе, — Стелла кивнула в согласии и позволила Джорджине проводить ее к двери.

Лишь оказавшись в комнате, отведенной ее матери и соседствовавшей с ее собственной, Джорджина почувствовала наконец себя в безопасности и вздохнула с облегчением. Битва, несомненно, не кончилась, однако этот перерыв давал ей возможность оправиться от почти осязаемого чувства обиды и гнева, которое плотными волнами заполняло пространство между Лайэном и ее матерью. Обрадованная этой передышке, она расслабилась и начала разбирать чемодан с вещами Стеллы, но та, внимательно рассматривавшая в окно окрестности, внезапно отвернулась от этого, так нравившегося Джорджине, пейзажа и спросила ее резким голосом:

— Майкл, по-видимому, думает, что это обручение старейшины и твое настоящее. Почему ты не решилась сказать ему правду?

Джорджина вцепилась в платье, которое она как раз вынимала из чемодана, и ее глаза забегали, пока она собиралась с ответом.

— Он… его не было здесь, он ловил рыбу, — заикаясь, сказала она. — Он узнал об этом вечере только сегодня утром и сразу же поспешил сюда, чтобы присутствовать на нем, так что, видишь, у меня просто не было времени сказать ему.

Взгляд голубых глаз Стеллы замер, полный подозрения:

— Но ты же сказала, что именно сегодня вечером было впервые объявлено о помолвке, то есть в присутствии Майкла? Мне трудно в это поверить, Джорджина. Майкл, конечно, негодяй, но он никак не глупец, а он не выглядел изумленным — скорее успокоенным. Говори всю правду!

Платье выпало из внезапно ослабевших рук Джорджины, она отвернулась от пытливого взгляда матери; бесполезно пытаться обмануть ее, Джорджина чувствовала это инстинктивно, так как никогда раньше не обманывала ее.

— Дорогая моя!

Перемена в голосе Стеллы была поразительной, и Джорджина отреагировала на этот теплый тон, как цветок на солнечный луч. Когда мать протянула к ней руки, она бросилась в них с плачем, в который вылилось перенапряжение последних минут.

Стелла нежно гладила ее по голове, прижав к своей груди и заботливо сжимая в объятиях, и Джорджина начала бессвязно, захлебываясь от рыданий, говорить и говорить. Глаза Стеллы мерцали над склоненной головой дочери тем блеском, который хорошо был знаком всем ее конкурентам.

— Ну будет, будет, хорошая моя, — шептала она, — не плачь, ни один мужчина не стоит таких слез. Давай, осуши глаза и расскажи мне все об этом.

Однако даже матери Джорджина не могла высказать всю терзающую сердце боль, никому не могла она передать словами тот простой факт, что она отчаянно любит Лайэна Ардьюлина; что он уверен в ее любви и что эта ее любовь была отвергнута им самым жестоким образом. Стелла терпеливо ожидала, когда она начнет говорить, однако когда Джорджина молчала даже после того, как перестала всхлипывать и слезы высохли на ее щеках, она, наклонившись, прошептала прямо в склоненную голову дочери:

— Ты любишь его, не так ли, моя дорогая?

Когда Джорджина кивнула утвердительно, Стелла продолжила:

— Я сделаю все, чтобы уберечь тебя от этого, дитя мое. Я никогда не думала все эти годы, с тех пор, как я сама пережила точно такое же страдание, что моей дочери однажды потребуется утешение, такое же, как я в свое время обрела от твоей бабушки. Она тоже пережила сердечную боль, обнаружив себялюбие и безразличие в сердце человека, которого она любила. Вместо ожидаемого ответного чувства, она нашла такое скопище своекорыстия, проникнуть в которое она была не в силах. О, я не смею отрицать, что эти ирландцы могут быть неотразимо обаятельными, — ведь разве то, что я вышла замуж за твоего отца, не доказательство тому? — но их очарование сохраняется лишь в течение того времени, пока они не добьются своего, а после того приходит отчаяние и крушение иллюзий, и это на всю жизнь.

Она крепко обхватила Джорджину и искренне убеждала ее:

— Забудь его, дорогая, теперь, пока еще не поздно! Возвращайся в Штаты вместе со мной, там ты будешь в безопасности, там ты не будешь под его влиянием. Работа — это самое чудодейственное противоядие против печали — поверь мне, я-то знаю!

Она подняла указательным пальцем подбородок Джорджины и увидела свое отражение в ее страдающих серых глазах, взволнованных, казалось, сильнее моря, беспрестанно бившегося о берег за окном.

— Обещай мне, что мы уедем, Джорджина, пожалуйста, обещай мне!

Слишком подавленная, чтобы сопротивляться, Джорджина кивнула утвердительно. Ее глаза наполнились слезами затаенной боли, а голос звучал хрипло, будто бы с трудом вырывался из судорожно перехваченного горла.

— Я так рада, мама, что ты приехала. Мне была нужна ты, чтобы вырвать меня отсюда и привести в чувство.

Сердце Стеллы разрывалось от сострадания, когда Джорджина отбросила прядь волос с глаз жестом, показывавшим слишком ясно, что она почти исчерпала свое терпение.

— Какой глупой я была! — задыхаясь, сказала Джорджина. — Даже хотя я и знала, что он нарочно обезоруживает меня, чтобы заставить меня согласиться построить наш завод здесь, это все равно не могло повлиять на мои чувства к нему. Даже хотя я и знала, что Дидра имеет больше прав на него, я все равно позволила себе верить, что он может полюбить меня. Как могла я быть такой бестолковой! — горько жаловалась она. — Даже если бы он ответил на мою любовь, как я могла бы доверять человеку, который намеревался растрачивать свои дни на то, чтобы греться в лучах поблекшей былой славы, вместо того, чтобы воспользоваться своими способностями и вернуть процветание краю, который он, по-видимому, любит? Девиз его семьи: «Мы способны на все!» — ее голос прервался вымученным смехом, — но надо бы добавить одно пояснение — «На все, кроме стараний!».

Джорджина невидящим взглядом смотрела вокруг, ее мысли были слишком заняты ее собственными несчастьями, и она не заметила удивленного взгляда матери. Однако Стелла быстро взяла себя в руки и спросила своим обычным голосом:

— Что, разве Лайэн ничем не занимается?

— Я не слышала, чтобы он упоминал о чем-нибудь подобном, — уныло пожала плечами Джорджина. — Насколько мне известно, он проводит все время здесь, в этой Орлиной горе, целый день мечтая о вещах, которые могли бы произойти, и настолько полон нескончаемого оптимизма, что уверяет и своих людей, и себя самого, что одного желания достаточно, чтобы сбылись мечты!

Стелла быстро убрала с лица торжествующую улыбку, скользнувшую по ее губам. Неожиданно охваченная жаждой действия, она поднялась на ноги сама и подняла Джорджину.

— Решено! — энергично заявила она. — Завтра утром, как можно раньше, мы возвращаемся в Штаты. История дважды повторилась в нашей семье, но на этот раз мы сами будем строителями своей собственной судьбы. Скажем «Прощай!» Ирландии и ирландцам навсегда!

Джорджина, выдавив из себя улыбку согласия, все равно думала, с заметным испугом, как даже ее динамичная, решительная мать отважилась бросить такой вызов богам.

Глава тринадцатая

Стелла не желала больше стычек с Лайэном. Его прямой, как стрела, взгляд заставлял ее чувствовать неудобство, и она не могла стерпеть того, что его аргументы оказывались всегда гораздо сильнее и логичнее ее доводов; поэтому она решила оставаться в своей комнате и попросила Джорджину принести за нее извинения Дидре.

— Скажи ей, что я устала смертельно и не могу спуститься вниз к кофе, моя милая, — проинструктировала она дочь, сняла платье и накинула толстый стеганый халат. — Однако я была бы очень признательна, если бы ты мне принесла стакан горячего молока, если тебе удастся его выпросить у этой экономки с глазами коршуна.

Джорджина, немного замешкавшись у двери, болезненно улыбнулась.

— Кэт? Но она же прелесть, мамочка, ты просто ее не знаешь.

Стелла сказала, скорчив гримасу:

— Я поверю тебе, дитя, после того, как ты принесешь мне это молоко.

В тускло освещенном коридоре была мрачная тишина, когда Джорджина медленно шла к лестнице. Приблизившись к лестничной площадке, приглушенный шум голосов из нижнего холла заставил ее немного задержаться, прежде чем продолжить путь вниз. Она страшно устала, была эмоционально опустошена, и все, что она хотела сделать, это было принести Стелле молоко, после этого забраться в свою постель и заснуть. И это желание уединения заставило ее отодвинуться в тень и дождаться, когда говорящие внизу, кто бы они ни были, отошли бы в сторону, чтобы она могла проскользнуть в кухню. Она осторожно вытянула по-журавлиному шею, чтобы глянуть вниз. Разговор все еще слышался из холла, и кроме него доносилось еще кое-что — запах манильской сигары, знакомый запах, который у нее ассоциировался только с одним человеком. Голоса зазвучали громче, и в центре холла она увидела Дидру, шедшую под защитой крепкой руки Лайэна, красивое лицо которой было безоблачным. Джорджина отпрянула, как от удара, сердце ее заколотилось и, казалось, готово было выскочить из груди.

— Так ты, значит, никогда не собирался выполнить это? — отчетливо услышала она спокойный голос Дидры. — Тогда, ради всего святого, зачем ты ввязался в это, Лайэн, дорогой? — упрекнула она его. — Я удивилась, что ты, кому сплетни отнюдь не доставляют удовольствия, позволил себе стать мишенью для пересудов, особенно такого толка. Что могло тебя заставить?

Джорджина чуть не выдала свое присутствие, когда опрометчиво вытянула шею над перилами, стараясь услышать ответ Лайэна, однако его слова прозвучали неразборчиво. Все, что она увидела, была его темная голова, склонившаяся в мимолетном поцелуе волос Дидры, потом они вошли в библиотеку, и дверь плотно затворилась за ними.

Странно, что поцелуй может одновременно и доставить удовольствие, и принести боль. То, что Дидре он был крайне приятен, не вызывало сомнений; ее заливистый смех был слышен даже через закрытую дверь, но Джорджина закрыла глаза и сжала кулаки, чтобы перенести это зрелище, ослепившее ее и принесшее такую боль. Они обсуждали ее, и Лайэн рассказал Дидре все об их фиктивном обручении, а, может быть, также и о других вещах… Она прислонилась к перилам, пока не спала горячая волна стыда, обжегшая ее. Пока она заставляла свои трясущиеся ноги доставить ее вниз и на кухню, она молча молила сквозь стиснутые зубы: «Пожалуйста, Лайэн, не рассказывай ей всего… как я почти умоляла тебя полюбить меня!..» Она всхлипнула, и этот звук, сам по себе довольно тихий, казалось, прогромыхал под сводами холла, постепенно набирая силу. Он отскакивал от холодных каменных стен, неплотно увешанных рваными мятыми шелковыми флажками, и снова накатывал на заботливо прикрепленные к стенам рыцарские латы, охранявшие вход. Наверху он двигался по спирали к центру потолка и там запутывался среди подрагивающих хрустальных сосулек, свисавших с люстры, покрытой толстым слоем вековой пыли, и они начали тонко позванивать в унисон, как бы желая, как казалось ее воспаленному воображению, выразить ей сочувствие в ее агонии.

Она стояла неподвижно перед дверью в библиотеку, опасаясь шелохнуться, чтобы ни малейший звук не заставил Лайэна попытаться обнаружить его источник, однако дверь оставалась закрытой, и постепенно к холлу вернулся его обычный покров задумчивой тишины. Она, нервно кусая губы, начала потихоньку двигаться по проходу, ведущему к кухне. Оттуда не доносилось ни звука, и — поскольку Кэт всегда напевала без конца повторяющиеся песни, когда была там, — Джорджина облегченно вздохнула; если повезет, то она сможет налить молока и вернуться к Стелле уже через несколько минут.

Но ей не повезло. После того, как она подогрела молоко и перелила его в стакан, стоявший на серебряном подносе, она двинулась в обратный путь, к лестнице, стараясь держаться в тени. Она уже стояла на первой ступеньке, когда тяжелую тишину нарушил мужской голос.

— Джорджина, подожди, мне надо поговорить с тобой!

— О, нет, — выдохнула она, прежде чем ответить. — Пожалуйста, Уэйли, не сегодня, поговорим завтра, я так устала…

Однако, когда Джорджина уже удалилась от него, Уэйли решил предпринять еще одну попытку.

— Ты, Джорджина, передо мной в моральном долгу, пойми это! — обвинил он ее.

Она тупо признала, что его обида обоснованна, и попыталась выбросить из головы мысли об Лайэне, чтобы сконцентрироваться на точных и правильных ответах Уэйли. Она не протестовала, когда Уэйли взял поднос из ее рук и повел в гостиную, где тлеющий камин еще излучал тепло.

— Садись. — Он подвел ее к креслу, подвинутому ближе к огню, и сам сел рядом. Некоторое время они молчали, потом он нерешительно заговорил, однако лишь только прозвучали его первые слова, как речь его потекла стремительным потоком.

— Я в полной растерянности, как мне понимать все это, Джорджина… Что, как ты думаешь, я чувствовал сегодня вечером, когда вошел в этот сарай и увидел, что ты целуешь совершенно незнакомого человека перед всеми этими людьми, — и выглядит это так, как будто это доставляет тебе огромное удовольствие! Я знаю, ты не сказала своей матери ничего определенного по поводу наших отношений, однако у нас с тобой всегда было полное взаимопонимание. Ты знаешь, что я дожидался того, чтобы мое положение в фирме стало достаточно надежным, перед тем как попросить тебя стать моей женой, и у меня создалось впечатление, что ты была готова ждать этого. Что произошло, Джорджина? Почему ты разрешила Майклу увезти себя, даже не обсудив этого со мной? Я чуть не сошел с ума от беспокойства, когда вернулся в гостиницу и узнал, что ты уехала несколько часов тому назад и не оставила никакого адреса для писем. Ты что, совсем не подумала о моих чувствах?

Он остановился, чтобы набрать воздуха, и правильные, обычно бесстрастные черты лица исказились от переполнявших его чувств. Джорджина слишком устала, чтобы попытаться объяснить ему что-либо, и молча смотрела на него, стараясь его понять.

Ее лицо, не выражавшее ни малейшего раскаяния, вызвало в нем чувство негодования, быстро сменившееся страхом при мысли, что, быть может, все же за спектаклем, который разыграл хитрый старейшина Ардьюлин, кроется что-то большее, который начал преобладать в его сознании над раной, нанесенной его гордости. Джорджина изменилась даже сильнее, чем он думал. При первом взгляде на нее в этот вечер он был удивлен, что она совершенно не причесана. В ней его, в первую очередь, всегда восхищало ее холодное самообладание, изысканный вкус и утонченный стиль одежды, но здесь она выглядела как сестра любой из простых деревенских девушек, собравшихся на празднество, с их вспыхивающими румянцем лицами, в простых платьях, шумливых и развязных. Его взгляд обострился, когда он посмотрел сверху вниз на ее обеспокоенное лицо; в нем можно было увидеть не только внешние поверхностные изменения. Никогда и никому она не позволяла проникнуть в ее чувства, существование которых он только подозревал за дымчато-серым экраном ее глаз, но теперь, когда она посмотрела на него, его привела в смущение та мучительная душевная боль, которую она не в силах была скрыть.

Почти испугавшись того, что могло прозвучать в ее ответе, он отрывисто выпалил:

— Джорджина, что значит для тебя Лайэн Ардьюлин?

И опять был этот уклончивый раненый взгляд, который и был ответом без слов. Но тем не менее он не возразил ей, когда она прошептала:

— Ничего! Он совсем ничего не значит для меня. Да и как он может хоть что-то для меня значить, если он обманывал меня — даже вступил с моим дядей в заговор, чтобы использовать меня для достижения своих целей?

Мучительное напряжение, угнетавшее его, ослабело; поверил ли он ей или нет, не имело значения, у него по-прежнему оставался шанс.

— Значит, ты уедешь отсюда завтра вместе с нами? — настаивающе спросил он в ожидании ответа. Однако она была слишком подавлена, чтобы хоть что-нибудь сказать, и он удовлетворился отрывистым кивком.

Чувствуя легкое головокружение от облегчения, он стал успокаивать ее:

— Бедняжка, я присмотрю за тобой. Как только мы вернемся в Штаты, немедля официально объявим о нашей помолвке и назначим дату свадьбы. Как твой муж я возьму на себя твои обязанности и обещаю тебе, моя любимая, что ничто никогда не озаботит твою прелестную головку.

Джоржина ничего не ответила. Тепло комнаты, в сочетании с монотонным голосом Уэйли подействовали усыпляюще на ее усталый мозг. Она была так измучена, что совсем не обращала внимания на смысл слов Уэйли, тем более не могла возражать ему, и когда его рука обвилась вокруг нее и он приклонил ее голову к своему плечу, она не сопротивлялась и уютно устроилась около него, позволив своим отяжелевшим векам прикрыть утомленные глаза.

Через несколько секунд от озноба ее щеки покрылись гусиной кожей, и она с содроганием проснулась. Взглянув поверх плеча Уэйли в поисках причины такого неприятного ощущения, она побледнела, когда ее глаза встретили жесткий голубой взгляд Лайэна, стоявшего на пороге. Когда Уэйли повернулся в его сторону, Лайэн поклонился и холодно произнес:

— Прошу прощения за такое вторжение, я не знал, что вы здесь вместе. Миссис Руни звонит уже десять минут в колокольчик, и когда Кэт ответила ей, она приказала найти Джорджину, которая предположительно, — он подчеркнул это слово несильно, но вполне определенно, — готовит ей немного теплого молока. Естественно, что я забеспокоился, когда Кэт сказала мне, что в кухне никого нет, поэтому я приступил к поискам. Пожалуйста, извините меня, что я прервал вашу… беседу.

Джорджина сразу же поняла, что за такими обходительными манерами Лайэн скрывает приступ гнева. Его губы пытались изобразить улыбку, но ей, уже испытавшей очарование его непроизвольной усмешки, было ясно, что это — гримаса недовольства. Она еще сильнее подчеркивалась холодной неподвижностью его взгляда, задержавшегося на руке Уэйли, с нежностью обнимавшей ее плечи; такой взгляд был явно опасен. Она вновь вздрогнула, убежденная, что видит лишь самую верхушку его ледяного недовольства, и обеспокоенная тем, что какое-либо опрометчивое замечание Уэйли может разбить вдребезги хрупкий слой самоконтроля, укрывающий вулканический кельтский темперамент Лайэна.

Быстро, прежде чем Уэйли справился со своим удивлением, она вскочила на ноги и подхватила поднос со стаканом уже холодного молока.

— Я отнесу это маме, — пробормотала она и попыталась проскользнуть за спиной Лайэна.

С ее стороны было глупостью думать, что он — да еще в таком отвратительном настроении — позволит ей уйти так легко. Рукой он крепко схватил ее за кисть, когда она пыталась обойти его, и удерживал ее, как в плену, пока, в назидание Уэйли, повелительно не распорядился:

— Ваша мать наверняка не захочет холодного молока, особенно если принять во внимание, что она пожелала именно горячего. Пойдемте в кухню и приготовим ей свежего.

Джорджина проглотила комок, вставший в горле, и послала безмолвный призыв о помощи Уэйли за спиной Лайэна. Однако Уэйли явно проигнорировал его, он просто встал и с зевком сказал:

— Тогда я пойду к себе, я смертельно устал.

По пути к лестнице он неторопливо подошел к ним и остановился, чтобы запечатлеть небрежный поцелуй на ее бледной щеке.

— Спокойной ночи, Джорджи, не забудь, что завтра надо встать пораньше, предстоит долгая дорога, а я люблю хорошее начало любого предприятия.

Быстро кивнув Лайэну, он неторопливо двинулся дальше, оставив их наедине в мрачной тени холла, заполненного выжидающим вибрирующим молчанием.

— Джорджи! — Это имя Лайэн прошипел через стиснутые зубы с глубоким презрением. Он быстрым движением подтолкнул ее к кухне, где, уже внутри, их тени мрачно выступили на побеленных стенах и тусклый отсвет догорающего огня был еще виден в массивной черной кухонной плите. Он подождал, пока она нальет в кастрюлю свежее молоко и поставит на огонь, и только потом начал допрос.

— Итак, вы покидаете нас завтра с Уэйли, и без единого слова объяснений со мной?

— Но вы же знаете, я намеревалась… — начала она, встревоженная его гневным обвинением.

— Вы собираетесь выйти за него замуж? — грубо прервал он, и суровые черты его профиля нисколько не смягчил полумрак кухни. Она подошла к раковине и ополоснула свои дрожащие руки, забрызганные молоком, что позволило ей сосредоточить свое внимание на этой процедуре. Он же подошел к ней, схватил ее за плечи железной хваткой и повернул к себе лицом. — Ответьте мне! — проскрежетал он, явно разозленный ее продолжительным молчанием.

Для того, чтобы скрыть от него вихрь чувств, вызванных его прикосновением, она призвала на помощь силы своего собственного гнева.

— Превосходно, ну и что, если и собираюсь? — с вызовом ответила она, и в ее серых глазах бушевали эмоции, истинную причину которых она старалась не дать ему распознать. Вздернув подбородок, она защищалась дальше: — Уэйли очень хороший, сердечный человек, и он любит меня, так почему бы мне и не стать его женой?

Черты Лайэна напряглись, кожа туго натянулась на лице, маску ледяной неприязни оживляли только пылающие голубые глаза. Она пристально смотрела на него, и ее расширенные от страха зрачки противоречили ее храбрым речам, а потом, почувствовав, что его руки влекут ее к нему, она попыталась освободиться, что, однако, не увенчалось успехом. Его объятие окрепло, и не ослабевало, пока она не оказалась прижатой к нему, сердце к сердцу, и их губы почти соприкасались.

— На самом деле, почему бы и нет? — Его дыхание обожгло ее щеку, когда он склонился к ней. Сдвоенные гневные огоньки сверкали в глубине его глаз так ярко, что его взгляд пронизывал насквозь и устрашал своей силой. — Почему бы и нет, если, например, в его объятиях вы приходите в экстаз! Если, например, в его взгляде вы видите обещание страсти, которого вполне достаточно, чтобы заставить поверить вас в то, что вы вознесетесь к небесам. И если, — вызывающая дрожь жестокость его голоса намеренно окрепла, — вы каждый раз будете думать, что мир потерян для любви, когда он делает… так!

Его жесткие губы приблизились и накрыли ее трепещущие губы настолько холодным и безжалостным поцелуем, что он совершенно не произвел того действия, на которое был рассчитан. В этом поцелуе она почувствовала страх, страх мужчины, понявшего, что все запланированное им ускользает из его лап, и ее оттолкнула такая его алчность. Она покорно стояла в его объятиях, в то время как он намеренно пытался пробудить в ней чувства, о существовании которых уже знал. Жгучие слезинки наполняли ее глаза, однако она не позволила ни одной из них сорваться с ресниц — никогда она не доставит ему удовольствия знать, что его осуществленный таким образом штурм ее чувств доставляет ей такую муку и довел ее до невыносимого состояния. Его руки ослабели и отпустили ее, когда он ощутил, что его чувства не находят в ней ответа. Он оторвал свои губы от ее холодных неподвижных губ и отступил на шаг, но под покровом сдержанности, которым он пытался скрыть досаду от своего поражения, кипел гнев разочарования. Его губы искривила издевательская ухмылка, и он с такой же издевкой произнес:

— Так значит, вы предпочитаете для безопасности продолжить игру? С Касселом Уэйли вы никогда не испытаете высот истинных, глубинных чувств, только жалкое их подобие. Убеждены ли вы, что именно этого хотите?

Этими причиняющими страдание словами, он как бы живьем сдирал кожу и с себя, и с нее, словами, которые хлестали по ранам, нанесенным ее чувствам, ранам, которые, как она знала, уже никогда не заживут.

— Скажите, — продолжал он свою экзекуцию, — будете ли вы так же избегать его, как избегали меня, или же я просто дикий варвар-ирландец, которому удалось проникнуть за вашу защиту? Если бы я мог заставить вас забыть на один только миг, что вы — управляющий в большом бизнесе, и напомнить вам, что вы — женщина, красивая, ласковая, страстная женщина! Если вы выйдете замуж за Уэйли, вам придется полностью отказаться от всех естественных инстинктов и превратиться в автомат — живущий, разговаривающий и выглядящий, как женщина, однако при этом будут подавлены и сведены до минимума все женские причуды, они скроются под одеждами холодности и бессмысленной изощренности, так что мужчины, с которыми вы будете воевать за столом в совете директоров, никогда не заподозрят, что вы способны на слабость. Никогда больше вы не прильнете к мужчине с мольбой в глазах, и никогда боль в вашем сердце не снимет тот, кто понимает ваши нужды и желания…

— Я полагаю, что вы подразумеваете себя. — Джорджина бросила эти слова в лицо своему мучителю со столь сильной яростью, что все ее тело сотрясалось, как в лихорадке. — Как только вы можете подумать, что так хорошо знаете меня, — вы, который всего лишь неделю назад был совершенно чужим человеком для меня!

В бешенстве от вызываемой им боли, которую она запрятала в самые глубины души, боясь потревожить ее, — она не стеснялась в выборе слов.

— Вы тешили свое тщеславие, считая себя настолько неотразимым, что ни один другой мужчина даже не может приблизиться к вам по своим качествам. Превосходно, пусть даже будет так, вождь клана Ардьюлин, однако существуют и другие достоинства, кроме познаний в искусстве любви, которые женщина желает видеть в своем муже. В лице Уолли я обрету защиту, он будет мне другом, у нас будут с ним общие интересы, и, самое важное, в нем есть надежность. Я могу доверять Уолли так, как никогда не смогла бы довериться вам, потому что все, что бы он ни делал, он будет делать и в моих интересах, а не только в своих собственных. А такую уверенность с вами связать я никоим образом не могу!

На лицо Лайэна опустилась завеса тени, когда ее гневное обвинение разнеслось по комнате. Последовало долгое молчание, и она почти полностью успокоилась, остались только редкие сердцебиения, и пришло понимание того, что она никогда больше не сможет стать счастливой. Задетое чувство собственного достоинства неизбежно заставило ее предпринять такое нападение, хотя истинность его слов и была настолько неопровержимой, что она, к своему стыду, вынуждена была заставить себя отрицать ее. Однако ложь во благо приводит к мнимой победе, да и непостоянной одновременно; она знала, что если он начнет снова свой безжалостный допрос, ее неубедительные доводы разлетятся на куски.

Однако он не предпринял ни одной попытки выяснить отношения до конца. Все еще оставаясь в тени, он выпрямился и ответил ей таким же холодным голосом, как вызывающие дрожь атлантические ветры, которые даже сейчас сотрясали старый дом.

— Тогда нам не о чем больше говорить, я желаю вам, мисс Руни, спокойной ночи.

У нее вырвался подавленный вздох, когда он повернулся на каблуках, чтобы уйти, но на этот раз он не достиг его слуха, и она осталась стоять, прижимая руки к дрожащим губам и прислушиваясь к звукам его удаляющихся шагов по каменному полу, доносившимся с грозной завершенностью.

Глава четырнадцатая

За окнами офиса, воздух которого охлаждался кондиционером, Нью-Йорк пекся в отупляющей августовской жаре. Джорджина, стоя, смотрела в окно, рядом на столе лежала солидная стопка просмотренных бумаг. Она завершила все дела, запланированные на сегодня, ей можно было уходить, однако ее ничто не привлекало, ничто не вызывало у нее энтузиазма. Работу она одолела; даже при том, что последнее время она жила в какой-то светло-серой пустоте, некий изолированный участок ее мозга работал достаточно эффективно, чтобы справляться с бизнесом. Однако, когда она оказывалась в бездействии, ее сознание целиком отдавалось во власть тревогам и размышлениям; точно так же, как лишившийся ноги инвалид все время ощущает ее, она все время осознавала свою потерю — потерю их с Лайэном любви.

Прошло почти три месяца, как она покинула Ирландию; три месяца мучительного самоанализа, в течение которых та боль, которая, по уверениям ее матери, должна была ослабеть и даже исчезнуть, все еще жила в ее теле большую часть дневного времени и целиком одолевала каждую ночь. Даже сегодня она думала об Ирландии, такой, какой она ее видела в последний день, — крошечные пестрые поля, ширь пурпурных вересковых пустошей, испещренных ярко-желтыми пятнами цветов утёсника, ослы, нагруженные плетеными корзинами со свежесобранным торфом; таблицы с гэльскими надписями на покосившихся дорожных столбах, и птицы — самое главное, птицы, нигде, как бы ни вглядывалась, она не видела таких величественных орлов, только в окрестностях Орлиной горы.

Голос матери, донесшийся из соседней комнаты, бесцеремонно вырвал ее из сладостных грез. Стелла вошла, помахивая листом бумаги, чтобы привлечь внимание дочери.

— Я получила письмо от Уэйли, дорогая!

Сердце Джорджины оборвалось. Она надеялась, что Стелла не начнет снова давить на нее. Но та сказала:

— Он по-прежнему невероятно несчастен из-за твоего решения не выходить за него замуж, — начала она укоризненным тоном. — Новый завод уже готов к выпуску товаров — я убеждена, что мое решение оставить его в Англии для контроля за выполнением работ, оказалось удачным, — и он пишет, что, как только наладит производство, намеревается сразу же вернуться сюда и просить тебя изменить свое решение.

— Тогда он напрасно потратит время, — ответила Джорджина с таким холодным равнодушием, что Стелла поняла всю искренность ее слов. — Я помню, что я сказала, и никогда не вернусь к этому. Я никогда не выйду замуж за Уэйли.

Стелла нахмурилась. Такая бесстрастная позиция Джорджины была неестественной. Стелла была убеждена, что вне пределов воздействия умелого очарования Лайэна Ардьюлина возьмут свое обычные милые черты Джорджины, ее живость и природные склонности. Однако эта холодная, отчужденная незнакомка, с глазами, слишком переполненными воспоминаниями, немного испугала ее. Она боялась потерять свою дочь, и сознание этого вызвало в ней панику. Она резко сменила тему разговора.

— Давай-ка съездим сегодня вечером в бунгало на пляже, дорогая, — в самом деле, соберем вещи и проведем там несколько дней. Как думаешь, можно нам прогулять их?

Однако попытка заинтересовать этим Джорджину провалилась, потому что та только наполовину вышла из созерцательного состояния и примирительно улыбнулась.

— К сожалению, мама, мне надо заняться кое-какими делами. Давай в другой раз?

— Делами? Какими делами? Все, что надо, может сделать Сузан…

— Моими личными делами, мама, — тон слов Джорджины был резким. Было видно, что она обижена на то, что Стелла настаивает на своем, и той пришлось отказаться от вопроса, который уже был готов сорваться с губ. Она была убеждена, что Джорджина что-то утаивает от нее, и знать это было очень обидно. Однако Стелла уже научилась действовать осторожно, когда речь шла о ее дочери; просить, а не требовать, и смолчать, когда все инстинкты требовали спросить.

— Превосходно, — ответила она с импровизированным чувством собственного достоинства, — я поеду сама, если ты не против провести в одиночестве несколько дней.

Джорджина еле сдержалась от ответа, что это будет просто божественно, и вместо этого улыбнулась ей умиротворенно:

— Конечно нет, мамочка, поезжай, отдых будет тебе полезен. И не торопись вернуться, пока не отдохнешь как следует, воспользуйся в полной мере такой чудесной погодой.

Уже не в первый раз за последние три месяца Стелла почувствовала, что от нее что-то скрывают, и это ощущение было беспредельно унизительно для нее, привыкшей самой так поступать. Она, с румянцем на щеках, оставила свою дочь наедине с ее мыслями, уверенная как никогда прежде, что влияние, оказываемое ею на дочь в прошлом, теперь уже не существует, и что для нее пришло время выработать новый стиль поведения и ведения дел — стиль, не требующий присутствия Джорджины.

Джорджина все еще стояла, когда получасом позже в дверь постучала и вошла в комнату Сузан Честерман с пачкой бумаг.

— Не подпишете ли эти письма, мисс Руни? — Джорджина отвернулась от окна и послушно взяла в руки перо. Когда ее подпись стояла на последнем листе, она распорядилась:

— Сузан, я ожидаю мистера Драйзберга. Когда он придет, проводи его ко мне, и после этого можешь быть свободна. Сегодня для тебя больше работы не будет, и ты тоже можешь воспользоваться этой погодой, я знаю, ты любишь загорать. Скажи, моя мать уже ушла?

— О, огромное спасибо, мисс Руни. Да, миссис Руни ушла несколько минут назад.

Джорджина удовлетворенно вздохнула, и толчком запустила письма по лакированной крышке стола к Сузан.

— Очень хорошо, теперь я спокойна.

Через пять минут Сузан ввела к ней коренастого среднего роста мужчину. На нем был хорошо сшитый костюм, однако его румяное лицо позволяло думать, что это фермер или человек сходной профессии, а отнюдь не член клана юристов, которым он был на самом деле.

— Добрый вечер, мистер Драйзберг, — протянула ему руку Джорджина. — Надеюсь, что у вас для меня хорошие новости?

Он энергично встряхнул ее руку и расплылся в лучезарной улыбке.

— У меня, мисс Руни, просто наилучшие новости! Все ваши предложения выполнены точно по плану. Прежде всего я связался с Бюро торгового рыболовства США, и там уверили меня, что исследовательская бригада, посланная ими на западное побережье Ирландии несколько лет тому назад, предоставила оптимистический обзор перспектив развития там рыбной промышленности. Они говорят, что там большие запасы самых разных пород рыб и морепродуктов — сельдь, мерланг, камбала, треска, пикша, омары и раки — около побережья, а также растущее поголовье лосося в реках. Далее, уже имея эту информацию, я обратился в фирму, изготавливающую свежемороженные продукты, о которой вы упоминали, и, после ряда долгих обсуждений, они благосклонно отнеслись к вашему предложению построить холодильник и консервный завод в Керри. Этот завод, конечно, и является предметом вложения солидной суммы ваших капиталов.

На его широком лбу собрались морщины, придавая ему сходство с обеспокоенным гномом.

— Это — единственное место в схеме, которым я не вполне удовлетворен, мисс Руни. Абсолютно ли вы уверены, что вам следует вложить в это дело все деньги, оставленные вам вашей бабушкой? Вам следует знать, что если вы поступите именно так, у вас фактически не останется наличного капитала.

— Я все это знаю, — подтвердила Джорджина с глазами, блестящими от радостных предчувствий. — Продолжайте, мистер Драйзберг.

Он пожал плечами, поняв, что она примирилась с этим.

— Очень хорошо, если вы того хотите. — Он открыл папку для бумаг и извлек оттуда целую стопку писем, которые перебирал во время своего доклада. — На следующем этапе я связался с вождем клана Ардьюлин.

Сердце Джорджины подпрыгнуло до горла при упоминании имени Лайэна, и ей пришлось изо всех сил обуздать свои эмоции, чтобы сосредоточиться на дальнейших словах Драйзберга.

— Не приходится и говорить, в какой восторг он пришел, когда я обрисовал ему предполагаемый проект. Он уверил меня, что Министерство рыболовства Ирландии поможет развитию этой промышленности, обеспечив лодками и орудиями лова, подготовкой персонала и информацией о новых методах рыболовства, и что вопрос о рабочей силе не представляет никаких сложностей, так как ему известны десятки семей, сыновья которых работают в Англии и только дожидаются возможности вернуться домой.

В это время решительно вмешалась Джорджина, и Драйзберг чрезвычайно удивился, увидев блеск скрываемых слез в ее глазах.

— Я надеюсь, вы сдержали свое обещание не упоминать моего имени, мистер Драйзберг?

Он медленно кивнул, убежденный, что его подозрения оправдались: с ее стороны это была не деловая сделка, а филантропическое мероприятие, основанное на чувствах — удивительное отклонение от обычных дел этой семьи, если верить всему тому, что он слышал о методах ее матери. Но поскольку у него самого была сильна сентиментальная жилка, он почувствовал теплое отношение к ней.

— Вам не следует беспокоиться, уверяю вас, ваша тайна погребена во мне. Никто, кроме вас и меня, никогда не узнает, кто является анонимным благотворителем Керри. Никогда, то есть до тех пор, пока вы когда-либо не решите сделать это достоянием общественности. Однако есть один пункт, о котором я должен предупредить вас. Правительство Ирландии настаивает на том, чтобы вы получили подтверждение его благодарности более личным способом, чем просто в письменном виде, поэтому его просьба состоит в том, чтобы вы согласились принять одного из министров, который по их поручению выскажет свою благодарность устно. Вы согласны на это?

Заметив, что это ее взволновало, он, предупреждая ее отказ, заговорил:

— Я убедительно советую вам пойти на это и дать свое согласие, мисс Руни, хотя бы ради спокойствия. Не знаю, известно ли вам, но ирландский темперамент таков, что нам придется затратить не менее трех лет, чтобы настоять на своем, если вы откажетесь принять этого министра сейчас. Для вас это будет пустая формальность, — убеждал он ее, — но для них совершенно необходимо в смысле хороших манер.

Внутренне сопротивляясь, Джорджина все же вынуждена была уступить.

— Я понимаю, мистер Драйзберг, что же, вы можете сообщить правительству Ирландской Республики, что я с удовольствием приму их представителя в любое подходящее для них время, но они должны обещать, что этот визит никак не будет освещен в прессе и что мое имя следует упоминать в самой незначительной степени. Если они не согласятся с этим, я лишу их своей поддержки, и, поверьте мне, без всякой охоты.

После того, как Драйзберг ушел, она осталась за своим столом, обдумывая его слова. Ему удалось буквально совершить чудеса за три месяца, прошедшие с момента, когда она пригласила его; план в то время был лишь наполовину сформулирован ею. Лайэн бросил ей вызов, предложив найти возможность вернуть благосостояние населению Керри, и она поверила, что сможет сделать это, однако без помощи Драйзберга было сомнительно, чтобы она сумела выполнить свою задумку хотя бы наполовину. Тем не менее, ей не хотелось никаких благодарностей от Лайэна, она делала все это для жителей Керри — и отнюдь не для вождя их клана — и она не взялась бы за это, если бы он хотя бы заподозрил, что ее действия вызваны той привлекательностью, которой он обладал для нее. Ее голова тяжело опустилась на поверхность стола, и слезы, которые ей больше не надо было сдерживать, покатились по щекам. Печально, но ее мало утешало осознание того, что сотни людей найдут счастье, ради которого она пожертвовала своим.

Когда приступ отчаяния отступил, она увидела, что в комнате стало темно от приближавшихся сумерек.

Она апатично встала из-за стола, готовясь идти домой. Многочисленная армия уборщиц, заполнившая здание по окончании рабочего дня, уже трудилась в пустых помещениях многочисленных контор, и она слышала их оживленные голоса, перекликающиеся друг с другом за шумом пылесосов, когда они приступили к работе. Ей показалось, что перед ее дверью перебраниваются двое из них; один хочет войти в ее контору, а другой пытается воспрепятствовать этому. Подумав, что, наверное, уборщик получил указание не беспокоить ее, она распахнула дверь, чтобы сказать, что комната уже свободна, но отступила назад с криком, когда увидела одного из споривших:

— Дядя Майкл! — задыхаясь, воскликнула она, онемев от удивления.

Он прошел мимо разгневанного уборщика с радостной улыбкой:

— Ну видишь, разве я не говорил тебе, что я ее дядя! — и затолкнул ее обратно в комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Тысячи вопросов готовы были сорваться с ее губ в течение тех нескольких секунд, что они стояли, глядя друг на друга, и наконец ей удалось задать один-единственный:

— Что ты делаешь здесь, дядя Майкл? Я думала, что ты намереваешься навсегда остаться в Ирландии!

Глаза Майкла сузились; вместо того, чтобы сразу ответить, он начал беспечно расхаживать по комнате, поднимая разные предметы, внимательно рассматривая их, потом ставя на место без всякого объяснения. Ее взвинченные нервы больше не могли вынести тишину. Она в нетерпении подтолкнула его к ответу:

— Ну же, дядя Майкл!

Он прекратил хождение и посмотрел на нее:

— Я приехал, чтобы занять денег — довольно большую сумму.

Джорджина так и села.

— Но почему? Что ты собираешься делать с ними в Ирландии?

— Мне представилась возможность принять участие в одном деле, связанном с племенным заводом, Джорджина, о чем я давно мечтал. Ты же знаешь, как я люблю все, что связано с лошадьми, и я верну тебе все до цента, честное мое слово. Эта ферма — стоящее предложение, я докажу тебе это, все, что нужно, это капитал, и тогда она будет самой лучшей во всей Ирландии. Мне нужна твоя помощь, Джорджина! Я наконец смогу заняться тем делом, которое всегда меня привлекало, да и смогу обеспечить свою старость. Поможешь мне, одолжишь мне денег? Бог свидетель, у тебя ведь есть капитал!

— О, если бы, дядя Майкл, — расстроенное лицо Джорджины как в зеркале отражало ее призыв к пониманию. — Мне ужасно жаль, но об этом не может быть и речи. Мои деньги полностью вложены в фирму, ты же знаешь.

Он выглядел удрученно.

— А как с теми деньгами, что тебе оставила в наследство моя мать? Как я понимаю, ты ведь можешь ими распоряжаться?

Джорджина встала перед выбором. Она отчаянно хотела помочь ему, но в то же время он ни в коем случае не должен был узнать, на что пошли эти деньги.

— Я, к сожалению, не смогу тебе объяснить, — сказала она решительно. — Ты должен поверить мне на слово — я не могу помочь тебе.

Внезапно он склонился над ней и рассмеялся прямо в ее изумленное лицо.

— Нет, ты не можешь объяснить ничего, ты, озорница, потому что вложила все до последнего доллара, какие только у тебя есть, в Керри, не так ли?

— Откуда тебе это известно? Что это значит? — заикаясь, воскликнула она.

— Я давно это подозревал, — триумфально заявил Майкл, — но даже при всей моей уверенности мне нужно было подтверждение. Ты меня очень расстроила тем, как ты покинула Орлиную гору, но теперь, думаю, я начал кое-что понимать…

Он смутил ее тем, что внезапно остановился на середине фразы и переменил тему разговора.

— Ты поступила превосходно, милочка, — сказал он ей хрипло, — и я горжусь тобой.

— Ты обманул меня! — возмутилась Джорджина. — Как ты мог!..

На лице Майкла возникло выражение такого искреннего раскаяния, что она смягчилась.

— Ну что же, хорошо, я полагаю, что говорить об этом хватит, но обещай мне, — она схватила его за лацканы пиджака и встряхнула самым серьезным образом, — обещай мне, что никогда не расскажешь ни единой душе про свое открытие!

Он лизнул указательный палец и провел им по горлу:

— Никогда, — торжественно поклялся он.

Она не поверила ему из-за таящегося в его глазах смеха, однако удовлетворилась его обещанием. Когда он взял свою шляпу и направился к двери, она попыталась задержать его.

— Куда же ты пошел? Ты же еще не рассказал мне, что ты здесь делаешь, да мне хотелось бы услышать от тебя ответы еще на ряд вопросов.

Однако он с раздражающей беззаботностью помахал ей на прощание рукой через плечо и сказал:

— Потерпи до завтра!

Весь вечер этого дня Джорджина, одна в квартире, которую она делила со Стеллой, думала о последних таинственных словах своего дяди. Почему, удивлялась она, ей надо ждать до завтра ответов на ее вопросы? Что за неотложное дело появилось у него, что он смог посвятить ей всего несколько минут времени?

Эти вопросы оставались без ответа все утро следующего дня и даже половину послеобеденного времени, когда она механически исполняла повседневные обязанности, связанные с ее бизнесом. Однако даже переворачивая гору переписки, она все время прислушивалась к телефону, нетерпеливо ожидая звонка от дяди. Звонки, конечно, раздавались, и не единожды, но ни разу ей не отозвался веселый голос дяди.

Последний звонок был от Драйзберга. Совершенно незаинтересованно выслушала она его новость о том, что министр промышленности и торговли Ирландской Республики уже прибыл в Нью-Йорк в начале этой недели и уже сегодня утром звонил, чтобы узнать, может ли она принять его, и, если так, нельзя ли назначить встречу на сегодня, потому что он намеревается завтра рано утром улететь в Ирландию. Первым ее порывом было отказать во встрече — ей хотелось, чтобы весь день был свободным и посвященным дяде, — однако хорошие манеры возобладали, и она, внутренне сопротивляясь, поручила Драйзбергу сообщить министру, что она готова встретиться с ним в любое удобное для него время.

Следующий час тянулся бесконечно, и все еще не было ни одного слова от дяди. Когда Сузан вошла и сообщила ей голосом, полным скрытого возбуждения, что прибыл ирландский министр, она почувствовала некоторое облегчение.

— Проводи его сюда, Сузан, — ответила она ей рассеянно, так как была погружена в разрешение какого-то вопроса, который для того, чтобы подготовить к завтрашнему дню документ, должен был быть решен немедленно. Несколькими секундами позже она ощутила присутствие кого-то в комнате, и, посмотрев вверх, уперлась взглядом прямо в голубые глаза Лайэна Ардьюлина. Она приподнялась в кресле, потом опустилась обратно, не в силах произнести ни слова от потрясения.

— Джина! — Казалось, что он тоже потрясен их встречей. Он сделал несколько шагов к ней. Стройный, безупречно одетый, он вписывался в окружающую обстановку, будто это был его родной дом. Ее озадаченный взор отметил кожаную папку для бумаг у него под мышкой, неяркий клубный галстук в полоску и безукоризненно белую льняную сорочку, и, наконец, выражение напряжения на его лице, гораздо более бледном, чем запомнилось ей; губы были сжаты плотнее, а глаза были гораздо сильнее углублены каким-то чувством, то ли болью, то ли разочарованием. Она глубоко вздохнула.

— Лайэн! Что вы делаете здесь, в Нью-Йорке?

Крайне озадаченный, он запустил пальцы в шевелюру, совершенно растрепав аккуратную прическу, что, однако, позволило его волосам улечься беспорядочными волнами и сделало его гораздо более похожим на того Лайэна, которого она помнила.

— Я здесь по делам, — ответил он ей. — Мне было поручено связаться с мистером Драйзбергом, что я и сделал, и он сообщил мне, что меня ожидают в офисе фирмы «Электроник Интернэшнл», где я встречу лицо, с которым должен был увидеться. Не спрашивайте меня об имени этого человека, я его не могу сообщить вам; он пожелал остаться анонимом. Все, что я знаю о нем, это то, что он является благотворителем Керри, и мы обязаны отдать ему долг благодарности.

— Но мне сказали, что меня посетит министр, — прошептала Джорджина.

Лайэн гордо поднял голову:

— Я и есть министр, я думал, что вам это известно. И кого, на ваш взгляд, вы ожидали…

Последние его слова захлебнулись в быстром вдохе, когда его осенило. В эти долгие секунды, в течение которых он пытался осознать это открытие, он смотрел на нее в изумленном молчании, а потом его плотно сжатые губы растянулись в причудливой улыбке и он мягко произнес:

— Я должен бы был догадаться, ну и дурак же я, я никогда не подозревал.

Она отвернула свое пылающее лицо от его нежного взгляда и набралась смелости.

— Так вот что имел в виду дядя, когда сказал, что я сегодня получу ответы на все мои вопросы?

Лайэн наморщил лоб:

— Вы видели Майкла? Вы хотите сказать, что этот старый нечестивец все знал и ничего мне не сказал?

— Он и мне забыл сообщить о целом ряде вещей, — она проглотила подступившие слезы. — Например, что вы являетесь министром.

Его удивление, несомненно, было истинным.

— А разве вы не знали этого, когда были у меня в Керри? Тогда были парламентские каникулы, а я всегда провожу свободное время в Орлиной горе. Наверняка, кто-нибудь упомянул об этом — может быть, Кэт?..

Она покачала головой, пристыженная, вспомнив те обвинения, которые она так часто предъявляла ему. Она не заметила, как он приблизился к ней. Глядя на нее с улыбкой, тайны которой она не могла разгадать, он спросил:

— Тогда, если вы не знали ничего о моей работе, как вы думали, на что я живу?

Этот вопрос был задан с такой обманчивой кротостью, что она немедленно с запинкой ответила:

— Присматриваете за имением… ваши арендаторы…

Ее объяснение было внезапно прервано, когда его руки опустились ей на плечи:

— О Господи! — гневно процедил он сквозь сжатые зубы, — вы считали меня бездельником, паразитом — не удивительно, что вы не могли заставить себя поверить мне!

Джорджина со страдальческим всхлипыванием отпрянула от него.

— Очень жаль, — задыхаясь, сказала она, — но этого мне никто не сказал — ни вы, ни Кэт, ни даже дядя Майкл…

— Но я-то, я сам сообщил вашей матери, — сказал он осмотрительно, — в тот вечер, когда мы возвращались с вечеринки.

Она закрыла глаза, настолько сильным было ее страдание от боли, нанесенной ей двуличностью матери, и потом прошептала:

— Она, должно быть, забыла упомянуть об этом.

Он подошел еще ближе, так что она, трепещущая, оказалась в его тени, и мягко спросил:

— А какая разница? Разве то, что вы узнали обо мне сегодня, заставит вас поверить мне, потому что без доверия не может быть любви, а, — его голос стал глубже, — мне позарез нужна твоя любовь, дорогая.

Она не могла вынести этого. Его близость, теплота голоса и невероятная искренность — все вместе околдовало ее, и если она не выстоит перед этим очарованием, то это кончится для нее несчастьем. Однажды она уже поддалась — с катастрофическим результатом. Она отодвинулась, чтобы он не почувствовал дрожи, которая ослабляла ее, и попыталась придать своему ответу твердость.

— Любовь! Я однажды предложила вам мою любовь, и вы швырнули ее назад, мне в лицо! — Громкое рыдание перехватило ей горло, и при этом звуке он подскочил к ней, чтобы подхватить ее стройное вздрагивающее тело и крепко сжать его в объятиях. Когда она попыталась освободиться, он отрезал:

— Не сопротивляйтесь! Расслабьтесь и положитесь на меня.

Целых пять минут он, молча прижимая ее к сердцу, укачивал ее, как ребенка, пока дрожь и отрывистые сухие рыдания, сотрясавшие ее, не утихли. Потом, когда, как ему показалось, она успокоилась, он укорил ее с пылкой нежностью:

— Ты, глупышка, разве ты не осознаешь, когда у мужчины приходит конец терпению? — он нагнулся, чтобы приласкать губами ее щеку, и прошептал ей в ухо:

— Ты никогда не узнаешь, чего мне стоило отказаться от того, что ты предложила мне той ночью. К счастью, я распознал твою невинность — твоя реакция была трогательной, но такой неопытной — и я оказался бы свиньей, если бы воспользовался этим.

Задыхаясь, она быстро вздохнула, а он, подавив улыбку, продолжил:

— Хотя это и требовало силы воли на менее чем семи мужчин и я приносил этим тебе боль, я сдержал свои чувства, и я благодарю Бога, что мне это удалось! Ты могла, конечно, в то время не думать так, дорогая, однако если бы я не устоял, ты бы возненавидела меня навсегда.

Ее голова покоилась рядом с его сердцем, она решилась на болезненный вопрос:

— Но если ты любил меня уже тогда, почему же ты не сказал об этом?

— Потому что ты не верила мне, — просто ответил он. — Я невыносимо страдал эти три месяца, задавая себе вопрос: мог ли я воспользоваться тем, что ты мне предложила в надежде, что позже ты научишься верить мне; я называл себя самым последним идиотом за то, что позволил Уэйли и твоей матери забрать тебя и увезти, воспользовавшись своим влиянием на тебя, однако того, что ты чувствовала ко мне тогда было недостаточно. Физическое влечение — это еще далеко не любовь; та любовь, которой я хотел от тебя, основана на полном доверии, и даже хотя была возможность потерять тебя, я готов был ждать до тех пор, пока у тебя не появится это доверие. Чувствуешь ли ты его теперь?..

Ледяные стены, окружавшие ее сердце, растаяли и послали поток ощущения пробуждения, пробежавший по всему ее телу. Она воспринимала Лайэна, как каменную опору, когда стояла в кольце его рук, и знала, что он ждет от нее ответа. Когда она подняла свои серые глаза на него и позволила ему увидеть немое счастье, отразившееся в них, ему не потребовалось никаких слов, он обнял ее еще крепче и наклонился к ее жаждущим губам.

Ее сердце отчаянно колотилось, как будто у него выросли крылья, когда он искусно и на совесть показывал силу своей любви к ней. Он страстно целовал ее; ее губы, ее глаза, мягкую полость ее рта и снова ее губы, как будто был не в состоянии насытиться ее сладкой щедростью. Она ослабела от восторга и была сумасшедшей от счастья, когда прошептала:

— Не сон ли это, Лайэн, дорогой?

Он прервался только на мгновение, чтобы уверить ее с чисто кельтской беспечностью:

— Это не сон, девочка. Фантазии и кошмары кончились, вместе со всеми сомнениями и недоверием, которые отделяли нас друг от друга.

Он приподнял ее подбородок, чтобы посмотреть в ее лицо своими взволнованными голубыми глазами.

— Они кончились, их нет, любовь моя!

Он ждал, настороженный, обидчивый, его быстрая ирландская гордость готова была вспыхнуть при малейшем признаке колебаний. Она не стала увиливать, задавая ему уточняющие вопросы. Ей не надо было уверений в отсутствии чувств к Дидре, у нее не было сомнений в его любви к ней: она чувствовала к нему полное доверие. И она прошептала прямо в его суровые губы:

— Да, они все прошли…

Его сильные жилистые руки сжались вокруг нее, и она затрепетала от бешенства его неистового сердца, колотящегося около ее виска. Его голос был прерывистым от чувств, когда он еще раз склонился к ней в поисках ее губ и торжествующе сказал перед тем, как поцеловать ее:

— Значит, моя милая, все это правда. Ты здесь, ты моя, и я люблю тебя!

Примечания

1

Священный символ Ирландии.

(обратно)

2

Национальная эмблема Ирландии.

(обратно)

3

Графства Ирландии.

(обратно)

4

Шутливое прозвище ирландцев.

(обратно)

Оглавление

  • Глава первая
  • Глава вторая
  • Глава третья
  • Глава четвертая
  • Глава пятая
  • Глава шестая
  • Глава седьмая
  • Глава восьмая
  • Глава девятая
  • Глава десятая
  • Глава одиннадцатая
  • Глава двенадцатая
  • Глава тринадцатая
  • Глава четырнадцатая


  • Загрузка...

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии