Без жалости (fb2)

- Без жалости (пер. Александр Петрович Кашин) (и.с. Час убийства) 846 Кб, 249с. (скачать fb2) - Лоис Гилберт

Настройки текста:



Лоис Гилберт Без жалости

Благодарю за издание этой книги своего агента Винсента Этчити и издателя Одри Ла Фер.

Приношу также свою сердечную благодарность Уэйну Оуксу, Джону Торндайку, Мэри Гилберт, Клер Гилберт и Билли Холстеду за те ценные советы, которые я от них получила.

Глава 1

Я проснулась в темноте и посмотрела на красные светящиеся цифры часов, которые стояли на прикроватном столике. Пройдет еще несколько минут, и розовые лучи нарождающейся зари окрасят западную стену моей комнаты. Хотя в окно дул холодный ветер и вылезать из постели не хотелось, я потянулась и решительно отбросила в сторону одеяло.

Пора было вставать.

Я чувствовала: он меня ждет. На расстоянии полутора миль от дома находилось местечко под названием Депатрон-Холлоу, знаменитое своим водопадом, который питала лесная протока. Скатываясь вниз с шестидесятифутовой скалы, вода образовывала глубокий водоем, вокруг которого росла чудесная мягкая трава. Я заприметила его там пару недель назад — большого любителя пощипать зелень на берегу заводи. Он даже приснился мне: бродил среди берез, дубов и кленов, и рога у него отсвечивали золотом, а из его розовых, будто вырезанных из замши, ноздрей вырывался пар.

В спальне было холодно. Так холодно, что в стакане на поверхности воды образовалась тонкая корка льда. Я полезла в шкаф, чтобы выбрать одежду по погоде: трико, шелковое длинное белье, брюки из плотного хлопка и толстую фланелевую фуфайку. Натягивая сапоги, я испытала чувство ничем не замутненного счастья, отчасти сходное с тем, какое испытывает женщина, отправляясь на любовное свидание.

На цыпочках я вышла из своей спальни и осторожно, чтобы не разбудить тех, кто спал в других комнатах, прикрыла за собой дверь. По-прежнему двигаясь очень тихо, спустилась по лестнице в гостиную, а оттуда прошла на кухню: прежде чем уйти из дома, необходимо было перекусить.

Небо уже наливалось розовым, и на кухне было достаточно света, чтобы разобрать очертания плиты, мойки и стола. Высыпав в кастрюльку немного овсяных хлопьев, я добавила туда молока, все перемешала и в темноте, так и не включив лампы, поела. Потом я открыла ключом оружейный шкаф и вынула оттуда свой «ремингтон» 12-го калибра, проверив наличие патронов в патронташе. Собаки, словно зная о моих приготовлениях, уже нетерпеливо поскуливали у запертой двери.

— Вы остаетесь дома, — сказала я им шепотом. — Сегодня охоты на птиц не будет.

Переложив часть патронов в карман своей черной куртки на гагачьем пуху, я вышла и плотно прикрыла за собой дверь.

В нежном свете утра упругим, размашистым шагом я двинулась через посеребренные инеем поля к темной полоске леса, которая окаймляла их на горизонте. Еще видны были звезды, но на востоке по небу уже расходились рассветные лучи.

Прежде чем вокруг меня сомкнулся темный ноябрьский лес, я ощутила легкий озноб — предзнаменование удачи. У меня появилась уверенность, что самец никуда не ушел и я найду его на том самом «нашем» месте. Он будет поджидать меня где-нибудь у водоема, и я смогу подобраться к нему и всадить в него заряд картечи. Перекину его через плечо (мне хватит для этого сил, я точно знаю), отволоку тушу домой, а потом приготовлю и съем.

Я шла среди деревьев по вытоптанной людьми и зверьем тропинке, вдыхала холодный воздух раннего утра и думала, что скоро все вокруг покроется снегом настоящей зимы и на некоторое время жизнь на ферме замрет. Ждать оставалось недолго. Вчера вечером диктор тринадцатого канала Кейси Келли, читая прогноз погоды, говорила о наступающих с севера арктических циклонах и о будущих сильных снегопадах в графстве Томпкинс, что для ноября было делом беспрецедентным — даже здесь, в округе Итаки. И прежде влажные, холодные воздушные массы из Канады переваливали через горный хребет и накрывали район Великих озер, вызывая метели и снегопады, но шторм, о котором говорилось в прогнозе, должен был оказаться из ряда вон — в прямом смысле выдающимся. Все это я себе хорошо представляла.

Всего год назад я страдала от невыносимой экваториальной жары в Судане, работая в госпитале при одной из миссий ООН. Начальство не рекомендовало своим сотрудникам жить в подобных климатических условиях более шести месяцев, но обстоятельства сложились так, что я проработала в Судане целый год. Я просто не могла уехать оттуда, видя вокруг себя такое количество больных и голодающих, хотя из-за малярии и дизентерии, которые я там подцепила, и из-за постоянного переутомления превратилась в настоящий ходячий скелет. Груди у меня висели, словно пустые мешочки, попка как таковая исчезла, а кожа, хотя и была покрыта загаром, своим пепельным оттенком напоминала кожу трупа.

Я была слаба, как ребенок, и под конец своей «блистательной» суданской эпопеи могла передвигаться лишь с посторонней помощью. Когда моя бабушка увидела, как меня выкатили из самолета на каталке, она залилась слезами. По пути из аэропорта она поставила мне условие, что я некоторое время поживу с ней на ферме, пока не окрепну и не наберусь сил, чтобы существовать дальше самостоятельно. Ее благосклонность простиралась до такой степени, что она позволила мне пожить на ферме с моей дочерью Эми. Это, признаться, грело душу: дочь целый год жила с отцом, и мне не терпелось снова заключить свою девочку в объятия.

Бабушка ни словом не обмолвилась о том, какие трудности может создать ей пребывание на ферме инвалида и подростка со сложным характером, и я была от души благодарна ей за это.

С тех пор как я вернулась в Америку, бабушка стала просто-таки святой. Она гордилась мной, как статуэткой премии Оскар, и к месту и не к месту говорила каждому, кто соглашался ее слушать, что я врач, долгое время проработавший в кошмарных условиях в Судане. Она как никто понимала, что значит для меня вновь оказаться дома и обрести все блага цивилизации после ночных выездов по случаю очередной вспышки дизентерии и бесконечного созерцания вздутых животов голодных детей в палаточных лагерях беженцев.

Надо сказать, что мысль поехать в Африку сформировалась у меня под воздействием моей же собственной бабки, которая в свое время написала книгу о жизни в эфиопской деревне. Кстати, я навестила эту деревню, как только оказалась в Эфиопии, и выяснила, что бабку там до сих пор вспоминают добрым словом. Жители деревни даже выдали мне несколько фунтов дурро — крупы, приготавливаемой из тропического растения, и попросили меня отвезти эту самую крупу ей в подарок.

За последние тридцать лет бабка написала тринадцать книг, которые были посвящены проблемам существования небольших, удаленных от цивилизации общин. В них рассказывалось о людях, обитающих в забытых Богом уголках планеты, их привычках, традициях и обрядах, а также о местной флоре и фауне. Бабушкины книги отличались поэтичностью и занимательностью, а одна из них — та самая, об эфиопской деревне, — была даже номинирована на Пулитцеровскую премию.

Мне понадобилось полных шесть месяцев, чтобы восстановить силы и здоровье после года работы в Судане, но двадцать фунтов из потерянных в Африке тридцати я смогла набрать лишь после года жизни на ферме. Сейчас я чувствовала себя хорошо. Я обрела прежние силы, активный мышечный тонус, и у меня было достаточно энергии, чтобы заняться любым делом, какое мне понравилось бы. Выяснилось, однако, что работать, то есть заниматься каким-либо общественно полезным трудом, мне вовсе не хочется. Мне было всего тридцать два года, но я чувствовала себя древней, как пирамиды Хеопса, или, лучше сказать, такой же древней, как горы, реки или сама мать-земля. Какая-то батарейка у меня внутри совершенно выработалась и не давала уже той особого рода энергии, которая заставляет человека стремиться к успеху в жизни.

Вместо честолюбия и стремления добиться успеха в какой-либо сфере деятельности в моем внутреннем мире доминировало над всем остальным чувство, которое условно можно было бы определить как постоянный страх смерти. В Судане мне приходилось чуть ли не двадцать четыре часа в сутки наблюдать за тем, как смерть снимала свою жатву. Причем это происходило настолько буднично и до такой степени вошло в мою тогдашнюю жизнь, что я, сначала страшась этого, постепенно привыкла к смерти, а потом и приняла ее, и были моменты, когда я сама хотела умереть и ждала ее прихода. В конце концов, что такое смерть, как не избавление от всякой боли и страдания? Можно сказать, я потихоньку умирала вместе со всеми несчастными, которых мне довелось провожать в последний путь.

Возвращение домой было подобно пробуждению от долгого кошмарного сна. Когда я оказалась наконец вне стен временного палаточного лагеря, я поняла, что люблю жизнь и хочу жить. А потом прошло время, и я вдруг страшно испугалась, представив себе, как долго я находилась рядом со смертью. Ведь ей ничего не стоило тогда протянуть свою костлявую руку и схватить меня за горло!

После того как бабка выходила меня и я снова обрела силы, я решила начать охотиться. Ведь пища — это первое дело, когда встает вопрос, как уберечься от смерти, особенно от смерти голодной. Каждое утро я выходила в лес или в поле, чтобы к концу дня вернуться на ферму с добычей — не важно, было ли это животное, передвигавшееся на четырех ногах, птица, которая летала по небу, или рыба, которая жила в лесной протоке.

В лагере мне внушили мысль, что, если у тебя нет еды, никакие лекарства на свете от смерти не спасут. Мне хотелось до такой степени забить нашу кладовую съестными припасами, чтобы смерть бежала с поля боя, лишь мельком глянув на них. И тогда мной овладело желание убивать все, что двигалось и могло рассматриваться как добыча, способная поддерживать существование человека. Я охотилась на молодых жирных горных козлов, ловила в заводи форель, стреляла диких гусей.

Заполучив добычу, я радовалась как малое дитя и говорила себе, что это — еще одно небольшое прибавление к моему запасу в кладовке, который спасет меня от голодной смерти. Я очень хотела жить.

Моя профессиональная деятельность врача никак не была связана с этой новой жизнью, целиком посвященной таким первобытным занятиям, как охота и собирательство. Врачебное дело меня больше не привлекало. Ни в малейшей степени. Единственное, чем мне хотелось заниматься, — охотой. Она составляла теперь смысл моей жизни.

По вечерам я читала книги классиков мировой литературы, которые бабушка хранила в картонных ящиках под лестницей. Здесь были Мелвилл, Толстой, Бальзак и Марсель Пруст. Позже я перешла на Чосера, и красота старинного английского языка открылась предо мной во всей полноте. Как-то вечером, наткнувшись на страницах книги Чосера на анекдот, которому было более шестисот лет, я поймала себя на том, что расхохоталась во весь голос. Не помню уже, когда в последний раз я смеялась, поэтому вырвавшийся смех показался мне неестественно визгливым и хриплым, напоминавшим скрип старых ставен.

Чтение вернуло мне способность рационально мыслить и забывать о дурном. Скоро я осознала, что чем качественнее передо мной книга, тем реже в моей памяти воскресает Судан и все, что с ним связано. Мне любой ценой требовалось вычеркнуть из памяти суданские ужасы, и я пришла к выводу, что средневековая литература и литература эпохи Возрождения способствует этому наилучшим образом; То, что было написано в двадцатом веке, забвения не приносило.

Больше я не планировала свою жизнь. С меня было довольно охотиться днем, читать вечером, а ночью выходить на крыльцо и смотреть на звезды над головой. Иногда я усаживалась с бабушкой в гостиной, и мы вместе с ней слушали пластинки с музыкой Баха, Моцарта, Сибелиуса, Римского-Корсакова, Шопена, Дебюсси. Хотя пластинки были старые и заезженные, мы чувствовали себя как на концерте, поэтому сидели на стульях прямо и как завороженные, прикрыв глаза, с восторгом впитывали в себя волшебные звуки. Это тоже был род терапии — из тех, что лучше любых слов.

Иногда я спрашивала себя, в силах ли я вернуться к своей привычной деятельности, снова стать врачом и в который уже раз сделать попытку разрешить неразрешимые проблемы в стремлении помочь людям. Но работа в окружном госпитале требовала от врачей прежде всего поразительной организованности, поскольку каждому пациенту можно было уделять не более двух с половиной минут. Но бывали и худшие дни, когда, к примеру, начиналась эпидемия гриппа — тогда и врачи, и пациенты, которых всех до одного лечили абсолютно одинаково, уподоблялись в моих глазах роботам, а сам лечебный процесс становился чем-то сродни сборочному конвейеру. Я точно знала, что работа на подобном конвейере, когда перед врачом за день проходит 80–90 пациентов, не по мне.

Пока я шла по лесу, мои мысли перескакивали с одного на другое. Одновременно я слушала голоса леса: треск веток, шорох листьев и взволнованный писк пичужек, шуршавших в пожухлой листве в поисках еще не уснувших жуков и спланировавших на землю семян кленов. Потом передо мной возникли очертания огромного, как замок, дуба, возраст которого наверняка превышал возраст Соединенных Штатов. В детстве я тысячу раз лазала на это дерево. Вот и теперь я устремила взгляд на дуб в поисках привычных для себя знаков и отметин на его широком, как крепостная стена, стволе. Ничего не изменилось: все царапины и шрамы на коре дуба остались в неприкосновенности, а его нижнюю, изъеденную жучком-древоточцем ветвь никто не отпилил, и она, как и прежде, располагалась на расстоянии пяти футов от земли и была толстой и круглой, как бочонок.

План у меня был такой: влезть по этой ветке на дерево, прижаться спиной к стволу и в этой удобной засаде дожидаться того момента, когда мой козлик, направляясь на водопой, выйдет прямо на меня.

Внизу, в хитросплетении могучих корней дуба, я немного задержалась: боялась подвернуть ногу, а кроме того, заряжала ружье и взводила курки. Ствол «ремингтона» был холодный, и когда я закончила перезарядку, то немного подышала на пальцы, чтобы их согреть.

Когда я снова подняла взгляд, мой горный козлик уже находился неподалеку. Повезло! Как только я его увидела, у меня от восторга перехватило дыхание и я стала оценивающим взглядом охотника рассматривать его силуэт сквозь переплетение веток, росших вокруг кленов. Он шел точно по тропе, и, когда он сделал следующий шаг, я поняла, что еще немного — и мне, возможно, удастся сделать прицельный выстрел с минимальной дистанции. В это мгновение горный козел поднял голову и глянул сначала на восток, а потом на запад, после чего неторопливо затрусил по тропе в мою сторону, выходя на открытое место. В тишине леса его копытца громко цокали о валуны в каменистой почве.

Все складывалось на удивление удачно. Мне даже не пришлось лезть на дерево и дожидаться его появления. Я порадовалась, что находилась внизу. Теперь оставалось только ждать, когда он на меня выйдет, и молиться, чтобы он не свернул вдруг в сторону. Козлик остановился, запрокинул голову и с шумом втянул в себя влажный и холодный лесной воздух. При этом его закрученные кольцами рога предстали во всей красе. Он вообще был очень красив, этот козлик, — с массивной, украшенной тяжелыми рогами головой, темным плотным телом и светлыми полосками вдоль спины.

Неожиданно козлик протяжно заревел, бросая вызов укрывавшимся в чащобе другим самцам козлиного племени, и его громкий рев далеко разнесся по лесу. От неожиданности и от громких, пронзительных звуков, которые он издавал, у меня выступили мурашки. На мой взгляд, он весил фунтов двести (даже освежеванный), а я после проведенного в Африке года была тоща, как только что перезимовавшая лань. «Придется брать веревку и тащить его волоком», — подумала я. Я ощутила возбуждение, которое всегда испытывала, когда видела перед собой близкую и верную добычу.

Между тем козлик подошел так близко, что я заметила капельки влаги у него на шкуре. Попасть в него теперь ничего не стоило: он остановился и прислушался в надежде услышать ответный вызов к бою.

Я опустилась на колено и вскинула ружье.

Он не двигался и смотрел на меня.

Мой указательный палец замер на спусковом крючке.

«Беги!» — мысленно воззвала к нему я. Если бы он побежал, я бы выстрелила. Но он почему-то стоял на месте и смотрел на меня.

Я попыталась представить его в виде какого-нибудь съестного припаса — копченого мяса, к примеру, которое можно было бы раздать голодающим. Я знала, что страх голодной смерти, который я испытывала, многим людям показался бы странным и даже болезненным, но ничего не могла с собой поделать. На прошлой неделе я законсервировала более сорока килограммов слив, которые насобирала в заброшенном садике неподалеку от нашей фермы. Застав меня за этим занятием, бабушка сказала:

— Ты хочешь накормить весь мир, а это невозможно, Бретт.

Все эти мысли пронеслись в моей голове в одно мгновение. Я снова посмотрела на своего козлика: он по-прежнему не двигался. Я держала его на мушке уже несколько секунд, и все это время он, не мигая, без страха смотрел на меня. Каждая мышца моего тела в этот момент была напряжена до предела. Я слышала множество историй про горных козлов, которые во время брачного гона приходили в такое сильное возбуждение, что таранили автомобили и даже нападали на людей. Время шло, и у меня стало складываться впечатление, что он, разглядывая меня, словно взвешивает наши шансы, перед тем как устремиться в атаку.

Мой палец замер на курке, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Неожиданно козел задрал хвост. Я ожидала от него чего угодно, даже того, что он, нацелив мне в грудь рога, помчится по тропинке прямо на меня, но только не этого. Животное между тем снова махнуло хвостом, а потом сделало это еще и еще раз.

«Ну же, — мысленно отдала я ему приказ, — прыгай! Доставь мне такое удовольствие! Я сниму тебя одним выстрелом…»

Неожиданно он, вместо того чтобы проявлять по отношению ко мне агрессивные намерения, оглушительно пукнул — так, что этому звуку даже сопутствовало эхо. Пожалуй, это было крупнейшим проявлением метеоризма, с каким я только сталкивалась в своей жизни. Потом он мигнул и посмотрел на меня с таким высокомерным видом, будто хотел сказать, что я никогда в жизни не смогу сделать этого так же громко, как он.

Я ничего не могла с собой поделать и расхохоталась. И о точности прицела, разумеется, уже нечего было и думать. Я опустила ружье, и охотничий азарт, который завладел было всем моим существом, оставил меня, как вода во время отлива оставляет берег. Одновременно с этим я избавилась от чего-то еще — то ли от страха, то ли от владевшего мной весь последний год напряжения, то ли от чувства вины. Короче, каким бы оно, это тягостное чувство, ни было, оно исчезло.

Козел объедал пожухлую траву вдоль тропинки, а я спокойно наблюдала за этим. Пожевав травы, он отправился по своим делам, я же молча опустилась на колени у корней дуба, испытывая одновременно чувство освобождения и удивительной, какой-то неземной легкости. Можно было подумать, что это я, а не мой козлик, только что избежала пули.

Я покачала головой: «А что я, собственно, здесь делаю — в полном одиночестве посреди лесного безмолвия?»

Ноябрьский лес, как и следовало ожидать, ничего не ответил на мой немой вопрос и молчал, едва слышно шелестя редкой листвой в верхушках деревьев. Воздух был прозрачен и чист, и я большими глотками пила его, настоянный на лесных запахах, чувствуя, что с моих плеч свалилась какая-то неимоверная тяжесть.

Мир впервые за долгое время снова показался мне юным и способным преподносить неожиданные сюрпризы. Чувствуя, какие возможности открываются передо мной, я гордо расправила плечи. Я могла бросить ферму и отправиться на Запад, могла взять с собой Эми и посетить Большой каньон, могла снова приступить к работе — по крайней мере подыскать себе для начала небольшую практику. Мне захотелось двигаться, что-то делать, и, что самое главное, я впервые за долгое время почувствовала: это мне по силам.

Некоторое время я стояла и смотрела на тропу, по которой ушел в лес мой козлик, потом зашагала по ней, но не к ферме, а вниз по склону холма, все больше углубляясь в лес. Ружье я повесила на плечо, и приклад при каждом шаге несильно похлопывал по бедру. Теперь будущее представлялось мне в розовом свете, и я смотрела на мир куда веселее, чем прежде. Больше не было необходимости оставаться с дочерью на ферме. Злоупотреблять гостеприимством бабушки и проводить в этих краях еще одну зиму уже не имело смысла. Я чувствовала себя здоровой и сама могла позаботиться о своем семействе. Настало время перемен!

Пройдя сто ярдов вниз по склону, я увидела перед собой на тропе какой-то холмик, который в сумраке леса легко было принять за кучу опавших листьев. От кучи исходил хорошо знакомый, даже привычный в недалеком прошлом, запах — тяжелый и древний как мир. Запах, который я помнила еще по Африке…

Ноги у меня подогнулись, и хотя я упрямо продолжала идти вперед, часть моего сознания противилась этому, требовала, чтобы я вернулась на ферму.

Но я продолжала медленно брести по тропинке.

«Нет. Только не здесь и не сейчас! Господи, сделай так, чтобы это было животное», — вознесла я молитву Творцу. Но когда я подошла ближе, то увидела одежду из джинсовой ткани, а еще заметила белый воротничок.

Я добралась до места, где находилась груда мертвой человеческой плоти.

Как я уже говорила, мне приходилось иметь дело с мертвецами. В Судане я обычно указывала санитарам на мертвые тела — это были по преимуществу трупики детей, — требуя, чтобы их перенесли в дальний конец лагеря и сожгли в выкопанном там глубоком рву, превратившемся со временем в гигантскую братскую могилу. Но я никак не ожидала увидеть мертвеца в этом лесу, который окружал ферму моей бабушки.

Это был настоящий шок. Прошел уже год с тех пор, как я в последний раз видела мертвое человеческое тело, а это лежало на виду, ничем не прикрытое, прямо на тропе — негодный мусор, да и только. Глаза мертвеца были мутны, широко раскрыты в пустоту, ноги согнуты, зато руки он разбросал во всю ширь, словно намереваясь обнять весь мир. Подойдя еще ближе, я увидела в животе ужасную рану — результат выстрела картечью, сделанного в упор, который разнес брюшину и перемолол внутренности, превратив их в подобие мясного фарша багрового цвета. В ране уже завелись черви, но, пока солнце не пригрело, они вели себя довольно вяло.

Рубашка, которую носил этот человек, была когда-то белого цвета, но теперь она вся была перемазана кровью, а джинсы и куртка, в которые он был одет, покрыты запекшимися сгустками, так что можно было подумать, будто ткань местами выкрашена черной краской. На правом виске у мертвеца была видна большая ссадина, а руки у него были сплошь избиты и исцарапаны — казалось, прежде чем швырнуть его здесь, на лесной тропе, его долго тащили по каменистой земле, поросшей колючим кустарником.

На первый взгляд этому человеку было лет шестьдесят — шестьдесят пять. Он был высок и широкоплеч. Я заметила у него на щеке и на шее темные пятна — следы какой-то уже виденной кожной болезни. В Африке мне приходилось лечить людей с аналогичными симптомами. Приглядевшись, я поняла, что это следы саркомы Капоши, а она, в свою очередь, указывала на наличие в организме вируса СПИДа. Кожа у человека была пепельной от потери крови, а рот был открыт в последнем крике — не то удивления, не то боли.

Я стояла над трупом, смотрела на него и пыталась понять, почему этого человека, которому оставалось жить на свете из-за болезни совсем недолго, убили с такой невероятной жестокостью. Хотя я привыкла в Судане созерцать трупы, но, к своему удивлению, неожиданно пришла к выводу, что при виде этого мертвого человека испытываю чувство глубокой скорби. Несмотря на нанесенную ему кошмарную рану, которая сильно изменила его облик, я решила, что он кого-то мне напоминает: походил на моего брата Райана — вернее, так, возможно, выглядел бы брат в шестьдесят пять лет.

На какое-то мгновение мне показалось, что мертвец смотрит на меня, и я замерла, будто в гипнотическом трансе. Потом, однако, сообразила, что на самом деле его взгляд был зафиксирован на убийце, и, хотя я знала, что так не бывает, не могла отделаться от ощущения, что в его остекленевших глазах отпечаталось изображение того, кто с ним расправился.

На лице умершего застыло выражение ужаса, и я, поежившись от ледяного озноба, несколько раз глубоко вдохнула и сделала пару шагов назад. Руки у меня тряслись. Скажу правду: мне было очень страшно.

Прижав к себе свой верный «ремингтон», я оглянулась. Мне в голову пришла мысль, что я совершенно одна в этом ставшем вдруг таким неприютным лесу. До дома примерно миля и как минимум две мили до любой мощеной дороги. Другими словами, кричи я в случае чего, не кричи — никто бы меня не услышал.

Сердце сильными толчками гнало в кровь адреналин, и я, сорвавшись с места, побежала. Мной стала овладевать паника, и в голову приходили спутанные, беспорядочные мысли — одна страшнее другой.

«Нет, — думала я, — это не несчастный случай на охоте. Кто-то подкараулил и убил этого человека. Тот, кто знал про эту тропинку в лесу, которая выводит к водопаду».

Владения моей бабушки составляли примерно четыреста акров, и в них входили не только поля, но и близлежащий лес и водопад. А это означало, что по нашей земле разгуливал убийца. Возможно, он и сейчас еще находится в наших владениях.

Пока я бежала, меня не оставляло чувство, что за мной наблюдают. Сердце колотилось как бешеное, ноги все больше тяжелели и наливались свинцом, а когда я поднималась по склону, приклад ружья немилосердно колотил меня по ногам и я всякий раз болезненно морщилась. Несмотря на все эти неприятные ощущения, я бежала довольно резво: меня подстегивали страх и желание поскорее добраться до дома. Более всего на свете я хотела сейчас увидеть родную ферму и ее обитателей: Эми, Райана и бабушку.

Пробежав с полмили, я почувствовала, как колет в боку, и это сильно поубавило мне прыти. Пришлось перейти на быстрый шаг. Но стоило мне выйти на опушку леса и увидеть стоявший на пригорке наш старый дом, как я снова побежала — напрямик через поля, в которых еще держался никак не желавший рассеиваться туман.

— Райан! — закричала я у дверей. — Эми!

Собаки, которые были заперты на кухне на первом этаже дома, залаяли, но из дверей никто не вышел. Я изо всех сил дергала колокольчик. Сердцебиение не унималось, руки ослабели, и ладони стали скользкими от пота. Но я, не давая себе передохнуть, звонила до тех пор, пока брат не открыл дверь.

— Какого черта?.. — проворчал он, поправляя очки, затем вскинул голову и посмотрел на меня еще припухшими со сна глазами.

— Там, — махнув рукой в сторону леса, сказала я, — мертвый человек.

Это известие, казалось, совершенно ошеломило Райана.

— Мертвый? Ты уверена?

— Абсолютно.

— Господи! Этого еще не хватало! И кто это?

Я покачала головой в знак того, что не знаю убитого, и прислонилась к деревянным перильцам — от волнения и утомительного кросса по пересеченной местности у меня вдруг закружилась голова.

— Где он? — спросил Райан.

— Не доходя Депатрон-Холлоу. — Я с шумом втянула в себя воздух. — Неподалеку от ручья. Примерно с милю отсюда.

— Я позвоню Дэну.

В прошлом Дэн был моим мужем, в настоящем — шерифом графства Томпкинс. Сама мысль о том, что он может сюда приехать, вызвала у меня в груди привычную острую боль — казалось, я только что проглотила осколок стекла.

Чтобы немного отдохнуть и отдышаться, я уселась на ступеньки порожка. Райан вернулся в дом, но теперь в дверном проеме маячила Эми, которая с любопытством поглядывала на меня. Потом она вышла на порог и остановилась, переминаясь с ноги на ногу. Босая, в старой футболке своего папаши, а на улице довольно холодно.

Я посмотрела на дочь, и сердце у меня неожиданно сжалось от страха за нее.

— У тебя все нормально? — спросила Эми. Она уселась со мной рядом и по-приятельски толкнула меня плечом.

— Нет, не нормально, — пробурчала я и, обняв дочь за плечи, прижала к себе. По счастью, все мои домашние были живы, а в лесу лежал совершенно незнакомый мне человек.

После моих слов тело Эми напряглось. Я почувствовала это даже сквозь толстую куртку.

— У тебя-то самой все в порядке? — спросила я.

— Разумеется, — ответила она. Голос у нее был на удивление спокойным.

В течение года я пыталась не обращать внимания на холодность в голосе дочери, но сейчас Она больно резанула меня по сердцу. Я почувствовала сильнейшее желание снова сблизиться с Эми и стать наконец ей настоящей матерью. Стоило, однако, мне об этом подумать, как меня посетила невеселая мысль, что с этим я, возможно, опоздала. Эми могла решить, что я поехала в Африку только для того, чтобы от нее отделаться, и затаить на меня обиду.

Прежде, до Африки, в моих отношениях с дочерью трудностей не было, но теперь прошлое напоминало мне старую песню с забытыми мелодией и словами.

После моего возвращения Эми все время наблюдала за мной исподтишка. Казалось, ей не давала покоя мысль, что я в любую минуту могу выйти за ворота фермы, с тем чтобы больше назад не возвращаться и опять куда-нибудь уехать, оставив ее в компании с бабкой и Райаном. Она постоянно меня спрашивала, куда я иду и когда вернусь, и это внушало мне некоторую надежду на потепление наших отношений.

Эми зябко провела ладошками по плечам.

— Мне холодно, — сказала она.

— Давай-ка я тебя немного согрею, — сказала я и взяла ее руки в свои ладони, чтобы немного растереть пальцы. Большего я пока позволить себе не могла, потому что знала: она этому воспротивится. По этой причине я решила прибегнуть к старой уловке. — Помнишь, как ты была маленькой и вместе с нашей собакой убежала в лес?

— Смутно, — сказала она, употребив то самое слово, которое в аналогичной ситуации произнесла в одном из своих знаменитых фильмов Марлен Дитрих. При этом Эми чуточку расслабилась и повернулась ко мне всем телом. Так она всегда делала в детстве, готовясь выслушать очередную байку о том, как она жила, «когда была маленькая». Она проявляла удивительный интерес к своей жизни в детском возрасте и готова была слушать такого рода воспоминания без конца — в особенности о том, чего она сама о себе помнить не могла.

Стараясь не переступать границ, очерченных дочерью для проявлений моей материнской нежности, я легонько обняла Эми за плечи и начала повествование:

— Было тебе в ту пору — сколько же тебе, дай Бог памяти, тогда было? Ага… Восемнадцать месяцев тебе было — вот сколько! А может, два годика? Может, и два… Ну да все равно. В общем, ты была еще младенцем, который едва научился ходить. Так вот, как-то раз ты пропала. Мы тогда от беспокойства чуть все с ума не посходили. Я-то была уверена, что ты отправилась в путешествие вниз по холму — хотя бы потому, что подниматься по склону было для тебя делом огромной сложности. Я пошла вниз по холму через поля и все время громко кричала: «Эми? Где ты? Куда ты запропастилась?» А потом я услышала твой тихий, взволнованный голосок: «Я тут она, вот она! Прямо у тебя под ногами…»

Неожиданно Эми отодвинулась от меня и посмотрела на меня в упор своими темно-зелеными глазами. Эта пятнадцатилетняя веснушчатая девочка обещала в будущем превратиться в очаровательную женщину, и я не могла отделаться от мысли, что мне не хватает той маленькой Эми, которая лепетала сладким голоском милые глупости и, чуть переваливаясь, ходила по земле на своих коротеньких ножках.

Когда я уезжала в Африку, Эми была костлявым подростком с колючим характером. Когда она разговаривала, то широко размахивала руками, жестом помогая проклюнуться каждому своему слову. Как ни странно, в то время мы с Дэном с легкостью находили с ней общий язык. Своими ужимками и шутками она подолгу заставляла нас смеяться: по правде говоря, мир в ее глазах и впрямь выглядел весьма забавно, а о своем видении мира она никогда не забывала нам сообщить. В те благословенные времена она еще не считала себя настолько взрослой, чтобы держаться от меня на расстоянии, и иногда ласкалась ко мне, как щенок, бросаясь мне на шею и обнимая своими непомерно длинными, костлявыми руками, словно заявляя тем самым о своих исключительных правах на меня, свою мать.

Когда я вернулась из путешествия, Эми из ершистого, голенастого подростка превратилась в красотку с хорошо сформировавшимся женским телом и с волосами как у Венеры кисти Боттичелли. Эта незнакомая мне девочка-женщина всем своим неприступным видом, казалось, говорила: родственнички, держитесь от меня подальше.

Эми ненавидела ферму всеми фибрами своей души, и в течение двенадцати месяцев, которые мы с ней здесь провели, с ее губ не сходила злая, ироническая улыбка. Иногда, глядя на дочь со стороны, я думала, что она никогда меня не простит. Год назад, когда я вернулась из Африки и потребовала, чтобы она съехала с квартиры отца, где она, на мой взгляд, пользовалась слишком большой свободой, она выслушала мое материнское требование с крепко сжатыми губами и застывшим, как античная маска, бесстрастным выражением белого, как бумага, лица. Как только она узнала, что жить ей предстоит на ранчо с бабкой и Райаном, лицо у нее вытянулось: бабушку она считала ужасно старомодной, а Райан, по ее мнению, слишком много времени проводил в хлеву и на конюшне. Короче говоря, жизнь на ферме представлялась ей чем-то вроде существования в первобытном поселке времен неолита, хотя она очень любила и бабушку, и Райана.

Бабка с присущим ей старомодным изяществом отразила все поползновения Эми развесить на стенах дома тарелки новейших принимающих устройств и установить в каждой комнате модемы для компьютера. Бабушка старательно оберегала свой духовный мир от постороннего вмешательства и не имела ни малейшего желания усовершенствовать его с помощью современных новшеств.

Если разобраться, между моими желаниями и желаниями Эми возникла прокладка из желаний и намерений бабушки. В каком-то смысле жизненные устремления старушки сыграли роль буфера, амортизировавшего и стабилизировавшего наши чрезвычайно отличные друг от друга желания.

Стоило только Эми начать борьбу за так называемый технический прогресс, как я сразу же указывала ей на то, что это противоречит жизненному укладу и привычкам бабули. Дочь всякий раз вынуждена была отступать, а я радовалась, делая вид, что все это происходит не по воле какого-то члена семьи, но по воле судьбы или же провидения.

Мы с Эми смотрели на поля. Солнце стояло в небе еще невысоко и лишь начинало золотить увядшую ноябрьскую траву. Черной стеной поля окаймлял лес. Впервые за двенадцать месяцев, что я здесь провела, мне показалось, в этом пейзаже есть и зловещие оттенки.

— Пойду-ка я в дом и надену свитер, — сказала Эми и осторожно высвободилась из моих объятий.

Я последовала за ней в комнаты, по пути повесив ружье на гвоздик в гостиной. Пока убийца не найден, мне хотелось, чтобы мой «ремингтон» оставался при мне. Эми, сверкая розовыми голыми пятками, поднялась к себе в спальню.

Райан все еще болтал по телефону, и мне представилась возможность понаблюдать за ним, пока он говорил.

Мой старший брат, даже с немного припухшим со сна лицом, с полным правом мог считаться интересным мужчиной. Ему было тридцать девять лет, он был высок, обладал правильными чертами лица, роскошной каштановой шевелюрой, красивыми руками и носил очки в тонкой золотой оправе. Работал он ветеринаром и в качестве такового едва сводил концы с концами, поскольку местные фермеры предпочитали выгонять заболевшее животное, нежели его лечить. По этой причине наша конюшня была забита бесхозными, никому не нужными лошадьми. Временами Райан работал в качестве патолога на страховое агентство «Мидленд иншуэренз», что приносило ему дополнительные доходы, но в принципе как бизнесмен он ни к черту не годился. Он был хорошим ветеринаром, но общение с самоуверенными и невежественными фермерами угнетало его, и он частенько бросал все свои дела и скрывался из дому, предоставляя нам с бабушкой отвечать на адресованные ему звонки и объясняться с его клиентами.

Короче говоря, он был человеком рассеянным, задумчивым и мечтательным. Когда я была маленькой, то смотрела на него как на Бога — да и как могло быть иначе? Он был большим, сильным и умным, помогал мне делать уроки и защищал меня от мальчишек — другими словами, был мне вторым отцом. Только в последние годы я стала замечать, что он ленив, безынициативен и предпочитает увиливать от трудных и спорных вопросов, которые порой ставит перед ним жизнь.

Я его любила. Мы все его любили. Эми часами разговаривала с ним, обсуждая поп-звезд, косметику, одежду и сплетничая о жизни знаменитостей. Удивительное дело, он всегда был в курсе самых последних сплетен, а вкус у него был безупречный. Он слушал речи Эми с серьезностью и вниманием, что ей и требовалось. Я довольно скоро поняла, что это не игра и он в самом деле относится к Эми со всей серьезностью. Ее мнение всегда его интересовало, и он во многом разделял ее вкусы. Я стала задаваться вопросом: неужели я плохая мать оттого, что не люблю Эм-ти-ви, а предпочитаю Чосера? Я стала спрашивать себя: нужно ли мне для того, чтобы стать хорошей матерью, помнить названия модных рок-групп и имена ведущих исполнителей? Кто его знает? Возможно, это тоже нужно. Точного ответа у меня не было.

Мне нравилось, когда мои близкие находились рядом со мной. При этом я не могла отделаться от чувства, что бабушка и Райан дополняют мою маленькую семью, придают ей, так сказать, своеобразную законченность, которой я своими силами добиться не могла.

Райан и бабушка были для меня якорями в этом мире и крепко-накрепко привязывали к реальности, не давая провалиться в бездну сумасшествия, зачатки которого я привезла в своей душе из Африки.

Райан был единственным человеком в нашей семье, кого бабушка любила безгранично и без всяких условий. Он безраздельно царил в ее сердце и был ее «маленьким принцем». Они образовывали в нашей семье некую общность по интересам — закрытый клуб, если хотите, куда никто не мог проникнуть незваным. Я ревновала Райана к бабуле, и чувство, что она любит меня и Эми меньше Райана, не давало мне покоя.

Два года назад бабушка сломала руку, и Райан переехал на ферму, чтобы помочь ей управляться по хозяйству. Это было тяжелое для всех нас время. Я как раз порвала с Дэном, и первым моим стремлением было уехать — куда угодно, лишь бы ничто не напоминало о неудавшейся семейной жизни. Именно тогда я записалась в добровольческий корпус медработников в Африке. Райан и его компаньон Билли Купер, которые выстроили себе дом в Каюга-Хейтс и жили в нем на протяжении двенадцати лет, в тот год тоже поссорились и, что называется, разбежались — едва ли не сразу после того, как я уехала в Судан.

Билли был жокеем — низкорослым и поджарым, как охотничья собака. Я знала его с детских лет, и он был мне как брат. Его потеря была для меня все равно что потеря близкого родственника, хотя понять, почему они с Райаном разругались, было, в общем, нетрудно. Райан абсолютно не умел обращаться с деньгами и тратил в два раза больше, чем зарабатывал. Ему нравились английские эксклюзивные рубашки, венецианское стекло, иранские ковры, чемоданы из крокодиловой кожи. На его счете в банке почти всегда было пусто. Примерно раз в три года Билли устраивал ему разнос и требовал от него, чтобы он основательно сократил расходы. Брат соглашался, сокрушенно качал головой и продолжал бросать деньги на ветер.

Райан напоминал мне прирожденного аристократа, который не думает о хлебе насущном и не знает цены вещам. Он был готов просадить последний грош, угощая обедом в дорогом ресторане дюжину приятелей, не любил просматривать счета и искренне полагал, что о деньгах думают исключительно люди мелкобуржуазного склада.

Когда три года назад в резервации Онондага открыли казино, Райан начал ездить туда чуть ли не каждый вечер. Билли был профессиональным жокеем, отлично знал, что такое тотализатор, азарт и страсть к выигрышу, и умел подмечать нездоровый блеск в глазах записных игроков. Точно такой же блеск он заметил в глазах у Райана и посоветовал ему отказаться от игры. Куда там! Страсть к игре настолько увлекла брата, что он стал проигрывать вещи из дома, в котором они жили с Билли. Как-то раз, вернувшись домой, Билли увидел в прихожей свернутый в трубку иранский ковер и перевязанный веревками антикварный столик из гостиной. Эти вещи предназначались для продажи барышнику. Без этого рассчитаться с проигрышем Райан не смог бы. Это была, что называется, последняя капля. Билли раз и навсегда отказался помогать Райану в решении его проблем. Что же касается Райана, то он, как обычно, заявил, что никаких проблем у него нет.

Играть он продолжал, причем все с большим азартом, целиком посвящая себя игре. Успехи на этом поприще у него были неважные — после возвращения из Африки я заметила горькие складки, которые залегли у него в уголках рта.

Обычно одевался брат очень элегантно: английские рубашки с пуговичками на воротнике и твидовые костюмы от Харриса. Теперь же он был облачен лишь в халат и шлепанцы. Пробормотав сонным голосом еще несколько слов в трубку, он повесил ее и обратился ко мне:

— Они уже едут. Готовься к вторжению.

— Может, сварить кофе?

Райан вскинул вверх руки.

— Я тебя умоляю…

Я знала, как он относится к сваренному мной кофе, но мне не хотелось будить бабушку.

— Этот человек был убит, — сказала я.

— Откуда ты знаешь?

— Ему разворотило выстрелом брюшину, а ружья рядом с ним не было. Следовательно, это не несчастный случай.

Райан потер лоб, как он всегда делал, когда у него болела голова.

— Бедняга, — пробормотал он и шаркающей походкой направился на кухню, чтобы сварить кофе.

Я пошла за ним.

— Тебе приходилось бывать у ручья с тех пор, как мы ходили туда две недели назад?

— Нет. А тебе?

— Тоже нет. Я охотилась в другом месте. Я вот все думаю, сколько он там пролежал… — Я говорила высоким, срывающимся голосом. Можно было подумать, что я маленькая девочка, которая ждет, что ее старший брат сию минуту разрешит все возникшие у нее проблемы.

— Откуда мне знать, Бретт? И к чему эти бессмысленные вопросы? Дай мне спокойно приготовить кофе.

Хорошо ему было говорить о покое. Я вот его совершенно не чувствовала. Сжав кулаки, я принялась мерить шагами кухню.

— Когда они здесь появятся?

— Дэн сказал, что через четверть часа. Ты пойдешь будить бабушку?

— Сначала я выпью кофе.

— Да сядь ты наконец, — сказал Райан и гипнотизировал меня взглядом до тех пор, пока я не плюхнулась на стул.

Райан налил воды в чайник и поставил его на огонь. Я сидела и наблюдала за тем, как он вставлял в кофеварку бумажный фильтр. Потом перемолол кофе, высыпал его и залил кипятком. Я как завороженная следила за каждым его движением. Постепенно сердце у меня перестало колотиться, а дыхание сделалось ровнее и глубже.

Мы с Райаном родились на ферме. Родители у нас умерли так рано, что о матери у меня осталось одно-единственное воспоминание, похожее на старую цветную фотографию. Когда я думала о ней, передо мной возникали ее пронизанные солнцем золотистые волосы и прохладные руки, прикасавшиеся к моему голому животу. Если не ошибаюсь, мы лежали с ней на одеяле где-то за домом, в саду. Помню, над головой шелестели листья. Я столько раз возвращалась в детстве к этому воспоминанию в надежде высмотреть в этой картинке что-нибудь новое, что она почти стерлась в памяти.

Когда родители умерли, мне было всего два года. Об отце у меня не сохранилось никаких воспоминаний, и думаю, что именно по этой причине мне его особенно недоставало.

Наших родителей звали Эдвард и Каролина. Когда бабушка о них рассказывала, они представлялись мне сказочными принцем и принцессой, которые были очень красивы и мудры и в соответствии с правилами, существующими в сказках, должны были дожить до глубокой старости. На самом деле их жизнь была куда прозаичнее, а ее финал оказался трагическим. Они поженились совсем молодыми и жили на ферме, чтобы не тратить зря деньги за съем квартиры. Мой отец учился и работал в архитектурном институте в Корнелле, куда ему приходилось ездить чуть ли не каждый день. Каролина была единственным ребенком моей бабушки, и из того, что она мне о ней рассказывала, а еще больше из ее вздохов, которыми эти рассказы сопровождались, я поняла, что бабуля любила ее до безумия.

Каролина и Эдвард погибли в автомобильной катастрофе. Бабушка редко говорила об этом. Стоило мне только затронуть эту тему, как она замыкалась в себе, а ее лицо начинало болезненно морщиться. Со временем я приучила себя к мысли, что детали этого трагического происшествия так и останутся нераскрытыми и сведения о том, как и при каких обстоятельствах погибли мои родители, бабушка унесет с собой в могилу.

После смерти дочери и ее мужа бабушка усыновила и удочерила нас с Райаном, воспитала как родная мать. Когда случилась трагедия, ей было только сорок пять, и многие думали, что она и в самом деле наша мать. Я всегда ужасно гордилась бабушкой, особенно после того, как у меня появилась Эми и я на собственном опыте узнала, что значит быть матерью.

Бабушка — героическая женщина: одна, без мужа и всякой поддержки со стороны вырастила и воспитала нас двоих и, кроме того, ухитрилась дать нам образование. Не следует забывать, что, помимо нашего воспитания, она еще ведала делами фермы и написала тринадцать книг.

По-моему, ферма — лучшее место для воспитания детей. Это своего рода заповедник, где молодняк целый день носится на свежем воздухе и, находясь в неразрывной связи с природой, быстро набирается нужных для жизни сил.

Если считать и Эми, на нашей ферме воспитывалось пять поколений из клана Макбрайдов. Наш дом стоял на пригорке уже как минимум сто лет, а выстроил его мой прадедушка Мэтью Скотт Макбрайд. Дом был построен в псевдоклассическом стиле, очень популярном в этих краях в начале века. Он состоял из двух этажей и был выкрашен белой краской, а все ставни — темно-зеленой. С восточной стороны к дому примыкало высокое крытое крыльцо. Большинство окон сохранило еще стекла, вставленные во времена прадедушки Мэтью. Они были, казалось, неимоверной толщины и от времени слегка помутнели. Каждая дверная рама в доме по причине ее древности была укреплена досками, а все ступени на лестницах от времени и от поступи многочисленных потомков рода Макбрайдов истончились, рассохлись и теперь скрипели.

Замедленный ритм жизни в доме подчеркивало громкое тиканье настенных часов да глухое урчание собак, спавших на ковриках в гостиной и на кухне. Толстые деревянные стены и сложенный из серых валунов большой камин, который напоминал мне часового, даже сейчас создавали у меня устойчивое ощущение безопасности и защищенности от превратностей жизни.

Как всегда, обстановка дома подействовала на меня успокаивающе. Я задышала полной грудью и стала смотреть в окно на подернутый рябью пруд.

Белые стены дома особенно привлекательно выглядели со стороны. Подъездные дорожки были вымощены булыжником, а по берегу пруда и вокруг дома росли столетние ивы. Строение венчал шпиль, который был виден за несколько миль до усадьбы.

Поля вокруг дома, осенью палевого цвета, в некоторых местах были огорожены. Пригорок среди полей, на котором стоял дом, придавал зданию еще более величественный вид, и оно казалось сказочным замком, бог знает каким ветром занесенным в эту американскую глубинку.

Все, кто видел дом в первый раз, неизменно им восхищались.

Восхищение, однако, сменялось недоумением, когда гости входили внутрь. В доме было темно, а его интерьер — за исключением, быть может, комнаты Райана — носил на себе следы разрушительной работы времени и жучка-древоточца. Местами в доме было грязновато, а старая мебель представляла собой пестрое собрание всех времен и народов. В гостиной над каминной полкой висела побитая молью оскаленная голова медведя, а тяжелые длинные шторы из красного бархата напоминали старый театральный занавес. На стеллажах вдоль стен располагалось не меньше тысячи затрепанных книжек, а также многочисленные периодические издания, среди которых можно было обнаружить старые подшивки журналов «Лайф» и «Нэшнл джиографик».

Офис и хирургический кабинет Райана, пристроенные к задней части дома, выглядели по сравнению с остальным комплексом неорганично. Райан делал все сам на скорую руку и из дешевых материалов, поскольку не знал, сколько времени ему придется провести на ферме. Тем не менее спальня Райана была чистой и светлой, обставлена дорогой мебелью ручной работы из ценных пород дерева.

Райан разлил кофе по кружкам и одну из них протянул мне.

— Стало быть, ты не узнала того человека?

— Нет, не узнала.

— В любом случае это чрезвычайное происшествие. Вот будет фокус, если в конце концов выяснится, что мы знали убитого.

— Это было ужасно, Райан. — Я обхватила кружку обеими руками, чтобы согреть пальцы. — Но самое главное, что убийца все еще здесь, в наших краях.

— Кто знает? Может, он уже за тысячу миль от этого места.

— Ты в этом убежден? — спросила я.

— Во всяком случае, мне бы очень хотелось в это верить. — Райан скупо улыбнулся мне. — Может, не будем посвящать бабушку во все детали?

Я покачала головой. Эмили Энн Макбрайд было семьдесят пять лет, она родилась на ферме, и мы оба знали, что малейшая попытка умолчания с нашей стороны будет воспринята старушкой как личное оскорбление и удар по раз и навсегда установленным ею железным стандартам того, что называется хорошим тоном.

Бабушка вставала поздно, и я была рада, что звон коровьего колокольчика ее не разбудил.

«Пусть поспит еще немного», — решила я. Но как только я об этом подумала, вошла бабушка и неслышно, как туман, заскользила по кухне. У меня не было ни малейшего представления, сколько времени она простояла в дверном проеме и что слышала из нашего с Райаном разговора.

У бабушки было красивое лицо, на которое годы наложили отпечаток в виде глубоких характерных морщин, придававших ее чертам выражение абсолютно уверенного в себе человека, что, в общем, соответствовало истине. В бабке было почти шесть футов, и свой высокий рост, равно как и рыжие волосы — наследие наших далеких предков, шотландских горцев, — она передала всем остальным здравствующим ныне Макбрайдам, включая самую юную представительницу клана, Эми. Светло-голубые глаза бабушки, как у бесстрастного натуралиста, подмечали каждую мелочь происходящего у нас на ферме.

Ее седые редеющие волосы свободно струились по спине, и лишь на затылке их перехватывала маленькая голубая эмалевая заколка. Бабушка носила длинное зеленое шелковое кимоно, держалась абсолютно прямо и вид имела величественный — даже на кухне. Одевалась она всегда очень хорошо, отдавая предпочтение кашемиру, шелку, чистой шерсти и тонкому хлопку. В данную минуту выглядела она так, будто проснулась уже несколько часов назад.

— О чем это вы тут шепчетесь? — спросила она.

Несмотря на возраст, голос у нее был звучный и мелодичный, речь же была поставлена так, что невольно наводила на мысль о полученном в молодости хорошем воспитании и состоятельных предках. Ее отец владел в Итаке несколькими доходными домами, и бабушка росла в окружении слуг, а образование получила в частной школе и в Корнельском университете. Услышав ее голос, люди до сих пор оборачивались, чтобы взглянуть на человека, чьи уста могли издавать такие чарующие звуки.

— На тропе, что ведет к водопаду, лежит мертвец, — объявила я.

Бабушка громко рассмеялась.

— Это абсурд.

— Мне не до шуток. В лесу лежит труп.

— Глупости, — отмахнулась бабушка, доставая из кухонного шкафа чашку. Бросив на Райана вопросительный взгляд, она сказала: — Этого не может быть.

— Боюсь, это правда, — произнес Райан.

— Это ты его нашла? — спросила бабушка, озабоченно посмотрев на меня.

— Да.

— Бог мой, Бретт! — Бабушка подбежала ко мне и заключила меня в объятия.

Я усилием воли подавила желание приникнуть к бабуле всем телом и разрыдаться. Ну почему, спрашивается, этот мертвец так сильно затронул мои чувства? Я никак не могла забыть остекленевшего взгляда его мертвых глаз. Он вызывал у меня почти сверхъестественный ужас.

— Мне так жаль, детка, что ты все это видела, — сказала бабушка.

— Ничего, я в порядке.

— Вы уже позвонили Дэну?

Первым откликнулся Райан:

— Это я ему позвонил. Только что. Он вот-вот приедет. Разумеется, вместе с ним прикатит судмедэксперт и куча полицейских.

Бабка закатала рукава кимоно.

— В таком случае я поищу кофейник побольше. Как думаешь, дюжины чашек хватит, чтобы утолить их жажду? Сколько, ты сказал, их приедет?

— Это, знаешь ли, вовсе не светский визит, — заметил Райан.

— В любом случае на чашку времени у них хватит. Дэн любит кофе.

Бабушка стала доставать посуду, и в это время на кухню вошла Эми, облаченная в спортивные брюки и свитер. Усевшись за стол, она с рассеянным видом поглядывала в окно на палевые осенние поля.

— Я хочу увидеть мертвеца, — заявила вдруг она.

От слов дочери у меня перехватило горло.

— Тебе это только кажется, детка. На самом деле ничего хорошего в этом зрелище нет, — сказала я. — Он мертв уже несколько дней, и от него исходит ужасный запах.

— А я нос зажму, — последовал ответ.

От этих слов бабушка пришла в ужас.

— Отец тебе этого не позволит, дорогая.

— А я его упрошу, — произнесла Эми, посмотрев на меня.

— Ладно, — сказала я. — Но когда поедешь смотреть тело, не забудь потеплее одеться.

Дочь посмотрела на меня сквозь холодный прищур глаз.

— Не надо на меня так смотреть. Я серьезно, — сказала я.

— Его застрелили, — заявила Эми, обращаясь к бабушке и полностью игнорируя меня.

— Спаси нас, Господи, — сказала бабушка.

Когда на улице послышался звук подъезжавших к дому автомобилей, мы все как по команде замолчали. Зато бешено залаяли собаки. Мы тихо сидели на кухне, дожидаясь, когда начнут хлопать двери. Через минуту они захлопали, а чуть позже я услышала в прихожей голос Дэна. Он прокричал приветствие всем, кто находился на кухне. Я сделала большой глоток кофе и обожгла себе язык.

— Заходи, — пригласила Дэна бабушка, как только его силуэт появился в дверном проеме.

Вид у Дэна был ужасный — он сильно похудел, был небрит, а в глазах у него поселилось тоскливое выражение. Когда он снимал шляпу, я заметила, что в его ежике на голове прибавилось седых волос. За исключением всего перечисленного выше, выглядел он как прежде. Он обладал отличными ростом и мускулатурой и смотрел на мир темно-зелеными глазами — точь-в-точь такими же, как у Эми. Я еще подумала, Что они с Эми очень похожи, и это неприятно меня кольнуло.

С некоторых пор мы с Дэном были удивительно вежливы друг с другом — вроде того, как ведут себя старые враги, подписавшие наконец мирное соглашение после долгой и кровопролитной войны. При всем том я не забыла о тысяче и одной маленькой и большой лжи, которую он мне скармливал, когда мы были женаты.

Я знала, что после моего возвращения из Африки его сильно удивляло полнейшее отсутствие с моей стороны честолюбивых замыслов, а также тот факт, что я не захотела вернуться на прежнее место работы в госпитале. Его невысокое мнение обо мне было написано у него на лице, а теперь, когда Эми жила со мной, у него, по всей видимости, сложилось впечатление, что за мной нужен глаз да глаз.

— Привет, люди! — сказал он, глядя при этом на меня. В ту же минуту мне показалось, что меня словно просветили рентгеном. Я сразу вспомнила, что худа, одета в поношенную фланелевую ковбойку, выгляжу старше своих тридцати двух лет, а мои рыжие волосы поредели и стянуты на затылке в довольно-таки жалкий пучочек.

— Дэниел, — проворковала бабушка, обращаясь к моему бывшему мужу. — Пригласи своих людей на чашечку кофе. Он уже почти сварился. Кстати, ты завтракал? У нас есть яички, блины и колбаска. Чего бы тебе хотелось?

— Извините, Эмили, — сказал Дэн. — Нам, увы, надо заниматься делом. Может быть, потом.

— Хорошо, в таком случае мы все это ненадолго отложим, — сказала бабушка.

— Похоже, утречко у тебя сегодня не задалось, Бретт, — сказал Дэн, переключая внимание на меня. — Ты можешь показать нам, где тело? Райан сказал, что оно находится отсюда на расстоянии мили на пути к водопаду.

Я подняла глаза на бывшего мужа.

— Ты уверен, что я тебе понадоблюсь? Я точно могу описать, где находится тело.

Дэн сунул руки в карманы.

— В любом случае нам придется задать тебе несколько вопросов. Я так думаю, что, пока мы дойдем до места, ты мне расскажешь, что и как было. Так будет гораздо быстрее.

— Я сейчас переоденусь и пойду с вами, — вступил в разговор Райан.

— Ни в коем случае, — сказала бабушка. — Ты останешься здесь. Ты нужен в доме.

— Твоя бабушка правильно говорит, — сказал Дэн брату. — Тебе нет нужды идти с нами.

Райан кивнул, но, прежде чем он повернулся ко мне спиной, я заметила промелькнувшее в его глазах облегчение. Я отметила про себя, что ни брат, ни бабушка не больно-то стремятся оградить меня от повторного созерцания трупа. Впрочем, чему я удивляюсь? Бабушка всегда считала, что я куда круче, чем на самом деле. Мне оставалось только иронически хмыкнуть себе под нос. В принципе, быть непробиваемой не так уж плохо.

В дверном проеме появилась Эми. Она натянула на себя теплый свитер алого цвета и джинсы. Пройдясь с независимым видом по кухне, она подошла к отцу и клюнула его в щеку.

— Пап, можно я с вами пойду? — прошептала она ему на ухо.

У меня опять появилось нехорошее, сродни ревности, чувство. Уже второй раз я отмечала про себя, что отец и дочь удивительно похожи — оба рослые, красивые. Особенно это было заметно сейчас, когда они стояли рядом.

— Даже и не думай об этом, — заявил Дэн. Он посмотрел на меня, и я утвердительно кивнула, но так, что, кроме нас двоих, этого никто не видел.

Дэн сухо улыбнулся, но у меня, как ни странно, потеплело на душе — по крайней мере в этом мы с ним были солидарны.

Бабушка поднялась с места и потянула Эми за рукав, положила девочке руку на плечо и крепко прижала к себе.

— Проследите, чтобы собаки за нами не увязались, — сказала я домочадцам.

Эми сохранила на лице холодное, бесстрастное выражение античной маски. Правда, бабушка сразу же закивала головой. К большому моему удивлению, лицо у нее было испуганное.

Мы с Дэном вышли из кухни и двинулись через гостиную к парадному входу. Как только мы ступили за порог, он представил меня судмедэксперту и Джиму Фарнсуорту, агенту графства из отдела убийств. Фарнсуорт был толст, и от него пахло сигарами. Я вспомнила, как Дэн несколько лет назад на него жаловался, — тогда Дэн подозревал его в хищении наркотиков из особой камеры, где хранились вещдоки. У порога стояли еще двое мужчин в форме, но никто из них не посчитал нужным представиться.

Чуть в стороне от крыльца по двору время от времени проходил с вилами Ноа — наш новый работник, который в данный момент сметывал небольшой стожок. Сено он привозил с поля на грузовичке. Ноа был высок ростом, худ, мускулист и обладал кривыми ногами прирожденного кавалериста. Райан взял его на работу три недели назад, когда наш прежний работник уволился и подался на нефтяные промыслы Аляски.

Прошло три недели, а я все никак не могла привыкнуть к присутствию Ноа на ферме. Это был скромный, милый человек, который делал свое дело спокойно, с каким-то удивительным для его профессии изяществом и грацией. Неброская уверенность его манер заинтриговала меня. К чему скрывать? Он мне даже нравился, что, впрочем, вызывало у меня некоторый внутренний дискомфорт и заставляло держаться от него подальше. Правда, мы с ним пару раз случайно сталкивались в конюшне, куда я ходила чистить лошадей. К моему большому удивлению, Ноа, приветствуя меня, говорил странные слова, и я, сама того не желая, втягивалась с ним в беседу, чувствуя, что разговор с ним увлекает меня все больше и больше. То, что он говорил, оседало у меня в памяти и тревожило еще долго после того, как наш разговор заканчивался. Как ни странно, слова Ноа заставляли меня думать — в том числе и о смысле бытия.

Грузовичок Ноа неожиданно притормозил рядом с черно-белыми полицейскими автомобилями и кремовым фургоном судмедэксперта. Лицо Ноа, которое я разглядела сквозь лобовое стекло, выглядело возбужденным, а возбуждение и волнение, в принципе, были ему не присущи.

— Это еще кто такой? — спросил Фарнсуорт, ткнув в Ноа толстым пальцем.

— Наш человек. Зовут Ноа Гринвуд, — сказала я.

— Он что же — с вами живет?

— Он живет в бунгало рядом с конюшней.

Ноа вышел из грузовичка, захлопнул дверцу и подошел к стоявшей у крыльца компании.

— Человека убили, — сказал Дэн. — Бретт нашла труп на тропинке по пути к водопаду.

Ноа присвистнул в удивлении.

— И кого же это убили?

— Никто не знает, — сказала я.

— Вполне возможно, вы его все-таки знаете, — сказал Дэн, обращаясь к нашему работнику, и я сразу поняла, что Дэну хочется, чтобы именно Ноа опознал труп. А еще я подумала о том, что Дэн ревнует меня к Ноа, причем с тех самых пор, как Райан его нанял и он появился на ферме. — Почему бы вам не пойти вместе с нами? — спросил Дэн, устремляя на Ноа пронзительный взгляд своих темно-зеленых глаз.

Глава 2

Ноа посмотрел на Дэна и пожал плечами:

— Я не против. Только пусть мне дорогу покажут.

Когда мы двинулись в путь, солнце затянуло облаками и поднялся ветер, дувший мне в спину. Мы с Дэном шли рядом, как всегда, попадая в шаг — мы научились этому еще в те далекие времена, когда учились в школе высшей ступени. Хотя солнце и скрылось за облаками, утро все равно было на удивление прекрасным, но я уже не замечала красот природы и, входя в лес, почувствовала неприятный озноб.

Довольно скоро мы обогнали процессию и оказались на расстоянии пятидесяти ярдов впереди остальных. Тем не менее Дэн говорил со мной тихим голосом, словно опасаясь, что его могут подслушать.

— Как Эми?

Я искоса посмотрела на него.

— По-моему, все хорошо.

— Как у нее дела в школе?

— Все нормально.

— Тебе, похоже, все равно, как она одевается?

Я попыталась вспомнить, во что была одета Эми: свитер, джинсы, кроссовки.

— Не понимаю, о чем это ты?

— Если не ошибаюсь, под свитером у нее нет бюстгальтера. И что это за свитер? У нее весь живот голый. Пупок видно.

— Такой нынче стиль. Вспомни, какими мы были, когда учились в школе высшей ступени. Взять хотя бы женские топы конца семидесятых. Помнится, тебе нравилось, когда я надевала такие штучки.

— Сейчас мир изменился и дети живут по-другому. Среди молодежи все большее распространение получают наркотики. Я как подумаю о том, что Эми тоже может стать наркоманкой, у меня внутри все переворачивается. Мне приходилось видеть нынешних учениц высшей ступени. Они, размалеванные и разодетые, как шлюхи, ездят на вечера в Корнельский университет, где в танцзале так воняет марихуаной, что не продохнуть. Я не желаю, чтобы моя дочь была похожа на подобных девиц.

— Скажи ей об этом сам.

Дэн поджал губы и отвел от меня глаза. Похоже, его волновало не только это.

— Ну что еще? — спросила я.

— Мне кажется, Эми ворует у меня деньги, когда ей представляется такая возможность.

Я замерла. У меня были аналогичные подозрения насчет дочери, но я не хотела ему об этом говорить. Уже несколько месяцев я замечала, что у меня из кошелька пропадают деньги. Суммы были невелики — всякий раз в пределах двадцати долларов. Поначалу я списывала пропажу денег на свою забывчивость и рассеянность, но однажды обнаружила изрядную сумму в шкафу в комнате дочери. Этот перетянутый резинкой довольно толстый рулончик меня тогда сильно напугал. Воровать деньги и тратить их — одно дело, но воровать и откладывать про запас — совсем другое. Самое главное, я не могла понять, зачем она это делает. Раньше дочь казалась мне человеком не меркантильным. Кроме того, ее никак нельзя было назвать излишне рациональным существом. Она всегда была импульсивна. Если бы она сразу спускала деньги на CD-диски и модную одежду, это было бы больше в ее духе и не напугало бы меня до такой степени.

— Я нашла у нее деньги в шкафу на прошлой неделе. Они были свернуты в рулон и спрятаны под стопкой белья, — сказала я.

— И сколько же ты у нее нашла? — спросил Дэн.

— Две тысячи долларов.

— Господи! — сказал Дэн. — Похоже, это стратегический запас на случай побега.

— Ей всего пятнадцать лет, — пробормотала я и в ту же минуту подумала, как часто использовала подобную отговорку, если мне что-либо не нравилось в поведении дочери. «Ей всего два», — говорила я себе. Или: «Ей всего двенадцать». Вполне возможно, когда мы с Дэном станем глубокими стариками, я буду говорить: «Ей всего пятьдесят пять», — и снова оправдывать ее поступки.

Лицо у Дэна было хмурое и озабоченное, и эта озабоченность сильно его старила.

— Очень хочется верить, что она ворует только у нас и не потрошит чужие кошельки. В противном случае ее могут в один прекрасный день арестовать.

Я недоуменно пожала плечами. Откуда мне знать? Когда воспитываешь ребенка, сталкиваешься порой с такими трудностями и ребусами, что опускаются руки. И так с самого начала — чуть ли не со дня рождения. Учишь, к примеру, дитя ходить, а оно, научившись передвигаться самостоятельно, первым делом норовит от тебя сбежать. Если разобраться, ничегошеньки мы о собственных детях не знаем.

— Собираешься устроить ей по этому поводу скандальчик? — спросила я.

— Нет. А ты?

— Нет. — Я вздохнула. — К чему травмировать девочку? Она и так прошла через многое, Дэн.

Он грустно улыбнулся:

— По-моему, она просто прошла мимо нас.

В объяснениях это его утверждение не нуждалось. Наши с мужем домашние войны, которые предшествовали разводу, — а продолжались они года три, — странным образом совпали с периодом взросления Эми, что, несомненно, наложило отпечаток на ее характер и внутренний мир. Пока мы с Дэном воевали, она все больше и больше от нас отдалялась.

— Что ты знаешь о Ноа? — неожиданно спросил Дэн, переключаясь на другую тему. Это тоже была болезненная тема, поскольку даже после развода Дэн волком смотрел на всех мужчин, с которыми я знакомилась.

— Очень немного. Его нанял Райан. Спроси лучше у него. Или поговори с Ноа сам.

— Я обязательно с ним поговорю, — сказал Дэн.

Мы были уже недалеко от водопада и замедлили шаг, чтобы другие могли нас нагнать. Ноа и судмедэксперт негромко о чем-то переговаривались. Фарнсуорт был занят тем, что с помощью зажимов закреплял лист бумаги на поверхности пластиковой доски-пюпитра.

Он, ускорив шаг, подошел ко мне, словно для того, чтобы дать мне возможность окончательно удостовериться в том, что он — крайне неприятный тип.

— Когда вы нашли тело? — спросил Фарнсуорт.

Я потерла руки, пытаясь согреть их. Здесь, под деревьями, было куда холоднее, чем в поле.

— Около семи утра. В лесу было еще темно.

— Следы насилия на теле обнаружили?

— Да, — кивнула я. — Этот человек выглядел так, будто кто-то приставил ему к животу двустволку и выстрелил.

— А у вас у самой есть ружье, Бретт? — спросил Фарнсуорт. Выражение лица при этом у него было хитрющее. Казалось, ему хотелось поставить меня в неловкое положение.

— Она здесь ни при чем, Джим, — сжав губы, сказал Дэн.

Фарнсуорт пожал плечами и наградил меня невинным взглядом своих маленьких свинячьих глазок.

— Это я так просто спросил, Дэн. Для проформы. Или ты хочешь, чтобы она отвечала на вопросы в присутствии адвоката?

Вопрос Фарнсуорта отчего-то вызвал у меня в душе тревогу, но я не обратила на это внимания и сказала первое, что пришло мне в голову, то есть чистую правду:

— Конечно, у меня есть ружье. У всех фермеров есть ружья.

Дэн, перебивая Фарнсуорта, спросил:

— Ты слышала в последнее время выстрелы в лесу?

Я утвердительно кивнула.

— В этих лесах охотится половина охотников из графства Томпкинс. Здесь они стреляют горных козлов. Хорошо еще, что никого из наших домочадцев случайно не задели.

— А вы сами-то охотитесь? — спросил Фарнсуорт.

— Ну, я хожу на охоту, — сказал, вступая в разговор, Ноа. Он неслышно, как тень, возник за спиной у Фарнсуорта. — На прошлой неделе, к примеру, я затеял целую охотничью экспедицию.

— И долго эта ваша экспедиция продолжалась? — поинтересовался Дэн.

— Вторник, среду и четверг.

— С вами ходил кто-нибудь?

— Никто.

Дэн кивнул Фарнсуорту, и тот слово в слово записал показания Ноа.

— Вы узнали мертвеца? — спросил агент отдела убийств, снова переключая внимание на мою персону.

— Нет, — сказала я.

— Вы трогали тело?

— Нет.

— Вы видели незнакомых вам людей, которые слонялись бы в этих местах в последнее время?

— Нет.

— У вас есть какие-нибудь собственные теории относительно того, что здесь произошло? К примеру, как был убит этот человек?

Я попыталась воскресить в памяти лежавшее неподалеку от тропинки мертвое тело.

— На правом виске у него был кровоподтек, а руки сильно исцарапаны. Похоже, его сначала тащили, а потом бросили в первом попавшемся затененном месте. Но как вы понимаете, тщательного осмотра тела я не производила.

— Если не ошибаюсь, вы врач? Как думаете, сколько времени он вот так пролежал?

— Три-четыре дня. Максимум неделю. Но, повторяю, это только мои догадки.

Мы прошли огромный старый дуб, от которого проделали еще несколько сот ярдов. И вот перед нами появилось тело — темная куча посреди тропы.

— Вот он, — сказала я, ткнув в труп пальцем, после чего сразу же зажала нос. Я не хотела больше вдыхать в себя трупный запах и смотреть в остекленевшие глаза мертвеца. Когда вперед двинулись мужчины, осматривая местность, я, наоборот, сделала шаг назад. Не прошло и минуты, как около мертвого тела собралась куча народу. Люди касались трупа затянутыми в резиновые перчатки руками и делали фотоснимки.

— Удостоверения личности нет, — сказал один из полицейских.

— Вы знаете этого парня? — спросил Фарнсуорт у Ноа.

— Нет, — ответил он. Я исподтишка наблюдала за его реакцией: хотела выяснить, не отведет ли он взгляда, не вытянется ли у него лицо, не нахмурится ли он при виде трупа. Ничего подобного. Наоборот, он разглядывал мертвеца широко раскрытыми от любопытства глазами.

— Пятна у него на щеке напоминают следы от СК, — сказала я.

— Это что еще за хренотень? — спросил Фарнсуорт.

— Саркома Капоши. Один из симптомов СПИДа.

— Вот гадость. Этот тип, наверное, «голубой», — пробормотал Фарнсуорт. — Я лично поверх первой надеваю вторую пару перчаток.

«Подумаешь, какой лорд выискался», — сказала я себе, глядя на этого человека. Он, словно услышав мои мысли, повернул голову, поднялся с корточек и подошел ко мне.

— Если вы сойдете с тропинки, мы попытаемся найти след и выяснить, откуда его сюда притащили. Похоже, здесь кто-то проезжал на лошади, — продолжал говорить Фарнсуорт, опустив глаза и исследуя землю. — Вам случалось ездить здесь на лошади?

— Случалось, — коротко ответила я.

Подошел мрачный как туча Дэн.

— Надо сфотографировать отпечатки копыт на земле, — сказал он.

Фарнсуорт одарил его холодным взглядом.

— Я знаю, что и как мне делать.

— Ну так делайте же, черт побери, — сказал Дэн и отошел в сторону.

Фарнсуорт снова переключил внимание на меня.

— Когда вы в последний раз бывали в этих местах? Сегодняшнее утро не в счет.

Я попыталась вспомнить.

— Примерно неделю назад.

— Это хорошо. Сужаются временные рамки. Холодный воздух — хитрая штука.

Дэн взял что-то с груди трупа и положил в пластиковый пакетик с защелкой. Потом, вернувшись к нашей маленькой компании, помахал пакетиком перед носом у Фарнсуорта. Сквозь прозрачную оболочку пакета мы увидели несколько нитей не то пакли, не то пеньки.

— Это остатки лассо. Выглядит так, будто кто-то привязал этого парня к лошади и тащил за собой волоком.

Фарнсуорт заработал шариковой ручкой, делая дополнения к своим записям.

— Получается, что его могли пристрелить где-нибудь в другом месте, а потом перевезти труп сюда.

Когда я разглядывала тропинку, то ничего подозрительного поначалу не заметила, но Дэн указал мне на примятую с краю траву, и я увидела на земле капельки запекшейся крови, которые походили на крохотные кусочки грязи. Потом я опустила взгляд еще ниже и чуть ли не у себя под ногами заметила след лошадиных копыт. След тянулся от тропинки к вершине холма — и дальше, к дому.

«О Господи, — подумала я. — Все, что угодно, но только не это. Только не к нашему дому».

— Сейчас мы пойдем по следу и выясним, куда он приведет, — сказал Фарнсуорт. Потом он прокричал команду судмедэксперту и его людям, и они с Дэном и полицейскими в форме, отделившись от основной группы, побрели вверх по склону. Мы с Ноа пошли за ними следом.

Теперь уже, шагая со мной рядом, в ногу со мной попадал не Дэн, а Ноа. Я чувствовала его присутствие, хотя и старалась на него не смотреть. Зато он смотрел на меня во все глаза с высоты своего немалого роста.

— Вы… это… мертвеца, случаем, не знали? — спросил он.

— Нет… но как ни странно… — Я хотела было сказать, что кое-что в его внешности показалось мне знакомым, но промолчала.

Ноа тоже помолчал с минуту.

— Этот тип, должно быть, был человек богатый, — наконец заговорил он. — Маникюр на руках, куртка джинсовая, но эксклюзивного покроя, золотая пряжка на ремне, дорогие сапоги — похоже, ручной работы. Все это стоит денег, больших денег.

— Правда? А я даже не заметила, — сказала я. Остекленевшие глаза мертвеца и рана у него в животе приковали к себе все мое внимание.

Наконец-то я посмотрела на Ноа. Интересно было лишний раз глянуть на такого наблюдательного человека. Я вдруг сообразила, отчего Дэн так ревнует меня к нему. У него были живые, красивые синие глаза, а лицо, хотя и обветренное и изрезанное морщинами, привлекало к себе удивительно спокойным, доброжелательным выражением. Хотя на первый взгляд он казался худым, мне подумалось, что это человек мускулистый и жилистый и в его плоти нет ни капли жира. Да и весил он немало — по крайней мере ступал по земле веско и прочно, хотя сказать, что у него тяжелый шаг, было нельзя.

Ноа продолжал говорить громким голосом:

— Кем бы этот тип ни был, деньги у него водились. Это вам не бродяга какой-нибудь. Наверняка его будут искать.

— Очень на это надеюсь, — сказала я. — Чем раньше выяснится, кто этот человек, тем легче будет узнать, кто его прикончил.

Ноа окинул меня странным взглядом — казалось, он предвидел непростой ход этого дела и его последствия, которые, на его взгляд, должны были оказаться куда сложнее, нежели я предполагала. Сказал он, однако, другое:

— Конечно. Полиция быстро выведет убийцу на чистую воду.

Люди Фарнсуорта, идя по следу, неумолимо продвигались в обратном направлении — прямо к дому.

— Как думаете, ваш брат был знаком с этим парнем? — спросил вдруг у меня Ноа.

— Откуда мне знать? — сказала я, но вся похолодела от этого вопроса. Мне-то все время казалось, что убийство не имеет к нашей семье никакого отношения. — Райан дома. Возможно, они покажут ему тело, и тогда он скажет, знал он его или нет.

Мы вышли из лесу и снова шли по полям — по тому их участку, где росли еще не скошенные травы. Ветер усилился, а света убавилось, поскольку солнце затянуло совсем уже темными облаками, которые подозрительно напоминали снеговые тучи. Хотя на мне была теплая куртка, я временами вздрагивала от пронизывающего ветра и еще глубже прятала руки в карманах.

След крови вел нас по полям к пригорку, на котором находился дом. Прошло совсем немного времени, и мы оказались в нескольких ярдах от нашей конюшни. Здесь след неожиданно обрывался.

— Вы запираете свою конюшню? — спросил Фарнсуорт.

— Нет, — ответила ему я. Признаться, мы всегда были уверены, что пять наших крупных собак в состоянии отогнать любого злоумышленника или бродягу от наших владений, но этого я Фарнсуорту не сказала. Мне не хотелось говорить ничего, что так или иначе могло нас дискредитировать. В самом деле, как мы могли не услышать лая, если неподалеку находился чужак? Только в одном случае — если кто-то за нами следил, а никого в тот момент не было дома. Одна только мысль о том, что кто-то, находясь от нас поблизости, за нами наблюдал, вызвала у меня неприятное, тошнотворное чувство.

Тем временем люди Дэна и Фарнсуорта открыли двери и зашли в конюшню. Повеяло привычным запахом лошадей и навоза — этот запах, как все привычное, послужил для меня своего рода успокаивающим средством. У нас было девять лошадей, некоторые из них были в буквальном смысле подобраны Райаном с улицы и, как казалось, не имели хозяев — во всяком случае, никто из фермеров своих прав на них не предъявлял.

Фарнсуорт, увидев лошадей-тяжеловозов, которые были размером с небольшого слона, прислонился к створке двери и спросил:

— Надеюсь, этих животных связывают на ночь?

— Нет, конечно, — ответил Ноа. — Они сами в жизни из стойла не выйдут.

Фарнсуорт, пересилив себя, вошел в конюшню и принялся осматривать пол, отбрасывая в сторону ногой конский навоз и клочки сена.

Ноа толкнул меня плечом и указал глазами на длинную, свернутую петлей веревку, которая висела на гвозде у самого входа. На веревке можно было рассмотреть темные пятна, аналогичные тем, что мы видели, когда брели вдоль лесной тропы.

Фарнсуорт перехватил наш взгляд и тоже устремил взгляд на веревку. Неожиданно выражение его лица — до того сосредоточенное и сумрачное — прояснилось.

— Так-так-так, — сказал он, напяливая очередную пару перчаток, чтобы сорвать веревку с гвоздя. — Дэн, ты только посмотри на это.

— Это, вполне возможно, кровь животного, — быстро сказала я. — На фермах вообще-то много крови. По разным причинам. Иногда животное бьется и его надо привязать. Есть и другие причины…

То, что я сказала, было правдой, но все на конюшне уже поняли, что я прибегаю к этой аргументации как утопающий, который хватается за соломинку.

Фарнсуорт хмыкнул и засунул веревку в пластиковый пакет с защелкой.

— На веревке точно есть кровь, — сказал он. Он был настолько доволен собой, что мне невольно захотелось его ущипнуть. Я почувствовала, как вздрогнул Ноа, направляясь вместе со мной к большому темному пятну, которое полицейские обнаружили в самом центре конюшни.

Это зрелище вызвало у меня новый приступ тошноты, и я нервно сглотнула, стараясь его подавить.

— Вот дьявольщина, — сказал Фарнсуорт. Чтобы лучше его рассмотреть, он опустился на колени, потом, взяв в руки скальпель, принялся соскребать что-то с пола.

Поднявшись на ноги, он обратился ко мне:

— Позвольте нам осмотреть ваш дом.

— Не надо бы этого делать, — с заминкой произнес Дэн.

— Прекрати, Дэн! У нас есть шанс, которым было бы грешно не воспользоваться. По большому случаю это элементарный, прямо-таки академический случай.

— Чушь собачья. Никакой это не академический случай. В конюшню мог проникнуть кто угодно. Кроме того, она находится на расстоянии не менее сотни ярдов от дома.

— Хорошо, хорошо, — сказал Фарнсуорт. — Но почему бы нам не зайти в дом и не выпить там по чашечке кофе? Надо же дождаться парней, которые тащат из леса тело?

— Вы правы, Джим, — вступила я в разговор. — Бабушка с удовольствием угостит вас кофе и поговорит об этом деле.

— Только очень тебя прошу, — сказал Дэн, обращаясь к Фарнсуорту, — пока мы будем находиться в доме, веди себя сносно.

Агент из отдела убийств воздел вверх обе руки ладонями вперед, что должно было означать, что он — человек мирный и фермерами не питается.

На небо между тем наползла темная туча, и из нее начал хлопьями сыпать снег. Я была ему рада хотя бы по той причине, что он должен был засыпать следы крови — если не в конюшне, так в лесу.

Тем временем ко мне подошел Фарнсуорт и заговорил тихим, доверительным голосом:

— Скажу вам по секрету — у нас неплохие шансы быстро поймать убийцу. Но они станут еще выше, если вы подробно расскажете мне о людях, которые обитают на этой ферме или живут от нее поблизости. Убийца наверняка хорошо знал распорядок жизни на ферме, расположение всех строений и даже норов ваших лошадей. Одно не понятно: зачем убийца отволок тело в лес? Ведь он даже не удосужился его спрятать. Вы часто ходите по этой тропе — я правильно вас понимаю?

— Как минимум раз в неделю.

— Вот в этом-то и заключается странность. Кто бы ни убил этого парня, он привязал его к лошади, оттащил в лес, а там оставил прямо на тропе, по которой вы часто ходите. Ведь днем раньше, днем позже вы обязательно обнаружили бы тело. Что ему стоило оттащить его в сторону от дороги хотя бы ярдов на тридцать. Тогда, вполне возможно, вы никогда бы на него не наткнулись.

В его словах была логика. Стоило спрятать труп на некотором удалении от дороги и забросать листьями, как увидеть его с дороги было бы трудно. Работу убийцы доделали бы стервятники и насекомые, и уже через год мертвец превратился бы в выбеленный дождем и солнцем скелет, заметить который из-за прошлогодней листвы и бурелома стало бы еще сложнее.

Почему, спрашивается, убийца бросил труп посреди дороги, по которой часто ходили местные жители? Какую цель он при этом преследовал — если, конечно, у него была какая-то определенная цель?

Фарнсуорт, Дэн и Ноа вслед за мной вошли в дом, топая тяжелыми сапогами. Бабушка и Райан встретили посетителей в гостиной. Они были тщательно одеты — прямо как на похороны. На бабке были черный шелковый жакет, белая блузка с высоким воротником и длинная черная юбка, на Райане — угольно-черный блейзер, черная водолазка и такие же черные брюки. Он держался напряженно и подчеркнуто официально.

— Быть может, кто-нибудь из вас, джентльмены, хочет кофе? — спросила бабушка. — Он только что сварился и еще горячий.

— Я сам разолью, — сказал Дэн. — Не утруждайте себя, Эмили.

Как только Дэн вышел, Фарнсуорт совершил небольшую экскурсию к оружейному шкафу в углу комнаты. Мой «ремингтон» висел на стене. Фарнсуорт взял его в руки и понюхал стволы.

— Боюсь, мне придется попросить у вас ключи вот от этого, — сказал он, ткнув пальцем в застекленный оружейный шкаф. После этих слов в комнате установилось напряженное молчание, а у меня сразу же вспотели ладони. Райан снял ключ с крючка, вколоченного в стену рядом с дверью, и протянул его детективу.

Тот отпер шкаф и стал доставать оттуда ружья из специальных гнезд.

В гостиной появился Дэн с кружками кофе.

— Ты что это делаешь? — спросил он.

— Нужно кое-что проверить, — буркнул Фарнсуорт.

Когда он взял принадлежавшую бабушке двустволку «паркер» с резным прикладом из орехового дерева, Дэн поставил кружки на стол, подошел и выхватил у него ружье.

— Это коллекционный экземпляр, Джим. Оставь его.

— Нам нужно проверить все ружья, Дэн. Если этого парня убили в конюшне на ферме и убийца воспользовался одной из здешних лошадей, чтобы отвезти труп в лес, есть вероятность, что оружие он тоже позаимствовал здесь же, на ферме. Думаю, ты и сам это понимаешь.

— Убийца в дом не заходил, — заявил Дэн, которому уверенность в собственной правоте заменяла факты.

— А вот это нам еще только предстоит выяснить, — произнес Фарнсуорт.

— Для начала тебе предстоит получить на это ордер.

От каждого слова Фарнсуорта и Дэна голова у меня клонилась все ниже, а паника, поселившаяся в душе, усиливалась. Я уже не знала, прав ли Дэн, настаивая на неприкосновенности нашего жилища, или ему не стоит портить отношения с Фарнсуортом и следует дать согласие на осмотр дома.

— Ищешь неприятностей на свою задницу? — мрачно осведомился Фарнсуорт. — Если ты так уж настаиваешь на ордере, я его — можешь не волноваться — получу, но потом, клянусь, переверну в этом доме все вверх дном. Да я тут все перины распорю, если мне покажется, что это необходимо.

— Если ты начнешь копать под мое семейство, — сказал Дэн, — я начну копать под тебя: круглосуточно буду наблюдать за тобой — вот что я сделаю. Обещаю, что с этого момента ты вечно будешь созерцать в зеркале заднего вида мой автомобиль.

Когда он это говорил, бабушкина двустволка по-прежнему находилась у него в руках, а выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Я вдруг подумала, что он может выстрелить в Фарнсуорта, и испугалась.

— Прекратите базар — вы оба! — неожиданно гаркнул Ноа. Дэн мгновенно крутанулся на месте, чтобы взглянуть на него, а Фарнсуорт, бросив на Дэна недобрый взгляд, воспользовавшись неожиданной паузой, ретировался в дальний угол комнаты.

— Ты не петушись, Дэн, — сказал Фарнсуорт, но уже не столь агрессивно. — Я все это затеваю только для того, чтобы защитить твою семью. К тому же твои домочадцы, я уверен, не будут против осмотра дома. Так что не усугубляй.

Мы с Райаном обменялись взглядами. Он, так же как и я, затаил дыхание, дожидаясь развязки.

— Пошел отсюда к черту, — сказал Дэн.

Фарнсуорт некоторое время смотрел на него в упор, потом покачал головой.

— Я сюда еще вернусь, Дэн. Придется, сам понимаешь.

— Ошибаешься, — сказал Дэн. — Не придется.

Фарнсуорт вышел из комнаты и с силой захлопнул за собой дверь.

— Какой наглец! — прошипела, как змея, бабушка. — Больше я присутствия этого хулигана у себя дома не потерплю. Никогда.

— Извините меня за этот инцидент, Эмили, — сказал Дэн. Он снова отправился на кухню, и я слышала, как он выливал там предназначавшийся Фарнсуорту кофе в раковину.

Когда Дэн вернулся, его лицо все еще хранило яркий румянец из-за стычки. Грустно улыбнувшись бабушке в знак того, что ему самому крайне неприятно происшествие с Фарнсуортом, Дэн направился к выходу, поманив за собой Райана.

— Хочешь взглянуть на этого парня? Возможно, ты его знаешь. Ребята принесут его с минуты на минуту.

Райан, Ноа, бабушка и я вышли вслед за Дэном из дома и, стоя на крыльце, стали наблюдать за тем, как ассистенты судмедэксперта шагали с носилками от леса в сторону фермы. Тело убитого было запаковано в черный пластиковый мешок, слегка припорошенный. Тучи, которые принесли с собой снег, висели в небе так низко, что их, казалось, можно было потрогать рукой.

— Хочешь взглянуть на него, ба? — спросила я.

— О Господи, — произнесла бабушка уже далеко не таким звонким, как прежде, голосом. — Думаешь, это необходимо?

— Нет такой необходимости, — вмешался Ноа. — Уж больно зрелище неаппетитное.

Райан и Фарнсуорт вышли вперед, чтобы встретить людей с носилками. Когда труп уложили на землю и расстегнули молнию, Райан наклонился, чтобы взглянуть на мертвеца. Остекленевшие глаза напугали его, и он, отпрянув от тела, сделал два или три шага назад. Потом он покачал головой. Ассистенты судмедэксперта, одетые в черные куртки с капюшонами, выглядели мрачно — как вороны или подручные средневекового палача. Сам процесс опознания тоже был окрашен в мрачные тона, поскольку тучи на небе сгустились еще больше и все вокруг потемнело.

— Ведь это всего лишь начало, не правда ли? — прошептала я, обращаясь к Ноа. — Они вернутся, обязательно вернутся…

— Да, они вернутся, — сказал Ноа.


Вскоре после того, как увезли тело и полиция уехала, Райана вызвали на близлежащую ферму осмотреть жеребую кобылу, а бабушка, сославшись на головную боль, удалилась к себе в комнату. Во второй половине дня во двор на кобыле по кличке Каледония въехала Эми. Я была вне себя от ярости, но одновременно радовалась, что с ней ничего не случилось: она отсутствовала уже несколько часов, и никто не знал, куда она подевалась. Между тем следовало иметь в виду, что в нашей округе, возможно, скрывается убийца.

На Эми не было ни перчаток, ни шапки, а ее алый свитерок был тонковат для такой погоды.

Я подошла, чтобы задать ей взбучку.

— Где ты была? Я чуть с ума не сошла от беспокойства! Ты ведь никого не предупредила!

Эми промолчала, и это ее молчание снова напомнило мне, что мы с дочерью в сущности чужие друг другу люди.

Натянув поводья, Эми ловко соскочила на землю. Глаза у нее блестели, на ее пышных волосах лежал снег, а на длинных, загнутых вверх ресницах виднелись крохотные капельки воды. В эту минуту она показалась мне такой красивой, что у меня перехватило горло.

— Эми, — сказала я, беря ее за руку и стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно, — скажи, куда ты все-таки ездила?

— Да так… Покаталась по окрестностям, — ответила она, разжимая мне пальцы и избавляясь таким образом от моей руки и опеки.

Я глубоко вздохнула. В конце концов, моя дочь была жива и здорова и теперь за нее можно было не волноваться. Опасность миновала. Хотя бы на время.

Искоса бросив на меня взгляд, Эми сказала:

— Мама, мне нужно кое-что тебе сообщить.

Я пристально на нее посмотрела.

— Что случилось?

Эми смахнула с волос снег и, старательно избегая моего взгляда, произнесла:

— В понедельник в школу я не пойду.

— Это почему же? — спросила я. Признаться, заявление дочери до крайности меня удивило.

— Меня отстранили от занятий. На две недели.

Кровь бросилась мне в лицо — можно было подумать, будто наказали не мою дочь, а меня.

— И что же ты натворила?

— Ничего! Кэнди Уитакер положила что-то в мой шкафчик, а потом обвинила меня в краже. Мой шкафчик открыли, нашли пропажу и поверили Кэнди, а не мне.

Сердце у меня упало.

— Прибегать к таким мерам администрация не вправе. Я с ними поговорю.

— Не надо. Пусть все идет своим чередом. Что же касается учебы, то я нагоню, обещаю. Если ты скажешь бабушке…

— Эми, позволь мне урегулировать это дело…

— Нет, — сказала Эми злым голосом. — Я не хочу, чтобы ты во что-нибудь вмешивалась. Я сама с этим разберусь.

— Но почему ты думаешь, что эта девочка тебя подставила? — спросила я, стараясь говорить спокойно и ровно.

Эми пожала плечами.

— Это все из ревности. Я лучше учусь и более популярна в классе.

На лице у меня, должно быть, проступило недоверие, поскольку Эми сразу же сказала:

— Не важно, веришь ты в это или нет. Меня, в общем, это мало волнует. — При этом она улыбнулась, и ее улыбка показалась мне насквозь фальшивой. — Отец уже уехал?

— Час назад. Райана тоже нет дома.

Когда бы я ни смотрела на дочь, мысль о том, что она похожа на Дэна, не давала мне покоя. Так же как Дэн, она умела напускать на лицо непроницаемое выражение, которое я была не в силах расшифровать. Дэн начал мне лгать давно, еще в те годы, когда я нянчила малышку Эми. Лицемерной улыбкой и ложью он прикрывал свои намерения и поступки, которые — он знал — я бы не одобрила. Интересно только, когда научилась врать Эми? Мне очень хотелось спросить у нее о рулончике банкнот, спрятанном в бельевом шкафу, но для этого требовалось время, терпение и доброжелательность, а сейчас на ферме сложилась такая нервозная обстановка, что разговаривать с дочерью по душам не было никакой возможности.

— Отведи Каледонию в стойло и как следует вычисти, — сказала я.

— А что, Ноа с этим не справится?

— Справится, конечно, но у него и без того полно работы. Так что отправляйся на конюшню.

Эми цокнула языком, подхватила Каледонию под уздцы и повела к конюшне. Снег продолжал падать. За несколько часов окружавший меня ландшафт совершенно переменился. Мокрый снег превратил землю в жидкую грязь, а это означало, что полиция в ближайшее время вряд ли к нам нагрянет — побоится застрять на подступах к дому.

За конюшней, в крытом загончике, стояли повозка для сена, фургон, бензонасос и трактор. Здесь же хранилось и сено, брикеты которого образовывали довольно прочную стену, которая хорошо защищала технику от ветра и непогоды.

Неожиданно послышался звук подъезжавшего автомобиля. Значит, кто-то все-таки рискнул приехать на ферму, не побоялся обещанного бурана. Я отвела с лица мокрые от снега волосы и посмотрела в сторону подъездной дорожки в полной уверенности, что к нам заявился Фарнсуорт с ордером на обыск. Мне очень хотелось, чтобы его автомобиль при въезде застрял в грязи.

Благополучно преодолев подъездной путь, перед крыльцом дома притормозил черный «сааб», из которого вышел человек в черной шляпе и пальто. Когда он подошел поближе, я заметила, что у него очень темные, почти черные, глаза с длинными ресницами, которые делали его похожим на итальянца. У него были также аккуратные небольшие усики и темные вьющиеся волосы. Выражение лица озабоченное.

— Извините, что пришлось вас побеспокоить, — произнес он, снимая шляпу. — Меня зовут Винсент Де Лука. — Тут он протянул мне руку, которую пришлось пожать. Рука у него оказалась сильная, а на ногтях я заметила маникюр.

— Чем могу помочь? — спросила я.

— Эдвард пропал. Вот уже три дня, как о нем нет никаких известий, и я, понятное дело, волнуюсь. — Тут он сделал маленькую паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха. Его озабоченность была даже сильнее, чем мне показалось вначале. Вдохнув, он продолжил свою маленькую взволнованную речь: — Погода стала ухудшаться, и я забеспокоился еще больше. Вот я и подумал: вдруг вы мне скажете, куда он подевался?

«Может, его Райан знает?» — подумала я, оглядывая этого холеного, хорошо одетого человека. Мне почему-то пришло на ум, что он «голубой». О ком это он говорил и за какого Эдварда так беспокоился? Об этом я не имела ни малейшего представления.

— Что ж нам под снегом-то стоять? — сказала я. — Давайте войдем в дом, там и поговорим.

— Господи, — сказал незнакомец, не сдвинувшись с места, — я только сию минуту осознал, что вы, должно быть, и есть Бретт!

— Да, — сказала я.

— Не могу поверить, что это вы. Я знал вас еще ребенком. Кстати, Райан дома?

— Нет его. Он отправился по вызову.

Винсент устремил на меня проницательный взгляд.

— Вы Эдварда видели? Он очень болен и хотел посетить эти места, прежде чем болезнь окончательно его доконает.

— Боюсь, я не знаю, кто такой Эдвард, — сказала я и вежливо улыбнулась.

— Уверен, он вам сказал, кто он, — произнес Винсент. — Ведь Эдвард — ваш отец.

Улыбка застыла у меня на губах. Что бы ни говорил этот человек, мне не хотелось впускать в свое сознание его слова.

— Боюсь, здесь какая-то ошибка. Быть может, вы просто заехали не на ту ферму?

Гость сунул руку во внутренний карман пиджака, извлек оттуда фотографию и протянул мне.

Лицо человека, который улыбался мне со снимка, и впрямь было мне знакомо — но не потому, что он был моим отцом. Я почувствовала, что мои ноги сделались ватными.

— Я думаю, нам следует все-таки войти в дом и присесть, — едва слышно пробормотала я.

Между тем Винсент Де Лука продолжал говорить, все повышая голос, в котором можно было уже различить панические нотки.

— Очень жаль, что я ворвался к вам вот так, без приглашения, и, возможно, нарушил своим появлением ваши планы. Но вы и меня поймите — я так волнуюсь за Эдварда. Он обещал позвонить, когда доберется до этих мест, но так ни разу не позвонил. А с тех пор, между прочим, прошло три дня. Эдвард не такой человек, чтобы обещать что-то и не выполнить.

Я, стараясь не вслушиваться в то, что он говорил, проводила его на кухню. Собаки, как обычно, пережидали непогоду, собравшись в кружок вокруг печи. Чтобы пройти к газовой плите и поставить чайник, мне пришлось переступать через них. Мыслей у меня не было никаких; можно сказать, что мой мозг неожиданно онемел — как немеет рука или нога, когда долгое время сидишь в неудобном положении. У меня было только одно желание: чтобы этот человек поскорее уехал.

Винсент остановился в дверях и опасливо посмотрел на собак.

— Не бойтесь, — пролепетала я. — Они не укусят.

Гость осторожно протиснулся в кухню, снял пальто, аккуратно положил его на стул и только после этого уселся сам.

Наливая чайник, я каким-то чужим, мертвенным голосом произнесла:

— Видите ли, мистер Де Лука, здесь имел место несчастный случай.

— Прошу, называйте меня Винсент, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— Боюсь, что Эдвард, за которого вы так беспокоитесь, мертв.

Винсент сидел молча, а выражение лица его напомнило мне пятилетнюю Эми, когда она свалилась с пони. Она была тогда в ужасе, не понимала, что с ней произошло, и все старалась и никак не могла сделать вдох. Вопль, который вырвался потом из ее уст, мгновенно разрядил ситуацию…

Затаив дыхание, я ждала, как отреагирует на мои слова Винсент. Не вопля, конечно, я ждала — но хотя бы чего-нибудь: жеста, вскрика, удара кулаком по столу. Это означало бы, что шок так или иначе преодолен.

Наконец лицо Винсента покраснело, а глаза его наполнились слезами.

Я с шумом втянула в себя воздух и присела на стул рядом с ним. Неожиданно он взял мою руку и сжал ее в ладонях.

— Мне очень жаль, — пробормотала я.

Винсент покачал головой.

— Он был болен. Я знал, что это путешествие — слишком тяжелое для него испытание. Мне следовало ожидать такого финала.

— Его убила не болезнь. Он был застрелен.

Винсент оставил мою руку и вытер ладонью струившиеся у него по щекам слезы.

— Застрелен? Кому могло прийти в голову застрелить Эдварда? Или это произошло случайно?

«Ни в коем случае, — подумала я. — Я же видела рану».

Впрочем, говорить об этом свалившемуся как снег на голову Винсенту я не собиралась.

— Никто ничего не знает. Я нашла тело сегодня утром. Его увезли за несколько часов до вашего приезда. Скажите, а зачем этот ваш Эдвард сюда приехал?

Винсент с удивлением посмотрел на меня.

— Потому что он ваш отец — вот зачем. Он хотел с вами встретиться. Более того, хотел провести с вами День благодарения.

— Извините, но этого не может быть, — сказала я, с силой вцепясь пальцами в край стола. Хотя моего отца и вправду звали Эдвард, он умер, когда я была еще малышкой. Так говорила бабушка, так говорил Райан. Да об этом все знают. Мой отец лежит в могиле вот уже тридцать лет.

— Бретт, вашим отцом был Эдвард, которого я разыскиваю. Жаль, конечно, что у него не было возможности сказать вам об этом лично, но это так.

Я почувствовала у себя желудочный спазм.

— Никто из нас никогда не разговаривал с этим человеком, но я не думаю, что это мой отец. Мой отец умер много лет назад.

— Нет, — сказал Винсент. — Он не умер. Он жил на Манхэттене вместе со мной.

— Что вы хотите этим сказать?

Винсент поднял на меня глаза. Мне показалось, что он хочет причинить мне боль, как только что это сделала я, сообщив ему о смерти Эдварда.

— Когда-то я работал на этой ферме, Бретт. — На лице Винсента появилась едва заметная улыбка. — Вы, конечно, меня не помните, потому что были тогда ребенком. Скажите, у вас на ферме до сих пор выращивают кормовую траву?

Я почувствовала, что боюсь его слов — вернее, того, что он скажет в дальнейшем.

— Да, выращивают.

— Тридцать лет назад меня наняли сюда, чтобы я помогал косить, сушить и укладывать сено. С вашим отцом мы работали тогда по двенадцать часов в сутки — и так все лето. Мне тогда было шестнадцать лет, а вашему отцу — тридцать один год.

Я слышала его слова, но всячески отгораживалась от заключенного в них смысла и повторяла про себя, как молитву, то, что, как мне казалось, я знаю наверняка: мой отец погиб вместе с матерью в автомобильной катастрофе, когда я была еще ребенком. Их склеп находится на фамильном кладбище рядом с могилой прадедушки Мэтью, прабабушки Абигайль и дедушки, которого звали Кларенс. Сердце мое билось, как птица, которую хотели поймать и посадить в клетку.

Винсент продолжал гипнотизировать меня.

— Ваша мать целиком посвятила себя детям, тратила все свое время на вас и не замечала того, как близки мы были с Эдвардом.

Я попыталась улыбнуться и сказать что-нибудь вежливое, приятное для гостя.

— Стало быть, вы были близки с моим отцом…

Винсент кивнул:

— Очень близки.

Улыбка у меня получилась искусственная, как наклеенная, — у меня даже стало сводить губы.

— Вы хотите сказать, что мой отец был гомосексуалистом?

Винсент опустил глаза, зачем-то поковырял пальцем столешницу, после чего снова посмотрел на меня в упор. На кухне установилась мертвая тишина.

— Да, — одними губами произнес он.

Глава 3

Я отказывалась верить в то, что сказал Винсент. Это что же получается? Что мой отец влюбился в мальчика и ради него бросил всех нас? Более того, вернее, хуже того, оказывается, все эти годы мой отец был жив и умер всего несколько дней назад? От всего этого улыбка у меня на лице стала непроизвольно шириться, а под конец даже вырвался глупый смешок.

— Так отчего же он не приезжал сюда раньше?

Винсент вскинул руки, потом уронил их и покачал головой.

— Как бы я хотел, чтобы вы спросили об этом у него сами!

Жест Винсента был проявлением чувства, но глаза его смотрели холодно. Он продолжал изучать меня.

Я поднялась с места, попыталась налить в чайник воду, затем вылила зачем-то всю ее в раковину и начала сначала. Я никак не могла объять своим разумом то, что стало вдруг мне известно.

Краем глаза я заметила какое-то движение в дверном проеме, повернула голову и увидела Эми, которая стояла, прижавшись к стене, рядом с кухней, и слушала, о чем мы говорили с Винсентом.

— Что стоишь в углу? — хриплым голосом сказала я. — Заходи, раз пришла.

Эми подошла к гостю.

— Это моя дочь Эми, — сказала я, когда она протягивала руку.

— Винсент, — представился гость и потряс руку Эми.

— Значит, вы жили с моим дедушкой? — спросила она. Голос у нее был далеко не такой суровый, как у меня.

Он кивнул и смахнул рукой слезы, которые снова потекли у него по щекам.

— Извините, — сказал он. — Никак не могу свыкнуться с мыслью, что его уже нет.

Потом он закрыл лицо руками и разразился самыми настоящими рыданиями. Мы с Эми обменялись недоуменными взглядами. Его скорбь казалась нам какой-то излишне театральной. Наконец он достал носовой платок и высморкался.

— Извините, — снова сказал он. — По-моему, я все делаю не так. Думаю, Эдварду мои рыдания вряд ли пришлись бы по вкусу.

— Может, хотите чаю? — спросила Эми.

Винсент посмотрел на нее и вздохнул.

— Не откажусь.

Эми направилась к кухонному шкафу, достала три кружки, положила в каждую по пакетику с чаем, включила под чайником газ.

После этого она уселась рядом с Винсентом. Я знала, что все происходящее ужасно интересовало ее. Пока Эми занималась чаем, я, сложив руки на груди, стояла у стойки, напряженная, как стальная пружина.

— А чем Эдвард занимался в Манхэттене? — Поначалу выговаривать имя отца мне было довольно трудно.

— Как чем? Он был архитектором. Разве вы об этом не знаете? Когда вы познакомитесь с его работами, вы, ручаюсь, будете им гордиться. Он был одним из лучших в мире дизайнеров по конструированию частных домов, Люди, у которых не было времени заниматься строительством собственного жилища, целиком полагались на его вкус.

— А сами вы чем занимаетесь? — спросила Эми.

Винсент покривил рот.

— Я был помощником вашего отца. — Его взгляд принялся блуждать по стенам кухни, и я на мгновение увидела ее глазами гостя: закопченные балки под потолком, обшарпанный стол, жирное пятно сажи рядом с печью. Кухню требовалось как следует отмыть, а стены не мешало бы покрасить.

Когда Винсент заговорил снова, его голос прозвучал тихо, как шепот:

— У нас с Эдвардом была небольшая фирма в Нью-Йорке. Сказать по правде, в День благодарения мы должны были обедать с одним из наших клиентов. — Тут Винсент тихонько рассмеялся. — Но Эдвард решил провести этот День благодарения с вами. Он сказал, что другой возможности навестить вас ему уже не представится.

Закипел чайник. Я налила в кружки кипяток, поставила их на стол и присела рядом с Эми. Мне хотелось выяснить, не лжет ли Винсент, а если лжет — то в чем именно. Это позволило бы мне вернуться к прежней, такой удобной для меня теории — что я наткнулась в лесу на труп совершенно незнакомого человека.

— Почему он не подавал нам весточек, не сообщил, что жив? — спросила я.

Винсент кашлянул, деликатно прикрывшись рукой. Потом искоса посмотрел на меня. Взгляд у него был прежний — холодный, испытующий.

— Ваш брат знал, что он жив, — произнес он.

— Этого не может быть, — сказала я. Когда Райан смотрел на труп, в его глазах не промелькнуло и тени узнавания. Я хорошо помнила, как он отступил от трупа на несколько шагов и покачал головой.

— Они встречались с Эдвардом по крайней мере два раза в год. Он, надо сказать, получил от него изрядную сумму денег. — Во взгляде Винсента промелькнуло осуждение.

— Я вам не верю.

— Спросите его сами.

— Обязательно.

— Эдвард не мог не видеться с сыном. Когда он уезжал, мальчику было уже девять лет. Вы-то были еще крошкой, и Эдвард решил, что вам же будет лучше, если вы ничего не будете о нем знать. — Винсент намеренно говорил об этом небрежно, с легкостью — знал, что это причинит мне душевную боль.

Эми посмотрела на меня с сочувствием — как примерно смотрят на человека, которому наступили на ногу.

— Но как ему могло такое прийти в голову? — спросила я. Я слушала Винсента, впитывая каждое слово, и знала, что буду прокручивать этот разговор снова и снова.

Винсент пожал плечами.

— Он был сражен смертью своей жены — вашей матери и, как я полагаю, чувствовал себя ответственным за ее смерть.

— Но с какой стати ему было испытывать чувство вины за смерть матери? Она ведь погибла в автокатастрофе… — Тут я замолчала, поскольку вспомнила, что историю о том, как отец с матерью разбились вдвоем в машине, мне рассказала бабушка. Похоже, ее рассказ тоже нуждался в проверке.

Винсент сложил пальцы на руках вместе и снова тихо заговорил:

— Ваша мать покончила с собой. Приняла большую дозу снотворного… Через неделю после того, как мы уехали.

Внутри у меня все окаменело: только так я могла защитить свою душу и сердце от сыпавшихся на меня все новых и новых ударов.

— Моя мать себя не убивала, — твердо сказала я.

Очевидно, Винсент лжет и обращать внимание на его слова не следует.

— Я сказал вам правду, — произнес он.

— Она погибла в автокатастрофе, — продолжала я настаивать на своем.

— Никакой автокатастрофы не было. Имело место самоубийство, но родственники, как известно, не любят распространяться о семейных скандалах и драмах… Вы уж мне поверьте, я знаю.

Винсенту удалось пробить возведенную мной стену, которой я пыталась от него отгородиться. Сама того не желая, я ему поверила. То, что он говорил, было страшно и ужасно, но, как ни крути, логика в его рассказе была. Я сразу же вспомнила, что бабушка не любила заводить речь о моих родителях, а если что и говорила, то отец и мать представали в ее рассказах не существами из плоти и крови, а какими-то нереальными, вымышленными, почти сказочными персонажами. Разумеется, положительными — как же иначе? Мне было неприятно думать о паутине лжи, которую бабка за эти годы сплела вокруг меня. Если присовокупить к этому тот факт, что Райан знал о побеге отца и самоубийстве матери, то ложь, которой меня окружили, неизмеримо возрастала.

Впрочем, все было верно только в одном случае: если этот самый Винсент — не помешанный и говорит правду.

Винсент, однако, на помешанного похож не был. Когда я работала в госпитале, мне приходилось диагностировать психические заболевания, но у Винсента, на мой взгляд, никаких признаков отклонения от нормы не наблюдалось.

У меня задрожали ноги, и я, чтобы избавиться от дрожи, скрестила их в щиколотках. Поверить в рассказанную Винсентом историю мне пока было не по силам, и я, чтобы немного успокоиться, переключила внимание на конкретные предметы: на ложечку, которая лежала рядом с моей чашкой, на трещину, которая, извиваясь, шла по столу в конец столешницы.

— Ваша бабушка все еще жива? — спросил между тем Винсент.

— Да, — сказала Эми. — Она у себя в комнате, наверху.

Винсент удивленно выгнул бровь, но ничего не сказал и принялся за предложенный ему чай. Мы с Эми тоже взялись за свой. Ноги затекли, и я ощутила во всем теле неприятное покалывание. Никаких других эмоций или чувств я в этот момент не испытывала и вся словно одеревенела.

— Вы когда-нибудь задавали себе вопрос, почему у вас не отцовская фамилия? — спросил, нарушая затянувшееся молчание, Винсент. — Думали ли вы, почему она заставила вас взять свою фамилию?

Я так крепко вцепилась в свою чашку, что испугалась, что она вот-вот треснет. Тем не менее, выждав минуту, я заговорила:

— Бабушка в соответствии с законом оформила над нами опеку, когда мне было два года. Мне всегда казалось естественным, что мы носим ее фамилию.

Винсент снова удивленно выгнул бровь, но опять ничего не сказал и продолжал прихлебывать чай.

Лицо мертвого человека, которого я нашла, снова возникло передо мной — с тех пор как я наткнулась на труп, оно появлялось перед моим мысленным взором постоянно. Особенно меня поражали глаза мертвеца — голубые, остекленевшие, похожие на прозрачные камушки. Его каштановые, с сединой, поредевшие волосы чем-то напоминали мне волосы брата — похоже, волосы Райана через двадцать — тридцать лет будут выглядеть точно так же. А еще у меня в памяти отпечатался рот мертвеца, приоткрывшийся в предсмертном вопле. «Мертвец» — так я называла про себя лежавшего на тропинке человека и никак не могла отвыкнуть от этой привычки. А пора бы. Как выяснилось, его звали Эдвард и он был моим отцом.

— Вы можете рассказать мне о том, как умер Эдвард? — спросил Винсент.

— Ну… прежде всего никто не знал, кто это такой. Документов при нем не нашли, — сказала я. Мои слова падали тяжело, словно камни.

— Неужели Райан его не узнал?

— Нет.

— А должен был, — произнес Винсент.

— Вы его сами об этом спросите, ладно? — сказала я. Я тоже готовилась учинить брату по этому поводу небольшой допрос — из-за лжи, которую он вокруг меня нагородил. Что и говорить, я была зла на брата, чертовски зла.

— Когда вы обнаружили его тело? — продолжал Винсент.

Первой откликнулась Эми:

— Сегодня утром. Мама нашла его на тропинке, которая ведет к Депатрон-Холлоу, — неподалеку от водопада, примерно в миле отсюда.

— У полиции уже есть подозреваемые?

— А как же, — сказала Эми. — Мы эти самые подозреваемые и есть. Все до одного.

— Я полагаю, у каждого из вас есть алиби? — задумчиво произнес Винсент.

Во мне начал закипать гнев, и я приветствовала его приход. Я со стуком поставила чашку на стол, едва не расплескав чай.

— Наверняка есть, — продолжал гнуть свое Винсент.

— А у вас? — резко спросила я. — Кто является наследником Эдварда после его смерти — уж не вы ли? Кому теперь принадлежит его бизнес?

Глаза Винсента холодно блеснули, и я подумала, что у меня одним врагом может стать больше.

— Полагаю, копия завещания находилась у Эдварда, — произнес он.

У меня по спине пробежала холодная дрожь — предчувствие опасности.

— Как я уже сказала, при нем не было никаких документов, и потом — с какой стати ему носить при себе копию своего завещания?

— Думаю, Райан мог бы ответить на этот вопрос, — сказал Винсент.

Я отодвинула стул, взяла кружку с недопитым чаем и направилась к мойке.

— Райана не будет дома еще несколько часов.

Мне неприятно было ощущать присутствие этого человека у себя за спиной. Грудь мою теснили не пролившиеся еще слезы, и мне не хотелось, чтобы он их увидел.

Неожиданно на кухню вошла бабушка — в том же траурном облачении, которое она надела, когда мы ждали полицию. При виде сидевшего за столом Винсента она поправила воротник блузки.

— Кто это? — спросила она, заранее растягивая губы в вежливой улыбке. Эми с недоумением посмотрела на нее.

— Меня зовут Винсент Де Лука, — сказал гость вставая.

— Винсент Де Лука, — повторила бабушка, на лице которой не проступило даже тени узнавания.

— Я здесь работал. Тридцать лет назад, — сказал он.

— О Господи, — медленно, чуть ли не по слогам произнесла она.

— Винсент знает того человека, которого я обнаружила на лесной тропе, — сказала я хриплым от волнения голосом. — Он утверждает, что это мой отец.

Бабушка тяжело опустилась на стул.

— Нет, — выдохнула она.

Эми смотрела то на меня, то на бабушку. Ее глаза блестели от возбуждения. У меня сложилось впечатление, что ей хочется посмотреть на то, как мы с бабкой будем ссориться и сводить счеты. Прежде мы выступали против нее единым фронтом, и она, должно быть, надеялась, что, если этот фронт развалится, она, воспользовавшись расколом в наших рядах, получит возможность поступать, как ей вздумается.

Я поняла все это в долю секунды, но сдерживаться была уже не в силах.

— Ты лгала мне на протяжении многих лет, — заявила я бабушке дрожащим голосом.

— Ох, Бретт, — сказала она и протянула ко мне руки, чтобы меня обнять.

— Не надо, — сказала я. — Не дотрагивайся до меня, Эмили.

Услышав, что я назвала ее по имени, она часто-часто замигала.

— Я — твоя бабушка, — сказала она.

— Можешь отправляться к черту… бабушка!

Бабушка поднялась с места, подлетела ко мне и схватила меня за плечи сильными, будто железными, пальцами.

— Мы обсудим все это позже, — сказала она тихим голосом. — А пока что изволь взять себя в руки и успокоиться. Поди в конюшню и проверь, задан ли корм лошадям. Мне все равно, что ты думаешь обо мне в данную минуту, но я не хочу, чтобы этот человек стал свидетелем нашей ссоры.

Я довольно грубо оттолкнула бабушку и, сняв с гвоздя куртку, отворила дверь и вышла из дома. На улице было темно и дул пронзительный ветер, швырявший в лицо пригоршни мокрых снежных хлопьев. К дому, переваливаясь с боку на бок, подъезжал, купаясь в грязи, пикап Райана.

«Пусть Райан разбирается с Винсентом, — злорадно сказала себе я. — Пусть они с бабкой сами с ним разбираются».

Снегопад все усиливался.

«Отлично, — подумала я, — по крайней мере не приедут Фарнсуорт с Дэном».

Я не желала никого видеть. Чтобы переварить услышанное от Винсента, мне требовалось какое-то время побыть наедине со своими мыслями.

Я прошла через двор и подошла к конюшне, где всегда находила прибежище, когда уставала от людей и разговоров и хотелось побыть в одиночестве.

Я открыла дверь и неожиданно увидела Ноа. Остановившись у двери и сжав с досады кулаки, я стала наблюдать за тем, как он при свете тусклой лампочки чистит скребницей Каледонию. У меня было такое ощущение, что мне помешали, хотя это я явилась незваной на конюшню, которая считалась царством Ноа.

Он кивнул мне и вернулся к работе.

— Ну как, вам сейчас лучше? — спросил он, когда молчание стало затягиваться.

«Глупейший вопрос», — подумала я, продолжая молча смотреть на Ноа.

— Похоже, на душе у вас по-прежнему тяжело, — сказал между тем Ноа, принимаясь костяным гребнем расчесывать хвост Каледонии.

Я подошла к загончику и прислонилась к стене. Меня так и подмывало вернуться домой, но я знала, что, пока Винсент сидит на кухне, я не могу этого сделать.

Искоса посмотрев на меня, Ноа спросил:

— Может, хотите присесть?

Стараясь успокоиться, я несколько раз глубоко вздохнула.

Погода продолжала меняться. Теперь в окна конюшни дробно стучала ледяная крупа, а ветер изменил направление и стал поддувать в открытые ворота. Я выглянула в окно. Кругом было белым-бело. Снег успел замести даже мои следы, хотя я вошла в конюшню всего несколько минут назад. Пикап Райана мирно стоял у крыльца рядом с «саабом» Винсента, а окна большого дома уютно светились.

Я вновь переключила внимание на Ноа и, стараясь придать голосу ровное и спокойное звучание, сказала:

— Вообще-то чистить Каледонию должна была Эми.

— Я не против того, чтобы сделать это за мисс Эми.

— Позвольте мне вам помочь.

Двигаясь как автомат, я подошла к стенду, на котором висели различные щетки, выбрала одну из них и стала гладить лошадь по спине. Каледония обнюхала мой карман в поисках своего любимого лакомства — моркови, но, не обнаружив таковой, снова опустила голову и принялась мерно жевать сено. Разглаживая шкуру на спине у лошади, я смотрела, как быстро и аккуратно действует костяным гребнем Ноа, расчесывая хвост кобылы. Он не тянул, не дергал, а тщательно обрабатывал одну прядку за другой.

«Так и надо, — подумала я. — Любое дело можно уладить, только надо подходить к нему методично, не спеша и разбираться с ним постепенно, пункт за пунктом».

— Это вы сняли желтую ленту, которой полицейские оклеивают место преступления? — спросила я.

— Но лошадей, хочешь не хочешь, выводить-то надо, — ответил Ноа.

— Будем надеяться, что полицейские согласятся с вашей точкой зрения.

— Животные не могут находиться в стойле до бесконечности. Не известно еще, когда полиция появится на ферме в следующий раз. Да и стойла надо регулярно чистить.

Ноа, разумеется, был прав. Только я не знала, как отреагирует на его инициативу тот же Фарнсуорт. Темное пятно в центре конюшни исчезло, а на его месте красовалась груда свежих опилок.

Я выглянула из дверей. Снега намело столько, что полицейские машины в ближайшее время вряд ли смогли бы подъехать к дому. Нужно было ждать, пока снег растает, а дороги немного просохнут.

— Полицейские вам ничего нового не сказали? — спросил Ноа.

Я покачала головой.

— Есть у вас подозрения на тот счет, кого все-таки убили? — задал новый вопрос Ноа.

— Да, — сказала я едва слышно.

— Вот оно как. — В голосе Ноа не прозвучало ни удивления, ни заинтересованности, и я невольно спросила себя — с чего бы это? — Я видел парня, которого застрелили. В прошлый вторник — как раз перед тем, как вышел на охоту, — сказал он.

У меня перехватило горло.

— Почему же вы ничего не сказали об этом Фарнсуорту?

Ноа пожал плечами и с минуту помолчал. Потом, когда заговорил снова, голос его зазвучал мягко и проникновенно:

— Фарнсуорт спросил меня, знаю ли я этого человека. Я и вправду никогда его раньше не видел. Но во вторник, когда я шел на конюшню, как раз перед тем, как отправиться на охоту, я услышал, что оттуда доносятся голоса. Говорили двое — вернее, не говорили, а о чем-то спорили. Одним из этих двух был ваш брат. Когда я подошел к двери, они замолчали. Так вот, с Райаном разговаривал человек, которого потом застрелили.

Похоже, охватившее меня ужасное чувство тревоги сразу проступило у меня на лице, поскольку Ноа опустил гребень и озабоченно посмотрел на меня.

— Если это вас так уж расстраивает, я и словом об этом никому не обмолвлюсь. Мне неохота, чтобы ваш брат попал в беду.

Подумать только! Отец и Райан спорили о чем-то в нашей конюшне — и, вполне возможно, в тот самый день, когда все произошло. Невероятно! Неужели в убийстве замешан Райан? Этого я представить себе не могла — это было, что называется, выше моего понимания.

Я продолжала машинально водить щеткой по спине Каледонии, но мысли метались, а дыхание сделалось частым и поверхностным.

— А о чем они спорили, вы не помните? — выдавила я наконец из себя.

— Они о деньгах что-то говорили и о склонности Райана к азартным играм. — Ноа поднял глаза, увидел мой испуганный взгляд и, обойдя вокруг лошади, взял меня за руку. — Черт, надо было мне все-таки держать язык за зубами: вон как сильно я вас расстроил.

— Вы здесь ни при чем, — сказала я.

Рука у Ноа была большая и теплая, а мои душевные силы были уже на пределе. Я не выдержала и, прислонившись на мгновение к плечу Ноа, всхлипнула. Потом, правда, отпрянула, вытерла глаза и как ни в чем не бывало спросила:

— Как прошла охота?

Он снова взялся за гребень и, небрежно махнув им в воздухе, произнес:

— Неудачно я тогда поохотился.

— А вот я видела у водопада крупного горного козла. Я сегодня утром как раз за ним отправилась.

— Чей это «сааб» стоит у крыльца? — неожиданно спросил Ноа.

— Этот «сааб» принадлежит человеку, который знал убитого.

— Значит, вам уже известно, кого убили? — спросил он.

— Если верить тому парню, который прикатил сюда на «саабе», убитого звали Эдвард Мерси и он был моим отцом.

— Но вы же его не узнали?

— Естественно. Я его не помню. Он бросил нас, когда я была еще младенцем.

— Но что заставило его сюда вернуться?

— Откуда мне знать? Вот Райан — он, может, знает, — сказала я, покривив рот в горькой улыбке. Обхватив руками голову Каледонии, я зарылась лицом в ее густую гриву. Щетка со стуком упала на пол.

— Только не надо так расстраиваться, — сказал Ноа. Он подошел ко мне и обнял сзади. Я повернулась к нему и вдруг расплакалась — уже по-настоящему. От моих слез у него на рубашке стало расплываться большое темное пятно. Впрочем, слезы слезами, но от его прикосновений у меня по телу стал растекаться позабытый уже жар, который чувствует женщина, оказавшись в мужских объятиях. Прошло три года с тех пор, как мужчина прикасался ко мне с нежностью или вожделением.

— Нас будут подозревать — всех, — сказала я, вытирая рукавом залитое слезами лицо и отодвигаясь от Ноа.

— А как насчет того парня в «саабе»? Как его имя?

— Его зовут Винсент Де Лука.

— Его-то что связывало с мертвецом? — спросил Ноа.

— Они были любовниками.

— Вот так штука! — почесав затылок, сказал Ноа.

Я уселась на брикет сена чуть в стороне от загончика Каледонии. Мне хотелось забыть все — в особенности отца, которого я нашла мертвым на лесной тропинке и который бросил меня тридцать лет назад. Я знала, что его образ будет преследовать меня до конца жизни, но думать об этом сейчас как-то не хотелось.

— Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? — сказала я.

— Конечно, — произнес Ноа с виноватым видом. Как будто это он затеял разговор о недавнем трагическом происшествии. — И о чем бы вы хотели?

Я вспомнила, как утром сказала Дэну, что ничего не знаю о том, кто такой Ноа. Почему, в самом деле, он нанялся к нам на ферму три недели назад? Райан платил ему мало, и было ясно, что этот человек мог заработать куда больше в любом другом месте. Может быть, он тоже был знаком с моим отцом и имеет отношение к его убийству? Я хотела знать правду — загадок с меня на сегодня было достаточно.

— Расскажите мне о себе, Ноа.

— Да нечего особенно рассказывать.

— Что-то мне не верится.

— Я говорю правду.

— Это не правда, а полуправда. Вы ведь родом не из этих мест, верно?

— Верно.

— Ну так расскажите мне, откуда вы приехали.

— Я из Таоса, Нью-Мексико. — Он уселся рядом со мной, слишком близко. Я поднялась с места и подошла к Каледонии, чтобы ее приласкать.

— Ну и как там, в ваших краях?

Ноа заложил руки за голову и откинулся спиной на брикеты.

— Там красиво, — негромким голосом произнес он. — Высокие горы… Сангре-де-Кристо знаете? Наш городишко находится прямо у подножия этой горы. Это высоко — семь тысяч футов над уровнем моря.

— А чем вы там занимались?

Ноа задумчиво поскреб подбородок.

— Родился, рос, ходил в школу, работал у отца на ранчо.

— Скажите, сколько вам лет?

Он улыбнулся.

— В августе исполнилось тридцать два.

— Да мы же ровесники! — воскликнула я с энтузиазмом. — И когда у вас день рождения?

— Двадцать седьмого.

— И у меня двадцать седьмого!

Взгляды наши встретились, и мы улыбнулись друг другу. Потом настала минута тишины — я думала, о чем бы его еще спросить.

— У вас там, в Таосе, есть семья?

— Уже нет. В прошлом году у меня умер отец.

— А какой он был, ваш отец?

Сначала Ноа молчал, а когда заговорил, то говорил так тихо, что мне приходилось вслушиваться.

— Он был твердым, как кремень. Справедливым, умным. Никогда на меня не кричал, никогда не тронул меня даже пальцем. Упрямцем он был большим — это да, но учиться любил. Если мне удавалось в споре доказать ему что-нибудь, используя цитату из книги, он всегда улыбался и, по-моему, был этому очень даже рад. Книги он уважал. Даже Чосера читал на староанглийском. «Кентерберийские рассказы» всегда лежали у него на столике рядом с кроватью. Он то и дело их перечитывал.

Я пристально на него посмотрела. Та же самая книга лежала и на моем прикроватном столике. Интересно, он знал об этом? Бывал ли он вообще в моей комнате? Я не верила в совпадения, а это выглядело совсем уж неестественно — как подстроенное, даже, возможно, тщательно продуманное. Другими словами, это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Между прочим, это изречение с полным основанием можно было отнести и к самому Ноа. Иногда мне казалось, что он слишком хорош для этого мира и таких людей, как он, не бывает.

— А как ваша мама?

— Ушла от нас, когда я был еще ребенком. Отец говорил, что в ней было слишком много цыганской крови, но я так думаю, что причиной ее ухода были бурные шестидесятые. Знаете, тогда были в моде всякие хипповские коммуны — вот она и уехала в Сан-Франциско, чтобы пожить в одной из таких коммун. Может, ее сейчас уже нет в живых, но я, сказать по правде, ничего о ее судьбе не знаю.

— Скажите, Ноа, почему вы работаете на нашей ферме?

Ноа опустил глаза и стал рассматривать свои руки.

— После смерти отца мне пришлось уехать из Нью-Мексико. У меня было такое ощущение, что тень отца незримо следует за мной, куда бы я ни пошел. Для меня была непереносима сама мысль о том, что мне теперь предстоит жить на нашем ранчо в одиночестве. Я продал ранчо и решил немного попутешествовать. Сказать по правде, я направлялся в Новую Шотландию, когда вышел из машины выпить кофе и за кофе от нечего делать полистал журнал «Итака джорнал». Там я и увидел объявление вашего брата о найме работника, которое показалось мне очень заманчивым. А что? Контракт на один только зимний сезон, предоставляют отдельное бунгало да еще предлагают работать с лошадьми. Я от лошадей с детства без ума, а вот ездить на машине на большие расстояния ненавижу.

В том, что говорил Ноа, были и смысл, и логика, а его голос звучал естественно. Кроме того, рассказывая о своей семье и доме, он зримо расслабился и даже язык его тела служил лишним подтверждением того, что он не лжет. Вот если бы не странное совпадение с Чосером…

— А как у вас обстоят дела? — в свою очередь спросил он.

— Что вы имеете в виду?

— Я слышал, вы ушли из медицины. Это правда?

Я обдумала этот вопрос. В самом деле, перестала я быть врачом или нет? В душе, возможно, я им все еще оставалась, но возвращаться на работу в госпиталь не хотела ни при каких условиях.

— Даже если я бросила медицину, какое, в сущности, это имеет значение? — сказала я. — Одним врачом больше, одним меньше — какая разница? В любом случае медицина не в состоянии справиться с голодом в Африке. Кроме того, врач не в силах сбросить коррумпированное правительство, которое наживается на своих гражданах и не может остановить гражданскую войну.

От таких разговоров я быстро выдыхалась и уставала, поэтому мне ничего не оставалось, как плюхнуться на сено рядом с Ноа.

— И чего же вы хотите от жизни? — спросил он.

Этот вопрос разбудил в моей душе забытые, какие-то стершиеся воспоминания и мечты о собственном наполненном цветами саде, о кресле-качалке, о билетах на концерты хороших оркестров, об уроках бальных танцев, о раскрытом рояле, где бы в пюпитре меня ждали ноты, о ночных экскурсиях по Вене…

— Много всего, — сказала я.

— Но как я понимаю, врачом вы больше работать не хотите?

Я пожала плечами.

— Пока не хочу.

— Стало быть, решили послать к черту высшее образование?

— Мое высшее образование останется при мне.

Он исподтишка, прикрываясь рукой, посмотрел на меня, и я впервые заметила, какие у него красивые синие глаза.

— Скажите, вы счастливы? — спросил он.

В свое время я ждала этого вопроса от Дэна. Ждала-ждала, да не дождалась. На удивление, этот вопрос задал мне почти посторонний человек, который сидел со мной рядом, — Ноа. Я тоже посмотрела на него исподтишка — не шутит ли? Ничего подобного. Выражение его красивых синих глаз было абсолютно серьезным. В ожидании ответа Ноа смотрел на меня очень внимательно.

— Когда я вернулась из Африки, то сильно болела и не могла передвигаться без посторонней помощи, — медленно, чуть ли не по слогам произнесла я. — И не только тело было у меня больным, но и душа. Слишком много смертей я видела. Я и сейчас не могу сказать, что преодолела этот кризис, хотя после моего возвращения прошел целый год.

— Что ж, с этими кошмарными видениями вам придется жить и дальше, — спокойно сказал Ноа. — Вряд ли вы так просто от них избавитесь.

— Я никак не могла отделаться от мысли, — продолжала я свой рассказ, — что единственное, что остается врачу, который перевидал столько смертей, — это умереть самому. Так сказать, достойно уйти вместе с теми людьми, которых он лечил, но вылечить не сумел…

Я говорила так тихо, что едва слышала собственный голос. Признаться, в Штатах я никому еще не рассказывала о том, что мне довелось увидеть и пережить в лагере беженцев. Даже бабушке и Райану. Да они никогда и не выражали особенного желания слушать мои рассказы об Африке.

Но Ноа слушал меня внимательно.

— Когда я приехала в Америку, то весила не больше сотни фунтов…

— Должно быть, с тех пор вы все-таки набрали вес, — произнес Ноа. — Потому что выглядите вы прекрасно.

Я вспыхнула и бросила на Ноа быстрый как молния взгляд.

— Родной дом излечивает и не такие раны.

— Между прочим, вы так и не ответили на мой вопрос, — сказал Ноа.

Я опустила глаза и принялась механически разглаживать куртку. «В самом деле, счастлива ли я? Нет, конечно. Во всяком случае, уж никак не сегодня. Как может быть счастлив человек, когда хладный труп его отца лежит на мраморном столе в городском морге?»

— Мои мысли о том, что такое счастье, изменились. Сейчас счастье для меня — это роскошь, которая не имеет никакого отношения к действительности, — сухо произнесла я. Поднявшись с места и оправив куртку, я добавила: — Думаю, дома уже волнуются — гадают, куда это я подевалась. Я, пожалуй, пойду.

— Если у вас найдется свободное время, заглядывайте сюда, — сказал Ноа.

Я с удивлением на него посмотрела, и мне вдруг пришло в голову, что он очень одинокий человек.

Я протянула к нему руку и коснулась его щеки. Он улыбнулся, заключил мою руку в свои ладони и, прежде чем выпустить на свободу, нежно пожал. Что и говорить, момент был интимный, и осознание этого пронзило меня.

Ноа был приятный, милый человек, и я неожиданно поняла, как долго была лишена простых женских радостей — таких, например, как нежное прикосновение мужской руки к своему телу.

— Спасибо, — смутившись, сказала я и заторопилась к двери.

Когда я вышла из конюшни, меня поразило очередное изменение, которое произошло с погодой. Снег уже сыпал не переставая, а ветер завывал, как злой дух. За короткое время норд-вест набрал силу и дул теперь так, что едва не валил меня с ног. В одно мгновение снег запорошил мне лицо, глаза, набился в рот. Стоявшая у подъездной дорожки высоченная сосна под тяжестью снега и под напором ветра треснула и сломалась посередине. Засыпанный снегом пруд казался чем-то вроде парковочной площадки при ресторане.

Хотя вокруг машин у крыльца намело порядочные сугробы, я разглядела очертания «сааба». Стало быть, Винсент никуда не уехал — а я так на это рассчитывала.

Неожиданно мне пришла в голову мысль, что снежная буря никому не позволит уехать или уйти с фермы и мы окажемся запертыми в одном доме вместе с убийцей. Хотя эта мысль показалась мне чудовищной, делать было нечего. С трудом поднявшись по заснеженным, обледенелым ступеням порожка, я толкнула кухонную дверь, вошла в помещение и с силой захлопнула ее за собой.

— Он не может здесь оставаться, — заявила бабушка, устремляя колючий взгляд на Райана.

Это было первое, что я услышала, когда вошла в дом.

Я взяла топорик и, подойдя к печи, принялась колоть сосновые поленца, пирамидкой сложенные у очага. С каждым моим ударом поленца раскалывались на аккуратные белые чурбачки. В эту минуту мне особенно хотелось что-нибудь расколоть или разбить — так, и только так, я могла дать выход своим противоречивым эмоциям.

Бабушка некоторое время пережидала шум, который я подняла, а потом, воспользовавшись мгновением тишины, повторила:

— Этот человек не должен оставаться у нас в доме, Райан.

Тот ткнул пальцем в оконное стекло, за которым бушевала пурга.

— Толщина снежного покрова уже достигла фута, ба. Как он, спрашивается, сдвинет машину с места? Или ты предлагаешь мне выдать ему пару лыж? Или того лучше — просто открыть дверь и сказать: «Проваливай!»

Я собрала чурбачки и стала засовывать их в печь, всякий раз громко хлопая заслонкой. Разговаривать со своими близкими я по-прежнему не хотела, но продемонстрировать им, что я чертовски на них сердита, стремилась изо всех сил.

Они как раз стояли около открытого холодильника. Одного взгляда в мою сторону им было достаточно, чтобы понять, что я еще не созрела для серьезного разговора, и они стали обсуждать проблему обеда. От вчерашней праздничной трапезы в честь Дня благодарения оставался небольшой кусочек индейки, которого было явно недостаточно, чтобы накормить всех нас, включая гостя. Райан закрыл дверцу и вздохнул.

— Матерь Божья, — сказала бабушка, — нам ведь еще и ужином придется его кормить. Нет, мы никогда от него не избавимся.

Подойдя к дверному проему, она глянула в гостиную, где на стуле с высокой спинкой, вытянув ноги, сидел Винсент.

— Ты видел, как он на нас смотрит? — спросила бабка. — Уверена, у него что-то на уме.

— Омлет — вот что, — произнес Райан. — Только не знаю, хватит ли у нас яиц.

— Нечего было являться сюда без приглашения, да еще в такую дурную погоду. Пусть теперь расплачивается за собственную непредусмотрительность, — пробормотала бабушка.

— А не думаешь ли ты, что, если мы выгоним его на улицу в такую погоду, его подозрения на наш счет только усилятся? — спросил Райан.

Бабушка внимательно посмотрела на внука.

— Он не таков, каким кажется, Райан, так что будь с ним поосторожнее. Имей в виду: он опасен.

— Но это же просто смеху подобно, — произнес Райан, но в его голосе не хватало уверенности и убежденности в собственной правоте.

— Он нам доставит немало неприятностей. Я их предчувствую. Уж лучше дать ему лыжи. Пусть добирается до города, как хочет.

— Он слишком убит горем, чтобы доставить неприятности кому-либо.

— Лично у меня нет ни малейшего желания осушать ему слезы, — сказала бабушка.

Я взяла тряпку и принялась оттирать от сажи руки. Если бы я так не злилась на своих домашних, я бы, пожалуй, выступила единым фронтом с бабушкой. У меня тоже не было ни малейшего желания, чтобы Винсент оставался у нас. Против этого восставали все мои инстинкты. Я, как и бабка, предчувствовала беду. Сначала убийство, а потом как снег на голову на нас сваливается этот Винсент. Зачем он приехал? В самом ли деле из-за того, что переживал за Эдварда? Я лично считала, что он явился, чтобы в силу каких-то неизвестных мне причин нарушить покой нашей семьи. В самом деле, стоило только этому типу появиться, как ему удалось в считанные минуты настроить меня против моих домашних и заставить подозревать их во всех смертных грехах. Я ненавидела Винсента: он явно что-то затевал.

Райан молча мыл руки над кухонной раковиной. Видно было, что говорить ему не хотелось, поэтому он уделял повышенное внимание рукам: старательно вычищал грязь из-под ногтей, дважды намыливал ладони, каждый палец и запястья — можно было подумать, что он готовится к хирургической операции.

Покончив с мытьем рук, он открыл холодильник, вынул оттуда картонку с яйцами и протянул ее бабушке.

— Выбей их все в миску. А я пока нарежу лук.

— А как насчет бекона?

— Пожалей свое сердце, бабуля.

— Ерунда, кусочек бекона не помешает. Не так уж много там холестерина.

— Бекон никак нельзя назвать здоровой пищей.

— А мне наплевать. Я хочу яичницу с беконом.

— Ну и пожалуйста. Добивай свои сосуды. Уверен, не было бы этого парня — не было бы и желания поесть бекона. Это ты в знак протеста на беконе настаиваешь.

Закончив приготовления, бабушка вытерла руки кухонным полотенцем.

— Как ты думаешь, мертвец, которого нашла Бретт, и в самом деле Эдвард? — озабоченно спросила она у Райана.

«Вот лгунья, — подумала я. — Ты же отлично знаешь, что это Эдвард. Я любила тебя, а ты мне лгала каждый день на протяжении многих и многих лет». Предательство бабки было столь же непереносимо для души, как воспоминание о голубых остекленевших глазах Эдварда. Я прислонилась к стене, сложила на груди руки и сказала:

— Так как же ты ответишь на этот вопрос, Райан? Тот мертвый человек на носилках — и вправду наш отец? — Голос у меня был неестественно высокий и срывался на фальцет.

Райан вздохнул:

— Да, это был он.

Глаза бабушки воткнулись в него, как две булавки.

— Откуда ты знаешь?

Райан достал луковицу и нож и принялся нарезать лук тонкими кружочками.

Я знала, что настал момент истины. С приездом Винсента необходимость во лжи, ставшей привычной частью нашего домашнего обихода, отпадала. Мной овладело любопытство: я хотела препарировать фантазии, в которые меня приучили верить, и посмотреть, что скрывается за ними. Теперь уже я хотела знать о своем отце всю подноготную.

Райан заговорил, старательно отводя глаза, но голос у него, как ни странно, был ровный и спокойный. Можно было подумать, что он не раз репетировал эту свою маленькую речь, прежде чем произнести ее перед своими домочадцами.

— Когда я учился в седьмом классе, учитель предложил мне выйти из класса, объяснив, что меня ждет посетитель. Был хороший погожий день. Я выбежал из школы и сразу же увидел отца, который, дожидаясь меня, стоял, облокотившись о металлическую ограду бейсбольного поля. Прошло три года с тех пор, как я видел отца в последний раз.

— Как он выглядел? — спросила я.

— Как всегда. Правда, немного нервничал и слишком часто улыбался, но выглядел прекрасно и вид у него, я бы сказал, был весьма процветающий.

— Ты всегда знал, что он жив, или бабушка тебе тоже лгала? — Я не могла не задать этого вопроса, хотя знала, что трещина, возникшая в наших с бабушкой отношениях, после этого вопроса превратится в настоящую брешь.

Райан бросил взгляд на бабулю, которая в этот момент взбивала веничком яйца и избегала смотреть на кого-либо из нас.

— Я знал, что никакой автомобильной катастрофы не было. Я знал, что он бросил нас и убежал с Винсентом. По этой причине я предполагал, что он жив.

На душе у меня было мерзко. Мысль о том, что любовь, которую мои близкие демонстрировали по отношению ко мне всю мою жизнь, — такая же ложь, как сказочка об автомобильной катастрофе, не давала мне покоя. Почему они молчали? Думали, быть может, что я слишком деликатна или, наоборот, слишком тупа, чтобы правильно воспринять и оценить истину?

— Чья это была мысль — не говорить мне правду? — спросила я надтреснутым, каким-то чужим голосом. — Почему все-таки мне не сказали о том, что произошло?

— Все это было для нас слишком болезненно, Бретт, — произнес Райан. — Нам хотелось поскорее забыть про Эдварда. Когда отец приехал ко мне в школу, я тогда никому об этом не сказал — даже бабушке.

— Он не имел права приезжать в школу и ставить тебя в такое двусмысленное положение, — произнесла бабушка.

— Когда я увидел его, то испытал настоящий шок. Мне даже дышать в тот момент стало трудно. Но прошло несколько минут, я как-то примирился с его появлением, мы даже пожали друг другу руки и немного поговорили — так, о всякой ерунде: как дела? как живешь? Короче, задавали друг другу вопросы не очень хорошо знакомых людей при случайной встрече. Причем отец на некоторые мои вопросы прямого ответа не давал.

— Почему ты не сказал мне тогда об этом? — спросила бабушка у Райана. В ее голосе отозвались боль и страдание.

Я поморщилась, как от зубной боли: все это напоминало мне какую-то детскую игру.

— Как ты можешь предъявлять ему претензии, когда сама лгала мне на протяжении тридцати лет?

Бабушка только вскинула руки, и я поняла, что она опечалена до такой степени, что и говорить-то, в общем, не в состоянии. Мы — все трое — мучились и молчали.

— Он дал мне в тот день сто долларов, — наконец выдавил из себя Райан. — Я сказал что-то, что его рассмешило… тогда он достал бумажник и отсчитал мне пять двадцаток.

— А ты, значит, взял? Да как ты мог?! — Я сразу перешла на крик. Наверняка Винсент меня слышал, но мне было на это наплевать.

Райан продолжал говорить тихо и спокойно, но щеки его горели.

— Даже не знаю, как это вышло. Это были деньги, много денег — я таких никогда и в руках не держал. Мне тогда показалось, что они просто свалились на меня с неба. Это было вроде выигрыша в лотерею…

— Ты ведь с ним потом встречался, верно? — спросила я.

— Да, но тогда он уехал и даже не сказал, будем мы с ним видеться или нет. И вот после его отъезда эти деньги в буквальном смысле стали жечь мне карман. Мне стало ужасно стыдно. Я понял, что это своего рода взятка. Определенно, отец решил, что купил меня за сто долларов с потрохами и эта сотня свяжет нас с ним навсегда. Но я этого не хотел. Более того, я стал желать ему смерти. Я его возненавидел.

Хотя я гневалась на брата, мне было нетрудно представить, как он себя тогда чувствовал. Ему было несладко — выходило, что он продал всех нас за какую-то жалкую сотню. Если бы Дэн попытался в той же манере дать взятку Эми, чтобы, к примеру, заручиться ее благосклонностью и отвадить от меня, я сделала бы все, что в моих силах, чтобы он никогда больше не увидел дочь.

Райан между тем продолжал говорить:

— Я стал проматывать доставшиеся мне деньги — хотел от них побыстрее избавиться. Самые крутые парни нашего класса выстраивались в очередь, чтобы сходить со мной пообедать. В кафе я заказывал чуть ли не все меню, катал своих приятелей на такси и, избавляясь от очередной двадцатки, чувствовал, что на душе становится легче.

— Почему ты не сказал полицейским, что узнал тело? — спросила я. — Не кажется ли тебе, что это выглядит как минимум странно?

Райан вздохнул и отложил нож, которым крошил зелень. Он по-прежнему избегал смотреть мне в глаза.

— Даже и не знаю. Теперь, по зрелом размышлении, я понимаю, что сделал обыкновенную глупость. Но тогда, увидев отца в пластиковом мешке, я испытал сильнейшее потрясение. Конечно, в полиции со временем дознаются о том, что это наш отец, но ты-то в тот момент ничего о его судьбе не знала. Я привык говорить о том, что он погиб, и был не в силах открыть тебе секрет перед лицом всех этих чужих людей.

— И часто он приезжал, чтобы с тобой повидаться? — спросила бабушка.

Райан перевел взгляд.

— Он объявлялся каждый год — раз или два, не чаще. И еще — он просил меня никому о его визитах не рассказывать.

— Он давал тебе деньги всякий раз, когда приезжал? — спросила я, не пытаясь скрыть горечь.

— Да, — последовал ответ.

— Это тогда ты начал играть? — спросила я, зная, что тем самым наношу по своим отношениям с братом сильнейший удар. Но иначе я не могла: окружавшая меня стена из тайн и секретов должна была быть разрушена.

Райан пожал плечами.

— Когда я видел его и брал у него деньги, меня начинало тошнить. Причем в прямом смысле. Как-то раз после его визита меня вырвало. У меня начались боли в желудке, и я, пока учился в школе высшей ступени, вечно таскал с собой болеутоляющие таблетки.

— Бедняжка, — сказала бабушка, — а я ни о чем таком даже не догадывалась.

Райан сухо улыбнулся.

— Ладно, все это уже в прошлом.

Он сжал бабушку в объятиях и прошептал ей на ухо — но так, чтобы я тоже слышала:

— Ты не волнуйся, все кончится хорошо.

— Надеюсь, ты прав, — сказала бабушка, прислонясь щекой к плечу Райана.

Я смотрела, как они сжимали друг друга в нежных родственных объятиях. Это напоминало мне актеров, разыгрывающих пьесу для одного-единственного зрителя — для меня.

— Иди к нам, Бретт, — произнес Райан. Бабушка тоже протянула руку.

— Прошу тебя, дорогая, — сказала она сладким голосом.

Они предлагали мне принять участие в этом трогательном празднике семейного единения, но я никак не могла забыть про ложь, которой они меня опутывали на протяжении тридцати лет. Я смотрела на них и не двигалась.

Зазвонил телефон, и праздник единения завершился. Райан и бабушка отпрянули друг от друга.

— Может, я возьму трубку? — подал голос из гостиной Винсент.

— Я сама возьму, — сухо ответила я и прошла через гостиную, где Винсент стоял у книжных полок, разглядывая от нечего делать альбом со старыми фотографиями. Меня это задело. — Это личное, — сказала я, проходя мимо, нырнула в коридор и подняла трубку.

На противоположном конце провода, прерываемый помехами, послышался голос Дэна:

— Это ты, Бретт?

— Да. Новости есть? Ждать нам в гости Фарнсуорта или нет? — Я говорила тихо, почти шепотом, — не хотела, чтобы меня слышал Винсент.

— Медицинский эксперт утверждает, что неизвестный, которого ты обнаружила на лесной тропинке, был убит во вторник, примерно между часом и тремя пополудни. Полиция будет всех вас допрашивать. Всем вам будут задавать вопросы — где вы были и что делали в это время. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я все отлично понимаю, — сказала я. — Только мертвец уже известен. Один человек, разыскивающий его, приехал к нам вскоре после вашего отъезда. Он и сказал, кто этот погибший.

— Шутишь? И кто же он?

— Мой отец. Эдвард Мерси.

— Разве твой отец не умер?

— Да, мне всегда об этом говорили Райан и бабушка, но они лгали. Райан видел его несколько раз за последнее время, а бабушка всегда знала о том, что он жив. Брат сказал, что не хотел идентифицировать труп в моем присутствии.

— Не могу сказать, что это хорошая новость, — произнес Дэн.

— Мне она тоже не нравится, — сказала я. — Зато Фарнсуорту, уверена, наоборот.

— Постарайтесь составить себе алиби на вторник, желательно со свидетелями. Кстати, кто этот тип, который разыскивал умершего?

— Его любовник, Винсент Де Лука.

— Господи помилуй! Твой отец был геем?

— Очевидно.

— Я попробую проверить данные на этого самого Де Лука. Как, говоришь, его зовут — Винсент? Он все еще у вас?

— Да. Нас тут всех замела метель, Дэн. На земле слой снега толщиной с фут. Мы никак не можем избавиться от этого типа.

— Понятно. В городе примерно та же картина, и, говорят, будет еще хуже. У нас уже все магазины закрылись. Даже чашки кофе нигде не купишь. По ящику говорят, что это будет стихия века.

— Очень мило. Придется нам сидеть с непрошеным гостем неизвестно сколько времени. А если Винсент — убийца, всем нам, возможно, угрожает опасность. — Но я, честно говоря, боялась другого: общение с Винсентом превратит членов нашего семейства в абсолютно чужих друг другу людей.

— Знаешь что? — сказал Дэн. — Ведите себя с этим парнем поосторожнее.

— Когда полицейские смогут сюда приехать?

— Они появятся у вас с ордерами, как только будут в состоянии подъехать к вашему дому. Как там Эми? С ней все нормально?

— У нее все отлично.

— Позови ее к телефону. Я хочу с ней поговорить.

Я положила трубку рядом с аппаратом, торопливо поднялась по лестнице на второй этаж и, пройдя по коридору, толкнула дверь в комнату дочери.

Эми полулежала на кровати, подогнув под себя ноги, и, укрывшись стеганым одеялом, что-то читала. Застать Эми в таком спокойном, расслабленном состоянии было почти немыслимо — особенно с очками на носу, которые она ненавидела и обычно не надевала. Поэтому, увидев дочь, я замерла на месте и почувствовала, как у меня от нежности к ней запершило в горле — такой красивой в тот момент она мне показалась.

Потом мой взгляд упал на исписанный сверху донизу мелким почерком лист гербовой бумаги, который она держала в руках и прилежно изучала.

На первой строчке документа большими готическими буквами было напечатано: «Последняя воля и завещание», а ниже, на второй строчке, синими чернилами от руки аккуратно выведено: «Эдварда Мерси».

Глава 4

«Нет, — подумала я, — этого просто не может быть. Мне показалось».

— Ты где это нашла? — спросила я, кивком головы указывая на гербовый лист.

Эми моментально сложила бумагу и сунула ее под одеяло.

— Господи, мама, когда ты научишься стучаться в дверь, прежде чем войти?

Снизу послышался громкий голос бабушки:

— Эми! Бретт! Ужин готов, идите к столу.

— Не могла бы ты выйти на минутку? — сказала мне Эми. — Мне нужно переодеться.

В комнату Эми заглянул Райан.

— Бретт! Эми! Вы идете или нет?

Больше всего на свете мне хотелось сейчас сорвать с дочери одеяло и вырвать у нее из рук документ, который она только что спрятала. Но я стояла, словно окаменев, пытаясь осознать, какие последствия сулит всем нам эта находка. Главное, мне не давал покоя вопрос: где дочь могла раздобыть завещание? В голове у меня роились мысли одна ужаснее другой, и я чувствовала, что не способна ни к каким решительным действиям. Кроме того, мне не хотелось, чтобы Райан видел то, что видела я.

— Тебя отец к телефону зовет, — сказала я Эми. — Хочет с тобой поговорить.

Вслед за Райаном я вышла из комнаты. Пока мы шли по коридору, грудь мою теснили страх и беспокойство за Эми. Как ей удалось завладеть завещанием Эдварда? Неужели она обыскала труп и нашла документ? Я вспомнила, что она выразила недвусмысленное желание пойти и взглянуть на тело, после того как я сообщила домашним о своей ужасной находке. Существовала возможность, правда, весьма, на мой взгляд, призрачная, что она оседлала Каледонию, незаметно съехала со двора и добралась до трупа раньше, чем полицейские и судмедэксперты, которые шли пешком.

Или, быть может, она нашла завещание в другом месте — к примеру, на конюшне? Или в комнате у Райана? Неужели она украла документ у своего любимого дяди?

Мысли об этом повергали меня в шок, но отмахнуться от того факта, что я видела завещание отца в руках Эми, было невозможно. Прежде всего надо было отобрать его у нее и спрятать в надежном месте. Следовало также серьезно поговорить с дочерью и не откладывать дело в долгий ящик.

На лестничной площадке Райан обернулся и посмотрел на меня.

— Бретт? Что с тобой? Ты едва переставляешь ноги!

— Я иду, — сказала я. — Просто задумалась немного.

Я боялась того, что будет, и готова была отложить любые действия на неопределенное время. В этом смысле ужин был как нельзя более кстати.

«После ужина, — пообещала я себе, — я выцарапаю у Эми завещание».

Мне, однако, не хотелось, чтобы Райан заподозрил меня в том, что я что-то замышляю, поэтому я прибавила шагу.

Винсент стоял у окна гостиной и смотрел на грандиозный снежный буран во дворе.

— Пурга затянется надолго, успеете еще насмотреться, — сказал ему Райан. — Пойдемте лучше ужинать.

Винсент подчинился и проследовал за нами на кухню, где Райан резал омлет и раскладывал его по тарелкам. Бабушка намазывала маслом тосты. Увидев Винсента, она фыркнула и постаралась сесть так, чтобы оказаться от него подальше. Наблюдая за всей этой суетой, я прислушивалась к голосу Эми, которая в холле разговаривала с отцом по телефону. Голос ее был исполнен дружелюбия и теплоты, и пару раз, отвечая на какую-то реплику Дэна, она громко смеялась. Можно было подумать, она нарочно пыталась дать мне понять, насколько они с отцом близки. Я не слышала ее смеха вот уже несколько недель, и теперь он показался мне насквозь фальшивым.

Тыча вилкой в омлет и пережевывая пищу, я с рассеянным видом поглядывала на своих домочадцев. Бабушка сидела за столом с прямой, как доска, спиной и ела с необыкновенно серьезным видом. Единственное, что вырывалось из ее уст, — «пожалуйста» и «большое спасибо». Райан, казалось, сосредоточил все свое внимание на омлете. С Винсентом он не разговаривал и старался на него не смотреть.

Наконец на кухню пришла Эми и заняла свое место за столом.

— Папа сказал, что катание с гор открывается в следующий четверг. Предлагает покататься с ним на лыжах в уик-энд.

— Везет тебе, — сказал Райан.

Этот разговор о лыжах, так же как и смех Эми, показался мне нарочито легкомысленным и насквозь театральным. А как же труп, полиция и расследование? Тут я вспомнила, что мне надо сообщить бабушке о том, что Эми в понедельник в школу не пойдет, и настроение у меня ухудшилось еще больше.

— Ты слышал новый диск группы «Пирог дьявола»? — спросила Эми у Райана.

Лицо брата прояснилось.

— Весь диск — нет. Так, пару композиций по радио. Они прямо-таки напитаны энергетикой. А их лидер — просто сгусток энергии.

Я оторвалась от тарелки.

— Неужели есть такой певец, который вот так, запросто именует себя дьяволом? — спросила я.

Эми закатила глаза.

— Ты ничего не понимаешь в группах, мама. Это название коллектива, а не имя лидера. Кроме того, лидер у них не он, а она.

Винсент кашлянул, привлекая к себе внимание. Определенно, он собирался что-то сказать. Трагические события дня наложили на его лицо свой отпечаток, и я никак не могла понять, почему не испытываю к нему никакого сочувствия. В конце концов, он понес утрату — возможно, большую, чем все мы. Я честно спросила себя об этом, но с ответом не задержалась. «Это все потому, что я ему не доверяю», — сказала я себе.

— Похоже, буран будет продолжаться всю ночь, — произнес между тем Винсент. — Мне нужно выйти во двор и достать из машины свои чемоданы.

Его слова послужили для меня поводом, чтобы вмешаться в ситуацию.

— Я помогу вам, а заодно покажу, где у нас гостевая комната, — быстро сказала я, пока никто не успел откликнуться на слова Винсента. Но никто не произнес ни слова. Эми и Райан лишь обменялись взглядами, а бабушка с сердитым видом принялась вытирать салфеткой рот. — Я сию минуту буду готова. Только куртку возьму.

Войдя в гостиную, а оттуда в холл и перескакивая через две ступеньки, я полетела вверх по лестнице в комнату Эми.

Закрыв за собой дверь, чтобы мое присутствие в комнате дочери не было столь очевидным, я принялась одну за другой поднимать подушки на постели. Завещания не было. Тогда я подняла одеяло, простыни — пусто.

Завещание, однако, должно было находиться в этой комнате. Я поочередно заглянула внутрь всех кубков, полученных Эми за успехи в верховой езде. Опять неудача. Тогда я стала шарить рукой под висевшими на стене плакатами с изображениями рок-групп, но ничего там не нашла. Открыв шкаф, я принялась методично выдвигать ящики и осматривать их содержимое, роясь среди сложенных футболок, носков и колготок. Обнаружила перетянутый резинкой рулончик долларов, но завещания не было и здесь. С ящиков для белья я переключилась на ящики с джинсами и свитерами. Мной овладел азарт сыщика, и о скрытности я уже не думала. Вынимая вещи, я одну за другой швыряла их на пол.

Наконец из последней пары джинсов вылетела тщательно сложенная гербовая бумага. Это было завещание.

«Умно», — подумала я.

Впрочем, Эми всегда отличалась сообразительностью. Тщательность, с какой было спрятано завещание, напугала меня не меньше, чем тот факт, что документ находился у Эми. Я схватила его и сунула в карман. В этот момент дверь распахнулась.

В проеме стоял Винсент.

— Ищете что-нибудь? — спросил он, глянув на выдвинутые ящики и разбросанные по полу вещи.

Его наглость поразила меня. Как он посмел войти следом за мной в комнату в незнакомом доме? Ведь ему уже не раз демонстрировали, что здесь его не больно-то жалуют! Я пошла на Винсента грудью, оттесняя его в коридор.

— Вчера дочь взяла у меня одну вещь, и я пыталась ее найти, — сказала я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

На лице Винсента проступило недоверие, но мне было на это наплевать. Я закрыла дверь в комнату Эми и двинулась по коридору к лестнице.

— Куртку-то вы взяли? — спросил Винсент.

— Еще нет, — сказала я. — Она висит на крючке перед дверью.

Когда мы спускались по лестнице, внизу появилась Эми. Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо.

— Извини, — пробормотала я, проходя мимо.

— О чем это ты? — холодно, как будто я была ей совершенно чужим человеком, спросила Эми.

— Сама скоро узнаешь, — ответила я.

Тело Эми напряглось, и от ее крепкой фигуры и прижатых к бокам рук повеяло угрозой. Я подумала, что, пока я ездила в Африку, дочь совсем выросла и превратилась во взрослую женщину с наклонностями ко лжи и воровству. Я старалась не думать о том, что она, возможно, обобрала труп, — это было бы уже слишком.

Винсент наблюдал за нашим с ней обменом любезностями с таким же напряженным интересом, с каким кот наблюдает за мышиной норкой. Кроме того, в его глазах отражалась тревога, причину которой я даже не пыталась распознать. Потом дочь стала подниматься по лестнице, а мы с Винсентом вернулись на кухню, где я сняла с крючка свою куртку и торопливо оделась.

Выйдя во двор, мы оказались лицом к лицу с бураном, который яростно набросился на нас, валя с ног и забрасывая снежными ядрами. Прикрыв лицо капюшоном, я двинулась к сугробу, который намело вокруг «сааба». Винсенту с большим трудом удалось открыть замерзший багажник. Он вынул оттуда огромную сумку из синтетической материи и кожаный чемодан. Мне показалось, что для поездки на ферму он взял с собой слишком много багажа… Вполне возможно, он знал, что начинался буран, и в его планы входило, воспользовавшись им как предлогом, обосноваться у нас на неопределенное время.

— Я возьму сумку.

— Нет, — сказал Винсент, — вот чемодан, он полегче. — Он втиснул мне в замерзшую ладонь ручку чемодана.

Я ввела Винсента в дом, где мы некоторое время стояли в прихожей, сбивая снег с одежды и обуви. Потом я повела его по лестнице в гостевую комнату в дальнем конце коридора, под скатом крыши. Винсент с опаской взглянул на неровные доски, которыми был обшит низкий потолок этой тесной и неуютной комнаты.

— Берегите голову, — предупредила я.

— Все отлично, — кивнул Винсент.

Он лгал. Комната была настолько мала, что запах одеколона и пота Винсента мигом распространился по этому крохотному помещению.

— Ванная в конце коридора, слева, — произнесла я. — Если вы включите горячую воду сразу на полную мощь, трубы будут дребезжать, поэтому откручивайте кран медленно.

— Я возьму это на заметку.

— Я принесу для вас белье.

Я достала для Винсента простыни, наволочки, одеяло и полотенце и когда вернулась в гостевую комнату, то застала его у окна. Он стоял и смотрел, как во дворе бушевала метель.

— Мне бы хотелось переговорить с вашим братом, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Не могли бы вы его попросить, чтобы он поднялся сюда?

— Я скажу ему, — произнесла я. — Не знаю только, захочет ли он прийти.

— Скажите ему, что будет лучше, если я поговорю с ним до того, как со мной станут беседовать полицейские.

Мое лицо превратилось в непроницаемую маску.

Я вышла из комнаты Винсента и направилась к себе, чтобы взглянуть на завещание, которое мне с таким трудом удалось раздобыть.

Развернув сложенный вчетверо основательно помятый гербовый лист, я погрузилась в его изучение. Завещание было написано рукой моего отца, ровным и аккуратным почерком. Скользнув взглядом по стандартному, принятому в таких случаях заголовку, я задержала внимание на пункте, который гласил: «Все мое достояние — денежные средства, ценные бумаги, а также движимое и недвижимое имущество — в случае моей смерти должно быть распределено следующим образом…»

То, что написал мой отец сразу после этого, имело непосредственное отношение к моему брату: «Указанные ниже денежные суммы и имущество я завещаю своему единственному сыну Райану Макбрайду после того, как будут оплачены мои долги и расходы на похороны».

Далее перечислялись банковские счета, шло описание движимого и недвижимого имущества и ценных бумаг — короче, всего, чем владел мой отец при жизни. Наследство исчислялось суммой в несколько миллионов долларов. Неожиданно для себя я выяснила, что мой покойный папаша был весьма богатым человеком.

На мгновение мной овладело искушение разорвать завещание — и не потому, что оно могло послужить опасной для нашего семейства уликой при расследовании убийства, но потому, что я рассердилась — и на покойного отца, и на Райана. В соответствии с завещанием отец все свое состояние оставлял ему. А как же я? Почему, спрашивается, он упорно не желал меня признавать?

Я не стала читать список с перечислением имущества, предназначавшегося брату, швырнула завещание на постель и задумалась.

Тот факт, что мой брат наследовал состояние отца, мог вызвать сильные подозрения на его счет у полиции. С другой стороны, уничтожить документ я не могла — слишком ценная это была бумага, и брат, я знала, никогда бы мне этого не простил. Что же делать? Прятать завещание у себя в комнате до тех пор, пока не будет найден убийца? Но здесь его мог найти поселившийся у нас Винсент. Или же его могла выкрасть Эми. Я решила до поры до времени носить документ при себе, положив в карман, хотя это было все равно что носить при себе гранату, которая могла взорваться и поранить всех нас.

На кухне Райан мыл посуду, а бабушка вытирала со стола.

— Винсент хочет с тобой поговорить, — сообщила я Райану.

— О чем это? — спросил брат, не поднимая глаз.

— Он сказал, что вам обязательно надо переговорить до того, как он начнет давать показания полиции.

Тарелка, которую мыл брат, выскользнула из его пальцев и плюхнулась в воду.

— Не понимаю, на что он намекает, — пробормотал он, — но думаю, лучше все-таки пойти к нему и все выяснить.

— Зачем тебе… — начала было бабушка, но потом увидела мое лицо и замолчала.

— Не волнуйся, бабуля, — сказал Райан. — Я только схожу к нему и узнаю, что он хочет. Бретт, можешь домыть за меня посуду?

— Конечно, — сказала я, принимая из его рук мокрую губку.

Райан вытер руки и вышел из кухни.

Я чувствовала, как копилось беспокойство в душе у бабушки. Чтобы занять чем-нибудь руки, она принялась оттирать какое-то пятнышко на столешнице. Я отобрала у нее тряпку.

— Отдай, я сама сделаю. И перестань ты так волноваться — наживешь себе язву желудка.

Бабушка, сжав губы в нитку, посмотрела на меня в упор.

— Когда я думаю об этом человеке, меня охватывает ужасное чувство.

— Расслабься, — сказала я, по-дружески толкая бабку плечом. — Как-нибудь мы из этой передряги выберемся. Если он тебе не нравится, держись от него подальше. А завтра утром мы его отсюда сплавим.

Бабушка покорно, как дитя, кивнула и вышла из кухни. В этот момент она показалась мне совсем старой и хрупкой, как статуэтка из старинного фарфора. Руки у нее безвольно висели вдоль тела, да и сама она сразу как-то ссутулилась.

Как только она скрылась в своей комнате и захлопнула дверь, я швырнула губку в мойку и на цыпочках поднялась к себе.

«Хватит с меня тайн, — решила я. — Я сыта ими по горло».

Я залезла в кладовку и, осторожно перекладывая с места на место коробки со старой обувью и прочим хламом, добралась до стены, которая была общей с комнатой Винсента. Мой старый саквояж с медицинскими инструментами лежал на том же месте, что и прежде. Сквозь тонкую фанерную стену с облупившейся штукатуркой до меня доносились приглушенные звуки. Я открыла саквояж, вынула стетоскоп, воткнула трубочки в уши и приложила диск к стене.

Звук сразу стал на удивление чистым.

— Присаживайтесь, — сказал Винсент.

Послышался скрип кроватных пружин. Снова заговорил Винсент:

— Вы ведь видели Эдварда, не так ли? В прошлый вторник — незадолго до того, как он умер.

— Да, — сказал Райан.

— Вы можете мне сказать, о чем вы с ним тогда толковали?

Райан говорил громким голосом. Казалось, он в чем-то хотел убедить своего собеседника.

— Он хотел к нам переехать. Он хотел умереть здесь, на ферме.

В сердце у меня болезненно кольнуло, а на глаза навернулись слезы. Заявление Райана вызвало у меня в душе настоящее смятение.

Снова заскрипели пружины: Винсент, должно быть, тоже присел на кровать — рядом с Райаном.

— Вот сукин сын, — пробормотал Винсент.

— Прошу меня извинить, — сказал Райан, — но из того, что я слышал от отца о ваших отношениях, между вами все было далеко не столь безоблачно, как вы пытаетесь показать.

Последовала минутная пауза, потом снова послышался голос Винсента:

— А вы знаете, что очень на него похожи? Конечно, вы молодой, здоровый человек, вы, наконец, более интересный мужчина, чем Эдвард, но несомненно одно: вы его сын.

Опять возникла пауза. На этот раз более продолжительная.

— Я, между прочим, чист. У меня нет СПИДа. Я не спал с вашим отцом на протяжении многих лет.

«Бог мой! — подумала я. — Неужели он пытается строить куры Райану?»

Заговорил Райан:

— Не надо, не делайте так больше.

— Извините. Я позволил себе вольность по той лишь причине, что вы очень на него похожи. Вернее, похожи на того Эдварда, каким он когда-то был. Вы очень красивый молодой человек, Райан.

— Оставьте меня, прошу вас, — сказал мой брат, — я не могу заниматься этим с вами.

— Если разобраться, я старше вас всего на семь лет… Между прочим, у вас очень красивые волосы. У вашего отца тоже были красивые волосы — на ощупь как шелк.

— Нет! — вскричал Райан.

Заскрипели пружины — кто-то поднялся с кровати.

— Не возражаете, если я закурю? — спросил Винсент. Дыхание у него участилось. Казалось, ему отчего-то стало трудно дышать. Послышался щелчок зажигалки. — Итак, что же вы ответили Эдварду?

Голос у Райана стал хрипловатым и прерывистым. Определенно, он злился.

— Я не хотел, чтобы он сюда приезжал. Я сказал ему, чтобы он возвращался к вам. Сказал, что никто из наших не согласится, чтобы он жил на ферме. Бретт тогда даже не знала, что он жив.

— Эдвард был самовлюбленным, эгоистичным типом, Райан.

— Я это знаю.

— Пятнадцать лет назад я застал его в постели с клиентом. С тех пор он как любовник перестал для меня существовать. Я больше с ним не спал — это стало слишком рискованно.

— Почему же вы с ним не расстались?

— Я учился тогда на факультете архитектуры. Как раз готовился защищать диплом. Эдвард оплачивал мои счета. Он был мне нужен. Правду сказать, я тоже был ему нужен. Я устраивал его дела, бегал по заказчикам, занимался домом. В сущности, я был отличной домохозяйкой.

— Другими словами, вы оставались с ним из-за его денег. — В голосе Райана слышалась горечь.

— Мой дорогой мальчик, — с иронией произнес Винсент, — уверен, что вы тоже успели узнать цену деньгам.

Последовала пауза.

— Эдварду нужна была свобода. Полная сексуальная независимость. Ради этого, как вы знаете, он оставил дом и семью. Он бы и меня бросил, если бы я настаивал на его верности. Я понял это и согласился с тем, что он будет жить так, как ему хочется. Поначалу я думал, что годы его изменят. Но со временем я утвердился в мысли, что он, вступая в многочисленные случайные связи, хотел наказать себя за то, что бросил вас, Бретт и вашу мать. Он трахался направо и налево, и такая жизнь, конечно же, прикончила бы его, если бы…

«Если бы его не прикончил раньше выстрел из ружья», — подумала я.

Винсент уже не задыхался, и голос его звучал спокойно и уверенно:

— Весь прошлый год Эдвард так сильно болел, что не мог ни работать, ни заводить романы. Он чувствовал, что ему приходит конец. Несколько недель он не делал абсолютно ничего: собирал силы для этой поездки. Я никак не могу взять в толк, почему для него было так важно вернуться в эти места. Насколько я понимаю, Бретт для него не существовала вовсе, а о вас он вспоминал довольно редко. Я не имел представления, что он захочет переехать на вашу ферму. Вот уж не думал, что он так далеко зайдет.

— Он сказал мне, что вы с ним подрались, — произнес Райан.

— Да, было дело. Мы вообще часто с ним дрались. Не понимаю, почему люди думают, что инвалиды и смертельно больные — существа тихие и покладистые. Эдвард, к примеру, был как бешеный. Он вечно ко всему придирался, а так как чаще всего рядом с ним оказывался я, то отражать его нападки приходилось мне.

— Вам следовало его оставить.

Пружины заскрипели снова. Кто-то встал с кровати и принялся расхаживать по комнате.

Опять послышался голос Винсента:

— Он сказал вам что-нибудь о своем завещании?

— Ничего.

— У него большое состояние. Несколько миллионов по меньшей мере. В свое время он купил недвижимость на Лонг-Айленде; думаю, сейчас ее стоимость возросла раза в четыре. Фирма у него весьма процветающая, да и ценных бумаг немало…

— Мне на это наплевать, — перебивая Винсента, бросил Райан.

— Да что вы говорите? Не знаю почему, но я сильно в этом сомневаюсь…

Опять пауза.

— В последний раз, когда я видел его живым, он мне сказал, что собирается исключить меня из завещания и сделать своим единственным наследником вас. К тому времени он уже почти выжил из ума, находился на последней стадии заболевания… Да любой суд это признает, я уверен. Во всех его прежних бумагах я был указан как единственный его наследник. Но в прошлый понедельник он показал мне новое завещание, которое составил сам. Оно было написано на таком, знаете ли, дешевеньком бланке, который можно приобрести в любой адвокатской конторе.

Точно. Именно такой дешевый гербовый бланк находился сейчас у меня в кармане.

Винсент между тем продолжал говорить:

— Он написал завещание от руки. Подумать только — от руки! Хотя он платил своему адвокату три тысячи в месяц. Ладно, оставим это. Итак, Эдвард показал мне завещание и сказал, что собирается передать его своему поверенному после поездки в эти края и встречи с вами. Более того, он заставил меня прочитать завещание вслух и наблюдал за мной, когда я его читал. Видя, что я переживаю, он получал наслаждение. При этом он комментировал мое чтение, делал безобразные намеки и всячески надо мной издевался… Это было ужасно. Умирающий человек, чья плоть уже разлагалась, вел себя как злобный, необузданный подросток, которому не дают покоя обсыпавшие его лицо юношеские прыщи.

Завещание было заверено двумя банковскими клерками, и мысль о том, что чужие люди ознакомились с мерзкими измышлениями на мой счет, которые Эдвард не постеснялся включить в текст документа, глубоко меня оскорбила. Впрочем, что бы там ни написал обо мне Эдвард, он ясно дал понять, что единственным его наследником являетесь вы.

Послышался голос Райана:

— На трупе завещания найдено не было.

— Я знаю, что оно существует. Я знаю, что он взял его сюда с собой. Думаю, что все-таки оно у вас, Райан. Кроме того, я полагаю, что это вы убили Эдварда, чтобы завладеть завещанием.

— Вы с ума сошли! Скорее это вы его убили.

— Если не ошибаюсь, вы играете в азартные игры и по уши в долгах?

— Это не ваше дело.

— Возможно. Но ведь деньги вам бы не помешали, верно? Охотно верю, что вам не хотелось, чтобы Эдвард к вам переезжал. Скорее всего ваша бабушка никогда бы не дала на это разрешения. Но я не сомневаюсь, что при всем том вы просто мечтали заполучить деньги Эдварда.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказал Райан.

— Я говорю о закладной, Райан. Вы собираетесь платить по ней? Ведь ваш кредит в банке аннулирован, не так ли? Так что банк вам не поможет. Кстати, ваша бабушка в курсе? А Бретт? Она знает об этом?

У меня по спине пробежал холодок, и я еще сильнее прижала диск стетоскопа к стене, как будто от того, насколько сильно он прижат, зависело, что сию минуту должен был сказать брат. Я никак не могла взять в толк, о какой закладной толкует Винсент. Ферма была записана на бабушкино имя, и я не сомневалась, что она никогда бы не дала согласия заложить ее. Бабушка намеревалась завещать ее нам с Райаном, и у меня не было оснований думать, что ее намерения изменились. У Райана же, насколько я знала, никакой недвижимости не имелось. Когда они с Билли разбежались, он продал ему свою часть дома.

— Как вы узнали о закладной? — спросил Райан.

— А вы как думаете? Разумеется, мне сказал об этом Эдвард. Он сильно в вас разочаровался, Райан. До сих пор не понимаю, почему он решил оставить все вам.

— Не стряхивайте пепел на пол, — сказал Райан, решив сменить тему.

— Тогда давайте отыщем пепельницу, — сказал Винсент. Я услышала скрип дверцы стенного шкафа. — Бог мой! Что это за вещи?

— Да так. Всякое барахло. То, чем пользоваться уже нельзя, а выбросить жалко. Старые скатерти, вышитые салфетки, прабабушкино столовое серебро.

Послышался звук, источник которого я не смогла определить. Потом что-то звякнуло.

— А эта штука как здесь оказалась? — спросил Винсент.

— Я не знаю, — ответил Райан.

— Оно заряжено?

Я услышала звук, который не спутала бы ни с каким другим: это был едва слышный металлический скрежет, с каким разламывается пополам ружье, когда кто-нибудь хочет заглянуть в его казенную часть.

— Как видите, оно не заряжено. Я отнесу его вниз и запру в оружейном шкафу. Представления не имею, как оно здесь оказалось, — сказал Райан.

— Вам не кажется, что полицейским было бы любопытно на него взглянуть? — ледяным голосом поинтересовался Винсент.

— Разумеется, — сказал Райан. — Если оно имеет отношение к смерти Эдварда, они об этом узнают. Как только погода улучшится, полиция приедет сюда и заберет на проверку все наши ружья.

Я услышала скрип, что означало — дверцу шкафа закрыли. Потом заговорил Райан:

— Вам что-нибудь еще, кроме пепельницы, нужно?

— Нет. Но разговор не закончен. Мы еще с вами договорим, — произнес на прощание Винсент.

Дверь открылась, а потом закрылась.

Я мигом выскочила из кладовки, тихонько повернула дверную ручку и выглянула сквозь образовавшуюся щелочку в коридор.

Райан шел по коридору с двустволкой под мышкой. Ее стволы были завернуты в старую рубашку. Неожиданно он прислонился к стене и замер, переводя дух. Лицо у него было белое как бумага, а глаза закрыты. Все это происходило на расстоянии нескольких дюймов от моей двери.

Рубашка, которой были прикрыты стволы, соскользнула по гладкому металлу и упала на пол. Райан сразу же ожил и нагнулся, чтобы ее поднять. Когда он взял ее в руки, к своему ужасу, я заметила на ней темные пятна, которые походили на запекшуюся кровь.

Райан некоторое время внимательно их разглядывал. Можно было подумать, он надеялся на то, что от его взгляда они вдруг волшебным образом исчезнут.

«На самом деле, — подумала я, — это может быть кровь цыпленка, лошади, собаки в период течки — да кого угодно».

Я убеждала себя в этом, боясь сделать другой, куда более страшный, вывод.

Между тем Райан сунул палец в канал ствола и понюхал темное кольцо, которое появилось у него на суставе пальца. После этого, покачав головой, он с обреченным видом повесил ружье на плечо и побрел по коридору к лестнице.

Я выскользнула из комнаты и, стараясь держаться от Райана подальше, неслышно последовала за ним. Спустившись по лестнице, брат вошел в гостиную и остановился перед застекленным оружейным шкафом. Я была рада, что в гостиной никого нет. Бабушка и Эми разошлись по своим комнатам и сидели там безвылазно — по той, возможно, причине, что никто из них не желал больше видеть Винсента.

Стоя в тени у лестницы, я наблюдала за тем, как Райан снял со стены мой «ремингтон», а потом, открыв шкаф, стал доставать одно за другим ружья: помповый двенадцатизарядный «браунинг», «винчестер», английский револьвер «энфилд», двенадцатизарядный «итака дирслейер» и двустволку «паркер» с резным ореховым ложем. Всю эту груду оружия Райан отнес на кухню и с грохотом свалил на стол.

Прислонившись у дверного проема гостиной, я наблюдала за дальнейшими действиями брата.

Он открыл заслонку, подбросил в печь поленцев и некоторое время орудовал кочергой, стараясь, чтобы пламя поскорее разгорелось. Когда поленья вспыхнули, он швырнул в печь рубашку с коричневыми пятнами.

Должно быть, я в этот момент довольно громко ахнула, поскольку Райан мгновенно обернулся и сразу же заметил меня.

— Бог мой, Бретт! Ты меня напугала. Но что, скажи на милость, ты здесь делаешь? Я думал, ты уже легла.

Я прошла на кухню.

— Ты-то что здесь делаешь? — спросила я.

Райан глянул на ружья на столе, потом снова перевел взгляд на меня.

— Ну а ты как думаешь?

Я знала, что Райан терпеть не мог чистить оружие. Если уж он решил этим заняться, это означало, что он всерьез готовится защищать себя от обвинений. Кого же еще, если не себя?

— На мой взгляд, это похоже на попытку уничтожить улики. Так именно Фарнсуорт и подумает.

— А может быть, он подумает, что мы просто держим оружие в должном порядке?

Я молча наблюдала за тем, как Райан, достав жестянку машинного масла и тряпки, разложил все это на столе и уселся перед грудой тускло отблескивавших воронеными стволами ружей. Вынув шомпол, он первым делом стал прочищать стволы ружья, найденного в шкафу в комнате Винсента.

Образ преступника, пытающегося скрыть улики, совершенно не вязался в моем сознании с привычным, давно сформировавшимся у меня образом Райана. Где, спрашивается, его белые ухоженные руки? Теперь его пальцы были испачканы машинным маслом, сам запах которого был ему раньше неприятен. Что в самом деле произошло с человеком, которого я всегда считала своим союзником, защитником и самым близким другом?

Он сделал для меня в жизни много хорошего, а когда я оказывалась в затруднительном положении, помогал мне умным советом, и я всегда ему доверяла. Теперь же, глядя на то, с каким остервенением он прочищает от копоти стволы ружья, я почувствовала, что прежнего доверия к брату уже не испытываю.

Усевшись за стол наискосок от Райана, я спросила:

— Зачем ты все это делаешь? Или ты полагаешь, что кому-то из нас есть что скрывать?

Райан внимательно посмотрел на меня поверх очков.

— Я просто чищу ружья, Бретт.

Отполировав промасленной тряпкой стволы, курки и ложе, он поставил ружье на стул и принялся за следующее.

Я напряженно следила за каждым его движением.

— Может, ты скажешь мне все-таки, что происходит в этом доме? — после минутного молчания спросила я.

— Не могу, — последовал ответ.

— Почему?

Райан промолчал.

— Я знаю, что ты с ним спорил. В тот день, когда его застрелили…

— Это не имеет никакого отношения к тому, что случилось.

— Нет, серьезно, о чем же вы все-таки спорили?

— Он требовал кое-что для него сделать, а я не соглашался.

— Так чего же он от тебя хотел?

— Это длинная история, — попытался отделаться от меня Райан неопределенным замечанием.

— Я не просто так спрашиваю. Мне, знаешь ли, очень хочется выяснить, не убийца ли, случаем, мой брат, — сказала я.

Райан замигал, лицо его сморщилось, и я на мгновение пожалела, что произнесла эти слова.

— Можешь думать обо мне что хочешь, — сказал Райан.

— Если не ты его убил, то кто же? — прошептала я.

— Я не знаю, — монотонным, невыразительным голосом произнес Райан.

— У Винсента была с собой большая сумка. Он не хотел, чтобы я ее несла, — медленно, чуть ли не по слогам произнесла я. — Он вполне мог пронести в ней оружие в дом.

Райан посмотрел на ружье, которое только что вычистил, потом перевел взгляд на меня.

— Откуда ты знаешь?..

— Видела, как ты выходил с ружьем из его комнаты.

Я, разумеется, не собиралась говорить ему о том, что подслушала их разговор с Винсентом.

Лицо Райана снова болезненно сморщилось.

— Боюсь, это наше ружье.

— Как думаешь, мог он выкрасть его из нашего оружейного шкафа, пристрелить из него Эдварда, а потом принести с собой и положить в шкаф в гостевой комнате, бросив таким образом тень на всех нас?

Райан пожал плечами:

— Даже если после убийства он пронес оружие в дом, где, спрашивается, можно было раздобыть ключ от оружейного шкафа?

— Так вот же он, — сказала я, ткнув пальцем на крючок у двери, на котором висел ключ. — Вполне возможно, он здесь еще с тех времен, когда отец жил вместе с нами. О ключе Винсенту мог сказать отец. И не забывай — тридцать лет назад Винсент тоже здесь жил. Он и сам мог знать, где хранится ключ.

— Мог, — коротко заметил Райан, но без малейшего энтузиазма.

Я некоторое время смотрела на брата в упор. Мне очень хотелось ему верить, но, с другой стороны, я желала знать правду, какой бы горькой она ни была.

— Прошу тебя, расскажи мне все о твоей последней встрече с отцом. О чем все-таки вы спорили?

Райан тяжело вздохнул. Состояние у него было угнетенное, и скрыть это ему не удавалось.

— Ты уверена, что хочешь об этом знать?

«Нет, — сказала себе я. — Я теперь уже ни в чем и ни в ком не уверена». Подумав так, я тем не менее утвердительно кивнула.

Райан облизал губы и начал говорить:

— Это случилось в прошлый вторник. Я выходил из дома, когда увидел, что во дворе стоит машина отца. Когда он отправлялся за город, то всегда брал черный джип «мерседес». Его визит был для меня подобен грому средь бела дня — тем более что на этот раз он заявился прямо на ферму. Ему скорее всего было на мои страхи наплевать, но я сразу подумал о том, что произойдет, если ты, Эми или бабушка увидите его, и пришел в ужас.

— Уж лучше бы я его тогда увидела, — сказала я.

Райан не обратил внимания на мое замечание и продолжал:

— Во дворе никого не было, но двери конюшни были распахнуты настежь. Я пошел, чтобы их захлопнуть, и увидел отца, который стоял посреди конюшни. Это был не человек, а живой скелет. Я не видел его восемь месяцев, за это время он сильно сдал.

Я спросил его, что он тут делает, а он ответил, что так старого отца не приветствуют. Я почувствовал к нему жалость. Ясно было, что он уже не жилец на этом свете. Он даже говорил с трудом. Но при всем том мне больше всего хотелось, чтобы он убрался с фермы, и я еще раз спросил его, чего ему надо.

«Я боюсь, Райан», — сказал он.

«Смерти, что ли?»

Но он говорил, что не так боится смерти, как Винсента.

Райан чуть прикрыл глаза, вспоминая.

— Да именно так все и было. Он оперся на ограждение загончика, грустно на меня посмотрел и произнес: «Меня пугает Винсент. Я уже слишком слаб, чтобы его контролировать».

Я посоветовал ему поговорить с Винсентом и урегулировать все разногласия мирным путем, а он сказал мне, что у них произошла страшная драка. Винсент швырнул в него винной бутылкой, промахнулся и выбил стекло. По словам отца, Винсент едва не угодил ему прямо в голову. «Если бы он попал, — говорил отец, — меня бы уже не было в живых». Оказалось, Винсент ворует у отца деньги — с банковского счета и из личного сейфа. Обчистил его сейф, где было больше пятидесяти тысяч долларов. Ко всему прочему Винсент научился подделывать подпись отца и украл ключ от сейфа.

Райан говорил монотонным, ровным голосом, а разглядеть выражение его глаз за стеклами очков, которые отсвечивали, было трудно. Рассказывая мне об отце, он продолжал точными, хорошо рассчитанными движениями полировать промасленной ветошью ствол винтовки.

— Бог мой, Райан, этот ужасный человек там, наверху, находится в полутора десятков ярдов от моей дочери! Ему нужно лишь пройти до конца коридора, и он окажется перед дверью ее комнаты. Что же нам теперь делать? Как от него избавиться?

— Позволь мне договорить. Отец сказал, что каждый день принимал не меньше дюжины пилюль, но все это бесполезно, поскольку вирус практически его убил. Уже неделю он не принимает никаких лекарств, и жить ему осталось месяц или два. «Я хочу вернуться на ферму и умереть здесь, Райан», — вот что еще он мне сказал.

— Он хотел переехать к нам на ферму? — спросила я с наигранным удивлением, хотя отлично слышала, как Райан говорил об этом Винсенту.

— Именно, — произнес Райан. — Я напомнил ему, что ты и Эми даже не подозреваете о том, что он существует на свете, а он на это сказал, что настало время изменить ситуацию и расставить все по своим местам.

«Разве это справедливо? — спросил я его. — Ты хочешь объявиться перед ними только для того, чтобы они имели возможность видеть, как ты умираешь?»

«Спроси у них, согласны ли они на это, — сказал он, — а я приму любое их решение. Но все-таки я хотел бы узнать поближе свою дочь, прежде чем умру. Кто знает, может быть, ей тоже захочется со мной познакомиться?»

Я слушала Райана, и грудь мне сжимала печаль. Скоро стало трудно дышать. Оказывается, у меня был шанс встретиться с отцом. И я ошибалась, думая, что он обо мне забыл. Нет, все-таки он хотел со мной свидеться, пусть и под конец жизни.

— Я сказал ему, что бабушка не потерпит его присутствия на ферме, — продолжал Райан, — но он ответил мне так: «Эмили — умная женщина. Не верю, что она до сих пор меня ненавидит».

Я сказал, что не стал бы на его месте слишком полагаться на ее способность прощать. Он улыбнулся и произнес: «Ты ее недооцениваешь. В свое время мы с ней были очень близки, и я всегда думал, что это самая умная женщина из всех, каких только доводилось встречать. Я и сейчас так думаю. С удовольствием снова бы с ней поболтал».

Я спросил у него, что ему конкретно нужно от меня. Он ответил: «Мне нужна твоя помощь. Я хочу вернуться домой. Хочу умереть на ферме». Потом он так сильно раскашлялся и его тело стали сотрясать такие ужасные спазмы, что я подумал: вот сейчас, сию минуту он умрет.

Потом он говорил, чтобы я не беспокоился о расходах, связанных с его пребыванием на ферме. Он сообщил мне, что, прежде чем уехать из города, составил новое завещание, которое находится при нем в бумажнике. Если я позволю ему вернуться на ферму, он оставит мне все свое состояние, а Винсента пошлет к черту.

— Господи, Райан! — вскричала я, перебивая его. — Да если копы когда-нибудь об этом пронюхают, то тебя сразу же арестуют. Это же мотив убийства, а им только этого и надо.

— Я отказал ему и предложил перебраться в хоспис, если ему так уж плохо и пришло время умирать. Потом я заявил, что не позволю ему возлагать бремя по уходу за его гниющей плотью на семью, которую он бросил. После этих слов он ужасно на меня разозлился, но мне, честно говоря, было на это наплевать. Отказав ему, я почувствовал облегчение. Казалось, теперь нас отделяет друг от друга широкая река. Больше я от него не зависел и ничего не был ему должен.

Когда я выслушала Райана, меня охватили сомнения. Хотя Райан, возможно, и вправду считал, что, отказав отцу, совершил героический поступок, я не была так уж в этом уверена. Он лишил меня последнего шанса встретиться с отцом, даже не позаботившись узнать, что я думаю по этому поводу.

— Ты взял у него завещание? — спросила я.

Брат швырнул промасленную ветошь на стол и внимательно на меня посмотрел.

— Нет.

Мне очень хотелось верить ему, но теперь я уже не знала, смогу ли я поверить ему когда-нибудь. Возможно, потом, в будущем, — и не так безоглядно, как я верила ему до этого рокового дня. Все мои детские и юношеские воспоминания о нем разом съежились до размеров маленькой сухой горошинки, и я почувствовала себя без них пустой, гулкой и древней, как античная амфора.

— А ты бы хотела, чтобы Эдвард перебрался к нам на ферму? — неожиданно спросил Райан.

— Хотела бы.

Райан, с удивлением посмотрел на меня поверх очков.

— Но почему?

Я в смущении отвела глаза. Я и сама никак не могла взять в толк, почему мою душу так сильно задевает мой так называемый отец, который бросил меня, когда мне исполнилось два года.

— Ты и представить себе не можешь, как мне всегда хотелось его узнать.

«Боже мой! — подумала я. — К чему я все это говорю? Тем более сейчас, когда отец умер?»

После того как я выслушала исповедь Райана, мне вдруг захотелось двигаться, уйти куда-нибудь, чтобы оказаться подальше и от брата, и от нашего дома. У меня вдруг появилось клаустрофобическое ощущение, что стены старой усадьбы смыкаются надо мной, а здешняя атмосфера, напитанная страхами и подозрениями, начинает меня душить.

— Пойду прогуляюсь, — сказала я.

— В такую-то погоду?

— Я только до конюшни, дальше не пойду. Хочу поискать улики. Вдруг найду что-нибудь такое, что проглядели полицейские?

— Я бы на твоем месте не стал разыгрывать из себя детектива, — мрачно сказал Райан.

«Он что — решил удержать меня дома? — задала я себе вопрос. — О моей безопасности печется, что ли? Или о своей собственной?»

— Ну как знаешь, — сказал Райан, поняв, что я все равно уйду. — А я пока закончу чистить оружие. Когда вернешься, не забудь запереть дверь.

Уходя, я почти жалела брата.

«Бедняга, — подумала я, — сидит и чистит оружие, а того не знает, что куда трудней очиститься от всей той мерзости, в которой мы вымазались, когда секреты нашей семьи выплыли наружу. Или все-таки знает?»

Я пожалела Райана и по той еще причине, что он, как и я, тоже лишился отца.

С этой мыслью я сняла с вешалки куртку, достала из шкафчика фонарик и, толкнув дверь, вышла во двор.


Без фонарика я потеряла бы дорогу в считанные секунды. Как только я вышла, дом сразу же пропал из виду, и я шагала среди валившего снега, как сквозь плотную белую материю, которой было занавешено все вокруг. Она липла к лицу, застилала глаза, леденила руки и ноги.

Когда я, проваливаясь по колено в снег, добрела наконец до конюшни, там царила абсолютная темнота. Я вошла в помещение, нащупала на стене выключатель и щелкнула. Никакого эффекта. Электричества не было.

Я осветила фонариком темные силуэты лошадей. Они поворачивали ко мне длинные морды, а их печальные глаза в свете узкого желтого луча тускло поблескивали. Я отметила про себя, что лошади были уже подготовлены к предстоящей холодной ночи: все они были накрыты теплыми шерстяными попонами.

Седла, уздечки и прочая сбруя были тщательно вычищены и аккуратно разложены на длинном верстаке в глубине конюшни. Кожа поблескивала, металл сверкал. До того как у нас появился Ноа, нечищеная сбруя громоздилась в беспорядке у каждого стойла.

«Почему он работает с таким старанием за крохотное жалованье на чужой ферме? — в очередной раз задалась я вопросом. — Можно ли ему верить, когда он говорит, будто делает это все по той лишь причине, что любит лошадей?»

Я направила луч фонаря на то место в центре конюшни, где Фарнсуорт соскребал с пола частички вещества, походившего на запекшуюся кровь. Теперь это место было засыпано свежими опилками, которые я стала разгребать ногой, стараясь добраться до бетонной основы. Наконец я увидела коричневое пятно, которое, причудливо изгибаясь, тянулось к желобку водостока.

При мысли о том, что по нему текла кровь моего отца, у меня по спине поползли мурашки.

Сзади что-то зашуршало. Я замерла на месте, прислушиваясь, но ничего не услышала. Тогда я повернулась и направила луч фонаря в то место, откуда, как мне казалось, доносилось шуршание. Фонарь ничего не высветил, кроме брикетов прессованного сена.

Я подумала, что ничего удивительного в этом шуршании нет — сквозь неплотно прикрытую дверь дуло, а сена вокруг было сколько угодно.

Я уже почти освоилась с этой мыслью, как вдруг кто-то грубо схватил меня сзади за плечи и с силой толкнул. В следующее мгновение я очутилась на полу, а фонарик выпал у меня из рук и откатился в сторону. Я с шумом втянула в себя воздух, сгруппировалась, перекатилась по полу и вцепилась в человека, который на меня напал. Я сразу же нащупала воротник дубленки, а потом длинные волосы неизвестного. Я погрузила в них пальцы и изо всех сил дернула.

Неизвестный застонал от боли. Голос этого человека показался мне знакомым.

— Ноа? — воскликнула я, тяжело дыша от возбуждения.

— Боже мой, Бретт! Неужели это вы? — Его теплое дыхание овевало мне лицо.

— Какого черта вы здесь делаете? — довольно грубо осведомилась я.

— Я увидел свет и подумал, что в конюшню пытается залезть бродяга. Но вы-то, вы как здесь оказались?

— Пришла проверить, как устроены на ночь лошади, — соврала я.

Его лицо находилось в дюйме от моего, а его руки по-прежнему сдавливали мне плечи, хотя, разумеется, уже не так сильно, как прежде. Мы лежали на полу на груде опилок. Тут я впервые почувствовала исходивший от Ноа запах. От него пахло землей, седельной кожей и лошадьми. Прошло секунда, другая, но никто из нас не двигался. Неожиданно у меня появилось ощущение, что меня сию минуту поцелуют.

Ничего подобного, однако, не произошло. Ноа отлепился от меня, поднялся с пола, после чего помог подняться мне. Потом он подхватил с пола мой фонарик и направил луч на меня, будто хотел убедиться в том, что это и в самом деле я, а не какой-нибудь призрак. В свете фонаря я замигала, и он отвел луч в сторону.

— Я не сильно ушиб вас? — спросил он.

Я не видела его лица. Виден был лишь его силуэт в темноте конюшни. По правде сказать, рука у меня немного болела, но теплая куртка и опилки на полу смягчили падение, так что я, в общем, пострадала несильно. Тем не менее сердце у меня все еще колотилось как бешеное.

— Да нет. Просто напугали меня до смерти.

Ноа отдал мне фонарик, и я почувствовала себя немного увереннее. Появилось ощущение, что я хоть что-то еще могу контролировать. Свет я, однако, выключила: не хотела, чтобы Ноа видел мое раскрасневшееся, взволнованное лицо.

— Вы едва не сняли с меня скальп, — пробормотал Ноа, и, хотя в темноте его лица не было видно, я поняла, что он улыбается.

— Я не могла больше оставаться дома, — сказала я невпопад.

— Как там «сааб»? Все еще стоит?

Я кивнула, но потом сообразила, что Ноа вряд ли видел мой кивок.

— Стоит, — сказала я.

— У вас сегодня был трудный день. — Ноа говорил тихим голосом, почти шептал. — Вам надо отдохнуть.

— Да не могу я отдыхать! — на высокой ноте, едва не срываясь на фальцет, сказала я и поняла, что в моем голосе отозвались боль и пронзительное одиночество. За последние двенадцать часов все люди, которых я любила, превратились для меня в чужаков, случайных прохожих с улицы…

Неожиданно я почувствовала, что мне просто необходимо поговорить об этом с Ноа. Проглотив стоявший в горле комок и смахнув набежавшие на глаза слезы, я едва слышно пробормотала:

— Я не знаю, кому мне теперь верить…

Я слышала ровное и спокойное дыхание Ноа: вдох — выдох, вдох — выдох…

— Надо немного потерпеть. Пройдет время, и вы поймете, что стоящие доверия люди все-таки существуют…

Он коснулся моей руки, и его пальцы сомкнулись вокруг запястья. Я не знала, могу ли я полностью довериться Ноа, и уже сомневалась, правильно ли я поступила, затеяв этот разговор. Делать, однако, было нечего — что начато, то начато.

— О чем вы сейчас думаете? — спросила я.

— О том, что вы мне очень нравитесь. Мне уже давно никто так не нравился.

В полной темноте он обнял меня и поцеловал. Сначала его поцелуи были легки, как прикосновение пера, но потом он стал целовать меня крепко и страстно, отчего у меня по телу волной разлился горячечный жар, а в горле пересохло. Это старое, почти забытое ощущение напугало меня: к близости с Ноа я была не готова.

И тогда я оттолкнула его.

— Что вам от меня нужно, Ноа?

Он коснулся губами моего уха.

— Прямо сейчас? Вот этого…

— Мне нужно идти, — сказала я.

— А мне здесь больше нравится — с тобой, — прошептал он.

— Мне тоже, но я сейчас не в себе. Нервы сдают, — сказала я.

Он нежно пожал мне руку.

— Позволь в таком случае хотя бы проводить тебя…

* * *

Огонь в камине едва теплился, но все-таки света было достаточно, чтобы я могла окинуть взглядом гостиную — никого. В доме было темно и тихо, как в склепе. Поднявшись по лестнице в свою комнату, я сбросила одежду и, поеживаясь от холода, залезла в ледяную постель.

Тело мое еще помнило прикосновения Ноа, а губы горели от его поцелуев. Простыни были такими холодными, что мне вдруг ужасно захотелось, чтобы он оказался рядом. Это было как наваждение. Я, женщина, которая совсем недавно оттолкнула его от себя и отказалась от его объятий, теперь, наоборот, жаждала их. Мне хотелось ощущать у себя на груди его руки, чувствовать прикосновение его живота, гладить его по длинным мускулистым ногам. Мне хотелось снова и снова впитывать в себя его запах — эту сложную смесь ароматов земли, конюшни и чистого, здорового мужского тела.

Потом меня посетила мысль совсем другого порядка.

«Интересно, — подумала я, — как Ноа удалось так тихо войти в конюшню, что я ничего не услышала? В самом ли деле он зашел туда, потому что увидел свет моего фонаря, — или же он находился там все время и кого-то поджидал?»

Я взбила подушку и плотнее завернулась в одеяло. Единственное, чего мне хотелось, — это уснуть. И побыстрее — чтобы отделаться от навязчивых мыслей, которые сводили меня с ума.

Глава 5

Когда я проснулась, в окно моей комнаты светило солнце, а на противоположной от оконного проема стене метались тени ветвей росших у меня под окном деревьев. Сильный ветер задувал в каждую щель оконной рамы. Никто не удосужился закрыть ставни, поэтому по всему дому гуляли ледяные сквозняки.

Обстановка у меня в комнате была спартанская: кровать, столик, лампа, бюро и выцветшие полотняные шторы, которые я никогда не задергивала. Солнечный свет, отражаясь от искристой поверхности снега, нещадно слепил глаза.

Прищурившись, я посмотрела на небо, по которому ветер гнал серо-стальные громады облаков, грозивших затянуть горизонт непроницаемой пеленой. В данный момент, однако, на небе царило солнце. Как только я проснулась, в моем сознании снова возникли образы вчерашнего дня. Воспоминания стали затягивать мои горизонты точно так же, как облака постепенно затягивали небо.

Я вспомнила лицо своего мертвого отца, всю ту ложь, которую нагромоздили вокруг меня за тридцать лет бабуля и Райан. Потом перед моим мысленным взором предстала Эми, державшая в руках завещание Эдварда. Признаться, я не хотела обо всем этом думать, но дурные мысли, не спрашивая меня, вновь и вновь проникали в мое сознание, тревожа душу.

Пейзаж за окном по сравнению со вчерашним утром изменился совершенно. Все вокруг было покрыто искрящимся белым снегом. Не было видно ни одного ориентира, ни одной приметы сделавшегося за последнее время привычным осеннего ландшафта. Только кое-где сквозь сугробы, которые намело за ночь, проглядывал редкий штакетник по периметру наших полей. Все постройки, которые я раньше видела из окна, включая курятник и мастерскую, были полностью занесены снегом.

«Прими душ, — сказала я себе, — смой пугающие образы вчерашнего дня и начни жизнь сначала».

Я поднялась с постели, дрожа от холода, надела халат, натянула на ноги теплые шерстяные носки и проскользнула по коридору в ванную. Электричество, по счастью, было. Я открутила краны и, несмотря на жалобный рев, который издавали трубы, добилась, чтобы из душа потекла горячая вода. Потом, скинув халат и сунув носки в карманы, я шагнула под горячие, упругие струи душа.

Ванная постепенно стала наполняться паром. Горячая вода скатывалась по моему телу, омывая шею, грудь, живот и ноги. Я потянулась к стоявшей на полке бутылочке с шампунем, налила его в горсть и стала намыливать голову. Проделав эту операцию дважды и тщательно промыв волосы, я вышла из душа и терла себя полотенцем до тех пор, пока кожа не покраснела.

Признаться, я редко уделяла такое повышенное внимание своей коже. Оказывается, зря. Я ее наконец почувствовала. Раньше мне казалось, что она потеряла всякую чувствительность и стала какой-то резиновой. Сказывалось элементарное отсутствие ласки. В течение последних двенадцати месяцев меня никто не гладил: ни мужчина, ни ребенок. Ко мне просто никто не прикасался — даже родная дочь.

Вычистив зубы и высушив волосы феном, я облачилась в халат, натянула носки и пошла по продуваемому всеми ветрами коридору к себе в комнату.

Солнце уже зашло за тучи, и в комнате было холодно и сумрачно. Я включила свет, сняла халат и предстала перед зеркалом обнаженной.

«А ведь я еще ничего, — сказала я себе, разглядывая в зеркале свое отражение. — У меня чистое, розовое тело, упругие груди, и на лице, в общем, нет морщин. Почему же я чувствую себя такой старой?»

«Нет, — подумала я, — никакая я не старая. Наоборот, я молода, обладаю неплохой внешностью и могу начать все сначала».

Мне надоело носить длинные фланелевые рубахи, теплое егерское белье и джинсы, которые висели на моих худых бедрах как на вешалке. Ко мне неожиданно вернулось давно забытое желание хорошо выглядеть и нравиться мужчинам.

На этот раз я подошла к выбору одежды тщательнее, чем обычно. Покопавшись в шкафу, я отыскала кружевные трусики и бюстгальтер, светло-серые шерстяные брюки и кремовый, ручной вязки свитер. Надев все это, я натянула черные замшевые сапоги, заправила в них брюки, после чего расчесала щеткой волосы. На этот раз я не стала стягивать их резинкой на затылке, и теперь они, подобно яркому золотистому облачку, окружали мое лицо и ниспадали на плечи.

Подкрасив губы алой помадой, я подмигнула своему отражению.

«Ты девочка что надо, — сказала я себе. — Непонятно только, почему ты позволяешь мерзостям жизни завладеть тобой».

Это была лишь игра. Я отлично понимала, что мешает мне радоваться жизни. Даже когда я красила губы, передо мной вставало мертвое лицо Эдварда. Чтобы избавиться от наваждения, мне пришлось несколько раз помотать головой. Тем не менее факт оставался фактом: кто-то убил Эдварда, и, вполне возможно, этот кто-то находится вместе с нами в заметенном снегом доме.

Винсент.

Скорее всего это он.

Когда я надевала крышку на тюбик губной помады, рука у меня тряслась. Ведь Винсент находился совсем рядом — в соседней комнате. Мне захотелось вытащить его за шиворот из дома, швырнуть в снег, а после этого наглухо забаррикадироваться в доме — так, чтобы он уже больше никогда не смог к нам войти.

«Да, но что, если Эдварда убил не он? Что, если убийца — один из нас?»

Мысль об этом вызвала у меня озноб, но я упорно продолжала размышлять на эту тему. Представить на месте убийцы Эми или бабушку я не могла. Исключить из списка подозреваемых Райана было куда труднее. Со вчерашнего дня его поведение совершенно изменилось и он уже мало походил на того, прежнего Райана, которого я знала и любила. Тот, прежний, Райан всегда опекал меня и защищал.

Я вспомнила большого мальчишку по имени Уилкокс Гулрик. Он жил через две фермы от нас. Этот самый Уилкокс учился в одном классе с Райаном, но любви к нему не питал и равно терроризировал нас обоих. Это был жирный, злой, прыщавый юнец, который просидел два года в четвертом классе, а когда перешел в шестой, то уже брился, как взрослый. Он был силен, как трактор, и его любимым развлечением было связывать нас с Райаном по рукам и ногам и оставлять в лесу на съедение комарам. А еще он отбирал у нас коробки с завтраками, которые мы брали с собой в школу, и скармливал наши бутерброды своей собаке у нас же на глазах. Как-то раз он, ухмыляясь, подошел ко мне на автобусной остановке, толкнул, сбил на землю и встал на спину обеими ногами. Оказывать ему сопротивление было бесполезно: это было все равно что сопротивляться роботу. К тому же это был злой робот, который бог знает по какой причине поставил перед собой цель довести меня до крайности. И это, надо сказать, ему почти удалось. Во всяком случае, в тот момент я едва могла вздохнуть. Когда я уже распрощалась с мыслью о переходе в следующий класс и готовилась отдать концы, на остановке появился Райан, который сразу же бросился к нашему недругу, крикнул: «Прекрати нас доставать, Уилкокс!» — и толкнул его изо всех сил. Уилкокс, который никак не ожидал от Райана такой прыти, растерялся, покачнулся, потерял равновесие и рухнул в грязь. Райан помог мне подняться, схватил за руку, после чего мы с ним что было духу помчались прочь от автобусной остановки. С тех пор фраза «Прекрати нас доставать, Уилкокс!» стала своего рода нашим с Райаном боевым кличем, под знаком которого прошло наше детство. Мы и в зрелые годы вспоминали о нем, но уже с улыбкой. Как бы то ни было, я до сих пор считаю, что Райан тогда совершил по-настоящему смелый поступок.

Короче говоря, я любила Райана всем сердцем.

Я его любила, а он мне лгал. Но он лгал не только мне, он солгал и полиции. А потом уселся чистить наши ружья. С чего бы это? И что это за закладная, о которой упоминал Винсент? Какой, спрашивается, недвижимостью владел Райан? И почему я ничего об этом не знаю?

Если я спрошу у Райана о закладной, как объяснить ему, откуда у меня эта информация? И потом — что, если закладная не имеет никакого отношения ни к Эдварду, ни к убийству и уж тем более ко мне? Возможно, Винсент рассказал бы мне о закладной все, но я не хотела доставлять ему удовольствие, расспрашивая о делах брата.

Может, Ноа что-нибудь знает? Он ведь слышал, как Эдвард и Райан спорили в то утро. Вдруг они тоже упоминали о закладной? Я могу пойти в бунгало к Ноа прямо сейчас и спросить его об этом.

Мысль показалась мне плодотворной — в любом случае разговаривать на эту тему с кем-либо еще я до поры до времени не собиралась.

В доме было очень тихо, с кухни доносился запах жарившегося бекона. Это бабушка, подумала я. С ней мне встречаться не хотелось. Она стала бы задавать вопросы, на которые мне было бы не так-то просто ответить. Она, без сомнения, спросила бы у меня, с какой это стати я так вырядилась и накрасилась? Ничего удивительного. Я не прикасалась к губной помаде по меньшей мере год. Потом она спросила бы у меня, куда я направляюсь. Ответить на этот вопрос было бы для меня еще сложнее. Нет уж, лучше незаметно проскользнуть мимо…

Осторожно, стараясь не наступать на те ступени, которые особенно сильно скрипели, я спустилась по лестнице и открыла парадную дверь, моля Бога, чтобы собаки не учуяли свежий воздух и не прибежали с лаем ко мне с кухни.

Передо мной простиралось девственно-белое пространство. Всякий, кто выглянул бы из дома во двор, сразу бы заметил на снегу мои следы, поэтому я решила отправиться к бунгало Ноа обходным путем, завернув прежде на конюшню.

На улице было холодно и очень ветрено, и я сразу же начала замерзать. В конюшне было куда теплее, но там я не задержалась. Пробежав по бетонированной дорожке вдоль стойл, я вышла из конюшни через калитку, которая была прорезана в противоположной стене, и направилась к располагавшемуся неподалеку домику Ноа. Когда я подошла к его бунгало, у меня в буквальном смысле зуб на зуб не попадал от холода. Переминаясь с ноги на ногу, я устремила взгляд на темные окна.

«А что, если он еще спит?» — задала я себе вопрос, но потом, оглядевшись, обнаружила, что снег перед дверью убран. Стало быть, Ноа уже поднялся и успел поработать лопатой.

С шумом втянув в себя холодный воздух, я постучала.

Дверь сразу же распахнулась. Можно было подумать, меня здесь ждали.

— Какой приятный сюрприз, — сказал, улыбаясь, Ноа. — Заходи, прошу тебя.

В домике было тепло. Я в смущении стояла у двери, поглядывая на снег, который налип к моим сапогам и уже начинал таять, лужицей растекаясь по полу.

— Сними сапоги, — посоветовал Ноа. — Шлепанцы у меня найдутся.

Я, не сходя с места, стала стаскивать с себя сапоги, потеряла равновесие и, наверное, упала бы, если бы Ноа меня не поддержал.

— Вот, — сказал он, пододвигая мне простой деревянный стул. — Присаживайся. Я тебе помогу.

Когда Ноа встал рядом со мной на колени и принялся снимать с меня сапоги, сердце у меня застучало, как полковой барабан, отбивающий бодрый, жизнеутверждающий марш. Я вдруг почувствовала себя необыкновенно счастливой и сжала губы, опасаясь, что они вот-вот расползутся в широкой радостной улыбке. Ноа поставил мои сапоги у двери и принес пару старых кожаных мокасин. Пока я убеждала себя, что радоваться мне в общем-то особенно нечего, и пыталась настроиться на серьезный лад, Ноа быстро и ловко обрядил меня в мокасины.

— Выглядишь ты просто здорово, — сказал он. — Кстати, я тут заварил чай. Может, выпьешь чашечку? У меня и кофе есть. Ты что любишь?

— Кофе, — сказала я.

— Сейчас сделаем, — произнес он.

— Можно немного осмотреться? В этом домике я не была уже, наверное, лет сто.

— Делай что хочешь, — сказал Ноа, наливая чайник. — Можешь залезть в шкаф и посмотреть, что хранится у меня в ящиках. Можешь почитать мой дневник и записные книжки, а можешь проверить содержимое аптечки.

«Именно так я бы и поступила, — не без ехидства подумала я, — если бы ты все время на меня не глазел».

Раньше бунгало представляло собой обыкновенный сарай, но Райан три года назад совершенно перестроил его. Получился довольно уютный домик, вполне пригодный для жизни.

— Вид отсюда хороший, — сказала я, выглядывая из окошка. — Мне этот пейзаж всегда нравился.

— Да, — согласился со мной Ноа. — Поля видно, опушку леса. Деревенские просторы.

Крохотная кухонька, а вернее сказать — закуток, в противоположном конце комнаты тоже имела окно, которое выходило на занесенный снегом замерзший пруд.

— Слушай, а тебе здесь не тесно? — спросила я, обводя рукой комнату, напоминавшую по конфигурации и обстановке номер дешевенькой гостиницы.

— Меня здесь все устраивает, — ответил Ноа. — Чем меньше комната, тем легче поддерживать в ней порядок.

У Ноа и вправду все было в полном порядке. Диван, который раскладывался на ночь, был уже сложен и аккуратно застелен пледом. На книжной полке над диваном стояли книги по ветеринарии, а также несколько поэтических сборников — Шелли, Рильке, Уоллес Стивенс и Йейтс. В углу располагался импровизированный письменный стол — несколько обыкновенных досок, положенных на пустые пластиковые ящики. В одном из ящиков я обнаружила учебники по анатомии, химии, агрономии и математике.

— Ты что же — учишься? — с удивлением спросила я, скользя взглядом по корешкам.

— Вот возьми, — сказал Ноа, в два шага пересекая комнату и вручая мне кружку.

Я глотнула горячего кофе и исподтишка посмотрела на Ноа. Кофе, надо сказать, был ужасный — дешевая растворимая бурда, но Ноа — Ноа был великолепен. Он надел белоснежную футболку, которая подчеркивала его выпуклую, рельефную мускулатуру, и голубые, выцветшие от постоянной носки и многочисленных стирок джинсы, сидевшие на нем как влитые. У него было хорошее, открытое лицо, располагавшее к доверительному разговору. Кроме того, было видно, что мой визит чрезвычайно его обрадовал и взволновал. Эта его легкая нервозность, как ни странно, придала мне больше уверенности и позволила чуточку расслабиться.

— У меня привычка читать двадцать страниц за вечер, — произнес Ноа, отвечая на мой вопрос. — К этому меня приохотил отец. Интересно знать, что и как происходит в этом мире. Я люблю учиться.

— Но тебе нравится также работать на ферме?

— Ты считаешь, то и другое совместить нельзя? — спросил он, и мне вдруг показалось, что от него в эту минуту повеяло холодом.

— Конечно, можно. Моя бабушка прожила на ферме всю свою жизнь, но более умной и образованной женщины я не встречала.

— Для меня заниматься сельским хозяйством — значит уподобиться в какой-то степени Богу, — произнес Ноа. — Когда у тебя есть собственный сад или поле — свой, так сказать, персональный Эдем, ты можешь возделывать и благоустраивать его, как тебе вздумается.

— Что ты думаешь о нашей ферме?

Ноа уселся на диван и жестом предложил мне присесть рядом.

— Тебе и вправду интересно?

— Очень, — сказала я, усаживаясь как можно дальше от него. Свою кружку я чинно держала на коленях.

— Полное дерьмо.

Должно быть, лицо у меня в тот момент вытянулось, поскольку Ноа поторопился разъяснить свою позицию:

— Лес ваш надо чистить — и основательно. У вас на участке сплошные завалы из сухих веток и бурелома — пройти невозможно. Если сушняк не уберете, в один прекрасный день может случиться пожар.

— А как остальная часть фермы — нравится? — Я не сомневалась, что Ноа без ума от старого дома, пруда и столетних ив, не говоря уже о полях и прочих угодьях.

— У конюшни фундамент разрушается — все старые камни наружу торчат, а балки насквозь проели термиты. Если бы дом построили в те же годы, что и конюшню, он бы сейчас находился в аварийном состоянии. Новую конюшню надо ставить.

Я чувствовала себя как ученица, которую отчитывает за нерадивость строгий учитель. Это было неприятное чувство.

— Что еще у нас не так? — нетерпеливо спросила я.

Ноа сразу почувствовал, как изменился мой голос.

— Много всего… — произнес он, но уже без прежнего энтузиазма. — Если хочешь, я могу представить список необходимых работ. Но быть может, мы оставим сейчас этот разговор? Я как начну говорить на любимую тему, так никак не могу остановиться.

— Охотно верю, — пробурчала я.

— Извини… Как я уже говорил, меня иногда заносит. Но о вашей ферме и вправду можно говорить до бесконечности, — произнес он. — Какая здесь чудесная земля! А лес какой замечательный — если его, конечно, хорошенько почистить! Строевой лес стоит целое состояние. Да что лес! У вас тут всякой живности полно, причем встречаются редкие виды — пятнистые саламандры, к примеру, бородавчатые лягушки, ушастые совы, горлицы… Короче, не ферма, а мечта биолога.

Я поняла, что, начав расточать похвалы нашей ферме, Ноа хочет снять неприятный осадок, который, как ему казалось, остался у меня от его критических замечаний.

«Кто знает, — с раздражением подумала я, — возможно, в том, что касается рассыпающегося фундамента и изъеденных термитами балок, он совершенно прав. Бабка не раз жаловалась, что на ферме все разваливается, а поддерживать строения в должном порядке трудно и накладно. Но я-то пришла к Ноа совсем по другому делу».

Поставив кружку с недопитым кофе, я словно подала тем самым сигнал, что пора сменить тему.

— Я хочу поговорить с тобой о ссоре между моим отцом и Райаном, свидетелем которой ты был, — твердо сказала я.

— Ладно, — сказал Ноа, положив руку на спинку дивана и поворачиваясь ко мне всем телом. Его рука оказалась в каком-нибудь дюйме от моего плеча и едва его не касалась.

Я глубоко вздохнула.

— Скажи, упоминал ли кто-нибудь из них о закладной?

Ноа удивленно выгнул бровь.

— Нет, по-моему. А в чем, собственно, дело?

— Я узнала об этой закладной случайно — услышала, как Винсент говорил о ней Райану.

— Ну… сам-то я из разговора твоего отца с Райаном слышал немного. Если мне не изменяет память, они говорили о долгах Райана, связанных с его пристрастием к азартным играм. Но закладная… Нет, не помню, чтобы они упоминали о закладной. А какая это закладная? Уж не заложил ли Райан, не дай Бог, ферму?

— Ферма записана на бабушку. Не могу поверить, чтобы она позволила ему распоряжаться нашей общей собственностью.

Когда я говорила об этом Ноа, то сама чувствовала, что мои слова звучат несколько наивно. Если бабка с Райаном обманывали меня на протяжении тридцати лет, утаивая правду об отце, почему, спрашивается, они не могли скрыть от меня и тот факт, что ферма заложена?

На меня нахлынули воспоминания. Как раз после того, как я, записавшись в добровольческий медицинский корпус, улетела в Хартум, бабушка сломала руку, и Райан, который окончательно рассорился к тому времени с Билли, переехал на ферму. Тогда Райан с бабушкой сблизились по-настоящему. Бабушка писала мне в восторженных тонах о том, что Райан стал на ферме незаменимым человеком: он возил ее на машине, исполнял работу по дому и полностью взял на себя все ее обязанности по ведению хозяйства. Я, признаться, не придавала этим письмам большого значения. По сравнению с тем, что я увидела в Африке, перелом руки казался мне травмой незначительной и, в общем, легко излечимой. Более того, я радовалась, что бабушка после моего отъезда не осталась в одиночестве, хотя испытывала временами уколы ревности — на мой взгляд, она чрезмерно расхваливала Райана. Я считала, что его деятельность на ферме того не заслуживает.

Теперь это их содружество представлялось мне опасным. Кто знает, быть может, в благодарность за то, что Райан за ней ухаживал, она позволила ему сделать крупный заем, чтобы он мог рассчитаться с долгами, и сквозь пальцы взглянула на то обстоятельство, что он в качестве обеспечения займа заложил банку нашу ферму? Если на самом деле все так и было, тогда понятно, почему Винсент завел разговор с братом о закладной, намекая на то, что эти сведения могут стать всеобщим достоянием и дискредитировать его в глазах близких. Я смутно припоминала, как в разговоре с Винсентом Райан поторопился перевести разговор на другую тему. Кроме того, в его голосе недоставало уверенности в собственной правоте.

Я изобразила на лице улыбку и, стараясь отогнать от себя панические мысли, повернулась к Ноа. Он пристально на меня посмотрел, и я поняла, что на какое-то время отключилась и совершенно забыла о нем. Я предприняла судорожную попытку вспомнить, на чем мы остановились.

— Извини, — сказала я. — Мне не следовало втягивать тебя в семейную драму.

— Ничего страшного. Я всегда рад тебе помочь, — произнес Ноа с теплом и заботой в голосе. Он сидел так близко, что я видела крохотные щетинки у него на подбородке, которые он не заметил и не срезал, когда брился. Я почувствовала сладкую боль в сердце.

— Мне хочется сжать тебя в объятиях, Бретт, — сказал он.

Я покачала головой и принялась рассматривать свои пальцы.

— Наша ферма — крохотный мирок, Ноа. Здесь я исполняю обязанности матери, сестры и дочери. Кроме того, сейчас я переживаю не лучшие времена, и мне даже трудно представить, что между нами что-то может быть.

— Иди ко мне, — произнес Ноа. Можно было подумать, что он не слышал моих напитанных горечью слов.

— Я боюсь, — пробормотала я, сказав ему истинную правду.

Он коснулся моей руки. Потом его ладонь стала совершать путешествие вверх — к плечу. Ноа не торопился, и все его движения были медленными и осторожными. Я чувствовала жар от его прикосновений даже сквозь толстый свитер.

— Я хочу тебя поцеловать, — прошептал он.

Я боялась, что Ноа услышит стук моего сердца. Между тем он коснулся загрубевшими от работы пальцами моей щеки. Прикосновение оказалось нежным и теплым. Затем он приподнял мое лицо и заглянул в глаза. А потом он меня поцеловал.

Сначала его поцелуй был легким, как дуновение ветерка, но потом его губы сделались более настойчивыми. За секунду во мне совершился переворот. Все моя затаенная нежность, которую я на протяжении долгого времени хранила под спудом, не давая ей проявиться (у меня просто не было для этого возможности), вдруг хлынула наружу, как прорвавшаяся сквозь плотину вода. Кроме того, меня оставила настороженность, которую я испытывала прежде к Ноа. Я обхватила его за шею и подарила ответный поцелуй — жаркий и страстный. Когда я прижалась к нему, меня оставили мысли о заложенной ферме, об убийстве, о Винсенте — короче, обо всем дурном. Прикасаясь грудью к выпуклым мышцам груди Ноа и ощущая на себе его губы и прикосновения рук, я была до такой степени поглощена этим чувством, что ни о чем больше не думала. Механически краем глаза я наблюдала через окно за тем, как во дворе беззвучно падал снег. В тот момент мне хотелось одного: чтобы снег все так же продолжал падать, а я находилась бы в объятиях Ноа неопределенно долго — вечность, если, конечно, такое возможно.

Ноа навалился на меня, и наши тела переплелись, а губы слились в бесконечно долгом поцелуе. Когда Ноа наконец от меня отстранился, его глаза блестели.

— А ты отлично целуешься, — сказал он.

Я внимательно посмотрела на него, предоставляя возможность увидеть, как у меня в глазах плещется желание.

Он снова притянул меня к себе, и я вновь ощутила исходивший от него мужской запах — сложный аромат, состоявший из запахов пота, седельной кожи и крема для бритья.

Кожа на шее у Ноа была шершавая, как кора дерева, и такая же темная — должно быть, от постоянного воздействия солнца и ветра. Я отвела со лба густые волосы — они затеняли его синие глаза и свисали неровными прядями — и невольно задала себе вопрос: уж не сам ли он себя стрижет? Если разобраться, ничего удивительного в этом не было: Ноа жил один и общался по преимуществу с лошадьми.

От моих прикосновений выражение его лица смягчилось, а губы раздвинулись в ленивой улыбке. Глядя на Ноа, можно было подумать, что он в отпуске и у него уйма свободного времени.

— Ты ужасно напоминаешь мне одну девицу, которую я когда-то знавал, — сказал он.

Я надавила ему на кончик носа.

— С твоей стороны нетактично говорить об этом в моем присутствии.

— Мы тогда в школе учились, в десятом классе, — продолжал Ноа, словно не слыша моих слов. При этом он продолжал обнимать меня за плечи и прижимать. — На уроках геометрии она сидела передо мной. Каждый раз, когда ее длинные локоны касались моего стола, у меня начиналась эрекция. Смысл всей моей жизни заключался тогда в ожидании этих уроков.

Я громко рассмеялась.

— Ты ей когда-нибудь об этом говорил?

— Нет. Она была подружкой капитана нашей футбольной команды, а у него была привычка колотить всех ее поклонников.

Ноа лежал на спине и продолжал говорить, а я слушала его, прижавшись щекой и ухом к его груди, отчего его голос рокотал у меня в ушах подобно морскому прибою.

— В те годы я был таким застенчивым, что меня с полным основанием можно было бы назвать человеком-невидимкой. Я бы не сказал этой девушке ни слова даже в том случае, если бы она не имела такого грозного возлюбленного. Я вообще тогда больше помалкивал. Никогда не участвовал ни в каких коллективных мероприятиях, не был членом спортивного клуба и уж тем более не отваживался пускаться в разговоры с девицами.

— Тебе обязательно надо было ей сказать, что ты ее хочешь.

Ноа снова лениво улыбнулся мне, потом намотал на палец мой рыжий локон и поцеловал его. При этом он не сводил с меня глаз.

— Я хочу тебя, — произнес он.

Я закинула руки ему за шею и крепко поцеловала, чувствуя, как меня горячей волной захлестывает страсть. Наши поцелуи были для меня откровением — я открывала для себя Ноа, привыкала ко вкусу его губ, пахнувших мятой, и к прикосновениям его языка, горчившего от выпитого им крепчайшего несладкого чая.

Я поняла, что хочу его. Он нравился мне именно таким, каким он был, — с его шершавой, потемневшей от солнца кожей, кривыми ногами ковбоя и неровно подстриженными волосами. Мне и в голову не приходило, что во внешности Ноа можно хоть что-то подправить или изменить в лучшую сторону.

Неожиданно мне захотелось, чтобы он увидел меня обнаженной. Ну и конечно же, мне не терпелось испытать его ласки, почувствовать, как он сосет кончики моих грудей, проводит языком по ложбинке вдоль позвоночника и покрывает всю меня поцелуями — от пальцев ног до рыжей макушки.

Содрогнувшись от вожделения, жарко дыша, я провела кончиком языка по его ушной раковине. Он вздрогнул, как от тока.

— Я хочу тебя, — прошептала я.

Мы, не сговариваясь, поднялись с дивана, после чего Ноа начал меня раздевать. Первым делом он стащил с меня свитер, оставив в брюках и тонкой рубашке, которую я надела поверх лифчика и трусиков. Я расстегнула джинсы Ноа и спустила их вниз на пол. Он расстегнул на мне брюки, стянул их с меня, и я переступила через них. Потом на пол полетели рубашка, трусы и лифчик. Когда мы наконец предстали друг перед другом обнаженными, на лице Ноа проступило выражение страсти, к которой примешивались любопытство и, как ни странно, стеснение. Я, глядя на Ноа, испытывала примерно те же самые чувства.

Ноа зашел в ванную и сразу же вернулся оттуда с небольшим пакетиком из фольги.

— Я могу разложить диван.

— Не надо, — сказала я и поцеловала его. Ноа протянул руку, коснулся моей груди, и я тут же прильнула к нему всем телом, ощутив животом что-то твердое. Я вздрогнула и едва заметно покачнулась: у меня задрожали колени, а ноги ослабли и плохо меня слушались.

Не прошло и секунды, как я снова оказалась на клетчатом пледе, служившем покрывалом дивана. Ноа разорвал пакетик, извлек оттуда презерватив. Тяжесть сильного, мускулистого тела была мне приятна. Я свела ноги у него на спине, стараясь притянуть его еще сильнее. Он вошел в меня сразу — одним быстрым движением.

Я ахнула и с шумом втянула в себя воздух, поскольку была к этому не готова. В следующую минуту, однако, я испытала давно забытое ощущение абсолютной физической полноты и счастья — то, что я впервые испытала, когда училась в школе высшей ступени.

Когда Ноа начал двигаться в моем теле, я вцепилась пальцами в его ягодицы, пытаясь направить его и установить вместе с ним общий ритм. Когда движения Ноа стали приносить мне наибольшее удовольствие, я застонала от наслаждения и начала работать бедрами, совершая движения вверх-вниз вместе с телом Ноа. Они были такими резкими, мощными и слаженными, что, казалось, электризовали окружавшую нас атмосферу. Я подумала, что еще немного — и из воздуха вокруг нас начнут сыпаться искры.

Мы вместе достигли пика страсти и чуть ли не в унисон застонали от нахлынувшего на нас наслаждения. «Как это прекрасно, — подумала я, — и как хорошо, что все это с нами случилось. И почему я, в самом деле, так боялась близости с Ноа? Разве в этом есть что-нибудь дурное?»

В дверь громко и отрывисто постучали. Этот звук прозвучал настолько неожиданно и грозно, что походил на грохнувший во дворе винтовочный выстрел.

Я повернула голову и увидела прижавшееся к оконному стеклу чье-то лицо. В следующую секунду я поняла, что это лицо Эми, и ужаснулась.

Эми мигом высмотрела все, что ей было нужно, после чего лицо у нее исказилось от ярости и она пронзительным голосом закричала:

— Сука ты! Сука и шлюха! Да как ты только посмела!

Я отпрянула от Ноа, стянула со стула свернутую вчетверо конскую попону, расправила ее и в одно мгновение завернулась в нее. Ноа схватил в охапку свою одежду и стал торопливо одеваться. Я подбежала к окну и выглянула во двор. Эми быстрыми шагами шла прочь от домика. Я в чем была выскочила за дверь и закричала вслед дочери:

— Эми, остановись! Эми!..

Эми, не соизволив повернуть в мою сторону голову, продолжала шагать по снежной целине к ферме. Я босиком помчалась следом, проваливаясь по колено в снег и придерживая на груди попону.

Когда я догнала Эми, то попыталась схватить ее за руку. Из-за попоны, которую я прижимала к себе, мои движения сделались неуклюжими, я промахнулась и вместо рукава вцепилась дочери в волосы. Голова у нее мотнулась, запрокинулась, и она крикнула от негодования и боли. Моя промашка ошеломила меня до такой степени, что я замерла на месте, продолжая тем не менее машинально сжимать волосы дочери. Эми крутанулась на месте, как волчок, и повернулась ко мне, стянув рот в тонкую, жесткую линию. Глаза ее полыхали от ярости. Я сразу же выпустила ее волосы и даже сделала попытку отступить на шаг, но снег был слишком глубокий, а Эми действовала быстро.

Она размахнулась и ударила меня кулаком, вложив в удар всю тяжесть своего далеко не худощавого тела.

Хэк! Кулак Эми поразил меня в лицо с такой силой, что меня, как катапультой, отбросило назад. От удара в глазах все потемнело, я потеряла равновесие и рухнула в снег.

«Ну и кулачок у этого дитяти!» — с гордостью подумала я о дочери. Позднее ко мне пришло осознание случившегося, и я застонала от обиды и боли. Скула сильно болела, и я знала, что на месте удара обязательно образуется кровоподтек, который продержится не меньше недели.

Меня до костей пронизывал холод: при падении попона распахнулась, и я фактически лежала на снегу голая. Я слышала Ноа, который что-то кричал — должно быть, звал меня, но его голос доносился до меня как сквозь вату и мне казалось, что Ноа от меня далеко — за тысячу миль. Помимо холода, меня донимала противная нервная дрожь, в ушах звенело.

Когда Ноа подошел ко мне, Эми уже пересекла двор и приближалась к дому.

— Бретт, ты как? Двигаться можешь? — спросил он, присаживаясь рядом со мной на корточки.

Чувствовала я себя ужасно: у меня все болело, а вся я сотрясалась от дрожи: Эми прежде никогда не поднимала на меня руку.

Я осторожно ощупала пальцами скулу, проверяя, нет ли перелома: все кости, слава Богу, были целы.

— Я в порядке, — едва слышно пробормотала я.

«Я в порядке, — повторила я, но уже про себя. — Ведь ничего особенного не случилось. Просто произошло еще одно непредвиденное событие. Я сильная, я справлюсь, я переживу и это».

— Что-то мне не верится, — покачав головой, произнес Ноа. — По-моему, тебе лучше вернуться ко мне в бунгало.

Запахивая на себе попону, я с трудом поднялась на ноги, после чего Ноа отвел меня в свой домик. Там он помог мне одеться, а потом уложил на диван, подложив под голову подушку и накрыв меня двумя одеялами. Потом он отправился на кухню, зажег плиту и поставил на огонь чайник.

Мне было приятно, что он обо мне заботится. «В самом деле, ведь должен быть на свете человек, для которого ты не пустое место», — думала я.

Глядя в потолок, я думала также о том, как мне жить дальше и как реагировать на то, что у меня произошло с Эми.

«О чем, спрашивается, мне с ней после этого говорить?» — задавала я себе вопрос и не находила ответа.

В голове у меня поселилась пульсирующая боль, и я пришла к выводу, что в результате стычки с дочерью я, вполне возможно, получила легкое сотрясение мозга. Тем не менее я упорно, как молитву, повторяла про себя слова, которые раньше сказала Ноа: «Я в порядке, я в порядке, я в порядке…»

Ноа принес еще одну кружку своего ужасного растворимого кофе и заставил выпить его до дна. Я глотала горячую горькую жидкость, руки у меня тряслись, зубы клацали о край кружки, и кофе постоянно проливался.

Ноа сел на диван и положил мои закутанные в одеяло ноги себе на колени.

— Она тебя в лицо ударила? — спросил он, растирая мне ступни.

Я кивнула.

— До десяти сосчитать сможешь?

Я сосчитала до десяти.

— Кто у нас сейчас президент, помнишь?

— Я же говорила: у меня все в порядке. Сотрясения мозга нет, — солгала я.

— Извини, что надоедаю…

— Я сама во всем виновата, — пробормотала я. — Возможно, того заслуживаю…

— Никогда больше так не говори. — Хотя Ноа смотрел на меня с нежностью и сочувствием, в голосе его ощущалась твердая уверенность.

У меня потекли слезы.

— Я не очень-то хороший человек, Ноа, — пролепетала я покаянным голосом.

— Я тоже не ангел. Но я сомневаюсь, что из-за этого мы с тобой должны безропотно сносить побои.

Я глотнула кофе.

— Но как Эми могла здесь оказаться?

— Думаю, она заметила на снегу следы и решила за тобой проследить. Я не раз замечал, что она ходит за тобой как привязанная. Вероятно, боится тебя потерять.

— Но я соблюдала все меры предосторожности: не сразу пошла к тебе, а сначала завернула на конюшню и вышла из нее через калитку.

Тут я поняла, что недооценила Эми. Ноа был прав: дочь и в самом деле отслеживала каждый мой шаг. Несмотря на ее более чем прохладное ко мне отношение, она терпеть не могла, когда я уходила из дома, не сказав, куда направляюсь. Я вспомнила, какие истерики она закатывала мне, когда я не возвращалась к условленному времени с охоты или из города.

— Поверь, мне очень жаль, что все обернулось таким образом, — с мрачной улыбкой произнес Ноа.

Я поставила кружку на пол и закрыла руками лицо.

— Это мне надо сожалеть о том, что все так обернулось.

— Не твоя вина.

— Нам нужно уехать с фермы, Ноа. Обязательно.

— Я не против. Куда же мы направимся?

— Я не о нас с тобой говорю. Я говорю о себе и об Эми.

Ноа насторожился.

— Понятно… — протянул он.

— Ничего тебе не понятно… В сущности, я ее отвергла, отказалась от нее. Уехала в Африку и провела там целый год. Сейчас я понимаю, что совершила страшную ошибку — возможно, непоправимую. Но тогда мне казалось, что, уезжая в Африку, я поступаю правильно. Кстати, бабушка и Райан одобряли мой поступок, но теперь я все чаще задаю себе вопрос: а не было ли у них желания от меня избавиться? Кто знает, может быть, я им здесь мешала? Главное же, никто из близких не предупредил меня, что мой отъезд может дурно отразиться на Эми. Даже Дэн. — Я понимала, что слишком разболталась, но остановиться уже не могла. — Мне не нужно было покидать семью. Эми не хотела, чтобы я уезжала, и мне следовало ее послушаться и остаться.

— Ну а с тобой как быть? — спросил Ноа.

— Что значит — «Ну а с тобой как быть?» — в недоумении спросила я. Я его не понимала.

— Ну да, как быть с тобой — с твоими желаниями, с твоими стремлениями? Думаешь, все это надо похоронить? Да как ты можешь научить дочь быть счастливой, если сама несчастлива и живешь не так, как хочешь?

— Я могу и сделаю дочь счастливой. И потом — кто тебе сказал, что я собираюсь похоронить свои стремления и желания? У меня есть жизненные планы.

— Правда? И какие же? — Ноа посмотрел на меня в упор.

— Я хочу переехать на запад, к примеру, в Колорадо, — произнесла я, поежившись от его пронзительного взгляда.

На лице у Ноа проступило разочарование.

«А чего он, собственно, ожидал? — подумала я. — Что мы счастливо заживем с ним вдвоем на ферме у бабушки — так, что ли?»

Размышляя над всем этим, я лишний раз убедилась, до какой степени тяготеет надо мной прошлое и как сильно оно усложняет мне жизнь. Помимо лжи, которой опутали меня мои ближайшие родственники, отучив тем самым кому-либо доверять, мне теперь предстояло преодолевать выплеснувшуюся на меня ненависть Эми. Всего этого было более чем достаточно, чтобы привести в отчаяние даже очень сильного духом человека, а себя я особенно сильной не считала.

Я убрала ноги с колен Ноа и опустила их на пол.

— Не могу я сейчас об этом разговаривать. Мне надо вернуться в дом и узнать, как там Эми.

— Эми только что стукнула тебя кулаком в лицо и сбила с ног, — с раздражением сказал Ноа. — Быть может, есть смысл предоставить ей возможность побыть наедине с собой и поразмышлять над тем, что она натворила? Пусть она сама придет к тебе и справится о твоем самочувствии.

— Она не придет, — сказала я, рывком поднимаясь с дивана, отчего у меня сразу же закружилась голова. — Но она переживает куда больше, чем ты думаешь.

Я сделала над собой усилие и стала надевать сапоги. При каждом движении у меня в голове появлялась пульсирующая боль.

Ноа поднялся с места и обнял меня за плечи.

— Хочешь, я провожу тебя?

— Нет, спасибо. Со мной все нормально. Правда.

— Я зайду к тебе попозже. Узнаю, как ты себя чувствуешь.

Я вздохнула и прислонилось головой к дверному косяку. Как было бы хорошо никуда сейчас не ходить и остаться с Ноа — снова почувствовать на себе его прикосновения и позволить ему любить.

Я всматривалась в его синие глаза и мысленно задавала ему вопрос: «Как, скажи, ты определяешь, кто достоин твоего доверия, а кто — нет?»

— Спасибо за кофе, — произнесла я, сделав героическую попытку улыбнуться.

Ноа коснулся шершавой ладонью моей щеки. Его прикосновение было теплым и приятным, в глазах плескалась нежность.

— До свидания, — сказала я, повернулась и вышла из домика.


На холоде мне стало лучше. Головокружение прошло, а боль уже не была такой острой. Пурга возобновилась, и я пробиралась к дому сквозь сплошную стену сыпавшего с неба снега.

На кухне бабушка чистила сковородку, соскребая со дна и стенок белый налет застывшего жира.

— Бретт Макбрайд, мне необходимо с тобой переговорить, — сказала бабуля, смерив меня взглядом, выражение которого я была не в силах расшифровать. — Тут на кухню заявилась твоя дочь и торжественно объявила, что видела, как ты «трахалась с Ноа», — вот подлинные ее слова. Это правда?

— Да, — односложно ответила я, после чего уселась на стул и обхватила голову руками. У меня было такое ощущение, что меня вот-вот стошнит.

— Что с тобой? Неужели этот человек тебя обидел? Если это так, клянусь, что не пройдет и дня, как его…

— Это Эми меня обидела. Она меня ударила! — сказала я.

— Что она сделала? Говори громче, я не поняла…

— Она меня ударила по лицу! Теперь у меня будет синяк. Следовало, конечно, приложить к скуле лед, но на улице и без того холодно.

— Как, скажи на милость, это произошло?

— Она заглянула в окно и увидела нас. Я выбежала из домика, чтобы с ней объясниться, но, пытаясь ее остановить, случайно дернула ее за волосы. Тогда она повернулась и ударила меня в лицо кулаком.

— Господь Всеблагой! — воскликнула бабушка. — Я и представления об этом не имела. И сильно она?..

— Сбила меня с ног, а потом убежала, — произнесла я, осторожно прикасаясь пальцами к больному месту.

— И ты позволила ей себя ударить?

— Я не могла ее остановить…

— Этого нельзя так оставлять, Бретт. Я сию же минуту пойду к ней и устрою скандал. — Бабушка сняла кухонное полотенце, повязанное на животе, и швырнула его на стойку. — Твой ребенок в своей строптивости и жестокости переходит все мыслимые пределы.

— Подожди, бабушка, я сама улажу это дело.

Она остановилась и посмотрела на меня блестевшими от праведного гнева глазами.

— Твои намерения, Бретт, меня не интересуют. Ты, по обыкновению, будешь мямлить и делать вид, что ничего особенного не произошло. Между тем твоя дочь вела себя омерзительно и должна держать ответ. Я не позволю ей обращаться с тобой подобным образом.

— И как же в данном случае ты собираешься поступить? — спросила я, обеспокоенная молниями, которые метала бабуля.

— Увидишь, — сказала она и вышла из кухни.

— Не надо, остановись, — проговорила я и потащилась за ней следом. Пол уходил у меня из-под ног, как будто его раскачивала чья-то гигантская рука. — Прошу тебя, бабуля! — взмолилась я, догоняя ее и цепляясь пальцами за рукав жакета. — Если ты меня хоть немножко любишь, позволь мне самой во всем этом разобраться.

Я понимала, что события последних дней — смерть Эдварда, подозрения со стороны полиции, появление в доме Винсента и вот теперь моя скандальная связь с Ноа — чрезвычайно опечалили бабушку. Так что до белого каления довели ее не только проделки Эми, но и многочисленные испытания, которые неожиданно обрушились на нашу семью. Нести подобное бремя на своих хрупких плечах ей было уже не под силу, и она не выдержала и сорвалась.

— Я сама все улажу, — мягко, но настойчиво произнесла я.


Эми лежала на постели, подложив под голову руки. Когда я закрыла за собой дверь, она молча повернулась лицом к стене.

Я неторопливо подошла к кровати и присела на край. Эми была смертельно бледна, а голубая жилка, бившаяся у нее на виске, только подчеркивала эту пергаментную белизну. То набухавшая, то опадавшая жилка сигнализировала, что дочь в ярости.

Беседуя с дочерью, мне следовало проявлять максимум такта и тщательно подбирать слова, чтобы потом не пожалеть о затеянном разговоре.

— Поговори со мной, Эми…

— Не хочу.

— Ты меня ударила. Не важно, в гневе ты была или нет, но бить ты не имеешь никакого права.

От голоса Эми повеяло арктическим холодом:

— Быть может, мне стоит рассказать обо всем отцу? Думаю, ему не понравится, что тебя трахает наемный работник, и он найдет предлог, чтобы его арестовать.

— Может и такое случиться.

— Ноа тебя не любит, — с сарказмом в голосе произнесла Эми. — Просто он сразу понял, что тебя ничего не стоит взять, и воспользовался этим.

Мысль о том, что дочь, возможно, права, ужалила меня в самое сердце, но я покачала головой, как бы отметая ее слова, и заговорила на другую тему:

— Я за тебя беспокоюсь, Эми. Я знаю, что ты на меня разозлилась, но удар кулаком в лицо — это слишком. Может, ты мне все-таки объяснишь, что с тобой происходит?

— А с какой стати мне тебе что-либо объяснять? Ты вспомни, когда мы с тобой в последний раз серьезно разговаривали? Два года назад — как раз перед твоим отлетом в Африку.

— Что-то я не припоминаю, — сказала я.

— А ты вспомни. Ты мне тогда говорила, что я могу купить себе новый компьютер.

— Не помню…

— И неудивительно. Ты тогда была слишком занята собой. Думала, как бы поскорее удрать из дома от всех нас.

— Так тебе, значит, компьютер нужен? Ты, случайно, не по этой причине… — Я хотела добавить «деньги воруешь?», но промолчала, не осмеливаясь касаться этой болезненной темы.

Голос Эми дрожал от злости:

— Тебе на меня наплевать! Ты не понимаешь и совсем не знаешь меня. Зачем, спрашивается, мне вести с тобой разговоры?

— А затем, что я — твоя мать. Потому что я люблю тебя. Жаль, конечно, что тебе довелось застать нас с Ноа при компрометирующих обстоятельствах, но это не причина, чтобы распускать руки и лезть в драку.

— Думаешь, ты имеешь право читать мне мораль? И это после того, как ты устроила у меня в комнате обыск? И после того, как я видела тебя в постели с работником? Я тебе больше не верю! — Хотя в голосе Эми слышались слезы, ее слова ложились на сердце тяжело, как свинец.

— Я очень об этом сожалею. Но и ты мне особых радостей не доставляешь. Где ты раздобыла завещание Эдварда? Ты его украла?

— Я не желаю с тобой разговаривать, — прошептала Эми.

— Это очень серьезно, Эми. Настолько серьезно, что в результате расследования твой дядя может оказаться в тюрьме.

Мы замолчали. Эми довольно долго смотрела в окно, но потом заговорила снова.

— Я очень тебя жалела, — произнесла она тихим, каким-то отстраненным голосом. — Ты приехала из Африки такая больная… И говорила только о еде. О том, как добывать пищу, готовить пищу, и о том, как делать продовольственные запасы. При этом сама ты ела очень мало. Я ужасно за тебя беспокоилась. У меня было такое чувство, что я живу на ферме только для того, чтобы заботиться о тебе, не дать тебе умереть. Но теперь у тебя есть Ноа. Он будет о тебе заботиться. И я теперь тебе не нужна.

У меня подступили слезы.

— Ты моя дочь, Эми. Ты всегда будешь мне нужна.

— Я не хочу с тобой больше жить. Я хочу жить с отцом.

Сердце у меня упало.

— Ох, Эми, Эми, — только и сказала я, качая головой.

Хотя Эми говорила тихо, голос ее звучал уверенно:

— Отец мне обещал, что, как только я его попрошу, он сразу же заберет меня с фермы. Так вот, я попрошу его об этом, причем в самое ближайшее время. С тобой у меня все кончено. Ты меня достала. Если отец поинтересуется, почему я уезжаю с фермы, я скажу ему, чтобы он спросил об этом у тебя. Договорились?

— Нет, не договорились, — сказала я. — Ты должна дать нам еще один шанс. Я хочу, чтобы мы сделали новую попытку сблизиться, начали наши отношения с чистого листа. Ради этого я готова многое в себе изменить. Скажи, готова ли ты сделать то же самое?

— Не думаю, — ответила дочь, глядя на меня с таким видом, будто я уже была частью ее прошлого, которое она предпочла бы поскорее забыть. — По-моему, тебе лучше отсюда уйти.

Эми была права. Мне и в самом деле следовало уйти. В тепле скула снова разболелась. Но куда хуже была боль в затылке — казалось, кто-то втыкал в него иголки. Кроме того, у меня снова стала кружиться голова. Настало время лечь и закутаться в одеяло, приняв несколько таблеток аспирина, а потом, устремив к потолку глаза, как следует обдумать только что состоявшийся разговор с дочерью.

Стараясь сохранить достоинство, я поднялась на ноги, вышла из комнаты и плотно притворила за собой дверь.

Мне и раньше приходилось вступать с дочерью в конфронтацию. И весь предыдущий опыт говорил мне, что в таких случаях главное — сохранять спокойствие и не опускаться до ее уровня. Другими словами, всегда оставаться матерью.

Неожиданно я вспомнила, как бабушка, после того как я объявила, что хочу поступить в медицинский институт, торжественно вручила мне медицинский саквояж. Эми, которой было тогда три года, проявляла к содержимому саквояжа повышенное внимание. А там, между прочим, находились пинцеты с острыми концами, хирургические ножницы, скальпели всех размеров, а также хирургические иглы. Все это сверкало, выглядело крайне привлекательно и представляло собой чрезвычайную опасность для ребенка, который вздумал бы всем этим поиграть. Моей задачей было любой ценой оградить Эми от этих опасных игрушек.

Как-то раз Эми не менее получаса со слезами на глазах просила меня позволить ей поиграть медицинскими инструментами. Я — тоже не менее получаса — втолковывала дочери, что все это отнюдь не игрушки.

Тогда Эми, мрачно сверкнув глазами, в которых стояли слезы, сказала:

— Ты плохая. Я сделаю так, что ты исчезнешь.

Я отвела волосы с ее горячего лобика, посмотрела на нее и спросила:

— Ну и как же ты это сделаешь?

— Я скажу волшебное слово.

— Какое же? — поинтересовалась я.

— Апплекадабра, — зловещим голосом произнесла дочь.

За последние пятнадцать лет это волшебное слово обрело весьма значительную силу. Оно уже не смешило меня, а пугало и обладало надо мной куда большей властью, чем я могла себе представить. Тем не менее я не исчезла и все еще находилась рядом с дочерью. И продолжала оставаться ее матерью.

Глава 6

Я постучала в дверь бабушкиной комнаты и распахнула ее. Эмили подняла на меня глаза и с волнением в голосе спросила:

— И как все прошло?

— Не слишком, — сказала я.

Бабушка устало кивнула и указала мне на стул рядом с письменным столом.

Я села, опустила голову и приложила щеку к прохладной полированной столешнице. Голова у меня болела, скула горела как в огне, даже глаз припух и слезился.

Буря разыгралась с новой силой, и, когда над фермой проносился особенно сильный порыв ветра, старый дом скрипел, стонал и раскачивался, как деревянный корабль в шторм. За окнами было темно, а в стекла непрестанно колотила ледяная крупа.

Пальцы бабушки лежали на клавишах старой печатной машинки, которую старушка, не любившая электроники, берегла как зеницу ока. Когда я села за стол, она протянула руку и коснулась моего лица.

— Ты плачешь… — тихим голосом сказала бабуля.

— Эми сказала, что хочет жить со своим отцом.

— Это что — так ужасно?

Я подняла голову и посмотрела на бабушку.

— Конечно, это ужасно, потому что несправедливо.

— Почему же несправедливо?

— Сама не знаю, — мрачно сказала я.

— А вот я думаю, что вам с Эми следовало бы пожить раздельно. Это было бы неплохо для вас обеих.

— Как ты можешь так говорить? Эми всего пятнадцать. Я оставила ее в одиночестве, когда она больше всего во мне нуждалась. Мне не следовало после развода ехать в Африку. Я совершила ошибку и должна ее исправить.

— В Эфиопии девушки рано выходят замуж. В пятнадцать лет у них уже есть собственное хозяйство и дети. Да ты вспомни себя. Ты родила дочь, когда тебе было семнадцать. Другими словами, ты была всего на два года старше, чем Эми сейчас.

— Пусть так. Тем не менее я не считаю, что ранние браки способствуют достижению жизненного успеха, — сказала я.

— Но у тебя-то все получилось. Ты и Эми родила, и институт закончила, и людям в Африке помогала. Между тем, когда ты забеременела и вы с Дэном поженились, все предсказывали тебе будущее обыкновенной домохозяйки. Эми похожа на тебя больше, чем ты думаешь. Она такая же свободолюбивая. Здесь же, на ферме, она совершенно лишена самостоятельности и все продолжают обращаться с ней как с маленькой девочкой. Знаешь, Бретт, я наблюдала за ней исподтишка все двенадцать месяцев, что вы у нас живете, и пришла к выводу, что она не больно-то счастлива.

— Зато Дэн часто оставлял ее одну — и днем, и даже ночью. В этом тоже нет ничего хорошего, — резко сказала я и посмотрела на бабушку с некоторым раздражением. Я никак не ожидала, что она спокойно отнесется к желанию Эми переехать к отцу.

Хотя бабушка смотрела на меня с сочувствием, ясно было, что она так и осталась при своем мнении. Я отвела глаза и заскользила взглядом по комнате. Это была самая большая комната в доме — единственная, где имелось целых три окна. Здесь висели четыре книжные полки, стоял огромный комод с выдвижными ящиками, два кресла с гнутыми ножками, старинный письменный стол и огромная деревянная кровать с резным изголовьем. Пол был застелен персидскими коврами, купленными много лет назад, когда их стоимость равнялась примерно двадцатой части того, что они стоили нынче. В комнате пахло старинными книгами и нафталиновыми шариками.

Мягкий свет, лившийся из-под абажура настольной лампы, высвечивал предметы на столе: гнездышко камышевки с двумя крохотными яичками, напоминавшими крупные жемчужины, череп обезьяны и две фотографии в серебряных рамках — мою и Райана.

Кристаллы необработанных аметистов, кварца и полевого шпата прижимали к поверхности стола пачки с рукописями. Тут же красовался панцирь пустынной черепахи, найденный бабушкой во время странствий по Эфиопии.

— Много разных штучек, да? — спросила бабуля, перехватывая мой взгляд. — Самое главное, я знаю, что все это, в общем, негодный хлам, но ничего не могу с собой поделать. Продолжаю окружать себя безделушками.

— Ты всегда была для меня хорошей матерью, — сказала я, возвращаясь к важной и болезненной для меня теме. — Жаль только, что ты мне столько лет лгала. Ты бы и дальше это делала — если бы не события последних дней.

У бабушки навернулись слезы.

— Ох, Бретт, ты не представляешь, как мне больно оттого, что тебе пришлось через все это пройти…

— Так зачем ты все-таки мне лгала? — спросила я.

Бабушка откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. В этот момент я особенно ясно увидела, насколько она стара и немощна, и у меня сжалось сердце.

— Ты росла таким счастливым ребенком. Я боялась, что, если расскажу тебе правду, у тебя навсегда исчезнет прежний счастливый блеск глаз. Ну вот. А потом ты забеременела… — Тут бабушка покачала головой и вздохнула. — Ты была такой целеустремленной. Ты хотела все успеть и всего добиться. И Эми воспитать, и институт закончить… Я же считала, что должна помогать тебе во всех твоих начинаниях, — и помогала чем могла.

— Это правда, — сказала я. — Но ты была просто обязана рассказать правду о моих родителях.

— Разумеется. Теперь это очевидно. Но тогда… тогда даже сама мысль о том, что случилось в тот год, когда твои родители расстались, вызывала у меня непереносимую душевную боль.

— Расскажи мне об этом, — сказала я. — Я должна знать все.

Бабушка потерла лоб, поморщилась и вздохнула.

— Я хотела, но не могла разрушить отношения, которые связывали Винсента и Эдварда. Видела бы ты, как смотрел на твоего отца Винсент. В его взгляде было какое-то колдовство, магия — то, что человек не в силах описать словами.

Бабушка говорила медленно. Возвращение к прошлому давалось ей с трудом.

— Это был самый красивый шестнадцатилетний мальчишка из всех, каких мне только доводилось видеть, — сказала бабушка. — Он походил на прекрасный, спелый плод, и у него была нежная кожа с пушком, как у персика. И еще он был очень сексуален. Он обрабатывал Эдварда даже за обедом — особым образом облизывал губы, мигал опущенными длинными ресницами… Даже откусывая хлеб, он вкладывал в это простое движение какой-то совсем иной, извращенный смысл. И все время смотрел на Эдварда исполненными страсти глазами.

— Почему моя мать ничего не сделала, чтобы это остановить?

— Она не думала, что Эдвард сможет полюбить еще кого-то, тем более мальчика. В определенном смысле она была совершенно лишена воображения. Она так любила Эдварда, что у нее и в мыслях не было, что его способен соблазнить какой-то юнец.

— Расскажи мне о ней, — попросила я.

Глаза у бабушки при воспоминании о дочери потеплели.

— Она любила тебя всем сердцем, Бретт, и, надо сказать, ты удивительно на нее похожа. У тебя такие же волосы и глаза. Когда она умерла, ей было не многим меньше, чем тебе сейчас. Но она была красавицей — загляденье, да и только. В ней было что-то от женских образов Ренуара или Тициана. Думаю, она всю жизнь стремилась стать хорошей домохозяйкой, но у нее ничего не получалось. В семье вечно подшучивали над ее стряпней. Как-то раз она варила овсяную кашу. Я вошла на кухню и увидела, что она помешивает в кастрюльке овсяные хлопья и одновременно читает книгу. При этом из ее кастрюльки валом валил дым, а хлопья превратились в подобия черных угольков. Дыма было столько, что я поначалу подумала, что начался пожар. Твоя мать отдавалась чтению всем своим существом и, когда читала, забывала обо всем на свете. Все блюда у нее подгорали — по той причине, что она пыталась читать и готовить одновременно.

Она любила беллетристику — всякую — и с равным удовольствием читала толстенные романы и совсем короткие рассказы. Классику она боготворила — прямо как ты сейчас. Особого желания уехать с фермы или поступить куда-нибудь на работу у нее не наблюдалось. Она была умна и интеллигентна, но очень застенчива и терпеть не могла общаться с незнакомыми людьми. Ей нравилось быть женой и домохозяйкой. Она бы такой и осталась — если бы не Эдвард.

— А каким был мой отец?

— Он был жадным человеком, дорогая, я бы сказала, даже чрезмерно жадным. Но когда Эдвард исчез, я вдруг поняла, что мне его сильно не хватает. Несмотря на все его недостатки, я его обожала. Да мы все его любили. Мне лично он напоминал актера Эрола Флинна — был такой же светловолосый, сильный и красивый и обладал отличной фигурой. Когда он сюда переехал, жизнь закипела — такой это был активный человек. При всем том я знала, что жизнь на ферме ему не по нраву — она его сковывала, ограничивала свободу.

А еще, Бретт, он был очень умен и выражал свои мысли удивительно сочным и образным языком. Разговор с ним всякий раз превращался для меня в настоящий праздник. Мы с ним часто обменивались шутками, подкалывали друг друга и оба потом хохотали как сумасшедшие.

Когда Эдвард сбежал, твоя мать испытала величайшее в жизни потрясение и унижение, ставшее для нее фатальным. Противостоять обрушившемуся на нее удару она была не в силах. Она унаследовала радикальное мировоззрение твоего дедушки Кларенса, который все на свете мазал только двумя красками — белой и черной. Твоя мать не смогла ни понять того, что случилось, ни пережить этого.

— Скажи, ты сообщила Эдварду о смерти матери? Он не пытался забрать у тебя нас с Райаном?

— Я послала ему напечатанный в местной газете некролог, но ответа от него так и не получила.

Чувствуя, что у меня начинает пощипывать глаза, я замигала.

— Стало быть, у тебя не было выбора? Хочешь не хочешь, но тебе пришлось о нас заботиться?

— Бретт, я любила вас с Райаном как своих собственных детей. Даже если бы Эдвард и сделал попытку вас у меня отобрать, я бы этого не допустила.

— Но ведь умерла твоя дочь и ты о ней скорбела! Как у тебя хватило сил воспитывать нас с Райаном?

— Я скорбела, это правда. После того как Каролина умерла, я вышла во двор и срубила прекрасное персиковое дерево перед домом. Оно было очень красивое, все в цвету, но в доме не осталось дров, а сил, чтобы срубить другое дерево — в лесу или хотя бы у пруда, — у меня не было.

— Не представляю, как тебе удалось справиться со всем этим, — сказала я.

Я-то точно знала, что не смогла бы пережить смерть дочери. Это была бы такая потеря, о которой и думать-то страшно.

— Через месяц после смерти Каролины я совершила свой первый вояж за моря. Я отправила вас с Райаном к кузену Неду и его жене Карлотте. Тогда они жили в Бингемптоне. Ты помнишь об этом?

— Нет, — сказала я чистую правду. Мои воспоминания о детстве начинались лет примерно с четырех, и я ничего не знала ни о смерти матери, ни о событиях, которые за этим последовали.

— Ну, нет так нет. Итак, я улетела в Найроби. Я тогда ничего не боялась — и никого. Главное же, я перестала испытывать страх перед чистым листом бумаги и поняла, что созрела для писательской деятельности. Я хотела показать людям, как я вижу мир. Вместе со страхами пропали и застенчивость, и опасение оказаться в глазах читателей смешной и наивной. Я знала, что после смерти дочери уже ничто не в силах меня поколебать. У меня появилось ощущение, что терять мне больше нечего.

Сообразить, какое направление примет разговор в следующую минуту, не представляло труда. Бабушка собиралась вернуться мыслями к своей литературной деятельности и начать вспоминать о своих книгах, о заморских странах, где ей довелось побывать, и, разумеется, о наградах, которые она получила за свой труд, о номинации на Пулитцеровскую премию.

Скажу честно, я все это уже сто раз слышала, и мне стало скучно.

Бабушка заметила поселившееся у меня в глазах тоскливое выражение, выпрямила спину, подтянулась и как ни в чем не бывало заговорила о более интересных для меня вещах:

— Чего я никак не могу взять в толк — так это того, о чем думал все эти годы Эдвард. И уж тем более не могу объяснить, с какой стати он снова здесь объявился.

— Быть может, ему просто захотелось вернуться в семью? — сказала я.

— Я бы этого не допустила. — Бабушка посмотрела поверх моей головы в окно. Выражение лица у нее сделалось жестким и непреклонным.

— А почему, собственно? Я была бы не прочь познакомиться со своим отцом и поближе его узнать. Райан, к примеру, тайно встречался с ним на протяжении целых тридцати лет.

У меня и в самом деле накопились к Эдварду вопросы. Мне было интересно узнать, охотился ли он хоть раз в жизни, путешествовал ли по миру, играл ли на каком-нибудь музыкальном инструменте. Я обязательно спросила бы у него, любит ли он классическую литературу и старинную музыку. А потом я задала бы ему свой главный вопрос: жалеет ли он хоть чуточку о том, что меня оставил? И еще — я обязательно выяснила бы, почему он так долго не хотел меня признавать.

Бабушка, криво улыбнувшись, произнесла:

— Твои слова о том, что отец и сын регулярно встречались, только подтверждают мои худшие предположения насчет Райана.

Услышав это замечание, я буквально расцвела. Оказывается, отношения между бабушкой и ее «маленьким принцем» были далеко не такими безоблачными, как я предполагала. Кое-какие недостатки за ним она все-таки подмечала.

— Какие же у тебя предположения? — спросила я. — Думаешь, наверное, что он хитер и далеко не так прост, как кажется?

— Я думаю, что он — слабый человек.

— Другими словами, ты полагаешь, что Эдвард платил ему за молчание, а такое положение вещей его вполне устраивало — так, что ли? — спросила я.

— Именно. Если Райан мог пойти на такое, мне ничего не остается, как задать себе вопрос: а на что он еще способен ради денег?

Кто-то постучал в дверь спальни, и мы с бабушкой невольно вздрогнули от неожиданности.

— Не возражаете, если я войду? — спросил Винсент и, не дожидаясь разрешения, прошел мимо нас в комнату. Отвесив мне короткий поклон, он направился к окну и устремил взгляд на занесенные снегом автомобили у подъезда. Двигался он неслышно, как дикий зверь, и во всей его повадке было что-то хищное. Так по крайней мере мне в ту минуту казалось.

— Присаживайтесь, — сказала бабушка, указывая Винсенту на старинный стул с гнутыми ножками. Потом она заняла свое привычное место у печатной машинки. Можно было подумать, что бабушка стремится оказаться как можно дальше и от этого человека, и от того, что он собирался нам сообщить. — Чем могу помочь?

— Я читал ваши статьи в «Ньюйоркере». Они часто там появляются, — оставив вопрос без ответа, заявил Винсент, усаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу. — Судя по всему, не писать вы не можете и неплохо преуспели на этом поприще.

Бабушка, скрестив руки, ждала, когда он перейдет к сути и сообщит о цели своего визита. Мы обе хорошо понимали, что Винсент явился сюда вовсе не для того, чтобы рассуждать с нами о литературе.

— Не понимаю только, зачем вам это, — продолжал как ни в чем не бывало Винсент. — Насколько я знаю, после родителей у вас остались кое-какие деньги — ну и ферма, конечно.

— Если вы, Винсент, пришли сюда для того, чтобы поговорить о моих предках и истории нашего рода, предупреждаю сразу: времени для этого у меня нет.

— Эдвард тоже преуспевал — на поприще архитектуры. В прошлом году его проекты дважды появлялись на страницах «Аркитекчурэл дайджест».

— Правда? — в волнении спросила я, но бабка строго на меня посмотрела и я сразу же опустила глаза. После слов Винсента я почувствовала гордость за отца, но поняла, что сейчас не место и не время расспрашивать о его достижениях.

— Точно так, — сказал Винсент, бросая на меня скользящий взгляд. — Между прочим, он оставил после себя солидное состояние. Оно оценивается — приблизительно, конечно, — в шесть миллионов долларов.

Эта цифра соответствовала той, что вывела я, читая завещание. Тем не менее, когда Винсент во всеуслышание ее назвал, сердце у меня екнуло. Бабушка же ничуть в лице не переменилась.

— У него умерло от СПИДа много друзей, и кое-кто из них завещал свои деньги ему. Ну а остальное он сам заработал. Он любил свою работу, наш Эдвард, и всю жизнь усердно трудился.

Бабушка посмотрела на него сквозь холодный прищур глаз.

— Стало быть, вы теперь человек богатый…

Хотя Винсент и изобразил на губах подобие улыбки, глаза его не смеялись.

— Вот об этом самом богатстве я и хотел с вами поговорить.

— Со мной? — удивилась бабушка. — Но с какой стати?

— Скажите, вы видели новое завещание Эдварда? — вопросом на вопрос ответил Винсент.

Бабушка одарила его холодным, непроницаемым взглядом. У меня же все тело напряглось, как стальная пружина, а по позвоночнику побежала струйка холодного пота. Вчера, перед тем как лечь спать, я засунула завещание под подкладку старого чемодана, стоявшего у меня в кладовке, и теперь лихорадочно думала о том, куда бы его перепрятать. Я не сомневалась, что Винсент не остановится перед тем, чтобы обыскать комнату за комнатой весь наш дом. Возможно, он уже начал искать — недаром вчера я застала его за перелистыванием альбома с фотографиями. Кто знает, быть может, он надеялся обнаружить документ между его страницами?

Винсент продолжал говорить:

— Эдвард написал новое завещание. В нем сказано, что большую часть своего состояния он оставляет Райану. Сразу скажу: Эдвард поступил глупо. Как-то раз мы с ним подрались, он ужасно на меня рассердился и решил, как видно, выкинуть нечто экстраординарное, чтобы преподать мне урок. И вот тогда появилось новое завещание. Его написал он сам, засвидетельствовал, но своему адвокату не передал. Тот звонил мне на следующий день после отъезда Эдварда в ваши края. Вот, собственно, почему я сюда приехал — Эдвард никогда не нарушал договоренности. Как только я об этом узнал, то сразу понял: что-то случилось.

На губах бабушки проступила слабая улыбка.

— Что, Винсент, испугались, что зря ползали все эти годы перед ним на брюхе?

Хотя голос Винсента звучал мягко, в нем, без сомнения, крылась угроза:

— Наследником Эдварда должен стать я, Эмили.

Лицо бабушки сделалось каменным. Я сидела молча и старалась не встречаться с Винсентом взглядом.

Он же продолжал гнуть свое:

— Эдвард так беспокоился за Райана и заботился о его будущем, что на этой почве помешался. К тому же он был очень болен. Ни один суд не признает это завещание действительным.

— Райану никогда не были нужны деньги Эдварда. Еще меньше он нуждался в его заботах, — сказала бабушка. — Райан и без того живет в достатке, и здесь есть люди, которые о нем заботятся.

— Как, разве вы не знаете, что Райан заложил ферму? — с деланным удивлением воскликнул Винсент.

Меня охватила такая слабость, что если бы я в тот момент стояла, то, наверное, упала бы. Меня уже давно терзали ужасные подозрения насчет проклятой закладной, но я всячески отгоняла их от себя и старательно делала вид, что она никакого отношения лично ко мне не имеет. Я поняла, что мои худшие опасения оправдались. Я обратилась к бабушке.

— Значит, ты передала права на ферму Райану? — жестко сказала я, втайне надеясь, что она начнет возражать.

Возражений, однако, не последовало. Бабушка — в первый раз за все время разговора с Винсентом — занервничала по-настоящему. Когда она обратилась ко мне, в ее голосе слышалась мольба:

— Ох, Бретт, когда я сломала руку, я стала такой беспомощной… Я не могла ни печатать, ни водить машину, даже одеться была не в состоянии. Мной овладела такая сильная депрессия, что по утрам мне не хотелось подниматься с постели. Ты тогда работала в Африке, и у меня остался только один близкий человек — Райан. Когда он понял, в каком отчаянном положении я оказалась, то сразу же примчался на ферму и все время находился рядом. Если бы не он, прямо не знаю, как бы я пережила то время, когда носила гипс.

— И ты так расчувствовалась, что отдала ему ферму?

— Да, я переписала ферму на него. Тогда мне казалось, что это не более чем красивый жест с моей стороны. Ведь на тот момент этот чисто юридический акт не мог доставить ему средств от фермы больше, чем он уже имел. Я всего лишь хотела дать ему понять, как для меня важно его присутствие и все то, что он для меня сделал. Я думала тогда, что появление Райана на ферме — просто Божий дар. Приятно было сознавать, что здесь снова поселился мужчина из рода Макбрайдов: в моих глазах это было продолжением старинной семейной традиции. Пока я поправлялась, я все время размышляла о судьбе нашей семьи, о жизни и смерти и пришла к выводу, что скоро умру. Я и сейчас так думаю…

— А обо мне ты подумала? — шепотом спросила я.

Известие об очередном предательстве со стороны близких потрясло все мое существо. Я чувствовала, как все то, чем я прежде жила и во что верила, постепенно обращается в прах. В голове у меня один за другим возникали вопросы, на которые я не находила ответа. Как бабка посмела переписать ферму на Райана, даже не удосужившись поставить меня об этом в известность? Черт, да ведь она такая же, как я, женщина! Неужели она верит в превосходство мужского пола над женским и считает, что только мужчина может наследовать собственность клана Макбрайдов? Или я такое ничтожество, что, по мнению моих родственников, меня не стоит принимать всерьез?

Бабушка трясущейся рукой поправила манжеты своей блузки.

— Повторяю, ты была в Африке. Я поняла это так, что ты решила посмотреть мир и не хотела ничем себя связывать — и уж меньше всего участвовать в делах фермы.

— И в результате ты переписала ферму на человека, чей пунктик — азартные игры?

— Не говори так. У Райана сейчас трудное время, но он исправится, я уверена.

— Боюсь, что он неисправим, — произнес Винсент. — Он заложил ферму банку за двести пятьдесят тысяч долларов. Последние пять платежей по процентам он пропустил. Банк уже начал процедуру по отчуждению заложенной собственности.

— Этого не может быть! — вскинулась бабушка. — Откуда у вас такие сведения?

— Мне рассказал об этом Эдвард. Вам, Эмили, следует примириться с реальностью, а она такова: проигрыши у Райана огромные, долгов полно, а время уходит, как песок сквозь пальцы. Если Райан не вернет банку заем, банк в течение ближайших двух недель переведет ферму на себя.

— Это невозможно. Я вам не верю, — проговорила бабушка. Я заметила, как напряглось и омертвело ее лицо — видно было, что она прилагала отчаянные усилия, стараясь не поддаваться овладевшей ею панике.

Я не верила словам бабушки — я знала, что все, о чем говорил Винсент, — правда. Даже Райан не отрицал существования закладной. Он просто спросил у Винсента, как тот о ней узнал. В последнее время Райан был сильно чем-то опечален и подавлен. Хотя разговаривал он как прежде — ровно и вежливо, я видела, каких трудов это ему стоило. Я все это подмечала, но не находила этому объяснения. И вот теперь оно есть. Закладная была тому причиной.

Винсент пожал плечами.

— Думаю тем не менее, что полиция примет эту мою информацию к сведению и посчитает вполне реальным мотивом убийства, — сказал он. — И повесит его на Райана. В том, разумеется, случае, если Райан будет публично выражать свое желание завладеть наследством Эдварда. Между прочим, Райан сказал мне, что видел отца в день смерти. — Тут Винсент кашлянул, разгладил указательным пальцем свои аккуратные, словно наклеенные, усики, мельком посмотрел на меня и добавил: — И не где-нибудь, а на конюшне, куда, если мне не изменяет память, полицию привели следы крови.

За стеной протяжно выл ветер, а ледяная крупа продолжала стучать в оконное стекло. Природа бесновалась, но мы — все трое — молчали, будто заговоренные. Прошла минута, другая, а мы все так же сидели в холодной, мрачной комнате и никто из нас не отваживался произнести хотя бы слово.

Первым нарушил молчание Винсент. Наклонившись вперед, он тихим голосом произнес:

— Эдвард, рассказав Райану о новом завещании, допустил ошибку, возможно, фатальную. Ведь потом его пристрелили. Не кажется ли вам, что за этим кроется нечто большее, чем простое совпадение?

Бабушка сняла очки и стала растирать переносицу. Я же в этот момент не чувствовала ничего, кроме острой, пронзительной тоски и страшной усталости. Казалось, кости мои налились свинцом, и я была не в силах пошевелить ни рукой ни ногой. Пребывание в одной комнате с Винсентом вытянуло из меня все силы.

— Мне представляется куда более интересным тот факт, что вы были в курсе, куда именно едет Эдвард. При этом вы знали, что он изменил завещание в пользу Райана, — сказала бабушка. — По мне, это тоже мотив для убийства, да еще какой! Я понимаю, что вы не пожалеете сил, чтобы очернить и подставить моего внука, но думаю, что в конце концов вы все-таки проиграете.

— Если Эдварда убил я, то, значит, и завещание забрал я. С какой стати мне вас о нем расспрашивать?

— Вполне вероятно, что завещание и вправду находится у вас. Вы же, задавая нам вопросы, хотите убедиться, что документ существовал в единственном экземпляре и с него не было сделано копий. Возможен и другой вариант, — сказала бабушка, выгнув дугой бровь. — Вы не нашли завещания на теле Эдварда. Он, опасаясь вас, спрятал документ где-то на ферме — до того, как вы его убили.

Винсент криво улыбнулся:

— Состояние Эдварда принадлежит мне, Эмили, и я намереваюсь его заполучить, чего бы мне это ни стоило.

— Мне нечего вам на это сказать, Винсент, — негромко промолвила бабушка. — Уходите и оставьте нас с Бретт в покое.


Как только Винсент вышел из комнаты и скрип ступеней возвестил о том, что он начал спускаться по лестнице, бабушка вскочила с места, вышла в коридор и направилась в комнату Райана. Она двигалась настолько стремительно, что мне, чтобы догнать ее, пришлось перейти на рысь.

Бабушка вошла в комнату брата, даже не озаботившись постучать в дверь. Райан выпрямился на стуле, отложил книгу, которую читал, и, близоруко щурясь, в удивлении уставился на нас.

Войти в комнату Райана было все равно что войти в другой, не имеющий никакого отношения к ферме дом. Его комната, как никакая другая, отличалась безупречной чистотой и порядком. На подоконниках здесь стояли цветы в горшках, а обивка дивана и стульев отлично гармонировала с обоями и висевшими на окнах шторами. Мебель из дорогих пород дерева была натерта воском, тщательно отполирована и сверкала как зеркало. Трудно было поверить, что обитатель этих апартаментов, столь аккуратный и методичный в наведении и поддержании чистоты и порядка, ничего не смыслит в делах и совершенно не умеет обращаться с деньгами.

Бабушка начала разговор сразу, без преамбулы:

— Винсент сказал нам, что ты заложил ферму. Это правда?

У Райана от щек отхлынула кровь. Прежде чем заговорить, он аккуратно закрыл книгу, положил ее на край стола и откашлялся. Все это время он старательно отводил от бабушки взгляд.

— Ты что, с ума сошел? — крикнула я, вступая в разговор. — Как ты мог поставить всех нас в такое положение?

— Смог, как видишь. Не так уж это и трудно… — протянул Райан, по-прежнему избегая на нас смотреть.

— Сколько ты проиграл? — спросила я.

— Все до цента. Я должен банку двести пятьдесят тысяч долларов.

Бабушка тяжело опустилась в кресло и закрыла лицо руками.

— Сколько времени у нас в запасе? — задала я вопрос брату.

— Две недели.

Бабушка устало посмотрела на Райана.

— А мы не можем заплатить им проценты, чтобы приостановить процесс отчуждения? Если мы все очень постараемся, глядишь, на проценты и наскребем.

Райан с безучастным видом посмотрел в окно.

— Дело зашло слишком далеко. Я пропустил уже пять выплат, а заем этот мне дали на жестких условиях. Пропустил несколько выплат по процентам — изволь выплачивать долг целиком или отдавай свою собственность. Вот так у них дело поставлено. Если мы не хотим потерять ферму, долг банку надо вернуть полностью.

— Но мы не в состоянии этого сделать, — прошептала бабушка. Лицо у нее было белое как мел.

— Как — и у тебя нет денег? — произнес Райан с горечью в голосе. — Но ты же у нас знаменитость. Да и от предков тебе кое-что перепало. Как бы иначе ты оплачивала свои многочисленные вояжи за океан? Или походы по дорогим магазинам в Нью-Йорке?

— Ничего у меня больше нет, — сказала бабушка. — Я все истратила. Что же касается моих книг, то они приносили больше славы, чем денег.

— А как же акции? Ведь твои родители оставили тебе ценные бумаги? — спросил Райан.

— Я давно их продала, чтобы оплатить вашу с Бретт учебу в Корнельском университете. Ну и ферма постоянно тянула деньги. Сказать по правде, она никогда не приносила прибыли. Мы вечно работали себе в убыток.

— В таком случае, может, оно и к лучшему, если ее у нас отберут, — пробормотал Райан.

Я присела на кровать Райана и задумалась. Мысль о том, что у нас не будет фермы, была для меня невыносима. Ведь это была не просто ферма — это был мой дом, где я провела лучшие годы своей жизни. Это место стало частью моего существа, и лишиться его было все равно что лишиться руки или ноги.

— Я скорее умру, чем отдам ферму, — сказала бабушка, поднимаясь с кресла. — Этот дом выстроил мой отец. Он посадил здесь деревья и очистил от камней пашню. Он и моя мать лежат в этой земле. Разве можно уступить все это чужим людям?

Райан пожал плечами:

— Жаль, конечно. Но отчуждения нам, как ни крути, не избежать.

— Райан! Как ты это допустил? — прошептала я.

Где он — мой старший брат, которого я боготворила и которому могла доверять свои девичьи тайны? Где он — тот юноша-мальчик, который с самым серьезным видом говорил мне, что плиссированные юбочки нельзя носить с полосатыми блузками, а я, открыв рот, слушала его, соглашаясь с каждым его словом? Он расчесывал мне волосы, заплетал косы, а когда я выразила желание носить в волосах пластмассовую розу, он — единственный в семье — строго на меня посмотрел и сказал: «Этого не будет». Я всегда доверяла его вкусу и его суждениям по тому или иному вопросу. Где все это? Куда подевалось? Да и было ли вообще?..

Райан, отвечая на мой вопрос, сокрушенно покачал головой и произнес:

— Я не в силах этого объяснить.

— А ты попробуй, — жестко сказала я.

Последовала долгая пауза, показавшаяся мне вечностью. Я уже было решила, что Райан не будет со мной разговаривать, но он все-таки заговорил. Голос его звучал глухо, как будто стыд лишил его былой звучности.

— Как ни странно, — начал он, покривив губы в горькой усмешке, — все началось с того, что меня отблагодарили за хорошую работу. У менеджера казино Малколма имелась лошадь. Так, ничего особенного, полукровка-перестарок — если не ошибаюсь, к тому времени ей уже было лет двадцать пять. Но суть в том, что эту лошадь подарили Малколму в детстве, он ездил на ней чуть ли не всю свою жизнь и очень любил. Так вот, прошлой весной лошадь во время утренней прогулки с конюхом неожиданно рухнула на землю, и Малколм позвал меня. Где-то он услышал, что я хороший ветеринар. Я обнаружил у животного непроходимость кишечника и решил сделать операцию, что, принимая во внимание возраст животного, было довольно рискованной затеей. Как бы то ни было, лошадь поправилась, и Малколм пришел от моей работы в восторг. В знак благодарности он пригласил меня в казино — в особую комнату, где шла игра в покер без ограничения ставок, — и подарил мне фишек на сумму в две тысячи долларов.

Я поморщилась, как от зубной боли. Подарить Райану фишки было все равно что снабдить наркомана порцией наркотика.

Райан провел рукой по волосам, вздохнул и продолжил:

— Поначалу мне везло, и я за два часа выиграл восемьдесят тысяч долларов, но к концу вечера ухитрился все это спустить. Решив вернуть эти деньги, три недели подряд я ходил в казино, как на работу, но все время проигрывал. Сначала проигрыш встал мне в восемь тысяч долларов, потом в тридцать шесть тысяч, а в скором времени — признаться, я даже не заметил, как это случилось, — я подсчитал, что задолжал казино девяносто тысяч. Остановиться я уже не мог: уж слишком велик был проигрыш — и продолжал играть в надежде отыграться. Когда пошла четвертая неделя и я, как всегда, появился в казино, Малколм с мрачным видом объявил мне, что его любимая лошадь сдохла.

Он был в ярости и обвинил меня в том, что я сделал операцию, не предупредив его, что животное может ее не перенести. На этом наши приятельские отношения закончились. Малколм, угрожая мне судебным иском, потребовал, чтобы я немедленно вернул долг. Вот тогда-то я пошел в банк и заложил ферму.

Райан замолчал и стал нервно покусывать губы; бледность у него на лице сменилась темно-пунцовым румянцем. Казалось, продолжать этот рассказ было выше его сил.

— Но ты, конечно, на этом не остановился, — желая его подхлестнуть, сказала я.

— Да, не остановился. Не мог. Меня преследовала мысль, что если я не отыграюсь, то до конца своих дней буду влачить жалкое существование бедняка. И я пытался отыграться — Господь тому свидетель, — но удачи мне не было и я потерял все.

Я смотрела на брата, приоткрыв рот: до того меня поразила эта, в общем, простая, но оттого не менее трагическая история человеческого падения. Главное же, я только сейчас стала по-настоящему представлять размеры катастрофы, которую брат навлек на всех нас.

Наши взгляды жгли Райана, не давали ему возможности обрести прежнее расположение духа. Разнервничавшись, он поднялся со стула и принялся мерить комнату шагами.

— А знаешь ли ты, сколько клиентов я потерял с тех пор, как сюда переехал? — высоким, срывающимся голосом обратился он к бабке. Теперь в его голосе проступала обида.

Бабушка вытерла слезы.

— Уж не вздумал ли ты жаловаться, Райан?

— Моя практика гибнет, ба, — сказал он. — Уж слишком дикая и изолированная здесь местность. Когда я переехал на ферму, от моих услуг отказалась половина прежних клиентов. Я не в состоянии заработать здесь себе на жизнь. Мне надо перебраться поближе к городу.

— Чтобы наладить дело и приобрести клиентуру, требуется время. А еще — незаурядное терпение и умение ждать, — сказала бабушка.

— Мне почти сорок лет, и ждать я не могу. То, что я заложил и проиграл ферму, — не случайность. Для меня она не представляет никакой ценности. Она мне попросту не нужна.

Бабушка посмотрела на него расширившимися от изумления глазами.

— Наша ферма, Райан, — это не какая-нибудь негодная вещь, от которой можно избавиться, швырнув ее в мусорный бак. Это — наследство. Здесь родилась я, здесь родилась твоя мать. Эта ферма — целый мир, который куда больше, глубже и сложнее того, в котором живешь ты.

— Вот уж точно, что больше, — пробормотал Райан, подходя к окну и прижимаясь лбом к холодному стеклу, за которым, как дикий зверь, завывал буран. — Она такая огромная, ба, что мы не в состоянии поддерживать ее в приличном состоянии и должным образом вести хозяйство. Поэтому она разваливается. В сущности, мы живем на развалинах. Все деревянные постройки давно сгнили, камень выкрошился, колодцы обмелели, а система насосов, которая подает воду в дом и на поля, вот-вот откажет.

— У нас четыреста акров отличной земли, Райан. Это же настоящее богатство.

— По мне, это всего лишь грязь.

Неприкрытый цинизм Райана оставил у меня в душе крайне неприятный осадок. Прежде этого качества я в его характере не подмечала.

— Но это же мой дом, — проговорила бабушка. В ее голосе отзывались душившие ее слезы.

Райан повернулся к ней.

— Этот дом стоит у меня поперек горла, как кость. Он мне больше не нужен.

— А у меня стоят поперек горла твои речи! — выкрикнула я, задыхаясь от возмущения. — Я вернусь в госпиталь. Впрочем, я согласна на любую работу: могу швырять в топку уголь, чистить сортиры, мыть полы… Я пойду на все, чтобы заработать деньги, которые позволили бы ферме хоть как-то функционировать.

— Ты опоздала, — ровным голосом сказал Райан.

— Но должно же быть какое-то решение! — воскликнула бабушка. — К примеру, что произойдет, если ты, Райан, объявишь себя банкротом? Это не защитит нас?

— Нет, — сказал Райан. — Ферма — слишком ценная недвижимость. Банк ни за что от нее не откажется.

Бабушка поднялась с кресла и стала ходить по комнате.

— Нам необходимо найти выход. Безвыходных ситуаций не бывает.

— Я пытался его найти, — тихо сказала Райан, — но так и не смог ничего придумать.

Лицо бабушки исказила нервная судорога.

— Это все штучки Эдварда! — зло крикнула она.

— Эдвард здесь ни при чем, — запротестовала я. — Это Райан во всем виноват.

Я бросила в ее сторону негодующий взгляд. Бабка, по обыкновению, пыталась оправдать внука. Она сделала вид, что не расслышала моего замечания, глубоко вздохнула и заговорила уже спокойно:

— Нам необходимо найти завещание Эдварда. В нем наше спасение, если, конечно, то, что говорил о нем Винсент, — правда.

Райан невесело рассмеялся.

— Если мы найдем документ, в котором Эдвард оставляет все свое состояние мне, полицейские сразу подцепят меня на крючок и я стану у них подозреваемым номер один.

— Это точно, — заметила я.

— Не подцепят — если мы найдем настоящего убийцу, — жестко сказала бабушка.

— Мне кажется, все мы знаем, кто настоящий убийца, — произнес Райан. — Только у нас нет доказательств.

— Я думаю, что Эдварда убил Винсент, — медленно, чуть ли не по слогам сказала я.

— Разумеется, Винсент — кто ж еще? — сказала бабушка, а потом, повернувшись ко мне, спросила: — Скажи, ты видела завещание?

Я с силой сжала кулаки. «Почему, интересно, она задала этот вопрос именно мне?» — подумала я, но сказала другое:

— Нет, не видела.

— Когда Эдвард сюда приехал, завещание было при нем, — произнес Райан. — Оно должно быть где-то здесь, на ферме.

— Согласна, — сказала бабушка.

— Полагаю, Эдвард где-то спрятал завещание — до того, как встретился с Винсентом, — продолжал развивать эту мысль Райан. — Ведь недаром же Винсент о нем расспрашивал. Уверен, он считает, что оно у кого-то из нас, в крайнем случае на ферме. И еще — Эдвард прикатил сюда на черном джипе «мерседес». Думаю, Винсент, после того как убил Эдварда, откатил машину и припрятал ее где-то здесь, неподалеку. Может быть, завещание в машине?

— Это вряд ли. Винсент наверняка обыскал автомобиль. По моему мнению, завещание спрятано или в доме, или на конюшне, — сказала бабушка. — Бретт, ты не могла бы поискать его в комнате Эми?

— Нет, не могла бы, — резко сказала я. — Ты только представь себе, какой выйдет скандал, если я — после той стычки, что у нас была, — заявлюсь к ней с обыском.

— Ладно, мы без тебя это сделаем, сами, — произнесла бабушка. Теперь, когда у нее появилась надежда в успешном завершении дела, она вновь обрела почву под ногами, держалась прямо, говорила спокойно и уверенно.

— Будьте осторожны, — предупредила я. — Если мы правы насчет Винсента, это означает, что мы живем в одном доме с убийцей.

— Да, — проговорила бабушка, посмотрев на нас сквозь холодный прищур глаз. — Мы живем в одном доме с убийцей.

Глава 7

В незапамятные времена — семьдесят пять тысяч лет назад — на наши края с севера наступал ледник. Потом началось потепление и ледник растаял. После этого эпохального события на тех землях, что зовутся ныне штатом Нью-Йорк, остались многочисленные озера, а в лесу рядом с нашей фермой — протока и водопад Депатрон-Холлоу.

В скале, с которой вода скатывалась в запруду, находилась большая выбоина. Летом я частенько забиралась в нее и стояла, прижимаясь спиной к мокрому камню, глядя на водопад как бы с его обратной стороны. Возникала полная иллюзия, что стоишь среди струй, при этом благодаря глубине выбоины я в прямом смысле выходила сухой из воды. Водяная пыль не в счет — в летнюю жару она приятно освежала кожу.

Зимой выбоина промерзала насквозь и в ней стоял арктический холод, но нависавшие глыбы замерзшей воды защищали маленькую пещерку не только от ветра, но и от посторонних глаз. Именно в этом углублении скалы я и решила спрятать завещание Эдварда.

Я шла по лесу на коротких широких лыжах, пристегнутых ремешками к ногам. В кармане непромокаемой сумочки с молнией лежало завещание. Хотя буран не унимался и снег по-прежнему бил мне в лицо, я была рада, что сбежала из дома. Мне было невмоготу созерцать Райана, допустившего наше разорение, и бабушку, которая снова была с ним заодно, — теперь их объединяло общее стремление отыскать завещание.

Я была уверена, что завещание лучше всего спрятать за пределами дома, причем именно во время бурана, когда валивший с неба снег в мгновение ока заметал любые следы. До тех пор, пока мы не найдем доказательства вины Винсента или другого человека, который совершил убийство, демонстрировать кому-либо свидетельство того, что Эдвард оставил все свое состояние Райану, крайне опасно. Как только полицейские узнают о визите Эдварда на ферму, они, несомненно, придут к выводу, что у Райана была возможность его убить, а завещание — если оно не ко времени будет найдено — позволит им заполучить чрезвычайно весомый мотив преступления, после чего выстроить обвинение им не составит труда.

Солнце, которое утром заглядывало в окно моей комнаты, давно уже скрылось за свинцовыми тучами, и в лесу было темно. Буран продолжался, а прогноз, который передавали по телевидению с раннего утра каждые пятнадцать минут, свидетельствовал о том, что в ближайшие двенадцать часов рассчитывать на улучшение погоды нечего. По расчетам синоптиков снежный покров должен был достигнуть толщины в тридцать — тридцать шесть дюймов, что для ноября неслыханно.

Пробежка на лыжах по глубокому снегу давалась мне непросто, и каждый шаг отзывался пульсирующей болью в голове. Разбитая скула тоже побаливала, постоянно напоминая мне о стычке с дочерью. Благодаря занятиям верховой ездой Эми была хорошо развита физически и обладала отличной мускулатурой, а удар, который она мне нанесла, лишний раз напомнил о ее силе. Кто знает, быть может, бабушка была не так уж не права, когда предлагала отпустить Эми к отцу? Быть может, пришла пора позволить дочери жить так, как ей хочется?

Много лет назад, когда я впервые отвела дочь в школу, а потом — во второй половине дня — пришла ее забирать, ко мне подошла учительница и прошептала:

— Ко мне только что подходила ваша дочь. Она сказала, что хорошо провела время, но больше к нам не придет. Ей, видите ли, у нас скучно.

Когда мы после этого ехали в машине, я спросила Эми, как у нее прошел первый день в школе.

— Неплохо, — сказала она, а потом с довольной улыбкой добавила: — Я в нашем классе самая умная.

— Правда? — спросила я. — Это тебе учительница сказала?

— Нет, — ответила Эми. — Я сама это заметила.

Возможно, Эми права: она и вправду куда умнее, чем я о ней всегда думала. Но ее умственные способности — это одно, а переезд к отцу — совсем другое. Правильно ли я поступлю, если без борьбы уступлю ее Дэну? На мой взгляд, к вступлению в самостоятельную, взрослую жизнь Эми еще не готова.

К чему лукавить? Терять дочь я не хотела, как, впрочем, и Ноа. Стоило мне вспомнить о его ласках, как у меня по телу пробежала горячая дрожь, сердце радостно забилось. Мне не хватало его крепких объятий, ленивой, чуточку лукавой улыбки, добрых, внимательных глаз.

Увы, я хорошо понимала, что, оставив при себе дочь, я буду вынуждена отказаться от Ноа, и эта мысль сводила меня с ума.

Я попыталась отогнать от себя печальные мысли и сосредоточила внимание на спуске с холма. Я очень торопилась. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь в доме догадался о том, что я выходила со двора. То место, где я обнаружила тело Эдварда, нельзя было узнать. Все вокруг было засыпано чистым белым снегом, на поверхности которого не было видно ни единого отпечатка — снег заметал все следы, включая мои собственные. Здесь, в лесу, порывы ветра почти не ощущались и стояла удивительная, какая-то кладбищенская тишина. В сером сумраке, который окружал меня со всех сторон, терялось представление о времени, и мне уже казалось, что эта беспросветная тусклая мгла царит над миром с тех самых пор, как я обнаружила тело отца.

Наконец я увидела Депатрон-Холлоу. Вода начала замерзать, и с вершины водопада к его подножию тянулись причудливой формы ледяные висюльки. По этой причине выбоина в скале напоминала занавешенный сталактитами вход в доисторическую пещеру.

К выбоине можно было подобраться, обходя вершину скалы сбоку по узкой тропе. Одно неверное движение — и я могла сорваться с нее и рухнуть на лед водоема. Я сняла лыжи — они были скорее помехой, чем подспорьем, — и стала пробираться по тропе к выбоине, прижимаясь спиной к покрытой ледяной коркой скале. Я поскользнулась на скрытом под снегом гладком куске льда и едва не сорвалась вниз. С большим трудом сохранив равновесие, я оперлась плечом о скалу, перевела дух и двинулась дальше. Тропинка постепенно расширялась, идти стало легче, и не прошло пяти минут, как я ступила под своды выбитого природой в скале углубления. Оказавшись в заледеневшем пространстве каверны, я присела на корточки и некоторое время оставалась в таком положении: необходимо было немного отдохнуть и восстановить привычный ритм дыхания.

Ледяные наросты и продолжавшие течь сверху водяные струи создавали своего рода занавес, защищавший меня от ветра и шума бурана, который, как только я вышла из леса и подошла к водопаду, с новой силой дал о себе знать.

Достав из кармана куртки нейлоновую сумочку б завещанием, я положила ее у задней стены пещерки и завалила обломками гранита и кусками льда. Когда высота холмика составила фут, я удовлетворенно вздохнула, встала в полный рост и сделала несколько резких движений, разминая нывшие от напряжения мышцы спины.

Я знала: здесь завещание будет в полной сохранности. Никому и в голову не придет искать документ в этой обледеневшей выбоине. Я же намеревалась хранить его здесь до тех пор, пока дело с убийством Эдварда не получит своего окончательного разрешения.

Удивительное дело — в отличие от бабушки я вовсе не была уверена, что Эдварда застрелил Винсент. Зачем ему стрелять, когда он мог преспокойно расправиться с Эдвардом дома, дав ему, к примеру, повышенную дозу какого-нибудь сильнодействующего препарата? Винсент имел доступ ко всем медикаментам, которые в изобилии глотал Эдвард, и ему ничего не стоило все это подстроить. К чему рисковать, подкарауливая Эдварда в нашей глуши? Конечно, могло статься, Винсент с самого начала планировал подставить Райана, но убийство было совершено с такой жестокостью и так грубо обставлено, что это никак не вязалось у меня в сознании с его утонченными манерами и привычками. Кроме того, я отлично помнила проступившую у него в глазах глубокую печаль, когда он услышал от меня об обнаруженном в лесу трупе Эдварда. Его горе, хотя и сдобренное слезами и несколько преувеличенно выраженное, было, на мой взгляд, неподдельным. Глядя в ту минуту на него, трудно было поверить, что он знал о смерти Эдварда задолго до того, как я ему об этом сообщила.

Где же все-таки Эми нашла завещание? Неужели в комнате у Райана? Она часами сидела у него, сплетничая о личной жизни музыкантов и кинозвезд и слушая музыку. Возможно, Эми зашла в комнату в отсутствие Райана, случайно наткнулась на завещание и выкрала его. Где еще, как не у Райана, она могла его раздобыть? Ведь известно, что он виделся с отцом и вступил с ним в перебранку. У Райана были отличная возможность убить отца и подходящий для убийства мотив. Где, спрашивается, доказательства, что он не сделал этого и не взял завещание себе? Мысль об этом заставила меня похолодеть от ужаса и содрогнуться.

За последние два дня мое отношение к Райану совершенно переменилось, я разуверилась в нем и по этой причине чувствовала себя заброшенной и ужасно одинокой.

Как обычно, я унеслась мыслями в прошлое. Прежде не было человека, которому бы я доверяла больше, чем Райану. Он был первым, кому я сообщила о своей беременности, и он же сказал мне тогда, чтобы я не дрейфила и рожала (а ведь мне в ту пору было всего лишь семнадцать лет)…

Но вчера я узнала, что он лгал мне о наших родителях всю мою жизнь, и эта гигантская ложь, растянувшаяся на десятилетия, потрясла все мое существо. Более того, она заставила пересмотреть наши прежние отношения и задать себе вопрос: а был ли он искренним тогда, в наши юные годы, когда всячески демонстрировал свою преданность семье и мне, в частности?

И еще мне не давала покоя его темная страсть к игре. Откуда она взялась и была ли она так уж непреодолима, как он заявлял? Как далеко мог зайти Райан в своем стремлении к богатой и обеспеченной жизни? Способен ли он ради этого убить? В том, что он способен быть жестоким, я не сомневалась: я своими ушами слышала, как он при бабушке, которая отдала ферме всю свою жизнь, назвал нашу лучшую пахотную землю грязью.

Принимая все это во внимание, я спрашивала себя: как далеко могу зайти я сама в попытке защитить и обелить брата?

Ответ напрашивался сам собой: ради брата я готова была пройти по горячим углям, врать полиции и, глядя в глаза судье и присяжным, говорить им заведомую ложь. Я знала, что сделаю все, чтобы спасти Райана от тюрьмы. Я могла ему не верить, но не любить его я не могла.

«Значит, ты будешь его любить даже в том случае, если он и в самом деле убил Эдварда из-за денег?» — не давал мне покоя мой настырный внутренний голос. На этот вопрос я пока не могла найти ответа, поэтому, выбросив его из головы, сконцентрировала все свое внимание на довольно опасном предприятии, которое мне предстояло: мне нужно было вылезти из выбоины, совершить опасное восхождение по узкой тропе и взобраться на вершину скалы. Оттуда мне предстояло пройти по снежной целине к лесу, который подступал со всех сторон к Депатрон-Холлоу.

По счастью, обратный путь оказался не таким трудным, как спуск к выбоине. Пристегнув лыжи к ботинкам, что оказалось не так-то просто сделать, поскольку руки у меня замерзли и плохо слушались, я двинулась к лесу и дальше — вверх по склону холма к дому.

Когда я подходила к ферме, то обнаружила, что там во всех окнах горит свет. Этот свет, лившийся из родных окон и разгонявший сумрак, был для меня всю жизнь чем-то вроде света путеводной звезды. В эту минуту меня охватило пронзительное чувство ностальгии. Неожиданно для себя я осознала, что мой дом здесь и другого у меня не будет. По этой причине мысль о том, что я могу его лишиться, стала для меня нестерпимой.

Окно моей спальни было освещено так же, как и окна других комнат. Это показалось мне странным. Я была уверена, что, выходя из комнаты, выключила лампу. В следующую секунду в моем окне обозначился силуэт Винсента, и у меня екнуло сердце.

Между тем он подошел к окну и прижался лбом к стеклу. Хотя черты его лица скрывала от меня сплошная стена снега, я поняла, что он кого-то высматривает.

В следующее мгновение я похолодела от страха: Винсент высматривал меня.


Войдя в дом через вторую дверь, я увидела Райана, который стоял у кухонной плиты. Услышав мои шаги, он повернулся, чтобы поздороваться, да так и застыл на месте: в глазах его отражалось изумление, к которому примешивался страх.

— Что с тобой случилось?

Я подняла руку, коснулась пальцами больной скулы и поняла, что, пока я ходила по лесу, под глазом расцвел большущий синяк.

— Все понятно, — сказала я. — Когда мы с тобой разговаривали, ушиб был еще слишком свеж, поэтому ты ничего не заметил… Дело в том, что мы с Эми поссорились и она меня стукнула.

— Довольно эксцентричный поступок, ты не находишь? — спросил Райан, разглядывая кровоподтек у меня на скуле.

— Она видела меня с Ноа, — сказала я по всегдашней привычке рассказывать брату все.

— И что же?

«Ничего не случится, если он узнает правду, — подумала я. — Подумаешь, тайна Мадридского двора! Бабка-то знает, а Эми уж подавно. Наверняка они ему об этом расскажут».

— Мы с Ноа занимались любовью — вот что.

— Понятно… — протянул Райан, и на лице у него промелькнуло выражение, которое я не успела расшифровать. Что это было? Беспокойство? Неодобрение?

Мне нужно было подняться на второй этаж.

— Я только что видела у себя в комнате Винсента.

Глаза Райана взволнованно блеснули.

— Ты уверена? Как ты могла его увидеть? Ведь тебя не было дома?

— У меня в комнате был включен свет. Он стоял у окна и следил за тем, как я шла к дому.

Райан мельком глянул из окна во двор, где ветер вихрем завивал снег, а потом переключил внимание на меня.

— Он все еще там?

— А вот я сейчас пойду и узнаю, — зло бросила я и собралась уже было идти, как вдруг послышались шаги и на кухню вошел Винсент. На нем было пальто, а взгляд его был устремлен к входной двери. Сделав вид, что не заметил меня, он уже хотел пройти мимо, но я схватила его за рукав пальто.

— Куда это вы собрались, а? — дерзко глядя на него, осведомилась я.

Он высвободил рукав.

— Хочу выйти на воздух.

— Я видела вас у себя в комнате.

Он ухмыльнулся.

— Ну видели — и что с того?

— Что вы там делали?

— Возможно, то же самое, что вы — в комнате Эми. Вчера вечером, — нагло сказал Винсент.

Кровь бросилась мне в лицо.

— У вас не было никакого права заходить в мою комнату, — пролепетала я в крайнем смущении.

— Я знаю. Надеюсь, вы извините меня за вторжение?

— Куда вы идете?

— Хочу зайти на конюшню и взглянуть на место преступления. Быть может, отыщу какую-нибудь относящуюся к делу мелочь, которую упустила из виду полиция.

— Пусть идет, Бретт, — произнес Райан.

— Никуда он не пойдет! — воскликнула я, вцепляясь обеими руками в его пальто. Теперь лицо Винсента находилось от меня совсем близко, и я заметила, что зрачки у него крохотные, как булавочные головки, а кожа на лице нездоровая — желтоватая, с характерным восковым блеском. Этот желтоватый оттенок и блеск я подмечала тысячу раз — у пациентов, кое у кого из знакомых, даже у некоторых врачей.

— Скажите, Винсент, что вас больше цепляет? Кокаин? Героин? ЛСД?

— Вам, Бретт, сейчас лучше заниматься своими проблемами. Не пора ли очнуться от спячки и обратить свой въедливый взор на руки брата, которые, между прочим, испачканы кровью вашего отца? — сказал Винсент. Потом он запрокинул голову и расхохотался. Его смех напоминал птичий клекот и показался мне до такой степени странным и неестественным, что я невольно сделала шаг назад.

— Вы с ума сошли! — сказал Райан.

Он схватил лежавший рядом с разделочной доской большой острый нож и с силой сжал его в руке. Лицо его при этом страшно побледнело и стало известковым.

Настала мертвая тишина, а напитанная ненавистью атмосфера в кухне сгустилась до такой степени, что ее, казалось, можно было резать на куски.

Я смотрела на Райана и Винсента, которые были готовы броситься друг на друга, и думала, что один из них — убийца.

«Господи, — вознесла я молитву Создателю, который, очень может быть, тоже сейчас наблюдал за этой сценой, — сделай так, чтобы убийцей оказался Винсент. Винсент — а не мой несчастный, заблудший брат!»

— Я вас не боюсь, — медленно, чуть ли не по слогам произнес Винсент, глядя на Райана в упор колючими и холодными глазами-льдинками.

— Немедленно прекратите! — закричала я, взрывая стоявшую на кухне гнетущую тишину. Потом, повернувшись к Винсенту, я ткнула пальцем в дверь и сказала: — Убирайтесь отсюда. Немедленно!

Винсент натянул перчатки, запахнул пальто и, толкнув ногой дверь, вышел из кухни, не сказав больше ни слова. Овладевшее мной нервное напряжение не проходило. Райан тоже нервничал, хотя его щеки после ухода Винсента слегка порозовели.

— По-моему, он собирает против нас улики, — дернув щекой, произнес Райан.

— Знаю.

Брат положил нож. Я видела, как дрожали у него при этом руки.

— Думаю, он ищет завещание, — предположила я.

— Бабушка сейчас на конюшне. Она занята тем же.

— Ты-то почему его не ищешь? — спросила я.

— Я начал было, — медленно проговорил Райан, — но потом сказал себе: «А ну его к черту!» Мне не нужны деньги Эдварда. Он ошибался, думая, что ему удалось купить меня. Если бабушка найдет завещание, а полиция отыщет настоящего убийцу и не повесит это дело на меня, я отдам все деньги ей. Если ей уж так нравится жить на ферме, у нее хотя бы будут средства, чтобы нанять работников. Но я отсюда уеду.

— Когда? — поинтересовалась я.

— Как только позволит погода. Сниму комнату в городе, а потом пойду в банк и напишу заявление о полном банкротстве.

Это было слишком. Все это окончательно вывело меня из себя. Да и стычка с Винсентом дала такой сильный выброс энергии, что я подзарядилась от нее, как аккумулятор. У меня появилось неуемное желание куда-то бежать и что-то делать.

— Побегу к себе! — крикнула я Райану. — Посмотрю, не забрал ли что-нибудь Винсент из моей комнаты?

Я устремилась через гостиную к лестнице, в мгновение ока взлетела по ней и распахнула дверь в свою спальню.

Любой бы решил, что в комнате все в полном порядке. Любой — но только не я. Я сразу заметила, что здесь не было ни одной вещи, к которой бы не прикасался Винсент. Ни шкаф, ни бюро с висевшим над ним зеркалом, ни моя постель не избегли его пристального внимания. Все было самым тщательным образом осмотрено и обыскано.

Даже щетка для волос лежала на туалетном столике пластмассовой щетинкой вниз, а я всегда клала ее щетиной вверх. При мысли о том, что он касался ее, мной овладело брезгливое чувство. Одновременно я ощутила укол совести: представила себе, каково было Эми, когда она пришла в свою комнату и обнаружила там учиненный мной разгром.

Я присела на кровать и стала ждать, когда количество адреналина в крови снова придет в норму. При этом я продолжала осматривать комнату.

Разумеется, Винсент ничего у меня не взял. Собственно, у меня и брать-то было нечего. У меня почти не было вещей. Даже простыни на кровати — и те были не мои. Когда я уезжала в Судан, все мои пожитки поместились в два чемодана. После возвращения из Африки я почти ничего не покупала — только продукты и одежду для Эми. Если бы мне пришлось уехать, я бы собралась в путь за каких-нибудь полчаса.

Если я покину ферму, мы с Эми сможем начать все сначала.

Мысль об отъезде показалась плодотворной. Деньги — немного, правда, — у меня еще были. Ферма — вот что было причиной наших с Эми более чем прохладных отношений. Эми ненавидела ее, а я заставила дочь жить здесь. Если я скажу ей, что хочу переехать в Боулдер, Санта-Фе или Джексон-Хоул, Эми почти наверняка за мной последует. Судя по всему, охота к перемене мест была у нас, Макбрайдов, фамильной чертой. У меня тоже время от времени появлялось желание отсюда удрать. В последний раз — после развода, когда мне стало невмоготу видеть Дэна, да и вообще кого-либо из родственников, я уехала в Африку. Ничего хорошего из этого не вышло, и мы с Эми отдалились друг от друга. На этот раз перемена обстановки должна была послужить благому делу — моему сближению с дочерью. Я знала, что смогу быть для нее хорошей матерью.

«Эми будет счастлива», — мысленно дала я себе слово.

Как бы я ни стремилась уехать, я знала, что прежде следует выяснить обстоятельства смерти Эдварда. Хотя мой отец не хотел меня знать и я ничем не была ему обязана, я чувствовала, что, пока не узнаю, как он закончил свои дни и кто его убил, приступить к переустройству собственной жизни не смогу.

Ждать, когда приедет полиция, продолжит расследование и сообщит, кто убийца, мне было невмоготу. Мне надоело выслушивать истины из уст других. Я хотела действовать самостоятельно и выяснить, кто прав, кто виноват, не прибегая ни к чьей помощи.

Комната Винсента находилась рядом с моей. Сейчас его там не было.

Я вышла в коридор. Мой внутренний голос говорил мне: «Оставь все это, не входи, не твое это дело». Рациональное в моем сознании восставало против затеянного мной расследования, так как его результаты были непредсказуемыми. Могло статься, что я докопалась бы до крайне печальных для меня и моих родственников истин, но я сказала себе: «Пусть самое страшное, но правда», — повернула ручку и толкнула дверь.

Первое, что я увидела, был экземпляр «Уолл-стрит джорнэл», лежавший на покрывале его кровати. Я взяла журнал и увидела, что он помечен вчерашним числом. Мне казалось, что с тех пор, как Винсент у нас поселился, прошла вечность, но на самом деле он находился на ферме не более двадцати четырех часов.

Его чемодан был открыт и лежал на полу рядом с кроватью. Я стала исследовать его содержимое, перебирая носки, трусы, футболки и несессеры. Вынув из чемодана футляр для бритвы, я положила его на кровать и расстегнула молнию. К большому моему удивлению, он был набит всевозможными таблетками и пилюлями — в бутылочках, коробочках и в прозрачных пакетиках.

«Зачем ему столько? — подумала я. — И какая, интересно, болезнь его гложет?»

Взяв в руки бутылочку, к которой был приклеен рецепт, я захотела узнать, что же такое прописал Винсенту врач, но в этот момент дверь распахнулась — в дверном проеме стояла Эми. Ее взгляд не предвещал ничего хорошего.

— По-моему, устраивать обыски уже вошло у тебя в привычку, — хмыкнув, сказала она.

Мне, признаться, до смерти надоели едкие замечания дочери, но я не хотела вступать с ней в перебранку, тем более сейчас.

— Винсент сидит на наркотиках. Я ему не доверяю.

— Ты никому не доверяешь.

— Сейчас у меня нет времени с тобой пререкаться, — сказала я, укладывая бутылочку в футляр. — Если хочешь мне помочь, давай искать вместе.

Эми не двигалась, но в глазах у нее проступил интерес к происходящему.

— Что же, интересно знать, ты ищешь?

— Оружие, к примеру. Его чековую книжку, дневник с детальным описанием событий последних дней — такой дневник, кстати, устроил бы меня как нельзя лучше.

— Так ты думаешь, что это он убил твоего отца?

Я пристально посмотрела на дочь.

— Да, я так думаю.

В зеленых глазах Эми промелькнула тревога. С минуту помолчав, она сказала:

— Он тебя убьет, если застанет здесь.

Я ничего на это не ответила, оставила чемодан и вытащила из шкафа большую синтетическую сумку на молнии, которую Винсент не позволил мне нести, когда мы вносили его вещи в дом. Эми с любопытством наблюдала за тем, как я, расстегнув молнию, один за другим извлекла из сумки два мужских костюма: один — темно-синий, другой — черный. В нагрудном кармане темно-синего костюма я обнаружила счет из гостиницы «Холидей инн», что в Итаке. В счете были проставлены даты: двадцать четвертое, двадцать пятое и двадцать шестое ноября, то есть вторник, среда и четверг прошедшей недели.

— Ну и о чем это говорит? — спросила Эми.

— Это говорит о том, что он солгал, — сказала я. — Он был в Итаке в тот день, когда убили Эдварда. — Я протянула счет Эми. Она просмотрела его и вернула — я же сунула его в карман.

Забыв на время о сумке, я вернулась к встроенному шкафу и вытащила висевший на плечиках роскошный халат Винсента из толстого шелка в полоску, подбитый более тонким шелком светлого оттенка, с воротником из черного атласа. В кармане халата я нашла маленькую золотую коробочку, наполненную белым порошкообразным веществом. Я лизнула палец, сунула его в коробку и осторожно попробовала порошок на вкус.

— Что это? — спросила Эми.

— Кокаин, — ответила я.

— Нам надо отсюда выбираться, мама, — сказала Эми. Она склонилась над чемоданом Винсента, засунула в него все те вещи, что выложила я, и закрыла крышку. О том, что чемодан был открыт, я дочери не сказала. Какой смысл? Винсент все равно узнает, что у него кто-то побывал.

— Брось это, — сказала я. — Иди к себе в комнату и сиди там. Я же тем временем поговорю с твоим дядей.

Я заметила в глазах у дочери страх: она боялась за меня, а это означало, что она во мне нуждается. Я протянула руку и коснулась ее щеки.

— Не волнуйся. Все будет хорошо. Закройся у себя в комнате и никуда не выходи. Я приду к тебе позже: нам с Райаном надо кое-что обсудить.


Когда я вернулась на кухню, то застала там брата, который вставлял вымытые тарелки в сушилку. Он встретил меня мрачно. Я подошла к стойке и с самым беспечным видом оперлась о нее.

— Взгляни, — сказала я, протягивая Райану счет из гостиницы в Итаке. — Ты знал, что Винсент был в городе?

Райан просмотрел его, вернул и покачал головой:

— Нет, не знал.

Я ему поверила. Мы обменялись с ним взглядами, в которых к страху примешивалось облегчение. Конечно, гостиничный счет был лишь косвенной уликой, но и ее было довольно, чтобы немного разрядить напряжение, сковывавшее Райана.

— Прошу тебя, Бретт, ничего ему не говори, — сказал Райан. — Я боюсь за тебя. Я боюсь за всех нас.

«Как странно, что все мы замешаны в деле об убийстве, о возможности которого еще вчера даже не подозревали», — подумала я.

Вдохновленная находкой, обелявшей до определенной степени Райана, я уже хотела бросить обвинение в убийстве Эдварда прямо в лицо Винсенту, но потом подумала, что Райан прав и раскрывать свои карты перед Винсентом раньше времени не стоит. Мне вовсе не улыбалась перспектива окончить жизнь, как Эдвард.

— Как думаешь, бабушка нашла завещание? — невинным голосом спросила я у Райана.

— Поскольку она все еще на конюшне, то думаю, что нет, — ответил он.

— Не хочешь пойти и помочь ей?

Он пожал плечами.

— Я начинаю думать, что отец уничтожил завещание и разыскивать его нет никакого смысла.

Райан взял из миски яблоко и стал его чистить. Я наблюдала за этим процессом, а сама задавала себе вопрос: почему брат так легко отказывается от денег? Ведь прежде он любил красивые дорогие вещи и хорошую еду. А как он разбирался в винах! Он был в состоянии отличить на вкус бургундское урожая 1947 года от бургундского 53-го.

Я сделала вид, что поверила в его слова.

— Я рада, что ты решил отказаться от поисков.

Райан нарезал очищенное яблоко на кусочки и высыпал их в сковородку для приготовления соусов, стоявшую на конфорке. Потом он взялся за другое. Его движения были точными и размеренными, как у робота. Когда он заговорил снова, я поняла, что мое замечание ему отчего-то не понравилось и он решил сменить тему.

— Мне не хватает Билли.

Я тоже скучала по нему, но никак не могла взять в толк, зачем он затронул эту тему именно сейчас.

— Он разбежался с адвокатом, с которым в последнее время водил дружбу. — Райан тяжело вздохнул и покачал головой. — Но это вовсе не значит, что он предложит мне вернуться в наш старый дом. Я его не виню. Последнее время я вел себя как форменный идиот.

Я не стала возражать. Развивать эту тему мне не хотелось. У меня накопилось к брату множество вопросов, и не терпелось задать их, пока никто не мешал.

— Ты знаешь что-нибудь о Ноа?

— Почти ничего. Знаю только, что он из какого-то местечка в Нью-Мексико.

— Он предоставил тебе какие-нибудь рекомендации?

— Да, кое-какие у него были, но я не стал их проверять. Думаю, его бумаги до сих пор валяются где-то у меня в офисе. Я узнал, каков он в деле, когда перевязывал на конюшне Стаггер Ли. Ноа так ловко ее стреножил, что она во время перевязки даже не шелохнулась. Других рекомендаций мне не потребовалось. Этот парень знает о лошадях все или почти все.

«Как это в духе Райана, — подумала я. — Он, разумеется, выше того, чтобы проверять рекомендации человека, которого берет на работу. Это, видите ли, для него слишком мелко. Но чему удивляться? Он и денежные счета никогда не проверяет».

Неожиданно я поняла, как мало мы знаем о Ноа и с какой легкостью приняли за чистую монету все то, что он о себе рассказывал.

«Опять же ничего удивительного, — сказала я себе. — Кажется, кто-то говорил, что крупные, сильные мужчины внушают доверие с первого взгляда, — или я ошибаюсь?»

— Мне бы хотелось, чтобы ты отыскал эти рекомендации и позволил мне их просмотреть, — попросила я Райана.

— Если тебе это так важно, я тебе их отдам, когда найду.

— Как думаешь, что сделает банк с нашей фермой?

Райан помешал в сковородке яблочный соус, повернулся и сказал:

— Как что? Нарежет землю на участки и будет продавать с аукциона. Лес, разумеется, спилит, а древесину продаст. Короче, что захочет, то и сделает. Это же будет его собственность, верно?

Яблоки шипели, наполняя кухню специфическим пряным ароматом. Это был запах осени. Запах дома. Я понимала Райана, но принять того, что он говорил, не могла. Все-таки удрать на время с родной фермы — это одно, а поверить в то, что угодья будут распродавать по частям, — совсем другое.

— Извини меня, Бретт, — сказал Райан. От пара его очки запотели, и я не видела его глаз. — Но так уж случилось, что нам всем скоро придется отсюда убираться.

— Ты знал, что наша мать покончила жизнь самоубийством?

— Знал. Это я первым обнаружил ее тело.

— Господи, Райан! Почему ты мне об этом не рассказал?

— Тебе тогда было два годика! Как я мог сказать крохотной девочке, что ее мать покончила с собой, приняв огромную дозу нембутала?

— Мне теперь тридцать два. Как ты мог держать меня в неведении тридцать лет?

— Думаешь, если бы ты все узнала, тебе бы от этого лучше жилось? И когда, скажи на милость, мне нужно было тебе об этом рассказать? В детстве? Или когда ты училась в школе? Или когда была беременна Эми? Не бывает удобного времени, когда нужно рассказать о таком. Я очень скоро это понял и решил сохранить семейную тайну. Я думал, что смогу защитить тебя от прошлого.

Я не сомневалась, что бабушка испытывала те же самые чувства, что и Райан. Вот почему я была лишена прошлого, или, хуже того, памяти. А раз так, то какой мне смысл находиться рядом с людьми, которые меня всего этого лишили? Если уж бабушка решила остаться на ферме и сражаться за нее до конца, то какое отношение имею к этому я? Оставаться здесь и помогать ей в этой борьбе мне уже не хотелось — тем более что бабушка передала все права на ферму Райану. Теперь, как мне думалось, она до конца прочувствует последствия своего поступка. Совершила ошибку она — и уж кому-кому, но не мне ее исправлять. Что же касается моего отца, у меня почти не оставалось сомнений, что его убил Винсент. Какой смысл тогда шнырять по углам, выискивая доказательства, подтверждающие эту версию, если мне лично для достижения душевного покоя достаточно того сознания, что я знаю, кто убийца?

Решение пришло мгновенно.

— Мы с Эми уезжаем с фермы, — сказала я.

Райан озадаченно спросил:

— Когда?

— Как только позволит погода и немного стает снег.

Брат некоторое время смотрел на меня в упор, потом выгнул бровь и произнес:

— Эми не захочет расставаться с отцом.

Райан угодил в точку. Я знала, что загвоздка именно в этом. Дэн, узнав о нашем отъезде, придет в ярость, но, если удастся уговорить Эми уехать со мной, он не сможет этому воспрепятствовать. Нужно только согласие Эми.

Райан вернулся к чистке яблок.

— Тебе пришла в голову неплохая мысль, Бретт, — сказал он, не поднимая на меня глаз. — Отсюда пора уезжать.

— В таком случае я начну паковать вещи, — сказала я.

Уж лучше что-то делать, а не сидеть сложа руки, дожидаясь, когда кончится буран. У нас в погребе лежали картонные коробки, и я решила спуститься за ними.

Райан кивнул и стал помешивать тушившиеся на сковородке яблоки.

Спускаясь по шатким ступеням, я почувствовала затхлый запах земли и плесени. Стены погреба были сложены из камня, пол в нем был земляной, а уж темнота в нем стояла непроницаемая — как в склепе. Я на ощупь нашла выключатель, щелкнула и зажмурилась от резанувшего по глазам яркого света.

Подслеповатые оконца под потолком погреба были полностью заметены снегом. Вдоль стен шли массивные деревянные полки, на которых хранились запасы картофеля, турнепса, лука и свеклы. Сверху стояли ряды стеклянных банок с консервированными томатами, сливами, грушами, яблоками, бобами и пикулями.

Картонные ящики были свалены в углу — в том месте, где находился бойлер. Напротив стояли канистры с газолином и металлическая бочка с керосином. Когда в доме гас свет, мы пользовались керосиновыми лампами. Я отметила про себя, где стоит бочка. Так, на всякий случай — вдруг понадобится.

Подхватив три коробки, я с трудом поднялась по лестнице и оказалась на кухне в тот самый момент, когда туда вошла бабушка, но я ее не заметила.

— Что, скажи на милость, ты собираешься делать со всеми этими ящиками? — спросила она, неслышно подходя ко мне.

У меня от неожиданности чуть не остановилось сердце, и я выпустила коробки из рук.

— Собираюсь паковать вещи.

Волосы у бабушки были взлохмачены, и выглядела она так, будто только что закончила генеральную уборку.

— И куда же ты собралась?

— Нам всем надо паковаться, ба, — заметил Райан. — Жить здесь нам уже не придется.

Бабушка сделала попытку пригладить волосы. Рука у нее при этом дрожала.

— Да не глупите вы. Мы обязательно отыщем это проклятое завещание. Уж если Винсент не сомневается, что оно здесь, стало быть, так оно и есть.

— Даже если ты его найдешь, мы с Эми все равно отсюда уедем, — заявила я.

Бабушка сделала вид, что не расслышала, взяла меня за подбородок и, повернув лицо к свету, внимательно осмотрела синяк.

— М-да, Бретт, синячок что надо.

Я дернула головой и бросила:

— Ничего, переживу как-нибудь.

— Я не обыскала только две комнаты в доме — твою и комнату Эми, — сказала бабушка. — Ты у себя в спальне уже искала?

— Да, но ничего не нашла.

— В таком случае давай поднимемся вместе к Эми и попросим разрешения осмотреть ее комнату.

— Не думаю, что это удачная мысль, ба.

Бабушка покачала головой.

— Что бы ни произошло между вами, завещание все равно надо найти. Слишком многое поставлено на карту. Кроме того, пора поставить девчонку на место. И не смей ее больше защищать. У меня нет ни малейшего желания оскорблять или унижать Эми, но это великовозрастное дитя совершенно вышло из-под контроля. То, что она тебя ударила, — недопустимо, и ей необходимо основательно вправить на этот счет мозги.

— С Эми я разберусь сама.

— Но меня тревожит не только ее склонность к насилию, детка. С тех пор как она сюда переехала, мы с Райаном не раз замечали, что в доме стали пропадать вещи и деньги. У меня, например, пропало несколько ювелирных украшений и около двухсот долларов. Райан, не ты ли говорил мне на прошлой неделе, что недосчитался некоторой суммы?

Райан не смолчал.

— Это верно, Бретт. У меня из ящика стола исчезло восемьдесят долларов.

Бабушка взяла меня за плечи и легонько тряхнула.

— Слышала? Мы не можем позволить, чтобы такое продолжалось и впредь. Игнорировать это — значит, в каком-то смысле наплевательски отнестись к девочке. Она должна наконец понять, что ее поступки предосудительны и что мы на нее обижены.

Я покраснела.

— С ней сейчас происходит то, что в детской психологии называется фазой компенсации.

— А что, если Винсент считает, что завещание у Эми? Что, если она выкрала документ у него из комнаты? Если это так, ей угрожает большая опасность.

— Не думаю, что Винсент причинит ей вред, — выпалила я, хотя нисколько не была уверена в своей правоте.

— Он причинит вред кому угодно — только бы наложить лапу на завещание Эдварда. Нам с тобой, Бретт, необходимо поговорить с Эми — для ее же блага.

— Я отказываюсь, — сказала я. — Она и так уже через многое прошла.

— В таком случае я поговорю с ней сама, — сказала бабушка не допускающим возражения тоном. Выпрямив спину и еще раз пригладив волосы, она вышла из кухни и, шурша платьем, быстрым шагом направилась через гостиную к лестнице.


Мы втроем стояли в коридоре у двери в комнату Эми. Я постучала.

— Эми, открой. У меня важное дело.

Дверь распахнулась. Эми одарила нас холодным взглядом, а потом вернулась к своей постели, на которой улеглась слушать свой плейер.

— Эми, нам надо с тобой поговорить, — сказала бабушка.

— Ну так говорите, — промолвила Эми, приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть бабушку. Ее лицо было бесстрастным, как античная маска.

До чего же она похожа на Эмили, подумала я. У нее такой же уверенный взгляд и выражение лица, которое невозможно разгадать. Черт, они друг друга стоят.

Голос бабушки был мягким, как бархат, но под этой мягкостью скрывалась железная решимость.

— Твой дедушка, Эми, перед смертью завещал все свое состояние Райану. Очевидно, что существует всего один экземпляр завещания. Если мы не найдем его до того, как его найдет Винсент, у нас отберут за долги ферму.

— А какое это имеет отношение ко мне? — холодно спросила Эми. Казалось, известие о потере фермы нисколько ее не удивило. «Уж не подслушивала ли она, чего доброго, под дверью, когда Райан рассказывал нам о закладной? — подумала я. — Или она просто не хочет, чтобы бабушка заметила ее удивление и испуг?»

Бабушка присела на кровать.

— Я волнуюсь за тебя, Эми. Если завещание у тебя, Винсент может на тебя напасть.

— Так вы думаете, что завещание Эдварда у меня? — спросила Эми, посмотрев мне прямо в глаза. Потом она откинулась на спинку кровати и улыбнулась. Определенно, смущение, которое я испытала в тот момент и не сумела скрыть, доставило ей немалое удовольствие.

— Мы все заметили, что в последнее время в доме стали пропадать кое-какие вещи, — продолжала говорить бабушка. — Но воровать у нас — одно дело, а выкрасть завещание у Винсента — совсем другое. Пойми, ты можешь оказаться в чрезвычайно опасном положении. Тебе необходимо передать документ нам.

Я заметила, как на бледных щеках Эми проступили два ярких розовых пятна — признак смертельной обиды. Оскорбления жгут нас тем сильнее, чем больше имеют под собой оснований.

— Идите вы все к черту! — заявила Эми.

Бабушка продолжала говорить негромко и мягко — почти нежно:

— Я просто пытаюсь тебя защитить.

— Мне не страшна ни ты, ни твои намеки, Эмили. Выметайтесь отсюда — все! Сейчас же!

— Райан, Бретт, — сказала бабушка. — Выведите Эми отсюда. Я намереваюсь обыскать ее комнату.

— Нет, — сказал Райан.

В эту минуту я любила его больше, чем когда-либо.

У бабушки гневно блеснули глаза.

— Ты сделаешь это, Райан, — ради меня, — медленно, чуть ли не по слогам произнесла она.

— Нет, — снова сказал Райан. — Так дела не делаются.

Бабушка вскочила с места и бросилась к двери. Задержавшись в дверном проеме, она повернулась и посмотрела на свою правнучку.

— Мне нужно это завещание, Эми, — сказала она, но уже совсем другим голосом. Теперь в нем слышалась мольба.

— Пошла ты! — заявила Эми. Хотя в ее голосе не было страха и в нем отзывалось холодное спокойствие видавшего виды человека, лицо ее с каждой минутой все больше наливалось кровью: все-таки эта сцена затронула ее чувства, и основательно.

Бабушка выскочила в коридор и, сердито стуча каблуками, быстрым шагом двинулась к себе в комнату.

— Пойдем отсюда, Бретт, — предложил Райан, дергая меня за рукав. — Похоже, Эми не очень-то хочет нас видеть.

— Ты иди. А я останусь. Мне необходимо с ней поговорить.

Райан посмотрел сначала на меня, потом на Эми. Эми кивком дала ему понять, чтобы он уходил.

Я молчала, собираясь с мыслями и подыскивая нужные слова. Они всё не приходили, и молчание стало затягиваться. За это время Эми успокоилась, жаркий румянец у нее на щеках исчез и лицо приобрело прежнее бесстрастное выражение.

Я подошла к ее кровати и присела на краешек.

— Тебе не кажется, что ты слишком уж напустилась на бабушку? — спросила я.

— А что — мне надо было сказать ей, что завещание у тебя? — с сарказмом произнесла Эми.

Я храбро выдержала ее колючий взгляд и снова обратилась к ней с вопросом:

— Скажи мне, Эми, где ты взяла завещание? Поверь, мне очень важно это знать.

Эми поморщилась, отвернулась и стала смотреть в окно. За бесстрастной маской, которая скрывала ее мысли и чувства, и обличьем зрелой девицы на мгновение проступили сомнение и неуверенность, свойственные маленькой девочке, какой она когда-то была.

— Прошу тебя, скажи мне правду. Обещаю, что не стану тебя наказывать, что бы ты ни натворила.

Эми опустила голову.

— Тебе это не понравится, — пробормотала она.

— Понравится, не понравится — не важно. Мне нужно знать правду.

— Я хотела увидеть труп, — сказала она, нервно покусывая кончик ногтя.

— Помню. Но тебе же запретили. Даже твой отец не дал на это согласия.

— Запретили, да. Но я его видела.

— Не может быть, — пролепетала я. Мысль о том, что она видела тело Эдварда, развороченное картечным выстрелом в упор, показалась мне ужасной. Даже я, повидавшая на своем веку немало мертвецов, не могла смотреть на полуразложившийся труп, в котором уже завелись черви.

Эми заговорила снова. Голос у нее был такой тихий, что мне, чтобы услышать хоть что-нибудь, приходилось напрягать слух.

— Я оседлала Каледонию и проехала к тому месту напрямик, через лес. А потом, обогнув водопад, вернулась кружным путем.

— Значит, ты оказалась там раньше нас? Ну и скачку же ты устроила. Летела как на крыльях.

Эми пожала плечами.

— Каледония любит скачку. Я отпустила поводья и предоставила ей возможность показать, чего она стоит. Труп оказался в том самом месте, на какое ты указала. Лежал прямо посреди тропы. Ну, я слезла с лошади и осмотрела его.

— Ты взяла бумажник Эдварда? — спросила я, стараясь не выдавать охватившего меня волнения.

Эми пристально посмотрела на меня.

— Да.

Я закрыла лицо руками.

— О Боже!

— Я не собиралась оставлять его себе, — сказала она. — Просто хотела выяснить, кто этот человек. Но потом услышала голоса людей, испугалась и ускакала. У меня не было времени, чтобы сунуть бумажник ему в карман.

— Значит, завещание находилось у него в бумажнике?

— Да. Но тогда я об этом не знала. Я заглянула в него позже, когда вернулась в дом. Обнаружила завещание и стала его читать. Ну а потом появилась ты… Но повторяю, когда я потрошила бумажник, я не знала, что это бумажник Эдварда. Я всего лишь хотела выяснить, кто этот человек и откуда сюда приехал. Я очень тебя прошу — не говори об этом отцу.

— Даже и не знаю, смогу ли я выполнить твою просьбу, — пробормотала я, прикидывая в уме, сколько лжи мне придется нагромоздить, чтобы скрыть поступок Эми. — Бумажник-то у тебя остался?

Эми вспыхнула.

— Я швырнула его в пруд до того, как началась буря и пруд замерз. В бумажнике, кроме завещания, находилось еще несколько кредитных карточек.

— Наличность ты, конечно, оставила себе?

Эми утвердительно кивнула. При этом у нее порозовели уши.

— Послушай, Эми, почему ты воруешь деньги? Или есть какая-нибудь вещь, которую ты очень хочешь купить?

— Я хочу купить себе машину, — едва слышно произнесла Эми.

— Но у тебя даже нет водительских прав. Ты ведь еще несовершеннолетняя.

— На прошлой неделе я ездила в транспортную полицию и проходила тесты. Ты, возможно, этого не знаешь, но существуют особые правила для подростков, которые живут на удаленных фермах. Им разрешается получать права в пятнадцать лет. Между прочим, тесты я успешно прошла и права получила.

— А зачем, скажи на милость, тебе понадобилась машина?

Губы у Эми задрожали, а ее глаза наполнились слезами.

— Я хотела куда-нибудь отсюда уехать.

У меня словно рот забило пеплом.

— Ты хочешь сказать, что собиралась вернуться к отцу? Или ты намеревалась сбежать из дома?

Она покачала головой. Я сразу подметила, что дочь гложет какая-то душевная печаль.

— Я здесь несчастлива, — пролепетала она. — Я говорила тебе об этом тысячу раз, но ты не обращала внимания на мои слова. Я ненавижу школу. А ферма так далеко от города, что нельзя пойти ни на вечеринку, ни на свидание. У нас даже кабельного телевидения нет.

Я попыталась было что-то сказать, но Эми перебила меня и заговорила снова — быстро-быстро, так, будто боялась, что потом у нее не хватит силы духа все это повторить.

— А что мне здесь делать? Ты бродишь по дому как лунатик и занимаешься только тем, что ходишь на охоту да слушаешь бабушкины запиленные пластинки. Ты же врач, мама. Почему ты не работаешь?

Я задумалась: в самом деле, почему я не работаю? Ответить на этот вопрос было не так-то просто. Прежде чем я успела найти нужные слова, Эми продолжила свою маленькую речь, с жаром излагая точку зрения на мою жизнь и мои поступки.

— Я всегда думала, что взрослые знают, чего хотят, и умеют устроить свою жизнь. Но оказалось, что это не так. Взять хоть тебя, к примеру: ты взрослая, а жизнь у тебя не складывается. Главное же — ты не хочешь ничего делать и почти не разговариваешь со мной.

— Неправда! — воскликнула я. — Я все время пыталась с тобой заговорить, но натыкалась на стену!

— Я не могу общаться с тобой, как прежде. Ты не хочешь больше говорить об обычных житейских вещах. С тех пор как ты вернулась, мои слова об одежде, косметике и музыке тебя раздражают. Ты ненавидишь все, что люблю я: MTV, видеоигры, рок-группы. Если бы ты знала моих друзей, ты бы их тоже возненавидела. Ты даже отца, и того ненавидишь.

— Не понимаю, при чем здесь твой отец?

— Ты сама знаешь, что он по-прежнему тебя любит. И он мог бы — если бы ты только позволила — о тебе позаботиться.

«Ничего-то ты не понимаешь, Эми, — подумала я. — Тех отношений, что связывали когда-то нас с Дэном, уже не вернуть».

— Мы с твоим отцом уже не сойдемся — никогда.

— Конечно, не сойдетесь, особенно если ты будешь трахаться с тем ковбоем, — проговорила Эми.

— Тебе придется с этим свыкнуться, — бросила я.

— Что бы ты, интересно знать, запела, если бы узнала, что я тоже с ним трахаюсь? — спросила Эми. — Он, между прочим, уже не раз на меня поглядывал. Обволакивал, так сказать, взглядом. Так что же ты бы мне сказала, если бы узнала, что я с ним сплю? Порадовалась бы за меня, так, что ли?

При этой мысли у меня болезненным спазмом перехватило желудок, но я не выдала охватившего меня волнения и спокойным голосом сказала:

— Мы с Ноа взрослые люди, Эми. У нас есть право на личную жизнь, пусть мы и сошлись с ним по ошибке.

— Что-то не нравятся мне такие ошибки, — проворчала Эми.

— От твоих я тоже не в восторге.

Некоторое время мы смотрели друг на друга в упор, а потом сразу, как по команде, отвернулись.

Когда Эми заговорила снова, в ее голосе уже не было прежнего холода и отчужденности и у меня сложилось впечатление, что она вдруг помолодела — лет эдак на пять.

— С тех пор как вы с отцом расстались, у тебя в душе как будто что-то надломилось — ведь недаром ты улетела на другой конец земли. Потом, когда ты едва живая оттуда вернулась, я очень боялась, что ты умрешь, но ты, к счастью, поправилась. Теперь я боюсь того, что ты опять соберешься куда-нибудь и умчишься, не сказав мне ни слова. Другими словами, я боюсь потерять тебя снова.

— Нет, детка, — сказала я, испытывая пронзительную жалость к дочери. — Теперь, если я куда и уеду, то только с тобой.

Я пододвинулась к дочери поближе и заключила ее в объятия. Это уже была не та голенастая девочка, которую я когда-то обнимала. Я держала в объятиях взрослую девушку, почти женщину, но от этого мои чувства к ней не становились менее горячими. Ведь это была моя дочь, и я знала, что она во мне нуждается. Эми вела себя тихо, как мышка. Казалось, она даже перестала дышать.

— Дыши нормально, — прошептала я ей на ухо. — Полной грудью.

Дочь перевела дух, а потом ее дыхание участилось и постепенно перешло в рыдания. Хотя она была уже большая девочка, плакала она точь-в-точь как прежде — громко, содрогаясь всем телом и заливаясь горючими слезами. Ее слезы лишний раз напомнили мне, какой дурной матерью я была для нее все эти годы. «Сколько же боли я ей причинила!» — подумала я, и мне стало стыдно.

Эми высвободилась из моих объятий, вынула из пакетика на столе бумажный платочек и высморкалась.

Мне вдруг ужасно захотелось есть. На кровати лежал надкусанный шоколадный батончик. Я взяла его, сорвала фольгу и стала жевать.

— Ты, мам, прямо как маленькая, — сказала Эми и хихикнула.

Я снова пододвинулась поближе к дочери и даже рискнула положить голову ей на плечо.

— Я помню, какой ты была, когда тебе исполнилось шесть, — тихо и доверительно обратилась я к ней. Таким голосом я рассказывала ей в детстве перед сном сказки. — Так вот, когда тебе было шесть, ты казалась существом не от мира сего, выходцем с другой планеты. «Умная не по годам» — как говаривал твой отец. Как-то раз ты забралась в нашу с Дэном постель и прошептала мне на ухо: «Мне приснился сон». Дэн к тому времени уже вовсю храпел.

«И что же тебе приснилось?» — спросила я сонным голосом.

«Мне приснилось, что я — жрица древнего царя, — сказала ты, — и должна освящать молитвой тушки всех животных, которых забивают для его стола, чтобы мясо стало священным».

Эми с улыбкой посмотрела на меня.

— Ты все это сама придумала. Только что.

Я подняла вверх два пальца.

— Клянусь, все именно так и было. Но меня гораздо больше удивило то, что ты сказала потом. А сказала ты вот что: «Однажды я забыла освятить мясо и очень испугалась: решила, что испортила царский пир. Но потом подумала, что ничего страшного, в общем, не случилось и мясо без моих заклинаний не стало менее вкусным».

Эми прилегла на постель, и ее голова коснулась моей.

— Ты сумасшедшая, — пробормотала она, но голос ее звучал тепло.

Я легонько вздохнула и прижалась к щеке дочери.

— Да, детка. В детстве ты часто меня удивляла. Впрочем, почему только в детстве? Ты и сейчас продолжаешь меня удивлять, — сказала я, вспомнив про синяк, украшавший мою скулу, после чего добавила: — Извини, что я дернула тебя за волосы. Это произошло случайно.

— Я сожалею, что ударила тебя, — прошептала Эми.

Я хмыкнула.

— Кто, интересно знать, научил тебя так драться?

— Отец, — сказала она. — Он водил меня в гимнастический зал. — Эми взяла мою руку и переплела пальцы со своими. — Знаешь что? Мне надоело на тебя злиться.

Я удовлетворенно вздохнула: кажется, наши с Эми отношения впервые за долгое время стали налаживаться.

— Мне тоже.

— Знаешь… — протянула Эми, — с тех пор как ты нашла тело Эдварда, наша жизнь стала такой странной… и полной опасностей. Особенно когда приехал Винсент.

Я взяла прядку волос дочери, намотала ее на палец и сказала:

— Это не жизнь, это Винсент странный. Странный и опасный.

— Сегодня утром я видела, как он снял в холле трубку, приложил ее к уху и долго так стоял. Он подслушивал разговор Райана, который говорил с кем-то по параллельному телефону. Винсент знал, что я за ним наблюдаю, но ему было на это наплевать. По-видимому, он считает меня полным дерьмом.

— Не волнуйся, дорогая. Скоро все это кончится и мы отсюда уедем.

— И куда же мы уедем? — спросила Эми.

Я погладила ее по голове. Когда она сказала «мы», у меня в душе запели птицы. «Неужели это случилось, — подумала я, — и мы снова стали семьей: дочерью и матерью?»

— Куда только ты захочешь, — произнесла я.

Эми присела на постели.

— Где ты спрятала завещание?

— В безопасном месте, — сказала я. — Если полицейские найдут его раньше, чем убийцу, то повесят это дело на Райана. Я рада, что ты никому не сказала, что оно у меня.

На лице у Эми появилось виноватое выражение, и у меня на душе сразу стало тревожно.

— Ну, что еще случилось? — спросила я.

— Райан спрашивал у меня, не видела ли я завещание. И я сказала, что оно у тебя.

— И когда же это произошло?

— Часа два назад.

Очень мило, подумала я. Хорошо еще, что у Райана хватило ума не сказать об этом бабушке, которая готова искать документ хоть до второго пришествия. Слава Богу, брат не дурак и понимает, что произойдет в том случае, если бумага всплывет раньше времени. Я очень надеялась на то, что он и впредь будет держать язык за зубами.

Потом меня неожиданно охватили сомнения. Совсем еще недавно Райан, помешивая на кухне яблочный соус, искренне меня уверял, что деньги Эдварда ему не нужны и что завещание он больше искать не будет.

И все это время он знал, что оно находится у меня.

«Ах, Райан, Райан! Какую же игру ты ведешь?» — задала я себе вопрос. Мысль о том, что брат что-то скрывает или замышляет, как змея, заползла в мое сердце и улеглась там, свернувшись кольцом. Я попыталась ее отогнать, но у меня так ничего и не получилось.

Глава 8

На черном небе, как крохотные кусочки льда, игольчато засверкали звезды. Это был хороший знак, означавший, что буран подходит к концу. Когда же на небе появился желтый диск луны, ветер, словно испугавшись лунного света, заунывно взвыл, после чего в скором времени изменил направление и погнал снеговые тучи на восток.

Распахнулась дверь, и в кухню вошел Ноа. Я так обрадовалась ему, что решила на время забыть о тех подозрениях, которые у меня имелись на его счет. Между тем внутренний голос вещал мне, что я совсем не знаю Ноа и еще меньше знаю о том, каким ветром его занесло в нашу глушь. Разве что с его слов…

«Потом разберемся, — думала я. — Главное, он сдержал слово. Обещал прийти, чтобы меня проведать, — и пришел».

Когда Ноа увидел меня, его лицо расплылось в улыбке. Он подошел и стиснул меня в объятиях. Его щека была холодна и чуть кололась. За те пять часов, что мы не виделись, у него уже выросла щетина.

От Ноа привычно пахло седельной кожей и лошадьми, и этот запах, как и его объятия, успокаивал меня и вселял в душу покой и уверенность. Я была как дерево, отдыхавшее после бури, которая клонила его к земле и пыталась сломать.

— Неужели все спят? — шепотом спросил меня Ноа, ткнув пальцем в сторону опустевшей гостиной.

Этого я не знала. Знала только, что все разошлись по своим комнатам. С тех пор как у нас поселился Винсент, мои домочадцы уже не засиживались внизу и общих разговоров не вели.

— Надеюсь, — прошептала я ему на ухо. — Где ты был?

— На конюшне. Пока у вас гостит этот тип, я предпочитаю водить компанию с лошадьми. Кстати, Винсент поднялся к себе в комнату?

— Все уже разошлись и легли. Довольно рано по нашим меркам.

— Ну и хорошо, — сказал Ноа. — Главное, ты не заснула. Как ты себя чувствуешь? Как твоя скула?

Вместо ответа я его поцеловала. Губы у него были холодные, но я отогрела их поцелуями. Потом я отодвинулась и спросила:

— Ты можешь немного побыть со мной?

— Ничего лучшего я и желать не могу.

— Позволь мне в таком случае взять твое пальто.

Я стянула с его плеч дубленку и повесила на крюк рядом с дверью. Когда я снова повернулась к нему, то неожиданно рассмеялась. Просто так, без какой-либо особой причины — как говорится, от полноты чувств: уж очень я была рада видеть его на нашей кухне.

Ноа обхватил меня за плечи, и мы сомкнутым строем проследовали в гостиную, где плюхнулись на стоящий перед камином диванчик.

— Винсент сегодня во второй половине дня был на конюшне, — сказал Ноа, прижавшись щекой к моей.

— Я знаю. Он странный, да?

— По-моему, он просто псих.

— Бабушка уверена, что убийца — он.

— Между прочим, она тоже была на конюшне. Винсент несколько раз пытался с ней заговорить, но она все больше отделывалась молчанием. Потом она ушла, а Винсент подошел ко мне и попытался ущипнуть за задницу.

Я расхохоталась.

— Он в своем репертуаре!

— Когда же я ему сказал, чтобы он не смел меня хватать, и показал ему кулак, он оставил меня в покое и стал расхаживать по конюшне, взволнованно повествуя о жизни твоего семейства.

— Я видела его на кухне — еще до того, как он отправился на конюшню. Так вот, должна тебе сказать, что он тогда находился под кайфом.

— И на чем же он сидит?

— На кокаине.

— Откуда ты знаешь?

— Я же все-таки врач. У него зрачки были с булавочную головку.

— Извини. Как-то упустил из виду, что ты разбираешься в таких вещах.

— Я основываюсь не только на своих наблюдениях: у него в комнате кокаин.

— Господи, Бретт. Вам всем надо быть осторожнее — это же настоящий маньяк.

— С чего ты взял? Чего такого он тебе наговорил?

Ноа покачал головой.

— Тебе это не понравится. Когда я ему сообщил, что не желаю слушать его брехню, он заткнулся и стал дюйм за дюймом обыскивать конюшню. Все с ног на голову поставил: разыскивал завещание твоего отца, рылся в кормушке и сено ворошил. Я даже не пытался его остановить: уж больно странный у него был вид — как у самого настоящего шизика.

— Винсент уверен, что завещание спрятано где-то на ферме. В нем же сказано, что отец оставляет все свое состояние Райану. А состояние это, если, конечно, верить Винсенту, исчисляется суммой в несколько миллионов.

— Он мне об этом рассказал. Обыскав конюшню и ничего не обнаружив, он присел передохнуть на скамейку и сказал, что документ скорее всего находится у тебя.

— У меня? Он указал на меня?

— Да.

У меня от страха вспотели ладони.

— Он говорил тебе, что Райан заложил ферму? — спросила я, стараясь не выказывать свой испуг.

Ноа кивнул и с сочувствием посмотрел на меня.

— Мне искренне жаль, что твой брат так поступил, Бретт.

Мне, признаться, не очень хотелось развивать эту тему.

— Моя бабушка не желает об этом и слышать. Она уверена, что найдет завещание Эдварда. Она думает, что Райан унаследует деньги отца и выкупит закладную на ферму. Винсент же будет признан убийцей и арестован.

— Бретт, у Винсента есть пистолет.

— С чего ты взял?

— Я сам его видел. Он лежал в его пальто. Похоже, это «кольт» калибра девять миллиметров.

— Он угрожал тебе оружием? — спросила я.

— Вынимал при мне свою пушку и проверял обойму. Пистолет заряжен, Бретт. Винсент, конечно, стволом в меня не тыкал, но определенно хотел дать понять, что он вооружен.

Я почувствовала, что еще немного — и мне станет дурно. Овладев собой, я мрачным голосом произнесла:

— Не нравится мне все это. Ох как не нравится.

Я не знала, что делать. На минуту мне пришла в голову безумная мысль схватить свое ружье, ворваться к Винсенту и потребовать, чтобы он убирался из дома и шел ночевать на конюшню. Там было сравнительно тепло, и он бы не замерз. Этот план, однако, не учитывал главного: реакции Винсента. Вдруг он начал бы стрелять? Я одумалась и решила пока Винсента не трогать. Попытка вооруженного вмешательства с моей стороны могла принести куда больше вреда, чем пользы.

Ноа крепко обнял меня и прижал.

— Могу я остаться у тебя на ночь?

Я сразу же вспомнила об Эми. Она ни за что не простит меня, если застанет с Ноа в постели. Я покачала головой и прижалась щекой к его груди.

— У меня сегодня был трудный день…

— Нам необязательно заниматься чем-то таким… Просто я буду гораздо лучше себя чувствовать, если мы будем лежать в одной постели.

Про себя я усмехнулась: не могла себе представить, что мы с Ноа будем лежать бок о бок и ничем «таким» не заниматься. «Нет, это невозможно, — подумала я. — Уж слишком велико искушение».

— Сегодня я разговаривала с Эми…

— Ну и как все прошло?

— Не так уж плохо. Правда, сначала бабушка обвинила ее в воровстве, а она послала ее. Но потом нам с дочерью удалось серьезно поговорить. Разговор, в общем, получился.

Ноа нежно сжал мне плечи.

— Я хочу у тебя остаться. Со мной ты будешь в полной безопасности.

Я очень хотела, чтобы он остался. Впервые в жизни я испытывала страх при мысли, что мне предстоит провести ночь в доме, где я родилась. Сказала я, однако, другое:

— Все у меня будет хорошо, не волнуйся.

Ноа промолчал и лишь крепче обнял меня. Мне было с ним очень хорошо. Почему, интересно знать, мы начинаем вдруг доверять людям? Где истоки такого доверия? Трудно было понять, отчего это происходит, но Ноа был прав: в его объятиях я и вправду чувствовала себя в полной безопасности.

— Ноа, ты слишком хорош для простого смертного. Таких, как ты, не бывает, — промурлыкала я, тычась носом ему в шею.

— Тебе только кажется, — рассмеялся Ноа.

— Правда? Тогда скажи: какой твой худший недостаток? — спросила я.

Он усмехнулся, а потом коснулся моей щеки поцелуем.

— Если ты думаешь, что я тебе об этом скажу, то сильно ошибаешься.

Я шутливо оттолкнула его.

— Вот как? Но почему? Что ты скрываешь?

— Ничего, — негромко произнес он и снова попытался меня обнять.

— Нет, ты мне скажи…

Он вздохнул.

— Хорошо, скажу: я упрям как мул.

— Упрям? И это все?

— Тебе этого мало? Поверь, я могу быть просто несносным. Иногда для того, чтобы я изменил свое мнение, требуется взорвать у меня перед носом динамитную шашку. Да будет тебе известно, мое упрямство доводило до белого каления множество людей.

— А какое твое лучшее качество?

— Очень может быть, все то же упрямство. Уж если я подружусь с человеком, то буду стараться сохранить его дружбу любой ценой и вопреки всему. Какие бы ни были у него недостатки. В этом смысле я непоколебим, как скала.

— Ты был когда-нибудь женат?

— Нет, — ответил он, и в его глазах проступили печаль и горечь утраты.

— Кто она была? — тихо спросила я.

Он молчал очень долго. Но я все ждала, и при мысли о том, что его ответ может мне не понравиться или даже причинит боль, у меня сжималось сердце.

— Ее звали Софья, — произнес наконец Ноа.

— Красивое имя, — сказала я, ожидая продолжения.

— Она была испанка. Красивая. Длинные волосы, длинные ноги, глаза как два озера. Мы встречались три года, после того как я вернулся домой из колледжа. Софья была девушка упертая: вбила себе в голову, что станет писательницей, — и баста. Работала она не разгибаясь и к восемнадцати годам опубликовала в национальной антологии четыре стихотворения. Короче, она была умная и талантливая.

— Почему же ты на ней не женился? — спросила я.

Ноа откинулся на спинку дивана и начал свой рассказ:

— Я родился на ранчо, в полмили от ее. При всем том члены ее семьи всегда считали меня чужаком, гринго — так принято называть в тех краях пришлых американцев со светлой кожей и глазами. Ничего удивительного. Ее семейство проживало в нашей долине по меньшей мере четыреста лет. Все члены ее семьи, разумеется, были католиками. А я — нет. Ее братья не желали, чтобы она гуляла с гринго. Когда Софья сказала, что мы хотим пожениться, они решили подкараулить нас в городе на автомобильной стоянке. Думаю, им хотелось меня попугать, чтобы отвадить от сестры. Младшенький, однако, вошел в такой раж, что выхватил револьвер. Софья бросилась вперед и закрыла меня собой. Пуля угодила ей прямо в лоб, и она умерла на месте, даже не вскрикнула.

Мы повезли ее тело в госпиталь. Когда меня спросили, что случилось, я сказал о несчастном случае. И в полиции сказал то же самое, когда началось расследование. Мне не хотелось, чтобы парнишку засадили в тюрьму до конца его дней. Какой смысл был его подставлять? Эта семья и так пережила страшную трагедию.

— Что же случилось с этим парнем дальше? — спросила я, втайне надеясь, что этот не в меру горячий испанец получил воздаяние за свой ужасный поступок и попал-таки в тюрьму — не за это, так за другое.

— Он стал священником, — сказал Ноа. — Теперь у него приход в двадцати милях от ранчо. В городишке под названием Квеста.

— Интересно, была ли его семья благодарна тебе за то, что ты спас его от тюрьмы?

— Нет. В смерти Софьи члены семьи обвинили не его, а меня. Хотя я был на похоронах, на поминки меня не пригласили. Я продолжал оставаться для них чужаком.

Я наклонилась к Ноа и поцеловала его. Прикосновения его губ разожгли во мне страсть. Пламя страсти и вожделения, подобно жидкому огню, стало растекаться по моему телу. Миг — и я почувствовала, что у меня ослабли колени, а ноги сделались ватными. «А ведь я могла бы его полюбить», — неожиданно подумала я.

— Потом я встречался с другими женщинами, — сказал Ноа. — Но никогда не испытывал того, что чувствую сейчас, находясь рядом с тобой.

— И что же ты чувствуешь? — Мне хотелось, чтобы он попытался облечь свои чувства в слова.

— Сама знаешь что…

Я-то знала, но хотела, чтобы он сказал об этом сам. Если он испытывает то же, что и я, стало быть, я в своем чувстве не одинока.

— Думаю, я мог бы тебя полюбить, — сказал он.

Когда он привлек меня к себе, меня, как огнем, опалило снова.

— Я тоже, — произнесла я.

Поцелуй затянулся, и мы отпрянули друг от друга только для того, чтобы перевести дух. У меня кружилась голова, тряслись руки и ноги — как у девицы подросткового возраста, впервые поцеловавшейся с парнем на заднем сиденье машины. При этом я улыбалась — широко, что называется, до ушей.

— Почему вы с шерифом расстались? — спросил Ноа.

Этот вопрос мигом вернул меня к реальности.

— Кое-кто прислал мне довольно откровенное письмо.

— Это была женщина?

— Да, официантка местного ресторанчика.

— И что же она тебе написала?

Я никогда не забуду содержания этого письма, написанного размашистым почерком на дешевенькой голубоватой бумаге. Помнится, когда официантка упоминала о себе, то обводила местоимение «я» кружочком.

Я посмотрела в алый зев камина и стала вспоминать то утро, когда получила проклятое письмо.

— Эта женщина сообщила мне, где бывал мой муж по четвергам в течение последнего года. Послание заканчивалось следующими словами: «Покорно прошу вас отказаться от своего мужа. Позвольте нам без помех любить друг друга, к чему нас побуждает душевная склонность и Божий промысел. Заранее благодарю вас, и да благословит вас Господь. Я буду вечно за вас молиться. Искренне ваша Саманта К.».

Ноа сочувственно пожал мне руку.

— Я показала письмо Дэну, и он на глазах у меня порвал его…

Я помнила, как дрожали у него руки, когда он разрывал письмо на мелкие кусочки.

— Дэн все отрицал. Это было ошибкой. Когда я поняла, что больше верю этой женщине, чем Дэну, в тот же самый миг мысленно с ним распрощалась. Для меня наш брак перестал существовать.

— Ты подозревала мужа в неверности до того, как получила это письмо?

— Скажем так: меня мучили дурные предчувствия, — проговорила я. — Но я старалась не обращать на них внимания.

Рука Ноа скользнула под мой свитер и коснулась груди. Мой порыв навстречу его ласке был таким неудержимым и страстным, что можно было подумать, будто я скинула с плеч лет двенадцать и вновь стала ученицей школы высшей ступени, где приобрела свой первый сексуальный опыт.

Меня не оставляло ощущение, что ко мне вернулись те самые чувства, которые я испытывала по отношению к Дэну много лет назад, когда отдавалась ему со всем пылом семнадцатилетней девушки, подсознательно желая забеременеть и выйти за него замуж.

Теперь я была значительно старше и знала, куда может завести столь страстный порыв, но губы Ноа и его руки перевели мое сознание в другое измерение — в мир чувственного, где время и рациональное мышление не имели уже никакого значения. То, что я испытывала, было во сто крат лучше и слаще музыки, лучше книг, к которым я в последнее время пристрастилась, даже лучше, чем охота. Мне хотелось пребывать в объятиях Ноа вечно. Когда он потянул меня вниз, я залилась беззаботным счастливым смехом и приникла к нему. Теперь мне казалось, что более безопасного места, чем наш старый дом, на свете не существует.


Когда Ноа от меня ушел, часы показывали начало двенадцатого. Я взяла свое ружье, отнесла в комнату и спрятала под кровать — хотела, чтобы оно находилось от меня на расстоянии вытянутой руки. Простыни на постели были ледяными, и лезть под одеяло показалось мне сущим наказанием. Через некоторое время я согрелась и уснула, но спала плохо, поскольку меня мучили кошмары.

Где-то среди ночи мне приснилась змея, которая, свернувшись кольцом на стуле рядом с моей кроватью, пыталась со мной заговорить и громко шипела прямо в ухо:

— Ш-ш!

Я вздрогнула и проснулась. В следующую секунду чья-то сильная рука запечатала мне рот, а потом я услышала шепот:

— Поднимайтесь. Только не шумите.

Я мигом стряхнула с себя остатки сна и устремила взгляд на склонившегося надо мной человека. Тусклый свет луны, проникавший в комнату через окно, позволил мне рассмотреть лицо незваного гостя. Это был Винсент.

Потом я почувствовала, как мне в голову за ухом уперся какой-то металлический предмет. Я похолодела от ужаса — пистолет! Ноа говорил мне, что у Винсента есть «кольт», и вот теперь он тыкал меня им в затылок.

— Вставайте!

Хотя у меня под кроватью лежало ружье, взять его я не осмелилась. Поднимаясь с постели, я видела черный силуэт Винсента, проступавший на фоне окна. На нем было пальто, а пистолет в его руке был направлен в мою сторону.

— Одевайтесь, — скомандовал Винсент шепотом.

Я послушно направилась к шкафу.

— Зачем вы все это делаете? — спросила я, стараясь не повышать голоса.

Винсент размахнулся и ударил меня пистолетом по лицу. Удар был хлестким и сильным — куда сильнее того, что нанесла мне Эми. У меня все помутилось перед глазами и я, наверное, упала бы, если бы он меня не поддержал. Запечатав ладонью мне рот, он, как змея, прошипел:

— Молчите и не поднимайте шума. В противном случае получите снова. И не тяните время. Мы с вами отправляемся на прогулку по окрестностям.

Я в изумлении посмотрела на него. О какой прогулке может идти речь, когда на дворе сейчас снежный покров толщиной в три фута?

— Одевайтесь потеплее, — прошептал Винсент ухмыляясь.

Он не в себе, подумала я. Как говорится, дошел до крайности.

Превозмогая головокружение, я попыталась мыслить рационально. Мне нужно было достать ружье, но вынуть его из-под кровати в присутствии Винсента не было никакой возможности. Конечно, я могла закричать, но тогда он вновь треснул бы меня — или, того хуже, пристрелил. Честно говоря, с меня было довольно и одного удара — после него лицо у меня горело как в огне, губа распухла, а два нижних зуба шатались. Я с шумом втягивала в себя воздух, а руки от страха и нервного возбуждения дрожали, как осенние листья на ветру.

Я стала неторопливо одеваться: натянула на себя шерстяные брюки, заправила за пояс ночную рубашку и надела толстый вязаный свитер. Потом надела шерстяные носки, сапоги, куртку и шапку. Собиралась я тщательно. «Если Винсент надумает связать меня и бросить в лесу, чтобы я замерзла, я смогу без особого риска пролежать несколько часов и дождаться помощи», — думала я.

Винсент кивком указал мне на дверь.

— Выходите. Только тихо, — сказал он и ткнул пистолетом в спину.

Мы вышли в коридор и стали спускаться по лестнице. Я с силой опускала ноги на ступени в надежде, что они заскрипят, но в доме в последнее время царил жуткий холод, дерево остыло, трещины в досках стянуло, и ступени не скрипели.

«Где же эти проклятые собаки? — думала я. — Почему они не лают? Впали после бурана в спячку — так, что ли? Или Винсент опоил их какой-нибудь дрянью?»

Винсент открыл входную дверь, вытолкал меня, а потом беззвучно прикрыл ее.

Мороз сразу же стал пощипывать за нос и щеки.

— Куда мы идем? — спросила я высоким, срывающимся на фальцет голосом. Как я ни старалась, скрыть охватившую меня панику не могла.

— Заткнитесь, — коротко сказал Винсент, подталкивая меня вперед.

Проваливаясь по колено в снег, я двинулась по снежной целине. Когда я сбивалась с шага и начинала судорожно молотить руками по воздуху, пытаясь сохранить равновесие, Винсент грубо хватал меня за воротник куртки, встряхивал и удерживал от падения.

Пейзаж в голубоватом свете поражал воображение. Поля превратились в снежную пустыню, по которой ветер гнал снежную пыль. Точно так же ветер гонит песок по поверхности песчаных барханов где-нибудь в Сахаре.

Все вокруг казалось зыбким, призрачным и нереальным.

Должно быть, подумала я, так будет выглядеть земля после тотальной войны, когда начнется так называемая ядерная зима.

С большим трудом мы преодолели открытое заснеженное пространство и ступили в лес. Тропы, которая вела к водопаду Депатрон-Холлоу, видно не было, но определить, где она пролегала, было нетрудно — здесь когда-то вырубили деревья, и мы шли по лесной просеке, как по тоннелю. Слева и справа вставали могучие деревья, сплошь покрытые снегом.

Я забыла надеть перчатки, и теперь у меня отчаянно мерзли не только нос и щеки, но и руки. Когда я говорила, губы почти меня не слушались и казались мне кусочками льда, примерзшими к лицу.

— Почему вы привели меня сюда? — спросила я Винсента и сразу же съежилась, опасаясь, что он меня ударит. Ничего подобного, однако, не произошло. Более того, Винсент со мной заговорил каким-то странным, высоким голосом и при этом шепелявил, как маленький мальчик.

— Я вас насквозь вижу.

— Я не понимаю, о чем вы? — проговорила я, хотя отлично все понимала.

— Что ж тут непонятного? Ведь это вы нашли завещание в комнате Эми, не так ли? Нашли, нашли, не отпирайтесь. Но оставить его в доме или на конюшне вы побоялись. Я проверял, я знаю, Это навело меня на мысль, что вы спрятали его где-то в лесу. Скорее всего в каком-нибудь укромном месте — там, где обрывается тропа.

Винсент запыхался, кроме того, его подстегивал кокаин, поэтому он говорил очень быстро и временами неразборчиво.

Я попыталась представить себе, что будет дальше. В принципе, пещерка, где я спрятала завещание, представляла собой довольно надежное укрытие. Тропинка, которая вела к выбоине, была скользкой и обрывистой. Вряд ли находившийся под сильным воздействием кокаина Винсент был в состоянии спуститься по ней к выбоине. Я могла убежать от него, спрятаться в пещерке и сидеть там до тех пор, пока он не уйдет.

— Так это вы убили моего отца? — спросила я.

Винсент хихикнул.

— Мог бы убить — но не убил.

Я, чтобы успокоиться, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.

— А вот я думаю, что это вы его убили. Я так полиции и скажу.

Винсент успел перевести дух, и теперь его голос стал обретать прежнее звучание.

— Вы ужасно наивны, хотя и считаетесь образованной женщиной.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, донельзя взволнованная переменой в голосе Винсента. Чем больше он приходил в норму, тем опаснее становился.

— Я имею в виду, что вы слишком доверяете своему брату, а он этого не заслуживает, Бретт. Он всех вас разорил. И разумеется, разорился сам. Поэтому деньги Эдварда ему весьма кстати. Это он убил вашего отца — из-за денег.

Я ускорила шаг, чтобы избежать толчков, которыми меня время от времени взбадривал Винсент.

— Это не так, — проговорила я. — Райану не нужны деньги Эдварда, да и наша ферма тоже. Он сам об этом сказал.

Винсент фыркнул.

— Он вам солгал. Ведь он делал это всю жизнь, верно?

— Послушайте, — сказала я, — откуда вам знать, что на самом деле нужно и не нужно Райану?

— Я снял трубку в холле, когда ваш брат разговаривал по параллельному телефону из своей комнаты, и услышал кое-что интересное. Он звонил президенту банка и, в частности, сообщил ему, что наследует состояние своего покойного отца. Он сказал, что в понедельник заедет и привезет ему копию завещания. Встреча назначена на девять часов утра.

— Но Райан не знает, где находится завещание, — быстро проговорила я.

— Проснитесь, Бретт! Все знают, что завещание украла ваша дочь. Даже ваша бабушка об этом знает. Честно говоря, Бретт, сыщик из вас неважный. Вы учинили в комнате Эми такой погром, что только глупый бы не догадался, что именно вы там искали. Но Райан не глуп. Я слышал, как он завел с Эми разговор, и она выболтала ему, что завещание находится у вас. Райан доверяет вам, Бретт. Он уверен, что вы отдадите ему документ, причем в самое ближайшее время.

— Но если моего отца убил Райан, почему, спрашивается, он оставил завещание у него в кармане? Почему он его не взял?

— Он отводил от себя подозрения. Если бы полицейские обнаружили документ на трупе, они задались бы точно таким же вопросом. Когда Райан отволок труп в лес и бросил его на тропе, он все очень хорошо рассчитал. Он знал, что вы охотитесь в тех местах и рано или поздно наткнетесь на тело. Он не учел только одного — того, что Эми стащит завещание прежде, чем полиция успеет осмотреть труп.

Винсент вещал уверенно, как древний оракул.

— Ваш Райан, Бретт, очень неглупый и ушлый парень. Я слышал, как он обзванивал своих друзей и просил их об одолжении. Другими словами, пытался обеспечить себе алиби. И он, уверяю вас, его себе обеспечил. У него есть алиби на вторник прошлой недели, хотя он в этот день убил вашего отца.

От того, что сообщил мне Винсент, у меня голова пошла кругом. Тем не менее я решила защищать Райана до конца.

— Но Райан нашел в той комнате, где вы поселились, ружье. Это вы его туда подложили. Вы хотели его подставить.

— Наоборот, это Райан положил его туда, чтобы подставить меня. Просто я своевременно его обнаружил — до того, как его нашла полиция. Он же не знал, что буран задержит полицию на такой долгий срок. Не знал и того, что я устрою обыск в отведенной мне комнате и найду оружие под кучей какого-то хлама.

— Вы сумасшедший.

— Нет, Бретт, я не псих. Я просто жадный. Мне нужны деньги Эдварда, его автомобили, его яхта, его самолет. Его дом в Истгемптоне. Его мансарда на Манхэттене. Как только я уничтожу завещание, все это достанется мне.

— Вам, стало быть, наплевать на то, что отец умер? — пробормотала я.

— Нет, не наплевать. Когда я узнал о его смерти, то пришел в ужас. Вы же сами видели, в каком состоянии я тогда был. Это не было игрой, как вы, может быть, думаете. Это было проявлением подлинных чувств. Правда, я довольно быстро осознал, что после смерти Эдварда ко мне переходят его деньги и я становлюсь богатым человеком. Это, не скрою, меня обрадовало. Тем более что в последнее время он очень плохо ко мне относился. А еще он все время болел и от него постоянно воняло какой-то мерзостью. Так что я должен быть благодарен вашему брату за то, что он его убил.

На смену панике пришел гнев, и в душе поселилась ярость. Сердце бухало у меня в груди, как колокол, разнося по моим венам все новые порции адреналина. Благодаря такого рода допингу у меня прибавилось резвости и я с легкостью преодолевала сугробы и перепрыгивала через завалы, встречавшиеся нам на пути. Я лелеяла свою ярость, бережно ее растила, чему в значительной степени способствовал и сам Винсент, продолжавший тыкать меня в спину своей пушкой.

После долгого, изматывающего путешествия мы вышли к водопаду. Здесь было непривычно тихо, и я поняла, что он замерз полностью. В следующую минуту я увидела, что вместо водяных струй с вершины скалы тянутся огромные, толстые сосульки.

— Завещание Эдварда спрятано внизу, — сказала я Винсенту, когда мы взошли на скалу.

— Где это?

— Позвольте мне спуститься вот по этой тропинке, и я принесу его.

— Этого я вам не позволю. Я сам его достану. Скажите только, где оно находится.

— Оно спрятано в дальнем углу пещерки, что скрывается за ледяными наростами под водопадом.

Винсент неожиданно размахнулся и огрел меня пистолетом. Я упала на колени в снег и, опершись на руки, помотала головой, чтобы избавиться от головокружения и черных точек, заплясавших у меня перед глазами. Изо рта у меня потекла кровь и стала капля за каплей падать на снег, окрашивая его в алый цвет.

— Если вы мне солгали, я вас пристрелю, — сказал Винсент.

Я с трудом поднялась на ноги. Чувствовала я себя так, будто меня только что переехал автомобиль. У меня болело лицо и ломило все тело.

Если он и дальше будет меня избивать, я долго не продержусь.

Винсент указал пистолетом на скользкий, обрывистый край замерзшего водопада.

— Станьте вон там, — скомандовал он.

— Зачем? Что вы собираетесь со мной сделать?

— Идите туда, куда я вам сказал, и не задавайте глупых вопросов! — гаркнул Винсент.

Я понимала, что эта прогулка к краю скалы ничего хорошего мне не сулит. «Но что же мне делать? — задала я себе вопрос. — Послушно выполнять его распоряжения или оказать сопротивление? Судя по всему, он уверен, что ситуация у него под контролем, и не ждет от меня никаких активных действий. Может, рискнуть?»

Опустив голову, я прошла мимо Винсента и медленным шагом двинулась в указанном направлении. Когда он в очередной раз ткнул меня между лопаток, я повернулась и, выставив вперед руки, изо всех сил пихнула его в грудь. Винсент, у которого и в мыслях не было, что я могу на него напасть, от неожиданности попятился, поскользнулся и рухнул на присыпанный снегом лед, увлекая меня за собой. Так случилось, что я упала прямо на него. В следующий момент, не давая ему опомниться, я ухватилась за пистолет, который он прижимал к своей груди, и сделала попытку отобрать у него оружие. Грохнул выстрел: Винсент тащил пистолет на себя и в суматохе неожиданно нажал на спуск.

— Сучка! — завизжал Винсент. — Ты могла меня убить!

— Жаль, что не вышло, — пробормотала я, напрягая все силы в борьбе. Увы, у меня ничего не получилось. Винсент врезал мне по лицу локтем, высвободил пистолет и направил его на меня. Я вцепилась зубами ему в запястье.

— Чтоб тебя черти взяли! — взвыл Винсент и, пытаясь меня оттолкнуть, выронил оружие. Пистолет заскользил по гладкой поверхности льда и свалился в замерзшие воды протоки.

После этого мы не меньше минуты катались по снегу, тяжело дыша и стискивая друг друга в объятиях. Сторонний наблюдатель, глядя на нас, наверняка бы решил, что мы любовники. Наконец Винсенту удалось отбросить меня, и он, встав на четвереньки и заворчав как пес, пополз за пистолетом. Я попыталась ударить его в лицо, но промахнулась. Впрочем, если бы я даже его и ударила, толку от этого было бы мало: в руках у меня не осталось никакой силы, я едва могла передвигаться.

Перегнувшись через край замерзшей протоки, Винсент достал пистолет, поднялся на ноги и направил забитый снегом ствол на меня.

Со стороны леса послышался голос Ноа:

— Не двигайся, бросай оружие — или я стреляю!

Винсент повернулся на крик, вскинул пистолет и выстрелил в Ноа, который находился от него на расстоянии примерно тридцати ярдов.

Меня волной захлестнула ярость. Впервые в жизни у меня появилось желание убить человека. Не избить, не отдать под суд, а именно убить.

Винсент стоял от меня в двух шагах, расставив ноги и держа пистолет в вытянутой руке. Он высматривал Ноа, который укрылся за заснеженным стволом дерева.

Я подползла к Винсенту, подтянула к груди ноги и, распрямив их с силой стальной пружины, ударила снизу вверх каблуками промеж его широко расставленных ног. Он вскрикнул, упал на спину и заскользил по льду к краю обрыва головой вперед. Поверхность замерзшего водопада была такой скользкой, что ему лишь в последний момент удалось ухватиться рукой за обломок скалы и избежать падения в пропасть.

«Я достану тебя, ублюдок», — с жестокой радостью подумала я, увидев, что голову Винсента отделяет от края пропасти каких-нибудь пара дюймов.

Перекатившись на живот, я поползла к нему, желая столкнуть его вниз. В этот момент он поднял голову, увидел меня и вскинул руку с пистолетом. Черный зрачок ствола смотрел мне прямо в лицо.

Винсент выстрелил, и на мгновение мне показалось, что к щеке приложили раскаленный металлический прут.

Не обращая внимания на жгучую боль, я обхватила противника за ноги и подтолкнула вперед — к краю пропасти.

Он перевалился через край, издал дикий вопль и полетел в пропасть — прямо на лед, к подножию водопада Депатрон-Холлоу.

Я подползла к краю скалы и свесила голову: Винсент, отчаянно молотя по воздуху руками и ногами и оглашая окрестности пронзительным криком, падал вниз, временами ударяясь то боком, то головой о ледяные глыбы. После глухого удара вопли Винсента стихли и наступила мертвая тишина.

Я увидела Ноа, который полз ко мне по гребню скалы.

Когда он приблизился и схватил меня за руку, у меня из глаз потекли слезы и я дрожащим голосом пролепетала:

— Винсент меня ранил…

— Да, щека у тебя кровоточит, — серьезно сказал Ноа и склонился надо мной, чтобы получше рассмотреть рану.

Через минуту он с облегчением перевел дух и произнес:

— Ничего страшного. Входного отверстия не видно, стало быть, пуля прошла вскользь и только обожгла кожу.

Я кончиками пальцев ощупала рану, поняла, что Ноа прав, и тоже с облегчением вздохнула. Пуля и впрямь прошла по касательной.

— Как ты меня нашел? — спросила я.

— Я проснулся среди ночи от неприятного предчувствия и решил, что с тобой что-то случилось. Пошел проверить, все ли у вас в доме спокойно. У входа я заметил свежие следы, которые тянулись через поля в сторону леса, и пошел по следу.

— А где же твое ружье? — поинтересовалась я.

— Да не было у меня никакого ружья, — сказал он и развел руками.

— Винсент мог тебя убить! — воскликнула я.

— Но не убил же.

Ноа перегнулся через край пропасти и взглянул на черный силуэт Винсента, лежавшего на льду.

— Как ты думаешь, он умер?

При мысли о том, что противник валяется на дне пропасти, я ощутила животную радость, которая больше пристала дикарю, чем цивилизованному человеку.

— Даже если он и не умер, то скоро умрет. — Я знала, что, как только температура тела Винсента опустится ниже восьмидесяти трех градусов по Фаренгейту, спасти его будет уже невозможно.

Ноа покачал головой.

— Здесь слишком крутой спуск. Один я, пожалуй, оттуда его не вытащу. Надо звать людей с носилками и веревками…

— Оставь его. Пусть лежит.

Ноа отлично понимал, что значат эти слова. Пожав плечами, он снова переключил внимание на мою особу.

— Тебе необходимо отогреться, — сказал он. — Ты ходить-то можешь?

— Могу.

Не без труда я поднялась на ноги, отошла от края скалы и стала осторожно спускаться по узкой боковой тропинке, которая вела к выбоине под водопадом.

— Бретт, куда это ты, скажи на милость, направилась? — с удивлением спросил Ноа.

— Оставайся здесь. Я скоро приду.

У меня уже выработался иммунитет к опасности, я ничего не боялась и твердо ставила ногу в сапоге с рифленой подошвой на засыпанную снегом узенькую обледеневшую дорожку.

У меня не было больше сомнений насчет завещания. Теперь, когда Винсент лежал на дне пропасти, прятать бумагу уже не имело смысла. Пора было передать бабушке и Райану документ, который они так стремились заполучить.

Я разбросала куски льда и обломки гранита, которые скрывали непромокаемую сумочку с завещанием, сунула ее в карман и отправилась в обратный путь к вершине.


Примерно через час я уже находилась дома и лежала в гостиной на диване. Меня до подбородка укутали одеялами, а бабушка подложила мне под ноги грелку с горячей водой. Райан принес мне таблетку аспирина и горячий чай. Я с благодарностью приняла из рук брата кружку с горячей жидкостью и мельком взглянула на Ноа, который сидел у камина на стуле с высокой прямой спинкой. Эми сидела на полу рядом с диваном и прижималась щекой к моей ноге.

Критическая ситуация на время всех нас сблизила, и было приятно видеть суетившихся бабушку и Райана. Но самую большую радость мне доставила Эми, чьи теплые прикосновения напоминали о том времени, когда мы с дочерью были по-настоящему близки.

Теперь, когда непосредственная угроза миновала, я почувствовала сильнейшее утомление и мне стоило немалого труда отвечать на вопросы родственников.

— Итак, Винсент признался тебе в том, что это он убил Эдварда, — произнес Райан, повторяя то, что я сообщила ему, как только вернулась домой.

— Да, — сказала я, тараща на него начинавшие слипаться глаза.

В сущности, сказав об этом Райану, я лишь немного покривила душой. Ведь Винсент не отрицал, что ненавидел Эдварда, не так ли? Конечно же, это он убил отца — кто ж еще?

— Слава Создателю, он умер, — громко сказала бабушка, поправляя на мне одеяло.

— Так что же мы скажем полиции? — спросил Райан.

— Правду, — ответила я.

Райан пристально посмотрел на меня. Я знала, что выглядела паршиво: лицо у меня распухло и было разукрашено кровоподтеками — не говоря уже об отметине на щеке, оставленной пулей Винсента. По счастью, брат дал мне сильное обезболивающее.

— Но почему Винсент похитил тебя и потащил в лес — да еще в такую погоду? — спросила бабушка.

— Он знал, что я спрятала завещание где-то у водопада.

Кружка у Райана опасно накренилась, и если бы он не подхватил ее другой рукой, чай, наверное, пролился бы.

— И где же оно сейчас?

— В кармане моей куртки, — сказала я.

Бабушка чуть ли не подпрыгнула в своем кресле, когда это услышала. Поднявшись с места, она выбежала на кухню, где Ноа повесил мою куртку.

— Аллилуйя! — громко крикнула она, возвращаясь в гостиную с завещанием в руках. — Да благословит Господь и тебя, Бретт, и бедного Эдварда Мерси! Впрочем, разве он бедный? Эдвард Мерси был богатым человеком. Райан, наша ферма спасена!

Глаза Райана алчно блеснули.

— Ну-ка, давай его сюда, — сказал он бабушке.

Бабушка протянула завещание внуку, он быстро просмотрел его и расплылся в довольной улыбке.

— Если нам потребуется еще одно доказательство преступления Винсента, то оно здесь, в тексте завещания. Отец написал, что в случае если его смерть произойдет при загадочных обстоятельствах, то полиции следует арестовать Винсента.

По идее, эта информация, которая подтверждала мои слова, должна была меня обрадовать, но я ничего не чувствовала, кроме огромного желания забраться в свою постель и уснуть.

Эми посмотрела на меня, зевнула и спросила:

— С тобой ничего не случится? А то я так устала, что у меня глаза слипаются.

Я кивнула.

— Отправляйся, детка, и спи сколько захочешь — хоть до обеда.

Эми поднялась и, прежде чем уйти, поцеловала меня в лоб.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— Я тоже тебя люблю, — проговорила Эми и стала подниматься по лестнице, предварительно пожелав доброй ночи Райану и бабушке.

Когда она ушла, ко мне подошел Ноа и, наклонившись ко мне, прошептал:

— Я пойду к себе в бунгало, а тебе советую ложиться спать. Ты сильно вымоталась.

— Хорошо Ноа, я скоро лягу. Спасибо тебе. Я перед тобой в долгу.

Он ухмыльнулся и едва слышно произнес:

— Я запомню твои слова и зайду получить должок, как только ты окончательно придешь в себя.

После этого Ноа отвесил поклон бабушке и Райану. Те, не поднимая на него глаз, почти синхронно кивнули.

— Доброй ночи! — крикнула я вслед Ноа, когда он выходил из гостиной.

Бабушка присела на подлокотник кресла Райана, и они с ним с головой ушли в изучение текста завещания. Казалось, более счастливых людей, чем эти двое, на свете не существовало.

— Нам нужно купить новый трактор, — с улыбкой сказала Эмили. У нее был такой вид, будто она помолодела лет на двадцать.

— Заметано, покупаем, — сказал Райан, и они с бабушкой громко засмеялись, не имея сил скрыть своей радости. — Кроме того, ба, — добавил Райан, — я намереваюсь обновить и перестроить весь дом — от фундамента до крыши. Мы настелем новую крышу, заменим негодные доски, укрепим стены, все заново покрасим, переделаем ванные комнаты, завезем новую мебель… Господи, как хорошо иметь много денег! Можно ни в чем себе не отказывать — ни в новой одежде, ни в новом автомобиле. Тот, у кого есть деньги, может позволить себе покупать все самое лучшее.

«А ведь ему нужны деньги, очень нужны», — подумала я. В этом Винсент был прав. Когда Райан мне говорил, что ему наплевать на деньги, он врал, и я только что в этом убедилась. Тут я вспомнила, как мне хотелось верить Райану, когда он стал уверять меня, будто совершенно переменился, потерял интерес к материальной стороне жизни и готов в том случае, если завещание отыщется, предоставить свое наследство в распоряжение бабушки. Черта с два он откажется от этих денег — пусть они и окроплены кровью Эдварда! Это очередная ложь — и ничего больше. Мало, что ли, он мне лгал за последние тридцать лет?

— Как ты думаешь, Билли поможет нам в переустройстве дома? — спросила бабушка у Райана. — Я была бы рада видеть его у нас.

Райан беспрестанно улыбался.

— Какой разговор? Конечно, поможет, — произнес он, а потом обратился ко мне: — Ну а что хочет наша любимая сестренка? Новую машину? Небольшую частную клинику? Или, быть может, мне следует заплатить за обучение Эми в частной школе?

У меня перед глазами замелькали картины, одна соблазнительнее другой: собственный дом, дорогая одежда, толстая чековая книжка, белый пароход, на котором мы с дочерью отправляемся путешествовать. И все это будет оплачено деньгами моего отца. Кровавыми деньгами.

— Мне нужно кое о чем у тебя спросить, Райан, — сказала я и со значением взглянула на бабушку. — Не могла бы ты, ба, оставить нас наедине?

Бабушка удивленно выгнула бровь и посмотрела на Райана, который вдруг перестал улыбаться и сидел тихо. Потрепав внука по плечу и подмигнув ему (дескать, не волнуйся, все будет хорошо), она поднялась с места.

— Что ж, если это так необходимо, я уйду. Хотя заснуть мне вряд ли удастся. Придется принять снотворное.

— Я тоже скоро лягу, — произнес Райан и, в свою очередь, подмигнул ей.

Потом бабушка подошла ко мне и чмокнула в щеку.

— Еще раз спасибо тебе, детка. Ты всех нас спасла.

Я кивнула ей, пожала руку и даже изобразила бодрую улыбку.

Когда она вышла из гостиной, Райан пересел ко мне на диван.

— Я правду говорю, Бретт, — произнес он. — Проси у меня чего хочешь.

Я посмотрела на брата так, будто видела его впервые в жизни.

«Удивительный человек — мой брат, — подумала я. — Смотрит мне в глаза и лжет — да как убедительно!» Но я-то знаю, что он при этом чувствует. Сегодня я тоже совершила убийство и теперь отлично понимаю, какое удовлетворение может испытывать человек, убивая себе подобных.

Райан наклонил голову набок и поднял на меня глаза.

— Ты ведь обо всем догадалась, верно?

— Да, — сказала я.

Брат прикрыл глаза и откинулся на спинку дивана.

— Ну и как ты намереваешься теперь поступить?

— Прежде всего я хочу понять, зачем ты это сделал? — сказала я, не сводя с Райана глаз. — Неужели ты его до такой степени ненавидел?

В глазах Райана промелькнуло что-то неуловимое — не то печаль, не то удивление.

— Странное дело, Бретт, — произнес он с улыбкой, — с тех пор как Эдвард умер, у меня напрочь пропало желание играть в азартные игры и ходить в казино.

— Ты хочешь сказать — с тех пор как ты его убил?

Мне сразу же вспомнились остекленевшие глаза отца и его развороченный выстрелами в упор живот с вывалившимися наружу внутренностями. «Такой смерти, — подумала я, — не заслуживает ни один человек на свете».

Райан опустил глаза, потом заговорил снова — отрывисто и с болью в голосе:

— Каждый раз, когда я видел отца, меня начинало поташнивать. И тогда я начал играть: пытался с помощью сильных ощущений освободиться от того мерзкого чувства, которое всякий раз охватывало меня после встреч с ним. Тогда я делал это неосознанно, но сейчас точно знаю, что именно так все и было, поскольку после того, как отец умер, всякое желание играть у меня пропало.

«Стало быть, для того чтобы излечиться от пагубной страсти к игре, тебе понадобилось убить отца», — подумала я, но ничего Райану не сказала — вовремя прикусила язычок.

— Да, я его ненавидел. Он всегда пытался мной манипулировать. Он был хитрым сукиным сыном. Очаровательным внешне и гнилым, растленным внутри.

— Но зачем было его убивать — он бы и сам через неделю-другую умер?

Райан пожал плечами.

— Он сказал, что порвет завещание, если я не позволю ему остаться в нашем доме. Кричал, что отдаст все деньги Винсенту.

— И тогда ты хладнокровно его пристрелил — так, что ли?

В лицо Райану бросилась кровь.

— Да какая разница! — вскричал он. — Все равно Эдвард должен был умереть. Впрочем, если тебе так больше нравится — считай, что я убил его не моргнув глазом.

— Нет! — послышался взволнованный голос бабушки. Она неожиданно появилась в залитом лунном свете дверном проеме и прошла в комнату с исказившимся от душевной боли лицом. — Не смей так говорить, Райан! Я тебе не позволю!

— Уходи отсюда! — прошипел Райан. — Тебе не надо этого слушать.

Бабушка села на диван между мной и Райаном.

— Успокойся, Райан. Я не позволю тебе взваливать на себя столь тяжкое бремя. В этом нет нужды.

— О чем это вы говорите? — спросила я.

Бабушка повернулась ко мне.

— Райан все еще думает, что ему удастся оградить тебя от мерзостей этого мира.

— Замолчи, — процедил сквозь зубы Райан.

— Пусть будет что будет, — сказала бабушка. — Пора ей узнать об Эдварде правду.

Глава 9

От этих слов на меня повеяло холодом. В душе старой женщины существовала некая запертая на замок дверца, за которой она скрывала тщательно оберегаемые ею семейные тайны, и я всегда считала, что эти тайны имеют отношение к моим родителям. И вот теперь, когда эта дверца должна была приоткрыться, к большому своему удивлению, я поняла, что от этого как-то не по себе.

Стоило бабушке обратиться мыслями к прошлому, как черты лица у нее сделались мягче, морщины разгладились, и я подумала, что в молодости она была прехорошенькая.

Когда она наконец заговорила, голос ее зазвучал негромко, мелодично и проникновенно, он завораживал — как голос Шахерезады из сказок «Тысяча и одна ночь»:

— Твой отец, Бретт, женился на твоей матери почти сорок лет назад. Тогда мне было только тридцать шесть, и твой дедушка, Бретт, был еще жив. Когда твои родители переехали к нам на ферму, я не сомневалась, что буду жить с Кларенсом до конца своих дней. Дедушка очень нежно относился к Каролине, и когда она объявила, что беременна и хочет выйти замуж за Эдварда, он не стал ей перечить.

Я слушала рассказ бабушки, не пытаясь вставить хотя бы слово. Я была занята возведением вокруг себя глухой стены, которая должна была оградить меня от того, что мне предстояло узнать.

— Когда на ферме появился Эдвард, меня поразила его энергия. В этом смысле он был полным антиподом тихоне Кларенсу. Эдвард был артистичен, остроумен и очень хорош собой. Каролина была от него без ума.

Бабушка глубоко вздохнула и продолжила свой рассказ:

— Каролина была красива, но мыслила она прямолинейно, и ей не хватало душевной тонкости. Разговаривать с ней было непросто — прямо как с Кларенсом, из которого я каждое слово вытягивала как клещами. Кроме того, она не мыслила себе жизни вне фермы и страдала, если ей приходилось отсюда уезжать, пусть и ненадолго. Это она настояла на том, чтобы они с Эдвардом жили с нами на ферме.

Думаю, Эдвард ее любил, что не помешало ему прийти к выводу, что Каролина — копия своего отца, так сказать, папенькина дочка. Когда Эдвард пытался за обедом шутить, я умирала со смеху, Каролина же и Кларенс лишь недоуменно переглядывались и хлопали глазами. По этой причине мы с Эдвардом невольно стали единомышленниками — хотя бы по той причине, что наши близкие нас не понимали.

По воскресеньям мы стали ездить верхом. Это лучшее развлечение из тех, что может себе позволить обитатель фермы. Часами катались по округе и без конца болтали, поскольку дома нам все больше приходилось помалкивать. Говорили об искусстве, литературе, философии и обсуждали книги, которые читали. Наша семья, таким образом, разделилась на два маленьких лагеря с собственными интересами, которые почти не пересекались с интересами другой стороны.

Когда родился Райан, мы все четверо сразу вокруг него забегали: делили заботы по уходу за ним, всячески опекали и баловали, читали книжки и играли с ним. На целых семь лет жизнь на ферме превратилась в настоящую идиллию. Маленький Райан собрал вокруг себя все наше семейство, и интересы ребенка стали для всех нас определяющими.

Потом заболел твой дедушка. Поначалу у него была простуда, на которую никто из нас не обратил особого внимания, но простуда переросла в бронхит, а бронхит — в вирусную пневмонию. Прошло каких-нибудь девять дней — и его не стало.

Это был страшный удар — для меня и Каролины. Для Каролины в особенности, поскольку она была беременна тобой. Она сразу же слегла и не встала с постели даже в день похорон Кларенса. Впрочем, я и сама ходила по дому как сомнамбула, так что все заботы взял на себя Эдвард. Он похоронил твоего дедушку по первому разряду, а также занялся переоформлением собственности и прочими бумажными делами, хотя своим душеприказчиком Кларенс в завещании назначил меня.

Бабушка посмотрела на меня, и в ее глазах блеснули слезы.

— Ты родилась через две недели после того, как умер твой дедушка. Каролина пребывала в депрессии еще несколько месяцев, поэтому о тебе и о Райане заботилась я. Это позволило мне вновь обрести душевное равновесие, я очень привязалась к тебе с Райаном и полюбила вас как собственных детей. Каролина же, наоборот, ушла с головой в свое горе, и я уже стала подумывать, что она будет предаваться скорби и печали вечно. Она занавесила окна своей комнаты черными шторами, редко поднималась с постели, и жить с ней было все равно что жить с призраком. Главное же, она никого не хотела видеть: ни меня, ни Эдварда, даже вас с Райаном.

В те годы врачи мало что знали о депрессии и не умели ее лечить. Правда, нашелся умник, который предложил вывести Каролину из ступора с помощью шоковой терапии, но я, разумеется, это предложение отвергла.

Так все и шло — я чувствовала себя без Кларенса одиноко, а Эдвард был глубоко несчастен с Каролиной. Стоило ему только подняться к ней в комнату, как она сразу же его оттуда гнала. Это повторялось несколько раз, и он перестал к ней заходить. Через два месяца Эдвард подошел ко мне и сказал, что ему нужно серьезно со мной поговорить. Я догадывалась, что разговор предстоит неприятный, но тем не менее на его предложение согласилась.

Мы прогулялись по лесу до нашего фамильного кладбища, где Эдвард, стоя среди надгробий, сказал, что мириться с нынешним положением вещей он больше не в силах, и сообщил мне о своем намерении уехать с фермы. Я умоляла его остаться, поскольку мысль о двух маленьких детях и больной дочери на моем попечении приводила меня в отчаяние.

Бабушка перевела дух, а когда заговорила снова, голос у нее дрожал.

— Стояло лето, всюду бурлила жизнь, а в ветвях дерева пела свою песенку малиновка. Эти звуки были такими чарующими и одновременно такими печальными, что я не выдержала и расплакалась. Эдвард, желая успокоить, обнял меня… А потом произошло то, чего я до сих пор не могу себе простить. То ли от жалости к себе, то ли от одиночества, то ли по той причине, что объятия Эдварда особенно остро напомнили мне о потере мужа, но я обхватила лицо Эдварда руками и поцеловала его в губы.

Лицо Райана болезненно сморщилось, а все мое тело стало сотрясаться от противной мелкой дрожи. Бабушка, глядя прямо перед собой, продолжала говорить:

— В нас обоих оказалось столько нерастраченных сил и скрытых желаний, что мы, раз поцеловавшись, уже не могли остановиться.

Я замерла, отказываясь верить услышанному.

— Нет, — прошептала я едва слышно, чувствуя, что еще немного — и я потеряю сознание.

Бабушка сверкнула глазами.

— Я была тогда не в себе — как ты не понимаешь? — сухо сказала она.

— Стало быть, ты с ним трахнулась? — высоким, срывающимся голосом произнесла я и залилась истерическим смехом.

Бабушка отвела взгляд и обиженно сжала губы. Немного успокоившись, она заговорила прежним — ровным и спокойным — голосом:

— Мне не хочется вдаваться в детали. Я просто пытаюсь объяснить, как все это произошло.

— Но как ты могла так поступить? — спросила я. — Это же было предательством по отношению к твоей дочери!

Бабушка замолчала и стала смотреть на затухавший огонь в камине.

— Заканчивай свой рассказ, раз уж ты его начала, — прошептал Райан.

Прошла минута, потом бабушка откашлялась и продолжила свое повествование:

— Я знала, что совершаю нечто совершенно непозволительное. Я знала, что это ужасная ошибка, но остановиться не могла. А Эдвард и не хотел останавливаться. — Бабушка покривила рот в горькой улыбке. — Моему зятю это понравилось.

— Ты сказала дочери, что спишь с ее мужем? — спросила я.

— Конечно же, нет, — бросила бабушка.

— А Эдвард? Он ей об этом сказал?

Глаза у бабушки потемнели, а зрачки расширились — казалось, она впала в состояние транса. Думаю, впрочем, что она просто собиралась с мыслями, поскольку через несколько минут она, тряхнув головой, заговорила снова:

— После этой прогулки по лесу я дала себе клятву сохранить свой грех в тайне и сделать все, что в моих силах, чтобы побыстрее поставить Каролину на ноги. С Эдвардом же случилось другое. После того как мы нарушили табу, в него словно вселился дьявол. Он совершенно переменился и при малейшем удобном случае пытался напомнить о том, что между нами было. Это несказанно его возбуждало. Стоило мне зайти на конюшню, чтобы задать корм лошадям, как он тут же входил за мной следом и начинал приставать. Он так и норовил залезть под юбку, не беря при этом в расчет, нравится мне это или нет. «Отдайся мне», — требовал он, как будто я была его собственностью, его рабой.

Демон, скрывавшийся в его душе, очнулся от сна, и вернуть его в прежнее состояние анабиоза уже не представлялось возможным, как нельзя было изменить того, что случилось, и снова вернуться в незамутненное, безгрешное прошлое. Куда бы я ни шла — в птичник ли, чтобы собрать яйца, в сад ли, чтобы подвязать фруктовые деревья, Эдвард всегда оказывался у меня за спиной и шептал мне на ухо: «Отдайся мне, Эмили, отдайся мне». Жизнь моя превратилась в ад, и я была глубоко несчастна. Что самое интересное, Эдвард об этом знал, но своих домогательств не прекращал. Ему нравилось длить мои мучения.

Глаза у бабушки загорелись и сверкали в полутьме комнаты, как два голубых карбункула.

— Тысячу раз я ему говорила, чтобы он оставил меня в покое, но ему не хотелось терять той власти, которую, как ему казалось, он надо мной обрел. Как-то раз ночью он прокрался в мою комнату и забрался в постель. Я спала, и мне казалось, что рядом со мной находится Кларенс. В полусне я занялась с Эдвардом любовью, но, когда я окончательно проснулась и увидела, кто рядом со мной, я вырвалась из объятий и стала выгонять его. Тогда он сказал, что, если я не уступлю, он расскажет обо всем Каролине. «Отдайся мне, — говорил он снова и снова, — я хочу тебя, отдайся мне».

— Это в духе Эдварда, — процедил сквозь зубы Райан.

Прежде в моих девичьих мечтах отец, которого я никогда не видела, казался мне рыцарем без страха и упрека, неспособным на подлость или злое деяние. Теперь этот мифический образ без следа испарился, а на его месте в моей душе осталась зияющая пустота, которую уже ничем нельзя было заполнить.

— А что же случилось с моей матерью? — спросила я.

— Как это ни странно, Эдвард стал уделять ей больше внимания: он разговаривал с ней, всячески старался ублажить — короче, хотел вернуть себе ее благосклонность. В нем пробудилась колоссальная сексуальная энергия, и меня одной ему было уже недостаточно. Прошло какое-то время, и Каролина стала отвечать на его ухаживания и даже спать с ним. Все было бы хорошо, если бы он отказался от меня. Но ему были нужны мы обе.

Я покривила рот в горькой улыбке.

— И как долго продолжались у тебя отношения с Эдвардом?

Бабушка смутилась.

— Это не было отношениями, Бретт. Это было непрекращающимся насилием. Любовью здесь и не пахло. Всякий раз, когда Эдвард был со мной, он брал меня силой. Я же продолжала хранить молчание и ничего Каролине не говорила. Если бы она об этом узнала, она бы, наверное, умерла. Весь этот кошмар продолжался около двух лет — пока Эдвард не взял на работу Винсента.

— Значит, гарем Эдварда увеличился еще на одного человека?

В глазах бабушки промелькнуло отвращение.

— Нет. Эдвард сразу переключил внимание на Винсента и перестал ко мне приставать.

— Тебе, можно сказать, повезло.

Бабушка пропустила мое саркастическое замечание мимо ушей и продолжала рассказывать:

— Я сразу догадалась, что Винсент хочет соблазнить Эдварда. Не трудно было также сообразить, что Эдвард перед его напором не устоит. Опасаясь, что дело может зайти слишком далеко, я подошла к Эдварду и заявила, что расскажу о его шашнях с Винсентом Каролине. Он расхохотался и сказал: «Поступайте, как сочтете нужным, Эмили».

— Ты рассказала Каролине о Винсенте? — спросила я.

— Я сделала кое-что похуже. — Бабушка тряхнула головой, словно для того, чтобы привести в порядок мысли. — Однажды Каролина прибежала ко мне на кухню вся в слезах и сказала, что видела, как Эдвард целовал Винсента в губы, Я сказала ей, что Эдвард и Винсент просто дурачатся, и предложила не обращать на это внимания. Она немного успокоилась и, пока я мыла посуду, стала жаловаться на недостаток внимания со стороны Эдварда.

Я кивала ей, сочувственно вздыхала и время от времени ободряла ее словом — короче, предоставила ей возможность выговориться. Среди прочего Каролина упомянула о том, что Эдвард не спит с ней вот уже два месяца. «Это так на него не похоже, — сказала она. — Он всегда так любил заниматься сексом».

Я отчетливо помню тот момент. Я стояла на кухне, вытирала полотенцем тарелки и машинально, не отдавая себе в том отчета, брякнула: «Я знаю».

Наступила мертвая тишина. Когда я повернулась к дочери, то увидела, что она с подозрением на меня смотрит. «Я знаю…» — повторила она мои слова, не сводя с меня глаз. Должно быть, выражение моего лица выдало меня, поскольку в глазах Каролины проступило понимание. Прежде чем я успела хоть что-то сказать, она вскрикнула, как будто ее ударили ножом, выбежала из кухни, взлетела вверх по лестнице и заперлась у себя в комнате.

Она отказалась спуститься к обеду, а вечером я слышала, как она в своей комнате ругалась с Эдвардом, обвиняя его в том, что он завел со мной интрижку, и он сознался. Потом он засмеялся и сказал, что надо было быть слепой, чтобы этого не заметить. В следующую минуту в комнате раздался грохот. Кто-то швырнул настольную лампу, и она вдребезги разбилась о стену. Потом послышались звуки потасовки, и Каролина пронзительно закричала. Я была бы рада ей помочь, но войти в ее комнату так и не осмелилась. Каролина и Эдвард попеременно то дрались, то ругались на протяжении нескольких часов. После этого захлопали дверцы шкафов, и я поняла, что Эдвард начал собирать вещи.

Утром Эдвард и Винсент уехали.

Бабушка откинула голову на подушки и тяжело вздохнула. Кожа у нее на лице стала желто-серой, как старая штукатурка. С минуту помолчав, она едва слышно сказала:

— А через неделю твоя мать покончила с собой. В тот момент, когда я дотронулась до ее холодного тела, мир для меня перестал существовать и я почувствовала, что сию минуту умру. Ни осознать, ни принять кончину дочери я была не в силах. Я легла рядом с ней на постель, обняла ее и пролежала с ней бок о бок несколько часов, не желая размыкать объятий.

Мою дочь и твою мать, Бретт, убил Эдвард. Я не могла спокойно жить в мире, где благоденствуют такие, как он, и дала себе слово, что, если он когда-нибудь вернется в эти края, я ему отомщу.

Логика бабушки была мне не до конца понятна.

— Думаешь, ты здесь ни при чем? — спросила я. — Каролина покончила самоубийством из-за того, что ты ее предала.

Бабушка бессильно уронила:

— Нет, Бретт. Виноват Эдвард. Это он манипулировал всеми нами.

Я в упор посмотрела на брата.

— Ты знал о том, что было между Эдвардом и бабушкой?

— Я не хотел этого знать, Бретт, — ответил Райан. — И я бы дорого дал, чтобы ты никогда об этом не узнала.

— Ты не хотел знать, но знал. Так кто же тебе об этом рассказал? — спросила я.

— Об этом написала мать в своей предсмертной записке. Я прочитал ее, когда обнаружил ее тело, — ответил Райан. Потом он вздохнул, посмотрел на бабушку и тихим голосом произнес: — Может, хватит разговоров, ба? Мы и так уже наслушались всяких ужасов.

Бабушка положила руку Райану на плечо.

— Извини, дорогой. Я понимаю, к чему ты клонишь, но считаю, что Бретт имеет право узнать правду — всю как она есть.

Бабушка, продолжая машинально разглаживать морщинки на рубашке Райана, повернулась ко мне и сказала:

— В прошлый вторник Эдвард подошел к двери нашего дома. — Бабушка перевела взгляд на Райана и спросила: — Ведь он говорил тебе, что придет, верно?

Я неожиданно пришла к выводу, что всей правды — правды как она есть — мне знать все-таки не хочется. Уж лучше бы этот разговор вообще не имел места, подумалось мне. Я боялась того, что готовилась сообщить бабушка.

Первым, однако, заговорил Райан:

— Эдвард привык манипулировать людьми. Он хотел контролировать всех: бабушку, меня, Винсента, был уверен, что может любого обвести вокруг пальца.

Бабушка не слушала того, что говорил Райан. Все ее помыслы были сосредоточены на том, чтобы донести до меня ту самую пресловутую правду, которую я прежде так жаждала узнать и которой теперь страшилась.

— Эдвард похудел, волосы у него поредели, а на лице лежал отпечаток какой-то тяжелой застарелой болезни. Но это был он. Я узнала его сразу, как только увидела, — потому, наверное, что очень долго ждала, когда он у нас объявится.

Бабушка похлопала Райана по плечу.

— К тому времени ты уже ушел. У нас все ушли. Эми — в школу, Ноа — на охоту, а ты, Бретт, уехала в магазин в город. Я осталась в полном одиночестве, и это был знак свыше, послание небес, в котором было начертано: давай, Эмили, действуй.

Эдвард сразу же спросил про тебя, Бретт. Ему хотелось узнать, какой ты стала. Скрывая удивление, я сказала, что ты, возможно, отправилась на конюшню, посоветовала ему идти туда, пообещав через минуту последовать за ним — только пальто надену.

Я наблюдала за тем, как он шел по двору — медленно, едва волоча ноги, будто древний старик. Я почти не испытывала колебаний. Я только спрашивала себя, кому из нас двоих суждено сейчас умереть, и на всякий случай мысленно прощалась с прошлой жизнью, с домом и со всем окружающим. Потом я открыла оружейный шкаф, достала охотничий «браунинг» и зарядила его. После этого я вышла из дома и направилась к конюшне.

Когда я открыла дверь конюшни, Эдвард, увидев меня, улыбнулся. Но потом, когда он заметил у меня в руках оружие, выражение его лица переменилось.

«Ох, Эмили», — только и сказал он. В голосе у него не было удивления, только печаль — можно было подумать, он знал, что я готовлюсь совершить нечто такое, о чем потом буду сожалеть. Я вскинула ружье и направила ствол прямо ему в сердце. Бежать он не пытался. Подняв вверх руки, он медленно двинулся в мою сторону.

«Я просто хотел с тобой поговорить», — сказал он.

«Ты украл у меня дочь», — проговорила я. Голос мой звучал глухо, как из бочки.

«Я любил твое дитя», — сказал он.

Я заревела в три ручья.

«Прошу тебя, Эмили, — сказал он, — опусти ружье. Ты ведь не хочешь этого делать, правда? Этого не стоит делать — ни при каких обстоятельствах».

Я опустила ружье и вытерла мокрое от слез лицо. Когда я вновь подняла глаза, Эдвард был уже рядом со мной.

«Отдай мне это, Эмили», — сказал он и схватился за ствол.

Я сразу же вспомнила, как тридцать лет назад он говорил: «Отдайся мне, Эмили», — и после этого принимался меня хватать. И так же, как тридцать лет назад, меня волной захлестнул гнев.

Он очень ослабел от болезни. Я с такой легкостью вырвала у него из рук оружие, что даже сама удивилась. Потом я снова его вскинула и нажала на спусковой крючок. Грохнул выстрел, который показался мне оглушительным. Я и забыла, каким громким может быть выстрел охотничьего ружья. Хорошо еще, что всех лошадей отправили на выгон. Собаки, конечно, лаяли как сумасшедшие, но в доме не было ни единой души, и ни выстрела, ни лая никто не услышал.

Я с ужасом смотрела на бабушку — она воспитала меня, была моим другом, учителем, пастырем, который вел меня по жизни, — и вот теперь она рассказывала мне о том, как она убила моего отца.

Эмили продолжала говорить, и голос ее звучал спокойно и ровно, как если бы она рассказывала об охоте на кроликов.

— Я взяла слишком низко, и выстрел разворотил Эдварду брюшину. Губы у него затрепетали, как выброшенные на берег рыбки, а глаза широко распахнулись — казалось, в последние минуты своей жизни он наконец осознал, как люто я его ненавидела. Я видела, как он страдает и как течет его кровь, и это доставляло мне наслаждение.

Сердце у меня билось с такой силой, что можно было подумать, будто я дважды обежала вокруг нашего пруда. Прошла минута, другая, и тут до меня наконец дошло, что я натворила. Я до того испугалась, что едва не упала в обморок. При всем том меня не покидало чувство удовлетворения от содеянного.

Я выронила из рук ружье и взглянула на Эдварда, который бился на полу в конвульсиях. Я знала, что оставлять его в конюшне нельзя, и подхватила, чтобы оттащить куда-нибудь подальше. Тут Эдвард издал страшный крик боли, и из его развороченного выстрелом живота хлынула алая пузырящаяся кровь, которая залила мне юбку, блузку, фартук, туфли.

Хотя Эдвард высох как щепка, ростом он обладал немалым и весил куда больше, чем я думала.

Я поняла, что вытащить труп из конюшни и перенести его в какое-нибудь укромное место подальше от фермы я не в состоянии.

Бабушка покрутилась на подушках дивана, устраиваясь поудобнее. Потом она продолжила свое повествование:

— Лошади паслись на лугу неподалеку от дома. Я взяла с верстака седло и сбрую и, выйдя из конюшни, свистнула, подзывая к себе Каледонию. Обычно она подбегала сразу, зная, что у меня в кармане фартука припасено для нее какое-нибудь лакомство. Но выстрел напугал животное. Кроме того, Каледонии не понравился исходивший от меня запах пороховой гари и крови. Она приблизилась к ограде, но подойти ко мне не отважилась. Нервно всхрапывая, она стала бродить вдоль забора. Тут я впервые подумала о том, что меня могут застать на месте преступления, и испугалась по-настоящему.

День был солнечный, и стояла непривычно теплая для ноября погода. Я положила на землю седло и, подобрав юбки, уселась на него. Я чувствовала себя беспомощной, как малое дитя, и не знала, что делать. Потом на смену беспомощности пришло равнодушие. Сколько я так просидела, бездумно глядя перед собой, уже не помню. Помню только, что вышла из этого состояния, когда ко мне подошла Каледония, которая к тому времени уже успокоилась и немного привыкла к запахам. Я обхватила ее руками за шею и, прижавшись щекой к лоснящейся шкуре, всплакнула.

Потом я вернулась на конюшню, где лежал в агонии Эдвард. Пол вокруг него был залит кровью. Я смотрела на дело рук своих и никак не могла свыкнуться с мыслью, что это я его убила. Но потом пришло осознание того, почему я это сделала, и сразу стало легче.

— Неужели ты не понимала, что он смертельно болен? — спросила я, как будто мои бессмысленные вопросы могли изменить прошлое. — Ему оставалось жить несколько недель, и печать скорой кончины лежала у него на лице. Разве нельзя было подождать?

Выражение лица у бабушки было холодным и бесстрастным, как у палача.

— Твой отец шантажировал меня, насиловал, вынудил предать Каролину. Это из-за него я лишилась дочери, которую любила больше жизни. Да если хочешь знать, я прожила так долго по той лишь причине, что меня согревала мысль о мести. Эта мечта вдохнула смысл в мое существование, дала силы, чтобы жить дальше и воспитывать вас с Райаном.

На меня снова нахлынул гнев, и я громким голосом стала рассказывать корчившемуся на полу в предсмертной муке, но все никак не желавшему умирать Эдварду о смерти моей дочери. О том, как она покончила с собой, о том, как я лежала рядом с ней на постели, обнимая ее мертвое тело, и о том, как омывала и переодевала ее, перед тем как похоронить. Этот рассказ распалил меня до такой степени, что я несколько раз ударила умирающего ногой.

Лишь совершенно обессилев от гнева и охрипнув от крика, я вышла из конюшни, подозвала Каледонию и стала седлать ее. Как я ни старалась после этого завести лошадь в конюшню, у меня ничего не получилось — Каледония храпела, била копытом и отказывалась следовать за мной: все-таки запах крови был слишком силен. Тогда я сорвала с гвоздя рядом с дверью лассо, подошла к Эдварду и, пропустив веревку у него под мышками, завязала ее у него на груди.

В этот момент он открыл глаза и что-то пробормотал, но я лишь сильнее стянула веревку. Мне нисколько не было его жалко. Наоборот, видя его мучения, я радовалась, как индеец, снявший скальп со своего врага.

Я слушала бабушку, закрыв лицо руками. Боже мой, думала я, ведь бабушка, по сути, маньяк, одержимый навязчивой идеей мести. Не понятно только, как ей удавалось все эти годы скрывать обуревавшее ее роковое желание? Я, во всяком случае, никаких странностей за ней не замечала — а ведь я жила с ней и читала ее книги, которые являлись отражением ее внутреннего мира и в которых она могла — хотя бы между строк — упомянуть о сжигавшей ее страсти к мщению.

Бабушка откашлялась и заговорила снова. Теперь в ее голосе была легкая хрипотца — сказывались усталость и нервное напряжение.

— Другой конец веревки я привязала к луке седла, потом влезла на Каледонию и помчалась по двору, волоча за собой Эдварда. Посередине подъездной дорожки, которая вела к дому, стоял его черный джип. Я совершенно позабыла о том, что Эдвард приехал на машине, и теперь мне предстояло решать новую проблему — как избавиться от нее. Причем делать это надо было немедленно: каждую секунду на ферме могла появиться Эми.

Я спешилась, подошла к джипу и увидела торчавшие в замке зажигания ключи. Я опустила стекла, включила зажигание и сдвинула автомобиль с места, развернув в сторону пруда. После этого распахнула дверцу и выскочила на ходу. Джип проехал по двору, въехал в пруд и через минуту погрузился в воду в самом глубоком месте. На дне пруда столько тины, что машину вряд ли кто обнаружит — если, конечно, ее не станут искать специально.

«Конечно, станут, — подумала я. — Неужели бабушка думает, что полицейские ограничатся одним-единственным визитом?» Я с надеждой посмотрела на брата — может, он что скажет? Но Райан молчал, хотя лицо у него было мрачное. Следуя его примеру, я тоже промолчала, не стала задавать ей вопросы — хотя при сложившихся обстоятельствах держать язык за зубами мне было крайне трудно.

— Каледония основательно переволновалась, — продолжала она. — Уж слишком много было раздражителей: оглушительный выстрел, запах крови, привязанное к луке седла окровавленное тело. Поэтому, как только я вскарабкалась в седло, лошадь, не дожидаясь понуканий, сразу же перешла на рысь и помчалась со двора, волоча за собой на веревке Эдварда. Мне оставалось лишь направить ее бег в сторону леса и дальше — по тропе, которая вела к водопаду.

Никакого определенного плана у меня не было, и вперед меня гнали один только страх и желание поскорее избавиться от трупа. Через милю я соскочила с лошади и попыталась развязать веревку, стягивавшую грудь Эдварда. Не могу объяснить, почему я решила оставить Эдварда на тропе. В тот момент я понимала лишь, что отвезла тело на порядочное расстояние от дома, и полагала, что этого вполне достаточно, чтобы отвести от себя подозрения. У меня тогда и в мыслях не было, что кто-нибудь может случайно на него наткнуться. И уж тем более я не думала о том, что у нас в лесу может объявиться полиция. Разумеется, я даже не пыталась обыскивать Эдварда. Мне и в голову не пришло забрать его бумажник и удостоверение личности. Что же до завещания, то я не имела о нем ни малейшего представления. Кроме того, когда я развязывала веревку, Эдвард неожиданно открыл глаза и посмотрел на меня в упор. Это было уже слишком. Я готова была бежать хоть на край света — только бы не видеть его стекленеющего взгляда. Узел на веревке я развязать не смогла — он был очень сильно затянут. Тогда я начала стягивать веревку. Когда она оказалась у меня в руках, я поняла, что мы с Эдвардом окончательно освободились друг от друга, вскочила в седло и, захлебываясь от рыданий, погнала лошадь вверх по склону к дому.

Вернувшись на ферму, я первым делом направилась на конюшню, смыла водой из шланга кровь с пола и забросала место, где лежал Эдвард, опилками. Взяла старую рубашку, которая висела на гвоздике в чулане, завернула в нее ружье, отнесла его домой и засунула в шкаф в гостевой комнате наверху. Потом сожгла свою одежду. Мне, конечно, следовало сжечь и веревку, но меня трясло как в лихорадке, мысли у меня разбегались и я в тот момент мало что соображала.

Бабушка на мгновение прервала свой рассказ.

— Потом я долго сидела в горячей ванне. Все время думала об Эдварде — о том, каким он был, и о том, как гнусно он обошелся с моей дочерью. И я простила себе это убийство. Я хочу, Бретт, чтобы ты знала мое мнение: убийство Эдварда было актом справедливой мести, и я не жалею о том, что сделала.

Неожиданно бабушка расхохоталась.

— По правде сказать, Бретт, когда к нам приехал Дэн, я не сомневалась, что он, осмотрев труп, вернется на ферму и арестует меня. Я даже приготовила сумочку с вещами, которые намеревалась взять с собой в тюрьму. Я не представляла себе, что ему понадобится так много времени, чтобы вычислить убийцу. Но когда вы вернулись из леса и я увидела Фарнсуорта из отдела убийств, который бестолково носился по дому, не зная, как правильно подступиться к этому делу, я вдруг подумала, что мне, возможно, удастся выбраться из этой переделки и даже остаться на свободе. Тем более что потом повалил снег и на ферме появился этот тип — Винсент. Но Райан сразу догадался, кто убийца. Правда, мой мальчик?

Райан потер руками виски.

— Я знал, что Эдвард захочет переговорить с тобой лично, ба, — пробормотал он. — И понимал, что он очень рискует.

Бабушка повернулась ко мне лицом.

— Если ты, Бретт, хочешь, чтобы я сдалась властям, я не стану ничего отрицать. Расскажу все как было.

В словах бабушки прозвучал вызов.

«Как следует все обдумай, — сказала я себе, — и не торопись делать выводы».

Я знала, что моя бабушка — необычный человек и наделена недюжинными воображением и фантазией. Может, она все это придумала? Но даже если это она убила Эдварда, вправе ли я ее осуждать? Я ведь тоже убила человека — столкнула Винсента в пропасть и оставила на льду умирать. Так что мы не слишком отличаемся друг от друга. Самозащита — это только предлог, то, о чем я расскажу полиции, когда меня будут допрашивать. На самом деле Винсента убили мой гнев и ненависть. Теперь-то я знала, что они могут годами сохраняться в душе, как сохраняется в дубовых бочках выдержанное вино, которое от времени становится все крепче и сильнее ударяет в голову.

— Мне надо все основательно обдумать, — устало сказала я. — Я не могу сейчас прийти к решению.

— Подумай, подумай, как же без этого? — с иронией произнесла бабушка и хохотнула, стараясь скрыть за наигранным смехом разочарование. — На всякий случай хочу поставить тебя в известность, Что я предпочла бы доживать свои годы здесь, на ферме, а уж никак не в тюрьме.

— Ты оставишь себе деньги Эдварда? — спросила я Райана.

У Райана хватило такта, чтобы изобразить смущение.

— Но он умер, Бретт, и мы не в силах его оживить. Какой тогда смысл отказываться от денег? Мы и так уже наказаны судьбой. И я не верю, что ты сможешь выдать бабушку. Я просто не могу себе этого представить.

«Вот оно! — подумала я. — Они с бабкой хотят вложить мне в руки раскаленный уголь, который мне придется носить при себе до конца дней». В самом деле, могу ли я выдать бабушку полиции? Да ни за что на свете! Сама мысль об этом казалась мне невероятной, абсурдной. С другой стороны, имею ли я право покрывать преступление? В состоянии ли я хранить правду в тайне от всех: от дочери, от Ноа, от людей, которых я люблю? Неужели мне предстоит продолжить семейную традицию и лгать своим близким на протяжении многих лет, как лгали мне бабушка и Райан?

— Мне необходимо прилечь, — сказала я. — Я вымоталась до предела, и у меня не осталось больше сил. Ничего не понимаю и ничего не воспринимаю.

— Хочешь, я дам тебе снотворное? — спросил Райан.

Я кивнула: мне хотелось забыться и ни о чем не думать. Брат вытряхнул мне на ладонь пилюлю, я запила ее холодным безвкусным чаем.

Бабушка одарила меня продолжительным взглядом и произнесла:

— К какому бы решению ты ни пришла, Бретт, хочу тебе сказать, что я тобой горжусь. Я воспитала тебя настоящим человеком, и мысль об этом будет согревать меня даже в тюрьме. Я люблю тебя и буду любить, что бы ни случилось.

Я подняла руку, призывая бабку к молчанию.

— Только не надо ничего больше говорить. И не надо взывать к моим чувствам. Я уже всякого наслушалась и сыта по горло семейными тайнами и надрывающими душу откровениями.

Райан хотел помочь мне подняться, но я его оттолкнула. «Все-таки Винсент был прав, — подумала я. — Райан не в силах отказаться от денег Эдварда». Когда я думала об этом, все добрые чувства, которые я питала к брату, мигом улетучивались. Какие бы умные и правильные слова Райан ни говорил, они были не в состоянии скрыть того очевидного факта, что он любит деньги ничуть не меньше, чем Винсент.

— Я иду спать.

— Доброй ночи, — сказал он.

Бабушка не сказала мне ни слова. Она лишь проводила меня взглядом, в котором промелькнуло испуганное, затравленное выражение.

Я поднялась к себе в комнату, залезла, поеживаясь, в ледяную постель и стала ждать, когда подействует снотворное. Ни горевать, ни плакать мне не хотелось. Требовалось одно: избавиться от душевной боли — хотя бы на время. Через четверть часа снотворное растворилось, проникло в кровь и в голове у меня затуманилось.

«Подожди немного, — говорила я себе, засыпая. — Бабушка старая, она скоро умрет. А до тех пор можно и помолчать, сохранить ее тайну. Не садиться же в самом деле старушке в тюрьму…»

Глава 10

Во сне я пыталась взобраться на огромного белоснежного жеребца. У него была такая гладкая, шелковистая шкура, что я всякий раз соскальзывала с его спины и падала в грязную лужу, которая издавала неприятный, резкий запах.

Я распахнула глаза, и видение исчезло. Но неприятный запах остался. Я с силой втянула в себя носом воздух. Пахло газолином.

Хотя вставать мне не хотелось, запах был слишком силен, и мне ничего не оставалось, как выбраться из-под одеяла и спустить ноги с постели, — необходимо было установить источник запаха.

«Что, черт возьми, происходит? — думала я, морщась от газолиновой вони. — Неужели Райан полил им сырые поленья, чтобы они лучше разгорелись?» Это происходило крайне редко, но я знала, что на кухне под раковиной всегда стоял бидончик на случай, если отсыреют дрова.

Впрочем, меня встревожил не только запах. Хотя ветер на дворе утих, в коридоре слышался какой-то странный звук, похожий не то на шепот, не то на вздохи крупного животного. Запах все усиливался — теперь к нему примешивался запах гари.

В свете луны я заметила, как сквозь дверную щель стали пробиваться серые клубы дыма.

«Боже мой — дым!»

Я выпрыгнула из постели, распахнула дверь и выскочила в коридор. Коридор был охвачен пламенем, ярким, как магниевая фотовспышка, а воздух напитан дымом и гарью. Огонь распространялся быстро, его острые желтые языки жадно лизали стены, потолок и стропила, поддерживающие крышу. Не прошло и секунды, как пламя набросилось на меня, словно дикий зверь. От дыма и нестерпимого жара у меня заслезились глаза, а волосы на голове стали потрескивать. Потом начал тлеть подол моей ночной рубашки, и я как безумная вбежала к себе в комнату и захлопнула за собой дверь.

Первым делом я устремилась к окну и стала что было силы дергать за оконную раму, пытаясь ее приподнять. Тщетно. Несмотря на все мои усилия, окно не желало открываться. В ужасе, не зная, как быть дальше, я схватила настольную лампу, вырвала из розетки вилку и, размахнувшись, запустила лампой в окно. Зазвенело разбитое стекло, и в окне образовалась порядочная дыра, сквозь которую я, как торпеда, вылетела наружу и рухнула в глубокий сугроб. Подол моей рубашки был объят пламенем, и снег подо мной зашипел, гася огонь и охлаждая мое разгоряченное, обоженное тело.

Кое-как выбравшись из сугроба, я подняла глаза на окно спальни, увидела дыру в стекле, полыхавшее у меня в комнате пламя и объятые огнем шторы. Из окна вырывались клубы дыма и снопами сыпались искры, какие бывают, когда зажигают бенгальские огни. Находившиеся внутри дома собаки лаяли как заведенные, а с противоположной стороны дома, там, где был вход на кухню, до меня доносились раскаты громкого смеха и чьи-то возбужденные восклицания.

Я сразу узнала этот голос.

«Но этого не может быть! — подумала я. — Ведь Винсент мертв. Я сама столкнула его с вершины скалы и видела его распростертое на льду водоема тело». Ни один человек не смог бы уцелеть, падая с обрыва высотой в шестьдесят футов. Потом я вспомнила о своем собственном прыжке из окна. Если я смогла спрыгнуть со второго этажа и, упав в сугроб, ничего себе не повредить, почему, спрашивается, то же самое не могло произойти с Винсентом? Когда он падал, я находилась на вершине скалы и просто не подумала о том, что лед внизу покрыт толстым слоем мягкого, как птичий пух, снега. Как иначе объяснить, почему Винсент воскрес из мертвых и снова оказался у нашего дома?

Моя рубашка превратилась в обгоревшие лохмотья, едва прикрывавшие наготу. Руки и ноги у меня мгновенно занемели от холода, а из порезов на коже, нанесенных осколками стекла, текла кровь, пятная девственно-белый снег.

Замерзшая, окровавленная, вся в ожогах и почти голая, я тем не менее двинулась в ту сторону, откуда доносился голос Винсента. Кругом громоздились настоящие снежные завалы, и я проваливалась то по колено, то до середины бедра. Но я упорно продвигалась вперед, хотя часто падала и лишь ценой невероятных усилий поднималась снова. Теперь уже меня донимал не огонь, а пронзительный холод, который обжигал кожу ничуть не меньше, чем желтые языки пламени. Ноги плохо меня слушались, и временами мне казалось, что они обратились в неподъемные чугунные тумбы.

— Бретт! — послышался голос Ноа у меня за спиной.

Я повернулась к нему и, почувствовав невероятное облегчение, поспешила навстречу, проваливаясь и захлебываясь от рыданий. Когда мы встретились, я упала к нему на шею, неожиданно осознав, что ресурсы моего организма исчерпаны, а мои силы на исходе.

— Вот — возьми мое пальто, — сказал Ноа, срывая с себя старую дубленку.

— Эми, — произнесла я одно-единственное слово, вскидывая заледеневшую руку и указывая на полыхавший, как вязанка хвороста, дом. Я так озябла и так переживала за судьбу дочери, что едва могла говорить.

— С Эми все будет хорошо, Бретт, верь мне, — пробормотал Ноа. — Мы сейчас ее найдем.

— Здесь Винсент, — прохрипела я. — Я слышала его голос. Он на заднем дворе, за домом.

— Я знаю, — сказал Ноа. — Я тоже слышал его голос.

— Думаю, это он поджег дом. Когда я проснулась, то почувствовала сильный запах газолина. Возможно, он взял его в погребе, который мы не запирали.

— Мы все выясним, — сказал Ноа, таща меня за собой по глубокому снегу.

— Ты не видел Эми? — продолжала наседать я с расспросами. — Может, она уже выбралась из дома?

— Ты только взгляни, — сказал мне на это Ноа, кивая головой в сторону кухонной двери. Она распахнулась, и из нее вышли одетые в халаты Эми и Райан, за которыми выбежали напуганные до полусмерти собаки. Они забегали по двору, лая и рыча на человека, притаившегося за ступенями крыльца.

Это был Винсент. Как только я его увидела, то поняла, что он поджидает Райана.

В следующий момент Винсент выскочил из своего укрытия и набросился на брата. Сцепившись, они покатились на обшитое досками крыльцо, молотя друг друга кулаками. Райан не ожидал нападения, и скоро Винсент оседлал его и нанес мощный удар в челюсть. Райан обмяк. Винсент, не теряя времени, сунул руку в карман его халата, выхватил оттуда сложенный вчетверо лист бумаги и вскочил на ноги.

— Я так и думал! — вскричал Винсент. Не сходя с места, он принялся рвать бумагу на мелкие кусочки. Ветер подхватывал бумажные обрывки и разносил их по двору.

«Вот ведь скотина, — думала я. — Он знал, что я отдам завещание Райану. И знал, что, если поджечь ферму, Райан, выбегая из горящего дома, захватит с собой одну-единственную вещь — завещание Эдварда».

Райан очнулся, и по двору прокатился его громкий, гневный крик:

— Ах ты, тварь! Я убью тебя!

Озаренное алыми отблесками огня лицо Винсента ощерилось в зловещей улыбке. Когда Райан напал на него, он обеими руками уперся ему в грудь и с силой толкнул его в сторону веранды. Райан рухнул на кресло-качалку.

— Все теперь мое! — воскликнул Винсент и залился визгливым смехом душевнобольного.

Потом он с размаху ударил Райана ногой в живот. Я заметила, как сверкнули острые носки его окованных ботинок. Такими ботинками ничего не стоило забить человека до смерти.

Мы с Ноа устремились к крыльцу. Глубокий снег сковывал движения. Мы видели, что происходит на пороге дома, но помочь Райану или как-то повлиять на ход событий были не в состоянии.

Эми прыгала вокруг Винсента, который продолжал бить ногами лежавшего на крыльце Райана, и визжала:

— Прекратите! Оставьте его! Вы его убьете!

Собаки бестолково носились по двору, лаяли, но боялись подойти к объятому огнем строению. Эми вскочила на спину Винсенту, оседлала его и вцепилась ногтями ему в лицо, одновременно изо всех сил пришпоривая его пятками.

Я замерла — от восхищения перед смелостью дочери и от страха за нее.

Между тем Винсент оставил Райана в покое и переключил внимание на мою дочь, с силой ударив ее о стену дома. После удара Эми рухнула на пол, как куль с мукой.

— Ты — труп! — проревел Винсент, не спуская глаз с моей дочери. Схватив тяжелое кресло-качалку, он поднял его над головой, готовясь обрушить его на голову жертве.

Ноа, опередив меня, подбежал к крыльцу, сорвал висевший у входа на веревке тяжелый коровий колокольчик и, как пращу, раскрутив его в руке, со страшной силой ударил им Винсента по затылку.

«Бэнг!» — звякнула почерневшая от времени бронза. Винсент застонал и свалился на обшитый досками пол веранды у ног Ноа.

Я, едва переводя дух, подбежала к крыльцу, поднялась по ступеням и, обхватив голову Эми руками, замирая от ужаса, спросила:

— Ты в порядке?

Эми была бледна, из ее груди вырывалось частое хриплое дыхание, но взгляд у нее был вполне осмысленный.

— Мам, бабушка все еще в доме, — пробормотала она.

Я помогла Эми подняться на ноги.

— Иди во двор. Я сейчас вернусь.

— Не надо, — сказала она, прижимаясь ко мне всем телом. — Не ходи туда. Там все раскалено — прямо как в кратере вулкана.

— Ничего не поделаешь, надо, — сказала я, отводя дочь на безопасное расстояние и хватаясь за раскаленную ручку двери.

Пока я помогала дочери, Ноа стаскивал вниз по ступеням Райана. Заметив, что я метнулась к двери, Ноа страшным голосом закричал:

— Не смей! Подожди меня!

Но я не стала его дожидаться. Приспустив рукав дубленки и обернув им раскаленную дверную ручку, я повернула ее, распахнула дверь и ступила в пылающие недра дома.

Жар стоял невыносимый. Я понимала, что если сию минуту не повернусь и не выйду на воздух, мое дело дрянь — я сгорю вместе с домом. Инстинкт самосохранения побуждал меня что есть духу бежать из этого раскаленного ада, но я пересилила себя, подняла вверх высокий, отороченный овчиной воротник дубленки, прикрыла им лицо и рванулась прямо в гудящее пламя. Пробежав сквозь кухню и гостиную, где огонь пожирал ковры, мебель, стеллажи с книгами и где с оглушительным треском, рассыпая осколки, лопались окна и стеклянные дверцы шкафов, я устремилась вверх по лестнице.

Огонь исправно поджаривал меня со всех сторон, как поросенка на вертеле, но я заставила себя забыть о боли. Сначала бабушка, а все остальное, даже боль, — потом. Сейчас мне требовалось одно — превратиться в бесчувственную, но исправно функционирующую машину.

Бабушка сидела на верхней ступеньке лестницы и в прямом смысле находилась между двух огней. У нее за спиной, в коридоре, стояла сплошная стена пламени. Пламя бушевало и внизу — в гостиной, и его желтые языки должны были неминуемо сомкнуться. Во всяком случае, ступени на лестнице уже дымились и немилосердно жгли мои босые ноги.

Увидев бабушку, я удивилась — не могла представить себе, как она ухитрилась выбраться из комнаты и пройти по объятому огнем коридору.

— Спускайся, что сидишь? — крикнула я, обращаясь к бабушке, и бесстрашно топнула босой ногой по начинавшей обугливаться ступеньке. — Видишь, я наступаю — и ничего. Стало быть, пройти можно.

Бабушка послушно, как малое дитя, кивнула головой, поднялась с места и преодолела несколько ступеней. Я уже могла кончиками пальцев коснуться ее вытянутой руки, но тут ступенька подо мной затрещала и подломилась, я спрыгнула с лестницы и снова оказалась в гостиной. В следующую секунду объятый пламенем нижний пролет лестницы рухнул, обдав меня снопом искр. Бабушка вернулась на прежнее место и, как на насест, уселась на верхнюю ступеньку охваченной огнем лестницы, у которой уже не было нижнего пролета.

— Прыгай! — крикнула я, кашляя и задыхаясь от дыма. — Я тебя поймаю!

— Не могу, Бретт, — покачала головой бабушка, глядя на бушующее внизу пламя. — Ты возвращайся, а я попробую найти другой путь для спасения.

— Другого пути нет! — воскликнула я, распахивая в стороны руки. — Прыгай — говорю же, я поймаю тебя!

— Нет, — неожиданно спокойным голосом сказала бабушка. — Прыгать я не стану. А ты, Бретт, уходи, пока еще есть время.

Балка под потолком прогорела, переломилась, как спичка, и стала падать вниз — прямо мне на голову.

Я как завороженная смотрела на нее, не имея силы пошевелить ни рукой, ни ногой. Я слышала, как закричала бабушка, но в следующее мгновение ее крики заглушил грохот. Только по счастливому стечению обстоятельств обломки не задели меня — они разнесли в щепки стоявший внизу столик с телефоном и стул, которые обуглились и почернели, но еще не горели. Меня снова обсыпало искрами, и дубленка на мне задымилась.

Помахав у себя перед лицом рукой, чтобы хоть немного разогнать дым, я крикнула:

— Это Винсент поджег дом! Он жив! Хочешь, чтобы он пережил тебя?

Бабушка покачала головой.

— Я хочу только одного — поцеловать тебя на прощание. Но и этого, как видно, мне не удастся сделать. — Она говорила ровно, не повышая голоса, как будто ставила меня в известность о том, что собирается идти полоть грядки.

«Ну нет, — подумала я, — я тебя не оставлю, не дам тебе пропасть».

Время для меня как будто покатилось вспять. Передо мной, как в калейдоскопе, замелькали образы прошлого: бабушка за письменным столом с воткнутым в седой пучок на затылке карандашом; бабушка, оживленная, улыбчивая, розовощекая, лущит на кухне горох и время от времени лукаво посматривает на нас с Райаном; бабушка с любовью смотрит на мою крошку Эми.

Тот факт, что она убила моего отца, больше не имел для меня значения. В конце концов, я никогда не знала его и не любила. Он насиловал бабушку, шантажировал, довел ее дочь до самоубийства. Кто знает — быть может, при аналогичных обстоятельствах я и сама решилась бы на убийство.

Наконец-то у меня в голове все встало на место, хотя для этого мне пришлось оказаться в охваченном огнем доме. Как бы то ни было, теперь я точно знала, что никогда и никому не расскажу правду о смерти Эдварда.

— Без тебя я не уйду, ба, — прошептала я едва слышно, но бабушка услышала меня.

Она поднялась и пошла вдоль объятого пламенем коридора. Не прошло и секунды, как ее седые волосы и шелковое кимоно вспыхнули и она превратилась в пылающий факел. В следующее мгновение она скрылась за стеной огня и дыма…

Я опустилась на пол и прижалась щекой к горячим, дымящимся доскам. Я ужасно, смертельно устала.

«Черт, — подумала я, — может, все это мне просто-напросто снится? Вот было бы хорошо, если бы это был сон». Спать мне хотелось, а вот думать и дышать — нет. Каждый вдох давался мне с огромным трудом, к тому же я вдыхала не воздух, а дым и после каждого вдоха начинала надрывно кашлять.

Я почувствовала, как доски пола прогибаются от чьих-то торопливых шагов, и поняла, что ко мне на выручку спешит Ноа — мой защитник, телохранитель, мой любовник. Он подхватил меня на руки, прижал и, спотыкаясь, побежал к выходу.

Как только Ноа вытащил меня из дома через кухонную дверь, огонь, который следовал за нами по пятам, стал хозяйничать на кухне. Там вспыхнули шторы, с треском, похожим на ружейный выстрел, вылетели стекла, и из оконных проемов стали вырываться злые желтые языки пламени.

Ноа уложил меня во дворе на снег и склонился надо мной, пытаясь определить тяжесть полученных мной ожогов. Я жадно ловила холодный воздух, стараясь облегчить боль в обожженных легких, и обводила слезящимися глазами двор. Эми и Райан находились от дома на безопасном расстоянии, а Винсент, как негодная забытая вещь, все еще валялся на крыльце, распластавшись на ступеньках.

А потом случилось невероятное: крыша и стены нашего дома лопнули, словно шкурка перезрелого апельсина, и все строение взлетело на воздух в ярчайшем огненном облаке.

«Газолин! — догадалась я. — У нас в погребе полно газолина и керосина. Это же настоящая пороховая бочка, а пожар — зажженный фитиль, который к ней поднесли!»

Дом на моих глазах беззвучно, как в очень старом черно-белом кино, распадался на части. Грохот я услышала секундой позже, когда постройка, которую приподнял взрыв, осела и обрушилась и во двор полетели горящие деревянные обломки, куски раскаленного стекла и металла и бог знает еще чего.

Ноа распластался надо мной, закрывая меня своим телом от падавшего с неба огненного града.

«Вот и все, — отрешенно думала я в этот самый трагический в моей жизни момент. — Бабушка от нас ушла. Ушла вместе с домом, который так любила и в котором провела почти всю свою жизнь».

Эта мысль была для меня невыносима.

Подошли Эми и Райан и помогли нам с Ноа подняться.

Мы в мертвом молчании стояли и смотрели, как догорал наш старый дом, думали о невосполнимой утрате, которую понесла наша семья, и всем нам было невыразимо горько.


Выглянув из окна бунгало Ноа, я увидела дым, который поднимался от продолжавших тлеть руин старого дома, и заметила, что небо на востоке просветлело: занималась заря нового дня.

Думать о том, что случилось, было слишком больно, и я, взглянув на брата, заговорила о другом:

— Этот тип жив?

— Еле дышит, — ответил Райан.

Винсент лежал на кровати Ноа, а Райан промывал его раны слабым мыльным раствором. Ящичек с аптечкой, принадлежавший Ноа, стоял на столе рядом с кроватью. Лицо Винсента было сплошь покрыто коричневой коркой, а от всего его тела исходил запах подгоревшего мяса.

После взрыва мы выкопали Винсента из-под обломков и перенесли в домик Ноа. На Винсенте была черная водолазка и, насколько я могла судить по ожогам у него на шее, снять с него эту штуку было бы крайне трудно. Полиэстр не горит, а плавится, поэтому, стаскивая с Винсента водолазку, мы могли в буквальном смысле содрать с него кожу.

— Может, перебинтовать его? — спросил Райан.

— Нет, — хрипло сказала я. — Когда ожоги такие сильные, лучше обойтись без бинтов. Просто обмой ему раны и оставь все как есть.

Я бы сама занялась Винсентом, но руки и ноги у меня были забинтованы и ходить я не могла. Помимо ожогов, меня беспокоили легкие: было такое ощущение, что при каждом вдохе в них втыкаются сотни острых иголочек. Винсент, однако, находился в куда более тяжелом состоянии.

Райан поднял на меня глаза.

— У него нитевидный пульс. Долго он не протянет.

Я кивнула.

— Похоже, у него на лице и на шее ожоги третьей степени. Ничего другого я сказать пока не могу. Чтобы определить степень повреждений на теле, его надо раздеть.

Мне ничуть не было жаль Винсента — да и Райану, судя по всему, тоже. При всем том я считала, что как врач просто обязана оказать ему первую помощь.

— У него обезвоживание, — сказала я. — И ему нужно поставить капельницу, а за неимением таковой хотя бы напоить. Впрочем, нам всем не помешало бы сейчас пить побольше воды.

Райан достал из шкафчика два стакана и наполнил их водой.

— Ты уверена, что у тебя хватит сил вскарабкаться на лошадь?

— Я здесь ни за что не останусь.

Мы собирались отправиться на ближайшую ферму, где имелся телефон. Ноа выделил нам из своего гардероба джинсы, рубашки, носки и свитера, которые, хотя и были велики, от холода так или иначе защищали. Ноа с Эми пошел на конюшню седлать лошадей.

— Что будем делать с Винсентом? — спросил Райан.

— Придется оставить его здесь. Пусть дожидается «скорой». Не знаю, когда она приедет, поэтому накрой его одеялами и подбрось в печь дров. Поставь также рядом с ним воду — на тот случай, если он очнется и ему захочется пить.

— Мы можем взять его с собой к Джонсонам, а оттуда перевезти в город.

— Райан, до госпиталя четырнадцать миль, — заметила я. — Скачка по пересеченной местности его доконает.

— Да, знаю, — сказал он. — Просто я ума не приложу, что делать.

В одежде Ноа мой брат казался маленьким и щуплым, а глаза у него были несчастные и испуганные, как у школьника, который совершил дурной поступок и боялся, что его строго накажут.

— Я должен был спасти бабушку, — сказал Райан, опуская глаза. — Почему, спрашивается, я не забежал к ней в комнату, когда мы с Эми уходили из дома?

Я обняла его забинтованными руками и положила голову ему на плечо.

— Не думай об этом. Лучше думай о том, как жить дальше. Я уверена — у нас все будет хорошо. Мы выкарабкаемся.

Плечи у Райана затряслись от рыданий. Он, как и я, не мог избавиться от чувства вины за то, что произошло. Мы обязаны были спасти бабушку.

— Понимаю, что тебя гложет, — сказала я, гладя его по голове. — Но это пройдет. Все проходит.

Глава 11

Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Время тянулось как резина, и временами я почти не ощущала его ход. Мы с Эми переселились в Итаку и жили в большой трехкомнатной квартире неподалеку от школы высшей ступени. В квартире все было новое, с иголочки: стены, мебель, ковры. Я потратила на переезд и обустройство почти все свои сбережения, поэтому мне пришлось идти в госпиталь и просить, чтобы меня восстановили на работе. Мне предоставили место врача в отделении неотложной помощи, и я работала по шестьдесят — семьдесят часов в неделю. Изматывающий труд притуплял чувства и не позволял предаваться отвлеченным размышлениям, чему я была только рада. Работа в госпитале обеспечивала мне забвение и по этой причине стала мне необходима, как наркотик наркоману. О будущем я не думала и жила сегодняшним днем. Белый халат стал моей повседневной одеждой, а врачевание огнестрельных ран и переломов — привычной рутиной. Когда мне давали выходной, я смотрела телевизор или лежала с книгой в ванне. Я превратилась в заправскую горожанку, за пределы Итаки почти не выезжала, и мое общение с природой ограничивалось тем, что я изредка поднимала глаза к небу, чтобы выяснить, пойдет снег или нет. Я работала в сложенных из бетонных блоков приемных и в комнатах, лишенных окон. Иногда мне казалось, что я не живу, а отбываю какую-то повинность.

Винсент неделю пролежал в коме в окружном госпитале графства Томпкинс и умер, не приходя в сознание. Ранее, за несколько лет до смерти, он завещал все свое имущество музею «Метрополитен» в Нью-Йорке, и состояние Эдварда отошло к этому учреждению. Родственников у Винсента не было, защищать его доброе имя было некому, поэтому, когда дело дошло до полицейского расследования, мы с Райаном все свалили на него. Я и Райан рассказали агенту Фарнсуорту продуманную до малейших деталей историю о том, как Винсент — перед тем как впасть в беспамятство — сознался в убийстве Эдварда. В соответствии с нашими показаниями, он утопил в пруду машину Эдварда и поджег дом. В пожаре погибла бабушка и сгорело завещание, из-за которого Винсент ополчился на нашу семью. Фарнсуорт к нам особенно не придирался и сказал, что нам верит. Думаю, в этом была немалая заслуга Дэна, который, похоже, основательно на него поднажал.

Тело бабушки сгорело вместе с домом, и судмедэксперты обнаружили на пепелище лишь несколько обуглившихся костей. Райан закопал все это на семейном кладбище рядом с могилами прадедушки и прабабушки.

Ферма не была застрахована на случай пожара, и банк уже в январе наложил лапу на наши владения. Это известие облетело все графство и некоторое время было новостью номер один, чего я уж никак не могла предположить. Оказывается, бабушка была в графстве знаменитостью, и местные обыватели немало гордились тем, что были с ней знакомы. Был создан общественный фонд, который предложил банку выкупить часть принадлежавших ферме земель, с тем чтобы создать на них заповедник живой природы. Поскольку других покупателей у банка не нашлось, он ухватился за это предложение и наша ферма, таким образом, сделалась общественным достоянием.

Райан объявил о своем банкротстве и тоже переехал в город, где стал искать работу. Мне было трудно разговаривать с братом, и всякий раз, когда он звонил и предлагал встретиться, я отказывалась от этого под предлогом дурного самочувствия или занятости. Мы не виделись с ним со дня заупокойной службы по бабушке, на которой наша семья присутствовала в полном составе.

Первое время после пожара Ноа звонил мне почти каждый день, но я разговаривала с ним холодно и старалась как можно быстрее закончить беседу. Тем не менее я узнала, что он работает на конюшне, приписанной к ветеринарному институту при Корнеллском университете, а в свободное время посещает лекции. Ноа говорил, что хочет меня видеть, и приглашал меня с ним пообедать. Я с упорством, достойным лучшего применения, говорила ему, что занята и пойти в ресторан не могу. Так продолжалось раз за разом, и через некоторое время Ноа звонить перестал. Меня это обрадовало, поскольку мне требовалось уединение. Я избрала для себя в качестве жизненного кредо позицию стороннего наблюдателя, который лишь следит за событиями быстротекущей жизни, но ни во что не вмешивается и ни в чем не принимает участия. Работа в этом смысле была единственным исключением. На тот момент мне было легче существовать без Ноа, и я полагала, что и ему будет легче жить, если он обо мне забудет.

О том, что Эдварда убила бабушка, я не сказала ни одной живой душе — даже Эми. Теперь тайна бабушки стала моей тайной. Эта тайна была все, что мне осталось от бабушки, и я намеревалась хранить ее до конца своих дней. Я очень боялась случайно проговориться, поэтому отдалилась от всех, кого любила, включая Эми.

Как-то вечером, возвращаясь с работы, я вдруг поняла, что давно уже не видела солнца. Уходила из дома еще до рассвета, в пять утра, а возвращалась в восемь, когда было уже темно. Вернувшись, я переодевалась, ужинала, после чего меня начинало клонить ко сну, и, перед тем как лечь в постель, я была способна лишь на то, чтобы посмотреть вполглаза новости по каналу Си-эн-эн.

Когда я включила телевизор, ко мне постучала Эми и, не входя в комнату, остановилась в дверном проеме. В последнее время мы с ней редко общались, и мне нравилось думать, что я не сковываю ее свободы и предоставляю ей возможность жить так, как ей хочется. Обычно она ко мне не заходила, поэтому я вопросительно посмотрела на нее, ожидая дурных известий — с некоторых пор никаких известий, кроме дурных, я не ждала.

— Что еще случилось? — спросила я.

— Меня преследуют кошмарные сны о пожаре в доме, — сказала Эми.

Мне не хотелось об этом говорить. Я намеревалась похоронить в своей памяти все, что имело отношение и к пожару, и к смерти Эдварда, хотя никогда не говорила об этом впрямую.

— Это так естественно, детка, — сказала я ровным, лишенным эмоций голосом. — Подожди немного. Со временем это пройдет.

— Ты никогда об этом со мной не разговариваешь.

— Да, не разговариваю, — произнесла я. Это было первым признанием в том, что я избегаю касаться трудной темы.

Я взяла с тумбочки пульт и сделал звук телевизора погромче. Через мгновение комната наполнилась смехом. Эми тяжело вздохнула.

— Ты несчастлива.

— Я просто устала, — сказала я, не сводя глаз с экрана.

— Раньше ты никогда не смотрела телевизор, а теперь смотришь каждый вечер. У меня такое ощущение, что мы с тобой живем в разных измерениях. Ты совершенно перестала меня замечать. Ты никогда не улыбаешься. Об этом-то ты хоть знаешь?

Я ничего не хотела менять в своей жизни, поэтому ответ мой был краток:

— Если что не так, извини.

— Зачем ты извиняешься? Ты же в депрессии, мама, — это и ребенку понятно, — сказала Эми. — И это меня пугает.

Быть матерью Эми было ох как непросто. Главное, она всегда брала быка за рога и говорила прямо в лицо то, что думала, не опасаясь последствий. Я видела, как ее взгляд заметался по моей комнате. Можно было подумать, она хотела отыскать причину моего душевного неустройства и, отыскав, сразу же ее устранить. Я почувствовала, как у меня в душе стало копиться раздражение на дочь — ну что, спрашивается, ей от меня надо? Я же все делаю так, как она хотела: хожу на работу, зарабатываю деньги, порвала с Ноа… Наши с Эми взгляды встретились, и мы некоторое время смотрели друг на друга в упор. Потом я отвела глаза, откинулась на спинку дивана и жестом предложила ей подойти поближе. С чего это я, в самом деле, так на нее взъелась? Ведь ясно же как день, что она одинока и ей меня не хватает. В этом есть моя вина. Я слишком носилась с бабушкиной тайной и не заметила, как сделалась мрачной и замкнутой, отдалилась от своего ребенка. Удивительное дело! Мы с дочерью, проживая в одной квартире, обе равно страдали от одиночества.

— Тебе нужна помощь, — неожиданно сказала Эми, подходя к моей кровати.

— Говорю же тебе — я просто устала, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал по возможности ровно. — Так что не волнуйся за меня и позволь мне спокойно посмотреть телевизор.

— Тут пришел один человек, который хочет с тобой поговорить, — лишенным каких-либо эмоций голосом произнесла Эми. — Быть может, ты скажешь ему то, чего не хочешь говорить мне?

У меня екнуло сердце.

— Боже, неужели ты пригласила к нам своего отца?

Эми ничего мне не ответила, вышла в коридор и крикнула:

— Она выходит.

«Ну зачем только Эми его позвала? — тоскливо думала я, надевая халат и шаря под кроватью ногой в поисках тапочек. — Ведь Дэн начнет задавать вопросы, на которые мне вряд ли захочется отвечать».

Я слишком долго старалась сделаться незаметной и отдалиться от людей, чтобы позволить Дэну вот так запросто разрушить ту стену, которой я отгородилась от мира.

«Ничего, — говорила я себе, — я дам ему понять, что на досужие разговоры у меня нет ни времени, ни сил. Я скажу ему, что сильно устаю на работе и что завтра мне рано вставать».

Пылая праведным гневом, я прошла в гостиную, готовясь преподать Дэну урок, который должен был отбить у него охоту появляться у меня дома, не договорившись предварительно со мной о встрече.

В гостиной на диване сидел Ноа. Увидев меня, он сразу же вскочил на ноги.

— Это Эми попросила меня зайти, — с места заявил он, словно опасаясь, что я на него накричу.

Весь мой боевой пыл улетучился, будто его и не было. Ноа выглядел потрясающе — был подтянут, свеж и тщательно выбрит. Главное же, он по-прежнему оставался цельным человеком и пожар никак не отразился на его характере. В отличие от меня ничто его не угнетало, и спал он скорее всего без сновидений, и кошмары его по ночам не мучили.

— Чаю выпьешь? Или кофе? — спросила я. Мне хотелось, чтобы он попросил что-нибудь. Это позволило бы мне заняться чашками, ложками, кипячением воды и прочими хозяйственными делами… Я стремилась любой ценой избежать прямого взгляда его синих глаз.

— Нет, спасибо, — сказал Ноа, снова усаживаясь.

— Что привело тебя в наш город? — Я стояла у стены и присаживаться рядом с ним не торопилась.

— Я приехал сюда, чтобы повидаться с Райаном.

— Ну и как он?

— Он просил сказать тебе, что Билли снова взял его жить к себе.

Честно говоря, меня это удивило. Должно быть, Райан и впрямь прекратил играть, коль скоро Билли пошел с ним на мировую.

— Между прочим, мы с Райаном разговаривали о вашей бабушке.

Это известие, подобно тяжкому камню, легло мне на грудь. Я, стараясь не выдавать охватившего меня волнения, спросила:

— И что же он тебе рассказал?

— Все.

У меня перехватило горло, в глазах потемнело. Как только Райан осмелился предать бабушку? Да еще так небрежно, походя — в разговоре с малознакомым, в сущности, человеком? Ведь даже Дэн не знал всей правды.

— Я в это не верю, — сказала я, пытаясь защититься от мысли, что Ноа знает то же самое, что я так долго и так старательно от всех скрывала.

— Я понимаю, почему она убила Эдварда, — сказал Ноа, глядя мне прямо в глаза. — И вот что я думаю по этому поводу: знай твоя бабушка о том, каких душевных мук тебе стоило сохранить ее тайну, она не стала бы на этом настаивать. Эми сказала мне, что ты несчастлива, у тебя нет друзей, ты ни с кем не разговариваешь и ни с кем не встречаешься.

Я покраснела так, что щекам стало жарко. К чему это он клонит? Разве он не знает, что я работаю по семьдесят часов в неделю и мне не до развлечений? А счастье… Что ж, счастье каждый понимает по-своему. Я, к примеру, почти каждый день спасаю человеческие жизни — разве этого недостаточно, чтобы сделать жизнь наполненной?

— У меня все хорошо, — сказала я. — Просто отлично.

Ноа перехватил мой взгляд, и я поняла: он знает о том, что я солгала.

Он заговорил снова — теперь уже о нас и о наших отношениях:

— У нас с тобой кое-что было. Ты ведь не станешь этого отрицать? Правда, это случилось, когда ты переживала трудные времена, но ведь наша близость не становится от этого менее реальной. Что касается меня, то я точно знаю: нас связывали нежные чувства.

— Ты не представляешь, что мне довелось пережить, — пробормотала я, думая о том, что было бы лучше всего, если бы Ноа внезапно исчез. Я слишком долго его ждала и теперь едва сдерживалась, чтобы не броситься к нему в объятия. Я смотрела на его губы, тщетно пытаясь избавиться от воспоминаний о том, как они касались моих губ.

Он поднялся с места и направился ко мне.

— Отчего же? Представляю. Мне тоже пришлось пережить потерю единственного близкого человека — отца. Я знаю, что после этого хочется бежать на край света и уединиться, спрятаться от всех — даже от людей, которые тебя любят.

— Ты меня не любишь, — сказала я, ограждая себя этими словами и от его откровений, и от него самого.

— Ты ошибаешься, — произнес он.

«Жалость — не любовь», — подумала я, но вслух говорить этого не стала.

— Ты возвращалась хоть раз на ферму? — неожиданно сменив тему, спросил Ноа.

— Я никогда туда не вернусь! — Эти слова вырвались из моих уст прежде, чем я успела скрыть стоявшее за ними чувство.

Взгляд Ноа был нежен, но настойчив.

— Члены общественного фонда уже расчистили пепелище. Одна только каминная труба осталась. А еще там поставили мемориальную плиту в честь твоей бабушки. Там по-прежнему красиво, Бретт. Красивы леса, пруд, поля. И все, кроме дома, осталось в целости и сохранности — как было.

У меня из глаз ручьем потекли слезы. Эта ферма была для меня как родное дитя. Я изучила каждый ее уголок, и она была до такой степени мне дорога, что я не знала, хватит ли мне душевных сил бросить на нее хотя бы один взгляд после того, как она перешла в чужие руки. Хорошо еще, что там, по словам Ноа, все осталось как прежде.

— Я хочу тебя туда отвезти, — произнес Ноа и взял мои руки в свои.

— Нет, — быстро сказала я.

— Ну пожалуйста.

Мне хотелось в одно и то же время оттолкнуть его и прижать к себе. Сердце грозило разорваться в груди, как разрывается семя, чтобы дать жизнь новому молодому ростку. Меня поражала проницательность Ноа, который ухитрился заглянуть в мои заповедные глубины и обнаружить то, что я пыталась скрыть даже от себя самой, — мою любовь к нашей старой родовой ферме. От его проницательного взора не укрылось также и то чувство, которое я к нему питала.

— Я подумаю, — прошептала я.


Мы отправились на ферму во вторник, в мой свободный день. Я вылезла из грузовичка Ноа и, увидев в том месте, где находился наш дом, каминную трубу, которая высилась там подобно обелиску, поспешно отвела глаза.

На лужайке к югу от пепелища цвели каштаны. Ярко светило солнце, и его лучи окрашивали под золото россыпи маленьких цветочков, сплошь покрывавших зеленую крону. От пруда поднимался туман, и, поскольку лая собак больше не было слышно, вокруг стояла неестественная, какая-то кладбищенская тишина.

Ноа взял меня за руку и повел к пруду. Воздух был холодным, а рука Ноа — теплой. Я бросила взгляд в сторону леса и задумалась: жив ли еще тот горный козлик, на которого я охотилась в роковое ноябрьское утро? Потом в мои мысли властно вторгся голос Ноа.

— Нарциссы, — указал он на пережившие зиму цветы, которые в прошлом году высадила бабушка. Они росли бок о бок с гиацинтами и вместе с ними дружно раскачивались от ветра на высоких стеблях. Я подумала, что в июне сад и клумбы предстанут во всей красе — в том, конечно, случае, если кто-нибудь позаботится высадить на клумбах рассаду.

Потом я забыла и про сад, и про клумбы и устремила взгляд на черный прямоугольник пепелища нашего старого дома. Сердце мое сжимала печаль, и находиться здесь мне было невыносимо тяжело.

— Дальше я не пойду.

— Как скажешь, — ответил Ноа.

— Я любила ее, — прошептала я.

Ноа, не спуская с меня глаз, кивнул:

— Я знаю.

— Я обязана была ее спасти.

— Ты не смогла бы ее спасти, Бретт.

Скорбь охватила все мое существо, губы у меня затряслись, а лицо исказилось от душевной боли.

Ноа обнял меня, и я, прижавшись щекой к его груди, разразилась громкими рыданиями. Я оплакивала смерть бабушки и думала о том, что мне предстоит строить будущее без ее помощи и доброго участия. Всю свою жизнь я стремилась быть достойной ее. Это стремление помогло мне стать порядочным человеком, врачом, женой и матерью. Уж и не знаю, что бы со мной стало, если бы не ее доброта, ободряющий взгляд и верная рука, которая направляла меня в выборе жизненного пути. Кто теперь будет обо мне заботиться? Из какого источника черпать мне теперь силы, чтобы противостоять этому изменчивому, жестокому миру?

Я снова и снова задавала себе эти вопросы, но ответа на них не находила.

Эпилог

Жарко. Я прижимаю коленом к земле пытающегося вырваться на свободу теленка, в то время как Ноа вонзает ему иглу и вводит вакцину. Когда процедура заканчивается, я разгибаюсь, поправляю сползающую на лоб широкополую шляпу и провожаю глазами теленка, который, смешно взбрыкивая ногами, мчится к своей мамаше.

Ноа смотрит на меня и ухмыляется.

— Тебе нужна новая шляпа, — говорит он. — Эта тебе великовата.

Он прав. С тех пор как огонь на пожаре испепелил мои рыжие волосы, я ношу очень короткую прическу. От жаркого солнца волосы у меня выгорели и приобрели золотистый оттенок. В Нью-Мексико солнце светит круглый год — с января по декабрь. Даже если небо и затягивает ненадолго тучами, присутствие солнца все равно ощущается — оно там, за облаками, и как только в облачной гряде появляется малейшая прореха, оттуда пробивается острый солнечный луч.

У меня своя клиника в городишке под названием Абикви, где я три дня в неделю веду прием. Но поскольку моя клиника — единственное лечебное учреждение в радиусе пятидесяти миль, местные жители с установленным мной графиком работы особенно не считаются и меня в случае необходимости поднимают с постели даже среди ночи.

Они часто расплачиваются со мной за работу не деньгами, а плодами своего труда — несут связки огненно-острого перца чили, корзины с бобами, огромные окорока и бог знает что еще. Но мы с Ноа не бедствуем, и наличности нам хватает.

Соседи относятся ко мне по-родственному — как к приемной дочери — и считают своим долгом наставлять меня на путь истинный, если я, по их мнению, делаю что-нибудь не так. Им, к примеру, претит та прямота, с какой я говорю о неизбежности конца, если пациент смертельно болен. Они полагают, что если уж заводить разговор о смерти, так только на испанском языке. По их мнению, он гораздо мягче английского и лучше приспособлен для таких разговоров.

Мужчины в Абикви не одобряют также разговоров о контроле над рождаемостью, которые я веду с женщинами, а женщины, в свою очередь, не одобряют моей худобы и утверждают, что она меня до добра не доведет.

Когда мы с Ноа празднуем в конце августа наш общий с ним день рождения, нам в огромном количестве дарят пироги и торты домашнего приготовления, после чего мы отплясываем до полуночи в местном баре. В перерывах между танцами мы угощаем всех присутствующих выпивкой, от чего наша популярность среди местного населения только увеличивается.

Появление в моей жизни Ноа до сих пор представляется мне событием загадочным и даже мистическим. Но Ноа нисколько не сомневается, что жить мы будем долго и счастливо. Хотя его упрямство время от времени вызывает у меня раздражение, оно свидетельствует также и о том, что он — человек верный. Я полагаю, что он, остановив свой выбор на мне, уже не откажется от меня ни при каких обстоятельствах, и это позволяет без страха смотреть в будущее.

В штате Нью-Мексико полагают, что ранчо, имеющее площадь меньше тысячи акров, не заслуживает внимания, поэтому наш с Ноа участок в сто пятьдесят акров справедливо считается самым крохотным в округе.

Наш дом выстроен из глиняных кирпичей, обожженных на солнце, и нуждается в постоянном ремонте. Раз в два года мы с Ноа тщательно замазываем глиной все щели и заново выравниваем стены. В этой работе нам помогают соседи, у которых нехитрая технология такого ремонта давно отработана.

Эми поступила в университет в городе Сиракьюс и учится на факультете современных средств коммуникации и связи. Я скучаю по ней, но семестр уже подходит к концу и через пару недель она приедет к нам с Ноа и останется у нас на все лето.

Когда мы с ней пять лет назад переехали в Итаку, Дэн поселился в доме, который находился в десяти минутах ходьбы от нашего, и Эми, пока не окончила школу, два с половиной года жила, что называется, на два дома.

Когда Дэн узнал, что Эми временно исключили из школы за кражу, он отвел ее в ближайший полицейский участок и в комнате для допросов объяснил ей, какое се ждет будущее, если, к примеру, ее поймают на воровстве в магазине. Один из приятелей Дэна снял у Эми отпечатки пальцев, сфотографировал ее в фас и профиль, после чего провел с ней экскурсию по камерам и показал, с какими людьми ей придется коротать время, если ее арестуют.

Это путешествие по всем кругам полицейского ада явно пошло ей на пользу, поскольку воровать она перестала.

Когда Эми исполнилось шестнадцать, мы с Дэном скинулись и купили ей подержанный автомобиль. Получив в свое распоряжение колеса, Эми довольно быстро нашла себе работу: стала обучать верховой езде фермерских детишек.

Райан попытался оспорить первое завещание, согласно которому состояние отца переходило Винсенту, но, поскольку документов, подтверждавших тот факт, что отец переделал завещание в его пользу, в его распоряжении не имелось, процесс он проиграл.

Как-то раз Райан и Билли навестили нас с Ноа в Нью-Мексико, но с тех пор больше у нас на ранчо не появляются. Они заявили, что Нью-Мексико — это варварский, похожий на выжженную пустыню край, и умоляли нас с Ноа вернуться назад в Итаку.

Раз в год я сажусь в самолет и отправляюсь на родину. Когда я вижу в иллюминаторе покрытые зелеными лесами холмы, окружающие Итаку, меня охватывают ностальгические воспоминания и я позволяю себе немного всплакнуть.

В Итаке я провожу два-три дня, хорошо сплю, ем и гуляю по городу. Рассматривая витрины магазинов, я всякий раз убеждаюсь, что мои наряды безнадежно устарели. По магазинам я, однако, не хожу, а посещаю в основном музеи.

Райан преуспевает. С тех пор как он покончил с игрой и вернулся к Билли, его благосостояние растет — но не потому, что он научился правильно вкладывать заработанные деньги, а потому, что это делает за него Билли, у которого настоящий талант.

Мне приятно проводить с ними вечера за бутылкой старого марочного вина и вспоминать о прошлом, но когда я возвращаюсь в Нью-Мексико, то понимаю, что мой дом отныне находится здесь.

Над нашим ранчо по утрам кружит большой, с серповидным хвостом ястреб, которого я называю «бабушкин ястреб». Я постоянно ощущаю здесь незримое присутствие бабушки. Мне кажется, что она сверху наблюдает за мной и радуется моим успехам. Я очень часто о ней вспоминаю и думаю, что, не соверши она одного-единственного в своей жизни жестокого поступка, возможно, она была бы жива и по сей день, наша ферма не сгорела бы и мы никогда бы не встретились с Винсентом.

Тем не менее я хорошо помню, как удовлетворенно поблескивали ее глаза, когда она рассказывала нам о том, как убивала Эдварда, и полагаю, что, в каком бы измерении она сейчас ни пребывала, она скорее всего нисколько не раскаивается в этом деянии.

Иногда мне кажется, что мое детство закончилось по-настоящему лишь после того, как я, потеряв бабушку и навсегда распрощавшись с нашей родовой фермой, переехала жить в Нью-Мексико, где круглый год светит солнце.

Впрочем, и на солнце бывают пятна. Другими словами, каждое, даже очень яркое, явление имеет свою оборотную, теневую сторону. Этот пессимистический взгляд на людей и на мир достался мне в наследство от бабушки. Я с легкостью подмечаю отрицательные черты в характере Ноа: его упрямство, к примеру, или излишне самоуверенную манеру безапелляционно судить о людях.

У меня в характере тоже полно всякой дряни. При определенных обстоятельствах во мне может проснуться желание убивать. А еще, как выяснилось, я предпочитаю быть обманутой, нежели знать правду, опять же при определенных обстоятельствах — когда правда слишком больно ранит.

Мимо нашего ранчо протекает чистая на первый взгляд река, но так как выше нас по течению располагаются ядерные исследовательские лаборатории Лос-Аламоса, никто не знает, сколько радиоактивных элементов содержится в ее водах. Не сомневаюсь также, что в воде полно пестицидов — выше нас по течению находится не один десяток ферм и ранчо. И все же река дает нам возможность поливать персики, абрикосы, кукурузу, бобы и перцы, которые мы выращиваем. Без реки у нас никогда не было бы сада, а на месте засеянных кормовыми травами полей протянулась бы до горизонта голая, выжженная солнцем равнина.

Бабушка напоминает мне эту реку. Любовь, которую она питала к нам с Райаном, была замешена на ненависти и на желании отомстить. Но мы с Райаном цвели, как два молодых деревца, и ничего этого не замечали.

Дальше, правда, все пошло не так гладко, как хотелось бы. Во многом благодаря стараниям бабушки я отправилась в Африку, которую, как я сейчас понимаю, боялась и ненавидела. А бабушкина смерть научила меня подмечать темные пятна в людских душах. Мне пришлось приложить немало стараний, чтобы научиться любить их со всеми присущими им недостатками.

О своем отце я по-прежнему знаю очень мало — почти ничего. Остается только предполагать, как сложились бы наши отношения, если бы бабушка не убила его, а позволила перед смертью пожить у нас дома. Думаю, что в душе у него имелась все-таки нежность, хотя и глубоко запрятанная.

Мне удалось посетить и осмотреть три дома, которые он спроектировал и построил. Глядя на эти строения, я испытывала чувство гордости и бесконечной печали. Примерно то же я переживала, когда смотрела на картины известных художников или слушала классическую музыку.

Дома, выстроенные Эдвардом, выглядели безупречно. Они были светлыми, полными воздуха, удивительно гармоничными и продуманными до мельчайших деталей. Прогуливаясь по коридорам одного из этих домов, я думала о том, что у моего отца была страсть к чистоте, порядку и насыщенному воздухом пространству. По сути, он строил не дома, а пристанища для грешных, усталых и алчущих покоя душ.

«Какая ирония судьбы, — вспоминая об этом, говорю я себе. — Он создавал прибежища для других, но сам тихой гавани так и не обрел — даже под конец жизни».

…Закончив вакцинацию, мы с Ноа закрываем ворота загона и направляемся к дому. Готовясь к приезду Эми, Ноа сегодня утром заново выкрасил стены ее спальни, а потом открыл окна, чтобы запах краски поскорее выветрился. Я тоже внесла свою лепту в эти приготовления и разложила во дворе для проветривания ковры и матрасы. Наш с Ноа матрас тоже лежит — на зеленой травке, чуть в стороне от других.

— Подойди ко мне, — прошу я мужа.

— Я здесь, дорогая, — говорит он и щиплет меня за попку.

— Мне кажется, я тебя люблю, — говорю я.

Он целует меня, обнимает за талию и начинает кружить в танце. Мы учимся искусству танца, когда справляем наш общий день рождения, и у нас с каждым разом получается все лучше и лучше. Вальсируя, мы приближаемся к лежащему под открытым небом матрасу.

И с размаху на него падаем…


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Эпилог