загрузка...
Перескочить к меню

Тролльхеттен (fb2)

- Тролльхеттен 2 Мб, 620с. (скачать fb2) - Сергей Болотников

Настройки текста:



Сергей БОЛОТНИКОВ Тролльхеттен

— «…и вот, случился как-то день, когда хозяева уехали и оставили бедную девушку одну, чтобы она прибиралась в доме и смотрела за хозяйским ребенком, — рассказывала мать, — а времена тогда были неспокойными и много-много всякой нечисти бродило по округе темными ночами. Девушка, конечно, знала это, но не боялась, потому что дом, в котором она осталась, был старым и очень крепким».

Ребенок смотрел на мать широко раскрытыми глазами. Еще бы, ему ведь было всего четыре, и доселе он еще не знал ночных кошмаров. Хотя как-то раз испугался черной неопрятной вороны, что села на окно и принялась долбить стекло нечищеным клювом. Испугался и заплакал, но мать пришла и прогнала ворону. И теперь он знал — любое зло можно прогнать.

Ночное лето за окошком тоже плакало — тихонько и без особых истерик, просто легкая полуночная морось. Дождь постукивал в окно, гасил желтые и синие глаза фонарей, накидывал на стекло липкую холодную паутинку.

Он не был теплым, этот дождь.

«Отгорел закат, и наступила черная беззвездная ночь. Темно-темно за окошком. Девушка укачала младенца, и сама уже собралась спать, как вдруг что-то тихонько стукнуло в окошко. Посмотрела она в окно и просто обезножела от ужаса — весь оконный проем занимала огромная и ужасная морда ночного тролля! Она была красная, вся в седых волосах, и изо рта торчали острые желтые клыки!»

Глаза ребенка вытаращились еще больше, и теперь он смотрел на окно. Там так темно! А что если в той темноте прячется страшное красное лицо? Что если оно заглянет сюда?

Квартира на восьмом этаже, но от этого не становится легче.

— Девушка, конечно, очень испугалась, но… ты меня слушаешь? — спросила мать.

Ее сын оторвал от окна свой взгляд сомнамбулы. Уставился на мать. Так даже лучше, когда не видно окна, не видно будет и того, кто в него заглянет.

— «Ну так вот, это была очень храбрая девушка, — с легким раздражением продолжила мать — и она знала как вести себя с троллями. И потому она сразу загадала ему загадку. А в то время к загадкам относились очень серьезно.

Тролль подумал над загадкой, и отгадал. И в свою очередь задал свою. Девушка долго думала, но потом тоже отгадала. И задала свою».

Что-то стукнуло в окно!? Или показалось? Взгляд ребенка неумолимо переползал к окну. Глазки стали стеклянными, пустыми. Если тролль заглянет к нему в окно! Ведь он же не знает ни одной загадки!

Мать осторожно тронула его за руку, и он поспешно повернулся к ней.

— «И всю ночь они перекидывались загадками. Тролль был не очень умен, его загадки были просты, и потому отгадывать их было просто. Девушка устала и охрипла от непрерывного разговора, а тролль все шире и шире скалил свою жуткую усмешку. Потому что, если бы она не отгадала хотя бы одну загадку, тролль бы ворвался в домик и съел ее.

Но не учел злобный тролль, что ночь не бесконечна. И как только он собрался загадать очередную загадку, запели петухи! Вскинулся тролль, заревел, да только поздно было. Сгинул он в свете нового дня.

А когда солнце поднялось над горизонтом, вышла девушка во двор, и обнаружила там огромный камень, в который обратился ужасный тролль…» Ты понял? Она отвлекала его загадками, пока не встало солнце, которое для троллей смертельно.

— Да, я понял, — сказал ребенок, — Ма, а что было дальше? А тролли, они есть на самом деле?

Она посмотрела на него. С запоздалой досадой увидела испуг в широко распахнутых глазенках.

— То было в очень давние времена, а потом люди стали охотиться на троллей и к нашему времени истребили их всех до единого. Так что троллей нет. А теперь спи, я погашу ночник.

— Нет! — Почти крикнул ее сын. — Оставь!!

Мать вздохнула, но оставила облицованный разноцветным стеклом ночник включенным. Она уже корила себя за сказку, но кто же знал, что немудреная история так на него подействует?

Выходя из комнаты, она обернулась и посмотрела на сына — так и есть, смотрит в окно.

— Нет никаких троллей! — сказала она — Запомни!

— Да, мама, — покорно согласился он.

И она ушла, плотно прикрыв за собой дверь. А ребенок остался. Маленький мальчик, у которого до сих пор не было кошмаров. Что ж, все в жизни бывает в первый раз. Но ребенок не знал этой немудреной истины. Он знал лишь, что теперь всю ночь будет смотреть в окно, может, пока не заснет. Может быть до утра. Потому что ему казалось, что тролль появится в окне, только если туда не смотришь. И когда в следующий раз туда глянешь, то увидишь жуткую бугристую рожу, с капельками воды на выступающих клыках цвета серы.

И тогда все будет кончено.

Мать говорила, что троллей истребили, но он знал, что это не так. Это знание пришло к нему неожиданно, как всегда, и как всегда его невозможно было оспорить. Как же не может быть троллей, если стоит отвести взгляд от окна и страшное лицо появится, слабо освещенное уличными фонарями и перегороженное вертикальной чертой оконной рамы. Может быть, даже улыбнется ребенку напоследок, кровожадной ухмылкой.

Лежавший в кровати и собирающийся не спать всю ночь маленький мальчик вывел для себя свою первую несложную истину в длинной череде подобных ночных страхов:

Тролли — есть.

Пролог

Если бы его взгляд вдруг выпорхнул в окошко и ночной птицей вознесся в моросящие небеса, пред ним бы предстал город.

Город как город, не большой не маленький, с высоты птичьего полета в эту ненастную ночь он бы казался бурым, играющим редкими огоньками пятном. Если, конечно, смотрящего не скрывали бы низкие облака.

У города есть название. Которое совершенно не имеет значения для данного повествования. В конце концов, мало ли на свете городов с ничем не обязывающими названиями, которые к тому же не раз и не два изменялись. Важно не название города, важны люди которые его населяют. Потому что город, это в первую очередь его жители.

Двадцать пять тысяч жителей. Не слишком много для города, но уже точно не село. Да и расположено сие подмоченное ночным дождем местечко не так далеко от Москвы. Всего пятьсот километров по романтическим разбитым шоссе и вы в столице. Многие москвичи даже имеют здесь дачи. В нижнем городе.

Да, город поделен на две половины, которые по некоей западной аналогии называются Верхним городом и городом Нижним. С таким же успехом их можно было обозвать богатыми и бедными кварталами, или, чем черт не шутит — Сити и Гарлемом.

Впрочем, топографическое название все же ближе к истине, потому что город одной своей половиной лежит на пологом холме, а другой уходит в заболоченную низину.

Верхний город — это район новостроек. Высокие белые дома (панельные и не обещающие прожить больше тридцати лет), прямые рубленые улицы, то и дело упирающиеся в свежепрокопанные траншеи, горящие все до единого, прямые и несгибаемые (кроме одного, погнутого впавшим в невменяемый алкогольный дурман бульдозеристом) фонари.

Здесь находится здание администрации, естественно окрещенное местными жителями Белым домом. Белый дом не белый — он сделан из грязно-серого зернистого ракушечника и пугает новоприбывших своей утилитарно-ублюдочной архитектурой. Наверное из-за этого его так часто путают с местным же КПЗ (то наоборот белесое и воздушных форм — услада стороннего наблюдателя, но не клиента).

Белый дом перенесли сюда, на холм, из Нижнего города, освободив занимаемое им много лет здание Дворца культуры, еще сталинской постройки.

Здесь же обретается и городской народный суд, на фронтоне которого крупными буквами, навеки высечена эпическая надпись: Causa proxima non remota spectatur. Суд пытается честно следовать написанному и потому принимает во внимание причины лишь близлежащие, удаленные же предпочитая задвигать в дальний ящик. Типичный местный суд.

Это и все, что есть в верхнем городе, исключая, пожалуй, элитный кинотеатр «Призма», в который не ходит никто.

Нижний город не в пример разнообразней. От верхнего он отделен извилистой и вялотекущей речкой-вонючкой, со справедливым названием Мелочевка. Она и вправду очень мелкая и окрестная ребятня обязательно рассказала бы вам о сотне замечательных прудиков, заливчиков и лягушатников с теплой водой, в которых так здорово купаться. А их матери рассказали бы и о сотне кожных и вензаболеваний, возникающих после такого купания в мутноватой водице. Не зря, потому что на берегу Мелочевки чуть выше по течению находится бывший колхоз, а ныне частное хозяйство, дерьмо из коровников которого стекает аккурат в несчастную речку, придавая ей душными летними ночами незабываемый аммиачный аромат.

Здесь есть плотина — жалкая попытка сделать из Мелочевки что-нибудь более крупное — сломанная давней памяти паводком. И теперь вода лишь пенится и бурлит возле похожих на китовые ребра гидротехнических конструкций. Шумит она громко, но живущие неподалеку дачники привыкли и не обращают внимания. В речке трудно утонуть, и если и есть на ней место подходящее для этого — то только плотина.

Городской кожвендиспансер, тоже строение Нижнего города не смущается и смело повторяет подвиг колхоза-хозяйства, то есть скидывает кишащую сотней болезней водицу в Мелочевку.

Дома Нижнего города, в основном, старые, еще дореволюционной постройки и пребывающие по большей части в плачевном состоянии. Рассеченный кривыми, как ноги потомственного рахитика, улицами, на которых горит дай бог один фонарь из десяти, Нижний город производит тягостное впечатление на приезжих. Это настоящие трущобы, кишащие крысами, сворами бездомных псов и всякого рода человеческими отбросами.

Но именно здесь и находится культурный и социальный центр всего города.

Здесь есть Дворец культуры, медленно, но верно ветшающий, оставшись без присмотра властей. В основном он пустует, и роняет ветхую от времени лепнину на голову проходящих прохожих. Два раза в месяц здесь утраивают дискотеки для отмороженной молодежи — потомков нетрудоустроенных ныне работяг с местного завода. Тогда во Дворце культуры звенят битые бутылки и наряды милиции срочно выезжают из своего эфирного строения, дабы создать видимость порядка, что обычно выливается в масштабную драку и с десяток серьезно пострадавших.

Местные бабульки прячутся в такие дни в свои разваливающиеся хибарки, и только мелко крестятся в направлении недавно отреставрированной церкви Покаянья-на-крови, главной и единственной церкви города.

Малость зловещее название церкви объясняется романтической древней легендой, идущей еще от основателей города. Каждый может отыскать ее в городском архиве или просто послушать одну из бабулек, когда дискотеки нет, и они выползают из хибарок, чтобы посидеть на лавочках и перемыть кости окружающим.

Поблескивающая позолота куполов церкви — вот первое, что видит путник, приближаясь к городу. На них долго собирали всем миром, пока заезжий бизнесмен не субсидировал вдруг все предприятие, так что были воссозданы не только купола, но и заново побелены стены. Так, что церковь Покаяния-на-крови, без сомнения, самое яркое здание Нижнего города.

Неблагоустроенные работяги, отцы неблагоустроенных детей, отрывающихся во Дворце культуры, сосредоточенно пьют горькую, устроившись на берегу Мелочевки. Делать им больше нечего — завод, крупнейший в области завод по производству запчастей для комбайнов, закрыт уже четвертый год, обанкротившись в пух и прах. Его медленно разрушающиеся останки на дальнем краю города вам покажет все та же местная ребятня, если избежит бытовых травм при контактах с ржавой сельхозтехникой во дворе фабрики.

У завода два цеха, обширный двор и высокая башня неясного назначения. Ее очень любят местные птицы, которые используют сооружение как посадочную площадку, а также как место отдохновения на своем долгом перелетном пути. В результате красного цвета вышка на самом верху стремительно белеет, и изначальный цвет теряется под килограммами птичьего помета. Дети туда не лазают ввиду исключительной грязности смотровой вышки. Есть у завода и труба, на которой раньше горело два красных огонька, похожих на глаза сказочного великана. Теперь не горят, хотя где-то там все еще работают люди. Городская котельная находится именно там, но почему не пользуется общей заводской трубой, остается загадкой.

Почва в Нижнем городе вязкая и топкая и удивительно неплодородная, так что сельским хозяйством население не занимается. Впрочем, ничем другим оно тоже не занимается — работы в городе не было и нет. За редким, пожалуй, исключением в лице нескольких коммерческих фирм, устроивших себе офисы все как один на холме. Работники фирм считаются в Городе счастливчиками и приспособленцами, и потому вызывают некоторую зависть у остальных горожан.

Еще в Нижнем городе есть дачи. Эти находятся чуть в отдалении, своим отдельным конгломератом, которому давненько пора дать свое название. Да, вот никто не соберется. Потому именуется этот район в районе просто Дачами, а его население дачниками.

Дачники все приезжие. Все издалека, и большинство из Москвы — тот тип людей, что к лету все усилия прилагает на то, чтобы поскорей вырваться из любимой столицы и отправиться куда ни будь в глубинку, где впрочем обязательно должна быть горячая и холодная вода, телевидение или, на худой конец, радио. Дачники богатые, они приезжают на дорогих автомобилях с неместными номерами и, как все дачники мира, вызывают у местного населения аллергию, схожую с реакцией на фирмачей-приспособленцев. И опять же, как и всем местным жителям мира, им это не мешает облапошивать доверчивых приезжих, продавая им под видом экзотики откровенную некондицию. Так, известно, что старый Захар Семеныч Лебеда, который помнил еще гражданскую, не раз и не два, а целых три раза продавал доверчивым лопухам одну единственную затрепанную шкуру, коею выдавал за шкуру медведя, собственноручно убитого в местных лесах. На самом деле шкура принадлежала местному кабыздоху по кличке Бздунок издохшему от чумки на тринадцатый год своего бессмысленного дворового существования. Надо понять старика, он был привязан к сдохшему псу и потому решил, что тот может послужить и после своей бесславной гибели.

Выкрашенную дешевой краской для волос под медведя шкуру, Захар Семенович неизменно находил на общедачной помойке, куда ее отправляли разочаровавшиеся покупатели. Находил и снова пускал ее в дело.

Еще дачники любят копаться в огородах. Хотя в Нижнем городе ничего не растет, это их не останавливает, и потому прошедший ранним солнечным утром вдоль Мелочевки любопытствующий увидит лишь задранные в голубые небеса кормовые части прилежных копальщиков. Некоторые, кстати, докапываются до самых невероятных вещей.

До пещер, например. У каждого города есть свои легенды. Есть они и у данного городка. Выплывают они неизменно из Нижнего города, а потом взбираются на холм и активно забивают уши уже Верхнегородской элите, прежде чем забыться через две три недели. Хотя есть слухи из разряда вечных. Так, к ним относятся без сомнения призраки заброшенного завода, безглазые рыбы мутанты в Мелочевке, загадочный неупокоенный дух во Дворце культуры (якобы в бывшем здании горкома есть подземный каземат со специально оборудованной пыточной камерой, и обретается одна из его, каземата, жертв), и разветвленная сеть пещер под всем городом.

Пещеры эти не естественные — на самом деле это длинные, причудливые пересекающиеся штольни в которых добывали известняк (точно) и опалы (по слухам). Крепь штолен ненадежна, она скрипит и стонет под массой породы, и посему, входы в пещеры вот уже десять лет как засыпаны, чтобы предохранить местную ребятню. И лишь иногда народ случайно натыкается на сохранившиеся входы, обычно в густом лесу, на крутом берегу Мелочевки. Или докапывается, как усердные не в меру дачники, потому что некоторые штольни подходят опасно близко к поверхности.

Естественно можно себе представить, кем населяет километры и километры заброшенных коридоров людская молва. Слухи о таинственных пещерах расходятся так далеко, что в город иногда приезжают совершенно полоумные диггеры с блестящими фанатическими глазенками. Приезжают с одной целью — забраться в пещеры. Те, кто выбирается на поверхность (а получается это не у всех, что лучше всего подпитывает зловещие слухи), рассказывают горожанам занимательные байки о подводных озерах, сталактитах и корявых надписях на неизвестном языке на стенах.

Надписи — надписями, но откуда в искусственных штольнях сталактиты с озерами не может объяснить ни один из приезжих трубопроходцев. Выдвигались версии, что хозяева шахты докопались случайно до цепи естественных пещер, которыми вроде бы ископана вся округа, но пойди пойми, где кончается пробитый вручную проход, а где начинается скрытая трещина в монолите известняка.

Местный сталкер здесь тоже есть — Степан Приходских, который много раз ходил в пещеры и всегда возвращался. Говорят, он забирался в такую глубь, что всем этим диггерам и не снилось. Вот только рассказать ничего Степан не может, потому что он типичный представитель антиэлиты Нижнего города, и утро без поллитры давно не начинает. К тому же в последнее время он серьезно тронулся мозгами и вещает окружающим о таинственном спиртовом источнике, что якобы нашел он в дальних пещерах. Впрочем, речи его так невнятны, что никто давно не принимает их всерьез.

Слухов много: о том, что в окрестном лесу якобы есть старая Советская ракетная база, что она еще работает. Что в баре «Кастанеда», организованном постаревшим и помудревшим растаманом Евгением, ночами устраивают дикие оргии с участием всех известных наркотиков. О том, что просвещенный Ангелай, отец основатель и по совместительству единственный не одержимый член своей именной секты, на самом деле вовсе даже не человек, а расторможенный дух, явившийся прямиком из адских пределов. О том, что на городской свалке на людей нападает обросшее бытовыми отходами существо — надо полагать, пришедшее прямиком с экрана трешевого ужастика «Уличный мусор».

Городская свалка — вообще примечательное место. Одним своим краем она захватывает пустующее пространство заброшенной фабрики, другим упирается прямо в ажурную ограду пригородного кладбища. И тут уж ничего не поделать, когда основывалось кладбище, о заводе, и тем более о свалке никто ни не думал. Зажатое между двух патогенных зон вместилище мусора неизменно привлекает к себе внимание и кучку бомжей, которые находятся в городе на положении блаженных, чем активно и пользуются.

Но в эту ненастную ночь, вы, волшебным образом зависнув над свалкой, увидели бы лишь унылые мокрые горы отбросов да две жалкие человеческие фигурки, что наперекор дождю пытались что-то отыскать среди вымокшего мусора. Впрочем этим естествоиспытателям было не привыкать, а тяжелый случай абстиненции толкал их на скорейшее свершение подвигов. Они и сами были мусором, эти двое, только не бытовыми, а человеческими отбросами, о чем даже не догадывались, копаясь в дурнопахнущей куче в поисках неразбитого сосуда, стоящего в их среде весьма и весьма дорого.

Как бы то ни было, но этим двоим было суждено встретить этой хмурой ночью свою судьбу.

* * *

Черный как ночь «Сааб 9–5» неторопливо катил по изогнутой улице. Полузадушенный сочащейся темнотой фонарный свет играл на хромированных дисках машины, поблескивал на молдингах и высвечивал миниатюрные луны в наглухо тонированных стеклах. Сизый дым лениво вытекал из двух хромированных же выхлопных труб, диаметр которых ясно говорил о мощи движка скрытого под черным лаком капота. По прихотливо изогнутой кромке заднего стекла шла красная надпись крупными готическими буквами: «Wonung in Trondesheim». Слова слабенько светились в темноте.

Фары машины не горели, а за непроглядной тьмой ветрового стекла совершенно было не увидать водителя. Что-то там поблескивало, за двойным тонированным триплексом — диод сигнализации, или скажем панель приборов, красноватым таким мерцающим светом.

Достигнув широко распахнутых с незапамятных времен ворот свалки, автомобиль замер, и даже двигатель его больше не ворчал приглушенно. Липкая морось оседала на полированной крыше машины, конденсировалась крошечными, прозрачными капельками.

Бомж Васек настороженно приподнял голову и вгляделся во тьму. Ничего не увидел, и продолжил свое не очень интеллектуальное, но в высшей степени насущное занятие — продолжил извлекать уцелевшую пивную стеклотару из кучи отбросов высотой с него самого.

Бомж Витек, похожий на соратника настолько, словно они были родными братьями, или, учитывая их внешний вид, скорее двумя клоунами, работающими вместе, что-то пробурчал с другой стороны кучи.

— Ты че там?! — спросил Васек напарника и получил из-за кучи ответ. Сказано сие было невнятно, но в нем ясно угадывались матерные обороты. Васек (кстати в свое время лучший выпускник районной школы за целых три года — в давние-давние времена), с трудом уяснил, что напарнику требуется некая помощь, и поспешил обойти немилосердно воняющую кучу.

— Витек, ты че?! — изумился он, увидев как названный, скрючившись в три погибели, напряженно тащит из местного мусорного Эвереста что-то похожее на массивную дверцу от шкафа. Дверца не давалась, и Витек понапрасну оскальзывался на размокшей земле свалки. Пар вырывался у него изо рта, мешаясь с непотребными словами. Васек в замешательстве остановился, не зная, что и думать по такому поводу. Некоторое время на его лице отражалась тяжкая мыслительная деятельность, а потом он все же сконцентрировался и выдал на гора идею:

— Витек! Ты, это… дай помогу!

Смысл ответа Витька свелся к тому, что таких тупоумных олухов, как его напарник, надобно гнать из свободного уличного племени поганой метлой, потому как пользы от них — как с козла молока. Но в этой тираде промелькнули согласные нотки, и потому Васек поспешил присоединиться к напарнику.

К его удивлению вытаскиваемый предмет оказался вовсе не дверцей от шкафа, а массивным и совершенно целым зеркалом в покрытой какой-то окалиной металлической, затейливой раме. Поднатужившись, бродяги дернули зеркало за раму и освободили его из плена отбросов. Витек молча отстранил напарника и с натугой поставил зеркало вертикально. Стекло было матовым, а потом первые капельки ночного дождя растеклись по нему грязными пятнами, и Васек понял, что оно просто покрыто застарелой пылью.

На свету находка преобразилась, и даже загадочно заблестела. Вещь явно была очень старая, может быть, антикварная. Может быть, стоила много денег. Мысль эта мелькнула в затуманенных мозгах Васька, и он уже открыл рот, дабы поведать сию мысль напарнику, как вдруг обнаружил, что тот стоит, обеими руками удерживая раму, и не двигается.

Свет фонаря хитро поблескивал на пыльной поверхности. Витек не двигался, и его напарник, поколебавшись, заглянул ему в лицо. Отраженный свет из зеркала освещал застывшую непроницаемую маску, возникшую вдруг на лице бездомного. Глазки у него были бессмысленны и мутны, как впрочем и всегда, когда он перебирал лишнего.

Или не всегда? Васек толкнул друга в плечо и вопросил:

— Да ты чего, Витяй? Чего смотришь?

Нет ответа. И тут Василий с неприятной дрожью осознал, что от его толчка Витек даже не покачнулся. Так и стоит, как изваяние, с этим дурацким зеркалом в руках. А в старом стекле отражается его силуэт.

Движимый странным порывом, Васек приблизился к зеркалу и протер стекло обшлагом своего потрепанного ватника, чтобы получше разглядеть отражение. В следующее мгновение он с глухим выкриком отшатнулся, рот его приоткрылся, а в глазах медленно разгоралась искорка страха.

В зеркале был не Витек. Вернее отражение сохраняло его черты, вот только этот двойник за стеклом был, без сомнения, разумен и полон несусветной злобы. Словно в это отражение разом вселились все худшие черты и всяческие пороки, что были у оригинала, не затронув при этом ни одной светлой его черты. И эта жестокая темная личина за серым стеклом ухмылялась. Выражение же лица оригинала было бесстрастно, а глаза казались незрячими кусочками голубого мрамора.

Между тем, с отстраненной безмятежностью Витек начал медленно наклоняться к зеркалу, как будто хотел упереться лицом в стекло или поцеловать его. А двойник из темной глубины тоже стал приближаться, не оставляя этой своей леденящей усмешки. Его лицо было похоже на лицо утопленника, ясным летним днем возникающего из мутной речной воды.

Васек захотел закричать. Его утлый и ограниченный мирок, в котором он провел последние пять лет, стремительно утрачивал границы и раздувался, как извлеченная на поверхность глубоководная рыба. Раздувался, чтобы взорваться в последней ослепительной вспышке.

А под сенью горы дурнопахнущего мусора разворачивалось все более кошмарное действо. Двойник достиг границы стекла раньше Витька и стал противоестественным образом выпячиваться наружу, на глазах обретая рельеф. Витек наклонил голову еще, и его лоб соприкоснулся со лбом выходца из зазеркалья.

И стал с ним сливаться. На глазах у Васька, его давний сотоварищ превращался в единое целое с непонятной, но, без сомнения, злобной тварью из зеркала. Лицо Витька исчезло, поглощенное чужой личиной, он сделал еще шаг, распахнув широко руки, и обнял зеркало. Его руки тут же начали погружаться в железную ранее раму, словно она была сделана из размякшего пластилина. На месте головы трепыхалась и судорожно вздрагивала какая-то неясная биомасса телесного цвета. Зеркало дрожало, меняло свои очертания, и на глазах превращалось с Витьком во что-то одно. Действо сопровождалось слабыми хлопками, совсем не страшными. Когда в шевелящейся массе вдруг проглянуло оскаленное лицо двойника, возникшее там, где у Витька когда-то была спина, мир наконец взорвался. Василий заорал, повернулся и побежал прочь, нелепо размахивая руками. Ноги у него заплетались, рот раскрылся в долгом заливистом вопле, заполненные до краев паническим ужасом глаза обратились к моросящим небесам.

Шатаясь, он достиг ворот свалки, выскочил на темную улицу, не прекращая орать, запнулся и тяжело повалился на гладкий капот «Сааба», заставив машину качнуться. Потом вскочил, и, размазывая грязь по обезумевшему лицу, побежал вниз, в сторону реки, унося за собой свой долгий крик.

Когда он окончательно затих вдалеке, скрежетнул и завелся двигатель автомобиля. Дым вырвался из выхлопных труб едким облаком, потом снова заструился лениво. Мягко стронувшись с места, «Сааб» миновал ворота и поехал к центру свалки. За лобовым стеклом что-то багрово помаргивало — может быть диод, а может и панель приборов.

Часть первая. ТЕМНА ВОДА ВО ОБЛАЦЕХ

1

Неожиданный контрастный душ вернул в это хмурое утро чувство недовольства миром Владиславу Сергееву, человеку, в общем-то, довольно жизнерадостному. Впрочем, не ему одному.

Многодырчатая головка душа, доселе изливавшая на клиента горячую и остро пахнущую хлором благость, вдруг спазматически содрогнулась и напрочь эту благость утратила, оставив во Владиславовом распоряжении только ее холодную составляющую. В принципе холодный душ с утра — не такой уж кошмар, при условии, что это утро солнечного июльского дня с температурой уже выше двадцатиградусной отметки. Нынешнее утро под таковое явно не подходило, предпочитая солнечным лучам вялую осеннюю морось и осеннюю же промозглость.

Ругнувшись сквозь судорожно сжатые от неожиданности зубы, Влад прикрыл ледяной поток и, содрогаясь от холода, поспешил покинуть доисторическую чугунную ванну, а следом — и саму ванную комнату.

Чистая одежда не грела, и он поспешил накинуть поверх еще и свитер грубой вязки и отмороженного серо-малинового цвета. Стало полегче. И холод уже не стремился забраться под кожу. В однокомнатной квартире, естественно, не топили (еще бы, лето ведь), и потому бодренький утренний заморозок свободно разгуливал по комнате, врываясь в расклеенные на лето окна. Влад подошел к окну под бодренькое бормотание радиоприемника, выглянул наружу. Дворик был пуст и захламлен. Карусель уже успели погнуть, и она уткнулась одним сиденьицем в землю, вознеся другую на недосягаемую для пятилетних детей высоту. Со стороны она выглядела, как исполинский пропеллер, вдруг покинувший своего рассекающего небо (или море) хозяина и влетевший с разгона прямо в центр дворика-колодца. Панельная многоэтажка напротив не радовала глаз, а даже наоборот его угнетала, и не помогал даже кусочек вида Нижнего города и буроватой глади речки Мелочевки.

Впрочем, даже если бы Нижний город предстал во всей своей красе, его все равно нельзя было бы назвать отрадным зрелищем.

От ледяного душа у Владислава разболелась голова, и он с трагическим вздохом отвернулся от окна. Двинулся на кухню, прихватив с собой воркующее радио. Проходя, задел за стул, и от сотрясения пробудился компьютер, четко щелкнувший монитором и высветивший строчки вчерашней статьи, которой предстояло плавно перерасти в статью сегодняшнюю и, может быть, завтрашнюю. Системный блок загудел, бодро перегоняя воздух вентиляторами. Явно не то, что надо, особенно если учесть, что он делал это в течение всей ночи. Надо бы проветрить комнату, да вот только открывать форточку навстречу утреннему туману — значит выпустить на волю последние остатки тепла. Лето явно не задалось.

На кухне Влад вскипятил чаю — крепчайшего, с лимоном, так, чтобы обжигал губы. Радио стояло на кухонном столике и с невменяемым энтузиазмом разошедшейся певчей птицы сотрясало нежаркий воздух туповатой танцевальной мелодией, наиболее подходящей, по мнению заштатного радиодиджея, для только что проснувшихся обывателей.

Владислав уселся за стол и стал мрачно прихлебывать чай, кривясь от мощного лимонного привкуса. Ничего, то, что надо недоспавшему мастеру печатного слова. По потолку громко и отчетливо затопали, скрипнула на высоких тонах дверь, а потом от души грохнула, зазвенев стеклами. Зазвучали голоса, мужской и пара женских — проснулись соседи сверху. Истеричная ячейка общества — муж, жена и пятнадцатилетняя дочь с тяжелейшим неврозом. Совсем недавно переехали сюда из Нижнего города, и с тех пор не один день не обходился у них без свары. Да ладно, день — ни одно утро, что особенно напрягало Владислава. Глава семейства ранее работал на закрытом заводе, а значит, ныне беспробудно пил. С утречка его мучило тяжелое состояние абстиненции, при котором худшими на свете врагами на свете становились жена и дочь. Каждый новый день начинался у них с неразборчивой ругани, топота и хлопанья многострадальной кухонной дверью. Влад все ждал, что в один прекрасный день дверца хлопнет в последний раз, и воцарится тишина, а потом он прочитает в криминальном разделе местной газетки о кровавой разборке между членами этого буйного семейства. Вот и сейчас, еще толком не проснувшись, они о чем-то спорили на повышенных тонах.

«И региональные новости, — бормотало радио в правое ухо приятным женским голосом. — Двое волков сбежали сегодня из Старо-Охотского областного зверинца. По данным смотрителя зверинца Николая Васина эти звери не содержались в вольере, потому что были ручными и общими любимцами администрации зверинца. Васин утверждает, что волки были самолично найдены им в лесу и воспитаны в близости к человеку, и потому не представляют для последнего никакой опасности. Впрочем, смотритель и вся дирекция зверинца не исключает, что почуяв воздух свободы, звери поведут себя не так, как обычно.

Остается добавить, что последний раз волков, а это самец и самка примерно одного возраста, видели в поле возле села Новоспасово, после чего их след был потерян. Во избежание неприятностей, жителям названного села, а также расположенного рядом города не рекомендуем покидать дома в поздний час, когда у хищников особенно обостряются инстинкты.

Восемьдесят лет исполнилось сегодня заслуженному мастеру ремонтного цеха номер 16 Алексею…»

— Мааамааа! — донесся сверху ломающийся голос стоявшей на грани суицида дочери. — Мааам, воду снова отключили! — пауза, потом, — нет, горячую!

Залопотали голоса, хлопнула дверь, загремели стекла — отец семейства был недоволен исчезновением теплой воды. В квартире снизу заплакал ребенок — громко с захлебом. Там живут одинокая мать с сыном. Сыну четыре года, Влад его видел — очень застенчивый и пугливый малыш. Но дома настоящий тиран, и мать его ходит с сильно ее уродующими кругами под глазами. Вот и сейчас дитяте что-то не понравилось, и он стремился оповестить об этом свою задерганную маманю и весь дом заодно.

«И в свои годы Алексей Петрович держится молодцом, и молодых держит в строгости, а то, по его собственному выражению «Распустились, едрена корень!» И правильно, Алексей Петрович! Всех благ вам, а главное побольше здоровья!»

Влад ухмыльнулся и выключил радио, оборвав щебечущую дикторшу на полуслове. Стало слышно как вода капает из плохо завернутого крана.

В комнате компьютер опять погасил экран и погрузился в свой электрический сон. Легким тычком по пробелу Владислав вернул его к жизни.

Статья, будь она неладна! Надоела хуже горькой редьки. Предназначенная для краеведческого областного журнала, она опасно балансировала на грани между банальной читабельностью и разнузданным бульварным чтивом, то и дело стремясь скатится в один из этих разделов. Владислав старался, как мог, пытаясь придать ей хотя бы некий вид интересности, и при этом не отпугнуть читателей нудного по природе своей журнала откровениями, подходящими лишь для желтой прессы.

Опус, естественно, был про пещеры. Что же еще интересного могло быть в городе, кроме пьяных побоищ в бывшем Дворце культуры, да празднования Пасхи в нынешней церкви. Но и то и другое имело весьма далекое отношение к краеведению. Самое неприятное заключалось в том, что сведения о подземных штольнях четко подразделялись как раз на практическую и метафизическую части. То есть, либо имелись сухие факты о протяженности пещер и их общей площади, да классификации породы под городом, либо это были безотносительные, но очень мистические слухи о тайных отвратительных ритуалах в штольнях, о полчищах исполинских крыс, пожирающих рискнувших спуститься туда живьем, и о духах трех местных бандитов, зарезавших друг друга в ожесточенной схватке в одном из подземных ухоронищ. Данные слухи циркулировали в основном среди мающихся от ничегонеделания бабулек на лавочках, да мающейся от того же самого местной ребятни. И естественно, эти слухи претендовали на самую что ни на есть достоверность.

Влад, как мог, компилировал эти две части, но выходило покуда весьма неважно.

Со вздохом он добил оставшиеся пару строчек, а потом тычком мыши заставил модем прорываться сквозь дебри разлагающихся провинциальных сетей в поисках городского провайдера. Что есть, то есть — прогресс добрался и до их захолустья, пусть и в несколько дебилизированном виде. Дождик постукивал в окошко и навевал дрему.

Телефонная линия с неохотой проглотила многострадальную статью и с третей попытки закинула ее в редакцию журнала, Влад очень надеялся, что в непокореженном виде. Еще одна рыба, может быть, получше, чем предыдущие, но все равно это не то! Глупые слухи, сухие факты — читателям гарантирован крепкий и здоровый сон.

Новый вздох, и Сергеев погасил машину, сразу поразившись наступившей тишине. Ну да, обычного шума машин нет, в дождик мало любителей гулять по улицам.

Не майский теплый ливень.

Однако у Владислава сегодня было еще одно дело. И потому, он, облачившись в осенние труднопромокаемые ботинки и неприятного зеленого цвета дождевик, он покинул квартиру, оставив соседей сверху в разгаре очередного скандала.

На площадке второго этажа он наткнулся на Веру Петровну — предпенсионного возраста тетку, соседку и, по совместительству, активистку всего подъезда.

— Это ты, Слава?! — воскликнула она, когда Владислав только миновал третий этаж, — ты, да?!

— Я, — ответил Владислав с легкой досадой. Он знал, о чем сейчас пойдет разговор — темы у активной тетки никогда не изменялись.

— А ведь воду опять отключили! Опять! Ведь третий раз за неделю, это же никаких сил нет!

Владу вспомнились вопли соседей сверху, и он спросил:

— Горячую?

Вера Петровна энергично кивнула, и суматошно взметнула над головой руки, словно небо собиралось вот-вот упасть на землю, и она пыталась защитить от него голову, — подумалось Владу.

— Горячую, горячую! А у нас даже колонок нет газовых! И слышишь, Слава, слышишь, попомни мое слово, они нам и холодную отключат, и будем без воды, как в средневековье!

— Будем, — согласился Сергеев отстранено, — Извините, Вера Петровна, я спешу.

Та смерила его взглядом, в котором смешались раздражение и досада: да уж, Славик явно не был активистом, а потом посторонилась, пропуская его мимо.

— В ЖЭК надо идти! — почти крикнула она ему в спину, — на шее сидят, что хотят, то и творят!

— Да, Вера Петровна! — крикнул Влад, выходя.

Вблизи их двор выглядел еще более убогим, чем сверху. Пропеллер карусели целил в небо единственным покореженным сиденьем. Два карапуза лет десяти на двоих, уныло качались на утерявших сиденье качелях. Один соскользнул ногой со стальной перекладины и сейчас грозил сверзиться на землю.

Влад пошел прочь. Ему надо было повидать Приходских — единственного бесстрашного сталкера на весь двадцатипятитысячный город. Найти его было легко — Степан почти всегда ошивался в Верхнем городе у потрепанного ларька на колесах, в котором временами продавали спиртное. Там он и обнаружился, вернее не у ларька, а в закрытом дворике неподалеку, который был, как две капли воды, похож на двор самого Владислава.

Степан был один, это было хорошо. Потому что если бы вокруг него ошивалась кучка таких же забулдыг, на качественный рассказ о пещерах можно было не рассчитывать. И Степан сегодня был не особенно пьян, что было несомненной удачей. Он сидел, понурив голову на сиденье карусели (целой) и с видом просветлившегося дзен-буддиста созерцал, как дождь оставляет круги в глубоких мутноватых лужах.

— Степан, — сказал Влад, — привет, Степан!

Тот поднял голову, всклокоченную и вихрастую, полную ранней седины, и некоторое время изучал Влада отнюдь не дзен-буддистскими глазами, потом широко улыбнулся, показав немногочисленные зубы цвета серы:

— А, Славик! Здоров! За пещерой пришел?

Сергеев уже не первый раз расспрашивал Степана о пещере — старый пьяница был, пожалуй, единственным надежным источником об этих порядком доставших известняково-опаловых шахтах. Возможно, что Степану доставляло удовольствие рассказывать Владу о своих похождениях. Может быть, подсознательно он понимал, что Сергеев — единственный, кому это действительно интересно.

— Да, — сказал Влад, — за пещерой. Есть что новенькое?

Степан поманил его пальцем, напустив на себя максимально загадочный вид — нервная система у него была порядком разболтанна, и потому эмоции его отличались крайностями. Владу всегда приходил на ум соседский избалованный ребенок, когда он видел, как сорокалетний уже мужик с наивным энтузиазмом посвящает окружающие людские отбросы в тонкости своих рискованных путешествий.

— Нету ничего новенького! — почти счастливо сказал Степан в ухо наклонившегося Влада, обдав того ядреным перегаром.

— То есть как, нету?

— А так! — произнес, улыбаясь, городской сталкер, — и знаешь что?

Влад изобразил на лице ожидание. В душе он уже понял, что сегодня от Степана уже ничего не добьется. Тот либо совсем помешался, либо он, Сергеев, почему-то потерял доверие старожила.

— Ничего не будет! — провозгласил Приходских не столько Владу, сколько серому небу над головой.

Вот этого Владислав не ожидал. Он растерянно заморгал, силясь осмыслить услышанное:

— Что значит, не будет? — спросил он быстро.

Сталкер даже слегка отшатнулся, вперился взглядом в лицо собеседнику:

— Слав, слышь, ты только не обижайся. Это не из-за тебя… это другое. Да ты подумай, что я бы вдруг тебе рассказывать перестал, если все это в газету идет?

— Да я и не обижаюсь, — сказал Сергеев, слегка смутившись, оказывается, этот алкаш понимает больше, чем он думал. — Ты скажи, что случилось.

— Нельзя больше ходить в пещеры. — Произнес Степан безмятежно.

— Нельзя? Кто же такое запретит?

— Не кто, а что, — поправил Влада сталкер, — хотя, может, и кто.

Вот это было уже что-то новенькое.

— Ты понимаешь, — проникновенно вещал Приходских, в то время как мокрый дождик стекал Владу за шиворот, — я в эти пещеры раз двадцать ходил. А может и тридцать! А черт его знает, сколько раз я там бывал! И возвращался живой! Пещеры — место жуть. Там столько душ погибло, не сосчитать, а я всегда целый. А знаешь почему? — он поднял к небу корявый красноватый палец с желтым обкусанным ногтем, пошатал им пьяно, — а потому, что чувствую я их. Опасности, то есть! Вот здесь, — и, сжав правую руку в кулак, Степан стукнул им по левой стороне груди, как сердечник, стремящийся облегчить грызущую внутреннюю боль. — Здесь, понимаешь! И всегда меня это спасало. А теперь, второй день уже, ноет здесь, а как к пещерам соберусь, болеть начинает, страшно болеть. Нельзя туда, Влад, там теперь смерть.

— Степ, — тихо сказал Владислав, — а может тебе к врачу? Вдруг это сердце!

Степан сник, уставился в лужу глазами зомби. Влад вдруг понял, что сталкер абсолютно трезв.

— «Белая горячка?» — подумалось вдруг.

— Не понимаешь ты, — произнес Степан еле слышно, — тут не сердце, тут другое. Да только новостей больше не жди. — Он поднял голову, тоскливо уставился на Сергеева, а потом вдруг сказал, — пить, наверное брошу…

Владу вдруг стало холодно. Дождь проник сквозь плащ, ледяные ручейки сползали вниз по спине. Панельный колодец вдруг стал давить, серое небо над головой казалось неряшливым покрывалом, может быть саваном.

— Ну пока, Степан, — омертвевшими враз губами выговорил Влад, и, не оборачиваясь, побрел прочь.

Странно, что разговор со спивающимся сталкером произвел на Владислава такое гнетущее впечатление. Может быть, в том было виновато агонизирующее на своем пике лето?

На перекрестке Сергеева чуть не сбило машиной — черной, холеной, он не разобрал марку, но что-то шведское, а может финское. Обрызганный с ног до головы, он добрел до дома в таком дурном настроении, что по-прежнему ошивающаяся на крылечке Вера Петровна поспешно замолкла, стоило лишь кинуть на нее мрачный взгляд. В руках она держала листок желтоватой дешевой бумаги.

— Это ведь петиция? — спросил Сергеев подходя, — для ЖЭКа, насчет горячей воды? Подписи собираете?

Соседка только кивнула, не решаясь что-то сказать. Влад взял у нее из руки бумагу и старую шариковую ручку, расписался внизу листка рядом с тремя другими росписями. Судя по их малочисленности, процесс сбора подписей только начался.

В квартире Владислав поставил чайник, и когда тот бодро свистнул, закипая, вдруг остро позавидовал его жизнерадостности.

Это было очень глупо, но Влад ничего не мог с собой поделать. Секунду он тупо смотрел на пыхтящий чайник, а затем рассмеялся в голос.

В конце концов, бывали дни и похуже.

2

Брат Рамена-нулли смотрел в пустоту и уже начинал что-то в ней видеть. В роли пустоты в данный момент выступало окно и моросящий за ним неприятный дождь. Обычный человек, без сомнения не смог бы долго созерцать этот пейзаж и проникся бы смертной скукой, но брат Рамена давно перестал быть простым смертным. Он был просвещенным, озаренным светом истинны и совершенно безумным, как и все последователи городской секты Просвещенного Ангелайи.

Рамена, бывший в незапамятные времена Димой Пономаренко, достиг уже третей ступени познания Добра и мог поклясться, что на последней медитации ему стали видеться неясные силуэты, от которых так и веяло доброжелательностью и вселенской любовью. Это было очень хорошо, но не раз и не два его посещали неприятные мысли, относящиеся к следующей ступени, после которой начнется его, Раменовское, познание Зла. Если слушать самого великого учителя и бессменного капитана секты Ангелайю, в тот момент силуэты будут по-прежнему являться, но уже с прямо противоположным эффектом, принося с собой мрачнейшие и душеубийственные кошмары. Период этот назывался Череда Снов, и каждый послушник обязан был через него пройти, чтобы стать адептом.

Сегодня пустота не сопротивлялась и послушно явила в оконном проеме три белые, размытые фигуры, от которых доносилось монотонное, но мелодичное пение. Брат Рамена внимал, мягко раскачиваясь посередине совершенно пустой комнаты.

Две остальные комнаты являли собой тоже удручающее зрелище. Раменовское жилище было похоже на квартиру закоренелого наркомана. Голый дощатый пол, завивающиеся в трубочку доисторические обои, марширующие по этому бескрайнему простору массивные жирные тараканы. На кухне имелась одна двухкомфорочная плита, на которой сейчас пятнало кастрюлю неаппетитное бурое варево. Оно то и дело выползало из-под выщербленной эмалированной крышки и шмякалось в огонь, вызывая желтоватую недовольную вспышку. Просвещенный Ангелайя наказал питаться только по его самого, Ангелайи, рецепту. Ах, сколько времени потратил Рамена, чтобы собрать необходимые травы и вещества! Воистину долог путь познания. Рамена-нулли до сих пор со страхом вспоминал эпизод ограбления им чужой конопляной делянки. Тогда в самый разгар сбора урожая явились хозяева, и Рамене пришлось уматывать от них по густому лесу, где он три раза натыкался на деревья, в кровь разбил лоб и обцарапал до невозможности руки. Зато ценный дурман остался с ним, и теперь побулькивал в синей эмалированной кастрюле.

В третьей комнате, где собственно и проходила медитация, имелись четыре стены, столько же свечей и брат Рамена на вонючем матраце, оба в единственном числе.

Мебель, предметы обстановки, а также старая бабка Димы Пономаренко теперь отсутствовали, так как могли испортить весь путь познания. Вещи он, как и любой истинный последователь Ангелайи, отдал самому гуру. Отдал все до единой, и деньги — до последней копейки. Бабку же, как полностью бесперспективную, хотел пустить в расход, но вот только старая это как-то почуяла и сбежала куда-то в глубинку, где у нее по слухам имелась полуразваленная избушка.

Рамена подозревал, что это она трижды посылала к нему дюжих врачей в белых халатах, которые настойчиво стучали в дверь, а потом пытались ее сломать. Не вышло, эти погрязшие в грехах нелюди не знали, что в секте каждый стоит друг за друга. Послушники спрятали Рамену у себя и позволили ему пересидеть налеты и выйти между делом на вторую ступень Добра.

Теперь уже больше двух месяцев никто не отвлекал послушника от самосозерцания, и он семимильными шагами двигался к истине.

Вот хотя бы эти силуэты в окне — явный прогресс! Уже третью неделю Рамена спал не более трех часов в сутки и постепенно впал в так называемое «пограничное» состояние, при котором сон ломает отведенные ему границы и обильно пятнает грязными лапами подсознания непоколебимый вроде бы реал. Если галлюцинации становились слишком слабыми, брат Рамена воспринимал это как понижение чувствительности и спешно добавлял Ангелайев отвар, после чего видения возвращались с новой силой. Что есть — то есть, безумно скучные и безрезультатные медитации первых ступеней ушли навсегда, и жизнь все больше становилась похожей на нескончаемый сюрреалистический сон.

Не то, чтобы Рамене это очень не нравилось (новое существование его играло красками и ясными целями), но вот мысль о предстоящей Череде снов, снова и снова выползала из заболоченного краешка сознания, и изгнать ее не могло даже активное промывание мозгов самим Просвещенным Гуру.

Вздохнув, Рамена поднялся (он ощущал в теле небывалую легкость, потому что уже третий день питался одними отварами) и прошествовал на кухню, выключив по пути японский сиди-проигрыватель, оглашающий комнату тантрическими мелодиями. Проигрыватель был единственным, что осталось от прежнего меломана и любящего внука Димы Пономаренко.

Кухонный кран раскатисто рыгнул и напрочь отказался наполнять теплой водой оцинкованный тазик для омовений. Рамена и ухом не повел, повернув ручку с синей полоской, он налил в сосуд ледяной влаги и поставил нагреваться на единственную свободную комфорку. Варево в очередной раз выползло из-под крышки и рухнуло в тазик со слабым всплеском. Так даже лучше. На свете было немного вещей, способных вывести из себя истинного адепта гуру Ангелайи. С невесомой улыбкой Рамена-нулли вернулся в комнату для медитации и тут же увидел вырисованную черными расплывающимися буквами на стене надпись — «Череда снов». Повисев секунду, буквы расплылись и бесследно исчезли. Улыбка Рамены поблекла, но он поспешил продолжить медитацию. Истинные адепты Ангелайи никогда ни перед чем не останавливаются!

Рамена не знал этого, но зайдя так далеко, сам собой остановиться уже и не смог бы.

3

— Ты, дед, стой на месте!

Павел Константинович ошеломленно замер, вырвавшись из тягостных дум. Узкую арку между не первой свежести домами перегораживали двое. За ними открывалась панорама двора, полускрытая пеленой дождя. И здесь в арке, что-то капало — гулко, размеренно.

Это был логичный конец такого мерзкого дня для Павла Константиновича Мартикова, старшего экономиста самой крупной в городе фирме «Паритет», а ранее — старшего же экономиста, отдавшего концы в бурной схватке с частниками единственного городского завода.

Когда Мартиков заканчивал свой вуз, еще в те незапамятные времена, будущее виделось ему просторным и безоблачным, то есть подобным штилю над Тихим океаном. Оно обещало немного работы, и много-много финансов, льющихся в его, Мартикова карман. Со временем, он понял, что работа его отличается удивительной нудностью и кропотливостью, а самое главное — громадной ответственностью при относительно низкой заработной плате.

С момента этого осознания наслаждение бытием у Павла Константиновича постепенно стало сходить на нет, а на безбрежной жизненной глади заиграли пенные барашки. В двадцать девять лет он женился — скорее по необходимости, чем по зову сердца, и уже спустя три года понял, что новоиспеченной семье его светит пожизненное прозябание в середняках, без особых надежд подняться выше. Это еще больше уронило планку его жизненных ценностей, и на море появилась неровная зыбь, а небо над головой потихоньку затягивало фиолетового окраса тучами. Да, он работал, старался, продвигался вверх по служебной лестнице. Но, во-первых, он уже ненавидел свою работу лютой ненавистью, а во-вторых, был лишен обязательной для людей его профессии педантичности, и потому зачастую работал спустя рукава. Бывший в глубине души романтиком, Мартиков, тем не менее активно жаждал материального благополучия, и эта нестыковка амбиций и внутреннего склада резко затормаживала его путь к вершинам.

Подобное иногда случается — разум жаждет одно, а душа совершенно другое, и в сознании возникает трещина.

Когда начались девяностые, Мартиков несколько воспрял духом. Человеком он был деятельным, и потому, воспользовавшись смутой и неразберихой пролез в старшие экономисты родного завода, а оттуда прямиком в «Паритет», где и принялся заколачивать деньги с новой силой.

С годами, Павел Константинович почувствовал волю и совершал все более и более рискованные ходы, некоторые из которых напрямую граничили с криминалом. Его семья (все еще без детей) вырвалась из серости и стала одной из наиболее обеспеченных семей в городе (исключая только местных бандитов), Мартиков купил пятикомнатную квартиру в Верхнем городе, купил машину и каждый год стал летать за границу.

Еще два месяца назад, когда замечательная в этих местах весна пророчила не менее замечательное лето (ах, знали бы, какое оно будет), Мартикову стало казаться, что он снова видит жизнь такой, как в юности — сияющее небо у горизонта, сливающегося с водной гладью.

Он был почти счастлив. Ну кто, скажите, кто может похвастаться тем, что на пятом десятке вдруг обрел юношеское наслаждение жизнью? Вы скажете, что такое может случиться только с очень ограниченными людьми, и будете совершенно правы.

Естественно, он стал относиться к работе еще больше спустя рукава. И, конечно, так долго продолжаться не могло. Подобно Сизифу, Мартиков тащил камень на гору всю свою жизнь, и вот теперь его падение стало для старшего экономиста «Паритета» полной неожиданностью. Камень сорвался и стремился погрести под собой Павла Константиновича Мартикова.

Падение происходило в духе бредовой версии Гоголевского «Ревизора». Аж из самой Москвы прибыл налоговый инспектор, а с ним целый штат соглядатаев и ищеек. Мартиков подозревал, что кто-то стукнул о его махинациях и заложил его с потрохами. Этот кто-то, без сомнения, находился в штате «Паритета» и был в курсе всех дел старшего экономиста. Но кто, вот вопрос?

Налоговики перетрясли всю документацию и бумаги фирмы, а потом вытрясли всю душу из самого Мартикова. А если после этого там что-то и осталось, его вытрясло руководство фирмы, сопровождая сие действо непечатной руганью.

Павел Константинович был немедленно уволен. Налоговики предъявили ему счет с похожим на гусеницу рядом нулей, а затем последовало обвинение в мошенничестве и повестка в суд. И теперь, подобно двум разнокалиберным дамокловым мечам, над опальной головой Мартикова зависли Долг и Срок.

Все это случилось в течение каких-то шести часов, после чего по уши облитый грязью и униженный до невозможности Мартиков на негнущихся ногах побрел домой — ехать он сейчас не мог. Долг и Срок — эти два сиамских близнеца прочно сидели у Павла Константиновича на шее, не давая забыть о своем присутствии ни на секунду.

Первые десять шагов он сделал в детской растерянности, но уже отойдя на километр от родного заведения, стал потихоньку наливаться злобой. Кулаки его сжимались, губы шептали что-то ему одному слышимое, а глаза были бессмысленны и пусты.

Трещина в сознания проявилась с новой силой, став внезапно размером с большой каньон. Мартиков шлепал по лужам, насквозь промочив свои дорогие ботинки, но совершенно не замечал этого.

Как бы то ни было, когда Павел Константинович Мартиков достиг темноватой арки, безбрежную водную гладь в его жизни сменил черный и неистовый шторм.

И теперь он стоял — импозантного вида немолодой мужчина в долгополом дорогом плаще, повсюду изляпанном грязью, — и с пустым застывшим лицом смотрел на две тени, загородившие ему путь.

— Дед, стой, — повторил один из налетчиков, и они приблизились, заслоняя собой свет.

«Почему дед? — подумалось Мартикову, — Мне же всего пятьдесят два года!»

Вслух он сказал:

— Вам чего? — сухо, академично, и ни следа тех страстей, что бушуют в душе.

Одновременно Мартиков попятился и вышел из арки. Тени последовали за ним и оказались на свету — двое парней лет восемнадцати со следами вырождения на лице. Один был высоким с короткой стрижкой, и, вероятно, в свое время массивным, но сейчас мощно исхудал, кожа висела у него на лице неприятными складками. Второй — вообще заморыш, сгорбленный со слипшейся копной волос неопределенного цвета. Волосы падали ему на лицо, узкое, нездорового цвета и необлагороженное интеллектом, вероятно, даже в свои лучшие дни.

— Плащик сымай, — прошипел заморенный и ткнул пальцем для наглядности в названную одежку.

Шпана. Гопники. Судя по всему еще и наркоты. Хотят денег, хотят дорогой плащ Павла Константиновича, как будто мало сегодня напастей свалилось на голову бывшего старшего экономиста. Вот теперь еще и ограбят возле собственного дома, и… опа… бывший здоровяк достает ножик, может еще и прирежут тут же.

Нож был выкидной, длинный, из хорошей голубоватой стали.

— Ну ты че?! — спросил заморенный, — плащик давай! Баксы есть?

А Мартиков стоял перед ними и чувствовал, как злость перехлестывает через край, затмевая все остальное. Сами собой вдруг сжались кулаки, так что ногти впились в ладони, оставляя неровные полукруглые бороздки. Эти двое, этот человеческий мусор, они мешают ему, они смеют его задерживать! Нет, хватит.

Павел Константинович чувствовал, как нелепая, широкая и более похожая на оскал улыбка сама собой выползает на лицо. Трещина в сознании ширилась и наполнялась огнедышащей лавой.

— Не дури! — поспешно сказал при виде улыбки бывший здоровяк и шагнул вперед, неуверенно помахивая ножом, а потом встретился с Мартиковым глазами.

Глаза у грабителя были маленькими, воспаленными и все время слезились. Какие глаза были у самого Мартикова, он не мог сказать, но гоп вдруг остановился, отвесив массивную до сих пор челюсть.

— Колян… — сказал бывший здоровяк, — Колян он…

Павел Константинович больше не медлил. Не в силах соображать от затмевающей все и вся ярости, он подхватил с земли половинчатый осколок кирпича, и с боевым воплем метнул его в здоровяка. Очень точно, словно и не пропускал физкультуру в школе. Кирпич попал в руку здоровяку с леденящим хрустом и вышиб нож, налетчик заорал, и стал падать лицом вперед. Следующий из свободно валяющихся по округе снарядов воткнулся в ребра заморенному, заставив его сложиться пополам и с задавленным плачем улечься на асфальт.

Мартиков взял еще кирпич, на этот раз целый с ровными гранями, и, не роняя с лица дикой улыбки, пошел к распростертым на земле грабителям. Бывший здоровяк с лицом, выражающим целый спектр мучений, упал на колени, прижимая к себе активно брызжущую кровью, руку.

— Пойма-а-ал вас, — пропел Мартиков.

Гопники поняли, что их земной путь окончится здесь, и им размозжат головы прямо в этой арке. Забыв про боль, они поспешно поднялись и поковыляли прочь с наиболее возможной скоростью. Заморенный при этом сгибался в три погибели и тонко вскрикивал. Бывший старший экономист побежал за ними, потом остановился и, широко замахнувшись, метнул кирпич вслед. Меткость его не оставила — рубленых форм снаряд влетел ниже спины высокому, заставив его болезненно закричать.

Налетчики пересекли двор и скрылись в противоположной арке. Мартиков улыбался — теперь победно. Там, за этой улыбкой, по-прежнему бушевал черный шторм, но теперь он поддавался контролю. Может только чуть-чуть выплескивался из глаз.

Оставленный битой шпаной ножик приглашающе поблескивал. Павел Константинович поднял его и с ухмылкой повертел лезвием, любуясь бликами угасающего дневного света на гладкой поверхности. Потом медленно сложил его и сунул во внутренний карман плаща.

У бывшего старшего экономиста было полно неотложных дел, которые необходимо решить как можно скорее. Вот, например, дома нелюбимая жена ждет разъяснений о такой поздней задержке на работе. Что ж, она их получит. А следом их получат дебильные, но настойчивые братья близнецы Долг со Сроком.

Улыбка Мартикова слегка увяла и сделалась блаженно-безмятежной. Сквозь сгущающиеся дождливые сумерки он направился к верно ждущему его родному дому.

4

Это был полный провал их затеи, а значит и полный провал попытки найти хоть какие-то деньги. Провал глубиной с Колодец Смерти, что расположен в джунглях амазонки. Больше того, всей сегодняшней охоте пришел логический конец, потому что охотники были тяжело ранены взбесившейся без сомнения дичью.

Евгений Малахов и Николай Васютко, которому еще в раннем детстве дали кличку Пиночет, за то, что любил мучить ни в чем не повинных кошек и собачек, как два партизана пробирались домой, заблаговременно обходя любой намек на милицейские патрули. Вид у героев-налетчиков был непрезентабельный и бомжеватый после того, как кирпичи старшего экономиста уронили их на грязную, и вымокшую от затяжного дождя землю.

Особенно досталось Пиночету — он так и не смог разогнуться и шел, ухватившись руками за живот, цедя под нос матерные ругательства и не реагируя на смущенно-участливые вопросы напарника.

— Ну че ты Коль? — спрашивал Малахов, откликавшийся еще на кличку Стрый (остаток прозвища Шустрый, которое сейчас явно не соответствовало действительности), — А? Сильно болит? Может нам в травму сходить?

Пиночет остановился. Он и в выпрямленном состоянии был на голову ниже Стрыя, а сейчас и вовсе стал похож на пораженного сколиозом гнома. Он исподлобья посмотрел на напарника, и злобно скривился, отчего лицо его, и без того непривлекательное, приобрело совершенно дегенеративный вид.

— В травму? — пролаял он — Ты что, козел, несешь? Ты, чтоб нас замели, хочешь, да? А может, думаешь, что тебе там морфик вколят, полетаешь?

Стрый смущенно молчал. Рука у него болела адски, и, судя по всему, обещала назавтра разболеться еще больше. Пальцы опухли, скрючились и сцепились между собой, как щупальца какого-то осьминога.

Оба напарника давно и плотно сидели на морфине, иногда перемежая его другими сильнодействующими веществами. Именно жажда этого прозрачного вещества, дарующего сны и отдохновение, погнала их на вечернюю охоту, в этот раз, и в раз прошлый, и, наверное, завтра все же придется опять пойти. Потому что кирпич под ребра — это далеко не самое страшное, что может случиться с человеком.

Вот только… что, если удача отвернулась от них. Это чудовище, которое они по недомыслию встретили в подворотне, может оно было специально послано, чтобы у них ничего не вышло.

Пиночет покачал головой, оторвал руку от немилосердно болящего живота и стал нервно почесываться. Последний раз они покупали морфий полтора дня назад, как раз после того, как подчистую ограбили один из обособленно стоящих домов в Нижнем городе. Вытащили все, Стрый, дурила, даже выпер на себе телевизор «Горизонт» с деревянной облицовкой, сколь древний, столь и огромный. На фига, спрашивается, тащил? Все равно пришлось бросить у свалки на радость тамошним бомжам. Но тогда хоть были деньги, пусть даже этот уродец-толкач Кобольд и заломил несусветную цену за свои ампулы. Ах, с какой радостью Пиночет посоветовал бы зарвавшемуся драгдиллеру засунуть эти стекляшки себе в задницу, да поглубже. Увы, после последнего приема тогда прошло уже два дня, и состояние напарников было таково, что они с радостью засунули бы их себе, лишь бы дорваться, наконец, до вожделенной прозрачной жидкости. А Кобольд этим бессовестно пользовался, еще и ухмылялся, передавая ампулы в трясущиеся ладошки.

Стрый тогда сильно обиделся и через два часа, когда друзья отошли от кайфа, предложил порешить Кобольда. Когда тот будет возвращаться со своей точки домой. Пиночет подумал и с досадой отклонил это, без сомнения, очень заманчивое предложение. А все потому, что Кобольд, был во-первых полезен, и морфий был у него всегда, а во-вторых, как и все криминальные элементы в городе, толкач имел крышу в лице главного окрестного бандита с погоняловом Босх — личностью легендарной и известной своей невероятной жестокостью, пред которой забавы Пиночета с домашними животными казались детским лепетом. Естественно друзья морфинисты и думать не могли замахнуться на такую эпическую фигуру.

А теперь наступила развязка, а вместе с ней наступал и кумар, наступал подкованными сапогами, обещая устроить напарникам веселую жизнь этой ночью.

Встречая в подворотне пожилого, хорошо одетого человека с интеллигентным лицом, они надеялись на легкую поживу. Но, видать, сегодня был не их день, и оставалось только молиться богу — их портативному богу Морфинусу, чтобы ничего такого не случилось завтра, потому что завтра сил у охотничков будет куда меньше.

Смущало лишь одно — действительно ли у неожиданно взбесившегося типа в плаще, в глазницах полыхало багровое пламя? Или это уже были проделки кумара — чудовищного постнаркотического синдрома, выражающегося помимо всего прочего в ярчайших галлюцинациях?

— Стрый? — сказал Пиночет через силу, — Ты видел?

— Что? — спросил тот, все еще осматривая свою заосьминоженную конечность.

— Глаза… у этого хмыря в плаще. Они были красные! И без зрачков.

— Колян, тебя кумарит, — ответствовал Стрый и утер обильный пот, выступающий на лбу. Когда-то, когда он еще был Шустрым, и занимался атлетизмом, такая пробежка далась бы легко, но не сейчас. Стрый чувствовал, как ноги его утрачивают твердость и начинают спотыкаться на ровном мокром асфальте.

— Не, правда! — упорствовал Пиночет, — Мож он вампир был, а Стрый? Ты боишься вампиров?

Малахов покачал головой, показывая, как далеки от него подобные проблемы. Действительно, что такое вампиры по сравнению с нехваткой морфина? Вот это действительно проблема!

От дома кидающегося кирпичами чудовища они в панике бежали, и в соседнем дворе, Стрый, не рассчитав, всем телом ударился о черный «Сааб», припаркованный напротив одного из подъездов. Шведская тачка истерично взвыла и, вместо того, чтобы перевести дыхание, напарникам пришлось бежать еще дальше, чтобы не быть застигнутыми владельцем. Все это было похоже на неприлично затянувшийся дурной сон.

А по дурным снам друзья были доками. Пусть и поневоле.

Эта ночь будет полна ими, а утро случится хмурым. Пиночет и Стрый чувствовали, как смертная тоска заполняет все их сознание. Вечереющий летний мир вокруг потихоньку обретал глянцевые, черно-белые цвета. Это еще ничего, думал Николай Васютко, шагая по влажной мостовой своими расползающимися кедами и почесывая обе исколотые руки, со стороны выглядящие так, словно черные муравьи устроили на них свою муравьиную дорожку. Еще ничего, думал Пиночет, потому что знал: истинный цвет грядущих страданий — красный.

Как жидкое пламя в глазах их неслучившейся жертвы.

5

Июль, 14-е

Новый день пришел ко мне, пришел и сгинул навеки, растворившись. Вычеркиваю его черным маркером, как и все остальные — да, я понимаю, что это не свидетельствует о хорошем отношении к жизни.

А его и нет.

Сегодня середина лета, а идет дождь — навевает тоску. Дождь плачет, и я тоже иногда плачу где-то внутри. Где-то очень глубоко. Я знаю, в моем возрасте плакать уже нельзя, но это ведь и не прорывается наружу.

А что делается у нас внутри — кому какое дело? Люди — черствые оболочки, под которыми прячется израненная душа.

Спал я почти до полудня — как обычно. Это ведь естественно, что бы ни говорили окружающие — я ночной человек и я очень люблю ночь. Днем я скован, заторможен и лишь ночью обретаю некое подобие свободы. Мои окна выходят наружу, и в отличие от многих других жильцов нашего подъезда я могу наблюдать ночную жизнь своего города. Это очень интересно, смотреть, сверху вниз, как шебаршится ночная жизнь. Ночами меня всегда тянет на улицу — я хочу пройтись по пустынным асфальтовым рекам, одной теплой летней ночкой, и чтобы пыльные кроны деревьев, что растут вдоль тротуаров, раскачивались у меня над головой и иногда в них поблескивали летние теплые звезды.

Может быть я прошелся бы вдоль всего верхнего города, миновал эти одинаковые серые, но такие уютные коробки домов, и добрался бы до нашей речки Мелочевки — днем видно, какая она грязная, по ней плывут шины, доски с приусадебных хозяйств и мертвые собаки. Но ночью — ночью речка обретает удивительное очарование. Особенно плотина — место, где вода падает. Я читал, что если человеку в горе постоять у быстро бегущей воды, то его скорбь смоет и унесет — уплывет она в какие-нибудь сияющие дали.

Если так, плотина — место, где горести могут застаиваться. Можно представить: сотни и сотни чужих горестей скопились на черных, выступающих из воды камнях сразу позади плотины. Все время падающая вода вырыла подобие котлована, в котором теперь скапливаются приплывшие по реке многочисленные предметы, все, что она захватила на дальнем своем пути. Там и находит свое последнее пристанище большинство речного сора — кроме того, что прорвется дальше и продолжит свое путешествие.

Мне иногда кажется, что жизнь моя чем-то похожа на реку, и на ней есть своя плотина, ее не видно, но она ощущается — там воды судьбы пенятся и ревут, и я не могу плыть дальше.

Куда плыть? Этого я и сам не знаю, но иногда меня вдруг охватывает ощущение беспричинного счастья и близкой дороги. Я смотрю на самолеты, а стук колес уходящего из города поезда отзывается во мне дрожью.

Еще мне нравится, как восходит месяц — появляется из-за дома напротив, и некоторое время, как желтый кот, сидит на его крыше, а потом взлетает в вышину. Полная луна красива — но узкий молочный серп кажется случайно закинутым на небо произведением искусства.

Такова моя ночь. Никогда не засыпаю раньше двух, я предаюсь мечтаниям, свернувшись в своей кровати. От этого захватывает дух, и иногда я совершенно отключаюсь от реальности, полностью погрузившись в свой иллюзорный мир.

Вот так проходят мои ночи — серебристо-синее время чудес. Дни же все одинаковые. Они серые, и, в особых случаях, черные. Иногда я ловлю себя на том, что совсем не хочу просыпаться. Правильно, лучше остаться здесь, в уютном гнезде моей кровати, что с двух сторон огорожена стенами, с третьей частично письменным столом и шкафом, а с четвертой торцом упирается в окно, так, что лежа можно видеть крыши домов и кусок звездного неба.

Еще раз перечитал эти строки. Нет, мой дневник, никогда и ни за что я не покажу тебя другим. Эти слишком, ведь только тебе я доверяю свои самые сокровенные мысли. Мысль, что родители могут прочитать тебя, страшит и ужасает меня. Они милые, но совершенно нечувствительные люди. Зачерствевшие. Как, впрочем и большинство людей.

Моя мать вешает в ванной четыре полотенца, все разных цветов. Это синее, красное, зеленое и роскошное махровое черно-белое. И все чаще я ловлю себя на том, что вытираюсь тем полотенцем, которое подходит под мое настроение. Так, если я чувствую себя более менее прилично, то вытираюсь синим — цвета летнего неба. Если что-то тревожит меня, зачастую использую красное. Темно-зеленое означает тоску и полную жизненную апатию, которая в особо тяжелых случаях переходит в черное.

Может это ненормально? Да какая разница, все равно об этом никто не узнает.

Все хватит, пожалуй. Я и так написал сегодня слишком много. Но что поделать, что-то бьется внутри меня и требует изливать свои мысли на бумагу. Иначе я не могу. Может быть, я не такой как все? Может быть, я даже гений?

В одном я соглашаюсь с моим отцом — скучным и неинтересным человеком, который совсем не понимает меня — все-таки я слишком много думаю, для своих семнадцати лет.

6

Бомж Васек бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла. Жизнь его стала бегом, и бег был длиною в жизнь. Кто бы мог подумать, что пятидесятилетний одышливый алкоголик с зарождающимся циррозом печени может так бежать? Да, никто!

А между тем, ему стало казаться, что он уже способен выиграть марафонский забег, так долго несли его ноги по пустынным улицам.

В ту памятную ночь он тоже поставил рекорд. Тогда для себя. Теперь же, он, наверное, ставил рекорды олимпийские. Бомж Василий был ходячей иллюстрацией к статье о влиянии экстремальных ситуаций на физические возможности человека.

Взорвавшийся где-то внутри него мир по-прежнему не собирался принимать устоявшиеся очертания. Напротив, он все расширялся, образовывал какие-то свои неведомые галактики и солнечные системы, в которых действовали непонятные и неестественные законы.

Если бы Василий закончил факультет философии в областном вузе, на который так стремился попасть в золотые годы, он наверняка задался бы вопросом «почему?». Вернее, полностью это бы звучало:

— Ну почему это произошло именно со мной? Почему из двадцати пяти тысяч людишек моего родного города ЭТО свалилось именно на меня? — вечный вопрос неудачников и самокопателей.

Но Васек не кончал филфак, и к тому же за долгие годы своего бомжевания обрел известный фатализм и покорность судьбе. Потому в данный момент он был озабочен одной единственной мыслью: «Выжить!»

А люди, у которых остается такая одна единственная мысль, как известно способны горы свернуть.

Покинув территорию свалки (и оставив другана Витька погибать мучительной смертью в объятиях адского зеркала), Василий с полчаса бегал по затемненным и кривым улочкам нижнего города. Свет редких фонарей пролетал у него по лицу, освещал вытаращенные безумные глаза и полураскрытый рот с каплями слюны в уголке.

Сначала Васек орал, потом сорвал голос и осип, так что мог только хрипеть. Телогрейка его распахнулась, холодный дождик заливался за шиворот, бежал холодными струйками спине.

В конце концов, некий инстинкт вывел Васька к лежке.

Лежка заменяла у бездомной братии личные квартиры. Под это нехитрое определение подходили как ветхие шалаши со стенами из рваного брезента и полиэтилена или хибары из бревен пополам с фанерными щитами, так и комфортабельные апартаменты на семерых в канализации с паровым отоплением.

Личная лежка Васька представляла собой промежуточный вариант: это был наполовину раскуроченный ржавый контейнер, из тех, что служат для транспортировки грузов морем. Часть крыши Васильева дворца отсутствовала, что позволяло в зимние, морозные дни разводить костер, не боясь отравиться при этом дымом. Двери контейнера тоже отсутствовали, и были заменены подобием ширмы из мешковины и ломкого от времени полиэтилена. Там, где крыша сохранилась (заботливо обработанная новым хозяином на предмет протечек), было темновато, но уютно, и обреталась целая гора источающего неприятные ароматы тряпья. Здесь же лежала кипа газет (местное издание с 1995 по 1999 годы — размокшие и нечитаемые) и складной туристический стул без сиденья, найденный на все той же свалке.

Еще сюда забредали крысы. Они таскали объедки от костерка, рылись и шебаршились в тряпье. Иногда Васек застигал их и безжалостно убивал, справедливо считая голохвостых грызунов не хуже любой другой закуски.

Самое главное были припрятано в тайнике: там, где ржавый пол контейнера провалился, и открыл внушительную нишу, идеально подходящую под тайное ухоронище. В свое время бомж Васек даже вырыл небольшой погреб, в котором при необходимости можно было поместиться и самому.

Сейчас, летом, здесь было почти пусто. Лишь валялся закопченный эмалированный чайник (предмет ценности по причине полной своей исправности), пара кирзовых сапог, стыренных давеча на стройке в Верхнем городе, и самое главное, составляющее жизненное кредо Васька, можно сказать, его тотем: почти полная бутылка «Мелочной» — некачественной и мутной водки по двадцать пять рублей за поллитровку.

Надо сказать, это все, что осталось после вчерашней попойки с Витьком. Увидев вожделенный сосуд, Василий почувствовал слабый укол совести (Витек больше не разделит с ним трапезу) и куда более сильное удовлетворение (Васек выпьет все сам).

Что он и сделал, потому что момент требовал. Плотно задернув пыльную и в пятнах штору, он поднял бутылку и стал поспешно опорожнять ее из горла. От водки мощно шибало сивухой, из глаз его катились горючие слезы, рот искривился, но это было самое то. Лейся родная, да побольше, пусть даже вся, лишь бы заглушить, выбить из памяти, как Витек соприкасается со своим ожившим отражением. Как начинает в нем растворяться. Лейся паленая гадость, и, может быть, с утра все покажется не таким уж и страшным.

Может быть, с утра это покажется сном.

Может быть, белой горячкой. Василий был согласен и на это, пусть это опасный симптом, пусть это значит, что он допился, лишь бы только это не было правдой.

— Не было! — твердо сказал Васек, ощущая, как мир привычно плывет и наполняется отупляющей благостью, — не было… — это уже не так твердо.

Он перевел дух, ощущая, как в желудке плещется буйное тепло. Потом запрокинул голову к небесам (роль которых исполняла в данный момент изъеденная ржой крыша) и заорал громогласно:

— НЕ БЫЛО!!! НЕ БЫ-ЛО!

Его крик слышали многие. Двое одиноких прохожих, каждый из которых возвращался к себе домой заполночь, вздрогнули синхронно (хотя шли по параллельным улицам и друг друга не видели), оглянулись и, втянув голову в плечи, поспешили скорей к своим жилищам, где, как известно, уютно, тепло и вообще крепость.

А тот, которого якобы не было, даже не дрогнул. Он, напротив, широко и дружелюбно улыбнулся окружающей ночи, а потом направился прямо на голос.

Спиртное на пустой желудок и стресс подействовали сразу и с оглушительной силой: исторгнув свой вопль, Васек минуту приплясывал на месте, прихлебывая горячительное из горла, а потом ноги его зацепились одна за другую, и он тяжело рухнул на тряпье. Бутылка вылетела у него из руки и вдребезги разбилась о стенку контейнера.

Васек же достиг того, что хотел, и отошел в мир сновидений, где ничего не происходит по-настоящему.

Утро он встретил в полном единении с природой — то есть лицом вниз в куче кишащего насекомыми тряпья. Когда он зашевелился, многолапчатые и усатые разбежались в разные стороны, и лишь с пяток самых храбрых еще маршировали по испитой Васильевой роже.

Судя по тем ощущениям, которые испытывал бывший выпускник районной средней школы (с красным дипломом, помните?), тараканы маршировали и внутри его головы.

Чахлый свет скрытого облаками солнышка едва пробивался сквозь ширму, однако и этого хватило, чтобы глаза Василия обильно заслезились. Он охнул, с трудом приподнялся и принял полулежачее положение. Громко чихнул от царящей кругом пыли и тут же схватился за голову, чтобы она ненароком не разорвалась. С умным видом уставился на ширму, став в этот момент неуловимо похожим на брата Рамену с той разницей, что вместо просветления Васек находился в абсолютнейшем затемнении.

Что-то ведь было? То, из-за чего он вчера так надрался?

Что?

Потом он вспомнил. Глаза его, доселе бессмысленные, вдруг растерянно моргнули, а потом испуганно расширились, когда пришло осознание.

— Нет, — сказал Василий сипло, — не было…

Но это было. Он помнил точно. Он помнил все до последней детали с пугающей ясностью.

А спустя еще мгновение он понял, что не один.

Ощущение это пришло почти незаметно, но вместе с тем явно: так, вы чувствуете, что открылась дверь, когда холодный язык сквозняка овевает ваши ноги. Вы можете говорить себе сколько угодно, что вам показалось, и никакого сквозняка нет, но стоит подойти к двери, и она действительно окажется открытой. Так и здесь, маленький ледяной червячок внутри — пресловутое шестое чувство шевельнулось вдруг, а потом послало в мозг сигнал тревоги.

Опасность была рядом. Совсем рядом и потихоньку приближалась к лежке. Давила.

Самое неприятное заключалось в том, что Василий знал, кто находится возле контейнера. И приблизительно догадывался, что ему надо.

Васек рывком сел, сердце билось как сумасшедшее, кровь стучала в висках, а легкие жадно хватали воздух. Похмелье исчезло, захлебнувшись в адреналиновой волне. Василия пробила холодная испарина, он напряженно вслушивался.

Птичье пение — довольно вялое по причине дождливого дня. Звуки автомобильных двигателей с близкой улицы. Шум воды, отдаленно — это с речки.

Хруст ветки совсем рядом. Сухая хворостина, их тут много нападало с окружающих деревьев. И вот теперь она хрустнула под чьей-то незнакомой ногой.

Полноте, да незнакомой ли?

Василий прикусил костяшки пальцев, впился в них зубами. Зародившийся было страх быстро уступал место панике.

Вот еще одна ветка хрустнула, еще ближе. Посетитель ступал неслышно, вот только изредка ломкие прутики выдавали его шаг. Стал слышен еще один звук: тяжелое надсадное дыхание. Так может дышать курильщик с сорокалетним стажем, с хрипами и каким-то бульканьем. А может так бы звучали легкие туберкулезного больного или человека, который вдруг стал дышать после того, как утонул, и его грудная клетка наполнилась водой.

Неприятный звук. Он теперь раздавался за тонкой стальной стенкой контейнера, Василий был в этом уверен. А следом донеслось и подтверждение — с раздирающим тишину скрежетом неизвестный провел чем-то острым по металлу.

«Когтем! — завопило паникующее сознание, — когтем провел!»

Тишина. Шум плотины. Может быть это все сон?

По контейнеру стали постукивать. Легонько, чуть слышно и с каким-то странным цокающим звуком. Ни жив ни мертв, Василий слушал как постукивания перемещаются вдоль стены, потихоньку приближаясь к задернутой ширме. А когда они достигнут ее, неведомый посетитель больше не будет церемониться. Ведь он не для того пришел, чтобы с Васьком побрататься. Последний удар по металлу прозвучал в опасной близости от входа, и именно он заставил Василия стремительно действовать.

Ухоронка! Он точно помнил, что никогда не показывал ее Витьку (и только не говорите, что это не он скребется за стеной). А значит и то, во что сейчас превратился напарник о тайнике знать не должно.

Васек кубарем скатился в яму, скривился, когда задел спиной за изогнувшееся железо. Потом подхватил кипу тряпья и распределил ее над проемом, намертво перекрыв путь свету и воздуху. Под ногами что-то пискнуло, зашевелилось, но Ваську было плевать, он бы сейчас и в деревенский нужник сиганул, лишь бы избежать встречи с кошмарным посетителем.

Мягкий, теплый крысиный бок задел его за ногу, голый чешуйчатый хвост скользнул по оголившейся щиколотке. Грызун замер там внизу, в полной тьме, а потом заспешил по своим крысиным делам. Так уж повелось на лежке: крысы совершенно не боялись людей.

В ухоронке царила полнейшая тьма. Васек замер, задержал то и дело вырывающееся из-под контроля дыхание. Он напряженно вслушивался.

Резкий звук рвущейся мешковины, и в ухоронке появились проблески света — это визитер разорвал ширму.

«Разорвал?» — в панике подумал хозяин лежки.

Получалось, что так. Уничтожив мешающую ему ширму, незваный гость сделал тяжелый шаг, гулко отдавшийся по металлическому полу. Он был внутри, в лежке, и от спрятавшегося беглеца его отделяло от силы метра полтора.

Еще шаг. Но ведь когда он двигался вокруг лежки, то делал это бесшумно! Так зачем же…

Еще шаг, такой, от которого вздрогнул весь массивный контейнер. Если бы Василий не начал катастрофически спиваться сразу после школы, он бы наверняка сравнил его с поступью каменной статуи в «маленьких трагедиях». Хотя нет, в таком состоянии он уже не мог сравнивать, мог только лежать, сгорбившись на холодном и сыром полу, да беззвучно скулить от страха.

Шаг третий, ничуть не легче предыдущего. Оставалось только удивляться, как не проваливается пол контейнера. Слабые ростки света, пробивающиеся сквозь нагромождение тряпок, увяли — гость стоял прямо над ухоронкой. От скорчившегося Василия его отделял в лучшем случае метр.

Настала тишина, такая напряженная и звенящая. Что казалось возможным повторить подвиг Будды и услышать, как растет трава. Или, на худой конец, белесые отростки корней, если вы сидите в земляной яме на метр ниже уровня почвы.

А потом, подобно реву медных труб, предвещавших начало Страшного суда (по крайней мере, беглецу так показалось) над самой его головой раздался голос.

Кошмарный, исковерканный, какой-то булькающий, словно вода по-прежнему плещется в сморщенных легких, но, вместе с тем, по-прежнему узнаваемый:

— Вассе-е-ек… — протянул его без сомнения мертвый напарник, — Вассе-е-к я т-тут…

Это было уже слишком. Нервная система Василия Мельникова, которого уже седьмой год окрестная ребятня знала, как бомжа Васька, издерганная многолетними возлияниями, многолетними же стрессами, дала сбой, и он отрубился, лежа прямо под ногами своего бывшего друга, собутыльника, а ныне неизвестно кого — Витька.

Надо отдать должное Василию — очутившийся на его месте средний житель белых домов Верхнего города отрубился бы гораздо раньше.

Очнулся беглец только к вечеру, когда на город стали опускаться первые сумерки, а старший экономист Мартиков только покидал двери родного заведения. Минут пять, Василий сидел, глядя на жидкий вечерний свет, который снова просачивался в тайник. Потом единым движением сгреб барахло и поднялся наверх.

Неприятный дождик затекал в зияющий проем. Скомканная, рваная ширма тряпкой валялась в натекшей луже. Сквозь дыру было видно машины с включенными габаритами, снующими туда-сюда вдоль улицы. И никого не было.

Когда Василий потерял сознание, незваный гость потерял его самого. А не найдя, предпочел удалиться.

Но Васек знал, это не навсегда. Лежка была засвечена и больше не могла считаться убежищем.

Втянув голову в плечи, он вышел наружу под дождь. Осторожно огляделся, а потом побежал в сгущающуюся и плачущую холодной влагой тьму. И с каждой секундой он бежал все быстрее, пока, наконец, не помчался во всю мощь.

Так или иначе, но на бегу у него созрел план, а жертва, у которой есть план бегства, уже с натяжкой может считаться дичью.

* * *

Вот так прошел этот день. Первый из череды дней, странных, жутких, но вместе с тем удивительных, а для кого-то даже и прекрасных. Во всяком случае можно с уверенностью сказать, что скучными эти дни не показались никому. Может быть за этот период и случилось слишком много мрачных чудес, но ведь и мрачные чудеса по-прежнему остаются чудесами, не так ли?

Город знал немало чудес за свою почти столетнюю историю (основан был в начале века тотальной индустриализации, как поселок для рабочих с первого в области машиностроительного завода), знал и помнил их все до единого. Часть упоминаний о них осела в местных архивах. Часть передавалась из уст в уста, от городских старожилов к их внукам, которых, впрочем, мало интересовало нечто подобное в наш сорвавшийся с поводка информационный век. Что-то осело мертвым грузом в пыльных подшивках местной газеты, запеклось черными буквами на желтой ломкой бумаге.

Найдись в городе человек, интересующийся всем этим, и он смог бы раскопать множество интересных и может быть пугающих фактов о жизни в родном городе. Он узнал бы, например, как в течение целого месяца в реке Мелочевке пропадали люди. Их видели, как они уходили к реке, как пускались вплавь, как, взмахнув руками, исчезали в мутной воде. Они шли летним днем, когда песчаный пляж левого берега Мелочевки полнился людьми, и они шли дождливой ночью, с блаженным выражением лица скрываясь в реке.

Их искали, водолазы обшаривали каждый метр тинного дна нехорошей речки от верхнего города до плотины. И ничего не находили. Ни трупов, не даже частей трупов. Бабки поговаривали, что в реке завелся водяной, который заманивает людей в пучину. Но люди здравомыслящие предполагали, что действует некая банда, которая по непонятным причинам вылавливает утопленников и куда-то их прячет.

Был провал на картофельном поле одного из дачников, возникший внезапно и за одну ночь достигший обширных размеров, подобно одному знаменитому вулкану. Картофельное поле дачника исчезло, в нем скрылся и деревянный дом дачника, а также и сам дачник.

Дом нашли в окружении картофельных клубней. Дачника нет.

Было двое детей, ушедших смотреть известняковые пещеры. Малышню, как известно всегда тянет в подобные места, куда и взрослый-то не всегда сунется. Два отважных первопроходца прошли штольни насквозь и достигли пещер, где и встретили подземное озеро изумительной красоты. Детишки могли бы рассказать, как в свете их фонарика озеро вдруг заиграло радугой, как свет преломлялся и искажался, расцвечивая белесые глыбы сталактитов миллионами цветовых оттенков, как призрачных, так и прекрасных. Юные сталкеры могли бы поведать, как из этой многоцветной феерии, из бурлящей цветом воды вынырнула черная рыбья голова, покрытая чешуйчатой броней, и совершенно без глаз, напоминающая наконечник артиллерийского снаряда. Могли бы, перебивая друг друга и захлебываясь словами, прокричать, как вслед за головой показалось антрацитно-черное туловище с корявыми лапами, оснащенными десятисантиметровыми когтями. Как озерная тварь безошибочно чуяла их и преследовала километр за километром, а отстала от своих обессилевших жертв лишь у самых штолен.

Могли бы… они много чего могли бы рассказать, да вот только не расскажут, потому что, дойдя до выхода, они обнаружили, что завал уничтожил их путь на свободу. Если бы они знали про другие входы, то, несомненно, смогли бы выбраться, а так им лишь оставалось тихо умирать от голода, следя, как становится слабее свет их единственного фонарика.

Батарейки фонарика угасли первыми. Умерших в полной тьме детей нашли. А чуть позже районные власти издали указ о захоронении в земле всех входов в пещеры, что и было выполнено с присущей провинции безалаберностью.

Так что пещеры все еще ждут своих первопроходцев и, кто знает, сколько сокровищ скрыто в их глубине.

Много тайн у города. Много такого, от чего у людей горит свет за полночь. Много того, что вызывает кошмары, и, проснувшись от тяжелого и липкого ощущения ужаса, простые обыватели видят, как круглая луна мутным глазом заглядывает им в окна, а внизу по улицам скользят какие-то тени. Может быть, люди, а может, порождения кошмара.

Да, у города бывают и такие дни — напряженные, дикие. Время, когда люди словно сходят с ума, и добропорядочные семьянины вдруг превращаются в неуправляемых психопатов, способных на любое зверство. Время, когда аварии на дорогах перекрывают любые нормы, когда местный травмпункт переполнен искалеченными, а бытовые ссоры, бывшие ранее чем-то из ряда вон выходящим, становятся банальной обыденностью. Единственной светлой чертой в эти жуткие дни было, пожалуй, то, что они, в конце концов, заканчивались.

Всякий ли город может похвастать таким? Вполне возможно, ведь маленькие города — это община, микрокосм, где люди, сами того не подозревая, оказывают друг на друга сильное воздействие. А настрой человеческий почти всегда изменяется по законам цикличности. Люди печалятся осенью, замирают эмоционально на зиму, радуются весне и расцветают летом, когда силы природы полностью пробуждаются ото сна. И все это отражается на городской жизни, так что, небольшие города вполне можно назвать живыми, как ни парадоксально это звучит. Двацатипятитысячный муравейник людских тел, душ и судеб, сплетенных в один клубок, распутать который не под силу никому.

А вот разрубить его можно.

Впрочем, в этот дождливый вечер первого дня в городке было спокойно. Неактивные по причине дождя обыватели, вяло просуществовали от рассвета до заката, а теперь вот укладывались спать. Они расстилали кровати, и мысли их были заняты своими мелкими делами, мелкими радостями и горестями. Они слушали дождь, и кому-то он приносил успокоение, кому-то — тревогу, а кому-то — беспричинную надежду.

Жители, заводили будильники, механические и электронные, выставляли таймеры на телевизорах и компьютерах, тянули вниз тяжелые гирьки ходиков. Кто-то на ночь включал радио и растворялся в музыкальном эфире, кто-то поплотнее задергивал шторы, чтобы не мешал шум автомобилей.

Городские ложились в постели: в узкие кровати из ДСП и в широченные кровати из черного дерева, в жесткие железные койки со скрипящей продавленной сеткой и на не менее жесткие раскладные диваны. Кто-то ложился на расхлябанную раскладушку и, морщась, вертелся, пытаясь устроиться поудобнее, а кому-то кроватью служил пропитанный вонючими испарениями и клопами матрас.

Они опускались на подушки и натягивали на себя одеяла. Одеяла шелковые и теплые, а также из верблюжьей шерсти, или, может быть, из колючей синтетики. Тонкие льняные покрывала или пустые простыни, если в квартире было тепло. Некоторые ложились вообще без одеял, а кое-кто прямо в одежде, или даже в ботинках, если координация движений уже не позволяла их скинуть. Кто-то, зябко поводя плечами, натягивал на себя драное армейское одеяло, кляня последними словами дождь и сырость.

Потом они закрывали глаза. Синхронно, иногда по несколько человек зараз, и засыпали, каждый из них со своим настроением. Люди засыпали со счастливой полуулыбкой на губах, и с припухшими от слез глазами. Они отходили ко сну с озабоченной гримасой и морщинами на челе, а также с маской полной безмятежности.

Когда на город опустилась густая дождливая тьма, а плотные тучи так и не дали луне пролить хоть толику света на вымокшую землю, большинство горожан уже спали, погруженные в свои путаные и беспорядочные сновидения. Причем даже те, кто искренне считал, что никаких сновидений он не видит. По пустым улицам бродил дождик, заглядывал в темные окна, шарахался от окон, полных света.

Потому что, как и в каждую ночь, в городе оставались еще те, кто не спит. Их число все время менялось, их становилось то больше, то меньше, но никогда они не исчезали полностью, и их окошки бесстрашно и одиноко дерзили обступившей кругом тьме.

* * *

Не спал маленький Никита Трифонов, жилец квартиры номер семнадцать, что находилась сразу под Владовой. Его ночник горел, а сам он косился в окно и все ждал, когда туда заглянут тролли.

Не спал и сосед Влада справа, он тоскливо смотрел во тьму и пытался что-то накарябать в своем дневнике (а утром, увидев и прочитав написанное, он ужаснется и поспешно выдерет страницу). Но сейчас он писал с торопливостью одержимого, и настольная лампа освещала его лицо, искаженное и совершенно безумное.

Степан Приходских, прежде неуязвимый городской сталкер, был замечен на центральной улице Верхнего города в невменяемом состоянии. Немногочисленные свидетели говорили, как шел он по центральной линии, что разделяла дорогу на две полосы и, держа в руках бутылку «Мелочной», хрипло орал в ночное небо, что-то вроде: «ГОР!ХОЛ!ГОР!ХОЛ!» — полнейшая вроде бы бессмыслица, но звучало это так жутко, и все те же немногочисленные свидетели поспешили поплотнее зашторить свои окна, словно опасаясь, что буйный алкоголик каким-то образом может к ним воспарить.

На пересечении Зеленовской улицы с улицей Покаянной он наткнулся на угрюмый милицейский патруль. На вопрос: «куда?» он ответил таким ядреным матом, что был тут же крепко бит по почкам и отправлен в изящных форм обезьянник — дожидаться рассвета.

Толкач Кобольд, под покровом тьмы пересчитывал вырученные деньги. В его обставленной дорогущей мебелью квартире (в противовес пустым квартирам его жертв) горела только крошечная синюшная лампа, в свете которой лицо драгдиллера и правда выглядело, словно принадлежало выходцу из старшей Эдды. Кобольд нервно улыбался, перетасовывая купюры, а когда порыв ночного ветра распахнул форточку, ощутимо вздрогнул.

В баре «Кастанеда» растаман Евгений поднял бокал, полный апельсинового сока, и молвил: «Поехали». И пока он пил, его глаза зорко следили за многочисленными посетителями. Те, у кого он замечал что-то помимо выпивки, покорно платили оброк на пользование наркотой. Народ поначалу жался, но к концу ночи в баре неизменно царил наркотический угар, а его хозяин загребал деньги лопатой, вызывая острую зависть у свободных драгдиллеров.

Гражданка Лазарева, возвращающаяся от подруги в половине первого ночи, пришла домой в состоянии острого невроза. По ее сбивчивым рассказам она пересекала Моложскую улицу, когда на нее вдруг выскочили две огромные темно-серые собаки со страшными желтыми горящими глазами и попытались ее загрызть. Причем обе действовали совершенно без шума, без лая или хотя бы рычания. Она, якобы, бежала от них и, в конце концов, нашла спасение в подъезде собственного дома (на самом деле на нее никто не нападал, а просто двое холеных крупных зверей некоторое время шли справа от нее, косились искристыми умными глазами, а потом канули во тьму, оставив дамочку в состоянии тихой истерики, так как она с детства боялась и ненавидела собак).

А вот водителю большегрузного «МАЗа» с грузом хрупкой сантехники очень даже хорошо спалось. За рулем. И потому, проезжая через Верхний город, он не справился с управлением и аккуратно снес целых три столба как раз напротив милицейского управления, доставив немало радости тамошним гостям поневоле, в том числе и Степану Приходских. Груз ценной финской сантехники подвергся тяжелой динамической перегрузке, в результате которой необратимо деформировался (из милицейской сводки). Горе-водила был вытащен из легшей на бок машины и после оказания первой помощи присоединен к арестантам, где был встречен как свой.

Не спалось и псу Руслану, массивному (и туповатому) доберману-пинчеру. В два часа после полуночи он вытащил своего сонного, квелого и мучительно зевающего хозяина на незапланированную ночную прогулку. Но не успели они дойти до угла своего дома, как повстречали тех же самых серых зверей, что так напугали Лазареву. Пару секунд Руслан, его хозяин и звери пялились друг на друга, а потом пес взвыл от непритворного ужаса и, вырвав поводок из хозяйской руки, убежал в темноту. Вой перепуганной псины еще долго звучал где-то на окрестных улицах, а звери, постояв две секунды, скрылись прочь.

В скромной и неброско обставленной квартире, сидя на жестком, разболтанном деревянном стуле, великий и ужасный Просвещенный Ангелайя (в миру Канев Петр Васильевич), хозяин своего имени секты, сосредоточенно писал завтрашнюю проповедь. При этом он то и дело сверялся с толстыми томами по Зороастризму, Манихейству и дзен-буддизму. На носу у него ютились нелепые семидесятнические очки в толстой оправе, а за ними прятались рассудительные и весьма разумные глаза, те самые, что на проповедях блистали ослепительным светом истины и все пытались вылезти из орбит. Петр Васильевич педантично переписывал абзацы из книг, периодически сверяясь с развернутой схемой своей религии, чтобы случайно не допустить противоречия основных постулатов и не опозориться завтра перед паствой.

У Петра Васильевича-Ангелайи имелся крупный счет в обоих местных банках и в ряде банков далеко за границей, но об этом, естественно, никто кроме него не знал.

Вот так, неявная, но вместе с тем видная тому, кто хочет заметить (например, владельцу одиозного дневника), протекала ночная городская жизнь. Была она, как и прочие ночи, насыщенна какими-то своими событиями, шуршала тихо под окнами спавших в счастливом о ней неведении горожан, и, наконец, под утро замерла, сменившись сонным оцепенелым затишьем. Дождь за ночь перестал, но серые плотные массивы туч остались. И потому тонкая розовая линия рассвета была никому не видна. Начался новый день, пятница, и, собираясь на работу, проснувшиеся обыватели вздыхали расслабленно — скоро выходные. Они покидали двери своих квартир: железные, обитые черной кожей и картонные, открывающиеся внутрь и облицованные вагонкой, и решетчатые сетки, и из бронированного стального листа, отодвигали пахнущие застарелым жиром ширмы, чтобы пустить хоть чуть-чуть чуть свежего воздуха. Они выходили на улицы и вливались в серые и сонные потоки своих сограждан. Новый день набирал силу.

А после пятницы была суббота. Тогда и случилась историческая дискотека в Нижнегородском Дворце культуры, воспоминания о которой еще долго кочевали из уст в уста, оседая иногда на отпечатанных далеко отсюда газетных страницах.

* * *

Они стояли на краю заснеженной крыши. Он и она. И холодный ветер овевал их и заставлял бешено трепаться волосы. Они были в одних свитерах, а ноги в летних ботинках стояли в глубоком снегу, но это все не имело никакого значения, потому что они пришли сюда не любоваться видом.

Под ними было пять этажей пустоты — дурно пахнущего снега и мерзлой тьмы. Вроде бы, там были и люди, но они ничем не доказывали факт своего присутствия. Просто ледяная тьма и сильный запах фекалий.

Он и она держались за руки, как маленькие дети, хотя они давно перестали быть детьми, просто их страшило то, что они собирались сейчас совершить.

Над их головами сверкали зимние звезды. Она очень любила смотреть на звезды, а ему было приятно смотреть на нее. Но это было давно, и те звезды были теплыми летними угольками. Тогда небесные огни смотрели на бренную землю, как любящая мать на свое дитя, они вдохновляли поэтов, и даже люди практичные и приземленные при взгляде на них исполнялись некоего смутного ощущения спокойствия и защищенности. Но теперь была зима, и эти звезды над головой были жесткими и колючими, они могли лишь судить и позже беспристрастно вынести свой приговор.

Он посмотрел на нее, нежно и с затаенной тоской. Если бы можно было все изменить, если бы можно вернуться назад в тот дождливый июль. Если… но время уже ушло, их время скрылось, как последний ночной экспресс. Так бывает.

Оба стоящих на крыше не говорили ни слова. Все, что надо было, ими уже сказано, и теперь слова ни к чему. Они лишь смотрели друг на друга сухими блестящими глазами, и каждый думал о своем.

Потом они чуть заметно кивнули друг другу и, крепче сжав сцепленные руки, шагнули вниз в пустоту. Ледяной ветер принял их тела, обвил незримым колким саваном. Они падали молча, и лишь перед самой землей она не выдержала и издала короткий, исполненный запоздалой паникой, крик. А затем они с глухим стуком врезались в мерзлый асфальт. Он и она.

Падение с пятого этажа на каменную от мерзлоты землю оказалось для них фатальным, но еще пять минут два изломанных тела умирали, чувствуя, как их кровь отогревает зимнюю твердь и смешивается, как самое полное из объятий. Еще через три минуты, так и не расцепив стиснутых в последнем усилии рук, они скончались. Сначала он, а потом она.

Но любовь не умерла, нет. Любовь никогда не умрет!

7

Наступившее утро было куда жизнерадостнее предыдущего. Влад поднялся ближе к полудню, выглянул в окошко и понаблюдал, как веселое солнце то и дело прорывается сквозь быстро летящие рваные тучи (ночью циклон, всю последнюю неделю клубившийся над областью, сместился, и свежий бриз стремительно отгонял тучевые массивы в сторону от города). При появлении теплого светила все окрестные лужи вспыхивали на миг золотистым пламенем, а потом разбивались на тысячи солнечных зайчиков.

— «…все еще не пойманы. Этой же ночью Щавелев В. А. рассказал, как вкусившие прелесть свободы звери напали на его добермана пинчера по кличке Руслан и сильно его искусали, в результате чего Руслан, по выражению его хозяина, получил «тяжелую психическую травму» и боится выходить на улицу. Начальство зверинца продолжает клятвенно утверждать, что их звери неспособны нападать на человека и не трогают собак». — Сказал радиоприемник, лукаво подмигивая цифровой панелью.

Подумав миг, Влад храбро расхлебянил форточку и впустил в застоявшийся воздух комнаты свежий ветер, принесший с собой целый сонм уличных запахов.

Ощутимо пахнуло весной — затяжные дожди вымыли скопившуюся пыль и грязь из листьев деревьев, очистили тротуары, и потому воздушный эфир кратковременно обрел поистине удивительную прозрачность. Народу на улицах прибавилось, люди задирали голову и смотрели, как в облачных проемах мелькает по весеннему голубое небо, щурили глаза от солнца и улыбались чаще обычного.

Бодро ткнув в кнопку включения компьютера, Владислав просмотрел вчерашнюю статью, и даже ее несомненная аляповатость не испортила ему настроения. Ах, Степан, наколол вчера приятеля, сталкер недоделанный! Вот и рассказывай теперь свои истории дружкам забулдыгам. Те к вечеру все равно так набираются, что будут бодро ржать и над учебником по страховому маркетингу, доведись таковому попасть им в руки.

Влад работал над статьей до двух часов ночи, слушал как постукивает дождик, поправляя и шлифуя свой очерк, по мере сил борясь со все усиливающимся желанием написать там что-нибудь от себя, задвинуть подальше сухие факты и дать волю фантазии. А ну как пройдет? Напишем про громадные карстовые пустоты, что растут и ширятся под городом. Пустоты населенные странными мутировавшими от излучения местного оборонного завода (угу оборонного, боевые комбайны делал, — усмехнулся Влад своим мыслям), безглазые крысы с чешуей вместо шерсти, огромные нетопыри, целыми колониями облепляющие исполинские сталагмиты, а также люди — ушедшие много лет назад во тьму отщепенцы, маньяки и убийцы, которые, скрытые от посторонних глаз, окончательно теряют свой человеческий облик, превращаясь в нечто ужасное!

Садясь за компьютер, Сергеев состроил кровожадную гримасу, проглядывая суховатый и корявый текст. Ага! И назвать получившийся опус «дети ночи выходят на охоту» с обязательным интервью свидетелей, от этих детей пострадавших. Сегодня ночью за окном кто-то дико орал (скорее всего, это вываливались на волю посетители «Кастанеды» всего в квартале от Владова дома), но чем черт не шутит, может быть, это жуткие порождения подземной тьмы вели охоту на улицах.

Сеть сглотнула нынешнюю писанину еще более неохотно, чем вчера, трижды затыкалась и не могла перекачать пустяковый, в общем, по размерам файл. В конце концов, мелодичный звонок оповестил об окончании телефонных мучений. Влад заглянул в электронный почтовый ящик и — опа — там оказалось письмо. С заинтересованной миной Сергеев ткнул в иконку, нарисованную в виде конверта, и тут же недовольно скривился, увидев имя отправителя:

«Уважаемый Влад, — писал главный редактор областного краеведческого журнала Кукушкин В. Ф. — вчера мы получили новый вариант вашей статьи и не можем не признать, что он лучше предыдущего. Но все же смею заметить, что он слегка не удовлетворяет нормам нашего журнала и содержит массу недостоверных слухов из недостоверных же источников. Исходя из этого, мы можем порекомендовать сделать статью более достоверной и академичной, то есть такой, какие любят наши читатели. Последовав нашим рекомендациям, Вы можете надеяться на полную выплату указанного вами в контракте гонорара. В противном же случае…»

Гневным тычком мыши Владислав убрал послание с экрана и опять уставился на строчки злосчастной статьи. В какой-то момент ему захотелось уподобиться Гоголю и уничтожить статью целиком, а потом посоветовать Кукушкину В. Ф. засунуть свой гонорар вместе со своей же придирчивостью в пресловутое затемненное место (которое, не карстовые пещеры под городом), но потом он совладал с собой и просто закрыл текстовый редактор. Глянул в окно. Воробьиная стайка, бодро чирикая, осела на проводах. Влад отключил компьютер, и тот со вздохом погасил экран.

В этот момент мелодично закурлыкал дверной звонок. Влад прошел сквозь комнату, задев по пути ногой неубранную постель, открыл дверь и недоуменно уставился на стоявшего за ней тощего очкастого пацана на вид лет шестнадцати от силы. Пацан нервно переминался с ноги на ногу и оглядывал Влада исподлобья. Лицо его казалось смутно знакомым и, порывшись секунды две в тайниках памяти, Сергеев сообразил, что это его сосед по лестничной клетке. Да, из квартиры номер двадцать один, что еще обита таким дешевым, расползающимся от старости дерматином.

— Здрастье, — вяло поздоровался гость, а Владислав между тем отметил, что выглядит тот не очень. Бледен, под глазами круги, а глаза за стеклами очков то паническими бегают туда-сюда, то вдруг стекленеют и замирают, глядя куда-то в пространство.

— Здраствуй, — сказал Влад, — ты мой сосед, да? Из двадцать первой квартиры.

Парень кивнул, поднял голову и с видимым усилием сфокусировался на Сергееве, казалось, он присутствует здесь только наполовину.

— Ага, оттуда, — сказал он, — меня мать послала спросить… у вас горячая вода есть? Ну, я всех соседей опрашиваю…

— Сейчас, — произнес Владислав, — ты зайди все-таки, не стой на пороге.

Но тот помотал головой. Глаза у него опустели, и он уставился куда-то в сторону. Оба глаза были красны и слезились. Вообще соседушка выглядел явным клиентом Кобольда. Странно, а что родители его об этом думают?

В ванной капал кран. Выдавливал из себя тягучие прозрачные капли, они набухали, тяжелели и с четким звуком падали на гладкую керамическую поверхность ванной. Холодные капли. На попытку открыть вентиль с красной полоской смеситель отреагировал невразумительным хрипом. Горячую воду так и не дали, это уже действительно возмутительно. Права пенсионерка-активистка.

— Нет воды, видимо весь дом отключили, — сказал Сергеев, возвращаясь в прихожую. Пацан его нервировал, особенно раздражала его манера смотреть куда-то в грудь собеседнику, медленно выдавливая слова.

— А… — сказал он, — ну я тогда пойду…

— Прорвало небось где-то, — произнес Владислав.

— Прорвало? — казалось, его собеседник напряженно над этим задумался, вынырнув из Бог знает каких туманных далей, — а… может быть.

И он повернулся и зашагал куда-то вверх по лестнице, наверное опрашивать тамошних жильцов. В высотном панельном доме часто бывало так, что разные жильцы были обеспеченны водой по-разному, а некоторые не обеспеченны вовсе. Особенно страдали жильцы верхних этажей, почти сплошь состоящие из переселенных из трущоб Нижнего города бабулек. Перебои в подаче горячей воды заставляли их ностальгически вздыхать об утраченных ныне газовых колонках. Там лишь бы холодная вода была, а тепло приложится.

Владислав проводил странного гостя взглядом — все-таки явный маньяк. По всей вероятности, вечная жертва в школе, озлобленный, одинокий и скрытый садист в душе. Может быть, пишет стихи. Влад ухмыльнулся и прикрыл дверь, четко щелкнув замком — какие только люди не живут на свете. День вовсю разгорелся, солнце, наконец, пробило многокилометровую брешь в тучевом массиве и изливало теперь свой благодатный свет в неограниченных количествах. На улице чириканье птиц смешивалось с щебетанием детей, облюбовавших пропеллер-карусель. Двое из них повисли на торчащем под углом в сорок пять градусов сиденье и пытались этот пропеллер раскрутить. Дело обещало окончиться травмами, но веселья было много.

Однако надо было возвращаться к статье. Переписывать ее вновь, или посылать Кукушкина далеко и надолго. В конце концов, он — Владислав Сергеев, не работает постоянно на его задрипанный региональный журнал. Он — свободная птица, как те воробьи за окном, пусть такая же необеспеченная материально.

Стоило еще раз сходить к Степану, и удостовериться, что его вчерашнее утверждение не было последствием неожиданно случившегося делириум тременс. А судя по его оторванному от реальности виду, тременс явно имел место быть.

Статья… опять курлыканье звонка. Здесь сегодня что, дворец съездов? Опять малолетний маньяк с причитаниями насчет воды? Подавив глухое раздражение, Влад поспешил открывать.

Субъект за дверью доверия не внушал абсолютно. Было ему под тридцать, и одет он был неприметно, вот только веяло от типа чем-то нехорошим. Некими темными эманациями, как и у того парня, только этот случай явно был куда более запущен. И глаза у незваного гостя были покрасневшие, словно он долго смотрел на экран телевизора или три часа просидел в накуренной комнате.

Сергеев не без мрачности созерцал пришельца. Тот же отстранено смотрел в пол.

— Насчет воды? — спросил Влад, не здороваясь. Грубовато, но…

Гость встрепенулся и посмотрел прямо на хозяина квартиры:

— Воды? А, воды! Да, воду отключили. Но я не о том. — Голос у него был негромкий и вкрадчивый, не без некоторой монотонности, словно его обладатель часами произносил какие-то только ему одному ведомые речи. — Вы ведь Сергеев Владислав Владимирович?

— Я… — сказал журналист осторожно.

— Да вы собственно не волнуйтесь, — проговорил посетитель, — я не из органов, нет. Я из конфессии Просвещенного Ангелайи, крупнейшей в нашем городе… может быть вы слышали…

Все понятно. Ангелайя, кто ж о нем не слышал, если все бабки на скамейках только и судачат о могущественном теневом заправиле секты. Действительно, крупнейшей в городе, и набирающей все новых и новых членов. Влад напряг память и вытащил из клубящегося месива своих воспоминаний все, что он знал о секте. А знал он, благодаря своей профессии, немало.

Секта была зверская. Попадая в нее человек быстро терял все до единой связи с реальностью (а если не терял, то ему помогали квалифицированные промыватели мозгов из числа бывших врачей). Достигая каких-то неведомых путей познания, новоиспеченный адепт добровольно сдавал свое имущество секте, отрешался от всего земного (в том числе, от родственников и друзей, причем имелись случаи убийств, как первых, так и последних) и присягал на верность Просвещенному гуру. Благодаря использующимся в обрядах психотропным препаратам адепт за два месяца становился настоящим зомби, у него притуплялась чувствительность, а мыслительные процессы обретали вялость и заторможенность. Зато теперь он мог выполнять любые, в том числе и самые экстремальные задания. Обычно они включали в себя ограбления квартир, и разбойные нападения с целью наживы. Местные бандиты терпеть не могли адептов секты, но при этом ничего против них не могли поделать и только скрипели зубами, встречая в полуночный глухой час угрюмые фигуры со стеклянным взглядом. Самого великого Гуру никто не знал в лицо, потому как он появлялся на проповедях исключительно в разрисованной рунами маске, скрывая свой истинный облик. Все те же говорливые старушки у подъездов, все как одна прихожане первой и единственной городской церкви говорили, что под маской у него чешуйчатая красная кожа и желтые бесовские глаза и надо ентого ирода поскорее отловить, да сжечь на костре, дабы не осквернял, зараза, своим присутствием этот маленький и милый городок.

Разные слухи ходили про секту, разные.

— А я тут при чем? — спросил Сергеев, исподтишка оглядывая гостя. Но нет, в глазах, хоть и покрасневших, вполне разумное выражение. Может, врут про зомби?

— Да ни при чем, — ответил сектант, — меня зовут брат Рамена и я в числе таких же, как я, братьев обходим квартиры, несем наше учение людям. Не хотите ознакомиться? — и он извлек из внутреннего кармана стопку цветастых буклетов с явственно видным логотипом «Междуреченской областной полиграфии» — крупнейшей и опять же единственной типографии города, получившая название из-за своего местоположения (на самом краю Нижнего города между рекой Мелочевкой и протекающей в отдалении речкой-вонючкой Сивкой). Буклеты выглядели дешевыми, да так оно и было. Странно, что такая обеспеченная конфессия не может заказать что-то подороже.

— Честно говоря, нет, — произнес Влад, и вздрогнул, когда гость поднял голову и посмотрел на него в упор. Со злобой, Владислав мог присягнуть, что со злобой.

К счастью длилось это недолго, и посетитель отвел глаза и натянул на исказившееся лицо маску спокойствия:

— Что ж, — сказал он, — в таком случае я пойду в другие квартиры и найду там других людей, которые лучше вас видят свет истины. Но все-таки, — он качнул головой, — помните крылья Просвещенного Ангелайи распахнуты для всех, и если вы вдруг почувствуете тягу к истине, приходите к нам. Мы определим ваш дальнейший путь в жизни, мы… мы найдем вам место, — добавил он с какой-то скрытой угрозой, — до свидания.

Рамена повернулся и вышел, а потом не торопясь пошел вниз по ступенькам, где-то на площадке третьего этажа он стал насвистывать веселую песенку. Грохнула железная дверь подъезда — он не пошел в другие квартиры, а сразу покинул дом.

Влад постоял в растерянности на пороге, обдумывая причину этого странного визита. Сектант говорил, что они обходят всех, несут свое учение, но… как-то это все было не убедительно. Что-то ненатуральное было в словах неприятного гостя. Сергеев по долгу службы видел разных одержимых, видел членов десятка разных сект. Да, елки-палки, ведь он Владислав Сергеев в свое время работал в самой Москве — безумном мегаполисе, полном такого рода образований.

Потом он понял. В самом начале визита Рамена назвал его по имени. Да так, что Владу сначала показалось, что им заинтересовались властные структуры. Сектант вел на него досье? Наверняка он знал куда больше имени и фамилии Влада. Но зачем? Вот вопрос, кого может заинтересовать пишущий краеведческие статьи на заказ журналист? Может это из-за пещер? Да что в них такого, в этих пещерах?

Сергеев закрыл дверь. Подумав, защелкнул нижний и верхний замки (хорошо, дверь железная, плечом не вышибешь). Некоторое время он бесцельно бродил по квартире, и разрозненные мысли так же бесцельно бродили у него в голове.

А когда в квартире зазвонил телефон он не смог удержать испуганный крик.

8

Вечером того же дня брат Рамена больше не созерцал пустоту. Теперь это было не нужно. Больше того — это было неприятно и вредно.

Неприятности начались этой ночью. Начались неожиданно и, как раз когда он не ждал ничего подобного.

Неприятности — это Череда Снов. Ах, почему он, верный адепт Ангелайи не внял вчерашнему вечернему предупреждению! Почему он, как только увидел эти черные буквы на выцветших обоях, не схватил телефон (а он был, его продавать гуру запрещал) и не позвонил своему учителю? Гуру бы наверняка знал что делать, наверняка ведь Рамена-нулла — не первый, с кем такое происходит. Почему…

А впрочем, уже поздно жалеть, поздно раскаиваться. И гуру теперь не поможет, потому что Просвещенный Ангелайя больше не его хозяин.

Случилось то, что случилось и Череда Снов началась преждевременно. И Рамена начал свой путь познания Зла, как это не печально осознавать, с полного в это зло погружения. И этой моросящей и дождливой ночью он увидел в мерцающем проеме окна черную, размытую фигуру. Силуэт висел в воздухе, и предвестник сегодняшнего ветра трепал его черные одеяния. Черные лохмотья, а может просто сгустки темного тумана. На фоне розового, отраженного ненастным небом электрического света сей посланец тьмы выглядел, как кусок ночной темноты, что прячется от фонарей в темных подворотнях. Это был ворон, ночной черный ворон. Во всяком случае, именно так показалось Рамене, хотя силуэт не имел никаких четких форм. И ворон пришел за ним.

В верхней половине чернильной трепещущей кляксы вдруг ярко и остро раскрылся багровый глаз, мигнул, как уголья костра, а потом рядом вспыхнул второй. Ночь обрела взгляд. И пришедшее в ней Зло. Рамена тогда закричал, попытался отшатнулся или… нет — он попытался хотя бы отвести взгляд от окна. Но не смог — красные глаза ночи навсегда вцепились в него, впились в его естество и забрали то, что люди называют душой. А тело его осталось, и было пленено, став послушной марионеткой в руках темного ворона.

А когда за спиной тени распахнулись два колышущихся крыла, из тьмы до распростертого на полу Рамены дошел первый приказ и, вместе с тем, осознание — перед ним хозяин. Его новый хозяин.

Всю ночь ворон говорил с ним. Это было, пожалуй, самое худшее. Жуткая черная тварь упорно втолковывала впавшему в ступор сектанту нечто такое, что полностью разрушало его любовно выпестованное гуру Ангелайей мировоззрение. Ворон доказывал, что он на самом деле не является злом, во всяком случае, не в том виде, в каком зло представлялось брату Рамене. Но глядя, как колышутся за плечами пришельца черные с развевающимися лохмами крылья, иначе думать было и нельзя. В конце концов, Рамена полностью потерял способность связно соображать. Их всей речи черного ворона он понял немногое — в первую очередь то, что сотканная из тьмы тварь не уйдет с приходом дня. Больше того, она теперь все время будет сопровождать бывшего сектанта, незримая, неосязаемая, но имеющая возможность влиять на людей, и он, брат Рамена, теперь не сможет от нее ни убежать, ни скрыться, и пусть лучше он даже не пытается выкинуть что-то подобное. Так что ему лучше будет выполнять все приказы своего хозяина.

Услышав это, Рамена-нулла не выдержал и горько заплакал, и спросил ворона, какие указания он должен выполнить.

«Ты ведь хочешь спать? — спросил ворон, — этот шарлатан Ангелайя не давал тебе закрыть глаза?»

Рамена кивнул, глотая слезы и размазывая их по щекам, как малый ребенок. Да, он хотел спать, он очень хотел спать, он недосыпал уже многие сутки, это так ужасно, так тяжело…

«Ну так спи, — произнес ворон, — спи, а я пока расскажу, что ты должен совершить завтра».

Волна немой благодарности захлестнула брата Рамену, полностью вытеснив страх и смятение (будь его сознание немного пластичней, а не зацикленное на одних и тех же вещах после педагогической деятельности просвещенного Гуру, он бы наверняка удивился такой быстрой смене настроений), на пике воодушевления он даже немного приподнялся с пола и вперил преданный взгляд в ворона. Теперь ему казалось, что он различает мелкие детали в кружащемся сгустке цвета антрацита — вот острый глянцевый коготь выделился на однородном фоне, вот покрытая ровной чешуей часть лапы, а вот блеснул на отраженном свете иззубренный клюв, черный и гладкий, как покрытый лаком капот дорогой машины.

В детстве Дима Пономаренко всегда боялся ворон. Эти жирные, неряшливые птицы с их острыми клювами, покрытыми какой-то засохшей дрянью, вызывали у него глухое отвращение и страх. Он не мог объяснить, чем же они его так пугали, но факт оставался фактом, он покрывался холодным потом, как только слышал их хриплое карканье в кронах деревьев. С годами его страхи переросли в агрессию и, получив на шестнадцатилетие духовое ружье, он увлеченно отстреливал крылатых вредителей, особенно радуясь, когда удавалось завалить птицу с первого выстрела (стрелять нужно в голову и только в голову, а иначе легкая пулька застрянет в мощном перьевом покрове). Тогда ему казалось, что он победил страхи.

Но в итоге победили именно вороны.

И, теперь он начинал это осознавать — сие было не так уж плохо.

Сон нахлынул на него сладостной и, словно состоящей из темной патоки, волной, и унес в дальние неизведанные страны. А пока Рамена-Пономаренко спал, черный сгусток за окном снова принял неопределенные очертания и стал что-то ласково вещать ему на ушко.

Так что, проснувшись, брат Рамена уже знал, что надо делать. Действуя по инструкции, он посетил целый ряд абсолютно незнакомых людей. Люди эти были совершенно разными, и, скорее всего, не знали друг друга. Прикрываясь лживым учением своей бывшей секты, Рамена внимательно следил за реакцией респондентов. Во всех до единого случаях он был отправлен восвояси, иногда в грубых выражениях, иногда почти с мольбой (как у матери одиночки из квартиры семнадцать). Последним из тех, кого он посетил, был вольный писака-журналист из верхнего города. Выглядел он совершенно не опасным, а, напротив, растерянным и даже испуганным, но Рамена тщательно запомнил его, точно по инструкции.

После ряда посещений его программа подошла к концу, и он с чувством выполненного долга вернулся в квартиру, и стал ждать дальнейших указаний. Ему дали понять, что указания эти последуют ближе к ночи, но ворон был все еще тут. В свете дня его было плохо видно, но тут и там, на фоне неестественно голубого неба нет-нет, да и мелькал, словно выкроенный из черного шифона, силуэт. Рамена подумал, что быть слугой ворона не так уж и плохо, а после, оглядев свою разоренную квартиру, впервые испытал к своему бывшему гуру что-то вроде раздражения (которое со временем непременно перерастет в ненависть).

Так, оглядывая пустые и заросшие паутиной углы своей, когда-то уютной, квартирки, брат Рамена вступил на первую ступень познания зла.

9

Утро нового летнего дня Павел Константинович Мартиков встретил сидя на крутом правом берегу Мелочевки на самом краю Степиной набережной, что протянулась почти через весь город от старого кладбища до заброшенного завода. Набережная эта, получила название вовсе не по имени героя-сталкера Степана Приходских, как кажется на первый взгляд, а по другому Степану — беспородной, блохастой, но очень доброй псине, которая жила на этой набережной много лет. Пес Степа серо-коричневой масти, отрада маленьких детей, а после, их младших братьев, а после, и их собственных отпрысков, он прожил долгую и насыщенную жизнь — шестнадцать лет на фоне медленно грязнеющей реки. Шестнадцать лет шума плотины в ушах. Годы вкусных подачек, и пинков ногами от злых людей, за эти бесчисленные смены сезонов жильцы Верхнего города привыкли видеть точеный силуэт собаки на фоне светящего из-за пышных крон деревьев заходящего солнца. Степан всегда встречал закат на одном и том же месте на правом берегу речки. Он садился, вытягивал шею и нервно нюхал закатный воздух и смотрел всегда куда-то на юг, там, где потихоньку росли и росли этажи Верхнегородских зданий. Казалось, он ждет, ждет какой-то миг какого-то вольного ветра, приносящего запах дальних странствий. Ждет, чтобы, почуяв его, сорваться с места и навсегда покинуть этот город.

Может быть, вот за эти отсидки, за этот странный собачий наблюдательный пост люди и прозвали полоску мутного песчаного берега Степиной набережной. Почему бы и нет, ведь пес считал это место своим.

В конце концов, он исчез. Тихо и без помпы, просто не пришел, как обычно, на берег, и закатный оранжевый луч высветил лишь пустой песчаный пляж. Собачьи останки так и не нашли, и многие склонялись к мысли, что пес нашел свой последний приют в реке. Отчасти так оно и было, вот только в тихом омуте под кипящей пеной позади плотины вы не найдете обглоданный рыбой собачий скелет. Окрестные дети долгие недели проливали слезы над исчезновением собаки (и надо сказать, что и некоторые взрослые, вспомнив молодость, украдкой смахнули слезинку) и дошло даже до того, что местные власти прониклись детским горем и официально присвоили имя песчаному пляжу, так что на всех современных картах вы сможете увидеть название «Степина набережная», вытянувшееся вдоль изгибов реки.

Одно время тут даже хотели установить памятник псу из бронзы (или хотя бы гипса), но до этого руки власть имущих так и не дошли.

А вот теперь здесь сидел Мартиков, слишком испуганный и опустошенный, чтобы вспомнить про обретавшегося в этом месте когда-то пса. Старший экономист сидел на прохладной земле в странной детской позе, он подтянул ноги к подбородку и обхватил руками колени. Мысли буйным вихрем проносились у него в голове.

Началось все с того, что он прогнал грабителей. О да, он помнил то одуряющее чувство ярости, что его тогда охватило. Серьезно он покалечил налетчиков? Мартиков покачал головой — не вспоминается. После этого он отправился домой к жене с твердым намерением переселить ее в мир иной. А потом… что случилось потом?

Потом ярость спала, исчезло буйное нездоровое веселье, и он остановился посреди двора в двадцати шагах от подъезда, ошеломленный и испуганный и с полным беспорядком мыслей в голове. Припадок злости, в котором он напал на налетчиков, теперь пугал его самого. Пугал до печеночных коликов, до обморока. Это чудовище, что только шло через двор с намерением совершить убийство, просто не могло быть им — старшим экономистом «Паритета» Мартиковым. Откуда столько агрессии, он ведь мухи не обижал в детстве? И драться не любил, за что не раз бывал бит.

Тупой хруст, с которым обломок кирпича втыкается в спину бегущему налетчику, теперь он снился Мартикову ночами.

Вчера он явился домой в полном разброде чувств. Его жена, открыла было рот для длительной свары, вдруг заметила его взгляд и в итоге не сказала ни слова. Мартиков был мрачен, как туча, под глазами у него набрякли мешки, а глаза покрылись сектой кровеносных сосудов.

Ночью он спал плохо, ему снились дурные сны. В них Павел Константинович на кого-то охотился. Вроде бы была ночь, сверху светила луна, а он несся, низко стелясь над мокрой землей, и ловил разлитые кругом запахи — запахи жизни, теплой крови, множества мелких полных теплой крови существ. Океан теплых запахов, но вот среди них прорезается один, резкий, сильный, бьющий по нервам. Запах добычи. Его добычи.

А дальше сон становился калейдоскопом кровавых кадров. Бег, учащенное дыхание, крохотное звериное тельце впереди. Крик, хруст костей, теплая кровь во рту.

В пять утра Мартиков пробудился со слабым задушенным криком. Его била дрожь, а во рту стоял жуткий железистый привкус. Рот был полон. Павел Константинович перевернулся и выплюнул на пол то, что наполняло его ротовую полость. Красная пузырящаяся слюна хлынула на дорогой вощеный паркет, разлилась неаккуратной лужей. Лужей крови.

Мартиков тихо заскулил от ужаса, в глазах еще прыгали кадры страшного сна. Маленький зверек… кто это был? Мышь, землеройка, заяц? Много меха, он набивался в рот, мешал. В какой-то момент образ терзаемого зверька наложился на фигуры вчерашних налетчиков и… пришелся впору. Все правильно, и животное и люди были жертвами. Добычей.

— Да что же это?! — простонал Павел Константинович и, спустив ноги с кровати на пол, сел. Бросил взгляд на закрытую дверь смежной комнаты, где спала жена — они уже полтора года спали порознь. Сейчас это было даже на руку. Не стоит ей видеть кровавое пятно на паркете.

Он посидел так минут пять, глядя в окно. Тучи расходились, и день обещал быть солнечным. Давно пора. Сквозь рваные окна в облачном массиве смотрели утренние звезды. Город сонно гудел, по большей части он еще спал. Но вот шум машины на шоссе, где-то залаяла собака. Далекий стук колес электрички, отходящей от вокзала на краю Верхнего города. И никакого леса, никакой ночной охоты.

Источник крови он нашел довольно быстро. Рваная рана на нижней губе, наверное, он сам ее и прикусил, пребывая в сновидениях. Сейчас кровь уже не текла, а ранка покрылась шероховатой корочкой.

«Ну даешь ты, Павел Константинович, сам себя искусал», — подумал Мартиков, постепенно успокаиваясь.

Неслышно как мышь он проскользнул в ванную и, стащив оттуда половую тряпку, тщательно затер следы кровавого конфуза. Кровь еще не успела засохнуть и потому убиралась довольно легко. Закончив работу, он полюбовался на результат — паркет, чистый и гладкий. И никакой крови!

Спать ему больше не хотелось, свет нового дня вселил в него бодрость (а еще не хотелось думать о том, что сны могут вернуться, стоит лишь закрыть на пятнадцать минут глаза), и потому Мартиков решил прогуляться. Ну, пройтись по пустынным улицам, глотнуть бодрящего утреннего воздуха.

Вы скажете, это безумие, мечтать о прогулке в пять утра, когда на улице только что закончился дождь? Но Мартиков в тот момент не был хозяином своей судьбы. Потому он бодренько оделся, тщательно застелил кровать, напевая при этом некую песенку. А потом, облачившись в испачканный грязью плащ, вышел из дома.

Его жена так и не проснулась.

На улице было сыро, промозгло. Солнце только вставало над горизонтом, но робкий оранжевый свет зари надежно скрывала серая занавеса туч. Тут и там дорогу перегораживали широкие лужи с такой массой воды, что они выглядели минимизированным вариантом Тихого океана. Народу почти не было, еще бы, кто захочет променять теплый уют своей квартиры на эту дождливую сырость.

Мартикову подумалось, что неплохо было бы забрать свою машину, что так и стояла на стоянке у «Паритета». Почему он бросил ее вчера? Ах, да, Долг и Срок — теперь они представлялись ему уродливыми кривоногими карликами, сгорбленными, с круглыми вытаращенными глазами, похожие друг на друга в своей безобразности.

Шлепая по лужам, он пересек Верхний город, и под неприветливым взглядом ночного сторожа фирмы проследовал на стоянку. Машина у Мартикова была хорошая — бутылочного цвета «фольксваген пассат» последней серии. Сейчас она одиноко обреталась под окнами фирмы, укоризненно поглядывая на хозяина глазами-фарами. Павел Константинович улыбнулся с сумасшедшинкой, но тут ему подумалось, что автомобиль, наверное, тоже придется отдать в счет мерзавца Долга, и улыбка его приугасла.

С застывшим лицом он выехал со стоянки и поехал по Покаянной улице, бездумно глядя, как дворники смахивают со стекла утреннюю морось.

Когда он повернул с Покаянной на Большую Зеленовскую, это случилось снова. Большая Зеленовская улица вела в центр города и потому имела более-менее гладкое покрытие, то есть, это была одна из немногих городских улиц, на которых можно было прилично разогнаться, что бывший старший экономист и сделал.

На середине трехполосного шоссе он повстречал собаку. Крупную сильную восточноевропейскую овчарку чепрачного окраса. Молодой дурной пес выскочил на дорогу, не обращая внимания на предостерегающие крики хозяина, и неожиданно очутился прямо перед автомобилем Мартикова. Павел Константинович среагировал моментально, выворачивая руль и прижимая тормоз, действуя не раздумывая, как любой водитель с многолетним стажем. А потом в его сознании вдруг произошел раскол. Раскрылась та вчерашняя трещина и поделила разум водителя на две совершенно разные половины.

Эти две части объединяло лишь общее тело, желания и устремления у них были совершенно разные. Одна из них все еще хотела остаться старым Мартиковым, быть добрее, человечней и вывернуть резко руль, чтобы обойти замершее в свете фар живое создание. Пусть потом случится суд, путь отберут эту машину и он останется ни с чем, пускай, зато эта молодая глупая тварь будет по-прежнему радоваться жизни. А вместе с ней и ее незадачливый хозяин.

Нога придавила тормоз, и колеса добротно выполненной немецкой иномарки тут же откликнулись блокировкой, шины сначала зашуршали по мокрому асфальту, а потом нагрелись и, испарив влагу, пронзительно взвизгнули.

Вторая часть Мартикова с ненавистью смотрела через Большой каньон на первую. Она хотела всего лишь одного — давить. Эта была та часть, тот злобный двойник, что заставил своего хозяина напасть вчера на грабителей. Это он думал об убийстве, и ему снились сны с кровавой охотой. Для этой темной сущности не было ничего слаще, чем ударить пса бампером, так чтобы его подкинуло и отшвырнуло метров на десять вперед, а потом поддеть на крыло, превращая собаку в сочащийся кровью труп, в котором не было бы не единой непереломанной кости.

Мартиков усмехнулся — дико, глаза его вылезали из орбит. Нога в дорогом, хотя и измазанном грязью ботинке отпустила тормоз и крепко придавила газ. Колеса прекратили скольжение, освобождено крутнулись, разгоняя машину еще быстрее. Пес в ужасе замер как раз посередине прерывистой разделительной полосы, свет габаритов отразился у него в глазах, и зрачки на миг вспыхнули зеленым.

Но сидящий за рулем человек вовсе не хотел убивать пса, не хотел, чтобы он погибал под колесами. Это было… это было неправильно, как неправильны были желания второй половины, что стояла по другую сторону каньона. Мартиков попытался снять ногу с газа и не смог — ведь если он сбросит газ, есть шанс не зацепить животное, и оно уйдет живым!

— Нет, господи, нет! — заорал Павел Константинович, срывая голос.

Так и не отпустив газ (а он не мог это сделать, разрываемый на части двумя прямо противоположными желаниями), он изо всех сил крутнул влево руль, сделав это в самый последний момент, когда до собаки оставалось метра два.

Пес спас себя сам, он преодолел столбняк и кинулся вправо к хозяину, который почти в истерике выкрикивал раз за разом его кличку.

Машина по касательной ударила собаку, отшвырнула ее в сторону и пронеслась мимо, обдавая животное едкими запахами бензина и горелой резины. Овчарка упала на бок, воздушные потоки бешено трепали ее шерсть. Хозяин уже бежал к своему питомцу, на его лице было растерянность и зарождающиеся ростки горя. Однако не успел он еще пересечь крайнюю правую из полос, как пес встал и довольно бодро поковылял ему на встречу. Для него все закончилось благополучно.

Но не для Мартикова. Для Мартикова все еще, похоже, только начиналось.

На перекрестке большой Зеленовской с Центральной улицей он чуть не врезался в черный блестящий «Сааб» и успел затормозить только в самый последний момент, и тормозные колодки его машины еще с полминуты светились нежно розовым светом. Проехав полкилометра по Центральной и свернув на Зеленовскую малую, Павел Константинович остановился и, бросив машину, пошел к реке. Сознание его мутилось и напоминало широкую воронку водоворота, в котором стремительно крутились бессвязные обрывки воспоминаний, мешаясь с фрагментами ничего не значащих мыслей.

Кошмар, начавшийся вчерашним вечером, и не думал исчезать. Наоборот, он крепчал, набирал силу, развивался, как развивается в жуткий шторм зародившийся легким бризом циклон. Мартиков миновал мост и вышел к реке — тихой и туманной в это утро, источающей слабые ароматы тины и аммиака.

И вот теперь бывший старший экономист Мартиков сидел на Степиной набережной и пытался привести свои мысли в порядок. А редкие жители, выглянувшие в этот ранний час из окна, замечали его смутную фигуру на том самом месте, где столько раз встречал закат легендарный пес, и всматривались повнимательнее — не вернулся ли он, всеобщий пушистый любимец? А потом растерянно моргали и отворачивались, когда фигур вдруг стало две. И обе человеческие.

А всхлипывающий и бормочущий что-то себе под нос Мартиков почувствовал, как на плечо ему легла чья то рука.

10

И была ночь полная мук. Полная страха и боли. Всесжигающей боли, которая, казалось, исходила откуда-то из позвоночника, и растекалась жидким пламенем по ногам и рукам, ломая и круша суставы, скручивая и обжигая связки, кромсая саму плоть.

Во всяком случае, так казалось двоим людям, скрючившимся на грязных, пропитанных мочой, матрасах по углам совершенно пустой комнаты. Света не было, и только луна иногда проглядывала через облака, являла на миг издевательское безносое лицо и вновь исчезала.

Хотя боль — начальная стадия наркотической ломки, это еще не самое страшное. Видения, что приходят после, куда страшнее.

К трем часам ночи боль слегка ослабела, и к Николаю Васютко по прозвищу Пиночет стали приходить грезы. Они не были добрыми, эти видения, и они так же разрушали мозг, как недостаток морфина разрушал и корежил тело. Теперь Пиночет больше не был диктатором, скорее безвольной агонизирующей жертвой.

Ему виделись кошки — разноцветные пушистые твари. Синие, зеленые, покрытые фиолетовой и оранжевой шерстью. Их глазницы были темны и стеклянисты. Они ходили по комнате, задерживались в темных углах и травмировали глаза Пиночету своей яркой шерстью. Это еще ничего, но была ведь еще и черная кошка! Крупная тварь с агатовым мехом и красными глазами. Этой неинтересно было гулять, она стремилась забраться Пиночету на грудь и спокойно там вздремнуть. И каким-то образом, тот знал, как только ей это удастся, его дыхание остановится, и он покинет этот окрашенный в два цвета мир. Учитывая его нынешнее состояние, это было не так уж плохо, но воля к жизни все еще оставалась в глубинах этого измученного тела, и Пиночет раз за разом отгонял от себя бесовскую тварь, марая руки о ее липкий, пахнущий мускусом мех.

Стрый ворочался где-то рядом, непонятно где, размеры комнаты исказились, больше того, они непрестанно менялись, то раздуваясь до размеров банкетного зала, то оставляя Пиночета запертым с его кошками в тесной пахнущей пылью каморке.

— Мама… — стонал Стрый, — маамаа… — полускулеж-полумяв, но тут и так хватает кошек.

— Заткнись Стрый! — прошипел Пиночет, — Заткнись, заткнись, заткнись!!! — слова выдавливались с трудом, а тут и кошка, выбрав момент проскользнула совсем близко и с булькающим мурлыканьем попыталась взобраться на грудь. Пиночет завопил, замолотил вяло руками и отогнал мерзкое создание.

Напарник так и не замолк, он находился в собственном мире, более простом и примитивном, нежели у Пиночета, но при этом ничуть не менее страшном. К нему пришла его мать. Мать, что так часто наказывала Стрыя в детстве и, в конце концов, выгнала его из дому за то, что он явился туда под балдой и, весело хихикая, разбил все стекла у единственного в семье Малаховых книжного шкафа. Не стоило этого делать, ох не стоило, и возмездие не заставило себя ждать. Пусть он даже сбежал сюда, к Пиночету, его все равно настигло чувство вины. А вот теперь и маманя явилась — как всегда невысокая, сгорбленная, с отсвечивающей сталью розгой в руке.

— Разбил все стекла, — печально сказала она, — все до единого.

— Нет, — причитал Стрый, — не надо, я… я оплачу…

— Оплатишь? — спросило видение и хищно ухмыльнулось, — да ты же всегда на мели. Куда уходят все твои деньги?

Стрый заплакал, наблюдая, как розга поднимается вверх. Закричал надтреснуто, когда она опустилась, с резким звуком рассекая воздух.

Сколько продолжался этот жуткий аттракцион боли? Время потеряло свое значение еще в самом начале пути. Сейчас ничего не имело смысла, кроме собственных ощущений, и может быть, морфина. О да, морфин — это единственное, что подарило бы сейчас спасение.

Под утро случилось страшное — кошки смутировали, покрылись колючей и дурно пахнущей чешуей, их глаза вытянулись и теперь болтались на тонких прутиках, как у насекомых. Зубы стали длиннее. И, соответственно, тварей стало куда труднее отпихивать, потому что теперь уже не только черная пыталась забраться несчастной жертве недостатка морфина на грудь. Пиночет так увлекся этим занятием, что не сразу понял, что Стрый с соседнего матраса разговаривает уже не с мамочкой, а с кем-то другим.

— Ты кто? — спрашивал он у темного угла, — ты зачем пришел? Зачем пришел?

«Дурак ты Стрый, — подумал Пиночет, — Что там может в углу быть. Здесь ведь только я… и кошки».

А потом он заметил, что угол и вправду не пустой. Там царила тьма, но у этой тьмы была своя форма. В углу пустой квартиры Пиночета стоял человек. Отсюда даже можно было разглядеть, что он очень высокий и одет в некое подобие плаща. Теперь и Пиночет вытаращил глаза и повторил вопрос напарника:

— Ты кто такой?

Человек повел плечами и сделал шаг вперед. Свет с улицы упал на него, и стало видно, что он действительно одет в плащ — светло-бежевый и поношенный. Лица у пришельца, впрочем, разглядеть не удалось, его скрывала темень. Это показалось напарникам очень странным: как же так. Плащ виден, а лицо нет.

— Так, так, — сказал человек, — страдаете? — он мягко усмехнулся в темноте, — как говорится: «нет покоя без боли, и, проходя через страдание, мы обретаем спасение». Я бы сказал вам, чье это выражение, но вы все равно его не знаете.

И тут Пиночет понял, что пришелец не глюк. Откуда галлюцинации, плоду его Пиночетова расстроенного мозга знать такие выражения. Этот тип в старом плаще и вправду был тут.

Стрый тоже это понял, он активней заворочался у себя в углу, попытался отползти. Сам Васютко вспомнил про кошек и в мгновенной панике огляделся вокруг. Но кошки исчезли. Они, в отличие от ночного гостя, были ненастоящими.

— Да ты кто вообще? — выдавил Николай через силу, он попытался приподняться над матрасом, но руки его не держали, и он упал назад, обтирая выступившую на лбу обильную испарину. Где же лицо посетителя, почему он его не видит?

Тот как раз переместился поближе к окну, и мутно-оранжевый свет заоконного фонаря ломким квадратом упал ему на грудь — сразу стало видно, что плащ посетителя не только поношенный, но и испачканный какой-то черноватой дрянью, напоминающей загустевший мазут. А лицо осталось в тени. Гость усмехнулся там, в темноте, и произнес:

— Избавитель. Ваш избавитель. — Потом он сделал еще шаг и оказался прямо над Пиночетом. Гость казался высоким, очень высоким, и даже становилось странно, как он умудряется с таким ростом стоять прямо и не сгибаться. Потолки в Пиночетовой хрущобе никогда не отличались высотой. — Получай аванс. Да не разбей, второго пока не получишь.

Что-то легкое и гладкое упало Николаю на лицо, скатилось по левой щеке и с тихим звуком шлепнулось на матрас. Пиночет протянул скорченную от ломки руку и зашарил по грязной ткани, силясь отыскать подарок. Он не верил, боялся поверить в то, чем был этот стеклянный предмет, но безумная надежда уже вовсю полыхала в узкой груди опустившегося наркомана. Наконец пальцы ощутили гладкость стекла, закругленные формы. Это была она, та самая, вожделенная, за которую отдать жизнь так же просто как сделать вдох.

Ампула.

С морфином, наверняка с ним! Чувствуя, как бешено колотится сердце, Пиночет приподнял ампулу, чтобы на нее упала толика света. Синие латинские буквы на стекле: М-О-R-P-H-I… Да, это он, кроткий бог сновидений, приносящих покой. Николай почувствовал, как слезы начинают капать из глаз (и, хотя он этого не заметил, у него началось еще и неконтролируемое слюноотделение, как у собаки Павлова по звонку), горячие, едкие. Он пожирал глазами эти синие буквы, не в силах поверить в привалившее вдруг счастье. Нет, так не бывает. Это все равно, что к страдающему вроде бы запущенным столбняком пациенту вдруг приходит врач и виновато сообщает, что на самом деле у того фантомная лихорадка, от которой довольно трудно переселиться на небеса.

Морфин. Пиночет повернулся на бок и лихорадочно зашарил по полу в поисках шприца (он был один, второй разбил на прошлой неделе дурила Стрый). Он нашел его, когда незакрытая иголка впилась ему в ладонь. Боли не чувствовалось, вернее она потонула в океане других более насыщенных болей.

А потом вдруг оказалось что ампулы в его руке больше нет.

— Где?! — крикнул Пиночет в панике. Слезы моментально высохли и, казалось, застыли на щеках ледяными дорожками, — где она?!

— У меня есть условие, — произнес посетитель.

— Любые условия!! — простонал из угла Стрый. Он, что, тоже получил ампулу? — говори, только отдай ее!

Гость качнул головой — смутное, едва угадываемое движение:

— Да они, в общем-то, простые. Вам надо пойти в Верхний город. Найти там фирму «Паритет» — это проще некуда, она там целый дворец занимает — и выкрасть кое-какие документы. Хотя нет, сожгите-ка здание целиком. Канистра бензина, славный пожар, все уничтожено! Это здорово! А уже сколько радости для недобросовестных сотрудников, правда? Ну что, вы окажете мне эту услугу?

Пиночет закивал головой так яростно, словно вознамерился таким образом сорвать ее с плеч. Большинство слов гостя прошло мимо его ушей, но Николаю было на то наплевать. Время давно уже разделилось у него на «до» и «после» — собственно, до приема сонного зелья, и после него. Так вот, то, что будет после, его совершенно не интересовало.

— Ну, я вижу, вы согласны, — сказал посетитель, — и не важно, что вы ничего сейчас не поняли. По возвращении из страны грез вас будет ждать подробная инструкция. Кстати, Николай, ваша капсула уже у вас.

И это было действительно так! Ампула была здесь, у Пиночета в руках, и как только он мог ее не заметить?

Не важно! Сейчас за дело. Не обращая больше внимания на неподвижно стоящего гостя, Пиночет зубами отломал тонкую шейку ампулы и лихорадочно принялся наполнять экспресс-поезд, который донесет умиротворяющую влагу внутрь вен, шприц, иначе говоря.

И уже улетая на мутном сером приходе прочь из сознания, Николай с вялым удивлением заметил, как гость спокойно уходит в ободранную стену напротив и как-то сливается с ободранной штукатуркой. Но на это было плевать! На все было плевать, потому что морфин уже подхватил свою добровольную жертву на мягкие нежные руки и сначала умерил, а потом и вовсе убрал боль. Чувство облегчения, затопившее сознание Николая Васютко по прозвищу Пиночет, было воистину огромно и походило, может быть, на мировой океан, в котором каждая волна дарит сладостное забвение.

Пиночет был счастлив. В эти короткие мгновения перед полной отключкой он раз за разом находил ответ на извечный вопрос о смысле жизни — да, вот ради этих ласковых серых приходов и стоило продолжать жить!

11

Июль, 15-е

Новый день. Точно такой же, как и предыдущий. Хотя нет, сегодня же вышло солнце, и против воли у меня поднимается настроение. Думаю, как и у всех живых существ. А ночью была видна луна — изящный такой полумесяц. Появлялся из-за туч, пепельного цвета и словно нарисованный на фоне ночного неба.

Днем я люблю дождь. Ночью нет. А этой ночью под окнами кто-то кричал. Да, нет, даже орал, словно его резали тупым напильником. Я выглянул посмотреть, но увидел лишь пустынную улицу. Улица Школьная, потому что одним торцем она упирается в мою бывшую школу — как же я ее ненавидел в свое время! Эти угрюмые кирпичные стены, облупившиеся фрески над входом. Кто там был? Я не помню, но сейчас они смотрятся как химеры. Каждый раз они мне приходят на ум, эти химеры. Как в Кельнском соборе.

Окно большой комнаты нашей квартиры выходит на улицу имени Семена Стачникова. Не забыть бы спросить, кто он такой. Хотя в любом случае, это грязная и убогая улочка, на которой никогда не горят фонари и иногда находят мертвых кошек. В отличие от Школьной, народ по ней не гуляет.

Побил рекорд по сну. Да, мне самому противно так долго спать. Первый раз проснулся в десять, с больной головой. Вставать не хотелось, но мерзкое солнце (ненавижу его, это лыбящееся светило, оно бесцеремонно лезет мне в глаза каждое утро, несмотря даже на плотные шторы), не дало залеживаться, а с улицы уже вовсю шумели машины. Оживленный перекресток под моими окнами. Уже в пять утра там начинаются пробки, и непроснувшиеся люди сидят скособочась в своих консервных банках на колесах и вяло переругиваются. Машины меня раздражают, а вот водителей откровенно жаль — пять утра — это не время для жизни. Помню, как-то засиделся до пяти, читал всю ночь. Такие странные ощущения. Жизнь за окном набирает обороты, но тебе, для которого еще вечер, все кажется нереальной розоватой от рассвета лубочной картинкой, за которой наблюдаешь отстраненно.

Горячей воды у нас по-прежнему нет, это раздражает, потому что холодной водой я умываться не могу. Елки-палки, человек должен пользоваться теми благами, что у него есть. Так ведь. Мать послала меня опросить соседей, насчет нехватки воды. Зашел к троим — меня коробило, я терпеть не могу этих ограниченных людей. Последним зашел к журналисту из квартиры напротив. Примитивный тип, сухарь, и, явно, совсем без эмоций. Ограниченный человек, зачем он вообще живет на этом свете? Как все. Есть, спать да размножаться? Вся эта безликая серая толпа, эти люди вокруг, и никто никому не нужен?

Когда я вижу таких людей, мне становится горько. Мы упустили свой золотой век, а в веке нынешнем никто никому не нужен. Иногда я думаю, что мне стоило родиться лет на двадцать раньше.

Сухарь-журналист (ха, писака, ведь наверняка никогда не писал стихи!), сказал мне, что воды нет, и все время смотрел так, будто я собираюсь на него наброситься и покусать. Придурок. С такими очень тяжело разговаривать.

Потом я поднялся наверх и у Зои Павловны, впавшей в полную невменяемость (а это что за жизнь, в таком глубоком маразме?), старушки узнал то же самое — воды нет, и, похоже, не будет. Сходили бы в котельную, раз активистами себя считают. Потом я вернулся домой. Мои родители трогательно пытались меня накормить, но мне так рано есть не хочется совершенно. Поэтому я лег спать. Сон — это благо. Это единственное счастье, что дается людям. Сон спаситель и благодетель. Хотя в последнее время мне почему-то снятся кошмары. Вот самый последний, явился мне прошлой ночью. Снилась моя комната (мое гнездо, уютное и закрытое почти со всех сторон), свет падал из окна на кровать, а оставшаяся часть помещения тонула в густой тьме. А потом я увидел темный силуэт в углу. Тоже черный, но он как-то выделялся среди этой тени. Он просто стоял и не двигался, но мне было страшно. Люди ведь больше всего боятся неизвестности.

Вот он символ людского страха — черный силуэт в углу. Люди боятся людей, люди боятся неизведанного, и потому силуэт всегда имеет человеческие очертания. Черный человек! Да! Страшный сон, и, я думаю, если бы тень не была неподвижна, а стала бы приближаться ко мне, то я бы закричал. Да, и, может быть, перебудил весь дом. А так… так я просто проснулся, чтобы увидеть занимающийся рассвет.

Остаток ночи, до пяти утра я смотрел в окно, а потом сон снова сморил меня.

Второй раз я проснулся уже в четыре — и события утра стали казаться чем-то далеким, может быть, вчерашним. Не раз наблюдал этот эффект. День прогорел и вступил в свою спокойную предвечернюю фазу. До вечера я читал (Люблю ужастики, очень люблю, в них все серьезно. Другие книги кажутся глупыми), потом смотрел, как вечер мягкой поступью спускается на землю. Тучи ушли совсем, и теплеет на глазах. Ночь не будет промозглой, и можно будет посмотреть на луну, помечтать. Это хорошо, ведь, в конечном итоге, живу я именно ночью. Ночь, моя стихия.

В десять, я накидал пару строчек в своей тетрадке с вытертой обложкой. Недурно, а самое главное, ничего общего с этой серой действительностью.

Вот так и закончился этот день. Как обычно, как всегда.

По дурацки!

12

Если бы бомж Васек был философом, он бы давно нашел логическое обоснование для своего бега. Был бы религиозен — решил бы, что это Божья кара за грехи. А психологом — то точно задумался бы, что ощущает и думает его преследователь, с которым он, похоже, теперь скован одной незримой цепью.

Но Василий не был ни тем, ни другим, ни третьим. Он просто бежал. Опять. Снова.

Помнится, весь этот день он прошатался по городу, справедливо полагая, что кошмарный монстр не найдет его в людской толпе. Но к шести часам дня бродягу стало клонить в сон, и ему пришлось задуматься о месте для ночлега. На лежку возвращаться было нельзя — это Васек понимал. Можно было устроиться в одном из подъездов, но, во-первых, чревато, что оттуда выпрут пекущиеся о чистоте своего подъезда жильцы, а во-вторых, Васек не хотел оставаться один. Кроме того, в подъезде всего один вход, по совместительству являющийся выходом. Идеальная ловушка.

Так что путь у Васька был всего один, как это ни печально было сознавать — обратиться за помощью к своим собратьям. Таким же, как он, городским бомжам, в среде которых почти всегда бытует одно правило: «Человек человеку — друг товарищ и волк».

Лежка Жорика, некоронованного короля окрестных бездомных, находилась на самом краю все той же Степиной набережной, как привилегированная — одна из немногих лежек в Верхнем городе (по большей части они обретались в городе Нижнем). Совсем неподалеку от лежки, целого конгломерата собранных из подручных средств хибар, протекала Мелочевка с маленьким деревянным мостиком через нее. Был он узкий, и машины по нему не ездили, а за согнутую спину мостик прозвали черепашкой. Малая Верхнегородская улица прямым проспектом рассекала многоэтажную часть города и вот здесь, у реки, вдруг обрывалась, превращаясь в корявую, узкую тропку, и в таком виде выходила на мостик. С моста отлично виднелась дальнейшая цель этой тропинки — городское кладбище, всегда скрытое туманом и вида, потому, весьма зловещего. В истории были периоды, когда по весеннему половодью река выходила из берегов и заливала пологий левый берег, добираясь до кладбища, после чего его неразговорчивые клиенты долгие недели пугали прогуливающихся по берегам горожан.

Так как его собственная лежка была за полгорода оттуда, добирался Васек долго, так что когда впереди замаячил собранный из фанеры, гнилых досок и прочего храма городок, солнце уже клонилось к рваной линии горизонта, напоминая каждой живой твари — ночь скоро, скоро станет совсем темно. А ночью на охоту выходят злобные хищники.

Из полузанавешенного брезентом входного проема лился слабоватый свет — Жорик вовсю жег керосинку, справедливо пользуясь своей привилегией. Василий секунд пять постоял перед входом, потом сгущающаяся тьма подстегнула его, и он поспешно вошел внутрь.

А там вовсю шел развеселый праздник (ну, в той степени, каким он может быть у людей полностью неимущих). Тяжелый дым стоял коромыслом, витал, как тучи, под потолком, просачивался в многочисленные дыры Жорикова жилища. По земле были в беспорядке раскиданы рваные матрасы, потерявшие вид тулупы и прочая мягкая требуха, на которых сейчас возлежали участники пиршества, а именно, пятеро местных бродяг, один приблудный, королева бала — пятидесятилетняя невменяемая тетка по кличке Шавка, и, наконец, сам хозяин лежки бомж Жорик, возлежащий с поистине царской величавостью. Посередине лежки активно коптил костер, над которым на палках была подвешена, истекающая неаппетитными запахами паленого, собачья тушка. Девять бутылок «Мелочной» и шесть сосудов «Пьяной лавочки» — подпольного некачественного портвейна, стоившего сущие гроши, возлежали подле матрасов. В помещении витал тяжелый алкогольный дурман.

На вошедшего Васька уставились с пьяной недоброжелательностью, кто-то даже подхватил оставшийся полным сосуд с благостной влагой и поспешил убрать его с глаз долой. Потом кто-то сказал разочарованно: «Это ж, Васек…» И тут же был заглушен радостным воплем Жорика:

— Васек!!! Че встал?! — после чего последовал матерный глагол, служивший аналогом приглашения войти.

Василий согласно склонил голову и скромно присел на краешек одного из матрасов. Снулый, владелец матраса уже пребывал в мире сновидений и потому прогнать не мог. Ваську повезло, Жорик сегодня прибывал в хорошем настроении, а, следовательно, мог нормально воспринять рассказ об обратившемся непонятно во что Витьке.

— Васек, не стесняйся! — доверительно сообщил Жорик, наклоняясь в сторону названного, — у нас седня праздник! Вот ему, — корявый грязный палец атамана бездомных указал на Снулого, — вот у него седня юбилей! Ему седня… — он мучительно задумался, собрав лоб в поистине кошмарные складки, после чего, грубо пихнув именинника, вопросил, — Слышь, Снулый хрен, тебе скоко седня?

Снулый заворочался, замычал что-то невразумительное, но был пихнут опять и вынужденно пробурчал требуемое. Сквозь нагромождение глаголов и междометий известного свойства явилась истина — Снулому исполнялся полтинник, а теперь дайте ему спокойно досмотреть свои имениннические сны.

— Во! — С видом величайшего первооткрывателя сказал Жорик, и с видом величайшей милости протянул Ваську щербатую эмалированную кружку, наполовину наполненную «Пьяной лавочкой». — Спрысни…

Васек спрыснул и минуты на три забыл о цели своего прихода, штука была едучая, как укус, а мощный запах сивушных масел вышибал непрошеную слезу. Жорик благосклонно внимал Василиевым мучениям, глаза его были мутные и отсутствующие, а круглая испитая рожа то и дело искажалась поистине дзен-буддистского свойства улыбкой. За исключением, пожалуй, того, что у истинных дзен-буддистов она означает наличие потаенного знания, а у Жорика — отсутствия знания любого толка.

— Жорик… — слабо сказал Васек, еле отдышавшись после приема «Лавочки», — Жорик я…

В этот самый момент доселе молчавшая Шавка подняла мутные очи горе, и на пару с Проигрывателем (местным песняром-запевалой), грянула «Ой, мороз, мороз!», да так невразумительно, что со стороны казалось, что ее одолели жуткие судороги, и теперь она, исходя криком, помирает.

Сморщившись от режущего уши вопля, Василий попытался прокричать требуемое Жорику, но был совершенно заглушен. Худой и синюшный бомж Саша между тем полез к исходящей соком собаке, но отдернулся, встретив предупредительный взгляд атамана. Знал, тот бывает строг, даже жесток. Собаку оставили на потом.

Вонючий дым от нее активно коптил крышу лежки, улетучивался в специально проделанное отверстие. Со стороны лежка выглядела странной смесью индейского вигвама с чукотской юртой, и длинный язык беловатого дыма, поднимающийся из ее макушки, только дополнял сходство.

Внимательно выслушав Васильевы вопли, Жорик кивнул, а потом со всей силы заехал Шавке по скуле, оборвав ее душевный напев. Проигрыватель заткнулся сам, не дожидаясь кнопки «эджект». Не обращая внимания на Шавкин скулеж, атаман внятно сказал Василию:

— Говори.

И тот, вдохнув побольше вонючего воздуха, выдал:

— Витек перекинулся!

— Ну? — вопросил Жорик, было видно, что Витьков переход в мир иной не вызвал у него никаких горестных чувств, скорее наоборот.

— Не просто перекинулся, — усилил впечатление Васек, — Убили его. Зеркало убило!

Жорик выразил на лице целую гамму чувств. Тут было и удивление, и легкая заинтересованность, и снисходительная улыбка, адресованная ему, Ваську, и много чего еще. Впрочем, лицо у Жорика было такого сорта, что зачастую одна эмоция истолковывалась как совершенно противоположная.

Торопливо и внушительно размахивая перед собой руками, Василий начал свой рассказ, особо отмечая то, что чудовище, бывшее Витьком, каким-то образом чувствует его, своего бывшего напарника и собутыльника. Беглец так увлекся, что не заметил, как остальные участники пирушки сползлись поближе и стали заинтересованно слушать. А и правда, что не хватало еще у этого пира — только хорошей байки! Бомж Саша снова сунулся к собаке, единственный неувлеченный рассказом, но был замечен неусыпно бдящим Жориком и на этот раз не отделался так его. Жестокий атаман поймал его за руку и на секунду сунул ее в огонь. Саша не орал, только всхлипывал и поддерживал на весу поврежденную конечность.

— И он за мной идет! — закончил свое увлекательное повествование Василий — он меня ЧУЕТ! Не знаю, как, но чует!

И он замолк, выжидательно глядя на Жорика. Тот был спокоен. Царственным жестом подозвал к себе Шавку, а потом, страшно перекосив лицо и воздев над собой скрюченные руки, произнес что-то вроде: «А глаза — во!» спародировав часть рассказа Василия. Шавка залилась смехом, ненатуральным и неестественным, а за ней и все остальные. Смеялись громко и с чувством, толкали друг друга локтями и вытирали обильно выступившие слезы. Даже Саша забыл про обожженную руку и присоединился к остальным, зашедшись в тоненьком поскуливающем смехе. Жорик смеялся громче всех и в припадке буйного веселья хлопал себя по коленям, покачивался из стороны в сторону и иногда тыкал пальцами в беглеца.

— Ну, Васек! — простонал он, отсмеявшись, — ну сказанул, а? Чует, да? А глазищи — ВО! — и, не выдержав, глава всех городских бездомных снова раскатисто захохотал.

Народ лежал в лежку от смеха. Бомж Егор тыкал Василия в плечо кулаком, хихикал мелко, приговаривая:

— Совсем ты Васька допился. Из мозгов выжил. Зато как расска-а-азываешь! Прям писатель, или поэт хренов!

В лежке было жарко и дышалось с трудом, тяжелые никотиновые клубы заставляли слезиться глаза. Свежий ветерок из-за занавески внутрь почти не проникал.

— Вы что?! — закричал Васек гневно, закричал прямо в эти раскрасневшиеся от хохота и спиртного рожи, — вы не верите, да!?

Те смеялись только громче, и чем больше бесновался Василий, тем больше смеха вызывал он у бродяг. Смеялись так, что невзначай кокнули непочатую бутыль «Пьяной лавочки», но даже и не заметили этого. Васек приподнял еще одну бутылку, на этот раз пустую, ему хотелось вскочить и засветить этим опустевшим сосудом прямо в испитое рыло этому хохмачу Жорику, потому что тот не знает, над чем смеется, он не видел, как зеркало в живую ест человека, он не прятался в ухоронке от непонятного чудища. Он… да что он понимает, он-то ведь не кончал школу с красным дипломом!

Почему-то этот придурковатый аргумент показался Ваську наиболее убедительным. Но все же он предпринял последнюю попытку и заорал, надрывая глотку:

— Да вы че, не понимаете?! Он ведь за мной придет, сюда!! К вам!!

— И с глазами! — простонал в восторге Жорик и взмахнул скрюченными руками, — ВО!

Василий без сил опустился на матрас. Ему было на все наплевать, кроме того, «Пьяная лавочка» уже вовсю действовала, и мысли в голове плыли и путались.

— Собаку не пропустите, — сказал он тихо.

— О, — встрепенулся Жорик, — дело говоришь! Вот видишь, а ты про глаза!

Основательно прожарившуюся (но ничуть не ставшую от этого вкусней) собаку сняли с огня, и, обжигаясь, распределили между оставшимися в сознании участниками попойки. Снулый к таковым не относился, и потому имениннику ничего не досталось. Под это дело уговорили всю «Мелочевку», и принялись за остатки «лавочки». Впавший в депрессию Васек налегал на нее особенно. И уже минуть через двадцать собственный рассказ стал казаться ему абсурдом. Здесь, среди людей, собственный утренний бег казался каким-то жутковатым, но безвредным сном. А может, и не было ничего вовсе? Может, правда, это белочка постаралась?

Потягивая из кружки «Пьяную лавочку» и закусывая удивительно жестким по своей консистенции собачьим мясом, Василий успокоился и через некоторое время решил, что, пожалуй, сумеет заснуть. Веки отяжелели, и глаза уже с трудом различали через дымовую завесу такого же посмурневшего Жорика. Тот как раз наклонился и, еле ворочая языком, выдохнул:

— А Виттек за… за тобой идет. И глаза… ВО! Хха… а давай его позовем… — и Жорик, кое-как приняв вертикальное положение, заорал громогласно — Витте-ек!! Витте-о-ок!! Иди к нам! Мы тя точно угостим!!

А Василий тоже пьяно улыбнулся, погрозил Жорику пальцем и тоже проорал:

— Я тя не боюсь!! Иди к нам!!!

И в этот момент в хрупкую стену Жорикова жилища громогласно стукнули чем-то тяжелым. Словно кувалдой. А потом еще раз. Василий и хозяин дома враз онемели, вытаращившись на стену. Удар повторился совсем рядом с входной ширмой. На этот раз хрупкие фанерные панели дали трещину. Такую же трещину дало и чувство безопасности Васька.

— Иду… — хрипло и невнятно раздалось за стеной, а миг спустя третий удар проломил стену, явив того, кто пришел последним на пир.

В помещение шагнул Витек. Был он грязен и оборван даже сверх своего обычного состояния, сильно исхудал, и смертельно бледная кожа мертво обтягивала скулы. Витек широко и хищно улыбался, являя свету огромные белоснежные зубы. Раньше зубов у Витька почти не было, так как гнить и выпадать они начали у него еще в тридцатилетнем возрасте.

Глаз у него не было. Вместо этого в глазницах плескалось нечто похожее на жидкий хром, четко и явно отражая все внутренности задымленной хибары. В глазах его было зеркало, да и сам Витек был зеркалом, которое каким-то образом приобрело человеческий облик.

— Я пришшел… — сообщил Витек, широко улыбаясь, и в каждой зеркальной глазнице его отразился испуганный образ Василия.

— Ты… ты… — промямлил Жорик в шоке, — глаза…

А Василий Мельников очень хотел жить. Обостренные долгим бегом чувства снова вернулись к нему, адреналин бил фонтаном. Поэтому когда атаман завершил свой изящный пассаж про глаза, Васек, не раздумывая, кинулся прочь. Единым скачком перепрыгнул он через костер (опалив обе ноги, но даже не заметив этого), миновал замершего в столбняке Егора, Сашка и Проигрывателя, а потом кинулся прямо на стену, прикрыв уязвимое лицо руками. Он чувствовал, как позади человек-зеркало пришел в движение, дернулся вслед за ним, но было поздно.

Васька спасла хрупкость стен Жориковой лежки. Как и его преследователь, он пробил хлипкие доски и вывалился наружу в прохладные ночные сумерки. Упал, здорово покарябав обе руки, но тут же поднялся и кинулся прочь. И бежал все быстрее и быстрее.

Витек качнулся в сторону пролома, но потом, будто раздумал, и с все той же улыбкой повернулся к остальным. И, не говоря не слова, оторвал Жорику голову. Убегающий прочь Василий слышал доносившиеся из лежки дикие крики агонии и только прибавлял бегу. Инстинкт жертвы верно вел его прочь отсюда.

Вот так город словно вернулся в старые доперестроечные времена. А именно, в течение одной ночи в нем не осталось ни одного бездомного бродяги, и проблема бомжей, долгие годы раздражающих горожан, была решена окончательно и бесповоротно. Они исчезли, многочисленные куски кровоточащего мяса, разбросанного по всей лежке, идентификации не подлежали, и их по умолчанию стали считать остатками еще одной собаки. Горожане только вздохнули свободней, и город продолжил свою мелочную и разностороннюю жизнь, словно Жорика, некоронованного короля бомжей Верхнего и Нижнего городов, в природе никогда не и было.

* * *

И следом была суббота — день, когда случилась эпическая дискотека в полуразрушенном городском Дворце культуры, ставшем после события уже полностью разрушенным. Слухи и легенды еще долго ходили после того, как это случилось. Причудливо искажались и переплетались друг с другом, являя в итоге уже совершенно искаженную картину происшедшего. Так, с труднообъяснимой настойчивостью анонимные авторы слухов раз за разом увеличивали число людей, принимавших участие в междоусобной битве, пока их количество ни достигло поистине исполинских размеров, приличествующих, пожалуй, лишь великим армиям древности.

Так Егор Сергеевич Глушин, шестидесяти четырех лет, сразу после дискотеки уехавший от греха подальше к родным, и через несколько лет с удовольствием рассказывал таким же престарелым слушателям о жутком побоище в Дворце культуры, в котором принимало участие никак не менее полутысячи озверелых до состояния невменяемости бойцов — что есть явное преувеличение. А Дарья Тимофеевна Навадская, примерно тех же лет, с охами и взмахиваниями рук доказывала окружающим, что в хрупких стенах созданного якобы для просвещения строения сошлось человек триста, что ближе к истине, но опять же чересчур.

На самом деле больше сотни человек там не было, и это, включая милицию, ОМОН и сердобольствующих граждан, неожиданно принявших участие в сражении.

Но обратимся к прессе. Вот статья из областной газеты «Приволжский вестник», маленький заголовок в разделе «Всякое»:

«Крупная драка в областном городе»

«…случилась на исходе субботнего дня. По данным местного отдела милиции это произошло на еженедельной дискотеке, устраиваемой в помещении бывшего Дворца культуры. Более полусотни человек, оказались ввязанными в нелепую драку, разгоревшуюся из-за пустячного спора. Из-за тесноты зала Дворца культуры множество горожан получили разнообразные увечья. Отряд милиции, прибывший на место драки, быстро локализовал ситуацию, и побоище прекратилось. По заявлению местной администрации эта дискотека была последней в новейшей истории города, и во избежание повторных инцидентов отныне будет прикрыта».

Это область. Заголовок же крупнейшей из трех выпускаемых газет в самом городе выписан аршинными буквами, по размеру соперничающими с заголовком. «Страшное побоище на дискотеке!» — кричит он, а чуть ниже более мелким шрифтом: «Потому что в кузнице не было гвоздя? Из-за самоуправства бытовых служб физически пострадали люди». Текст статьи язвителен и полон острых выпадов в сторону местной власти, что, однако, ничуть не скрывает масштабов происшедшего. Вот эта статья с минимальными купюрами:

«Это случилось! Мы уже писали о нездоровой атмосфере, витающей на каждой субботней дискотеке во Дворце культуры, и предупреждали, что, в конце концов, приходящая на дискотеку молодежь не ограничится танцами до ночи и запугиванием Нижнего города до самого утра — см. выпуск нашей газеты от 3.05.00. И вот теперь запруда была прорвана — в жуткой драке пострадало более ста человек, из которых тридцать старше двадцати пяти лет.

Трудно восстановить происшедшее по разрозненным фактам, а показания нашей милиции почему-то кардинально отличаются от показаний простых граждан, свидетелей побоища, и его участников. Так или иначе, нам стало известно, из-за чего собственно и произошла эта дичайшая драка.

Дискотека началась в 22.00, еще засветло. В 22.30 маленький концертный зал нашего клуба был полон так, что, как говорится, «яблоку негде было упасть». Масса людей была такова, что активно двигаться в ней было почти невозможно. Но так было всегда, каждую субботу.

В 22.45 Валерий Сидорчук, житель Нижнего города и сын известного в восьмидесятых ударника городского завода Алексея Петровича Сидорчука, входя в помещение клуба, случайно толкнул Александра Завадского двадцати пяти лет, который пришел на дискотеку с двумя своими друзьями: Алексеем Гришиным и Сергеем Дворжечкиным. Надо заметить, что Завадский, коренной житель нашего города, всего месяц, как освободился из мест лишения свободы, где находился за грабеж, и отличался резкостью характера. Поэтому на случайный толчок со стороны Сидорчука он отреагировал агрессивно и толкнул его самого, сопровождая свои действия непечатной лексикой. Сидорчук покачнулся и, чтобы не упасть, был вынужден ухватиться за куртку Завадского и в результате порвал ее. Это привело неуравновешенного Завадского в такую ярость, что он, не обращая внимания на толпившийся кругом народ, ударил Сидорчука в лицо, а когда тот упал, стал бить его ногами. Гришин и Дворжечкин присоединились к своему сообщнику и тоже стали наносить удары ногами по беззащитному Валерию. Позже, экспертиза показала, что все трое были пьяны, а Гришин, к тому же, находится под действием наркотиков.

Александр Новиков, который находился рядом с местом избиения, попытался вступиться за парня и тоже получил свою дозу побоев, ввязавшись в драку с осатаневшими недорослями. К тому же обнаружилось, что у Сидорчука в зале были друзья и они, завидев драку, поспешили на помощь, силой прорываясь через зал и выкрикивая имя Сидорчука. На полпути они наткнулись на группу веселящейся молодежи от шестнадцати до восемнадцати лет, учащихся местного ПТУ, и, вместо того, чтобы обойти их, стали двигаться напролом. В результате в середине зала возник еще один очаг драки, быстро разрастающийся.

Между тем, Завадский и компания, избив Сидорчука, попытались прорваться к выходу, грубо расталкивая танцующих, но тут были настигнуты друзьями потерпевшего и вынуждены были отбиваться.

Дальнейшее с трудом поддается объяснению. Вместо того, чтобы затухнуть после избиения Завадского, драка стала еще больше разрастаться, захватывая все больше и большее количество молодежи.

Вот свидетельство вахтерши клуба Екатерины Петровны, которая сейчас находится в городской центральной больнице с переломом ноги и сотрясением головного мозга:

— Я стояла у входа… я всегда там стою, потому что оттуда видна большая часть зала, и легко контролировать ситуацию. До половины одиннадцатого там все было нормально, но потом вдруг возникло какое-то шевеление у противоположного входа. Я не обратила тогда внимания, вы понимаете, много людей и все двигаются, но уже через две минуты это все стало распространяться по залу, и я с ужасом заметила, что большая часть молодежи уже не танцует, а бьется друг с другом. То есть, драка распространилась от того незаметного очага с потрясающей скоростью. Это было… как волны, когда камень падает в воду — получаются такие концентрические волны. И они распространяются!»

Отвлечемся здесь от сухого газетного текста. Екатерина Петровна, которую стукнули по голове ровно через тридцать секунд после ее феноменального открытия, очень точно подметила — драка распространилась волнообразно, как концентрические круги по воде, все расширяясь и захватывая уже совершенно непричастных к мелкому конфликту Завадского и Сидорчука людей. И словно некое боевое безумие охватывало тех, кто имел несчастье оказаться в зоне досягаемости этих волн. Люди начинали биться друг с другом, биться злобно, остервенело, не щадя ни себя, ни других. Когда круги дошли до стены, и, оттолкнувшись от нее по всем законам физики, отравились обратно, в зале уже никто не танцевал. Свирепая схватка поглотила всех до единого несчастных посетителей дискотеки. В пылу борьбы невозможно было понять, кто кого бьет, иногда друг на друга накидывались самые близкие люди. Так, Алексей Верещагин с исказившимся лицом ударил своего старшего брата Станислава Верещагина, а когда замер на миг, осознавая что сделал, старший брат вцепился ему в горло и повалил на пол, где оба были моментально затоптаны. Друзья шли на друзей, женщин били ничуть не с меньшей силой, чем мужчин, а слабый пол не оставался в долгу. Все действо происходило под веселенькую танцевальную музыку, но лишь до того момента, пока кто-то не своротил со сцены тяжеленную колонку и не обрушил ее в толпу. Хрустели, ломаясь, кости, на пол выплевывались зубы, глаза вышибались из орбит, ребра трещали, а упавших наземь незамедлительно и безжалостно затаптывали. На десятой минуте драки в ход пошли поручные средства, а именно, кастеты, битые бутылки, ножи и самодельные дубинки, и вот тогда в тесном помещении клуба и воцарилась настоящая кровавая бойня.

Вернемся к газете:

«В 23.00 Геннадий Степанович Рябцев, второй и единственный оставшийся в строю вахтер клуба, понял, что дело принимает серьезный оборот, и вызвал милицию, три наряда которой явились через пятнадцать минут, то есть в 23.15. Заглянув в зал, доблестные стражи порядка поняли, что им не справиться, и потому вызвали в подкрепление отряд городского ОМОНА. В это время в зале царил уже абсолютнейший хаос. Зверея от тесноты и скученности, люди бились, как дикие звери, пуская в ход кулаки, ноги и даже собственные зубы!»

И это не шутка, на следующий день в травматологии насчитали шестерых пострадавших от укусов граждан, и еще двоих — в морге, горло которых было разорвано ничем иным, как зубами. Дикость, но факт.

Газета:

«Пока ждали ОМОН, в толпе произошли изменения, и, временно остановив драку, люди потянулись на улицу, устраивая короткие схватки у выхода. Покинув здание Дворца культуры, первые ряды дерущихся сцепились с милицией, которая никак не ожидала, что дислокация побоища изменится. Так как разъяренного люда все прибывало, стражи порядка уже ничего не могли поделать и включились в драку, активно используя резиновые дубинки, моментально заражаясь все той же звериной яростью. Остается радоваться, что общая скученность не позволяла им использовать огнестрельное оружие, потому что, в противном случае, жертв было бы куда больше. Удивляет поведение милиции — не сумев остановить драку, они почему-то не покинули место сражения, а, напротив, присоединились к нему».

Здесь надо заметить, что на следующий же день в изящном здании городского изолятора произошли серьезнейшие чистки личного состава (того, кто остался на ногах после битвы), и не менее трети опальных сотрудников было уволено.

«На свежем воздухе драка, как ни странно не остановилась, а, наоборот, стала набирать обороты, захватывая краем и редких проходящих горожан, которые, вместо того, чтобы уйти прочь, зачем-то присоединялись к дерущимся. Свидетелей на тот момент уже почти не было, потому что тот, кто видел происходящее, неминуемо присоединялся к драке. Но пенсионер Ивлев Александр Петрович рассказал нашему корреспонденту, что со стороны это выглядело, как эпизод из старых кинохроник об уличных боях во время второй мировой, и, одновременно, как что-то из жизни животного мира, потому что дерущиеся уже не напоминали людей, исходя какой-то первобытной яростью».

Кстати, одной из причин возникновения драки называли тайное распыление в стенах клуба некоего психотропного вещества, вызывающего у людей неумеренную агрессию и помутнение рассудка. А кто-то грешил на происки американской разведки, испытавшей на Дворце культуры волновое оружие психотропного же свойства. Но все эти ярые почитатели желтой прессы были довольно далеки от истины. Далее статья:

«В 23.25 приехал грузовик с ОМОНОМ, и бойцы правильным клином врезались в толпу, стремясь разделить ее на две половины и в дальнейшем локализовать драку. Но они не учли степень безумия участников побоища и жестоко за это поплатились. Не дойдя до здания клуба, клин развалился, а часть бойцов была повергнута на землю. Оставшиеся пытались отбиваться дубинками, но ничего не могли поделать против многих десятков человек».

На самом деле, они не отбивались, а, напротив, со злым бесшабашным весельем били своими дубинками тех, до кого могли дотянуться. Получали удары, падали, но вставали и, словно не заметив, продолжали драку. Четверть бойцов городского ОМОНА в тот день вышла из строя, из них половина — навсегда.

«Апофеозом драки стало опрокидывание четырех легковых милицейских машин, и даже грузовичка, на котором приехал отряд особого назначения. Словно сговорившись, почти незнакомые друг с другом люди единым усилием опрокинули тяжелую машину на землю. Бак одной из легковушек был поврежден, и через некоторое время она взорвалась, выбросив в небо дым черного пламени. Десять человек, находившиеся рядом с ней, получили серьезные травмы, но почему-то не остановились, а, напротив, продолжили драку. Это показывает, в каком состоянии аффекта находились в тот момент дерущиеся люди. Взрывной волной повалило на землю бьющихся чуть в отдалении людей и вышибло все до единого стекла в фойе Дворца культуры. Поняв, что драку обычными методами не остановить, власти города приняли трудное решение — с помощью пожарных гидрантов разогнать потерявших голову горожан, как это делается при уличных беспорядках. Был послан запрос в одну из городских пожарных частей, и, славящиеся своей точностью и быстротой, городские пожарные уже через десять минут были у места битвы. К тому времени площадка перед клубом превратилась в жуткое подобие гладиаторской арены или поля битвы, на котором схлестнулись две, насчитывающие многие сотни бойцов, средневековые армии».

Это чистая правда. На следующий день, когда подсчитывали хотя бы приблизительный ущерб происшедшего, стало видно, что площадь перед Дворцом культуры залита кровью, которая засыхает на солнце бурыми пятнами, а иногда течет быстрыми ручейками и скапливается темными лужицами. Кроме того, по окровавленному асфальту россыпью валялись выбитые зубы, похожие на маленькие белые жемчужины, какие-то лохмотья, много битого стекла и погнутого холодного оружия. Все это, вкупе с выгоревшим остовом милицейской тачки, лежащей, как дохлый кит, вверх колесами, по словам очевидцев напоминало последствия теракта с применением взрывчатых веществ большой силы. Двое или трое уборщиков улиц, которым поручили разгребать это месиво, не выдержали и расстались с полупереваренным завтраком. И никто не стал их винить. Дальше, больше:

«В половине двенадцатого на место битвы прибыли две пожарные машины, ревя сиреной и пронзая фарами сгустившуюся ночь. Быстренько подключившись к ближайшему канализационному колодцу, пожарные направили на толпу медные наконечники брандспойтов и по команде присутствовавшего при драке высокого милицейского чина (ныне уволенного) повернули вентили сразу на максимальный напор. Но, их ждал неприятный сюрприз — воды в районе клуба не оказалось, потому что она буквально в тот же момент была отключена по неизвестной причине. Пожарным осталось только бессильно наблюдать за побоищем, остановить которое они были не в силах. Вот свидетельство Аксененко Василия Сергеевича, одного из пожарных:

— Брандспойты не стали поливать водой, потому что воды не было! Я десять лет служу в пожарном управлении, но такое на моей памяти первый раз! Ладно, толпа, а если вправду пожар, что тогда? Поняв, что воды нет, я дал команду поливать из собственных запасов, которые находились в цистерне на одной из машин. Но цистерна быстра закончилась, и этот холодный душ, вместо того чтобы усмирить, напротив, разозлил толпу. Люди стали кидаться на нас, у одного из нас выдрали брандспойт, а сам он вынужден был отбиваться. Поняв, что становится опасно, я и мои товарищи поспешили отойти в сторону».

Аксененко лукавит. Отошел он один одинешенек и не в сторону, а как можно дальше, он бежал так, что только пятки сверкали, да развивалась яркая форменная курточка. Остальные же пожарные были втянуты в драку теперь уже с активным применением наконечников от брандспойтов.

Но факт есть факт, вода в районе (а также и во всем городе) закончилась за пять минут до приезда пожарных, полностью перечеркнув их планы. Конечно, в тот момент все были заняты битвой и потому совсем не обратили на это внимания. Обратили потом, но тогда было уже поздно.

«Таким образом, руководство города не смогло повлиять на драку и, опустив руки, наблюдало за ее развитием, по мере сил стараясь оградить редких прохожих от эпицентра людского буйства.

В полночь рукоприкладство еще продолжалось, но уже с меньшей силой. Участники битвы подустали, и их ряды сильно проредились за счет обеспамятевших, искалеченных и мертвых. Но те, что еще остались на ногах, продолжали с тупой настойчивостью раз за разом поднимать кулаки и бить в ненавистные им лица, которые еще три часа назад были дружескими или даже родными.

В 00.25 побоище иссякло».

Здесь надо сделать небольшую заметку — как только стрелка на часах все еще бегущего пожарного Аксененко В.С. перескочила с крохотного деления обозначающего 24 на не менее крохотное 25-е, людское море, доселе дико бурлившее, вдруг замерло. И в последующую минуту не было нанесено ни одного удара. Недавние бешеные гладиаторы, не знающие жалости поединщики, остановились и с изумлением и испугом вгляделись в лица соседей. А кто-то с не меньшим удивлением рассматривал свои руки — покарябанные, с разбитыми в кровь костяшками. Люди вращали головами, почти испуганно осматриваясь и пытаясь понять, как же они очутились здесь на окровавленном асфальте площадки. Все до единого участники побоища казались заторможенными и одурманенными, они словно только что очнулись от тяжелого, полного кошмаров сна. И чувства, испытываемые ими, были сродни чувствам лунатика, вдруг просыпающегося в незнакомом месте с окровавленном трупом на руках. Ошеломление, испуг, откровенный страх — вот с чем недавние вороги смотрели друг на друга. Об этом в статье упоминания нет, зато есть статистика:

«Вот печальный финал этой ночной битвы — восемьдесят человек получили ранения, то есть, почти никто не остался целым. Из них почти сорок в тяжелом состоянии помещены в Центральную Городскую Больницу, в основном, с переломами различной тяжести и черепно-мозговыми травмами.

Пятнадцать человек мертво. Вдумайтесь, уважаемые сограждане, это итог не террористического акта, это финал обычной драки, БЕЗ применения огнестрельного оружия! Пятнадцать наших земляков в возрасте от шестнадцати до тридцати лет никогда уже не вернутся к родным и близким. Это похоже на сводку из горячей точки, но ведь это жертвы драки, происшедшей в самом центре Нижнего города! Пятнадцать человек, из них три женщины, были зверски убиты своими же согражданами. Среди убитых были друзья убийц и даже их родные. Это же безумие! Что такое охватило людей, заставив их пойти брат на брата, и друг на друга.

Считайте эту статью официальным обращением в правоохранительные органы с просьбой разобраться в происшедшем и, если возможно, найти виновных!!»

Виновных не нашли. Потому что это умопомешательство, охватившее дискотечников, иначе как кознями темных сил объяснить было нельзя.

«И еще мы обращаемся к Салину Александру Александровичу, главе коммунальных служб города, и уведомляем его, что если бы в канализационном колодце оказалась вода, то жертв было бы куда меньше!»

Дальше идет едкая критика городских властей, сопровождаемая стишками про гвоздь и кузницу, и следует длительное эссе о халатности в работе бытовых служб города. Буквально два дня спустя А.А. Салин подал прошение об отставке и вскоре навсегда покинул свой город, но узнали об этом немногие.

С тем субботняя еженедельная дискотека в городском Дворце культуры и отошла в историю, волоча за собой длинный шлейф из рассказов и легенд, который еще много лет разрастался, подобно перьям павлина, становясь год от года все краше и увлекательней. Но это было уже не в городе, а далеко за его пределами. В городской же черте об этом довольно быстро забыли, потому что у его жителей возникли дела поважнее.

И со временем эти дела и заботы только множились.

* * *

Они выскочили из переулка и теперь, не скрываясь, мчались по улицам во весь опор. Серая их шерсть весело развевалась вокруг изящных тел пушистым ореолом. Они бежали, а свобода, словно длиннокрылая птица, летела впереди них.

Волков было двое — он и она, оба поджарые сильные звери. Разве что он был чуть-чуть массивней, и шерсть его была благородного платинового оттенка. Очень красивого. Когда-то людям нравилось трогать эту шерсть. Когда-то давно, но теперь эти времена ушли.

В зверинце — их бывшем жилище, волкам дали имя. Старый Васин был не мастак придумывать имена и потому окрестил лежащих перед ним толстолапых несмышленышей по-простому. И волка теперь звали Гарик, а его серую пушистую подругу — Жучка. Быть может, волчица и обиделась бы на такую собачью кличку, обладай она разумом, схожим с человеческим, но для волка имя — это просто набор ничего не значащих звуков.

Не сказать, что в зверинце было очень плохо. Их кормили, холили, старый Васин каждую неделю расчесывал им шерсть. Люди очень любили их гладить, и волки с охотой позволяли им это. Охотно, но до поры, может быть в их плоских, покрытых мехом, черепных коробках уже тогда зрели мысли о побеге?

Сколь волка не корми, а он смотрит в лес? Но эти звери явились в город. Что-то влекло их сюда, что-то заставляло подниматься среди ночи и бежать, бежать, бежать сюда, в это пристанище дурнопахнущих каменных коробок. Здесь пахло людьми, пахло механикой — кислый, удушливый запах, отдающий металлом на языке. Волки запомнили его еще со зверинца, когда пышущий жаром и стрекоча, как обезумевшая сойка, мимо них прокатывался ярко синий трактор, развозящий кормежку. Технику волки не боялись, они знали, что не стоит соваться перед самой машиной, стоит обходить подальше эти неуклюжие, пахнущие металлом и смазкой конструкции. Не боялись они и людей, но не было ли здесь что-то еще?

Волк-самец замедлил бег, в классической стойке поднял морду к сияющим звездами небесам (звезд он, впрочем, все равно не увидел, его зрение было слишком слабое, чтобы различать такие мелочи) и возбужденно принюхался. Ноздри его ритмично расширялись, собирая крупицы царящего вокруг буйства запахов. Запахи были реальные, они казались волку почти материальными и, возможно, были куда более надежными, нежели зрение. Зрение может обмануть, а вот запах, никогда.

В соседнем дворе выгуливали собаку — маленькая брехливая шавка, распространяет вокруг себя острый запах агрессивности, смешанный со страхом. Кроме того, у нее течка — волчица втянула носом воздух, чихнула и обнажила зубы в безмолвном оскале. Волк повел на нее огненным, диким глазом, его не интересовали переживания бестолковой псешки.

Снова внюхался в воздух. Сладкий запах разложения, запах пищи и мелких, пахнущих мускусом, существ. Помойка, давно не вывезенная, в ней снуют крысы. Тоже пища, но не лучшего сорта.

Почти в квартале отсюда бежит человек. Он вспотел, ветер доносит явственный запах страха. Очень терпкий, но вместе с тем возбуждающий. Человек очень боится, запах настоящей паники, адреналин так и бьет у него из пор.

Волк переступил лапами, нервно взрыкнул. Запах страха заводил, он пробуждал в зверях некие скрытые темные инстинкты, дремавшие в них, пока сами серые лениво обретались в зверинце на обильной мясной диете.

Вот оно! Едкая горечь пробилась сквозь пахучее многообразие окружающей жизни. Мощный, темный дух, он проявился с оглушающей силой, и матерый волк попятился и обнажил клыки в предостерегающем оскале. Он не помнил этого запаха, но его темный звериный рассудок рефлекторно чувствовал исходящую от него опасность. Запах зла? Нет, запах смерти. Темная, концентрированная горечь низко стелется над асфальтом, и волк, обычно так легко определяющий источник аромата, на этот раз не мог понять, откуда же изливаются эти темные миазмы.

Этого нужно бояться? И это же влекло их в город? Волк еще раз понюхал воздух, на этот раз ниже к земле. Да, горечь стелется по самому низу, как тяжелый отравляющий газ. Волчица нервно мотнула хвостом, а потом попятилась и испустила громкий тягостный вой, который тяжелым эхом отдался от силуэтов панельных многоэтажек. Где-то далеко забрехали собаки — сначала одна, а потом сразу три. В освещенном квадрате окна мелькнул силуэт жильца.

Волк принял решение — запах мрачный, но запах может подождать. Его время еще не пришло, и волк-самец это чувствовал. Поэтому он развернулся и неторопливо потрусил в сторону. Волчица последовала за ним бесшумной серой тенью. Через три шага они попали под крону растущего на обочине дерева и совершенно слились с темнотой.

Штора на окне задернулась, хотя силуэт жильца еще секунду был виден за ней. Собаки лаяли еще минут пять, перекидывая хриплые голоса через ночную тьму, а потом замолкли одна за другой. Где-то работал автомобильный двигатель, и слышно было, как из приоткрытой форточки на двенадцатом этаже дома доносится тихая музыка. Белесый рыбий глаз луны осел на крыше дома противоположного, звезды бесшумно мерцали, плясали и искажались в потоках теплого воздуха.

В почти полной тишине едкий черный запах неторопливо стелился по земле, разгоняемый ночным ветром, невидимый и незаметный, как самая лучшая из отрав. И самая совершенная.

13

Неделька выдалась насыщенная. Даже чересчур. Нет, Влад особо не протестовал против такого насыщенного событиями времяпровождения, но как-то… утомляло это все, что ли?

Во-первых ему подкинули работы. Впервые за последние две недели, в течение которых он безвылазно трудился над убогой пещерной статьей. Сразу после посещения невменяемого сектанта позвонил главный редактор «Голоса междуречья» — одной из трех существующих в городе газет и заказал Владиславу статью о тех самых убегнувших из зверинца волках. Особо попросил только не сгущать краски и не делать из серых кровожадных хищников. «Голос междуречья» был газетой официальной, серьезной и потому сплетен не печатающей. Влад с удовольствием согласился, оставив заметку в своем компе.

Как только он положил трубку, телефон снова зазвонил, но на этот раз никакого страха не вызвал. Все-таки приятно сознавать, что мир состоит не только из продвинутых неизвестно чего желающих личностей. Влад ответил на звонок и тут же получил работу номер два, на этот раз от «Замочной скважины», второй городской газеты, в лице ее главного редактора Пыревского Н.Н. Этот хотел статью о секте, и старательно предупредил Сергеева сделать особый акцент на красках, и, может быть, добавить что-нибудь от себя.

— Как с ритуалами? — спросил Влад, — естественно будут кровавыми?

— На ваше усмотрение, — ответил Пыревский елейно — но… нашим читателям ведь не нужно на самом деле знать, что творится там на самом деле. Наша газета специализируется на… так сказать, горячих и экзотических новостях.

На самом деле газета с двусмысленным названием «Замочная скважина» специализировалась исключительно на сплетнях, и в нее неминуемо попадали те горячие новости, что прошли сквозь крупноячеистое сито серьезности в «Голосе Междуречья».

Третья газета, выходящая на тонком бумажном листке, носила безотносительное название «Плотина» и целиком состояла из рекламных объявлений. Больше прессы в городе не наличествовало, исключая только навезенную из Москвы дачниками.

— Хорошо, недели через две, — сказал Влад, — я завален разными заказами, вы понимаете…

— Хоть три, — ответствовал основатель, главредактор и отец родной «Замочной скважины», — у нас это пойдет отдельным материалом.

После этого, он попытался подтолкнуть Влада к написанию статьи о все тех же волках (естественно с кровавыми душераздирающими подробностями), но тот вежливо отклонил, решив, что две статьи в разных ключах это уже перебор.

На прощанье Пыревский пожелал удачи в творчестве и пропал из Владиславовой трубки, посулив напоследок неплохим гонораром.

В тот же день, Сергеев сходил-таки проведать Степана, но как ни странно не нашел его на обычном месте. Маргинального вида ханурики у ларька, поводя желтушными глазами, нехотя сказали, что сталкер уже второй день сидит в КПЗ и раньше, чем через десять дней, оттуда не выйдет. На вопрос Влада, за что он туда попал, алкаши, подбоченившись выдали страшный секрет — Степан де, проявил открытое неповиновение городской власти, за что и был упечен в застенок. Порасспросив еще немного, Владислав понял, что Приходских просто шатался пьяным по городу, подрался с милицией, за что и получил пятнадцать суток по статье за хулиганство.

— Он же вроде пить бросил, — сказал удивленно Сергеев.

Алконавты широко заулыбались, показывая округе редкий частокол желто-серых зубов, и даже толкнули друг друга локтями, бросая на Влада снисходительные взгляды. Наконец один из них смилостивился, и, скривив худую пропитую насквозь рожу, произнес:

— Ага бросил… размахнувшись. А потом снова поднял. Пьет он!

Сергеев понял, что ловить ему больше нечего, и покинул сей приют зеленого змия.

На дверях его подъезда вяло колыхалось под теплым ветром свежее объявление. Составленное в гневных тонах, оно призывало всех жильцов оторвать, наконец, задницы от дивана и шумной толпой направиться к ЖеКу, и разрешить, наконец, надоевший вопрос с горячей водой. Ведь воду эту отключают уже «третий раз за последние три недели». «И каждый раз на три часа» — подумалось Владу, и он отсутствующе улыбнулся. Все-таки это не дело. Сейчас лето, и можно обойтись без горячей воды, но что если такое случится посреди зимы?

Еще одно такое же объявление легкой пушинкой летело вдоль тротуара, иногда касаясь теплого асфальта острыми уголками, как лапками. Посередине печатного текста обреталось широкое буроватое пятно — кому-то не хватило бумаги, и он воспользовался объявлением по прямому его назначению. Бумажка имела коллективного автора, в лице активистов подъезда — все той же Веры Петровны Комовой и старичка ветерана с первого этажа, который страдал от хронической мочекаменной болезни и чересчур большого количества свободного времени.

Не успел Влад взяться за ручку двери, как она сама широко распахнулась от молодецкого пинка с другой стороны и гулко хрястнула о косяк. Едва успевший уберечь нос от перелома, Сергеев поспешно посторонился, увидев в темном проеме давешнего соседушку сверху — Рябова Федора Борисовича. Был Федор низкоросл, но очень широк в плечах и отличался буйным нравом. Лицо у него было обрюзгшим, на голове обширная лысина, а оставшиеся волосы торчали дыбом, чем-то напоминая рога. И сейчас, выходя из темного подъезда, напоминал Федор Борисович волосатого кроманьонца, выглядывающего ясным днем из своей провонявшей гниющей снедью пещеры.

Влад хотел что-то сказать, но вовремя заметил красноватые искорки, прыгающие в мутных глазах почтенного отца семейства. Был он с жуткого бодуна и посему в очень плохом настроении, и до той необратимой стадии, когда кончается всякое трезвомыслие и начинается белое буйство. Потому Сергеев просто сделал шаг в сторону, пропуская Рябова мимо, который проходя мощно вздохнул, словно от мимолетного разочарования.

В подъезде гулко раздавались всхлипывания на два голоса, оба женские. Периодически один из голосов прекращал всхлипывать и начинал тоненьким голоском причитать, мешая жалобы с заковыристыми проклятиями. Собственно все было ясно — очередной эпизод бесконечной саги о Рябовых, на этот раз в минорном ключе. В конце концов, наверху хлопнула дверь и все затихло.

Надо сказать, что в ЖеК жильцы собирались идти уже в субботу, но как раз в этот день случилась вышеупомянутая дискотека, и это надолго выбило всех из колеи. В тот же день поступил срочный заказ от «Замочной скважины» — написать про дискотеку, и желательно поподробней. Влад принял это к сведению, подивившись в душе количеству свалившейся на него работы.

На следующий день, возвращаясь домой, Владислав услышал краем уха любопытный разговор. Происходил он в группе собачников, ежедневно выводящих своих четвероногих блохастых любимцев на променад, в течение которого эти любимцы увлеченно загаживали окружающую природу, вызывая лютую ненависть старушек на лавочках. Вот и сейчас несколько разнокалиберных собак юлой крутились вокруг своих хозяев, намертво спутывая поводки.

— Шел я, значит по Верхнемоложской, с работы, — проникновенно вещал один из собачников, в длиннополом, слишком теплом для этого времени года плаще, массивная чепрачного окраса овчарка спокойно сидела у его ног, — вечер уже был, часов одиннадцать. Помню, задержался. И тут вижу, собаки такие серые, через дорогу бегут. Причем похожие друг на друга, как две капли воды. Только одна поменьше. Чешут через дорогу и прямо ко мне! Я человек не пугливый, знаю как с собаками обращаться, — тут он слегка дернул поводок своего пса и тот вопросительно поднял к нему умную желтоглазую морду — замер, и стою. А эти ко мне подходят, останавливаются и смотрят. А в глазницах у них луна отражается, знаете, зеленоватые такие зрачки. Встали и стоят. Ну и я не шевелюсь, хотя честное слово, неприятно стало как-то, обычно собаки так себя не ведут. А эти смотрят, да как смотрят, спокойно, и я бы сказал даже… разумно, как не глупо это звучит, — тут один из собачников снисходительно улыбнулся, чем и заслужил укоряющий взгляд рассказчика. — Ну не смотрят так собаки. Постояли они так, поглядели мне в глаза, да и дальше побежали. Мимо меня. Я тогда обернулся на них, смотрю, а хвосты-то у псов поленом висят. И сами псы низко так стелятся.

— Поленом? — переспросил другой собачник, пожилой с роскошными седыми усами, хозяин маленького длинноухого сеттера, — эта как у волков что ль?

— Получается так, — кивнул собачник в плаще, — получается, волки это были.

— Волки в центре города? Не верится, — отозвался усатый, — чай не лес тут. Не чащоба.

Говорили, судя по всему, о тех самых волках, что сбежали из зверинца. Каким-то чудом их все-таки занесло в город, хотя его от зоопарка отделяло пятьдесят километров. Что ни говори, а для волков это было нетипично, идти прямо к людям.

Кухонный кран в тот же день смог порадовать Владислава лишь сдавленным хрипом, похожим на тихую агонию. Кран с холодной водой. Исчезнув в ночь с субботы на воскресенье, вода возвращаться, похоже, не собиралась. Сергеев простоял в раздумьях у высохшего потомка римского водопровода.

Значит воды больше нет. Авария, где-нибудь? Чайник был пуст. Был пуст и его маленький заварочный собрат. И даже вычурный керамический унитаз в туалете мог спустить воды от силы два раза. Глядя на эту тотальную обезвоженность, Влад с минуту пофилософствовал о зависимости современного человека от бытовых удобств, потом его врожденная практичность взяла свое, и он вышел на улицу, обремененный двумя пустыми и нещадно гремящими ведрами. Руководствовался он при этом старыми воспоминаниями, тихонько шептавшими ему, что на пересечении Верхнемоложской улицы и улицы имени Семена Стачникова вроде бы была сохранившаяся водоколонка.

Подтверждение этого он заметил еще метров за сто, когда как раз свернул на Верхнемоложскую (идущую к городскому кладбищу и потому зовимую обывателями «последний путь»), и это четко напомнило ему годы застоя. Из-за угла панельного пятиэтажного дома выглядывал хвост эпической по своим масштабам очереди. Была она в лучших очередческих традициях в три ряда, и наполнена нещадно толкающимся и огрызающимся опять же в лучших традициях народом. Были тут женщины, старики и малые дети, а также малочисленный мужской контингент. И каждый из стоявших сжимал в руках объемистые емкости для воды, в числе которых были пятилитровые банки, пузатые бутылки из-под импортного лимонада и алюминиевые канистры. Людской говор витал над очередью то и дело срываясь на трескучую ругань.

Влад в некотором удивлении остановился, созерцая, как поток людей медленно, но неумолимо движется в сторону колонки. Из-за длины очереди она казалось очень маленькой, и, судя по всему, работала непрерывно. Сергеев прошелся вдоль стоящих людей, поближе к колонке, чем сразу заслужил несколько нелестных прозвищ из толпы и настоятельную просьбу встать в конец очереди, высказанную в лучших традициях русской матерной словесностью. Люди раздражались по пустякам, толкались локтями, емкости непрерывно гремели, и в результате получалось что-то вроде бравурного марша, совершенно здесь неуместного.

— Совсем ополоумели, нелюди, поганые! — злобно прошипела скрюченная, сморщенная лицом и, похоже, разумом, старуха, что стояла в самой серединке этого людского потока, — жаждой томить нас вздумали! — в руках, цвета старой картофельной кожуры она сжимала пластиковую белоснежную канистру с поцарапанными углами.

— А что с водой? — спросил Влад, — я думал, это только на Школьной…

— Щазз, на Школьной! — ответил ему из очереди массивный краснорожий мужик с диковатыми глазами, — По всей Верхнемоложской народ без воды сидит! Второй день уже, блин! — он встряхнул своей канистрой словно в подтверждение своих слов, а когда Влад попытался втиснуться рядом, пихнул этой самой канистрой его обратно, — куда прешь!!! В очередь, в очередь!!!

— О, Владик, привет! — раздалось откуда-то из-за плеча.

Владислав обернулся и узрел Виталика Смагина, давнего и хорошего знакомого. Был он как всегда всклокочен и оживлен.

— Руку не подаю, извини! У меня вот! — и он с натугой качнул двумя полными до краев ведрами, — не разлить бы!

— А у тебя что, тоже воды нет? — изумился Сергеев, — ты ж у самой Арены живешь!

Так в городе называли главную Верхнегородскую площадь, уже много лет носящую имя Пятидесятилетия Октябрьской Революции. Ввиду исключительной длины оригинального названия, а также за характерную радиальную форму площади большинство горожан звали ее Ареной или Колизеем. Именно там располагался центр городской власти в лице здания администрации, суда, милиции и неработающего кинотеатра «Призма», из которого уже который год грозились сделать элитное заведение.

— Какая вода! — энергично мотнул головой Виталик, что заменяло ему, видимо, сейчас энергичное жестикулирование, — Ты что, второй день никакой нет. Сортир, извини, нечем сливать! А у нас, блин, еще новостройки сплошняком, ни одной колонки в округе!

— А у Нижнегородских? — спросил Влад.

— А у них полно, — отозвался хмурый субъект из очереди напротив, — и колонок, и даже колодцев! Да и вода вроде есть. Тут-то все с Верхнего города.

Очередь глухим гулом выразила согласие. Кто-то визгливо пытался заставить кого-то встать в очередь и не протискиваться. Сквозь проемы в тучах проглядывало солнце, а завтрашний прогноз обещал двадцатишестиградусную жару. Сергеев с досадой отметил, что взял слишком мало пустой тары.

— Во как! — крикнул Смагин, и не удержался, качнул-таки ведрами, в результате чего немалая часть воды из них плеснула на землю. Физиономия их обладателя при этом выразила почти комическую огорченность, — Разлил, черт, ну, не бежать же теперь за новыми. Так что, Владик, приближается великая сушь! — он качнул головой в сторону бешено работающей колонки и произнес по слогам. — ЗА-СУ-ХА!

— Ничего, чай не помрем, — отозвался из очереди все тот же хмурый субъект, после чего повернулся к Владу и сказал — а ты, друг, если не хочешь остаться без воды, ступай, становись в очередь. Чую, к вечеру здесь народу только прибавится. Почитай, ведь весь Школьный микрорайон без воды остался, и часть Центра. Говорят, даже в Змеевском ее отключили, на Подорожной и Шоссейной.

— Да, поторопись! — сказал Смагин, — а я, может, еще раз сюда добегу. К вечеру. Бывай, Влад! — и энергично кивнув в сторону Сергеева, что должно быть заменяло не менее энергичное рукопожатие, Виталий направился вдоль по Стачникова, бросая озабоченные взгляды на нещадно болтающиеся ведра.

Сергеев проследовал в конец очереди и там остановился, очутившись позади худого до невозможности пацана лет семнадцати и необъятных размеров тетки средних лет, которая к тому же была вооружена совершенно необъятных размеров канистрой, и выглядела готовой к любой, пусть даже очень затяжной, битве за живительную влагу.

— Вот наше время, — угрюмо сказал пацан, как только Влад, встал в очередь, — Люди теряют людской вид. Их поддерживают только бытовые удобства, вода, еда. Лиши их, и они все становятся зверями.

— Ммм… — Сказал Владислав, не зная, что ответить на подобный пассаж, потом пригляделся повнимательней к оратору и узнал его. Ну, конечно, тот самый соседушка из квартиры семнадцать. Хрупкий юнец с глазами маньяка.

— Вот дискотека, — продолжил между тем тот, — яркий тому пример. Нет, там всегда было скотство и зверство, но то, что в последний раз случилось, вовсе не лезет ни в какие рамки. Вы понимаете, да? Люди хищны по своей натуре.

— Ну… — сказал Влад, уже досадуя, что напоролся на этого малолетнего шизофреника.

— Вы не понимаете, — сказал парень обвиняюще, — ничего не понимаете! Живете минутными интересами! Низкими, приземленными интересами!

Владислав отодвинулся в сторону, чуть ближе к тетке, бросившей на него взгляд, в котором раздражение смешалось с сочувствием. Но несовершеннолетний оратор больше не сказал ни слова, и даже отвернулся от Влада, решив, видимо, что тот недостоин выслушивать его светоносные откровения.

Отстояв два мучительных до невозможности часа, в течение которых лишь опустившиеся на землю сумерки были чем-то приятным, Сергеев наполнил ведра из нещадно брызгающей по сторонам колонки и направился домой, оставляя за спиной ничуть не уменьшившуюся, а скорее выросшую в размерах очередь. В городе пахло бензином, влагой, и приятным вечерним теплом.

Вопрос с водой был решен. Пока решен, и Влад, наблюдая многочисленных горожан с полными водяными емкостями, очень надеялся, что эта засуха не затянется слишком надолго.

14

Брат Рамена тихо ждал свою жертву в сгущающемся мраке. Одетый в неприметную одежду бывший преданный слуга Ангелайи обретался в полукруглой арке, построенной между двумя многоэтажными домами. Здесь было тепло, и разгулявшийся к темноте ветер почти не задувал в это укромное место. Еще здесь было довольно темно, и к ночи здесь обещала установиться полная непроглядная тьма.

Жаль, что жертва пришла еще до заката.

Ворон опять говорил с братом Раменой. Говорил в жестких, властных тонах. В приказном тоне. Он еще больше оформился, и теперь сектант без труда выделял черные глянцевые перья на фоне сгустившейся темноты. И глаза. Сегодня днем Рамена специально присматривался ко всем неряшливым птицам, пытаясь обнаружить, у которой из них глаза будут также отливать красным, но таковой не нашел — птичьи глаза были бессмысленны и напоминали круглые агатовые пуговицы. Только у птиц, да рептилий глаза такие невыразительные, и в конце концов, брата Рамену стало воротить от этих вечно суетливых пернатых существ.

Но у Ворона, его Ворона, в глазницах полыхал жидкий красный огонь, а значит, потусторонняя птица была непохожей на других. В отличие от этих роющихся в отбросах комков перьев, она была разумной, может быть это был коллективный разум всех ворон на земле? Рамена-нулла зябко передернул плечами, стоя в полутьме арки. Редкие прохожие, рискнувшие сунуться в искусственный туннель, бросали на стоящего острые взгляды, в которых подозрительность мешалась со смутным опасением.

Рамена все рассчитал правильно, человек, на которого показал Ворон, должен пройти здесь, чтобы вернуться домой. Вот уже два часа, как он ушел за водой к единственной в округе водоколонке. Сектант видел, как возвращаются оттуда жильцы, сгорбившиеся под тяжестью сосудов, вмещающих в себя влагу жизни. Выглядели они подуставшими, но странно счастливыми, словно отвоеванная вода стала вдруг занимать для них одно из первых мест в человеческом хитпараде ценностей. Вчера Ворон сказал:

— Смотри, Рамена, кто тебя окружает! Люди, твои соседи, твои земляки, они не видят истины, они погрязли в мелочных делах и насущных проблемках. Им уже не постичь потустороннего, им уже не увидеть истины. Мрака истины, Рамена. Они слабы духом и зависят от слишком многого количества вещей. Они изнеженны. А когда их начинают лишать этих вещей, этих удобств, они не возвышаются, а, напротив, окончательно деградируют. Бойся их судьбы, и смотри, каким бы ты стал, если бы я не взял тебя под свое крыло.

Экс-сектант помнил, что при этих словах его словно насквозь пронизало острое и горячее чувство благодарности, смешанное с ощущением вселенского покоя и защищенности. Он действительно был под крылом, и там, под черными глянцевыми перьями, было тепло и уютно, как под толстым пуховым одеялом. Сладкое чувство причастности — такое Дмитрий испытывал только в раннем детстве, когда еще не начавшая спиваться мать разрешала ему спать вместе с собой. Материнское тепло, оно неожиданно вернулось к Рамене уже в зрелом возрасте, и что еще может пожелать в такой ситуации человек?

А вот теперь он видел, что Ворон был прав. Этот восторг на лицах горожан, с боем нацедивших жалкие двадцать литров воды! С боем уже сейчас, а что будет дальше?

Мимо Рамены неспешно прошествовал давешний журналист, руки его оттягивали эмалированные ведра, наполненные почти до краев. Этот даже не покосился, занятый какими-то своими мыслями, глубокая складка пробороздила его лоб — судя по всему, думы были невеселыми. Ворон сказал, что в конце концов придется убить и его, но не сейчас, а чуть попозже, когда он начнет становиться по настоящему опасным.

Хотя чем этот понурый субъект мог оказаться опасным, брат Рамена, хоть убей, не понимал. Как, впрочем, и сегодняшняя жертва — хилый малолетний книжник, живущий в одном доме с марателем бумаги. Этот вообще казался неспособным раздавить даже муху. Стихоплет, хренов…

Было еще несколько людей, которых необходимо было устранить. Никогда не мечтавший о ремесле киллера, Рамена-нулла спокойно и с прохладцей воспринял указания Ворона. Теперь временами ему вообще казалось, что пестрая смесь эмоций, что бывают у каждого человека, вдруг обретает строй и порядок, словно стягивается в один ровный жгут, в одно мощное всеохватывающее чувство — чувство преданности Ворону. А все то, что осталось за пределами этого могучего ощущения, больше не имело никакой цены.

Поэтому, когда долговязый нескладный силуэт появился в проеме арки, Рамена ни на секунду не задумался о том, что собирается совершить. Надо признать, что Просвещенный Ангелайя со всеми его психотропными прибамбасами и думать не мог о такой степени послушания.

Раменова астеничная жертва волокла две массивные двадцатилитровые канистры, и волокла явно из последних сил. Парень что-то цедил себе под нос, и на всю арку было слышно его затрудненное дыхание. Когда этот водонос поравнялся со слугой Ворона, тот тихонько шепнул:

— Постой…

Канистры выпали из рук приговоренного и звучно грянулись оземь. Силуэт жертвы ясно был виден на фоне светлого проема арки. Парень попятился, неужели что-то заподозрил?

— Вам чего? — спросил он, но голос его не дрожал, скорее в нем слышалось раздражение и досада.

Рамена сделал несколько шагов к своей замершей дичи, на ходу извлекая из внутреннего кармана куртки нож. Хороший, длинный нож-финка из прочной стали. Он выскользнул из ткани с неприятным металлическим шорохом. Пацан заметил. Может быть, блик от угасавшего солнышка упал на лезвие? Он отшатнулся, закрываясь руками, и даже сделал несколько шагов назад, почти попытка убежать, но слуга Ворона был уже рядом и занес нож резким механическим движением. Бить будет в живот, а потом перерезать горло для надежности. Нож пошел вниз, со свистящим шепотом разрезая воздух на две равные невидимые половины.

Похожий свист раздался где-то позади жертвы, а потом арку затопило целое море слепящего голубого света. Он ударил в глаза, и это было так неожиданно, что Рамена судорожно дернул рукой с зажатым ножом и ткнул острием в бетонную стену арки как раз у левой руки парня.

А тот не медлил, вот он стоит, а секунду спустя уже бежит прочь бросив свои драгоценные канистры. Бежит, припадая на обе ноги, но резво, так резво, что за ним не угнаться.

Со стороны улицы в арку заехала машина. Слишком быстро, так, что водителю пришлось резко затормозить, чтобы не сбить две человеческие фигуры. А жертва бежит к машине, огибает ее и скрывается за поворотом, явно направляясь в сторону Школьной улицы, на которой все еще полно народу. Рамена застонал от досады, и несколько раз яростно ткнул финкой в бетон, оставляя на стене глубокие царапины.

Дверь машины (обвешанной понтами и тонированными стеклами девятки) резко открылась, выпустив на волю звуки гремящей танцевальной музыки и массивный быковатый силуэт, который не замедлил проорать:

— Ну ты че, блин! Стоять долго будешь?!

Брат Рамена поспешно спрятал финку в карман и, повернувшись, поспешно зашагал прочь, во двор. Кроме арки к дому вело еще несколько путей, и без всяких сомнений беглец уже воспользовался одним из них, ускользнув от собственной смерти. Позади громко взревел двигатель, взвизгнули шины, а чуть позже последовал грохот, когда авто врезалось в незамеченные у стены канистры. Но Рамена-нулла даже не вздрогнул. Мозг его напряженно работал, но ничего нового осмыслить уже было нельзя. Тщательно продуманный план сорвался из-за тупорылого кретина, одного из многочисленных подчиненных Босха, сдуру решившего заехать во двор как раз в самый ответственный момент.

Проверка двух оставшихся проходов во двор только подтвердила Раменовы мысли — не следа его жертвы.

— Но я же не профессионал, — произнес Рамена-нулла вполне трезвомыслящим голосом, — он должен это понимать!

Вот только в душе его не было трезвомыслия, а бился там лишь тупой страх, да кислое чувство вины. И почему-то ему все сильнее казалось: «Ворон, не поймет!»

15

Это было нереально! Больше того, это было совершенно неестественно в условиях нынешнего времени, которое не прощает ошибок. Ты зарвался? Ты сделал что-то непоправимое? Что ж, на том свете обдумаешь.

Ну или в банкротстве, что ныне для Мартикова было синонимом того света. Бывший старший экономист остановился на пологих каменных ступеньках, летнее, наливающееся жаром, солнце било ему в глаза и играло тысячами зайчиков на выщербленном камне. Сбоку, массивный древний вяз весело шелестел пыльными, поблекшими до салатового цвета, листьями.

Позади Павла Константиновича отвесным утесом высился выполненный в древнеримском стиле фронтон здания городского суда. Мощные круглые колонны придавали зданию внушительный вид. Фрески под самой крышей были выполнены в стиле соцреализма, и идеально вписывались в картину. Над крышей ослепительным темно-синим шатром раскинулось безоблачное летнее небо. Изредка его перечеркивала белесая стрела реактивного самолета, да черными росчерками сновали ласточки — совсем низко к земле. Знать, быть дождю.

А Мартиков все стоял, и смотрел на проходящих внизу людей, на проезжающие автомобили, на эту насыщенную и бестолковую вольную жизнь, к которой он и не надеялся вернуться. Но факт есть факт — стоящий на верхних ступеньках человек в легкой летней одежде был совершенно свободен.

Он до сих пор не верил.

Срок и Долг — уродливые мартышки слезли с его шеи, а вернее их насильно стащили вниз, и били о твердую землю до полного их издыхания. Правосудие дало сбой. Ревизорам было не за что зацепиться. Да и не было их, ревизоров. Все до единого, они покинули эту скорбную юдоль. И иначе как волшебством, это объяснить было нельзя.

Тогда на реке он сидел, терзаясь тяжкими думами, и ему положили руку на плечо. Мягко, но когда он попытался обернуться, его без усилий вернули обратно. Странно, но Мартикову почему-то показалось, что на руке больше пальцев, чем должно быть у человека. Шесть, а может даже и семь, и чужая конечность напоминала в результате теплого многолапого паука, устроившегося на плече у сидящего в думах человека. Его тогда передернуло и он снова попытался обернуться.

— Не стоит… — сказал голос у него над ухом, низкий и без особых интонаций, вот только у Мартикова от звука этого голоса по коже поползли мурашки.

Не показалось ли ему, пусть всего лишь на один миг, что стоящий позади ему знаком? Смутно и неясно, как какой-нибудь дальний родственник, которого ты видел когда-то в раннем детстве? А может быть, даже как ближний, как брат, с которым тебя надолго разлучили. Или еще ближе?

«Не придуривайся, Мартиков, — сказал сам себе бывший служащий «Паритета» — Ты прекрасно понял, на кого похожим показался тебе обладатель этого голоса. Взгляни правде в лицо — тебе ведь показалось, что это твоя вторая половина, злая половина очутилась на том пустынном берегу. В тот момент ты почти поверил в это, так?»

— Ты в безвыходном положении, Павел Константинович? В первый раз за всю свою карьеру ты не знаешь что делать? Ты, как Сизиф, сверзился вниз с горы, и камень вот-вот свалится тебе на макушку, так?

— Откуда… — спросил тогда Мартиков нервно, — откуда вы это знаете?

— Но это ведь не все, так? — словно не заметив вопроса, продолжал невыразительный, а рука, рука на плече так и не шевелилась, словно вообще не была частью чьего-то тела. А Мартикову все сильнее хотелось обернуться, это было неестественно сильное желание, тягостное и непереносимое, как зуд на спине, там, где не можешь почесать. — Не только это тебя гнетет? Основная доля твоих тревог… ведь это ты сам?

— Да, — хрипло вымолвил Мартиков, глядя, как плавно течет мимо, окрашенная рассветом в розовые тона, речная вода, — да, это я! Я… я боюсь себя, боюсь того, что со мной происходит. Ведь я… никогда не был драчливым. Агрессивным! Так откуда взялись эти сны, и почему, почему я полчаса назад чуть не раздавил несчастного, выскочившего на дорогу пса?! Ведь я хотел его раздавить, слышите?!

— Слышу, — чуть слышно сказал стоящий позади, — И вот что, Мартиков. Отныне твои беды кончатся, я был послан, чтобы помочь тебе.

— Кто ты? — шепнул бывший старший экономист, глотка болезненно сжалась, на лбу выступила испарина. Он жаждал ответа, жаждал до безумия, но вместе с тем и боялся этого.

Тишина. Павел Константинович вдруг понял, что совершенно не слышит дыхание странного гостя. Словно никого нет там, позади. Но рука-то остается на плече.

— О своих неприятностях можешь забыть. Их больше нет. В назначенный день спокойно иди в суд, никто тебя уже не зацепит. Отныне ты невиновен.

— Но как…

— Мои проблемы, — ответил гость, а потом добавил, — вернее, наши. Ты все понял, иди и ничего не бойся. Отныне ты чист.

— Если я правильно понял, — сказал вдруг Мартиков, — должны быть какие-то условия. Ведь у вас всегда есть условия. Может быть, ценой будет моя душа?

Сухой смешок. Как-то совсем он не сочетается с низким тембром голоса.

— Нет, душа твоя мне не нужна. Ты, Мартиков, крупно ошибаешься. Мы не из преисподней, мы поближе, и действительно хотим тебе добра. А условия? Их ты получишь сразу после суда, когда убедишься в том, что я был прав. Подойдет такое?

— Да, — сказал Мартиков, рука на плече сводила его с ума, хотелось поскорее скинуть ее, как маленькое, омерзительное многоногое чудовище. — Да, я согласен.

— Вот и ладушки, — сказал незнакомец, — у здания суда, на Центральной улице будет припаркован черный «Сааб 9–5». Стоять он будет в тени большого такого древнего вяза. Подойдешь туда, и получишь инструкции. Это все.

Настала тишина. Было слышно, как шумит вода у плотины. И никакого звука дыхания, кроме неровных вдохов и выдохов самого Мартикова.

— А документ никакой не надо подписывать? — наконец сказал он.

Его слова повисли в воздухе. Никакого ответа. На том берегу, над дачами резко каркали стаи ворон. И тут Павел Константинович не выдержал и оглянулся.

Позади него никого не было — пустой и голый клочок пляжа. Песок, грязная земля, округлая галька. И никаких следов, никакого подтверждения, что здесь вообще кто-то был, только глубокие следы с четкой выемкой от каблука — его, Мартикова, дорогих кожаных ботинок.

Но рука все еще лежала у него на плече. В панике Мартиков тряхнул плечом, сбрасывая ее на землю. Посмотрел, со свистом втягивая воздух. На плече было пусто, ничто не наблюдалось и на песке, куда по идее должно было свалиться.

— Бред… — сказал Мартиков в пустоту, в прозрачную утреннюю тишь, — безумие. Никого не было.

В конце концов, он собрался и отправился домой.

А вот теперь, стоя на ступеньках у храма Фемиды, вынужден был признать, что все это не было чушью. А сам факт разговора с непонятным гостем был реальным свершившимся событием.

Выискивая черный автомобиль на центральной улице, Мартиков укорял сам себя. Сейчас в самый разгар жаркого дня, да еще после того, как все благополучно завершилось, тот недавний страх на реке казался глупым и надуманным. Вообразить, что гость пришел из преисподней, да, конечно, нервы у Павла Константиновича были тогда напряжены и натянуты, как струна. Но все же. Раньше он не замечал за собой особой тяги к мистике. А если вспомнить, как он предлагал неведомому гостю, без всяких сомнений здравомыслящему и деловому человеку, собственную душу — так вообще стыдно становилось. Кем бы ни был, этот невидимый пришелец, потусторонней тварью он не был.

«Секта? — спросил себя Мартиков. — Тайное общество? Мафия? Какая разница, в моем положении примешь помощь от любого».

И он спустился со ступенек, даже не оглядываясь на старое здание, еще недавно снившееся ему в страшных снах. Его, Мартикова, нечистое прошлое сгорело в дымном, чадящем пламени, и можно было начинать думать о новой жизни.

Новой спокойной жизни.

Уехать за город. Встречать рассветы, провожать закаты, ходить на рыбалку.

Собирать ягоды и грибы.

Основать новую фирму, зарабатывать деньги.

Насвистывая веселую песенку, Павел Константинович шел вдоль Центральной улицы, с бесшабашным интересом подростка глядя на проезжающие мимо автомобили и спешащих куда-то озабоченных людей. С таким восторгом жизнь воспринимают лишь малые дети, да получившие амнистию смертники.

Черный «Сааб» сразу бросился в глаза, хотя и стоял он под раскидистым корявым вязом, бросавшим на теплый асфальт густую тень. Мощный турбированный мотор авто был выключен и тихонько пощелкивал, остывая. Мартиков сразу вспомнил об условиях, и улыбка его слегка угасла. Несмело он подошел к автомобилю и поднял руку, чтобы стукнуть в абсолютно непроницаемое тонированное окно.

Но не успел, оно само почти бесшумно скользнуло вниз. На ладонь, не больше. Мартиков слегка наклонился, намереваясь увидеть собеседника, но в салоне царила абсолютная тьма. Хотя нет, мигало там что-то красное, словно включенная сигнализация, что без сомнения было полным абсурдом, потому что в машине кто-то был.

— Я пришел, — сказал Павел Константинович, и с неудовольствием обнаружил, что голос его звучит хрипло и даже малость испуганно, как у маленького мальчика, к которому обращается на улице страшно выглядящий незнакомец в черном плаще.

— Удовлетворен? — спросили из «Сааба».

— В смысле? — замялся Мартиков, — А, насчет суда? Да, удовлетворен. Большое спасибо.

— Спасибо в карман не положишь. — Ответили ему расхожей поговоркой. — Но нас, собственно не интересуют материальные ценности…

Мартиков мучительно сглотнул. День вокруг потерял изрядную долю своей привлекательности. Бывший экономист наклонился к окну и тихо спросил:

— Вы говорили об условиях. Я готов их выполнить.

— Хорошо, — сказал ему знакомый голос их непроглядной черноты салона, а потом ровным невыразительным тоном продиктовал свои условия.

День подернулся инеем, словно вместо июля на вдруг пришел сизый леденящий январь. Мартиков почти физически чувствовал, как примерзает к спине пропотевшая от жары рубашка. Он потел крупинками льда, так ему, во всяком случае, казалось. Смысл слов был страшен. Он был… противоестественным!

— Нет, — выдавил из себя Павел Константинович, — нет, я… не могу. — Ноги его ослабли, и он против воли прислонился к лакированной крыше машины.

В салоне было тихо, потом голос сказал, негромко и с убеждающими интонациями:

— Ну, Мартиков, где же твое честное слово? Ведь ты даже душу хотел предложить в залог спасения. А то, что я предлагаю, ей богу, куда меньшее зло.

— Нет. — Уже тверже сказал Мартиков, сердце его испуганно колотилось, а потом его на секунду пронзила острая боль. Ах, если бы он знал, что цена будет так высока, — Я не могу этого выполнить. И вы… вы меня не заставите.

Тяжкий вздох из черных недр. Так вздыхают матери, глядя на свое неразумное, буйное чадо.

— Мы не будем тебя заставлять. Поверь мне. Ты сам себя заставишь. Просто вспомни, что суд и долг был лишь одной твоей проблемой. А у тебя их, если не ошибаюсь, две. Так я еще раз тебя спрашиваю, ты выполнишь наши условия?

Павел Константинович мотнул головой. Отпустил крышу машины и встал прямо. В ушах гудело, а перед глазами прыгали черные точки.

— Нет, — сказал он, — я не сделаю, потому что…

Со скользящим свистом тонированное стекло встало на место. Секунду на черной глянцевой пленке отражалось лицо самого Мартикова, испуганное и потрясенное. Потом мотор машины взревел, и одновременно зажглись ослепительно голубые ксеноновые фары. С режущим уши визгом колеса провернулись на асфальте, источая сизый резко пахнущий дым. Потом «Сааб» сорвался с места и лихо вырулил на улицу, подрезав, оказавшуюся на его пути потрепанную шестерку. Павел Константинович успел увидеть, что на заднем стекле иномарки имеется сделанная красными буквами какая-то надпись. Две секунды спустя зловещих форм автомобиль уже скрылся из вида, свернув на малую Зеленовскую.

Мартиков остался один. Хотя нет, их осталось двое — Павел Константинович Мартиков и то злобное существо, что поселилось в нем с недавних пор.

Тяжелой походкой он двинулся дальше по Центральной. Груз обещания давил, но цена была высока. Видит Бог, она была неподъемной.

— Я не дрался! — сказал Мартиков, ковыляя вдоль улицы. Средних лет женщина, с натугой несущая две тяжелые туго набитые сумки, кинула на него удивленный взгляд. — Я никогда этого не любил.

Удивление на лице женщины сменила отстраненная маска равнодушия, и она заспешила прочь от странного, говорящего с самим собой человека.

Его автомобиль, верный «Фолькс», ждал неподалеку, скромно притулившись у бровки. Павел Константинович направился к нему, страстно желая скорее опуститься на мягкое сидение, потому что ноги его совсем не держали. И тут он на кого-то наткнулся, да так, что чуть не упал на шершавый разбитый асфальт тротуара. Но упасть ему не дали, мощно сгребли за грудки. Мартиков изумленно крутнул головой и обнаружил всего в двадцати сантиметрах от своего лица омерзительнейшую харю, круглую, одутловатую, и с явной печатью вырождения на лице. Глаза у владельца этого лика были мутны, желтушны и диковаты и по разумности своей напоминали глазищи быка, как раз перед тем, как он впадет в буйство и начет крушить все вокруг, в том числе и ни в чем не повинные кусты и мелкие деревца. Рот этого индивидуума расхлебянился, и из него вместе с мощной волной кислого пивного запаха, смешанного с еще какой-то гадостью, вылетели невнятно слова:

— Ты че?! Куда прешь, ка-а-аззел! — вместе последним словом Мартикова обдало смесью чесночного аромата и гнилых зубов.

Павел Константинович от этого амбре почувствовал сильный, почти неодолимый позыв к рвоте. Одновременно с этим, из вязких трясин его сознания, там, куда не достигло опустошение и тяжелое осознание сути предложенной ему работы, из этих мрачных осадочных топей медленно поднималось глухое раздражение, предвестник черной злобы.

«Почему? — вопросил сам себя Мартиков. — Почему мне именно сейчас, когда я только что отклонил такое страшное предложение, мне встретился этот дегенерат?!»

— Отойди… — тихо сказал бывший старший экономист, и тут с ужасом понял, что имели в виду типы из «Сааба», говоря о второй его проблеме.

Проблема. Ярость. Темный двойник, эта мерзкая, начисто лишенная морали, сущность уверенно брала в крепкие руки бразды правления Мартиковским сознанием. Бирюзовая гладь потемнела, а вольный ветер вздыбил первую, буйную и неистово-белопенную волну.

Держащий Мартикова субъект по-рачьи выпучил мигом налившиеся кровью глаза, так, что они едва не вылезли из орбит, и заорал дурным надтреснутым голосом:

— Да ты че?!! — и вроде даже попытался приподнять Мартикова выше, держа его за обшлага купленного за большие деньги пиджака. Хотел он сказать еще что-то, но неожиданные действия бывшего старшего экономиста положили конец всем его лингвистическим изысканиям.

Мартиков уже не соображал что делает, мир вокруг потемнел и исказился. Лица проходящих людей стали странно гротескными и уродливыми. Не сознавая больше себя, Павел Константинович сделал быстрое движение головой, как атакующая змея и впился зубами в щеку держащего его субъекта.

Острые передние резцы (один с коронкой), разорвали обвисшую кожу и пропахали длинную обильно заливающуюся кровью борозду на щеке нападающего. Кровавая влага брызнула на лоб и щеки Мартикова, и тот неосознанно слизнул ее языком там, где смог дотянутся. Во рту что-то болталось, и Павел Константинович выплюнул это на асфальт, без содрогания отметив, что это порядочный кусок кожи.

Нападавший разжал руки, и Мартиков отступил на шаг. Мужик стоял, а на лице его весенним буйным половодьем разливалось изумление. Одна, похожая на окорок рука поднялась и схватилась за разодранную щеку. Глаза субъекта, теперь пустые и бессмысленные, лишь с всеохватывающим, как у едва родившегося младенца, изумлением, уставились прямиком в темные глаза Мартикова.

И увидели в них черный шторм. И ни капли человечности.

Так и не отнимая длани от обильно кровящей щеки, мужик стал поспешно отступать от Павла Константиновича, глядя на него, как на прокаженного в финальной стадии болезни. Или как на смертельно опасного хищника. Пройдя шагов пять он повернулся и побежал.

А Мартиков остался. Он во все глаза смотрел на кровавый ошметок на тротуаре, сначала с удовлетворением, а потом с все возрастающей паникой. Опальный экономист поднял руку и вытер лоб и щеки, посмотрел на окрашенную красным руку, прошептал:

— Это не я… это… это зверь!

Далеко впереди буйный норовом прохожий все еще бежал.

Павел Константинович обернулся и посмотрел в другую сторону — туда, куда уехал черный «Сааб». Ощущая во рту характерный железистый привкус, стоя у своей, все еще закрытой, машины, и глядя на кровь укушенного им человека, Мартиков вдруг подумал, что запрошенная неизвестными цена, возможно не так уж высока.

16

— Тихо! — сказал Стрый — все ушли.

— Хорошо смотрел? — спросил Пиночет.

Тот покивал. Над его головой стремительно проносились последние дождевые облака (следующий день был жарким и безоблачным). Темно-фиолетовые, похожие на рваные тряпки, тучи раз за разом глотали луну, но уже через десять секунд она прорывала из брюха — чистая и незапятнанная.

Из-за этого свет на Саввином Овражке то появлялся, то начисто исчезал. После чего овражек погружался в чернильную тьму — ни одного фонаря на улице не горело.

Саввиновым овражком именовался рахитичный переулок, в самой старой части Верхнего города. Когда-то тут и вправду был крохотный овраг, образовавшийся из-за извилистого и буйного ручейка, бравшего начало где-то в карстовых пещерах и в финале своего пути впадавшего в Мелочевку. В период активного строительства панельных многоэтажек ручей загнали в трубу, а овраг засыпали гравием, поверх которого проложили асфальт. Но видно что-то от этого веселого чистого и холодного (от него даже в самую жару ломило зубы) ручейка все еще оставалось, потому что воздух в переулке славился своей сыростью, а асфальтовое покрытие, несмотря на все усилия бытовых служб, с каждой весной приходило в негодность.

Вот и выглядел теперь Саввинов переулок как много раз штопаный носок — весь в разноцветных заплатах.

Стрый и Пиночет прятались в самом начале Овражка, как раз напротив двухэтажного покосившегося дома, в начале своей карьеры, вероятно бывшего нежно розовым. Теперь он стал серым, как и все окружающие строения. Серый, как асфальт. В доме горело одно единственное окно — под самой крышей, но и оно было занавешено массивной шторой совершенно кошмарной багровой расцветки. В переулке было совершенно пусто, и даже бродячие собаки, эти словно бы находящиеся везде и сразу помногу твари, обходили его стороной.

В тридцати метрах по ходу переулка виднелась Покаянная улица, на которой горел примерно один фонарь из трех и иногда ездили машины, медленно и осторожно объезжая эпических размеров рытвины. Полночь пробило полчаса назад, и ночная жизнь была разгаре.

Но только не в Саввином Овражке.

Если пройти метров двадцать от начала переулка вдоль Покаянной, то можно заметить фасад невысокого двухэтажного особняка, выделяющегося на фоне окружающих зданий, как новая сверкающая стальная коронка на фоне частокола кривых и пораженных гниением зубов.

Здесь и располагается знаменитая фирма «Паритет», сделавшая себе имя на сделках с недвижимостью. Тут, за этими веселенькой пастельной раскраски стенами и светонепроницаемыми бронированными окнами день за днем крутятся астрономические суммы, во много раз превышающие общегодовой бюджет всего города. К фасаду подъезжают дорогие иномарки, жутко шкрябая днищем на колдобинах (только площадка перед самым входом нормально заасфальтирована), частым гостем бывает и бежевый броневик инкассаторов. С шести утра и до девяти-десяти вечера за этими тяжелыми железными дверями кипит жизнь, но сейчас, в глухую полуночную пору здесь было тихо и пустынно, и лишь периодически мигала красноватая лампочка сигнализации.

Где-то там, за темным дверным проемом должен быть сторож, и может быть кто-нибудь из охраны. Стрый и Пиночет знали это, странный ночной гость, как и обещал, оставил на середине комнаты коричневую папку с подробной инструкцией. Ровным, академическим почерком там по пунктам с разъяснениями было прописано каждое действие для обоих грабителей. В конце бумажного листа их покровитель все тем же ровным почерком приписал: «За удачно выполненное задание — похвала и вознаграждение», ну прямо как для маленьких детей! Пиночет тогда оскорбился, но когда увидел, что еще лежит в папке, его обиды тут же исчезли, расплывшись как легкие облачка над пустыней Сахарой.

В качестве аванса предлагались еще две ампулы с морфином, так что сразу можно было понять, о каком вознаграждении идет речь. Покачивая своей капсулой и восхищенно глядя, как играет на гладком стекле полуденный свет, Николай Васютко решил, что за такое пустяковое дельце это поистине невиданно щедрая награда. Особенное если учесть капсулы, причитающиеся им потом.

— Похоже мы наткнулись на живой источник, а Стрый? — сфилософствовал Пиночет, пребывая в хорошем расположении духа.

Его напарник что-то невнятно пробурчал, а потом сматерился, когда голой пяткой раздавил последний оставшийся шприц, и острый осколок впился ему в кожу стопы.

Но, так или иначе, этой ночью друзья-наркоманы были бодры, веселы и жаждали действия.

— Когда он пойдет? — спросил Стрый, кидая внимательный взгляд в сторону «Паритета».

— Стой. Жди.

Пиночет еще раз сверился с инструкцией, и так уже порядком заляпанной. Трудно было понять, откуда у давшего ее такие сведения. Откуда вот он, например, знает, что ровно без пятнадцати минут час сторож и охранник (или только сторож, если охранника сегодня нет) выйдут из здания фирмы и направятся сюда, в Саввинов Овражек? Они всегда так делают, или только в этот раз.

В переулок блеснуло светом фар, и Пиночет поспешно отступил в тень. Сюда или не сюда? Яркий дальний свет лизнул по темным углам, резвой белой ящерицей пробежал с одной стороны улицы на другую, высветил на миг обшарпанные стены ближнего дома. Вроде нет, разворачивается.

Двигатель взвыл на повышенных оборотах, скрипнули шины, и мимо «Паритета» пронесся темный низкий силуэт. Вспыхнули габариты. Так и есть, не сюда. Пиночет приподнял левую руку и вгляделся в потресканный циферблат своих старых часов. Секундная стрелка двигалась рывками, иногда замирая на месте, как сильно покалеченное животное. До часа оставалось около шестнадцати минут.

Когда минутная стрелка переползла через широкое деление и принялась неторопливо вспахивать градуированное поле четвертой четверти, у входа в фирму возникло некое шевеление. Отчетливо и на всю улицу лязгнул замок. В мертвенном свете ртутного фонаря возникла темная невысокая фигура. Сторож. Рядом с ним никого не было, и из этого можно было смело заключить, что охранника в эту ночь нет. Сторож сделал шаг вперед, остановился и, задрав голову, уставился на луну. Потом, даже не прикрыв дверь, он, засунув руки в карманы, неспешно стал пересекать Покаянную улицу. Было тихо, звуки его шагов разносились по всей улице. Перейдя своеобразный для себя Рубикон (черту, отделяющую Покаянную от начала Савинова овражка), сторож стал что-то насвистывать.

Пиночет поразился такой неосмотрительности сторожа. Создавалось ощущение, что тот просто забыл, кто он и для чего здесь поставлен. Позади уходящего стража остались широко и гостеприимно открытые двери внутрь особняка.

Сторож запел — тихо, и ужасающе фальшиво. Ногой поддал лежащий на тротуаре обломок дерева, и тот покатился, загремел на всю улицу. Лунный свет вспыхивал, падал ему на лицо, делал его похожим на какую-то застывшую маску, сделанную из светлого серебра. А когда страж подошел ближе, Пиночет с ужасом понял, что это в некотором роде правда. Лицо подходящего было напрочь лишено какого-либо выражения. Глаза открыты и сонны. И при этом он напевал!

Николаю вдруг стало неуютно на этой затемненной, вечно сырой улице, и впервые за сегодняшний день к нему в голову закралась мысль о том, куда же он ввязался. Как-то раз, в то блаженное время, когда Николай Васютко еще не низвергнулся вниз, в пучину одной единственной всепоглощающей страсти, он посмотрел фильм, в котором людям прокручивали на экране специальный ролик, как бы наложенный на основной видеоряд. И после этого, стоило им сказать кодовую фразу, как они превращались в безвольных рабов, спящих на ходу и выполняющих все, что им не прикажут. Вот и сторож теперь так выглядел.

Прямо как зомби!

Пиночет бросил быстрый взгляд на Стрыя, но тот был спокоен. Может у него мозгов не хватало, чтобы понять, что сторож не в себе. А может просто он не смотрел того фильма. Неважно, главное напарник не тушуется, а вон даже поигрывает тяжелой монтировкой, шлепает ей по ладони.

Сторож теперь пел во весь голос, прямо дрожь брала от этого скрипучего пения, особенно в сочетании с неподвижным лицом. Ну, словно доблестный страж «Паритета» под кайфом!

Пиночет стоял теперь спиной к бывшему розоватому дому, напряженно вглядывался в подходящего и потому не видел, как в том самом одном единственном окошке, отодвинулась багровая штора и появился неясный человеческий силуэт, подобно зрителю, сидящему на балконе в театре, созерцавший творящееся внизу действо.

Все так же, с песней сторож «Паритета» вошел в Саввинов Овражек и миновал замерших в тени сообщников, пройдя всего в двух метрах от Пиночета и абсолютно не обратив на него внимания. Тот махнул Стрыю — давай, мол.

Двумя широкими шагами нагнав свою жертву, Малахов почти нежно опустил ей на голову монтировку. Плашмя, чтобы не убить. В инструкции говорилось, что это без надобности.

Песня оборвалась, и сторож повалился на сырой асфальт, напоследок гулко приложившись лбом. Все действо происходило почти в полной тьме, и лишь иногда проглядывающая луна помогала в ней ориентироваться. Где-то далеко, может у реки, тоскливо взвыли бродячие псы, а может и не псы, больно уж характерный голосовой перелив.

Не говоря ни слова, напарники подхватили сторожа за ноги и поволокли его в маленький палисадник, что имелся перед каждым домом в этом дрянном переулке. Там бессознательное тело не заметят, а если и заметят, то решат, что пьяный — алкаши частые гости в этом старом квартале.

— Все? — спросил неуверенно Стрый.

Пиночет кивнул и подтолкнул его в сторону Покаянной. Больше не скрываясь, и даже гордо выпрямившись, они прошли к фасаду фирмы. Может, кто за ними и следил, но наверняка не заметил ничего предосудительного.

Вход чернел приглашающе. Красная лампочка над ним больше не мигала — зомбированный сторож отключил сигнализацию. По гладко штукатуреным стенам прыгали и кривлялись неясные тени. Почему же так неуютно? В конце концов, Пиночет и Стрый не первый раз выходили на ночную охоту? Николай заставил себя думать о морфине — только об этих, дающих райские ощущения, капсулах. Стало легче.

Споро миновали вход, остановились на миг в темном вестибюле. Справа располагалась дверь в каморку сторожа — там было накурено, и работал старенький черно-белый телевизор. Кадры быстро сменялись, и в комнатке становилось то светлее, то темнее, точь-в-точь как от луны на улице. Звук был выключен.

— Две двери, — сказал Пиночет — одна в бухгалтерию, другая непосредственно в кабинет. Скорее всего, сейф.

— А эта? — осторожно спросил Стрый.

Да, была еще одна дверь — массивная, темная, покрытая прозрачным лаком. В инструкции о ней не было ни слова.

— Счас, — произнес Васютко, — посмотрим.

Он неслышно пересек холл (только один раз под его шагами скрипнула старая половица), взялся за большую латунную ручку двери. Замер.

— Ты чего?! — спросил Стрый. В голосе этого болвана явственно слышался страх, за что Пиночету сразу же захотелось заехать ему по черепу той же монтировкой. Нет, умеет Стрый раздражать, ничего не скажешь.

Вместо этого Васютко ничего не ответил, вслушиваясь.

Где-то тикали часы — наверняка большие, напольные, вон как громко отмеряют время. Что-то капало, на пороге слышимости свистел работающий телевизор.

Шорох за дверью. За этой самой, массивной. Пиночет вытаращил глаза, в инструкции говорилось, что в особняке никого нет.

Мог, их непонятный работодатель ошибаться? Ладонь на латунной ручке ощутимо вспотела и стала мокрой. Нет, мокрым был весь Пиночет, он прямо таки купался в собственном поту. В этот миг он вдруг понял, как ему страшно. Даже не страх — панический ужас. Но все-таки он не двигался, слушал.

За дверью снова зашевелились. А потом из-за нее раздался низкий вибрирующий звук, словно там работал какой-то огромный и старый двигатель, лениво крутящийся сейчас на маленьких оборотах. Васютко не мог определить его источник, и лишь когда припомнил случай из своего далекого детства, все встало на свои места.

Маленький Коля Васютко каждое лето бывал в деревне, где жили его немногие родственники. Он до сих хорошо помнил черноватую, покосившуюся избушку, запущенный огород (времени работать у родичей не было, было лишь на пьянство), ряд тонких пирамидальных тополей вдоль дороги. И помнил здоровенного, злющего пса, что жил у соседей. Кавказская овчарка, лохматая, огромная, с мутным шальным взглядом. Ее всегда держали на цепи, после двух или трех случаев нападения этого зверя на людей. Овчарка Колю ненавидела (впрочем, наверное, не больше, чем остальных), и как только он приближался к забору, разделяющему его и соседский участок, издавала низкий, полный тщательно сдерживаемой злобы, рык. Наверняка, дай ей волю, она бы накинулась на мальчика и разодрала ему глотку, наверняка она об этом мечтала.

Так или иначе, это была единственная в округе собака, которую Коля до одури боялся. Ночами он строил планы сладкой мести, в которых псина гибла удивительно изощренным для семилетнего мальчика способом. После таких мечтаний не выросший еще Коля Пиночет с особым удовольствием мучил пойманных им беззащитных котят и щенят. С годами собака исчезла, и он уже не помнил, куда.

Звук за дверью был тем самым рыком. Не предупреждающим, а, скорее, предвкушающим.

Получается, собака вернулась? Пиночет представил себе этого зверя за дверью — огромная (Николай вырос, но и она выросла вместе с ним, приобретя те же пропорции), шерсть вечно всклокочена и висит грязными сосульками. А главное — глаза, гноящиеся, отекшие и полные мутной ненависти и вместе с тем какой-то потусторонней разумности.

— Ну чего там? — уже спокойнее спросил Стрый, Пиночета не съели, а значит ничего здесь особенного.

— Ничего… — сказал пересохшим горлом Васютко, и отпустил ручку двери. На ней остались мокрые следы его пальцев. — Пусть прошлое остается за дверью.

— Чего? — вылупился его напарник, но тут Пиночет глянул на него и злобно зашипел:

— А канистра?! Канистра где, дурило тупорылое?! Ты что, ее забыл там, да?!

Лицо Стрыя выразило весь спектр раскаяния — от виноватого удивления, до мучительного стыда. Он смотрел на свои пустые руки — так и есть, оставил канистру в переулке.

— Быстро за ней! — Прошипел Пиночет и не удержался, сильно толкнул его в плечо, — Пошел, пошел, пошел!

Напарник, поспешно покинул помещение и, громко топая, побежал за канистрой. Николай еще раз посмотрел на неоткрытую дверь, за которой сейчас было тихо — потерпи собачка, потерпи еще с полчасика, скоро тут будет много огня. Хватит и тебе.

У входа Стрый запнулся и чуть не упал, пробормотал под нос проклятие. Скоро вернулся назад, пыхтя от натуги и сжимая в руках крашенную зеленой краской двадцатилитровую канистру, доверху полную чистого девяносто пятого бензина. Сейчас он ходуном ходил в канистре, плескал в стальные борта.

Оба несгораемых сейфа, в бухгалтерии и у шефа были приоткрыты, и в дверцах сиротливо торчали оставленные ключи. Пиночет только еще раз подивился тому всеобъемлющему приступу склероза, что охватил буквально всех работниках фирмы. Тут уже пахло какой-то мистикой, чем-то потусторонним. Но сейчас, в час ночи мистика казалась чем-то совершенно естественным, и потому мысли обо всех этих странностях лишь на миг промелькнули у Пиночета в голове. Его нервировала запертая за деревянной дверью собака, и он торопился зажечь здесь в этих каменных стенах большой очищающий пожар.

В кабинете безвестного руководителя фирмы обретался массивный стол черного дерева, прямо таки кричавший о свой дороговизне. Не менее дорогой торшер и крохотный сейф под картиной — копией Айвазовского. Ночные тени падали с улицы на картину, и, казалось, изображенное там море буйствует и перекатывает тяжелые с желтыми пенными шапками валы. Сейф тоже был приоткрыт и содержал в себе несколько толстых денежных пачек, а также инкрустированную золотом зажигалку фирмы «ронсон», с маленьким брильянтом в основании. Деньги Пиночет не глядя рассовал по карманам. А зажигалкой некоторое время любовался. Поворачивая то так, то этак на свету, а потом тоже взял с собой.

Кипы бумаг, извлеченных из сейфов, неопрятной кучей сложили в самом центре холла, притащив для надежности еще тонкий ковер из другой комнаты. В ночной полутьме этот натюрморт смотрелся как психоделический Эверест, в котором роль снега играли бумаги, а основанием служило ковровое покрытие.

— Лей! — коротко приказал Пиночет, и Стрый, поспешно откупорив канистру, от души ливанул на бумажную гору.

От нее сразу попер удушающий едкий бензиновый запах. Но Стрый не останавливался, разливал горючую жидкость вокруг, она текла по доскам пола, тяжело в него впитывалась. Пары бензина возносились к потолку призрачным маревом.

— Готово, — отчеканил Стрый и швырнул пустую канистру в сторону бухгалтерии.

Стоя спиной к закрытой двери, Пиночет открыл позолоченную крышечку дорогой зажигалки, но кремневое колесико крутнуть не успел. Одновременно с раздавшимся за спиной резким неприятным скрипом в затылок Николаю Васютко уперлось нечто холодное и явно стальное.

Ствол. Оружие. Очень низкий хриплый голос с усилием выдавил над самым ухом:

— Бросай…

Но зажигалка и так выпала из ослабевших Пиночетовых пальцев и шлепнулась на пропитавшийся бензином пол.

Пиночет стал оборачивался. Он не хотел этого делать, но осознание, что стоящее позади пришло из закрытой комнаты, заставляло его посмотреть в глаза своему страху. Он не мог не взглянуть. И в первый момент Николаю действительно показалось, что он видит перед собой вставшую на задние лапы косматую овчарку, смотрит в ее дикие звериные глаза. Но потом он увидел ствол пистолета, увидел камуфляжную форму, обтягивающую вполне человекоподобный силуэт, и до него дошло:

«Охранник! Все время был здесь, прятался за дверью!!»

Вот только что-то с охранником было не то, что-то неестественное было в том, как он поводил стволом своего оружия. Так, словно рука его дрожала, и он никак не мог остановить эту пляску своей конечности. И смотря во все глаза на пришельца из-за закрытой двери, обмерший от страха Пиночет замечал все новые и новые неправильные в нем детали. Уши у охранника были чуть заостренны и ощутимо дергались, верхняя губа задралась и тоже подергивалась, как от тика. Глаза торопливо бегали из стороны в сторону.

— Я… — начал было Пиночет, но тут охранник задрал еще выше губу, явив полутьме крупные белые зубы, и издал тот самый низкий, горловой рык, который Николай раньше приписывал к собаке.

— Танцуй, — просипело чудище в камуфляже и в лучших ковбойских традициях выстрелило Пиночету под ноги.

Но потанцевать Васютко не успел. Первая же выпущенная пуля, наперекор всем законам вероятности, угодила не в доски пола, а в лежащую на нем зажигалку «ронсон», отчего бензин в ней воспламенился с оглушительным хлопком. Зажигалку разорвало, и она плеснула в последнем усилии феерическим огненным дождем, густо смешанным с осколками позолоченного металла, которые посекли Пиночету лицо. Горящий бензин густо оросил доски пола, соединился со своим еще холодным собратом, и тот вспыхнул тоже победным ликующим пламенем, мигом охватившим всю комнату.

На лице звероватого охранника отразилось почти потешное изумление, так похожее на недавнее выражение лица Стрыя, что Пиночет чуть не расхохотался в голос.

Засмеяться ему не дали. Схватив за шиворот неудачливых (хотя почему, «Паритет»-то горит, почти полыхает) поджигателей, тип в камуфляже поволок их сквозь огонь к выходу. Силы он был неимоверной, так что даже бывший ранее силачом Стрый не мог ничего с ним поделать.

А когда их выволокли из все сильнее разгорающегося здания на свежий воздух, Пиночет вдруг понял, что их ждет. И испуганно задергался, пытаясь вырваться из стальной хватки. Бесполезно.

Было очевидно, что охранник не будет сдавать их в милицию, как не будет вызывать пожарных. Ему, похоже, глубоко наплевать на сгорающий позади «Паритет». У этого невменяемого, видимо, есть свои, идущие в разрез с официальными планы.

И глядя на подергивающиеся, заостренные уши, на эти белоснежные зубы со слишком уж выступающими клыками, становилось понятно, что эти планы не простираются так уж далеко.

Пиночет начал кричать и кричал еще долго, а когда устал, его сменил Стрый. Впрочем, их так никто и не услышал.

«Паритет» горел ярко и дымно еще четыре часа. Когда наконец, кто-то сообразил вызвать пожарных (ежедневно набирающих теперь на колонке воды в пожарные баки своих машин), двухэтажный особняк выгорел дотла, и крыша его рухнула вниз, погребя под собой весь второй этаж. Павел Константинович Мартиков, бывший старший экономист этого заведения мог спать спокойно — все его грехи превратились в комья липкого черного пепла. На втором этаже, среди груды обгорелой древесины лежала почти не тронутая огнем картина, на которой закопченное море приобрело насыщенный черный цвет.

17

Июль, 19-е

Ставлю даты в архаическом стиле — меня это забавляет. Нет, я не любитель всей этой средневековой мути, этой замшелой старины. Но иногда становится так невыносимо тоскливо, что так бы и сбежал куда-нибудь из этих жестоких времен.

Сегодня меня чуть не убили. Пишу эти строчки и содрогаюсь — это называется шоковое состояние. Может быть просто хотели ограбить? Нет, убить. Уж перед своим собственным дневником я могу быть полностью откровенным — этот тип в подворотне, он достал нож и почти ударил меня.

Странно, что я не сошел с ума. Мы живем в своем замкнутом мирке, у кого-то он шире, а у кого-то уже.

У кого-то это кокон, раковина. Это дом, это обитель тишины и покоя. Я не говорю, что эти хоромы должны быть материальными. По большей части мы носим их в себе. Что-то вроде улитки, которая несет на склизкой спине свой твердый домик. Идешь по улице, и черствые люди обходят тебя, волоча на себе свои собственные раковины. Им наплевать на тебя, а тебе на них.

И в этом можно найти успокоение, и даже счастье. Может быть, чувствуешь себя бессмертным?

Потом что-то случается. Что-то нестандартное, выбивающее из колеи.

Что-то плохое. Тебя сбивает машиной, твой близкий человек (ха, кто по-настоящему близок?) покидает сей мир, или вот, например, тебя подстерегает в подворотне невменяемый маньяк и пытается убить. Хрусь — твою раковину ломает, и ее острые осколки впиваются в мягкую плоть, и причиняют ей невыносимую боль. Мир, уютный маленький мир переворачивается вверх дном или вовсе исчезает, а тебе остается принимать все невзгоды своей тонкой кожей.

В данном случае голый розовый слизняк, прячущийся в раковине — это человеческое сознание, эта путаная масса желаний, комплексов и амбиций. Без брони она не может, и стоит раз или два проломить эту жесткую оболочку, как здравомыслие начинает давать течи и, в конце концов, идет ко дну. Острые неврозы, умопомешательство. На долгие-долгие дни!

Меня спасла машина, которая очень вовремя заехала в арку. И я, сбежав, еще почти час ходил по Школьной, боясь вернуться назад. В конце концов, совсем стемнело, и арка осветилась от ближайшего фонаря. Тогда я рискнул заглянуть в нее и нашел, что она совершенно пустая.

Мои канистры так никто и не взял — капелька удачи в этом океане страха. Вот только одна из них оказалась довольно сильно помята — не тот ли автомобиль проехался по ней.

Дома я ничего не сказал, списав задержку на слишком длинную очередь у водоколонки. Тогда я чувствовал себя еще очень ничего — основная тоска навалилась сегодняшней ночью.

Мне кажется… мое существование словно поделилось на две половины — до того, как на меня напали, и после.

Иногда мне кажется, что меня все-таки убили, и момент нынешний — это греза, сон, издевательство. Последний аккорд агонии. Все время вспоминаю этот нож — длинный, блестящий, настоящий кинжал.

Что бы я почувствовал, воткнись он мне в живот. Я читал, раны в живот очень болезненны и практически неизлечимы. Просто очень долго умираешь, вот и все. Неужели это могло быть со мной?

Со мной?!

Ненавижу его, этого неведомого убийцу!! Он не убил меня, но сделал хуже — он убил во мне чувство спокойствия. И последнее доверие к людям.

Я убил бы его… Вот так, просто написать, если бы у меня был свой нож, я не колеблясь вонзил бы ему в глотку. И моя бы рука не дрогнула.

Убил бы за то, что он сделал…

Жизнь дерьмо… Нет, не так, подлиннее: Жизнь — поток фекалий в который нельзя войти дважды, и каждый раз входя в эти дерьмистые воды, мы получаем новую порцию.

Вот так, и подчеркнуть!

P.S. (хотя какой к черту постскриптум в дневнике-то):

У нас по-прежнему нет воды, никакой. Особенно мерзко сливать в унитазе, потому что вода в него поступала из общей сети тоже. Теперь там дурно пахнет, очень согласуясь с моей последней мыслью. Чем все это закончится, скажите мне на милость?

18

Бомж Васек одиноко сидел на низком пологом левом берегу речки Мелочевки и с неимоверной тоской наблюдал за величаво проплывающим мимо мусором. Коричневые, мутные воды реки давно уже стали пристанищем для самых разнообразных предметов. Лысые шины здесь мирно соседствовали с собачьими трупами, разлапистые коряги с испорченными предметами быта. Каждую весну, кучка солдат из ближайшей части вычищала оба речных берега, но мусор снова накапливался, и остановить этот процесс было совершенно невозможно.

Вся эта дрянь, уже порядком обросшая вездесущей тиной, в конце концов, достигала плотины и накапливалась там. Отдельным мелким предметам удавалось проскочить острые клинья водоломов, но тогда они все равно застревали, уже на скользких слизистых камнях позади плотины. Туда регулярно (до последнего времени) наведывались бомжи, стремясь присмотреть себе что-нибудь полезное.

Был еще омут. Там, сразу за волноломами падающая вода вырыла своеобразную яму, почти полтора метра глубиной. Иным представителями славной мусорной породы удавалось не проскочить над ними и осесть на камнях, а уйти на дно, если хватало веса. В этом омуте, надежно скрытом от посторонних глаз желтоватой дурнопахнущей пеной можно найти много всего занимательного и интересного, если вас, конечно, интересуют такого рода находки. Здесь. В мутноватой спокойной водице обретаются антикварные бутылки, выкинутые в реку еще в незапамятные времена, печатная машинка, насквозь ржавая и заселенная крошечными речными рачками, которые под действием химикатов сейчас мутируют со страшной силой. Есть тут давно вышедший из моды пиджак, дырявый и похожий на некое потустороннее чудище, вешалки для одежды, датирующиеся аж 1915 годом (в то время со старого еще моста навернулся грузовик, перевозящий галантерею), набор пуговиц, фотоаппарат «Зенит» со слепым глазком окуляра, и ржавый до невозможности пистолет системы ТТ с тремя патронами.

Есть тут и свои постояльцы — живые и не очень. Помимо рачков здесь живут маленькие юркие рыбки (медленно теряющие чешую и способность к воспроизводству), лягушки, пятнистый полупрозрачный тритон и пакетик с двухдневными котятами, утопленный нерадивой хозяйкой из Нижнего города. От кошек остались лишь чисто обглоданные костяки в помутневшем от времени пластике.

И человек здесь тоже есть — любящий муж и отец двоих детей, бывший рабочий с все той же фабрики, в далеком семьдесят девятом решивший продемонстрировать свои навыки в плавании. Плыл с приятелем, оба были подшофе, оба пошли на дно. Приятеля нашли, а вот его самого нет. Его скелет в том же состоянии что и кошки (и в красно-черных плавках) вечно смотрит вверх, туда, где солнечные лучи иногда пробиваются сквозь толщу воды. Годы идут, и речная вода все мутнеет, и все меньше у вечного постояльца пенного омута возможности увидеть этот навсегда утерянный им свет.

Бомж Васек всех этих подробностей, конечно, не знал. Но глядя на медленно текущую воду, он потихоньку впадал в некое медитативное состояние, и буквально ощущал, как такая же мусорная река протекает где-то внутри него. Где-то в сознании.

Оторвавшийся от преследователей кролик, мелкая дичь — вот кем он себя ощущал. Мышцы ног мучительно ныли, дышалось почему-то до сих пор с трудом, хотя бег его окончился больше часа назад (сдает дыхалка, не в его возрасте так бегать), в спине ломило, словно какая-то садистки настроенная личность ковырялась там, увлеченно применяя приспособления для вскрытия сейфов.

Хотя прошло уже несколько дней со знаменательного бегства от Жориковой лежки, у Васька до сих стоял в ушах омерзительный хруст — словно рвут на части грубую мешковину, который он услышал, выбегая наружу, во тьму. Кому-то оторвали голову. Может быть самому Жорику?

Василий тихонько завыл, раскачиваясь на берегу туда-сюда. Тень его, удлиненная и исковерканная, качалась рядом. Солнце клонилось к закату, хотя, чтобы полностью зайти за виднокрай, ему понадобится еще часа четыре. С того места, где сидел Васек, можно было рассмотреть, как целеустремленно снуют головастики у самой кромки берега. Сидящий чуть было не позавидовал маленьким безмозглым существам с их простой и идущей, как по рельсам, жизнью. Впрочем он и сам последние семь лет прожил, как головастик. После того, как в начале девяностых его обставили с квартирой (как, он не помнил, был в дымину пьян и подписывал все бумаги, что ему совали под нос). Помнится, он еще пару лет вечерами подходил к своему бывшему дому (старой хрущобе в Верхнем городе) и смотрел с немой тоской на окна своей бывшей квартиры. Они всегда жизнерадостно светились, эти окна, и кто-то повесил на них веселые занавесочки, а через некоторое время наклеил дорогие обои на потресканный потолок.

Там жили другие люди. И возможно счастливо.

Эти два сияющих желтоватым мягким светом проема были для Васька чем-то вроде Вечного огня — огненные символы его неудавшейся жизни. Глядя на них, Василий Мельников иногда раздумывал, а как бы было, если бы судьба обошлась с ним иначе. Если бы в далекие застойные годы не пристрастился он к пагубному зеленому змию?

Ваську было за сорок, он не был женат, у него не было детей. По большому счету, он был никому не нужен.

В конце концов, он перестал приходить к этому дому. И уже годы спустя, проходя мимо, опустившийся бомж Васек даже не бросал на здание ни единого взгляда. Прошлое окончательно умерло, похороненное под долгими месяцами дикой, волчьей жизни.

Тут Васек перестал качаться и замер, вперив стеклянный взгляд в неостановимо бегущую воду. Потом глаза его приобрели некоторую разумность, рот искривился в безумной усмешке, и Васек тоненько захихикал, роняя слюни на влажную землю. В конечном итоге, на старости лет и, наверное, под конец этой гнусной, не сложившейся жизни Василий стал кому-то нужен. Нужен настолько, что оторваться от преследователя Ваську уже не суждено.

— Витек… — проговорил Мельников почти с теплотой, его время истекало, и он это чувствовал, и скоро должен был начаться очередной акт этой эпической, апокалиптичной погони.

И он не заставил себя ждать.

На все том же философском факультете, куда собирался в самом начале своей несложившейся жизни семнадцатилетний Вася Мельников, он наверняка бы читал изречение одного древнекитайского мыслителя и по совместительству воина, звучавшее примерно так: «Если ты хочешь победить своего врага, сядь у реки и подожди, пока его труп проплывет мимо». По иронии судьбы именно нынешнему беглецу предстояло испытать подобный способ на своей шкуре. Пусть и с некоторыми нюансами.

Когда солнце опустилось к горизонту на расстояние двух своих дисков, со стороны запада показался Витек. Он неторопливо плыл по реке ногами вперед, и грязная водица обтекала голые и бледные, как у утопленника пальцы его босых ног. На лице у него застыла все та же закостенелая улыбка, и речная влага беспрепятственно заливалась к нему в рот, полоскалась там, оставляла между зубами клочки тины. Глаза смотрели в небо, а небо отражалось в зеркальных глазницах. Витька мягко покачивало, руки его были безмятежно сложены на животе, и он не совершал ни единого движения, однако плыл почему-то как раз по направлению к левому берегу. Одежда, ранее всегда грязная, сейчас была относительно чиста, прополощенная в речной воде, то же самое относилось и к белым расслабленным пальцам, с длинными, отросшими за это время ногтями (Васек помнил, что ногти у Витька, еще живого Витька, всегда были грязны и обломаны под корень). Преследователь, враг, выглядел неживым, но Васек прекрасно знал, что это не так.

Когда Витьку до берега оставалось метра три, так что цель его визита была ясна и понятна, Василий нехотя поднялся. Подышал, насыщая легкие кислородом. Взглянул в серебристые глаза своего бывшего напарника. На душе была тоска, тина и гнилая речная вода. Витек, улыбаясь, достиг мелководья, и стал подниматься и протягивать вперед скрюченные руки.

— Ненавижу! — прошептал Василий стоя на месте, — ненавижу тебя, Витек. Ненавижу, предатель!

После этого он все-таки повернулся и побежал. На бегу Васек хихикал, размахивал руками и бормотал себе что-то под нос. Он очень устал. Сам того не сознавая, он уже приблизился к той черте, когда загнанная до полной потери сил дичь оборачивается и в последней самоубийственной атаке бросается на преследователя.

* * *

Лишенный воды город замер в вечерней тьме. На улицах его практически не наблюдалось никаких шевелений, и лишь в точках, где работали водоколонки, все еще копошились сильно укоротившиеся очереди. Воду отключали не впервые, но впервые на такой долгий срок, и жители Верхнего города, возвращаясь вдоль Мелочевки с полными ведрами прозрачной воды, злобно ворчали на своих земляков, удобно устроившихся в Нижнем, где вода есть (совсем забыв при этом, как гордились они переездом в новые светлые квартиры из Нижнегородских трущоб).

Правду не знал пока никто. А заключалась она в том, что и в отделенном Мелочевкой Нижнем городе воды тоже не было. Но там это переносилось куда легче, колонок было больше, а проржавевшие коммуникации все время лопались, поэтому местное население приучилось обходиться без воды из-под крана, перейдя на подручные, использующееся еще с давних времен, методы.

Особой засухи не ожидалось, лето было теплым, но влажным, и дождик регулярно увлажнял землю. Тяжелее всего пришлось, пожалуй, дачникам, на грядках которых вдруг перестали крутиться модные, цветасто раскрашенные опрыскиватели. В теплицах теперь установился пустынный зной, и нежные растения стали удручающе быстро вянуть, чем привели не один десяток дачников в состояние маниакальной депрессии. Доходило даже до того, что владельцы крохотных земельных участков взаимно обвиняли друг друга во вредительстве, и так и не договорившись, начинали серьезно гадить своим недругам.

Александр Петрович Каточкин глухой безлунной ночью подсыпал соседскому псу Тою крысиной отравы, коварно выполненной в виде шоколадных кубиков. Той, очень любивший шоколад, подношение съел, а наутро привел своего хозяина в ужас зрелищем своей агонии. Евгений Палин — мирный пенсионер-дачник, не думал ни секунды о том, кто мог проделать над Тоем такую гадость, и такая же порция псевдошоколада отправилась в мелкоистолченном виде в комбикорм к Каточкинским курам, большая часть из которых в тот же день покинула этот не очень гостеприимный мир. Каточкин пришел в ярость, и некоторое время скрежеща зубами ходил по своей крохотной комнате, иногда кидая дикие взгляды в сторону соседского участка. Никто не знал как, но еще более мелко истолченная порция отравы каким-то образом оказалась у Палина в растворимом супе, который он и съел с превеликим удовольствием (подумывая, кого бы еще отравить у ненавистного соседа).

С этими же мыслями через два часа его увезли на скорой, а Каточкин стоял, прислонившись к ограде своего дачного участка и, улыбаясь, махал вслед.

Иногда кажется, что дачный народ, поработав на своем участке, проникается какими-то древними инстинктами, побуждающими его охранять земельный надел до последней капли крови, а также подсознательно строить захватнические планы по отношению к участку соседа.

В одной из двух городских школ, шестикласснику Васе Манину сильно разбили нос, и Вася весь в слезах побежал в школьный туалет, дабы смыть кровавые пятна, стремительно расползающиеся по его дорогой куртке. Но перекошенный кран в сортире отозвался лишь невразумительным хрипом, так что пришлось Васе идти домой, где он до смерти напугал свою мать зрелищем окровавленной одежды.

Проснувшийся хмурым утром постоянный посетитель бара «Кастанеда» по фамилии Хромов испытывал тяжелейшие последствия своей вчерашней наркотической гулянки. На четырех конечностях дополз он до кухни и там жадно припал к кухонному крану, одновременно вертя обе ручки смесителя. Ничего не добившись, Хромов взвыл от тоски и вцепился зубами в холодный металл смесителя, здорово обкорябав себе губы. Но тут ему в голову пришла гениальная по силе воздействия мысль, и он проковылял на улицу (благо квартира была на первом этаже), где и припал к первой попавшейся лужице.

Тяжело пришлось пожарникам — эти с мигалками, воем и ревом, разгоняли собравшуюся у колонок толпу, чтобы наполнить свои далеко не безразмерные баки машин. Из-за этой ограниченности, они уже выпустили из-под контроля два серьезных пожара, обречено наблюдая, как пламя набирает силу. В обоих случаях дома выгорали дотла.

А не понимающая этого толпа упорно не хотела подпускать пожарных к водопою, и даже как-то раз бравых борцов с огнем крепко избили.

В Нижнегородском баре «Вишневый садик» посетителям подали грязную посуду с липкими жирными следами чьих-то пальцев. Отдуваться за это пришлось бармену, который через двадцать минут после инцидента уже валялся под стойкой в бесчувственном состоянии, а кружки горой битого стекла громоздились вокруг него.

Федор Рябов заявился домой мрачнее тучи, набычившись, и взгляд его, казалось, прожигал дырки в предмете, на которой он его обращал. Его жена в ужасе отступила от него, и прижалась к обшарпанной стене квартиры. На щеке у Рябова красовалась теперь рваная рана с легко угадывающимися следами зубов.

— Ой, Федя… — привычным плачущим тоном заголосила жена, — покусал кто?

— Да. — Твердо сказал Федор и не менее твердо заехал жене в глаз, отчего она замолчала и сползла вниз по стене.

Пятнадцатилетняя дочь Федора, видевшая все это из своей комнаты, с плачем метнулась к матери, а от нее к раскрытому окну, намереваясь выпрыгнуть наружу. По пути она запнулась об ножку стола и сверзилась на пол вместе с приготовленной для него, Федора, снедью.

Финал был печален. Впрочем, уже через два часа (после похода в травмпункт) мир и порядок в семье Рябовых был восстановлен.

Тяжелее всего в этой обезвоженности пришлось врачам Центральной городской больницы. Пациенты все поступали и поступали, а использующейся для многочисленных нужд воды больше не было. Персоналу приходилось бегать на колонки, где их встречали куда более дружелюбно, нежели пожарников, и заполнять, заполнять тяжеленную тару. А потом бежать обратно в больницу. Из-за этого многие молодые врачи так уматывались, что ночевать оставались прямо в больнице. Со стерилизацией худо-бедно разобрались, принесенную воду кипятили, и в ней же обрабатывали инструменты, а вот с влажной уборкой пришлось повременить и оставить больничные коридоры потихоньку зарастать пылью. Отдельные героические усилия по уборке помещений со строжайшей экономией воды ничего не дали, да, к тому же, у уборщиц все время вспыхивали ссоры с врачами, которым воды тоже катастрофически не хватало.

В последние дни в городе дико возрос интерес покупателей к различным видам газировок, наших и не наших, чем хитрые продавцы и пользовались, бессовестно задирая на них цены. И все равно очереди в киоски могли поспорить по размерам разве что с очередями на водоколонки. Доходило до маразма, отдельные состоятельные горожане полностью переходили на минералку, предпочитая даже мыть в ней руки.

Особенно повезло Каменеву В. С., исполнительному директору местной фирмы, занимающейся поставками этой воды в город. Реквизировав два десятка упаковок с прозрачной пузырящейся жидкостью, он вылил половину из них в ванну, и, млея от удовольствия, забрался в нее, впервые за последние три дня нормально вымывшись.

Счастье было недолгим, от сидения в холодной воде Каменев заработал сначала простуду, которая, будучи не долечена, спустя сколько-то дней перешла в двухстороннее воспаление легких, так что несчастный купальщик очень скоро оказался в той же немытой городской больнице.

И лишь у ларьков, торгующим спиртным, ничего не изменилось, и все те же помятые личности с философским спокойствием скупали заветные пузыри, утоляя свою вселенскую утреннюю жажду. И они были единственными (потому что других, местных бомжей в одночасье не стало), кто потери воды почти не заметил.

В конце концов, часть жильцов не выдержала и направилась по своим ЖеКам с категорическим требованием вернуть воду. Почти синхронно оттуда были высланы сантехники, задачей которых была проверка коммуникаций у дома. Три часа спустя опять же почти одновременно эти ходоки вернулись с донесением, что никаких неполадок нет. Все еще осажденные издерганными горожанами районные власти послали телефонный запрос на четыре городские насосные станции, располагающиеся строго парами по обе стороны Мелочевки.

Город стоял на водоносных слоях, и потому две из четырех станций качали воду из артезианских скважин с кристально чистой водой, и потому жильцы из обслуживаемых этими станциями домов могли свободно пить сырую воду из-под крана. Две другие станции брали воду из Мелочевки, а после она проходила занимающий много времени цикл хлорирования, фторирования и фильтрования, после чего поступала опять же в дома в почти непригодном для использования состоянии. Причем, станции обслуживали районы вперемешку и, зачастую, получалось так, что в доме номер двадцать пять, приписанном к Школьному микрорайону, из крана шла чистейшая, пахнущая неуловимым свежим запахом вода, а в доме двадцать шесть, что через дорогу от двадцать пятого, но зато принадлежащем уже к микрорайону Шоссейному, жители выходят из-под душа с целым букетов легкоузнаваемых ароматов — хлор, метан, бензольные соединения. И бегут после к соседнему дому, где у свояков наполняют чайник.

Ни одна станция не ответила, и телефонные трубки в разных районах города с интервалом в десять минуть огорчили звонивших длинными протяжными гудками. Естественно, вместе это никто не связал, и каждый из звонящих считал, что забастовала одна единственная, обслуживающая его район станция. Потому, с тем же самым интервалом, из ЖеКов были высланы мастера сопровожденные некоторым числом добровольцев-обывателей, дабы проконтролировать ситуацию на водонасосных.

Спустя четыре часа ни один из них не вернулся. В ЖеКах грязно ругали мастеров, которые наверняка уклонились от навязанного им дела. Жильцы же, устав ждать, и решив между делом, что ситуация на насосных требует для разрешения еще какое-то время, потихоньку разбрелись по домам, и так закончился, толком и не разгоревшись, этот «водный бунт».

Когда поздние летние сумерки пали на город, неожиданно появились две группы жильцов, ушедших на скважины. Без мастеров. Пришедшие сообщили, что на станции встретили совершенно растерянных этой самой станции операторов, которые, пребывая в некотором (возможно послестрессовом) подпитии, ошеломленно сообщили ходокам, что скважины закрылись. На естественный вопрос «как такое может быть?», они лишь неопределенно улыбались и разводили руками. А заведующий аппаратной Степан Сергеевич Лавочкин доверительно сообщил самой ярой активистке из числа жильцов (по стечению обстоятельств ей оказалась Вера Петровна Комова), что «такое быть вообще не может», потому что эти скважины пробурены давно, и как надо укреплены, и чтобы их закрыть, надо сдвинуть весь пласт земли, на котором стоит собственно станция.

Эрудированный жилец тут же поинтересовался, может ли такое произойти из-за землетрясения, и получил утвердительный ответ, хотя ни одного землетрясения в области никто так и не смог припомнить. Это ясно услышал затесавшийся в группу жильцов журналист, и задал несколько наводящих вопросов. После чего на следующий день «Замочная скважина» вышла с аршинным заголовком «Дрожь земли: землетрясение оставило город без воды!!!», сопровождаемым фотографиями недавнего разрушительного землетрясения в Средиземноморье. Подобное объяснение очень многое объяснило, и потому ушедшие накануне домой горожане не стали продолжать волнения вокруг воды, приняв газетные надумки за чистую правду. Соответственно, обыватели настроились на долгую (пока не восстановят скважины) засуху и покорно являлись каждый день к районным колонкам.

Почему-то никто не вспомнил, что в городе существуют еще и насосные станции, берущие воду из реки. А ведь с них так никто и не вернулся. Обеспокоенные родственники исчезнувших на следующий день подали заявления в милицию, откуда получили твердое заверение о том, что пропавшие будут найдены. После чего все эти дела были успешно похоронены в массе других, поступающих девятым валом дел.

Как бы то ни было, утка про землетрясение очень быстро распространилась, и это как нельзя более устроило городские власти, которые так и не смогли докопаться до истинной причины исчезновения воды.

Народ притих. Если что и вспомнили теперь вернувшиеся с разведки люди, так это то, как омерзительно вели себя посланные вместе с ними мастера. Вместо того, чтобы выяснить самолично причину, и может быть, попробовать ее устранить, эти работнички уже на пятой минуте визита начали потихоньку выпивать вместе с операторами насосной, а когда их нашли, уже были в стельку пьяны и ничего не соображали. Отклики жильцов были полны справедливого гнева, и потому все были уволены на следующий день. Впрочем, их так никто и не увидел после того посещения. Они просто исчезли.

— «Грядет засуха, братья!» — сказал на следующий день просвещенный Ангелайя своей пастве (с утра он прочитал «Замочную скважину» и решил сыграть на узнанном материале) — «Это кара! Эту дух зла пытается погубить невинные души! Это тьма, что добирается до непосвященных и поражает их черным варом!! Только избранные, только вы будете спасены, только вас ждет в конце избавление!» — он помедлил и добавил — «Когда все остальные умрут…»

Брат Рамена сидел в третьем ряду, и на слове «избранные» скрипнул зубами. Его ворон распахнул черные крылья у него за спиной. Когда Ангелайя закончил свою проповедь, Рамена-нулла решил, что в числе умерших пожалуй будет и сам Великий Гуру. За лжеучение!

День спустя оказался удивительно жарким — оставшиеся после затяжных дождей лужицы высохли, оставив после себя неопрятные сероватые пятна на сухом асфальте. Весело пошумев после дождей, деревья поникли всеми своими листьями, а кое-какие из листьев даже скрутились в трубочку, пожелтели и покинули своих более сильных собратьев.

В полдень, асфальт раскалился настолько, что стал страстно липнуть к колесам автомобилей и подошвам ботинок, распространяя вокруг себя характерный запах, который впавший в депрессию несовершеннолетний из семнадцатой квартиры назвал «запахом жары».

Одуревший от высоких температур народ повалил на реку, без разбора прыгая в мутную воду. На метеорологической станции в двадцати километрах ниже зафиксировали одномоментный подъем Мелочевки на два и две десятых сантиметра. Липкая тина оседала на разгоряченных купальщиках, но те не замечали этого и погружались в речную воду с головой. Некоторые остались без волос, но это те, кому не повезло.

Старики в хилой тени прибрежных ив, тягостно предавались воспоминаниям о тех блаженных временах, когда воду из Мелочевки можно было употреблять внутрь, и, встав на старенький мост, можно было увидеть земляное дно.

У колонок регулярно вспыхивали драки, и потому власти города вынуждены были выставить возле них кордон милиции (из тех, кто остался после драки). Драки не утихли, просто теперь участие в них принимали и сами стражи порядка, которые по блату не раз и не два пытались разжиться дармовой водичкой.

Немотивированно упали цены на бензин. Цены на газированную воду, напротив, сильно его превзошли.

Видя глобальные последствия засухи, городские головы попытались обеспечить водой хотя бы центральный район, для чего была расконсервирована построенная еще в незапамятные времена водонапорная башня, которую с Божьей милостью поддерживали в рабочем состоянии все последнее время. Наполненное сравнительно свежей водой, это порядком поржавевшее сооружение могло обеспечивать питьем почти весь центр верхнего города, включая, естественно и здание администрации. Правда, только до седьмого этажа, потому что в те времена, когда возводили башню, выше семи еще не строили.

В тридцати пяти домах, располагающихся вокруг Арены, трубы наполнились холодной водой. В двух десятках квартир краны оказались не закрыты и звучно харкнули в белый кафель раковин желтоватой, мутной водицей. В шести квартирах, это привело к затоплению соседей, и последующим разбирательствам, которые были, впрочем, не слишком эмоциональными на фоне победоносного завершения засухи.

Ополоумевшие от радости обыватели в течение целых часов использовали дармовую воду, заливая ее во все подходящие и не подходящие для этого емкости. Кое-кто пил прямо из-под крана, даже не морщась от гниловатого привкуса жидкости.

Счастье жильцов центра (и острейшая зависть всего остального города) продолжалось аккурат до вечера. Сразу после заката, приблизительно в одиннадцать часов, башня переломилась пополам в самом тонком своем месте и рухнула на здание котельной, что находилось как раз под ней. Это сопровождалось таким грохотом, что слышали даже дачники на другом конце города.

Оставшаяся вода единовременно выплеснулась из резервуара и буйным потоком ринулась вниз по центральной, захватывая с собой все, что только можно захватить. Двенадцать лавочек, три фонарных столба из дерева, почти два десятка урн с соответствующим наполнением проплыло до Старого моста и низверглось в Мелочевку. Одновременно с этим шесть личных автомобилей, мягко всплыли на подошедшей волне, и снялись с мест стоянки. Но этих не унесло дальше перекрестка Центральной и Приречной улицы, где они и остались, сгрудившись в одну кучку, словно ищущие тепла щенята.

Людей не захватило не одного, все кто имел несчастье оказаться в пределах потока, попрятались в окрестных подъездах, с ужасом наблюдая разворачивающийся потоп.

Утром горожане из центра сравнялись с остальными и могли наблюдать лишь спазматические подергивания опустевших кранов. Некоторых это вогнало в такую депрессию, что они загремели в больницу с различными обострениями хронических недугов. Поняв, что сушняк продолжается, гражданин Хромов забрался на пятый этаж своего родного дома и прыгнул вниз, аки птица. Сломал обе ноги, раскаялся, пообещал родным бросить наркотики и с тем был отправлен в стационар.

Пенсионер Щавелев встретил новое утро в работе. Еще до восхода он наведался на реку и теперь увлеченно поливал грядки теплой речной водицей. Спина его привычно ныла, руки гудели от поднятия тяжестей, но Щавелев не унывал, разливая обильно отдающую химикатами воду. Больше того, Щавелев был счастлив, глядя, как поникшие плети огурцов на глазах обретают упругость и волю к жизни. У Марии Федоровны, соседки, овощные культуры уже впали в агонию, а глупая старуха не может додуматься натаскать воду из речки. Благо вот она, под боком.

Солнце потихоньку поднималось над горизонтом, и в скором времени обещало начать жарить. С реки уже неслись возбужденные вопли купальщиков. Щавелев опустошил одну лейку и, не торопясь, принялся за другую. Два или три головастика скользнули в зеленоватой струе и шлепнулись на грядку, дачник не обратил на это внимание.

— Овощи… ну они же, как дети, — с чувством произнес старый дачник, заканчивая поливать огурцы и оглядываясь на совершенно сухую и даже потрескавшуюся землю под помидорами. — Своя боль, свои радости. Свое наслаждение жизнью. И без тебя они не могут.

Огуречные посадки весело махали ему зелеными ладошками. Мутные капли срывались с колючих листьев и шмякались на землю в свору своих товарок. Глухо хлюпало.

Опустела и вторая лейка, и Щавелев, который всегда отличался терпеливостью, неторопливо побрел за новой порцией. В конце концов, созидание — это высшее наслаждение из того, что даруется человеку.

Осторожно притворив крошечную калитку, дачник побрел вдоль Нижнемоложской улицы, что длинной узкой змеей проскальзывала сквозь все дачные участки, а потом круто сворачивала и в районе церкви перекрещивалась с Покаянной. Слева, по ходу движения, сквозь жмущиеся друг к другу дачные домики проглядывал мрачновато выглядящий холм, сплошь усеянный крестами — городское кладбище, крупнейшее и одно единственное. Ровными рядами могилки спускались к реке, и часть из них примостилась на высоком правом берегу, который регулярно подмывало. Из-за этого примерно раз в два года неразговорчивые постояльцы этого места оказывались в реке и пугали своим видом купающуюся ребятню.

Справа, над крышами все тех же домиков возвышался потрескавшийся фронтон классических очертаний, чем-то похожий на остатки древнегреческого Акрополя — Дворец культуры, в котором на прошлой неделе случилась безобразная драка.

Щавелев прошествовал до речки, задержался в том месте, где от Нижнемоложской отходила узкая и весело извивающаяся дорожка, которую народ прозвал Береговой кромкой. Кромка эта бежала вдоль всего высокого правого берега и терялась в траве только возле плотины. Отсюда был виден мост и здания верхнего города (по иронии судьбы, город, прозываемый Верхним, располагался на левом низком берегу Мелочевки, тогда как Нижнегородцы громоздили свои строения на обрывистом правом берегу).

Осторожно, спустившись к реке, Щавелев прошествовал сквозь плотные ряды купальщиков, стремясь достигнуть воды. В реке счастливо бултыхались дети — в разные стороны летели брызги и звонкие крики. Кто-то из них увидел Щавелева и восторженно заорал:

— О! Пришибленный пришел!! Пустите пришибленного!!!

Не обращая на них внимания, Щавелев зашел в воду и стал наполнять лейки. Две изумрудного цвета лягушки чуть было не попали в сосуды вместе с водой. Пляжники с ленивым удивлением наблюдали, как мутная вода наполняет пластиковые лейки.

«Глупые, — подумал Щавелев, — не понимают, что овощам все равно…»

— Дядя! — восторженно и едва сдерживая смех, завопил один из детей, — а ты ее пить будешь?!

— Нет… — Буркнул нехотя Щавелев (в отличие от растений, детей он не любил), и, повернувшись, вышел из воды.

Не понимают. Им то что, на месте не сидят, а растениям каково?

Наверх, да еще с тяжелыми лейками, подниматься было куда труднее, и потому, достигнув своего участка, дачник на минуту остановился, чтобы унять дикое сердцебиение. В глазах на миг потемнело, мир пошатнулся, но тут же обрел свою целостность. Покачав головой, Щавелев поставил лейки и решил заняться пока рыхлением — все-таки куда легче, чем эта поливка.

Взяв мотыгу, дачник с десятилетним стажем, Щавелев опустил ее на грядку с картошкой. И чуть не упал, потому что мотыга наполовину скрылась в земле, в проделанной ей самой узкой ямке. Вытаращив от удивления глаза, Щавелев выпустил мотыгу и с нарастающим изумлением наблюдал, как она исчезает целиком, полностью уйдя под землю. Осталось только овальное отверстие с неровными краями, и неустановленной глубиной. Не веря своим глазам, дачник подошел ближе и заглянул отверстие — там было темно, и доносился непонятный еле слышный гул.

— Как это?! — спросил сам себя Щавелев, и тут это началось.

Гул резко усилился, земля под ногами тяжело вздрогнула и испустила мучительный нутряной стон. Края отверстия стали обваливаться, исчезая во все возрастающей яме. Под землей что-то громыхало, и это было похоже на отдаленный июньский гром, вестник далеко идущей грозы. Проем ширился и разрастался на глазах, и Щавелеву пришел на ум рассказ о японском крестьянине, у которого на поле неожиданно возник вулкан.

Но это был не вулкан, нет! Просто доселе твердая и надежная земная твердь целыми глыбами исчезала в неизвестно какой пропасти. Вот в нее рухнула огуречная теплица, а вот и помидорная, еще не политая, разрушаясь на ходу, съехала вниз.

Щавелев поспешно отступал от пропасти, размахивал руками, но тут сердце прихватило еще раз, мир съежился и пропитался черной невыносимой болью. Еще раз взмахнув скрюченными руками, пенсионер Щавелев пошатнулся и полетел в настигнувшую его яму. Провал все ширился и рос, мелкая известняковая крошка витала в воздухе. Почва обваливалась целыми пластами, и через пять минут с начала катаклизма маленький и изящный домик Щавелева рухнул в провал. На крыльце его, как флаг, развивались сушившиеся там рабочие штаны хозяина. С тяжким грохотом дом исчез.

Разлом полностью поглотил весь участок дачника, последними в его жадной пасти исчезли две пластиковые лейки, сиротливо стоявшие около забора. Как только вся территория участка была занята провалом, земля перестала рушиться, и настала тишина. Только через два часа возле этого места стали собираться любопытные, которые вытягивали шеи и пытались увидеть дно. Теперь это было просто, и небольшой надел земли, на котором когда-то размещался домик и ряд теплиц, выглядел так, словно в его недра заложили многокилограммовый заряд взрывчатки. На дне этой удивительной воронки можно было разглядеть какие-то не поддающиеся определению обломки. Два часа спустя на место провала прибыли милиция, спасатели и два спешно оторванных от работы экскаватора. Несмотря на длительные раскопки, на дне образовавшейся ямы никаких следов Щавелева так и не нашли. Да и от дома его осталось так мало, что впору было думать о том, что большая его часть ушла некими путями в глубину тверди земной.

* * *

Так прожил город еще одну неделю своей долгой-предолгой жизни. И хотя в вечерней летней дымке он выглядел умиротворенным и даже красивым со своими белыми Верхнегородскими многоэтажками и уютными особнячками Нижнего города, кое-что изменилось. Словно нарождающийся нарыв, как закрытый перелом, зародилось в нем сокрытое от посторонних глаз гниение. Эдакая многокилометровая, истекающая кровью, язва, на которой стояли городские кварталы, язва, гнездящаяся в земле и, может быть, в душах людей, над ней живущих. И это гниение, этот гибельный распад тем летом только набирал обороты.

Древние ведуны, лишь только окинув взглядом панораму засыпающего города, сразу и без колебаний выдали бы вам окончательный диагноз, звучащий коротко и емко: «Все зло идет из-под земли!»

Часть вторая. ДА СГИНЕТ СВЕТ!

1

— Холодает, — сказал Дивер, великий колдун, познавший все тайны черной и белой магии.

— Все к лучшему, — философски ответствовал Влад, поплотнее запахивая куртку от неприятного сквозняка, что лишь в первую минуту казался приятным.

Дивер покивал с умным видом. С его массивной фигурой любые сквозняки были, в общем-то, не страшны. Двое людей шагали вдоль Центральной улицы направляясь к реке, а оттуда с все возрастающей силой дул неприятный прохладный ветер. Река отсюда уже была видна, и отлично можно было разглядеть, что на земляном пляже нет ни одного купальщика. Внезапное похолодание загнало всех до единого в свои теплые уютные норки-квартиры, откуда можно было без содрогания наблюдать, как ветер волнует ставшую вдруг свинцово серой речную воду.

После двух дней ошеломляющей жары в небесных сферах наконец что-то двинулось, и в область пришел новый циклон, несущий с собой прохладу и, может быть, новый дождь. Горожане привычно ругали холодную погоду, точно так же, как накануне этот несносный жаркий сезон. На улицах убавилось пестроты, зато появилось много людей в темных осенних одеждах. Дождя не было, и свежий ветер поднимал и гнал пыль вдоль улиц. Мельчайшие ее частицы оседали на краске автомобилей, та утрачивала свой блеск, и сейчас трудно было отличить белую машину от бежевой или кремовую от серебристой.

Очереди за водой щетинились поднятыми воротниками и неприязненными взглядами, а с утра у стоявших руки покраснели от холодной воды, став похожими на одинаковые красной расцветки перчатки.

— Может, даже дождь пойдет, — сказал Дивер.

— Может, — сказал Влад, пряча улыбку.

С Великим колдуном и медиумом Дивером, Влад был знаком уже довольно давно. Познакомились они примерно тогда же, когда Сергеев, окончив свой институт, вернулся в родной город, чтобы заняться вольным промыслом. Если припомнить, то в начале своей карьеры ему приходилось писать исключительно для желтой прессы, раздувая и выпячивая до невероятных размеров заурядные, в общем-то, события. Естественно, «Замочная скважина» стояла на первом месте в списке заказчиков.

Дабы не напрягать чересчур фантазию, Влад, автор таких статей, как «Духи мертвых зеков тревожат горожан» и «Реванш барабашки», решил найти какого-нибудь дипломированного колдуна, от которого можно получить интересные сведения.

И он такого нашел. Дивер, в миру — Михаил Васильевич Севрюк, первую половину своей жизни провел в вооруженных силах, дослужившись до звания старшего лейтенанта. В один не очень прекрасный день он был командирован в Афганистан, где в еще более не прекрасный день получил осколочное ранение в голову. После локального подвига, совершенного бригадой войсковых лекарей, Севрюк выжил и вскоре был комиссован по причине своего ранения.

Оказавшись на гражданке, он, образно говоря, направил стопы к своим корням, то есть вернулся в свой родной город, который за время его отсутствия разросся и сильно похорошел. Как и всякий бывший военный, оставшись не у дел, Севрюк начал пытаться подыскивать себе дело. Поработал и ночным сторожем, и грузчиком тары на местном вокзале и еще несколькими подобными приработками, после чего натолкнулся на Геннадия Скворчука, начинающего дельца, который организовывал свое дело. Скворчуку (который был замешан не в одной темной махинации) позарез требовался охранник из числа знающих, и потому порядком опустившийся, но не утративший воинской сноровки Михаил пришелся как раз ко двору. За немалые по тем временам деньги он был поставлен охранять один из офисов фирмы. Работка была спокойная, клиенты не нарывались, к тому же работал он среди бела дня, так что со временем Севрюк расслабился и, наконец, ощутил себя нужным.

Средь бела дня и произошел беспрецедентный по своей наглости налет, произведенный, кстати говоря, подручными бодро взбирающегося по лестнице власти Босха. Десять человек преспокойно зашли в заведение через парадную дверь и открыли ураганную стрельбу по всем внутри находившимся, в числе которых оказался и сам Скворчук, имевший несчастье не сойтись с Босхом во мнениях. Приехавший наряд милиции констатировал двенадцать трупов, одним из которых посчитали сначала и Севрюка. И только когда он из последних сил приподнялся и сквозь залепившую его лицо кровавую маску простонал что-то непристойное, опешившие стражи порядка поняли, что в этой мясорубке кто-то остался жив.

Севрюка тяжело ранили. В голову. В двух сантиметрах от предыдущего ранения. После произнесенных нелестностей в адрес милиционеров Михаил впал в кому и не выходил из нее два месяца, несмотря на второй локальный подвиг, произведенный на этот раз врачами из Центральной городской больницы. По истечении двух месяцев, когда его уже хотели отключить от системы искусственного дыхания, Севрюк неожиданно ожил, до смерти испугав молоденькую медсестру. Она потом рассказывала матери, что когда этот ни на что ранее не реагирующий больной резко сел на кровати и уставился на нее налитыми кровью глазами, ей показалось, что перед ней вовсе и не человек.

Севрюк ожил, но при этом — совсем другим человеком. По его собственному утверждению он стал слышать голоса, видеть ауры, и проявил недюжинные способности к ясновидению, которые, впрочем, подтвердить толком не мог.

Поняв, что это знак, и более не медля, он купил лицензию практикующего колдуна, заплатил все причитающееся и после долгих раздумий взял себе имя Дивер, которое якобы имеет множество значений на различных мертвых языках. На самом деле, он выбрал его исключительно потому, что оно хорошо звучало.

Дело пошло хорошо, и никогда ранее не питавший склонности к аферам, новоиспеченный Дивер вдруг понял, как легко зарабатывать деньги на человеческой глупости. Он разжился еще парочкой новых титулов, отпустил бороду для солидности и даже дал объявление в газету. Довольно скоро он стал достаточно известен, и к нему валом повалили страждущие. Дивер снимал порчу, рассказывал о пропавших людях и давал практические советы по изгнанию барабашки.

Видя под боком такое процветание, Севрюком очень заинтересовались Босховские бандиты, а также представители Ангелайевой секты, у которых колдун отбивал хлеб. Но, обладая каким-то действительно сверхъестественным чутьем, Михаил Васильевич, всегда ускользал буквально за минуту до прихода нежелательных визитеров.

Со временем все утряслось, и Севрюк из снимаемой однокомнатной квартирки переехал в маленький кирпичный домик с длинной трубой и резными ставнями. Домик этот топился газом, а во встроенном гараже обреталась теперь его, Дивера, машина.

Именно в этот период расцвета благосостояния к нему и пришел Влад с необычной, но довольно интересной просьбой. Скорее ради игры, чем серьеза, Севрюк начал посвящать Влада в подробности своего ремесла, от души украшая его своими фантазиями, а потом заходился от смеха, читая свежий выпуск «Замочной скважины». Диверовы придумки проходили сквозь лабиринт воображения молодого журналиста и там обрастали совершенно невероятными подробностями. В конечном итоге, оба были довольны, и постепенно Михаил Васильевич так втянулся, что с удовольствием посещал вместе с Владом аномальные местечки, дабы обеспечить будущую статью особенно душещипательными комментариями. Денег не требовал и занимался этим исключительно для души, что не так уж часто встречается в наше время.

Вот и в этот раз, подумав о вычищенной от крови площадке перед Дворцом культуры, Сергеев, не колеблясь, отправился к Диверу. Тот воспринял идею похода с обыкновенным своим энтузиазмом.

До сих пор Влад Сергеев так и не смог понять, настоящий ли Севрюк медиум или хитро притворяется. Несмотря на частое хождение по якобы аномальным местам, тот так и не дал возможности это проверить. Временами, бывая у колдуна дома, Владислав замечал множество оккультных изданий, неряшливой стопкой громоздящихся на письменном столе. И неясно было, то ли Севрюк читает их для сравнения со своими собственными изысканиями, то ли просто черпает из них умные метафизические термины.

Вполне возможно, что он делал и то, и другое.

— И похолодает, — сказал Дивер с какой-то обреченностью.

Они на полминуты остановились возле Старого моста, глядя на открывавшийся отсюда вид. Мелочевка текла мимо, и видно было, как она, извиваясь и прокладывая себе путь через обильно зеленевшие берега, в конце концов, разливается широкой запрудой возле самой плотины. Высокие белые дома левого берега создавали резкий контраст с крошечными избушками дачников, что робко прятались в буйной зелени. Где-то там, по слухам, случился грандиозный провал, в котором полностью исчез дачный участок. В общем-то, ничего удивительного, если учесть, сколько подземных пустот находится под городом. Просто одной подземной пещерой стало меньше, только и всего.

Вон и входы их виднеются, вернее то, что осталось от этих пещер: желтоватые, похожие на бивни мамонтов, известняковые отложения выпирают из темно-серой земли. Если покопать глубже, обнажится и узкий темноватый ход, ведущий вниз в путанный и корявый лабиринт заброшенных штолен. Влад хорошо знал места, где входы отрыты неизвестными энтузиастами. Все они находились ниже по реке, прячась в лесном массиве. И почти все были на правобережье.

Неопрятного вида полоса земли у самой реки — Степина набережная, сейчас почти пустовала. Только одна, неопределяемая из-за расстояния, фигурка сидела в том месте, где серая почва соприкасалась с обильно зеленеющим склоном повыше.

Впереди улица Центральная ровным проспектом достигала реки, взбиралась на мост (попутно теряя две крайние полосы), и сходила с него уже разбитой двухполосной дорожкой, сразу круто уходящей вправо и взбирающейся на обрыв. Не имевшая официального названия, дорожка эта в народе величалась Береговой кромкой.

Река текла лениво, не торопясь проходила под мостом, морщилась только недовольно от ветра. Одинокий лодочник медленно плыл по самой ее середине. Видно было, как ветер треплет его одежду. Гребец налегал на весла, возможно, в попытке согреться.

Подняв воротники, Влад и Дивер прошли через мост, слушая, как ветер гудит в дырах бетонного сооружения. Вездесущая пыль была и здесь, носилась вдоль дорожного полотна, иногда закручиваясь в сероватые смерчики. Эти пылевые призраки возникали ниоткуда, кидались в лицо, но не долетали, рассыпались и оседали на дорогу мелкими частицами. В бесцветном небе реяла одинокая речная чайка. Лениво взмахивая крыльями, она зависла на одном месте, чуть качаясь из стороны сторону. Казалось, она отдыхает, распластавшись на гигантском невидимом куполе, который заменял собой небеса.

После моста свернули на Береговую кромку. Народу было очень немного, в основном дачники, легко узнаваемые по грязной и заношенной рабочей одежде. На ногах у этих людей почти всегда были резиновые латаные сапоги, головы их прикрывали шляпы или панамы. На грязной обочине притулилась машина — старая шестерка, запыленная настолько, что нельзя было распознать цвет. На ее заднем сиденье было свалено кучей какое-то старое барахло, белая вата торчала из красной вытертой ткани, как оголенная кость среди кровавых лохмотьев. Выглядело это удручающе — начинало казаться, что в машине лежит труп.

Влад встряхнулся, непонимающе огляделся вокруг. С чего это ему лезут в голову мысли о мертвецах? Дивер искоса посмотрел на него, потом снова кинул взгляд на небо:

— Все-таки, будет дождь…

— Дивер, к чему ты это?

— К тому, что польет. — Ответил Севрюк и зашагал дальше, лицо у него было какое-то отсутствующее.

Пройдя сто метров по Береговой кромке, свернули на Змейку — узенькую улочку, которая пронизывала насквозь весь нижний город и уже там, за его границей, сливалась с региональным шоссе, по которому день и ночь снуют машины.

Дома здесь были старые, наклонившиеся фасадами вперед, а низкие края двухскатных крыш придавали им насупленный вид. На улочке царила полутьма, и лишь припаркованные там и тут машины не давали поверить, что ты неизвестным образом оказался в конце девятнадцатого столетия. В открытой форточке одного из домов возлежал роскошной тигровой масти котище, который провожал все проходящих внимательными желтыми глазами. Под ним расположилась кадка с цветком, который, казалось, засох много весен назад. В огороженных со всех сторон домах играли дети. Было слышно, как они перекликаются. Почти у каждого дома перед окнами имелся заросший сорной травой палисадник.

Севрюк резко остановился, и Влад едва не налетел на него.

— Стой, — сказал Дивер, — слышишь?

Влад послушно прислушался. Дети кричат, за рекой брешут собаки. Двигатель машины где-то в квартале отсюда.

— Не слышу, — сказал Владислав.

— Да ясно ж слышно! — возмутился Севрюк и махнул рукой вдоль улицы, — это там!

Вновь напрягая слух, Сергеев покачал головой, а потом неожиданно услышал. Какие-то крики. Такое ощущение, что кричат много людей одновременно, только… очень далеко отсюда. Может быть, они находились у самого шоссе, за городом? Как галдеж поссорившихся птиц, которые гневно и сварливо делят кусок какой-то падали. Гнев, раздражение и, кажется, боль. Влад неожиданно понял, от чего может возникнуть такой ор.

— Дерутся где? — спросил Сергеев.

— Много людей. Бьются, как звери, слышишь?

Влад покивал, теперь он слышал звуки драки довольно ясно. Словно дерущиеся приближались. Столько криков, какая же уйма народа сошлась там в побоище?

Дивер быстрыми шагами пошел вдоль улицы, все еще наклонив голову, забавно при этом напоминая гончую. Разве что воздух не нюхал. Влад поспешил последовать за ним. Звуки драки долетали уже отчетливо, даже слышны были тупые сильные удары.

Навстречу Владу и Диверу шагал неприметного вида человек, который кинул на Севрюка удивленный взгляд. Влад приостановился, спросил издали:

— Что там впереди, драка?

— Какая драка? — удивился неприметный.

— Ну, дерутся, слышите?

Неприметный послушал, покачал головой:

— Не слышу. — После чего, не говоря больше ни слова, прошествовал дальше. Дивер, в отдалении нетерпеливо махал рукой.

Когда они достигли перекрестка Змейки со Звоннической улицей, звуки побоища вдруг утихли, сменившись почти полной тишиной, от которой заложило уши.

— Отвоевались… — прокомментировал Дивер таким тоном, что у Влада мороз пошел по коже.

Впереди виднелось здание Дворца культуры, а Змейка там, подобно речке Мелочевке, разливалась широкой асфальтовой площадкой. По площадке ходили ленивые голуби, что-то склевывали с гладкого асфальта. Ветер гонял по ней пыль и слипшиеся обертки от мороженого.

— Может, дальше дрались? — спросил Влад, — да нам, в общем-то, наплевать. Ты иди, пройди ее наискось. Потом скажешь, что тут есть.

Под ногами у него что-то блестело. Влад наклонился и поднял подернувшийся ржавчиной браслет от часов. Без самих часов. На внутренней стороне обильно засохла буроватая жидкость. Сергеев поскреб ее пальцем, и она легко отшелушилась, открыв гладкий металл в котором серебристо отразилось пасмурное небо.

— Давай, — повторил Влад, — да пойдем отсюда.

Севрюк кивнул, как показалось Владиславу, растерянно. Странное выражение, на лице бывшего солдата Влад его видел всего раз или два за все время их знакомства.

Совершенно пустая площадь навевала уныние и как-то давила. И даже здание Дворца культуры, примостившееся на ее краю, казалось мелким и незначительным. Владислав смотрел, как Дивер, не торопясь, пересекает площадь, внимательно глядя себе под ноги. Впереди фасад дворца облупился и тоскливо зиял выбитыми стеклами. Через зияющие проломы можно было рассмотреть загаженный вестибюль. Цвет стен дворца не угадывался, словно целое здание вдруг покинуло этот цветной мир, переселившись в монохромную выцветшую фотографию. Да и все вокруг как-то обесцветилось. В тишине было четко слышно, как воркуют голуби: без перерыва и с какой-то пугающей потусторонней силой. Вот захлопали крылья, и крупная птица, такая же серая, как и окружающий пейзаж, взвилась в воздух, как маленький вертолет. Пыль клубилась под ней крошечными вихрями.

Дивер дошел до середины площади и остановился. Он выглядел маленьким и потерянным на гладком море запыленного асфальта.

«Какое море!?» — изумился Влад. — «Площадь-то крошечная!»

Голубиные крылья все хлопали. Уже не одна — две, три толстые серые птицы описывали над площадью круги. На асфальте неясно обрисовывалось темное пятно. Масло пролилось или еще что.

Ощущая неприятный холодок в груди, Владислав решил подойти ближе к Диверу. Не выдержав, обернулся, посмотрел на Змейку, прихотливыми изгибами струящуюся к реке. Но нет, улица была совершенно пуста, и даже окна в домах глухо зашторены. Ну, прямо как в чумном городе!

Когда Влад обернулся, Дивер уже падал. Он как-то смешно и нелепо дернул руками, словно пытаясь поймать что-то одному ему видимое, и тяжело и безвольно свалился на землю. Упал на живот, раскинув широко руки.

Чувствуя нарастающих страх, Владислав побежал (и как потом он себе смущенно признался, сделал это не сразу, в какой-то момент ему захотелось бежать не к распростертому Диверу, а от него, к Змейке, чтобы покинуть поскорее жуткий район). Лежащий впереди Дивер дернул ногой, и Сергеев с ужасом подумал, что у того мог случиться приступ. Сразу вспомнилась история о его пулевых ранениях.

Голуби, почему так громко хлопают крылья? Словно этих летучих тварей уже сотни, тысячи!

Севрюк лежал лицом вниз, его тело коротко подергивалось, и он издавал однообразные хрипы с бульканьем, от которых у Влада шел мороз по коже. Кое-как, ухватившись за плечо, Сергеев перевернул массивного медиума на спину. Зрелище открылось не из приятных: Дивер был смертельно бледен, на его щеках резко проступили мелкие вены, а наполовину открытые глаза пялились в небо сверкающими белками. Он все еще вздрагивал, а из полуоткрытого рта выходила беловатая пена. Дивер выглядел… да, Владу было знакомо это состояние — он выглядел впавшим в транс. Глаза перекатывались под веками, ловили невидимые другим объекты.

Пена стекала по щеке Севрюка и тонкими пластами падала на землю, туда, где засохла еще какая-то жидкость. Владислав, да и прочие читатели «Голоса Междуречья», очень бы удивился, узнай они, что именно на этом месте отдал концы Валера Сидорчук, один из зачинщиков грандиозной драки. Сбитый с ног молодецким ударом, он упал, а секунду спустя тяжелый военный ботинок одного из дерущихся наступил ему на голову. Череп Валеры, содержавший в себе сознание, устремления и целый набор незатейливых воспоминаний, треснул, после чего эти самые воспоминания и устремления оказались выплеснуты на асфальт. А дерущиеся еще долго топтали его бездыханное тело, все сильнее утрачивающее сходство с человеком.

— Ты что, Михаил! Ты что?! — Влад сильно встряхнул колдуна за плечи. В мозгу вертелись бессвязные советы по обращению с эпилептиками. Что-то про язык, который припадочный может проглотить. Но Влад не был уверен, что сможет уцепиться за покрытый пеной язык Севрюка.

При очередном встряхивании глаза медиума широко раскрылись, как будто он был пластмассовой куклой, у которой они открываются даже от легкого толчка. Покрасневшие глаза с выцветшей голубой радужкой уставились прямо в лицо Владу.

— Ну, наконец-то… — сказал тот потрясенно, но тут Севрюк открыл рот и вымолвил:

— Тьма! — получилось невнятно, из-за пены, и потому он сплюнул ее, глядя на Владислава и сквозь него.

Тот отшатнулся, и выпустил Диверово тело из рук. Дивер опустился на асфальт, голова его откинулась и глухо стукнулась о твердое покрытие площади. Теперь его взгляд был направлен строго вверх, в зенит. Туда, где должно быть солнце, не скрывай его облачный полог.

— Фата! — сказал Севрюк глубоким, полным интонаций голосом. — Над! Сверху! Накрыта… — и он сделал движение руками, словно расстилал скатерть. — Это мой город. Но здесь. Фата.

— Какая фата, Михаил? — жалобно спросил Влад, — да что ты?

— Темная, — ответил тот почти нормальным тоном — Темная вуаль. Полупрозрачная, но крепкая, как паутина. Сковывает. Липнешь, вырываешься… Но кто паук?!

После этого заявления, его взгляд вдруг принял осмысленный вид, и он рывком поднялся. Сергеев отступил шага на два, словно Севрюк мог укусить. На лице журналиста было полнейшее смятение.

— Влад, стой! — приказал Дивер, — ты не понимаешь… Это… я это видел!

— Я понимаю, — произнес Сергеев, делая еще один шаг назад.

— Лучше уезжай отсюда! — произнес Севрюк, медленно поднимаясь. — Не от меня, ты не меня должен бояться!

— Я не боюсь…

— Боишься, — устало сказал Дивер, с кряхтением принял вертикальное положение, — зря.

— Этот голос… — сказал Влад.

— Что мой голос? Ты ведь никогда не верил по-настоящему во всех этих медиумов, так? В прорицания?

Сергеев мотнул головой. Он не верил… до сего момента. Спросил неуверенно:

— И что ты видел?

Севрюк тяжело вздохнул, подошел к Владу и произнес:

— Было видение. Давно такого не ощущал. Давай сделаем так, сейчас мы идем по домам, а потом, дня через три, я тебе звоню и рассказываю. Ты, вроде, не очень готов сейчас воспринимать.

Владислав покорно кивнул, и они, не говоря больше ни слова, зашагали в сторону Змейки. Когда пересекли границу площади, мощным порывом ветра разогнало серую хмарь, и впервые за все утро на небе проглянула голубизна. Хлопнула ставня одного из домов. Женский голос крикнул:

— Виктор! Витя! Ключи забыл!

Шедший по улице затрапезного вида мужичок оглянулся и заспешил обратно. Улицу пересекла стайка детей — ухоженных, домашних. На лицах сияли улыбки. Мягко прокатилась машина, из полуоткрытого окошка доносились звуки мажорной музыки. Солнце ли в том виновато или еще что, но дома вдруг утратили свою угрюмость, показали весело расцвеченные ставни — частица яркой краски на темном дереве. В палисадниках пышно росли цветы — ромашки и ноготки, весело качающиеся на ветру. Группа ярко одетых людей, может быть, туристов, прошла вдоль улицы, громко разговаривая. Когда они дошли до пересечения со Звоннической улицей, в их рядах раздался взрыв хохота. Нижний город жил. Жил той своей обычной жизнью, какая бывает у провинциальных городков в будни.

Потертая бродячая собака, словно целиком состоящая из рыжих лохм, лениво грелась на проглянувшем солнышке. Глаза у нее были блаженно прикрыты, лапы подергивались, нося свою владелицу по призрачной тропе полуденных грез.

Ощутимо потеплело.

Так и не сказав ни единого слова, Влад и Дивер добрались до моста, и на этот раз с другой его стороны полюбовались на панораму. На коричневатой водной глади прыгали веселые солнечные зайчики.

— Ты заметил? — спросил, наконец, Севрюк.

— Что я должен был заметить?

— Не прикидывайся. Когда мы шли туда, все было по-другому.

— Я не заметил, — сказал Влад упрямо.

Дивер вздохнул, а когда они пересекли мост, повернулся и пошел прочь, какой-то стариковской шаркающей походкой. Отойдя метров на пятьдесят, обернулся и крикнул:

— Мой номер ты знаешь! Звони, если припрет…

— Не припрет, — пробормотал себе под нос Владислав и посмотрел налево.

Крошечная фигурка на Степиной набережной все еще сидела. По реке вдоль берега плыл какой-то предмет, неопределимый из-за расстояния. Коряга или автомобильная шина. Когда предмет поравнялся с сидящим — тот вдруг вскочил и кинулся наверх по слону, оскальзываясь и хватаясь для надежности за растущие там кусты.

Влад только пожал плечами: психов хватает. Потом одинокий голубь опустился на дорогу возле него и курлыкнул, отчего Сергеев вздрогнул и с трудом подавил желание размазать глупую птицу по асфальту.

2

Но Ворон понял. Ворон был добрым, хотя и служил злу. Он только слегка пожурил брата Рамену за провал его операции. Темная фигура с широкими крыльями ясно дала понять, что у нее слишком мало слуг, чтобы разбрасываться ими, наказывать их по пустякам.

Услышав это, Рамена пал на колени посередине своей совершенно пустой квартиры и простер руки в сторону Ворона. А Ворон вытянул крыло, и лица его слуги коснулось что-то мягкое, прохладное, как полупрозрачный черный шелк. Рамена прикрыл глаза, он был счастлив и потому, когда его хозяин продиктовал следующее задание, не сразу отреагировал. А потом все-таки заметил слегка удивленным тоном:

— Но ребенка…

— Ты даже не представляешь, что может этот ребенок замутить. — Каркнул Ворон, и мягкое прикосновение вдруг превратилось в цепкую ледяную хватку. Одинокая слеза выкатилась из глаза Рамены. — Его, именное его ты должен отправить в нижние миры. Ты понял меня? Понял своего хозяина.

Рамена истово закивал. Пускай, пускай ребенок уйдет из этого мира, лишь бы отпустили щеку, ведь это так больно…

Хватка ослабла. Цепкие когти отпустили смятую человеческую плоть. Но другая хватка осталась — мертвая хватка красных глазищ Ворона. Брат Рамена чувствовал ее, эту хватку, она всегда была с ним. С того самого момента, как Ворон появился в его жизни.

— Сделаю… — молвил Дмитрий Пономаренко.

А теперь он шагал по городу, спокойно и отвлеченно глядя перед собой. Вот только взгляд его был таков, что случайные прохожие, завидев этого неприметного, в общем-то, типа, поспешно сворачивали с дороги. А некоторые даже оборачивались и смотрели ему в след, не в силах понять, что же их так напугало в этом человеке.

По пути брат Рамена сделал всего одну остановку возле ларька, где купил двенадцать шоколадных батончиков (очень задешево) и бутылку ядовитого цвета газировки (за дикие деньги). Пономаренко стал замечать, что в последнее время вопрос еды его почти не волнует, словно он вообще потерял эту самую главную человеческую потребность. Ворон сказал, что он меняется, и еды ему будет требоваться все меньше и меньше. Но предупредил, что это произойдет через какое-то время, а пока следует хоть как-то питаться.

Батончики были жутко сладкими, а питье отдавало какой-то эссенцией, словно концентрат разводили в водах реки Мелочевки, но Рамене было на это плевать. У него была цель, а это главное, в чем нуждается человек.

Народу на улице было много. Дул сильный ветер, трепал легкую летнюю одежду. Издалека различались длинные очереди во все торговые точки, где можно было купить питье. Крошечные кафе на открытом воздухе были до отказа забиты людьми, которые сосредоточенно запасались живительной влагой. Больше того, почти все посетители ничего не ели, отдавая предпочтение лишь стакану с прозрачной, исходящей пузырьками, водой. Это был какой-то подсознательный комплекс, некое неосознанное неудобство, которое побуждало в людях желание запасать как можно больше жидкости, чем бы она ни была. Рамене подумалось, что со временем они кинутся запасать и съестное, хотя никаких перебоев в поставках пищи не предвиделось.

«Они боятся… — думал Рамена, глядя на их серьезные и чем-то озабоченные лица, — боятся погружения во тьму. Чувствуют, и им становится страшно».

Цель его визита находилась на самом краю Верхнего города в Школьном микрорайоне. Детский садик «Солнышко» — двухэтажное, покрытое тоскливой желтой краской, здание. Решетки на нижних окнах, крошечный пятачок перед входом, и чуть попросторнее сзади. Когда-то принадлежащий садику участок был куда больше, Рамена это помнил, ему не раз и не два приходилось проходить мимо этого заведения. Тогда он шел на работу… кстати, где он работал? Рамена не помнил, а может, это была не работа, а учеба?

Плевать, и ни к чему напрягать память, это все прошлое. Факт тот, что со временем сад потерял эти участки, и на месте крошечных бревенчатых домиков, выстроенных для малышни, возникли белоснежные панельные многоэтажки, вознеслись на девять и пятнадцать этажей, скрыв от гуляющих детей солнце, так что теперь садик всегда был в тени и выглядел крошечным и убогим между двумя высокими конгломератами.

Именно сюда ходил нынешний клиент Рамены. Видимо, из бедной семьи, раз обретается в таком задрипанном саду. Все-таки Пономаренко задумался — ну чем, чем может навредить Ворону пятилетний ребенок? Или он вырастет и тогда навредит? Но ведь черный дух сказал, что падение во тьму случится довольно скоро. Нет, он совершенно не пони…

— Рамена… — голос раздался из темного проема между двумя домами. — Рамена, ты что, сомневаешься?

Ворон был там. Сидел на капоте какой-то машины — такой черной, что ее полностью скрывала густая тень от дома, только поблескивали отдельные детали: фары, хром на радиаторной решетке.

— Я не сомневаюсь… — произнес Рамена-нулла.

— Ну, тогда не стой, иди, — произнес Ворон, сейчас его темный силуэт обрел более антропоморфные очертания. Казалось, это почти человек, который сидит на гладком черном металле в позе лотоса. Только глаза остались те же. — Сейчас воспитательница выведет группу на прогулку. Твоя задача отозвать ребенка и завести его сюда, ко мне. Не светись, ты не должен попасться.

— Никогда, — сказал брат Рамена, — я убью этого маленького паршивца здесь! Во тьме!

Казалось, Ворон улыбнулся. А потом исчез с капота машины, словно его и не было. Тихо заработал двигатель, и автомобиль медленно выполз из проема. Черный «Сааб».

Но Рамена на него не смотрел, он быстрым шагом направился к входу в садик. Позади него мрачновато выглядящее авто с визгом вырулило на улицу. Пыль вилась за ним столбом, отчего буквы на заднем стекле стали бледно-розовыми, присыпанными.

Низкий покатый заборчик, разноцветная дуга детской лесенки за ним. Звонкие крики откуда-то из-за здания. Ветер треплет пышную крону одинокого вяза у самого дома. Брат Рамена не торопясь зашел за оградку, огляделся. Нет, все-таки, один домик тут сохранился. Крохотный, словно для гномов, но очень похожий на настоящий. Даже есть одна ставня, выкрашенная давно облупившейся синей краской. Почему-то Рамене пришло на ум собственное детство. Не в этом садике и даже не в этом городе, но он помнил такие домики, помнил, как интересно было там играть среди дня. Как можно прятаться за потемневшими от времени бревнами, как можно забраться под крышу на скрещенные стропила. Там, куда ходил в детстве Пономаренко была даже двухэтажная колокольня с изящной шатровой крышей. Днем было весело, а к вечеру эти дома погружались во мрак, и дети населяли их разнообразными чудовищами. Он помнил это ясно, даже пресловутая Синяя рука в его детсаду жила именно в этих избушках. Как все переменчиво. День — ночь, черное — белое. Во всяком случае, Диме Пономаренко эти избушки давали еще кое-что, что наверняка не испытывал ни один из его тогдашних приятелей. Чувство защищенности. Только укрывшись за толстыми стенами он находил странный покой и ощущение полнейшей безмятежности охватывало все его существо. Потом это ушло, потом была школа, взрослая жизнь. Большой мир, заселенный переменчивыми людьми, медленно отдаляющиеся родные, пропадающие один за другим друзья. Он помнил, что, в конце концов, остался один, и это стало началом его скатывания с нормальной жизненной колеи в некий метафизический кювет. Увлечение эзотерикой, потом секта, теперь вот Ворон. Чувство защищенности — вот что все это давало.

Рамена слабо улыбнулся, прогоняя воспоминания. Зачем ворошить прошлое? Но все же, не удержавшись, заглянул в домик. Пришлось низко наклониться, чтобы пройти в крошечный дверной проем. Давно прошли те времена, когда маленький Дима проходил в такие проемы с гордо поднятой головой.

Рассеянный свет из крошечного окошка освещал грязные, размалеванные матерными надписями, стены. В середине строения земля уходила вниз, образуя глубокую впадину, на самом дне которой примостилась свежая кучка фекалий. Дух в домике витал неприятный. Улыбка Рамены-нуллы погасла. Нет, не вернуть то забытое ощущение покоя среди этих расписанных стен. Все ушло, ушел Дмитрий Пономаренко, и остался только Рамена, и только Ворон может дать ему такую нужную сейчас среди всеобщего гниения защиту.

Человек, вышедший из вросшего в землю деревянного строения, уже не мучился ни совестью, ни глупыми воспоминаниями. Жесткое с резкими чертами лицо, спокойный взгляд человека, делающего свою работу. Делающего всегда надежно и качественно, даже если эта работа ему не нравится.

Дверь здания детсада распахнулась, и поток галдящих детей вырвался наружу в восхитительный ветреный полдень. Ярких расцветок курточки, у некоторых не менее цветастые рюкзачки с модными наклейками. Дети восхищенно толпились у входа, смотрели на белесое небо, на то, как несется через двор пыль, на миг принимая очертания фантастического зверя, как грозно шумит старый вяз. На странного человека, замершего возле одного из домиков.

Еще раз хлопнула дверь, и появилась женщина лет сорока, которая сразу что-то стала выговаривать детям, но что именно — совершенно глушили их крики. Видимо воспитательница.

Жертву Рамена увидел сразу. Вернее нет, это жертва сразу заметила его и уставилась прямо в глаза своему грядущему убийце. Маленький мальчик, одетый победнее прочих, с удивлением и какой-то обреченностью смотрел на Рамену, совершенно не обращая внимания на галдящих кругом детей. Узнал что ли? Рамена быстренько перебрал в памяти моменты, когда он мог видеть этого мальца. Получалось, что никогда, знать и узнать тот его не может.

Не двигаясь, Рамена ждал. Все той же тесной стайкой дети направились на игровую площадку. Туда, где покачивались от ветра двое лишенных сидений качелей, да торчал, покосившись, сваренный из металлоконструкций жираф. Краска с него слегка осыпалась, особенно на морде, и жираф взирал на мир пустыми сероватыми глазницами.

Море детских криков! Так громко! Рамене они вдруг стали напоминать крики дерущихся чаек. Множество белых птиц с грязно-желтыми клювами, которые бьются над чужой добычей, какой-нибудь полежавшей уже падалью.

Внезапно слуга Ворона заметил, что его жертва отделилась от остальных детей и идет к нему, медленно и неуверенно. Но все равно создавалось впечатление, что делает она это подневольно. Рамена молча следил, как маленькая фигурка приближается к нему. Дешевые кроссовки ребенка оставляли на пыли детской площадки ясные и отчетливые следы.

Подойдя, мальчик остановился, напряженно глядя в лицо Рамене широко открытыми серо-голубыми глазами. Рот у него тоже приоткрылся, выражая удивление и испуг. Он казался совсем маленьким, куда меньше стоявшего перед ним убийцы.

— Вы — это он, да? — неожиданно спросила будущая жертва.

— Кто — он, малыш? — спросил Рамена почти ласково.

Ребенок задумался, оторвал взгляд от лица Пономаренко и уставился в землю. Потом все-таки решился и сказал еле слышно:

— Вы — тролль, да? Я знаю, мама говорит, что троллей нет, и в книжке они выглядят совсем по-другому. Но вы — это он? — он поднял голову и снова посмотрел Рамене в лицо. Слуга Ворона мог поклясться, что в этом взгляде читалась тоска и затаенное отчаяние попавшейся дичи. А он, Рамена-нулла, был волком!

— Нет, я не тролль, — сказал Пономаренко, — я почти такой же человек, как и ты. Меня зовут Дмитрий. А сейчас пойдем со мной, нам надо поговорить.

Малец безропотно сунул крохотную холодную ладошку в руку Рамене, обхватил ее, как утопающий хватается за соломинку. Сказал между делом:

— Вы мне снились.

— Да? — спросил Рамена, аккуратно уводя его все дальше от основной группы детей.

— Да, и там вы были другим. — Продолжила его жертва с какой-то недетской рассудительностью, — у вас были крылья. Черные, как… у вороны.

— У Ворона, — поправил Рамена. — Ворон с красными глазами.

— Он ваш хозяин, — продолжил мальчик, выходя вслед за Пономаренко за ограду детского садика, — Вернее, это вы так думаете. А на самом деле его нет. Он мираж, фата…

— Откуда ты это знаешь? — резко спросил Рамена, двое проходящих мимо людей кинули на него удивленный взгляд, и он поспешил понизить тон, — Ворон есть. Он очень даже материальный. Он… он властвует.

— Властвует не он, — резво перебирая ножками, чтобы успеть за ускорившим шаг Раменой, возразил мальчик, — мираж не может властвовать. А настоящий хозяин — это…

— Хватит!!! — рявкнул Рамена и крепко, до боли сжал руку мальчика. Тот скривился, и одинокая слеза прокатилась у него по щеке, но он не проронил ни звука.

Рамену сейчас не интересовало, откуда пятилетний ребенок может знать такие вещи, и почему ему снится собственный убийца. Кроме того, Дмитрий интуитивно чувствовал, что его малолетняя жертва может сказать что-то еще. Что-то темное, страшное, от которого не убережет даже Ворон.

В молчании они пересекли улицу. Пацан шел, подняв голову, ветер развевал его волосы, а на лице была отчаянная решимость. Он что-то шептал одними губами, но, к счастью, это невозможно было понять. Совершенно не сопротивляясь, ребенок дал завести себя в проем, где они и остановились.

— Ты, наверное, уже все понял, — сказал вдруг Рамена, — не зря идешь так спокойно и не сопротивляешься.

Ребенок кивнул, и внезапно у него из глаз покатились крупные слезы.

— Тролли, — сказал он, — тролли едят маленьких детей.

— Вроде того, — произнес Рамена, — но чтоб ты знал. Если бы не приказ Ворона, я ни за что бы этого не сделал. Но… ты не понимаешь и не поймешь, Ворона нельзя ослушаться. Он даже не убьет меня, нет, просто лишит своей защиты. А это… это страшно.

Мягко выговаривая это мальчику, Рамена достал из внутреннего кармана финку. Лезвие ее, чуть затупившееся о стену другой, похожей арки, все равно грозно поблескивало. Надо было наточить, а то затупилось и теперь будет скорее рвать, чем резать. Со вздохом слуга Ворона повернул ребенка лицом к стене. Он ведь не садист, нет, просто скромный вестник новой эпохи. Задрал своей жертве голову и приложил лезвие ножа к шее, собираясь с духом.

— Эй, там! — крикнули у входа в проем.

Рамена сжал зубы. Ну почему так не вовремя?! Почему постоянно кто-то мешает, кто-то ставит палки в колеса!! Кинул быстрый взгляд на человека, маячившего у входа.

Час от часу не легче! Это одна из целей — давешний журналист из дома на Школьной. Секунду слуга Ворона раздумывал, что делать: прикончить пацана и бежать или попытаться убить еще и нежданного спасителя.

— Ники-и-та! — донесся неожиданный крик из-за ограды детского сада — Трифонов!! Ну, где же он!

Воспитательница. Хватилась воспитанника.

А вроде бы окончательно покорившийся мальчик вдруг спутал окончательно все планы. Немыслимым образом изогнувшись, он выскользнул из-под лезвия и со всех ног побежал к журналисту, который, видимо, все еще пытался понять, что происходит. При этом ребенок громко кричал и тянул руку к стоящему.

Вне себя от злости, Рамена кинулся за ним, но тут к силуэту журналиста присоединился еще один, раздался короткий вопрос:

— Что происходит?

Журналист что-то сказал, указал рукой на Рамену. В этот момент дите добежало, наконец, до них и с ревом обхватило руками штанину бездарного писаки. При этом маленький ублюдок безостановочно выкрикивал:

— Тролль!! Тролль!!!

Все было ясно. Ко второму силуэту присоединился третий, к Рамене уже бежали люди, и потому слуга Ворона, спрятав нож, кинулся назад во тьму. Переулок этот он знал хорошо и где-то через сто метров заскочил в сквозной подъезд, который благополучно вывел его в один из проходных дворов. Собственно, здесь погоня и отстала.

На душе было мерзко. Не хотелось возвращаться домой и сообщать демонической птице об очередном провале. Ну почему так получается, почему?

— Ненавижу… — процедил брат Рамена улице, ветру и небу над головой. Но больше свою мысль конкретизировать не стал.

Покоя, очень хочется покоя. Может быть, все-таки, стоит вернуться в деревянный домик и подремать там, невзирая на похабные надписи и дерьмо?

Но вот эта мысль была абсолютно ненормальной, и Дмитрий Пономаренко это прекрасно понимал. Поэтому он стиснул зубы и направился домой, выместив по пути злобу на стайке ворон, роющихся в разворошенном мусорном баке. Подхватив с земли половинку кирпича, брат Рамена, нелюбимый сын своей матери, со всей дури зашвырнул его в самую гущу птиц. Хрипло каркая, вороны взметнулись в воздух, оставив на земле у бака одну свою товарку. Рамена подошел к умирающей птице и уставился в ее бессмысленные глаза.

Хотя нет, не бессмысленные. У птицы были глаза Ворона, красные уголья которых, похоже, теперь будут видеться Рамене на каждом шагу.

3

Все случилось так, как ему и предсказывали. На землю пала новая ночь, тихая и прохладная, принесшая с собой запах влаги и людских тревог.

И эту ночь встретил Павел Константинович Мартиков, бывший старший экономист бывшего «Паритета», сидя на крыше пятиэтажного дома из белого кирпича.

Дом был старый, его шиферная кровля потемнела, а проржавевшие антенны торчали из нее, наподобие психоделических кактусов. Еще здесь было много проломов, и острые шиферные края угрожающе топорщились в небо. Из дыр тянуло сыростью. Там гнездились голуби, а также мыши, крысы и прочие мелкие писклявые твари. Вот и с того места, где сидел Мартиков был виден один такой пролом, в котором четко различались белесые хрупкие кости.

С наступлением темноты на небо заполз толстый раздувшийся месяц, половинка луны. Блеклый и холодный свет его пал на землю и окрасил город в оттенки голубого и серого. Некоторые из крыш стали казаться покрытыми снегом, а какие-то обрели непроглядный черный цвет.

Месяц сразу приковал взгляд Мартикова. Толстый светящийся ломоть сыра, при взгляде на него у Павла Константиновича пробуждались какие-то скрытые, древние рефлексы. Месяц был бледно-желтым, так почему же при взгляде на него Мартикову видится багрянец?

Кровь? После его героического отказа от страшного задания прошло всего несколько дней. Но эти изменения, кромсающие душу и даже тело, происходили все быстрее.

Тот случай с буйным на улице. Он был не первым, и далеко не последним. Каждую ночь приходили сны. Они были однообразны, примитивны и пугающи этой своей примитивностью. Каждую ночь во сне Мартиков охотился. И почти каждый раз настигал свою добычу. Хруст костей, запах и вкус горячей крови — все это сводило с ума!

А теперь вот еще луна, ему все время хочется смотреть на нее, и при этом из горла начитанного и просвещенного Павла Константиновича вырывались какие-то хриплые звуки, и он лишь усилием воли не давал им перерасти в заливистый вой.

Были изменения и внешние. Мартиков заметил, что у него чрезмерное количество волос. Он брился каждый день с утра, а к вечеру у него уже вырастала короткая, но вполне оформившаяся бородка. Причем волосы в ней были жесткие и колючие — настоящая шерсть. С каждый новым утром Павел Константинович замечал, что волос становится все больше, и они растут уже и на скулах, там, где их отродясь не было. Шевелюра ему тоже не давала покоя. У начавшего лысеть в тридцать пять лет Мартикова она стала вдруг очень густой и с трудом поддавалась расческе. Обломав на несчастном инструменте пару зубьев, он плюнул на это дело, и теперь на голове у него были длинные спутавшиеся пряди.

А вчера… вчера он повернулся спиной к зеркалу и обнаружил, что она тоже покрыта этим жестким курчавым ворсом. Мартиков чуть не заплакал, созерцая этот шерстистый атавизм. И, кроме того, опасения вызывала форма его ушей. Разве они всегда были такими заостренными? Он не помнил. Он больше не чистил зубы, они и так оставались крепкими и белыми. А как-то раз Павел Константинович выплюнул в раковину пару желтоватых коронок, а когда пощупал языком места, где они раньше обретались, то обнаружил там зубы — абсолютно целые и здоровые.

Может быть, только в этом и был плюс всего происходящего. Теперь-то Мартиков понимал, что типам из «Сааба» совершенно не нужно было заставлять исполнить их жуткое поручение силой, достаточно было просто пустить все на самотек. Наверняка ведь они наблюдают за ним, ехидно посмеиваются над его превращением. Гнусные демонические твари!

Павел Константинович сжал кулаки с крепкими темными ногтями и глухо зарычал. Прозрачная слюна сорвалась с его вывороченных губ и шмякнулась на крышу, откуда и потекла вниз, стремясь достигнуть белеющих, словно облитых фосфором, костей анонимного существа.

Двойник, темный двойник! Теперь-то Мартиков понимал, что это никакой не близнец, а самый настоящий зверь, неведомым образом поселившийся у него в сознании и с каждым днем обретавший все большую власть.

Не в силах скрывать происходящие с ним изменения Мартиков ушел от жены, не говоря ни слова и взяв с собой минимум вещей. Машиной он теперь не пользовался, и потому шел по городу на своих двоих, кидая на прохожих мрачные диковатые взгляды. Его сторонились, в нынешнем своем состоянии Мартиков уже не внушал доверия. Он снял квартиру в Нижнем городе, очень задешево, и кроме крохотной, нещадно воняющей, комнатушки приобрел еще и соседей — крупных рыжих тараканов и раздувшихся от крови прежних жильцов клопов. Впрочем, Павла Константиновича они не тронули, убоявшись характерного звериного запаха.

Что хорошо, в этом доме был выход на крышу, так что теперь каждую ночь Мартиков выползал наверх и любовался на ночное светило, тихо поскуливая от непонятных, но очень сильных чувств, которые мутным водопадом обрушивались на его мельчающее существо. Иногда его порывало кинуться за летающими ночными птицами и хватануть их зубами.

Проблема с водой его почти не коснулась. Просто в один прекрасный день Мартиков обнаружил, что в кране нет воды. Сколько-то времени он терпел, а потом вышел на улицу и, подобно покойному Хромову, припал к грязнющей обширной луже, чем поверг в шок проходивших мимо горожан. Причем пил он не по-человечески, а по-собачьи — старательно лакая языком. Потом он поднял голову и испуганно оглядел прохожих, лицо его было заляпано черной грязью, глаза горели какой-то нечеловеческой жизнерадостностью. После чего Мартиков поднялся и побежал прочь, домой, содрогаясь от только что совершенного поступка. А другая часть его существа — примитивная звериная сущность, напротив, была удовлетворена, жажду-то он утолил.

Несмотря на грязнейшее, кишащее заразой, питье Павел Константинович не только не заболел, но и вообще не почувствовал хоть какое-то недомогание. Видимо и желудок его (с гастритом и нарождающейся язвой) успел перестроиться и мог теперь принимать все что угодно. В один прекрасный день Мартиков зашел на рынок и купил себе мяса — сырого, серовато-тухленького оттенка и оттого чрезвычайно дешевого. Во время покупки он старательно убеждал себя, что приготовит из него гуляш или что-нибудь в этом роде. Но в тот же вечер не утерпел, выхватил полузамерзший кусок из холодильника и вонзил в него свои новые крепкие зубы. Минут пять он млел от острого наслаждения, потом то, что осталось от человека, возмутилось, и его вырвало в заляпанную ржавыми потеками раковину. А ночью ему снова снилась погоня и сырое мясо — еще чуть живое, дергающееся и обильно разбрызгивающее кровавую влагу из разодранных вен и артерий. Жареного совершенно не хотелось, более того, оно теперь вызывало отвращение и какой-то панический страх (запах дыма, огня, опасности!) То ли дело, этот кусок слегка протухшего мяса… так аппетитно, так близко к природе.

«Не-ет!! — Вопила человеческая часть, тот прежний цивилизованный Мартиков. — Я не буду есть протухшее мясо, не буду! Не буду!»

Но, разумеется, он ел… Как беременная женщина, Павел Константинович Мартиков больше не имел власти над своими желаниями. Его новая сущность знала, что ей надо, и каким образом это достать.

Дальше — хуже. Сломалась бритва, и бывший старший экономист купил себе опасную, длинную и жутковато поблескивающую. Найти ее было трудно, но покупка оправдала себя — тот толстый ворс, что рос теперь у Мартикова на лице, требовал чего-то посерьезнее обычных тоненьких и хлипких бритвенных лезвий.

Пару раз порезался, потом стал бриться аккуратней. Иногда вставал перед зеркалом и долго глядел себе в глаза, пытаясь убедить себя, что никаких изменений в них не произошло. Но это ведь не так, верно? Характерный желтоватый цвет радужки — это игра освещения или так и есть? Да и разумный ли этот взгляд? Взгляд начитанного и цивилизованного человека. Мартиков жалко улыбался себе, но улыбка приоткрывала его новые острые зубы, зубы отнюдь не травоядного животного.

Его перестали любить собаки (а ведь он помнил времена, когда забитые беспородные и холеные домашние питомцы ластились к нему, а злющие бойцовые звери дружелюбно лизали Мартикову ладонь). Теперь все было не так, животные при виде его впадали в истерику. Они сторонились его, лаяли, выли самым кошмарным и тоскливым образом. Самые бойкие пытались кидаться, но, не дойдя полметра, с испуганным взвизгом отскакивали. Видимо, пах он теперь немножко иначе. Это, кстати, замечали и в магазинах, куда он иногда заходил купить продукты, и теперь замечание: «мужчина, от вас пахнет как от козла» стало верным спутником его жизни и так раздражало, что он не был уверен, что в один прекрасный момент не накинется на говорящего.

Самое гнусное было, пожалуй, то, что подобная мысль больше не казалась безумной, а наоборот, было в ней что-то невыразимо привлекательное.

А потом случилась эта дикая история с собакой, достойная в лучшем случае стать пищей для анекдотов. В худшем — вне всяких сомнений, диагнозом в карточке врача психбольницы.

Мартиков вышел из дома и направился в магазин за сырым мясом. Был солнечный яркий день, и потому он соображал более-менее нормально, пребывая в обычном для своей человеческой части состоянии вялотекущей депрессии (звериная — депрессий не признавала и буйно радовалась жизни). Не успел он отойти на полсотни метров от своей дряхлой трущобы, как повстречал собаку, мирно выгуливаемую меланхоличным хозяином. Как назло, это была овчарка, до омерзения похожая на ту, что он чуть не сбил некоторое время назад — светлая, чепрачного окраса. Лица хозяина Мартиков так и не заметил, потому что события стали развиваться с ужасающей быстротой.

Поравнявшись с Павлом Константиновичем псина остановилась, уперевшись в землю всеми четырьмя лапами, чем вывела своего владельца из состояния легкой задумчивости. Глаза животного потрясенно выпучились, и это выглядело бы комично, не происходи такое на самом деле. Две секунды овчарка зачарованно смотрела в глаза Мартикову, а потом испустила тихий задушенный вой, с трудом прорвавшийся через перехваченную собачью глотку. Но эта псина оказалась то ли из храбрых, то ли из глупых, а может быть, это был просто изнеженный домашний пес, который привык, что ему не угрожает абсолютно ничего. Она никуда не побежала, а, уперевшись для надежности лапами в землю, оскалила внушительные белые клыки и издала низкий предупреждающий рык, который сразу вслед за испуганным взвоем прозвучал странновато.

— Фу, Норд! — строго сказал хозяин, лица которого Мартиков так и не увидел.

Норд махнул хвостом и грозно гавкнул, при этом слюни его взвились с морды в воздух и частично обрызгали Мартикову брюки. Павел Константинович смотрел в собачьи глаза и изо всех сил пытался себя убедить, что собака не является его кровным врагом. Тщетно! Зверь, который поселился внутри него, считал иначе. И против своей воли бывший старший экономист издал низкий глухой рык, чем-то похожий на только что выданный собакой.

Норд смутился, но зубы не спрятал, наоборот, обнажил их еще больше. Внушительные клыки — длинные и заостренные. В сознании стоявшего напротив него человека в это время происходили кардинальные изменения. Дремавший доселе в темном уголке не признающий компромиссов зверь отпихнул в сторону хлипкую и интеллигентную человеческую часть Мартикова и полностью воцарился на рулевом мостике его сознания.

Овчарка кинула ему вызов? Хорошо. Он покажет, что надо делать с трусливыми людскими прихлебателями!

Изящным и мягким движением Мартиков опустился на четвереньки. Растопыренные пальцы рук нежно и чутко соприкасались с асфальтом, верхняя губа задралась, и зубы, показавшиеся из-под нее, почти ни в чем уже не уступали зубам животного. На исказившемся лице ярко горели глаза — примитивными и сильными чувствами.

— Эй, что… — сказал хозяин собаки, а потом инстинктивным движением попытался притянуть животное к себе.

Поздно. Не думающий и не рассуждающий больше Мартиков одним прыжком достиг овчарки и вцепился ей в морду.

Зубами!

Веером брызнула кровь и осела Мартикову на лицо, он блаженно улыбнулся и, сделав неуловимое движение зубами, раскромсал собаке верхнюю челюсть.

Пес взвыл, попытался укусить Мартикова, но тот легко уклонился и, сделав головой стремительное атакующее движение, впился в собачью глотку, рванул, вцепился еще раз. Овчарка разразилась паническим визгом. Анонимный хозяин дергал ее за поводок, стремясь оттащить от этого безумца. А Мартиков урчал от удовольствия, выплевывая целые клочья густого окровавленного меха.

На заднем плане сознания человеческая его часть исходила диким воплем, ничуть не менее громким, чем тот, которым заливалась сейчас убиваемая собака.

Владелец животного проследил глазами полет обильно брызгающего кровью клочка уха и понял, что если он не вмешается, то его питомца убьют. Изо всех сил дернув за поводок (и чуть не сломав при этом животному шею) он сумел расцепить кошмарный ревущий и воющий клубок тел. Не останавливаясь, он побежал, волоча за собой овчарку, которую шатало и бросало на подгибающихся лапах. Кровь локальными водопадами лилась с ее морды и шлепалась на асфальт, оставляя длинную темно-красную дорожку.

Павел Константинович на глазах у десятков прохожих гнался за ними еще пол квартала, а потом остановился победно и весело взрыкивая, так что всем за десять метров видно было его мощные окровавленные клыки. Кто-то закричал, стал показывать пальцами, но Мартикову было плевать, он упивался победой ровно столько, сколько позволили ему угасающие инстинкты зверя. Ровно пять минут.

А потом остался только человек, стоящий на четвереньках и тяжело дышащий. Глаза его обрели обычный цвет, подернулись пеленой. Губы что-то бормотали и роняли на землю розовую пену.

— Вам помочь? — спросили рядом.

— Что? — хрипло выдавил Мартиков.

— Помочь? — повторил вопрос парень в затемненных очках, этот, видимо, только подошел, не видел предыдущей сцены, — У вас везде кровь… Вас избили?

Дичайшая улыбка тронула губы Павла Константиновича:

— Нет, — сказал он вежливо с богатым обертонами голосом, — нет, это не моя кровь. Это собаки. Я только что набросился на собаку, овчарку, и сильно покусал. Так что это ее кровь.

Обладатель очков подался назад, словно Мартиков сообщил ему, что болен проказой. Глаз под темными стеклами было не разглядеть, но, наверняка, они испуганно бегали.

— А… — сказал он, — ну я тогда пойду…

— Иди… — ответил Мартиков устало и стал подниматься с асфальта.

В магазин он, естественно, не пошел, а вернулся обратно домой. В квартиру, маленькую и затемненную. Тяжело поднимаясь по лестнице, он увидел бомжа, сидящего на площадке между вторым и третьим этажом. Типичный бомж, грязный и дурно пахнущий (новый нюх бывшего старшего экономиста был очень чувствителен и щепетилен), но при виде Мартикова он почему-то резко вскочил и прижался спиной к стене, изобразив на лице выражение крайнего ужаса. Казалось, он не знал, что делать — бежать по лестнице вверх или сразу выпрыгнуть в окно.

— Ты чего? — миролюбиво спросил его Павел Константинович.

Из бродяги словно разом выпустили весь воздух. Он обмяк и разве что не съехал по стене вниз. На Мартикова он больше не смотрел. Потом неожиданно ровным и твердым голосом промолвил:

— Так… не за того принял, извините.

А потом, держась за стенку, прошел мимо Павла Константиновича и стал медленно спускать вниз.

Мартиков не удержался и посмотрел ему вслед. Странный какой-то бомж, и что самое удивительное — даже чуткий звериный нос бывшего экономиста не смог уловить следа спиртного запаха. Бомж был трезв, причем, уже несколько дней.

Разве такое бывает?

Впрочем, у Мартикова были проблемы посерьезнее, и он поспешил наверх — в свою квартиру.

В свое логово.

А там он уселся на грязную расшатанную кровать, служившую в последнее время постоянным пристанищем дурных снов, и тоскливо уставился на желтоватый запыленный квадрат окна. Мартиков чувствовал, как от его человеческой сущности остается все меньше и меньше, и она тает, словно запозднившийся кусочек льда на жарком майском солнышке. И еще он понимал, что этот процесс будет все ускоряться и ускоряться. Что станет конечной станцией в этом безудержном экспрессе изменений. Кем он станет: оборотнем из сказок, жалкой отощавшей собакой? Неважно. Момент, когда все то, что составляло когда-то его сущность, испарится, будет моментом окончательной смерти.

— О-ох… — простонал Павел Константинович, — но почему я?! Почему именно я.

Может быть, ему бы стало легче, узнай он, что не один такой в городе? Скорее всего — нет, для скрытого эгоиста и карьериста Павла Константиновича Мартикова всегда самым главным было то, что происходит только с его персоной. Именно эта черта характера и подвела его той же ночью к твердо сформировавшемуся решению. Люди из «Сааба» могут остановить изменения и просят за это забрать чужую жизнь? Хорошо, он сделает это, он заберет ее, потому что нет на свете важнее вещи, чем продление своего единственного столь прекрасного существования.

Сидя на крыше дома и купаясь в свете луны, Мартиков улыбнулся — его звериной половине идея убийства была очень даже по душе.

4

— Отпустите… ну, отпустите же нас… — вяло и плаксиво канючил Пиночет. Канючил ломким тоненьким голосом, как пойманный за руку шкодливый ребенок, что в купе с нынешним возрастом Пиночета и его измочаленным лицом смотрелось еще более мерзко, — ну что вам стоит, а? Мы не скажем, никому не скажем! Ни властям, ни Босху, ни даже тому в плаще… Вы только выпустите нас, нам плохо…

Действие происходило в мрачном, с темными кирпичными стенами подвале. На сыром бетонном полу, под рахитичным светом одной единственной засиженной мухами лампочки лежало два порядком истертых матраса, покрытых сомнительными желтоватыми пятнами. В матрасах жили клопы и еще уйма каких-то насекомых, от клопов, видимо, перенявших жажду человеческой крови. Покрытые плесенью оргалитовые щиты в углу, лысая покрышка, да дверь составляли остальные предметы обстановки.

Дверь была закрыта, щиты никогда не сдвигались. Над каждым из матрасов на надежно вбитом в щель между кирпичами штыре висело по паре наручников — новеньких и весело поблескивающих. Между этими самыми наручниками и матрасами находились Стрый и Пиночет, опершиеся спинами о кирпичную кладку. В глазах их застыла смертная тоска.

Они попались. Попались очень глупым образом, а таинственный заказчик уничтожения «Паритета» почему-то не спешил на помощь.

Этот охранник… нет, это чудовище почему-то находило удовольствие держать их здесь, в этом сыром гнусном подвале. Который располагался как раз под гаражом их похитителя. Неделю (страшно подумать!) назад, схватив за шиворот, охранник выволок напарников из полыхающего здания. Но не отпустил, а запихнул их в свою машину — старенькие Жигули. После чего залез сам и резко тронул машину с места. Ехали в Нижний город с максимально возможной скоростью. Машину кидало на ухабах, подвеска угрюмо скрипела и жаловалась на судьбу. Когда переезжали мост, Стрый на ходу открыл дверь и попытался выброситься наружу, но их пленитель без особых усилий поймал его опять же за шиворот и затащил обратно, прошипев сквозь зубы:

— Тебе это дорого будет стоить, припадочный.

На взгляд Пиночета Стрый-то как раз припадочным не был, не то что этот тип в камуфляже.

Он привел их сюда. Посадил на эти матрасы и приковал к стене наручниками так, что кольца больно врезались в кожу. Потом он остановился у порога и долго оценивающе смотрел на сидящих. Надо сказать, что Пиночету этот взгляд очень и очень не понравился. Так, наверное, смотрят в магазине на подходящий кусок сырого мяса.

— Что вам надо? — спросил Васютко в лоб.

Но охранник только покачал головой и молча покинул помещение.

С этого и началось их заточение. Некоторое время спустя (по самым общим прикидкам — часов через десять-двенадцать) этот тип появился вновь. В руках он держал две эмалированные миски с обколотыми краями, полные какой-то мутной баланды. Еще он принес эмалированный же желтый сосуд, в котором прикованные быстро опознали больничную утку. Увидев утку, Пиночет испуганно задергался и затараторил:

— Да что же это… Что… что ты собираешься делать.

— Я отстегну тебе правую руку, — спокойно молвил охранник.

Пиночет, содрогаясь, обдумал фразу и не сразу понял, что речь идет о наручниках, и никто не собирается лишать его конечности.

— И ты сможешь сделать все свои дела, — продолжил охранник, — но не вздумай пытаться достать меня, тебе этого и с двумя руками не удастся.

— Я не буду, — пообещал Пиночет.

— Вот и хорошо.

После чего он ушел, оставив на полу возле матрасов обе миски. Косясь на Стрыя, Васютко использовал утку, потом подумал и передал ее напарнику. Тот пробовал возражать по поводу того, почему не ему первому, но Пиночет злобно прошипел:

— Ты чего споришь?! Нам о спасении надо думать, а ты морду отворотил!

Не глядя больше на притихшего напарника, Пиночет подтянул к себе миску. Так и есть: мутный бульон с кусочками сероватого вываренного мяса. Наверное, не говяжьего. Дух от миски шел омерзительный. Кроме того, о ложках их чудовищный пленитель не позаботился. А лакать по-собачьи? Нет уж!

Лампочка под потолком горела все время, слепила глаза, а лежать было возможно только на спине. Еще можно было сидеть, но тогда кирпичная кладка больно врезалась в тело.

— Все, — сказал Стрый и ногой отпихнул утку подальше, в центр комнатушки, где сложных форм сосуд и остановился, как некий монумент с выставки современного искусства. От нее исходил характерный запах, который мешался с миазмами из мисок и приобретал еще более резкое амбре.

— Колян… — спросил Стрый через некоторое время, — как ты думаешь, зачем он нас сюда посадил?

Пиночет не ответил, он был в думах. Кроме того, клопы — мерзкие маленькие насекомые с черными спинками и блестящими бусинами глаз. Они крошечными слониками передвигались по матрасу и потихонечку забирались в складки Пиночетовой одежды. Об их присутствии он узнал только тогда, когда первый хоботок вонзился ему в кожу. К счастью, одна рука у него еще была свободна, и крошечным кровопийцам настал конец. Но только тем, до кого он смог дотянуться. Остальные, угнездившись преимущественно на спине, безнаказанно пускали ему кровь.

И потянулись долгие и однообразные часы, заполненные борьбой с насекомыми, созерцанием одинокой, но мужественно несущей свет, лампочки, да отвлеченными думами. Пиночет не верил, до сих пор не мог поверить, что они очутились в такой глупой ситуации. Да, опасной, и, может быть, безнадежной, но насколько идиотской! Николай даже пару раз хихикнул, представив себя со стороны. Но этот смешок тут же угас.

В конце концов, Пиночет задремал.

А когда очнулся с тяжелой гудящей головой, то почувствовал — что-то изменилось. Свет лампочки стал ярким, он резал глаза и выжимал из них слезы. В затылке постукивало, словно там работал маленький, но очень активный отбойный молоток. Тело ныло от неудобной позы, а еще очень чесалось. Да, такой неприятный зуд, спрятавшийся под кожей.

Пиночет поднял свободную руку и яростно почесался, поминая кровожадных насекомых недвусмысленными словоформами. А потом рука его потрясенно застыла, потому что он понял, что насекомые тут совсем не причем.

Чесотка, легкая лихорадка, боль.

— Ой, нет… — простонал Николай с вселенским отчаянием. В голосе его было столько тоски и горечи, что выглядел он неким второсортным актером, явно переигрывающим на сцене.

В отчаянии он яростно драл себя ногтями, но знал — этот зуд никуда не пропадет. Он теперь будет с ним долго, очень долгий период времени.

Маленький, сделанный из полупрозрачного, молочного цвета стекла, монстр внутри Николая снова пробуждался и уже готов был начать разрывать его внутренности своими острыми игольчатыми когтями. Кумар, ломка, называйте, как хотите. Совсем забыли про морфин, забыли впервые за сколько? За полгода, верно? Потрясение при поджоге «Паритета», езда на заднем сиденье машины этого маньяка.

Пиночет очень сомневался в том, что похититель поделится с ними морфином.

— Опять, — простонал Пиночет еле-еле и, обратив глаза к шероховатому потолку, возопил: — Да за что?

— Тише, — молвил сидящий рядом Стрый, — тише, у меня голова…

— Да что твоя голова, что!? Ты хоть знаешь, что нас ждет!?

— Знаю, — сказал Стрый угрюмо.

Скрипнула, отворившись, дверь, и в проеме показался охранник. Был он во все том же пятнистом комбинезоне, только теперь на прочную ткань налипла дурно пахнущая грязь и в нескольких местах зияли прорехи. Грубое лицо охранника было искажено широкой ухмылкой, которую он, видимо, считал дружелюбной. Разительная перемена — человек, напавший на них у «Паритета» был перманентно мрачен и злобен.

— Проснулись? — участливо и (напарники могли в этом поклясться) без малейшей издевки сказал охранник, — а что не поели? Вам надо хорошо питаться, потому что, если вы будете плохо питаться, то похудеете…

— Слышь, ты! — сказал Пиночет угрюмо, — ты бы лучше не о питании позаботился. Нам нужен морфин… понял? Морфин. Мы без него не можем. Без него мы сдохнем. Поэтому принеси нам его. А еще лучше отпусти нас, нам нафиг не нужен твой «Паритет», мы ничего не скажем, мы о тебе забудем и не вспомним. Пойдет?

Лицо охранника выразило легкое огорчение, выглядело это очень гротескно.

— Вам надо питаться, — повторил он, — а от морфина вы худеете. — Он наклонился и поднял утку, стоящую возле ноги Николая, — а худыми вы будете невкусными…

И тут на Пиночета нашло помрачение. Последние безумные слова о его питательности все еще обрабатывались где-то на задворках сознания, но на первый план, подобно исполинскому черному полотнищу, выплыла мысль: «морфина не будет».

Эта мысль сначала парализовала Васютко, а потом привела его в дикую ярость.

— Тварь!!! — заорал он и со всей силы двинул ногой по утке.

Эмалированный сосуд с глухим звуком вылетел из руки их пленителя и вознесся к потолку, обильно орошая все вокруг продуктами Стрыя-Пиночетовой жизнедеятельности.

А Николай рванулся вперед, стремясь ухватить свободной рукой охранника за горло. Ухватить, раскорябать, придушить!

Человек в порванном камуфляже поспешно отступил назад из зоны досягаемости рук пленника. Утка оглушительная грянулась оземь. Пиночет рвался вперед, орал что-то бессвязное, грязно ругался. Лицо его покраснело, на шее выступили сухожилия, изо рта летела слюна пополам с проклятиями. Скрюченные пальцы без толку царапали воздух. Охранник стоял у двери и смотрел на беснующегося Васютко с некоторым опасением, и с явным сожалением — на опустевшую утку. В камере мощно воняло.

— Убью! Убью! Убью! — в исступлении выкрикивал Николай, он дергал ногами, единственная цепочка туго натянулась, но, вместе с тем, прочно удерживала своего пленника.

В конце концов, он устал. Перестал бросаться вперед и тяжело осел на матрас, залившись горючими слезами. Стрый справа пребывал в полной прострации.

Охранник осторожно подошел к плачущему Пиночету и забрал утку. Посмотрел укоризненно:

— Плохие, — сказал он, — я так и знал, вы плохие.

Пиночет всхлипнул и сквозь слезы выдавил:

— Мрфин… ну пжалста…

— Нет, — качнул головой охранник, этот главный герой происходящей пьесы абсурда, — от него худеют. — Видимо другие минусы морфиновой зависимости его не волновали. — Вы плохо себя ведете. А знаете, что бывает с теми, кто плохо себя ведет? — охранник широко улыбнулся, но глаз его это не коснулось, они были бесстрастны и мутноваты. — Их наказывают! И вот мое наказание. — Он широко взмахнул рукой в воздухе, как конферансье, предваряющий чей-то выход. — Оно называется «День без света»!!!

— Псих, — тихо молвил Стрый, — полный псих…

С все той же, как приклеенной, ухмылкой тиран в камуфляже повернул старенький черный выключатель и погрузил комнатушку во мрак. В кромешной тьме раздавались всхлипывания Пиночета да мощное дыхание этого ненормального. Потом на миг открылся светлый проем — дверь. Силуэт охранника вырисовался в нем и замер:

— Посидите, — произнес он, и в голосе его уже не было смеха, — в темноте все черно, но видения там цветные.

Хлопнула дверь, оставив их в темноте.

Васютко еще некоторое время хмыкал, а потом затих, широко открытыми глазами глядя во тьму. И действительно, он начинал что-то в ней видеть!

Демон внутри него уже разволновался не на шутку, требовательно цеплялся коготками за позвоночный столб и уверенно лез вверх, к мозгу. Потому что любой, имеющий дело с наркотиками, индивидуум скажет вам: в ломке самое страшное — не телесные страдания.

В тишине и темноте лишенное внешних раздражителей сознание воспринимает галлюцинации в десять, нет, в сто раз сильнее. Шепот из затемненных углов, что-то касается мигом вспотевшего лба. Шорох. Что там происходит в лишенной света комнате?

— Ползут! — простонал Стрый, — они ползут к нам!

Все встало на свои места — комната была полна пауков! Огромных, с ладонь, с толстыми, покрытыми густой колючей шерстью лапами. Их маленькие глаза-бусины отлично видели в наступившем мраке.

— А-ай… — простонал Васютко и задергался, стремясь отползти подальше от надвигающегося черного многолапого полчища.

Но куда ползти, если позади тебя стена? Пиночет чувствовал, как первая тварь касается его ноги, забирается на нее и медленно ползет вверх. Ясно, что ее цель — лицо. Такие твари любят начинать с лица. Холодная, тяжелая тварь, а на лапках острые коготки, которые прокалывают штанину и впиваются в тело.

— Не-е-ет! — дико заорал Пиночет, подняв голову туда, где должен быть потолок.

Но потолка не было. Было черное звездное небо. Мириады острых колючих звездочек, которые холодно смотрели с появившегося небесного свода. Вот одна из звезд становится ярче, она растет, принимает некую форму — форму птицы с резко очерченными кожистыми крыльями. Глаза полыхают оранжевым, лапы кончаются грязными, покрытыми пленкой гниющего мяса, когтями. Да и не птица это — демон. Страшная потусторонняя тварь. Пиночет закрылся руками и зажмурил глаза, да разве убережешься таким образом, лежа под открытым небом.

Почувствовал, как демон тяжело опустился на землю рядом. Тяжелый запах зверя, вонь мертвечины. Острый, покрытый иззубринами, клюв ткнул в безвольно лежащую правую руку. Острая боль, Николай закричал, поднес ее к глазам и в звездном свете сумел разглядеть, что руки больше нет — только распухший багрового цвета обрубок.

— Съем тебя! — сказал демон чудовищно низким голосом, словно искусственно пониженным октавы на две, и снова клюнул, на этот раз вторую руку.

Так больно, но это не самое страшное. И даже демон — это не самое страшное, потому что есть еще бездна. Николай только сейчас понял это. Звездное небо — никакое не небо, это бездонная пропасть с огоньками на дне. А он лежит на отвесной скале, а на ней нельзя лежать, и поэтому он падает, падает, пада…

Чувствуя, как его обвивает обжигающий ветер, Пиночет дико заорал, потому что понял еще кое-что — не все пропасти кончаются дном, в некоторых падение продолжается вечность. И она прошла эта вечность. Потому что, как ни странно это звучит, даже вечности в этом мире имеют свойство заканчиваться. Было тяжело. Была боль, и все новые и новые галлюцинации, как черные стервятники, атаковали разлагающуюся плоть его мозга. Иногда они отступали, эти птицы с грязными, несущими множество болезней, клювами, и тогда Николай понимал, кто он и где находится. Но чувства его были притуплены, глаза ничего не видели. Как-то раз он очнулся и понял, что в комнате горит свет. Это его совершенно не обрадовало, потому что стало видно, что над ним стоит охранник, а на лице его прямо на глазах вырастает черная шерсть. Он что-то говорил и смеялся, и Пиночет ему даже что-то ответил, прежде чем скользнуть в темноту — на этот раз, свою собственную. Перед очередной отключкой он еще с вялой иронией подумал: как забавно выглядит охранник с этой физиономией, которую сознание Николая наделило такими волосами.

«Да он волколак! — крикнул он про себя. — Вампир!»

В его нынешнем мире — мире болезненных грез, такие мысли были вполне естественными.

В глубине души он все еще надеялся, что кто-нибудь их спасет и принесет морфин.

Но чуда не случилось, и они прошли через полный цикл мучений. Эдакие метафизические девять кругов ада — от полной зависимости до полного физического освобождения. Такого не было давно, очень давно, может быть, не было вовсе? Пиночет не помнил. Трудно что-то вспомнить, когда мимо тебя течет вечность.

На закате пятого дня их пленения все закончилось. Мужественный, в отличие от сознания, организм, с упорством камикадзе избавляющийся от накопившегося в жилах яда, мог считать себя свободным. Сознание же осталось в плену.

Николай очнулся в состоянии только что воскрешенного зомби и некоторое время мог только лежать без движения и смотреть в потолок (свет снова горел). Какое-то время спустя пленник приподнялся и принял сидячее положение. Состояние было аховое, и спроси у Васютко ранее: может ли человек в таком состоянии быть живым, — тот только бы рассмеялся в лицо.

Но правда жизни любит ломать хрупкие иллюзии, которые мы так любим изобретать для себя.

На полу обнаружилась миска с давешним бульоном. Корчась от боли в измученном теле, Пиночет подтянул ее к себе и, давясь и задыхаясь, выпил емкость до дна. Вкуса не почувствовал, зато ясно ощутил, как наполняются водой все клеточки его тела. Нет, не зомби он себя чувствовал, а возвращенной к жизни двухтысячелетней мумией. Рядом лежал без сознания Стрый и его миска, которую Пиночет тут же использовал без малейших зазрений совести. К чему ему бесчувственному еда?

Потянулся, чтобы поставить миску на пол, и тут обнаружил, что левая рука больше не прикована. Наручник на ней сохранялся, а вот самодельный штырек вышел из крошащейся кладки и теперь болтался на левой руке. Конечность была покрыта багровыми ссадинами, так что не было сомнений, каким образом штырек покинул стену. Пиночет сам же его и вырвал, мечась в конвульсиях.

Не веря, он поднес руки к глазам. Грязь под ногтями, желтоватая нездоровая кожа. Он что, свободен?

— Свободен… — выдохнул Николай.

Посмотрел на Стрыя. Тот бледный, под глазами черные круги, но дышит. Пиночет подполз к напарнику (что далось ему с некоторым трудом, так что ему на ум пришла вдруг собственная детская фотография на которой он в возрасте шести месяцев пытается одолеть ползком необъятную длину старенького дивана), тогда, он, вероятно, прикладывал схожее количество усилий.

Ухватился за Стрыев наручник и дернул — ноль эффекта. Никаких сил, ни веса.

Он отпустил наручник и с сомнением посмотрел на Стрыя. Оставлять его здесь как-то не хотелось. Но, с другой стороны, если он все равно не транспортабельный… В конце концов, Пиночет нашел компромисс, и убедив себя, что он только отправляется на разведку, пополз к двери, отчаянно надеясь, что она не заперта (а у него были основания так полагать, потому что он ни разу не слышал, чтобы за ней щелкал замок).

Пиночет навалился всем весом на железную дверь, и она вяло и нехотя стала открываться. Сверху пал сероватый дневной свет и одуряющий поток свежего воздуха. Некоторое время Пиночет постоял так на всех четырех, наслаждаясь бытием, а потом пополз вверх по крутым бетонным ступенькам. Насколько он помнил, погреб находится под гаражом, а ступеньки кончаются довольно узким лазом. Судя по всему, сейчас он был открыт.

Содрогаясь от усилий Пиночет потащил свое упорно сопротивляющееся тело наверх. На середине пути (на шестой из двенадцати ступеньке) его слуха достигло немелодичное пение. Низкий рыкающий голос медленно и удивительно фальшиво выводил популярную мелодию. Еще звякал металл и что-то еле слышно жужжало.

Обдумав своими до сих пор ватными мозгами ситуацию, Васютко решил все-таки выглянуть. Когда он наполовину высунул голову из проема, ему открылось непритязательное, но удивительно неприятное зрелище.

Помещение гаража было почти пусто. Обе створки ворот открыты, и серый свет пасмурного дня освещает жирные масляные пятна на полу. За воротами кипит далекая городская жизнь, частично перекрываемая ржавым жигулем сторожа, поставленного носом к гаражу. Заляпанные грязью фары машины холодно поблескивали.

У правой стены гаража стоял в окружении свежих стружек верстак, с него свешивался длинный черный провод удлинителя, который змеился по полу и заканчивался штепселем, воткнутым в белую пластмассовую розетку. Над верстаком склонился охранник в своем порванном камуфляже. Вот только с тех пор как Пиночет его видел последний раз, комбинезон успел изодраться еще в нескольких местах, и, к тому же, вся спина сторожа теперь была заляпана бурой засохшей жидкостью, расходящейся широким веером брызг между лопатками. Вид у охранника был еще тот, казалось, его комбинезон подобран на ближайшей помойке. Но тут Пиночет заметил еще кое-что, что еще более понизило его и так невысокое настроение.

На верстаке разлеглась электропила с цепным приводом. Ее оранжевый кожух был вскрыт, и в обнажившихся стальных кишках с увлечением копался охранник. Все так же напевая песню, он что-то приладил внутри пилы, потом со щелчком захлопнул кожух и приподнял инструмент над верстаком. Придавил кнопку включения и пила заработала с веселым энтузиазмом безнадежного маньяка. Острые зубья с шипением кромсали воздух.

Охранник удовлетворенно кивнул и пару раз провел работающим инструментом в воздухе, явно наслаждаясь бешеным мельканием цепи. Потом резко развернулся и посмотрел прямо в глаза Пиночету.

Тот ужаснулся — охранник разительно изменился за те несколько дней, что Николай пребывал в своем демонизированном варианте нирваны. Черты лица его укрупнились и почти полностью поросли густой бурой шерстью. Глаза стали округлыми, светло-карими, почти желтыми. Нос сплющился и обрел какое-то сходство с обезьяньим, может быть, как у гориллы. А рот превратился в широкую пасть, в которой вперед выдавались чудовищные клыки. Охранник попытался улыбнуться, но видно было, что мышцы его лица уже утратили львиную долю подвижности, поэтому он просто задрал верхнюю губу в веселом оскале.

— Проснулся? — невнятно рыкнуло это веселящееся чудовище, и широким шагом, не опуская пилы, направилось к Пиночету.

Тот дернулся было из погреба, но обросший шерстью охранник уже отрезал все пути к бегству.

— Больше не нужно кормить! — провозгласил он громогласно, но с изрядной долей шепелявости, — не нужно убирать! Потому что… пришло время!!!

Пиночет скатился вниз по лестнице, не замечая, что больно бьется о бетонные ступеньки. Все что угодно, только бы быстрей удрать от волосатого монстра. В погребе его встретил очнувшийся Стрый, который тут же испуганно вытаращил глаза. Позади гулко топали по ступенькам тяжелые лапы. Пила надрывно гудела и иногда задевала за стенки узкого тоннельчика, и тогда во все стороны снопом брызгали буйные искры.

— Пришло время!! — рявкнул охранник с пафосом, появившись в двери. — Лучшее мясо — свежее мясо! Мясо с кровью!!! — он бодро шагал вперед, а шнур от удлинителя плясал и извивался позади него, придавая охраннику вид безумного робота.

Забившись в угол, Васютко жалобно заскулил, закрываясь руками от надвигающейся пилы. Дикий, животный ужас терзал все его существо.

— Н-не… надо… — простонал Николай, — ну пожалуйста… не надо… мы не скажем… мы промолчим. Даже тому в плаще! Всем!!!

— Сиди спокойно, — молвил охранник, занося пилу. Так говорят в парикмахерской малым детям, что вертятся непоседливо в креслах.

Внезапно погас свет, погрузив все вокруг в абсолютно непроглядную тьму.

— От, черт… — сказал охранник и добавил еще пару непечатных выражений. Он случайно задел пилой о стены, и ворох искр на миг выхватил из тьмы его озадаченное лицо с массивными надбровными дугами.

Пила тихо выла, останавливаясь. Судя по всему, виной исчезновения света была не лампочка — отключили электричество. Звякнул металл цепи, потом тяжелыми шагами монстр в камуфляже прошествовал к двери и на миг остановился в проеме:

— Повезло вам, — рыкнул он, — света нет. — Дверь с грохотом закрылась, но на этот раз в ней со скрежетом провернулся замок.

А затем пленивший их бывший охранник пошел наверх, оставляя напарников наедине. Стрый что-то напряженно спрашивал, но Пиночет не отвечал, а только бессильно привалился к стене.

Через некоторое время лампочка замигала и зажглась ровным светом. Васютко долго пялился на дверь, ожидая шаги и вой пилы, но так и не дождался. Обратив взгляд к потолку, он обратился к человеку в плаще. Почему-то ему казалось, что тот услышит и все-таки придет на помощь.

— Забери меня отсюда! — сказал Николай в темноту — забери…

5

Июль, 27-е

Вроде бы ничего не изменилось с той поры, когда жуткий маньяк попытался меня убить. Жизнь вошла в колею, если это можно так назвать. Встала на рельсы, железные и блестящие. Так почему же мне все время кажется, будто все вокруг входит в пике? Может быть, это из-за воды? Я устал ее таскать, полдня стоишь в очереди, созерцаешь одни и те же гнусные хари, отмеченные печатью примитивизма и простой глупости. Но они тоже хотят воды, они тоже хотят пить!

На улицах шевеление, много людей, одинаково омерзительных. Как я устал, как меня это достало. Ночью теперь кто-то постоянно орет, кто-то воет, словно у нас в городе завелась стая диких волколаков.

Когда-то я любил читать ужастики, а теперь вот они мне разонравились. Наша жизнь в любом случае хуже и страшнее любого ужастика.

Вспомнить хотя бы ту драку, полмесяца назад, там же не люди были — звери. Психопаты! Город полон ненормальных. Там, на этом танцполе вышибали зубы, ломали челюсти и выкалывали глаза. А во имя чего? Да просто так, просто этим нижнегородским отморозкам захотелось как следует поразвлечься. Куча трупов — ха, кого это останавливает. Дикие животные не страдают и не мучаются совестью. У них ее нет просто, зато силен инстинкт выживания.

А у этих и инстинкта такого не было — чистая жажда убийства.

Иногда мне кажется, что я их понимаю, вот что самое страшное. Хочется покинуть дом, свое уютное гнездо, и бить, бить, бить, все равно кого, пусть это будут дети, пусть старики, так даже лучше. Потому что даже дети и старики в этом городе жестоки.

В той же очереди. Как не приду — обязательно свары и драки. Позавчера, дюжий мужик попытался пролезть без очереди, отпихнул ветхую бабульку. Так что сделала бабка? Алюминиевой канистрой приложила его по голове, как раз над правой бровью. Мужик сел, прижал руки ко лбу и сидел так, созерцал асфальт. Кровищи вокруг собралось — море. Хоть бы кто помог. Так нет, ходили вокруг, давали дурацкие советы, платочек приложили, чтобы кровь остановилась. А он подняться даже не может. Потом совсем упал, только тогда додумались в скорую позвонить. А когда врачи приехали (да сквозь очередь протолкались), было уже поздно — жертва канистры отошла в мир иной. Надеюсь, там лучше, чем здесь.

Помню, где-то вычитал мнение о том, что наш мир и есть Ад. Охотно верю. Во всяком случае — мой родной и страстно нелюбимый город.

Только ханыгам у ларьков со спиртным на все наплевать. Каждый день вижу эти испитые рожи. Они мне улыбаются, представляешь, дневничок, наверное, так же презирают меня, как я их.

Тошнит от этого. Сегодня с утра встретил давешнего писаку — моего соседа журналиста. Шел с такой рожей, словно обгадился. Да бледный, как будто спиртным наливался всю неделю. На меня глянул, так отшатнулся, заторможенный. Неужто, боится? Туповат, как и все, но что-то понимает? Не знаю, да и наплевать. Все в этом городе сходят с ума.

Я больше не смотрю по ночам в окна. Мне неприятна луна — равнодушное светило с лицом мертвеца. Слишком много пакостей освещает она своим бледно-голубым сиянием. Эти вопли вдалеке. Да припозднившиеся прохожие, как ненормальные затевают свары и стычки, стоит им задеть легонько друг друга. Ни одна ночь не обходится без мордобоя под моими окнами. Приезжает милиция и начинает без жалости бить правых и виноватых.

Впрочем, правых там нет — одни виноватые. Мне интересно, что происходит ночами в участке? Куда они сажают задержанных?

Иногда мне хочется спуститься и принять участие в драке. Это безумные мысли, но они упорно всплывают из каких-то темных, полных нечистот, глубин мозга. Я стараюсь не обращать внимания, и этой ночью даже пробовал писать стихи, чего никогда не делал будучи в таком состоянии, как сейчас.

Написал, потом прочел и разодрал тетрадку в клочья. Всю. Целиком. Эти мрачные бредни полны крови и насилия. Но я не из-за этого их уничтожил — мои декадентские вирши обладают какой-то мрачной притягательной эстетикой. Хочется их смаковать.

Но нельзя смаковать убийство.

Наверное, со стихами законченно. Печально это сознавать, рифмуя слова, я всегда испытывал особое чувство. Некая возвышенность, ощущение дара, твоего дара, которого нет у других. Который делает тебя выше и утонченней их.

Который дает потрясающее по силе чувство нужности. Смысл жизни в созидании? Я согласен. Есть только я да корявые строчки на бумаге.

Тяжело будет от этого отвернуться. Но плодить монстров — нет уж, это не для меня. Пусть даже мои монстры живут на бумаге. Сон разума порождает чудовищ — подпись под химерической гравюрой.

Так вот что я хочу сказать. Мы во сне. Весь город во сне и активно плодит химер. Тысячи жителей бодрствуют и одновременно спят, и у каждого есть своя химера. Может быть, это они бродят ночами и воют на далекую луну.

Все, пора закруглятся, пока меня не унесло в полную метафизику. Сейчас попробую заснуть. Хотя, вряд ли это удастся — сон во сне, что может быть глупее?

Думаю, это все не может продолжаться вечно. Я очень на это надеюсь.

6

В попытке спастись Василий наткнулся на Евлампия Хонорова — удивительно одиозную личность. И, как большинство одиозных личностей, с потрясающей скоростью плодящихся в городе, Евлампий был совершенно безумен. Однако с Васьком его объединяло всего одно, но всеобъемлющее качество: они оба видели что-то, выходящее за рамки обычного.

Евлампий был бородат, носил очки с толстенными стеклами, из-под которых смотрели выпученные глаза безумного прорицателя. Лоб его был с обширной залысиной, а на затылке редкие рыжие волосы стояли торчком. Все это вместе придавало Хонорову такой экстравагантный вид, что прохожие почти всегда обходили его стороной, а местные гопники из числа ветеранов битвы при Дворце культуры не упускали момента, чтобы отловить его и навалять по первое число.

В тот вечер Василий быстро шагал по улице, бросал подозрительные взгляды на проходящих людей и строил планы на сегодняшнюю ночевку. Как бывалый конспиратор, Васек теперь каждый раз ночевал на новом месте, а, приходя на место ночевки, первым делом прикидывал пути отхода и возможности для бегства. Тактика себя оправдывала — за последние три дня его кошмарный преследователь так и не смог подобраться на расстояние видимости, хотя и кружил где-то недалеко. Может быть, тот внутренний радар, которым обладал ставший живым зеркалом Витек, все время настроенный на его напарника, дал сбой? Можно было как-то прятаться от него? Можно было вообще уйти из зоны его действия?

Вчера Василий пережил жуткий испуг. Он даже думал, что попался. Ночуя в разрушающейся пятиэтажке в Нижнем городе, он вдруг услышал шаги внизу. Кто-то поднимался по лестнице, и Васек привычно насторожился. Не то, чтобы он ожидал увидеть преследователя, нет, просто эта безумная новая жизнь, которую он вел, обострила все его скрытые инстинкты прячущейся дичи. Он вел себя, как кролик, услышавший приближение волка, как мышь полевка, дрожащая в норке, над которой принюхивается лиса.

А когда идущий достиг лестничной клетки, на которой ночевал Васек, то последний с трудом сумел сдержать вопль ужаса. Этот сгорбленный тяжелый силуэт, эта ненормальная улыбка, обнажающая заостренные зубы. Васек попятился назад и прижался к стене — неужели его догнали? Идущий поднял глаза и мучительную, долгую секунду (за которую Васек, казалось, постарел лет на пять) казалось, что у него в глазах мерцает и плещется зеркало. Потом это прошло, и Мельников понял, что просто свет из окна отражается в блестящих и лихорадочных глазах идущего.

Чувство облегчения, испытанное Мельниковым, было мгновенным и острым, подобно ощущениям больного диареей человека, дорвавшегося до вожделенного сортира.

Васек пропустил странного типа и без сил опустился на вымощенный дешевой плиткой пол. Только сейчас Мельников почувствовал, как сильно вспотел. Елки-палки, в этот момент он чувствовал себя почти счастливым — приговоренным к казни и каким-то образом выскользнувшим из-под топора палача. Пусть не навсегда, пусть ненадолго — но жизнь будет продолжаться.

Потрясение было так сильно, что этой ночью он так и не заснул. Только под утро задремал, и подсознание щедро подкармливало своего хозяина любовно взращенными на благодатной почве кошмарами.

Погрузившись в тягостные раздумья и отвлеченно глядя на сероватый асфальт, Мельников вдруг на кого-то наткнулся. С трудом удержался на ногах, подавил заковыристое проклятье — годы бомжевания приучили его не высказывать излишне свои эмоции на улице. Можно и побоев отгрести.

— Ты видел?! — крикнули ему в лицо.

Мельников посмотрел на встречного и невольно отшатнулся, но Евлампий Хоноров и ухом не повел — он привык к такой реакции окружающих.

— Ты ведь видел, да!? — вопросил он, пытливо вглядываясь Василию в лицо.

Тот хотел было обойти странного заполошного типа, но наткнулся на его горящий взгляд и повременил. Что-то знакомое было в лице этого человека, в том, как глаза его то бегали беспокойно по сторонам, то замирали стеклянисто. Перекошенный безвольный рот, нездоровое лицо — нет, это явно не бездомный, но вместе с тем обладает их повадками.

Впрочем, потом он сообразил — Василий не так уж часто мог посмотреться в зеркало, да и с годами он совершенно утратил эту потребность. Но встретившийся субъект был отражением его самого. Нет, Хоноров был совершенно непохож на Васька, у него был другой тип лица, другой цвет глаз — просто на них обоих наложил отпечаток образ жизни, который они вели. Так солдаты на войне выглядят почти братьями, сроднившимися в обстановке постоянной близости смерти. Одно и то же выражение лиц.

А эти двое были дичью — оба от кого-то бежали и оба пережили что-то страшное.

— Что я должен был увидеть? — спросил Васек.

Встречный назидательно поднял палец, указав им прямо в вечереющий зенит, а потом провозгласил громко:

— Того, кого ты ужаснулся и в страхе бежал!

Шедший мимо прохожий лет двадцати пяти в вытертой кожаной куртке, бросил взгляд на говорившего, пробурчал себе под нос: «чертовы психи…» и пошел себе дальше. Но Василий его даже не заметил.

— В страхе бежал… — повторил он, — да, я встретил. Я убежал. Я бегу до сих пор.

Взгляд встречного потеплел, и он положил руку на плечо Мельникова, сделав это приличествующим разве что царю жестом.

— Ты не один. — Тихо и доверительно произнес он. — Евлампий Хоноров.

— Кто? — удивился Василий — Я?

— Да не ты, — сморщился встречный. — Евлампий Хоноров, так меня зовут.

— А… — произнес Васек, — странное какое-то имя.

— Не суть, — сказал Хоноров — важно, что нас таких много. Тех, кто встретил своего монстра. Тех, кому он сел на шею. Пойдем… — и он увлек Василия с улицы в полутьму глухого, закрытого со всех сторон двора.

Здесь было тихо, и даже остатки покореженных каруселей не доламывала окрестная ребятня. Только сидел на лавочке возле подъезда древний дед и созерцал пустым взглядом здание напротив. По невозмутимости он явно давно сравнялся с индийскими йогами. В ограниченном серыми громадами домов небе кружили птицы.

Хоноров прошел через двор и сел на вросшее в землю сиденьице некрутящейся карусели. Махнул рукой на соседнее:

— Присаживайся. Не стесняйся.

Василий сел, он, не отрываясь, глазел на человека, который верит в существование монстров.

— Город сходит с ума! — сказал Хоноров, слегка раскачивая головой, что придавало ему вид окончательно рехнувшегося китайского болванчика. — Может быть, уже сошел. Но никто этого не видит. Люди, которые здесь живут, ты знаешь, они пытаются скрыться от происходящего в пучине простых и мелочных дел. Натянуть их на голову, как натягивают одеяло малые дети, думая, что это спасет их от ночных страшилищ. Эдакое метафизическое одеяло, что прикрывает многочисленные страхи — вот только страхов этих становится все больше и больше — они возятся там, под одеялом, шебаршат, а мы можем видеть, как вспучивается от их тел тонкая ткань, и уже это пугает нас до смерти. Мы сейчас видим не сами страхи — мы видим лишь их силуэты!

— Что-то я не понял… — пробормотал Василий.

— Ничего удивительного, — отвлеченно заметил Хоноров, — я ведь все-таки кандидат наук, а ты, судя по всему, до перерождения бомжевал.

— Перерождения? — спросил туповато Василий.

— Ты же встретил своего монстра. Свой страх. А после этого уже никто не остается прежним. Мы меняемся, становимся дичью. Учимся выживать. Слушай, как тебя зовут?

— Василий… Мельников… у меня действительно нет дома.

— Так вот, Василий! — грозно сказал Евлампий Хоноров, — в город пришли монстры. Не знаю, откуда они появились, да и не очень важно это. Важно, что до поры они не подавали о себе никаких вестей. Но теперь… теперь одеяло натянулось до предела! — голос Хонорова вдруг опустился на октаву, обрел глубину, — и когда оно прорвется, а это случится, конец неминуем. Так что я в некотором роде — вестник монстров, первый глашатай Апокалипсиса!

Василий не очень понял, о чем была речь. Но его сейчас гораздо больше волновал другой вопрос — он уже не был один. А значит, значит, появились шансы на спасение. Ради спасения можно было терпеть рядом этого ненормального и его бредни.

— Многие люди, — меж тем продолжил первый глашатай Апокалипсиса, — встречают монстров. Это не простые монстры, хотя тоже несут зло. Эти монстры привязаны к конкретным личностям, подобранны для того, чтобы вызывать в своих жертвах наибольший страх. Они — как будто твои близнецы, твои половины, знающие тебя досконально. Плохие половины. Знаешь, как при шизофрении — одна половина деструктивна, зато другая любит детей и цветы.

— Зеркало, — сказал Мельников.

— Что? — переспросил удивленно его словоблудствующий собеседник.

— Его поглотило зеркало. И если у каждого свой монстр, то почему у меня было зеркало?

— Ты бы рассказал, все-таки, — произнес Хоноров.

И Василий рассказал историю превращения его напарника в зеркало. На середине рассказа он вынужден был остановиться и перевести дыхание, почему-то вспоминать о том чудовище было очень нелегко. Хоноров внимательно слушал, все так же раздражающе раскачиваясь на своем сиденье. Древний дед у подъезда взирал на них с невозмутимостью горных вершин Памира.

— У тебя в детстве с этими стекляшками ничего не было связано? — внимательно выслушав рассказ, спросил Хоноров, — учти, я тебе не просто так это говорю, ты должен вспомнить — что именно тебя пугает. Только так можно бороться с чудовищем у тебя на шее.

Мельников послушно напряг память, рылся в ней, как во все предыдущие годы рылся в мусорных баках — среди гниющих отбросов нет-нет, да и найдется нечто ценное. Но так ничего и не обнаружил. Много было гадостей в его памяти, много горя, а вот чего-то хорошего — так на самом донышке. Приняв это, как очередное подтверждение своей неудавшейся жизни, Васек приуныл.

— Не вспоминается? — участливо спросил Евлампий Хоноров. — Это ничего, вспомнится. Такое, оно знаешь, всегда где-то на дне памяти обретается. Копни поглубже — обнаружишь его, эдакую черную склизкую корягу.

Поводив бездумно глазами по сухой вытоптанной земле вокруг карусели, Василий спросил:

— А у тебя тоже есть монстр.

— Есть! — хохотнул Евлампий, — только у него кишка тонка меня догнать. Уже целый месяц гоняется, а поймать не может.

— Какой он?

Вот тут Хоноров замялся, поправил нервно очки:

— Ну, знаешь… В-общем, тебе это не должно быть интересно. В конце концов, его целью являюсь только я, так ведь? — он порывисто поднялся с сиденья, махнул Ваську, — ну вот, теперь ты имеешь определенное представление, так что мы можем идти.

— Постой, — сказал Мельников, — ты говоришь, их уже много, таких монстров?

— Много. Больше, чем ты думаешь. Наверное, даже больше, чем я себе представляю. Может быть, весь этот город состоит из монстров, а? Вон сидит старик на крылечке, встречал ли он их? — и этот взбалмошный тип быстро пошел прямо к упорно не обращающему на него внимания старику. Василий последовал за ним, снедаемый одновременно любопытством и сильным ощущением безумия происходящего. Впрочем, дичи вроде бы выбирать не приходится.

— Скажите, дедушка, вы видели монстров? — спросил Хоноров, подойдя.

Старик поднял на него глаза и с минуту бесстрастно изучал, при этом выражение его лица было спокойно и отсутствующе. Однако, читалось там и легкий с оттенком презрения интерес. Так что даже Мельников понял мнение старика — полнейшая клиника. Однако, когда тот разомкнул уста и молвил свое мнение, оно оказалось прямо противоположным.

— Видел, — сказал старик, — я видел чудовищ, и если бы вы не выглядели такими пришибленными, я бы никогда вам этого не сказал.

— Кто это был? — спросил Хоноров.

— Если бы родители не воспитали меня в атеистической вере, я бы сказал вам, что это был дьявол. Правда. Очень на него похоже. Но так как в нечистого я не верю…

— Но это было что-то страшное?

— Да, — сказал старик, — и оно убило человека. Вот здесь, под этими окнами. Неделю назад я выглянул в окно — я вообще плохо сплю — и увидел, как оно убивает. Высокий, шерстистый, он убивал женщину. Она даже кричать не могла, чудовище первым делом пережало ей горло.

— И вы никому не сказали, да?

Старик улыбнулся снисходительно, ответил:

— А кто мне поверит, а? Только такие, как вы.

Евлампий Хоноров повернулся к Мельникову, победно улыбаясь:

— Вот, — сказал он, — они все видят это, но никто об этом не говорит, потому что думают, что им не поверят. Эти слепцы до последнего будут закрывать глаза на творящиеся у них под носом ужасы. А потом все-таки поверят, но будет уже поздно.

— Что же делать? — спросил Василий.

— Сейчас мы попрощаемся с нашим респондентом и пойдем отсюда. У нас есть место для встреч. Для таких, как мы, для тех, кто не хочет пускать все на самотек.

— До свидания, — попрощался старик, — будет хорошо, если вы действительно что-то с этим сделаете, а то житья от них совсем не стало. Вы слышали… говорят, это из-за них мы сидим без воды.

— Очень может быть, — сказал Хоноров и увлек Василия от подъезда, пока разговорчивый старикан не вывалил на них очередную тираду.

На улице стало темнее — очередной летний вечер на кошачьих лапах вступал в город. На востоке небо потемнело до фиолетово-синего удивительно нежного оттенка, а потом вдруг эта пастельная благость вдруг ощетинилась колючей и пронзительной звездочкой. По улице пробегали смутные тени — порождения сумрака. Редкие машины зажгли фары, и улицы наполнились вечной битвой тьмы и электрического света.

Окна домов тоже зажигались одно за другим — желтым светом электрических ламп и белым мерцающим — ламп газоразрядных. Толстые шторы закрывали эти окна от мира, и свет, проходя через них, преобразовывался в десятки разных оттенков зеленого, синего и багрово-красного. А иногда из-за них на тротуар падали сотни маленьких игривых радуг — от люстр с хрустальными лепестками. Одно из окон неритмично мерцало синеватым неопределенным цветом — там смотрели телевизор, и диалоги громко доносились через открытую форточку.

Где-то далеко разговаривали люди, спорили, кричали, может быть, все та же не рассасывающаяся очередь у колонок. Лаяли собаки, и на пределе слышимости стучали колеса пригородной электрички.

— Так куда мы теперь? — спросил Мельников, шагая вслед за Хоноровым вдоль Покаянной улицы. Дорога здесь была на редкость ухабиста и зачастую радовала водителей узкими проломами почти полуметровой глубины, которые, будучи наполняемыми водой во время дождя, умело притворялись неглубокими лужицами.

— Как я уже говорил, нас таких, повстречавших чудовищ, не один и не два. Нас много. Часть из них я в меру сил смог объединить, и мы образовали нечто вроде группы, потому что заметили, когда мы рядом, монстры на время оставляют нас в покое. Ведь много людей — это сила, Васек. И не только физического плана. — Хоноров покосился на поотставшего Василия и быстро заметил, — да не боись ты так! Мы сейчас пойдем на квартиру, где эти самые пострадавшие собираются. Никакое ходячее зеркало до тебя уже не доберется. И потом, я… — и в этот момент над головами идущих с резким щелчком включился фонарь. Помигал нежно-розовой точкой, а потом этот слабый светляк стал разгораться, крепчать, наливаться своим естественным голубоватым светом.

Фонари зажглись по всей улице — тоже разноцветные, розовые оранжевые и синие, мигом придав обшарпанной Покаянной какой-то праздничный и веселый вид. Обшарпанные старые стены и пыльные огрызки деревьев отступили в густую тень, припрятались до поры. Это было красиво — уходящая вдаль улица расцвеченная цепочкой разгорающихся фонарей, а над ней светлое закатное небо.

Однако, на освещенном синим мерцающим светом лице Хонорова была только нервозность и озабоченность. Он вздрогнул, когда заработал фонарь, а теперь вот оглянулся назад в образовавшуюся густую тень между домами.

«А ведь он боится, — подумал вдруг Мельников, — тоже боится!»

— Говоришь, город полон чудовищ? — спросил он вслух.

— Да, — откликнулся его спутник слегка отстраненно, — Прибавим шагу. Сейчас ночь, а он очень любит темноту.

— Кто, он? — спросил Василий.

Но Хоноров только нервно качнул головой.

— Смотри на небо! — приказал он резко.

Василий поднял голову и вгляделся в закатное небо. Ничего.

— Не туда, правее, вон над крышей того дома. Ты видишь его?

Приглядевшись внимательнее к указанному строению, Мельников различил на его крыше какое-то шевеление. Он, не отрываясь, смотрел, как что-то черное ползет по крытому шифером скату, а потом вдруг соскальзывает вниз и, вместо того, чтобы упасть, распахивает широченные слабо обрисованные крылья и взмывает в небо стремительным силуэтом.

— Кто это? — спросил Мельников.

— Откуда я знаю, — пожал плечами его спутник, — чей-то страх. Чей-то вечный спутник.

Они быстрым шагом шли дальше и на перекрестке свернули с Покаянной на Ратную улицу, еще более запущенную и обшарпанную. Тут даже фонари не помогали, да и не было их почти — горел, дай бог, один из четырех.

— Они везде, их все больше и больше. Вон, смотри, кто там роется в мусорном баке? Бомж? Бродяга?

— Нет, — тихо сказал Мельников, — их больше не осталось в городе.

— А ну, пшла! — рявкнул Хоноров на смутно виднеющуюся в темноте тень.

Та проворно выскочила на свет, на миг замерла — крупная серая собака. Она смерила двоих потревоживших ее зеленоватыми удивительно дикими глазами, а потом легко заскользила прочь.

— Зверь, чудовищный зверь, принявший обличье пса! — провозгласил Хоноров и двинулся дальше. Василий последовал за ним с некоторым сомнением, ему все меньше начинала нравиться эта темная улица. Эти шевеления в густой тени зданий.

— Послушай… — сказал, было, он, но тут Хоноров остановился. Замер как изваяние. Потом обернулся к Мельникову — глаза его растерянно бегали, голова смешно наклонена.

— Ты что-нибудь слышишь?

Ваську стало смешно, смешно до истерики и колик. Этот спаситель рода человеческого стоит и прислушивается к тьме, как малый ребенок, который впервые отважился гулять во дворе до темноты. Ничего смешного в их положении, в общем-то, не было, особенно, если вспомнить Витька — потустороннего следопыта, который сейчас рыскал где-то в городе.

— Я много чего слышу. — Сказал Василий, — я слышу, как лают собаки и шумит вода у плотины. Еще музыка где-то… далеко.

— Нет, — напряженно сказал Хоноров, — такие характерные звуки. Хлюпающие…

Мельников честно послушал, но ничего подобного не уловил.

— Пойдем, пойдем! — торопил Хоноров, — если успеем дойти до квартиры — считай, спасены.

Они ускорили шаг, углубляясь во все более старый район города. Фонари здесь не просто не горели, а были вдребезги разбиты, и зачастую осколки ламп валялись прямо под ними.

Впереди на асфальте что-то чернело. Вблизи обнаружилось, что это давешняя собака. Вернее, труп давешней собаки. Псина лежала, свободно вытянувшись на боку, словно прилегла сладко подремать на самой середине дороги. Но пустые, обильно кровоточащие глазницы рассеивали иллюзию сна — животное было мертво.

Как только Хоноров увидел эти кровавые неглубокие ямки, он остановился и обхватил голову руками.

— Нет! — произнес он, — Эта тварь меня выследила. Она здесь! Она где-то рядом!! — он обернулся к Василию, и теперь на лице его озабоченность уступила место откровенном страху.

Оглянулся и Мельников: абсолютно пустая улица уходила во тьму. Только сейчас он заметил, что кроме них на ней нет ни одного человека.

— Что делать, Мельников?! — закричал Хоноров — Что нам теперь делать!?

От собственного крика он вздрогнул, прошептал:

— Я его слышу, ясно слышу, как он идет.

Вдалеке завыла собака. Василий отступил к одному из фонарных столбов и прижался спиной к шершавому бетону. В душе он уже проклинал свою неожиданную надежду, из-за которой он доверился этому малодушному типу и дал себя завести в трущобы.

— Куда ты идешь?! — в панике крикнул Хоноров, — он любит глаза, знаешь!? Он их обожает!

Мельников прерывисто вздохнул, борясь с желанием побежать. Евлампий Хоноров быстро отступал с середины улицы на тротуар, собираясь, видимо уйти через один из проходных дворов.

Не успел — из чернильной тьмы возле полуразрушенной хрущобы выметнулось гибкое фосфоресцирующее щупальце. Полупрозрачное и обросшее каким-то шевелящимся и судорожно дергающимся мхом. Было в этой конечности что-то неуловимо омерзительное, и Мельникову оно сразу напомнило змею, гибко скользящую среди трав.

Вырост этот знал свое дело хорошо, потому что стремительно и резко вцепился Хонорову в глаза, и Василий четко услышал, как треснули очки его нелепого проводника. На асфальт частым дождем посыпались осколки стекол, а сразу после этого забарабанили крупные темно-красные капли. Один из осколков отражал свет фонаря и мерцал, как диковинный самоцвет.

Хоноров закричал — тонким, хорошо знакомым криком попавшейся дичи. Он попытался руками оторвать щупальце от лица, но тут же отдернул их, словно обжегшись. Василий стоял у фонаря, не в силах бежать, не в силах оставаться.

И тут на свет явился хозяин щупальца — бесформенная, источающая вонь туша. Может быть, именно ее, столь страшный для жертвы, вид придал сил погибающему Хонорову? Факт есть факт — тщедушный борец с монстрами, не колеблясь, снова схватил присосавшуюся к его лицу конечность и с усилием отодрал ее. Вокруг глаз у Хонорова теперь были новые очки — сильно кровоточащие обода. Он последний раз посмотрел на замершего Мельникова, а потом отшвырнул щупальце в сторону и, шатаясь, побежал дальше по Ратной. Щупальце вяло изогнулось вслед за ним, и стало видно, что на содрогающейся слизистой поверхности остались четкие кровавые отпечатки ладоней.

Туша мощно вздохнула, стоя на месте, щупальца ровно колыхались «смотря» в ту сторону, куда убежал Евлампий Хоноров.

Затем чудовище медленно двинулось дальше, миновало Василия, обдав того целой смесью одинаково омерзительных запахов, и скрылось в одном из дворов в вечном своем преследовании.

* * *

Вся битва заняла минут пять от силы. И только на кровь на покореженном асфальте напоминала теперь Василию о его кратковременном компаньоне.

— Все правильно, — сказал Мельников вслух, — оно не настроено на меня. Оно не мое.

Откуда-то сзади послышались четкие и уверенные шаги. Оборачиваясь, Васек уже знал, что он увидит. Витек выходил из полутьмы — высокая и нескладная фигура. Вечная улыбка на неживом лице. Его страх, его монстр, его самый верный спутник.

— Слышишь, ты! — закричал Василий, переходя с быстрого шага на бег, — я теперь знаю, что тебя можно убить! До тебя можно добраться, и я вспомню, черт подери, вспомню, что случилось со мной в детстве! Я вспомню о зеркале!

Но Витек не ответил, ведь зеркала не могут разговаривать. Они лишь могут отражать тех, кто в них смотрится, приукрашивая или уродуя — каждое в меру своей испорченности.

* * *

В яркой огненной вспышке город лишился газа. Нет, сам газопровод остался в целости и сохранности, вот только пропан по нему уже не шел, иссякнув не то на входе в город, не то на выходе из земных недр. Но приписали это, естественно, взрыву — людская молва в поселении в последнее время отличалась недюжинной пластичностью.

В один из ярких солнечных дней конца июля Антонина Петровна Крутогорова — страдающая лишним весом и сердечным недугом учительница младших классов — поставила эмалированный чайник веселенькой желтой расцветки на одну из закопченных конфорок своей кухонной плиты. Отработанным движением повернула ручку плиты, и из конфорок обильно извергнулся бесцветный, но обладающий характерным запахом, газ, который, обтекая сосуд, стал возноситься к идеально белому потолку кухни Антонины Петровны.

Пухлой с расширенными суставами рукой педагог со стажем достала полупустой коробок спичек с яркой рекламой и извлекла одну спичку. Затем выверенным и четким движением (Антонина Петровна слыла в школе деспотом и обращалась с препорученными ей школярами, как злобный сержант какой-нибудь пограничной части обращается с рядовыми), она подняла спичку, твердо держа ее между большим и указательным пальцем. Но опустить ее не успела, потому что старый сердечный недуг, давний нелюбимый гость, решил, что этот день вполне подходит для того, чтобы взяться за хозяйку по-настоящему. Резкая боль, возникшая там, где сердце, помешала педагогу выдавить хотя бы слово о помощи — выпустив из непослушных рук спичку, Антонина Петровна тяжело упала на пол и спешно покинула этот мир, оставшись только в памяти коллег да в сердцах своего подшефного класса, выходцы из которого (те, кто впоследствии покинул город) уже через много лет вспоминали о своей бывшей мучительнице с грустью и теплотой, показывая приятелям свою пятерню со словами: «Наша первая учительница была строгая, но справедливая. Наказывала хоть и линейкой, а всегда за дело. И никогда, слышите, никогда не брала взятки!»

Конфорка шипела, как потревоженный джинн, который бесконечно долгое время выбирается из своей бутылки, и вскоре комната с наглухо закрытыми окнами (Антонине Петровне с ее тонким слухом очень мешал уличный шум. Педагог со стажем могла отдыхать только полной тишине.) была заполнена резко пахнущей смертью. Окажись сейчас в этом помещении кто-то, кто смог дышать этой смесью, он бы увидел, как по комнате гуляет мощное игривое марево, бросающее на белоснежный потолок причудливо извивающиеся тени.

Соседи Крутогоровой слева были в этот день в отъезде, а в квартире справа спал мертвым сном алкоголик Сева Иванкин, находящийся в глубоком запое с позавчерашнего дня, так что никто не мог засечь предательский запах газа.

Это продолжалось аккурат до вечера, когда примерно в десять часов в квартиру позвонил Костя Слепцов — родной племянник Антонины Петровны, который принес давно обещанные дидактические материалы. Не добившись ответа, Костя решил, что тетка куда-то вышла (мысль о том, что одинокой пожилой женщине негоже где-то шляться в четверть одиннадцатого вечера, просто не пришла Косте в не очень умную голову), и открыл дверь своим ключом. Войдя, он споткнулся обо что-то в полутемном коридоре и выпустил из рук дидактические пособия, звучно шлепнувшиеся на гладкий паркет. Возможно, в этот момент он бы и смог учуять предательский запах газа, но его подвела природная хлипкость — Костя страдал аллергией, и в тот момент нос его был перманентно заложен.

Дальше все прошло, как в дешевых боевиках. Костина рука автоматически нашарила выключатель из белой пластмассы и нажала на него.

Полсекунды спустя скопившийся в квартире газ сдетонировал с оглушительным громом, который был слышен за много километров у дачников. В моментной яркой вспышке квартира, а также весь лестничный пролет были разрушены. От тетки с племянником осталось очень немного. Уехавшие соседи остались этим летом на даче, пятеро человек из квартир ниже были погребены под развалинами, которые тут же начали активно полыхать. Языки пламени из разрушенного подъезда вознеслись высоко в небо, создав над местом катастрофы багровое подобие зари, хорошо видимое со всех сторон города и даже его окрестностей.

Оперативно сработавшие пожарные были на месте уже спустя пятнадцать минут, а потом еще пятнадцать минут медленно продирались сквозь густую толпу, по большей части состоящую из потрясенных жильцов соседних подъездов, в головах которых наверняка крутилась одна единственная мысль: «Пронесло, а могло ведь…»

Баков пожарных машин, а также помощи самих жильцов, бегавших с ведрами на недалеко расположенную колонку, хватило, чтобы затушить разгорающееся пламя. Потом вода кончилась, но кончился и пожар, остановившийся на границе третьего этажа. В этот самый момент где-то на уровне пятого этажа (там и находилась злополучная квартира) раздался громкий вибрирующий рык, в котором смешалось удивление и нарастающая злость. Ошеломленные пожарники, вкупе с не менее ошеломленной толпой увидели, как в окне соседней с взорвавшейся квартирой появился нетвердо стоящий на ногах силуэт в одних изрядно драных трусах и не менее драной майке и стал обильно жестикулировать мосластыми конечностями. Силуэт этот был настроен весьма агрессивно и, когда к нему по приставной лестнице полезли борцы с огнем, засуетился и стал поливать подходящих отборными матюгами.

Потом он все-таки дал себя скрутить и уже в городском травмпунке рассказывал участливым докторам (не спускавшим, однако, с него глаз), что его зовут Сева Иванкин, и он полчаса назад пробудился от резкого сотрясения и грохота. Позже выяснилось, что в квартире Иванкина осталась целой только одна стена — та самая, под которой спал на раскладушке невменяемый хозяин.

Каким образом он выжил, никто так объяснить и не смог (а ведь на теле соседа Крутогоровой не было ни одной царапины). Сам Сева объяснил это не иначе как божественным вмешательством, в результате чего завязал пить, а через некоторое время покинул город и подвизался в одном из монастырей в Ярославской области. Вы и сейчас сможете найти его там — он трогательно рассказывает паломникам историю своего счастливого исцеления от алкоголизма, приговаривая: «Господь дает нам в этой жизни один шанс исправиться, и горе тем, кто его не увидел!»

В отношении жителей города этот шанс, пожалуй, заключался в мгновенном его, города, покидании. Но увидели его не все. Далеко не все.

Пожар был потушен, «Замочная скважина» разразилась заголовком: «Огненная западня: шестеро человек еще живут под обломками», что, конечно, полный бред — под обломками никто уже не жил. Толпа простояла до часа ночи, наблюдая, как спешно вызванные спасатели и ветеран-экскаватор роются в развалинах, а потом потихоньку начала рассасываться. К трем часам ушли самые стойкие, и лишь жильцы окрестных домов, нет-нет, да и выглядывали в окна, чтобы полюбоваться на панораму работ.

То, что газ больше не шипит в конфорках, обнаружили только с утра. Но так как весть о взрыве быстро разлетелась по городу, то отсутствие огня на плите приписали именно ему. Хуже всех пришлось Нижнему городу, где почти все дома имели газовые плиты и газовые же колонки (счастливые владельцы этих анахронизмов еще недавно свысока поглядывали на Верхнегородцев, у которых иссякла горячая вода). Тут почти три четверти домов, построенных в большинстве своем в шестидесятые годы, остались внезапно без живительного синеватого огня.

Это ударило по людям куда сильнее, чем отсутствие воды, к которому в последнее время сумели притерпеться. Растерянные горожане крутили ручки своих плит, чиркали спичками и не могли поверить, что им больше не на чем готовить. Когда первый шок прошел, а случилось это к полудню следующего дня после взрыва, народ стал усиленно решать проблему своего пропитания. В не торгующих почти ничем, кроме воды, кафешках произошел неожиданно скачкообразный рост посетителей с голодными и озабоченными глазами. Скупали все, тратили деньги, не глядя, и даже древние старушки, не скупясь, выгребали из крошечных кошельков мятые бумажные купюры и возвращались домой тяжело груженые снедью.

Одну такую старую бабку, только что отоварившуюся на местном крошечном рынке куском сероватой говядины, у самого подъезда поджидал Евгений Красенко, бывший, кстати, соратник Стрыя и Пиночета, которому с утречка хотелось кушать, а вот деньги тратить не хотелось. Бесцеремонно отпихнув бабку в сторону и выдрав у нее полиэтиленовый пакет с мясом, Евгений бросился бежать. Старушенция что-то гневно вопила ему в спину, но удачливому грабителю было на это плевать. С четверть часа прослонявшись по трущобам, он заскочил к своему старому приятелю Лехе Скопову, и они зажарили краденое мясо на принадлежащей Лехе электрической плите, а потом под бутылку дешевой водки уговорили награбленное.

К ночи обоим стало плохо, а к утру следующего дня они чуть было не отошли на тот свет, и это бы неминуемо случилось, если бы Скопов не догадался из последних сил позвонить в «скорую».

Приехавшая белая машина с красными крестами забрала неудачливых грабителей и отвезла их в реанимацию с тяжелым пищевым отравлением и подозрением на заражение глистами. Жадность, она до добра не доводит.

К концу дня продавщицы в продуктовых магазинах и минимаркетах находились в состоянии тяжелейшей усталости, и сил их хватало лишь на вялое взрыкивание в адрес по-прежнему толпящейся массы покупателей.

Директор областного хлебозавода увидел, как в Нижнем городе хорошо раскупают хлеб, и к вечеру выпустил партию батонов, в котором мука была тщательно перемешена с отрубями. Продавалось, однако, это безобразие по ценам обычного хлеба и было сметено с прилавков в один момент. К утру следующего дня предприимчивый директор уже вовсю обдумывал идею добавления в муку, помимо отрубей, обычных опилок, но тут его остановила то ли совесть, то ли (что скорее всего) начавшийся резкий спад покупательской способности у горожан.

Когда первый ажиотаж на продукты сошел, и ободранный призрак надвигающегося голода перестал маячить на краю сознания социума, люди вернулись в свои квартиры и задумались над перспективами. Неожиданно оказалось, что на газе свет клином не сошелся, и почти закончившийся бум на продукты резко перерос в бешеный спрос на портативные плитки. Магазин «Домашний», еще с советских времен торгующий электрическими плитками, в один присест распродал все имеющиеся у него в наличии нагревательные приборы (в том числе и те, что с незапамятных времен пылились на складе) и заказал в области новую партию. Счастливые обладатели плиток поспешно разбредались по домам, дабы насладиться горячей пищей, а их менее удачливые земляки еще яростнее продолжали охоту за огнем. Пользуясь случаем, некоторые из недобросовестных торговцев втюрили неопытным, но азартным покупателям электрические камины, выдав их за навороченные образцы плиток. И те с радостными гримасами тащили их себе в квартиры, а потом задумчиво морща лбы пытались пристроить на них плюющиеся жиром сковородки. У кое-кого от таких экспериментов даже выбило пробки, но и это не остановило жаждущих горяченького испытателей.

Потом кто-то вспомнил, что помимо электроплит есть такая незаменимая вещь, как керосинки, и началось повальное вытрясание пыльных чуланов и заросших паутиной антресолей. В старом нижнем городе было найдено рекордное количество древних примусов, которые тотчас вернули в рабочее состояние, залив в них за неимением керосина бензин. Примусы дико воняли и не менее дико коптили, но свою службу выполняли исправно, и скоро во многих домах зажглись эти, казалось, навсегда утраченные желтоватые огоньки.

Как сказал Николай Палин, учащийся в девятом классе Городской средней школы номер шесть (и оставшийся этом классе на второй год), когда увидел, как его бабка жарит на коптящем примусе яичницу с колбасой, а его тринадцатилетняя сестра возвращается домой, отягощенная двумя оцинкованными ведрами с водой:

— Ну, блин, как после войны!

В отношении Нижнего города данное определение подходило, как нельзя кстати, когда тем же вечером во дворах один за другим взвились сдобренные бензином костры, на котором оставшиеся без плиток и примусов горожане попроще пекли картошку, приправляя ее пивом и неспешными разговорами. У этих знаменитых и затянувшихся в результате костров заводились новые знакомства, давние враги мирились, а местная молодежь пережила целую полосу влюбленностей, глядя друг на друга через пляшущие диковатые языки огня.

Когда окончательно темнело, по пропахшему сладковатым дымом Нижнему городу разносились протяжные удалые песни, трогательно выводимые горластыми песнярами. Кому-то в окрестных домах, может, это и мешало, но погода была теплая, и потому без открытой форточки спать было нельзя. Измаявшиеся от бессонницы жильцы выглядывали в окна и нецензурно просили костровых петь потише. А у костра смеялись и приглашающе махали рукой. Некоторые из отчаявшихся заснуть горожан и вправду покидали свои душные квартиры и присоединялись к этим ночным посиделкам.

Надо сказать, что незапланированное народное гулянье, спровоцированное отсутствием бытовых удобств, по воспоминаниям уехавших за городскую черту было одним из самых ярких событий того лета. Самых ярких положительных моментов.

Голь на выдумки хитра. Как-то раз Василий Петрович Голованов завел свою девятку, работающую на газе, и отправился на единственную приспособленную для таких машин заправку. Глядя, как заправщики меняют один пузатый красный баллон на другой, Василию Петровичу пришла в голову простая до гениальности мысль. В тот же день, уплатив небольшую сумму, он перевел свой автомобиль обратно на бензин (благо цены на него опускались уже со скоростью свободного падения), а пресловутый баллон присоединил к своей опустевшей плите. Вечером, счастливая семья Головановых устроила праздничный ужин с жареной индейкой и с умилением наблюдала, как закипает на вновь работающей плите чайник.

К несчастью, младшая дочь Василия Петровича проболталась об этом ноу-хау своей подружке, а та в свою очередь донесла родной матери, язык которой славился на всю восточную часть Нижнего города. Весть распространилась, как пожар, и не успело солнце очередного дня подняться как следует над горизонтом, на газовую колонку выстроилась целая очередь автомобилистов (девять десятых автомобилей которых работали на бензине).

Через два часа подъехавший за желанной халявой Голованов понуро встал позади двадцать девятой по счету машины.

После того, как имеющиеся на заправке баллоны закончились (а счастливые заправщики принимали заказы на завтра), автомобилисты разъехались по домам, и плиты в Нижнем городе снова ожили. Трубы резали, пилили по живому и приваривали штекеры баллонов. У некоторых это привело к утечке, но на этот раз, к счастью, обошлось без ЧП.

У совсем неимущих возродились и уверенно заняли свое место на кухнях печки буржуйки, гордые владельцы которых теперь добывали топливо на окрестных свалках, становясь похожими на канувших в лету местных бомжей. Пламя весело трещало в печурках, дети восторженно смотрели, как огонь пожирает трухлявые поленья, а старики задумчиво следили за полетом вертких искр, так похожих на огненных жуков-светляков.

Кое-кто, конечно, возмутился текущим положением дел и посетил все те же местные ЖЭКи. Но, во-первых, в зданиях ЖЭКов никого не оказалось, а во-вторых, еще свежа была в памяти людей статья о землетрясении, и потому отсутствие газа особо не взволновало население.

В чем-то прав был Евлампий Хоноров, несчастная жертва глазоядного монстра — горожане упорно делали вид, что с ними ничего не происходит, накрывшись с головой одеялом повседневных дел.

Вот такие перемены сотрясали Нижний город в течение этой недели — последней недели уходящего июля. Надо заметить, что Верхний город они абсолютно не коснулись, потому что газифицирован там был один дом из пятнадцати. Потому-то жители панельных многоэтажек с удивлением взирали из-за реки Мелочевки, как над лабиринтом кривых улочек и старых зданий носятся дымы костров и песни Нижнегородцев.

Кстати, современность Верхнего города не позволила заметить его жителям и следующую странность — на полуслове оборвалось вещание маленького городского радио, студия которого базировалась неподалеку от Арены. Запнувшаяся на выпуске новостей радиоточка так и не возобновила вещания, но узнали об этом только те, у кого она, собственно, имелась. А эти решили, что испортился их динамик, и благополучно захоронили сию тему. В маленькую студию у Арены никто не зашел, и еще три месяца она простояла с приоткрытой дверью. В абсолютно пустой комнате на режиссерском пульте одиноко мигала красная лампочка.

Недолго мигала.

Как бы то ни было, к сентябрю месяцу в бывшем источнике информации обреталась только пыль и дохлые мухи.

* * *

В один из этих странных дней они познакомились. Он шел вдоль тенистой аллеи, а рядом шумело шоссе, и чующие близость выхлопных газов деревья печально роняли на землю сероватые листья. Аллея была покрыта пыльными трупиками листьев, он хорошо запомнил этот момент, потому что именно тогда увидел ее.

Она сидела на покрытой облупившейся краской скамейке и читала. Может быть, именно это заставило его лишний раз взглянуть на свой будущий объект воздыханий. Он любил книги, до этой поры они были первой и единственной настоящей страстью.

Нет, он не верил в любовь с первого взгляда. Сама эта идея, дурацкие сцены в любовных романах, вызывали у него лишь кривую циничную усмешку. Он был снобом. У него было мало друзей — людям претила его эмоциональная холодность. И даже многогранное его образование и высокий КИ, скорее, отталкивали, чем притягивали потенциальных приятелей. Он писал стихи — мрачные, наполненные жестоким цинизмом и обреченностью строки. Никому их не показывал, и в этом был прав.

Она была другой — живее, веселее, общительнее, а самое главное, она была очень терпелива и в меру практична. Во всяком случае, подняв глаза на задавшего ей какой-то вопрос человека, она вдруг увидела не неряшливо одетого в темное субъекта с тоскливыми глазами, а пресловутого принца в белоснежных одеждах.

А он? Он не умел общаться с женщинами и потому, как-то само самой опустившись на скамейку рядом с ней, завел разговор о книгах да об окружающей тоскливой жизни.

Ему было плохо в тот день, и в день до этого, и на прошлой неделе — липкая паутина вялотекущей депрессии удерживала его в своих черных пеленах. Он рассказывал ей, как выглядит жизнь, если смотреть на нее сквозь дымчато-серые очки, когда яркие краски сглаживаются, а яркие события, если и случаются, то проходят мимо тебя. Он говорил, что завидует тем другим — этому пестрому люду, что идет мимо по улице, завидует их возможности наслаждаться бытием (ему казалось, что большинство из окружавших его людей безмятежно счастливы — обычная фантазия таких, как он). Махнув рукой вдоль улицы, рассказал о той стене, что отделяет его от остальных людей, которую, может быть, и можно разбить, вот только для этого нет ни сил, ни желания. Он говорил много и жарко, и, сам того не замечая, все громче и громче. Ему давно хотелось выговориться.

Она слушала. Как я уже говорил, она была терпеливой и почти не вникала в сказанное, а только смотрела на него. Он был похож на большого ребенка.

В конце концов, он выговорился и умолк, а потом неожиданно для себя предложил ей как-нибудь встретиться и поговорить, просто поговорить о чем-нибудь. Она согласилась — кто знает почему? Чем он вообще ее привлек?

Он поднялся со скамейки и поспешно распрощался, а потом ушел дальше по аллее, и желтые листья летели ветру в след. По дороге он отругал себя за излишнюю говорливость. Он убеждал себя, что это дурацкое, ни с того, ни с сего назначенное свидание, принесет только вред. О, да. Самокопания были его коньком. Вот только на этот раз внутренний голос — холодный бесстрастный логик — вдруг потерял силу, и доводы его были неубедительные.

Надежда, странная надежда непонятно на что вдруг очнулась от летаргического сна в этом уставшем от жизни человеке и зацвела. Он хотел вновь настроиться на отстраненный философский лад и не смог. Он укорял себя и называл сопливым подростком, у которого чувства главенствуют над разумом, но и это казалось таким незначительным. Против воли он вдруг улыбнулся, впервые за многие дни, и лицо его, усталое и угрюмое, обрело неожиданно некоторую красоту. Он не знал этого, но природа не обделила его внешностью, и он вполне мог бы стать любимцем женщин, если бы был, как все.

Но он не был. Он уже давно распрощался с мыслью, что может жить так же, как и окружающие его люди.

А дома оказалось, что весь тот хрупкий многослойный быт, которым он занимал свой досуг, перестал иметь всякое значение. Раковина, в которую он себя заключил — та самая, о которой упоминал в дневнике обуреваемый тоской сосед Влада, тоже, кстати, имеющий схожий характер — дала трещину, и весь огромный цветной мир хлынул сюда, внутрь, и захлестнул его потоком новых ощущений.

И хотя он дал себе клятвенное обещание, что на свидание не пойдет, разумеется, пошел. Был тихий вечер второй половины лета: в садах зрели яблоки, и в воздухе витал неуловимый сладкий запах, все вокруг буйно жило, цвело и растило плоды.

Они встретились у Старого моста и некоторое время стояли, облокотившись на крашеные черной краской чугунные перила, и смотрели, как несутся мимо воды Мелочевки. Сады на правом ее берегу активно зеленели, и в это время, перед наступлением ночи, река обрела даже некую красоту.

Двое смотрели, как солнце склоняется к горизонту, облака наливаются светом, готовясь одарить город очередным изумительным летним закатом, и разговаривали о пустяках. У него вдруг обнаружилось чувство юмора — черное и циничное, но оно было, и она улыбалась его каламбурам.

Вечер завершился стандартно, но так как он еще никогда не переживал ничего подобного, то последующие события казались ему дивным сном, которому вроде бы не место в окружающей серой действительности.

Они гуляли по городу, сначала по Верхнему, а потом пересекли Мелочевку и углубились в спутанные узкие улочки Нижнего. Как раз в тот день впервые зажглись костры, и абсолютно доселе незнакомый люд стал собираться вокруг них, разговаривать за жизнь. Они тоже подсели к одному из костров, сидели рядом и смотрели, как пляшет огонь — вечное завораживающее зрелище. Потрескивали заботливо принесенные поленья, красные искры прыгали вверх в летнее небо, и поблескивали оранжевым глаза людей. Что-то было в этих неожиданных людских сборищах. Ведь в те дни, когда вспыхнули костры, нарастающий вал жестокости в городе на некоторое время приуменьшил свою буйную силу. Пусть и ненадолго.

Поздно ночью они распрощались на мосту и разошлись в разные стороны. Он отправился в район Школьной, где жил, а она — к Центру.

Совершенно одуревший от нахлынувших на ощущений, бесшабашно топая посередине большой Зеленовской улицы, он неожиданно понял, что счастлив. Это было очень глупо (и совсем не было предлога, потому что он считал поводом для счастья лишь некое событие вселенского масштаба), это было совсем мелко и примитивно, дурацкая игра гормонов и химических реакций. Но факт оставался фактом — он шел посреди улицы, и вся та грязь, все разложение, что раньше бросалось ему в глаза, в чем он купался и что смаковал, больше не казались чем-то значащим.

Он любил эту ночь, любил весь мир и шагал, не чуя под собой ног, отстраненный, возвышенный и одетый в душе в эмпирическое подобие белых одежд.

Вот такое, бывает, случается с жесткими циниками, ведь известно: чем крепче наружная броня, тем мягче и ранимее то, что сидит под ней. И если уж кто-то добрался до этого розового и восторженного слизняка, тот, считай, получил над ним полную власть.

Но он всего этого не знал — он был наивен и восторжен, как пятнадцатилетний юнец, хотя уже довольно давно вышел из подросткового возраста. Чувство, в существование которого он не верил, вдруг накрыло его, как могучий, брызжущий пеной, прилив, и, казалось, вымыло из души всю грязь, мерзость и то недоверие к людям, что там скопилась.

Поэтому он шел, едва касаясь ногами асфальта, а то, в чем он до сих пор не смог себе признаться, уже вовсю распахнуло крылья и летело над ним и впереди него.

7

В начале августа Владиславу стало казаться, что что-то не так. Что-то изменилось и, похоже, не в очень хорошую сторону. Что? Он конкретно не знал. Но сотни неприятных мелочей, не складываясь в отдельную картину, между тем, давали странное ощущение, похожее на струйку холода между лопатками.

Страх, тревога? Отчего это все.

Сергеев дописал статью Краеведческому журналу, сопроводил ее гневным письмом главредактору, в котором сказал, что посылает окончательный вариант своего творения, и если он не подойдет, то он, Владислав, порывает с журналом всякие отношения, а главредактор пусть подавится своим гонораром. Отбарабанив следующее послание, Сергеев гневно грохнул энтером и заставил модем набирать номер местного провайдера. С десятой попытки, приобщившись к свету высоких технологий, гневным тычком мыши отправил письмо, которое нехотя начало выливаться на свободу через тонкий гнилой телефонный провод.

На середине оборвалось, и модем погасил две трети своих глаз с резким щелчком. Влад подавил гневное восклицание — настроеньице было не очень, если не сказать хуже. И день вроде был яркий солнечный, и листва вовсю шумела, только вот оставалось ощущение, будто все это как-то запылилось, покрылось тонкой серо-черной тканью.

Фатой. Очень знакомое чувство, он испытал его, когда шел вместе с Дивером на место давешнего побоища. Но тогда это хоть как-то можно было объяснить: был сумрачный день, обшарпанные дома вокруг, общее гнетущее впечатление.

Вздохнув, он стал названивать вновь. Легонько потренькав набором, модем вышел на линию. Раздался протяжный длинный гудок, затем еще один. И еще. Влад недоверчиво хмыкнул. Третий гудок — брат близнец первых двух. С щелчком модем отключился.

«Неправильный номер?» — подумал Сергеев и снова включил дозвон.

Эффект был тот же. Вернее сказать, не было никакого эффекта. Там, на сервере и не собирались отвечать. И самое странное было то, что больше линия не была занята. Хорошо, сервер может зависнуть, но многочисленные его пользователи не перестанут звонить, поняв в то же мгновение неким метафизическим способом бесполезность своих усилий.

Только что он звонил. И линия была занята.

— Да что же это? — спросил Влад у равнодушно помаргивающего монитора.

Полчаса спустя он окончательно понял, что в интернет сегодня не попасть. Провайдер, единственный провайдер на весь город перестал работать.

Накрывалась статья в журнал и статьи в местные газеты. Влад неожиданно почувствовал себя так, словно лишился какой-то конечности — эдакой длинной загребущей руки, которой можно было в один миг дотянуться до любой точки в городе.

Сергеев очень надеялся, что связь рухнула ненадолго. Перспектива достигать пороги редакций на своих двоих его вовсе не радовала. В конце концов, он решил, что проблема требует неотложного решения, и необходимо посетить провайдера лично.

С тем он и покинул свою пыльную, неприбранную квартиру и вышел в этот солнечный, но почему-то не радующий день. У подъезда ворковали голуби, а скамейка, на которой обретались старые сплетницы, была в этот день совершенно пуста и поблескивала вытертой до глянцевого блеска чужими задницами спинкой. На самой середине полированного дерева четко выделялась вырезанная ножом надпись: «Они уже тут». Влад снова хмыкнул, подумав, что это звучит, как фраза из низкобюджетного фильма ужасов.

— Мы уже здесь… — произнес Владислав в пустоту, а потом озадаченно замолчал.

В голову лезла всякая чушь. Голуби ходили под ногами, нежно ворковали и поглядывали на высокого человека то одним, то другим горящим оранжевым глазом. Чуть в стороне, у давно не вывозившейся помойки птиц собралось великое множество — никем не сгонявшиеся, они таскали всякую разлагающуюся дрянь и пугливо разлетались, когда в их тесный кружок приземлялась потрепанная серая ворона. Владу почему-то пришло в голову, что мусорный бак не вывозили уже больше недели, вон отбросы живописной кучкой лежат вокруг ржавого короба, напоминая средневековые укрепления. А уж запах! То-то во дворе никого нет.

Через узкую арку Владислав вышел на Школьную улицу, а с нее повернул на Стачика и позже — на Верхнемоложскую. Движение было вялое, машин мало, а на каждом углу, напоминая безумной раскраски грибы, выросли тенты уличных кафе. Людей там было много, столиков не хватало, и некоторые принимали пищу стоя, задумчиво глядя вдоль улицы. Выглядело это так, словно весь район одновременно поразил тяжелый случай голода. Кучки автомобилей стояли нос к носу неподалеку — дверцы раскрыты, из нутра, смешиваясь, несется разноплановая музыка. Проехал старенький грузовик, душераздирающе скрежетнул передачей. В кузове было полным-полно древнего барахла. Пятидверный, дубовый навскидку, шкаф выделялся среди него, как Эверест среди остальных Гималаев. Пыль вилась за старой машиной, заставляла щурить глаза.

Когда он был уже неподалеку от Центра, его окликнули. Влад обернулся, зашарил взглядом, пытаясь отыскать среди пестрой толпы позвавшего. Но тот нашел его сам:

— Привет, журналист! — бодро поприветствовал Степан, подходя.

Выглядел он неплохо, если бы не подживающий синяк под глазом.

— Здравствуй, — сказал Влад, а потом, чуть помявшись, добавил: — А тебя что, уже выпустили?

— Выпустили, — произнес Степан, — как есть выпустили, — он осторожно коснулся фингала и добавил: — И печать на прощанье поставили.

Влад сочувственно покивал, не зная, что сказать, но Приходских позвал его по делу:

— Слушай Влад, — быстро сказал он, — тут помощь нужна.

— Моя помощь? Тебе написать что-нибудь?

— Да не! — махнул рукой Приходских, — не твоя, в смысле, не конкретно твоя. Тут любой подойдет. У тебя как со временем?

— Обширно, — сказал Владислав.

— Ну, пошли, там недолго. — И Степан за рукав увлек Сергеева в сторону одного из закрытых дворов.

Окруженный со всех сторон бетонными коробами домов, двор этот как две капли воды напоминал Владу собственный. Даже горная цепь мусора у баков была примерно той же высоты.

— А что, и у вас не вывозят? — спросил Влад.

— Что? А, да, не вывозят, — ответил Приходских. — Да теперь в городе вообще черте-то творится! Ну не суть, тут вещи дотащить надо. У меня тетка переезжает, надо бы мебель хоть частично погрузить.

— Это здесь что ли? — спросил Владислав, тыкая пальцем в давешний грузовик, что устало пофыркивая примостился перед третьим по счету подъездом. В кузове его на этот раз был другой скарб, впрочем, не менее древний.

— О! — выдал восклицание бывший сталкер, — уже подъехали. Ну, нам же проще будет.

У деревянного, крашенного жизнерадостной синей краской борта, Степана ждала низенькая, сморщенная до невозможности старушка, которая смотрела на подходящих строго и с некоторым раздражением. По долгу службы много общаясь с людьми, Сергеев сразу понял, что она сейчас скажет. И вправду, блеснув двумя стальными коронками в глубине рта, бабка сварливо высказалась:

— Долго бегал! — потом взгляд ее переместился на Влада, и она добавила. — Этот что ли помощник? Больно хилый.

— Покидаете наш город? — спросил Влад, не реагируя на «хилого».

— Покидаю, — ответствовала бабка, — в некотором роде. Да вы не стойте, там еще осталось.

В этот момент дверь подъезда с грохотом отворилась, и из темной его пасти появились двое, волочащие массивный, почерневший от времени, комод. Один из его ящиков наполовину выдвинулся, из-за этого сей предмет мебели стал похож на исполинскую собачью морду с устало высунутым языком. Причудливо изогнутые дверцы комода только дополняли сходство. А потом Сергеев увидел, кто тащит этот антиквариат, и удивился — потому что тащили его, отчаянно напрягаясь, те давешние ханурики, Степановы собутыльники.

«А с виду не скажешь, что могут такое утащить, алкаши заморенные». — Подумал Влад.

Но и для Степана эти двое стали самой настоящей неожиданностью.

— И вы здесь? — воскликнул он удивленно, вложив в это высказывание столько эмоций, что стал на мгновение похожим на актера в драматической роли.

Ханурики, отдуваясь, приземлили комод на землю (ощутимо задев одной из его ножек за бетонную ступеньку, отчего она, ножка, опасно скрипнула), и один снисходительно крикнул Степану:

— Мы! Ты иди, иди, не стой столбом.

Были они абсолютно трезвыми, как, кстати, и сам Степан. Влад попытался вспомнить: не этих ли ударников наемного труда он видел вчера в невменяемом состоянии у палатки со спиртным, но так и не пришел к какому-то мнению — могли быть они, а могли и не они, эта алкогольная братия вся на одно лицо.

Приходских затопал в темное нутро подъезда, озадаченно озираясь на принявшихся грузить шкаф собутыльников. Кажется, он ничего не понимал.

— И когда она их позвать успела? — сказал он Владу, поднимающемуся позади по обшарпанным бетонным ступенькам. В подъезде было пыльно, темно и пахло кошачьими экскрементами.

— Куда старушка-то едет? — спросил Сергеев.

— А, не знаю, — ответил сталкер, — не говорит. Сказала — все сама сделает. И вишь — делает!

— Разве такое бывает? Ты же ее родственник и не знаешь, куда она едет?

— Ага, родственник, — осклабился Степан, — и, причем, единственный. И мне! — с громогласным пафосом воскликнул он. — Единственной родной душе не сказала!

В крохотной однокомнатной квартирке подняли расшатанный столик с резными ножками — единственный оставшийся предмет обстановки — и поволокли его вниз, то и дело задевая за стены, густо исписанные неандертальским граффити. Подъезд был старый, заслуженный.

У выхода возня с мебелью уже закончилась. С трудом погрузив столик на грузовик, Степан взял у бабки ключи от квартиры и побежал наверх. Влад было дернулся за ним, но раздумал. Старуха обреталась рядом.

— Что ж вы Степану не скажете, куда уезжаете? Он же должен знать… — наконец сказал Сергеев.

— Ничего он не должен, — оборвала его старуха, — а то сдуру еще за мной попрется. А я уже старая, — неожиданно добавила она, — мне теперь один путь — в землю. Вот туда я, считай, и собралась. — После этого несколько претензионного объявление тетка Степана повернулась и неторопливо побрела к кабине грузовика.

На приступке она остановилась, и проговорила с некоторой теплотой:

— Степану скажи, чтоб не волновался. Они знают, куда ехать, — старуха кивнула в сторону снисходительно скалящихся хануриков в кабине (один из них сел за руль, хотя раньше Влад был уверен, что эти двое машины отродясь не имели). — Довезут.

Сергеев хотел, было, хоть что-то сказать, чтобы подождала Степана, пока он спустится вниз, а потом раздумал. В конце концов, проблема здесь была, похоже, сугубо личного характера.

Грузовик взревел двигателем (клапана которого отчаянно стучали), с треском включил передачу и отчалил, производя столько шума, что в окнах соседних домов один за другим появлялись силуэты озадаченных жильцов. Из подъезда выскочил Приходских, все еще с ключами в руке, и ошеломленно проводил взглядом уезжающий грузовик.

— Как это? — тупо спросил он.

— Степан, — сказал Влад, — это конечно не мое дело, но твоя родственница… она на учете не состояла у врачей?

Приходских качнул головой. Сказал:

— Вот оно как обернулось… Знаешь, Влад, — он повернулся к Сергееву, — если какие соображения будут, ты звони. Тебе телефон продиктовать?

Владислав качнул головой, он его помнил.

— Тогда до скорого. Извини, дела есть. Спасибо, что помог. — И Степан поспешно зашагал прочь, в сторону, куда только что уехал грузовик. На полпути он заметил, что все еще сжимает ключи от бабкиной квартиры, и засунул их в карман.

Пожав плечами, Владислав пошел в сторону прямо противоположную. Все происходящее заставляло задуматься, что не только Степанова бабка находится на учете у психиатра. Возможно, что и у ее племянника с головкой проблемы. Все-таки, затянувшийся бытовой алкоголизм…

И эта фраза старухи: мол, в землю ей пора. Дурацкое выражение напомнило Владиславу его инструктора по вождению, большого мастера по изречению психоделических истин. Одна из его любимых сентенций звучала так: «К пятидесяти годам вас потянет к земле», и имелось в виду вовсе не предчувствие скорой могилы, а всего лишь безобидное желание поземледелить, поокучивать грядки. Но тут явно речь шла не о грядках. И закапывать собирались совсем не старую проросшую картошку.

Но оставался еще безвременно ушедший провайдер, а Влад твердо решил с ним разобраться. Поэтому он прибавил шагу и свернул с Зеленовской на Центральную, а оттуда — на Овечкину улицу, названную так не потому, что здесь выпасали тонкорунных, а по названию речки Овечки, притока Мелочевки, несправедливо загнанной в трубы при строительстве Верхнего города.

Здесь стоял уродливый квадратный дом, построенный ориентировочно в начале пятидесятых, и, наверняка, в то время выделялся на фоне многочисленных изб и крохотных особняков, составлявших в то время основной жилой массив заречной части города. Теперь же он был с трех сторон скрыт многоэтажными домами, двумя панельными и одним красным, кирпичным, прозванным в народе элитным, и в его окна почти никогда не заглядывало солнце.

В этом кубическом уродце с незапамятных времен находилась Верхнегородская АТС, а с недавних пор во флигельке под самой крышей приютился еще и интернет-сервер. Путь к нему надо было знать, потому что дверь во флигель находилась позади здания, хитро маскируясь под вход в подсобку.

Влад, впрочем, все эти хитрости знал и потому прошел на задний двор (капитально заросший лопухами и лебедой). Потянул на себя обитую крашеным жуткой оранжево-коричневой краской железом дверь и стал подниматься по узеньким стертым ступенькам наверх.

Тут всегда было грязно, но в этот раз уровень загрязненности превысил все мыслимые границы. На крохотной площадке между этажами растеклась белесая и жутко воняющая лужа, в которой медленно дрейфовала одинокая шкурка банана, похожая на распластавшуюся морскую звезду. Здесь же, как уменьшенный вариант подводной лодки, дрейфовала банка из-под тушенки, с бока которой приветливо лыбилась нарисованная корова. Зрелище было то еще, и самое омерзительное заключалось в том, что этот дурнопахнущий океан занимал собой почти всю площадку, оставляя для прохода только крошечный перешеек.

Влад брезгливо прошествовал по этой узкой тропинке и, чудом умудрившись не влезть в месиво, поспешил наверх. На следующей площадке его поджидало мусорное ведро темно-коричневого гнусного оттенка, лежащее на боку и рассыпавшее свое содержимое по ступенькам. Здесь же лежала высохшая куча перьев, среди которых угадывались очертания скрюченной тонкой лапки — все, что осталось от анонимного голубя. Здесь Сергеев остановился и со смешанными чувствами осмотрел россыпи мусора. Он не помнил, чтобы такой бардак царил в здании раньше. Чуть выше ступени были обшарпаны и с обколотыми ребрами, словно их изгрыз какой-то невменяемый и страдающий жутким голодом зверь. Крашеные темной краской стены пестрели занимательным мусорным чтивом.

Дверь во флигель находилась на самом верху — как раз напротив однотипной двери на крышу, которая всегда была закрыта на замок. А для того, чтобы страждущий посетитель их не перепутал, на двери в свет высоких технологий помещалась соответствующая табличка, сделанная из выдранного из тетради клетчатого листа с надписью ручкой и скотча.

Только на этот раз и листка не было — только следы от липкой ленты, похожие на выросшую внезапно плесень, указывали, что она здесь была.

А потянув на себя эту никогда не запирающуюся дверь, Владислав испытал самый настоящий шок, и в последующие две секунды начала августа этого года ему даже казалось, что все это — тяжелый шизофренический бред с многочисленными случаями ложной памяти.

Нет, там не было сочащихся серой слизью многоглазых монстров, да и прекрасных до жути иных миров с бирюзовым небом, которыми так любят забавляться фантасты, тоже не было. Там даже не лежала гора кровавых тел, и стены не пестрели дырками от пуль.

Самое страшное, что там вообще ничего не было, — только пустое светлое помещение без признаков мебели или хоть какого-то жилого духа. Пыль вилась в солнечном луче, как стая мошек однодневок. На обшарпанных досках пола валялся полусгнивший матрас, из расползающихся швов которого выглядывала тонкая до полупрозрачности солома.

Словно никогда и не было первого и единственного городского провайдера. Словно звонки Владислава и еще многих сотен других пользователей достигали этого помещения, этой пронизанной светом пустоты, а отсюда отправлялись куда-то еще. А потом оттуда приходил ответ.

Впору было не верить своим глазам. Как там у суровых сектантов: «если глаз твой смущает тебя, вырви и брось его от себя». Сознание, тот твердолобый логик, что живет в каждом из нас, все еще дергалось и пыталось подогнать видимое глазами хоть под какую-то материальную базу.

«Они съехали, — думал он, этот вечный поборник устоявшихся правил, и нерушимых законов вселенной, — Сегодня с утра что-то случилось, и они уехали из этого помещения и, может быть, города».

— После того, как я звонил? — сказал Влад вслух, и сказанное отдалось слабым эхом, как во всех пустых помещениях. — За два часа собрались и уехали?!

Правда глаза колет? Она ведь лезла со всех сторон — эта правда, из каждой щели между вытертых досок (раньше был линолеум), плясала с пылинками в солнечном свете, падающем из окна (были жалюзи), ехидно ухмылялась со стропил (был навесной потолок, его-то как успели демонтировать?!) И она была одна, бьющая сразу и наповал.

В небольшом помещении под самой крышей кубического дома давно никто не жил. Ведь даже при спешном переезде (вернее, именно, при спешном переезде) остается множество мелких и крупных следов свершившегося события: рваная упаковочная тара, обрывки газет, остатки канцелярского скарба, в незапамятные времена завалившегося за отсутствующие ныне шкафы, следы на полу, обрывки коммуникаций на стенах.

Тут же не было ничего — просто чердачное помещение, пустующее уже много месяцев, а то и лет. Может быть, здесь когда-то ночевали бродяги, судя по матрасу. Загаженная до невозможности лестница только подтверждала увиденное. Взгляд Влада метался туда-сюда по неприглядной комнате, выхватывая все новые и новые подтверждения этой незамысловатой правды.

Материалистичный безумец на заднем плане сознания еще что-то вещал, но голос его приутих и преисполнился неуверенности.

«Может быть, это другой дом?» — предположил он и тут же устыдился собственной глупости.

Еще бы, такой дом был один не только на весь район, а и на Верхний город, уникальное в своем роде здание.

— Нет, — сказал Влад, — такого не бывает.

Глаза говорили обратное. Вырывать и бросать их прочь от себя он не собирался, и потому, прислонившись к некрашеной стене, попытался привести свои мысли в порядок. Первый вопрос был таков: куда он звонил все это время, если тут ничего не было? Второй: если тут что-то было, когда все это исчезло?

Со вторым было проще, последний раз Влад посещал флигель месяца три назад, когда просрочил с оплатой услуг и вынужден был, скрипя зубами, заключать новый договор. Значит, за это время контора куда-то переместилась. А номер?

Отгадка пришла быстро, принеся с собой некоторое облегчение: просто фирма переехала на другое ПМЖ, а номер оставила старый.

«И никого не предупредила?» — спросил логик.

— Значит так, — сказал Влад.

«А звонок? Звонок-то не проходил сегодня с утра!»

Где теперь искать исчезнувшего провайдера, Влад не знал. Он вообще не очень понимал, что происходит. Ясно было одно, теперь до редакции надо будет топать ножками, сжимая в руках кипу бумаг.

Добро пожаловать в прошлый век!

Громкое курлыканье донеслось от окна. Влад поднял голову и увидел с пяток голубей, примостившихся на узком, скользком от помета подоконнике. Птицы дергали головами, разглядывая странного пришельца, не могли, видно, взять в толк, что он тут делает. Судя по всему, людей они здесь увидеть не ожидали.

Сергеев повернулся и зашагал прочь. У двери еще раз оглядел следы от скотча — единственное доказательство, что фирма провайдеров здесь все-таки была! А потом пошел вниз. Голова была тяжелая, и все время почему-то вспоминалась фраза дряхлой Степановой родственницы насчет ухода под землю.

А фирма с работниками и дорогостоящей аппаратурой тоже под землю ушла? Вернее, провалилась…

На выходе он не удержался и, обойдя дом, заглянул на АТС, вдруг и там пусто. Это было очень глупо и веяло паранойей, но он ничего не мог поделать. Но на телефонной станции было людно, в темных закоулках горели лампы дневного света, а в машинном зале, как целая стая сорок, трещали безостановочно реле — станция была старая, обслуживала город с незапамятных времен.

Персонал, по большей части, женский, косился на него заинтересованно, но, разглядев выражение его лица (напряженное и недоверчивое), поспешно спешил покинуть зону его внимания.

Владу ничего не оставалось, как отправиться обратно домой и там попытаться реанимировать старенький черно-белый струйный принтер, которому теперь предстояло много работы.

У одного из кафе, снимающего полуподвальное помещение рядом с обменной кассой, сегодня было совсем тихо. Обычно здесь людно — народ идет обменивать кровно заработанные рубли на валюту и неминуемо наталкивается на нечистых на руку деляг, что снуют в этой толпе, как акулы в косяке трески, и выискивают себе жертву. Предлагая обмен на лучших, чем в кассе условиях. Но эту ловушку знает весь город, и потому на удочку ловятся лишь приезжие, обычно остающиеся с пачкой фальшивых долларов на руках после удачной, вроде бы, сделки.

Впрочем, причина сегодняшнего затишья была ясна — касса закрыта, а на том месте, где ошивались ловцы удачи, сейчас стоял черный лакированный «Сааб 9–5», показавшийся Владу смутно знакомым. Пассажирское окошко машины было приоткрыто, и над ним склонился выглядящий потасканным человек в старом плаще. Он внимательно слушал то, что ему говорили из «Сааба», и временами истово кивал. Сцена была странная — не мудрено, что обменщики побоялись сегодня выйти на точку.

На последней фразе из салона авто внимательный слушатель снова кивнул с видом величайшей муки. Покосил глаза куда-то в сторону и, Влад мог поклясться, пустил скорбную слезу. Зрелище было неприглядным до омерзения. Мотор машины взревел, с визгом покрышек она выехала на улицу и влилась в вялый поток автотранспорта. А Влад отправился дальше в настроении, близком к похоронному. И тревога, необъяснимая тревога давала о себе знать, маячила на горизонте, так и не оформившись во что-то узнаваемое.

Дня через два позвонил Дивер. До этого звонка жизнь текла вяло и была заполнена мелочными назойливыми делами — отрадой материалиста, который хочет спрятаться от выпавших на голову неприятностей. Статья, книжки, статья, поход за водой и вечерняя ругань в очереди, статья, поход за едой, очередь у прилавка. Упитанные люди со страхом голода в глазах, статья.

Потом звонок телефона, и Дивер на проводе.

— Что? — спросил Влад.

— Да я же хотел позвонить. — Произнес Дивер, — рассказать. Ты готов слушать, в прошлый раз ты как-то неадекватен был.

— Я и сейчас неадекватен. Скажи лучше: это мне одному так кажется, или в городе действительно что-то изменилось?

— Изменилось. — Бесстрастно сказал Дивер, — и не ты один это ощущаешь.

— Тревога, да?

— И она тоже. И люди ведут себя странно. Не замечал ничего такого?

— Замечал, — сказал Влад, ему вдруг стало холодно, может быть виновата открытая форточка, ведь день сегодня выдался пасмурный, совсем, как тогда, когда они шли на площадь.

— Бойня на дискотеке — это первая ласточка. Теперь все только хуже, — он помолчал, а потом спросил резко, — скажи мне, Влад, ты действительно веришь в то, что я обладаю… ммм… некими способностями?

— Не знаю, Михаил, — честно ответил Сергеев, — Наверное, не верил… раньше.

— Раньше все было по-другому, — произнес Дивер, и от этой фразы Владу стало не по себе, ну просто неделя нехороших предчувствий, да и только. — Слушай меня внимательно. Когда мы шли к площади, вокруг была такая мрачная тяжелая атмосфера. Ну просто тоска зеленая! Это влияло на настроение. А после… после того случая перед Дворцом культуры вышло солнце, и все ожили и защебетали?

— Да, это было.

— На площади у меня случилось видение. Одно, Влад, из первых настоящих видений, так что, считая меня шарлатаном, ты был прав процентов на восемьдесят. Я помню, что упал, ударился головой, а потом как бы воспарил и…

— Увидел себя со стороны, — Сказал Сергеев, — да?

— Влад, не смейся. Мне снилось, что я птица, и весь город — и Верхний, и Нижний, со всеми его закоулками — подо мной. — Голос Дивера вдруг утратил обычно свойственные ему низкие интонации, стал почти мечтательным. — Он такой красивый, наш город, никогда не видел его сверху. Полный жизни, полный судеб людей — красивейший из муравейников! Но он был в дымке, такой плотной серо-черной завесе. Это, как дым сотни костров, в котором горит человеческая плоть! Она была плотная, эта завесь. Это была Вуаль — черная вуаль, которая не пропускала солнечный свет. И люди, слышишь, Влад, люди ходили под ней, они чувствовали ее, но не могли увидеть. И с их лиц сходили улыбки, а дети начинали плакать. Они глотали этот дым, понимаешь, глотали, и он исчезал у них внутри, он каким-то образом… усваивался! Слышишь, Влад, это — как невидимый яд!

Сергеев молчал. Откровения «просвященного» Дивера походили на полный бред, но… все бы хорошо, если бы Владислав так ясно не помнил то ощущение навалившейся тоски и черно-белого мира, которые они испытал тогда на площади. Да нынешние предчувствия.

— А еще я видел, — голосом безумного пророка продолжил Севрюк, — как эта дымка сгущается, становится фигурами. Не всегда человеческими, и фигуры эти бродили по улицам, а потом, находя определенных людей, набрасывались на них со спины и намертво вцеплялись в плоть. А эти несчастные — их жертвы, они не видели своих мучителей, только начинали чахнуть день ото дня, а иные, наоборот, преисполнялись злобы и ненависти к своим самым близким людям.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Влад, — прости, Дивер, но это похоже на очередной вариант апокалипсиса.

— Просто, чтобы ты знал. — Сказал спокойно Дивер, — теперь ты будешь думать над этим и больше обращать внимания на мелочи. Внимание к мелочам — это главное.

— Я понял тебя.

— И знаешь, что еще, — помедлив, произнес Михаил Севрюк, — если вдруг ты почувствуешь, что становится хуже. Уезжай лучше из города. Бросай все и уезжай. А если захочешь остаться и разобраться в том, что тебя гнетет — мой телефон ты знаешь.

«Сплошные предупреждения. Люди оставляют мне свои телефоны. Они что, надеются на меня?» — подумал Влад. Уезжать он, конечно, не собирался, всего лишь из-за туманных предупреждений раненого в голову пророка.

А потом… потом Влад вдруг вспомнил, что помимо этой квартиры на улице Школьной у него есть еще крохотная однокомнатная квартирка в одном из спальных районов Москвы. И он каждый раз педантично вносил за нее плату. А в Ярославской области построен бревенчатый деревенский дом, где сейчас живут его, Влада, родители.

«Тебе есть, куда отступать, — подумал он, — так может быть…»

— Хорошо, если запахнет жареным, я уеду, — сказал Влад.

— Только не пропусти, — напутствовал Дивер, — и вот еще, Влад.

— Ну?

— Те крики, что мы слышали на Звоннической. Это ведь была та самая драка. Это были звуки почти недельной давности.

Огорошив, все-таки, напоследок Владислава, Дивер скоренько распрощался и положил трубку, оставив Сергеева в растерянности. Он не знал, что и думать, и рациональная часть его билась в смертном бою с частью другой — темной и мистической, и отзвуки этой эпической битвы отзывались в голове легкой мигренью.

Конца ей пока не предвиделось, и поэтому Влад приземлился на просиженный диван, кое-как прикрытый клетчатым пледом, и стал ждать.

В конечном итоге, ничего другого он сейчас делать просто не мог.

8

Ворон поступил просто. Он не стал ругаться и призывать на голову нерадивого своего слуги громы и молнии. Он просто лишил его своего покровительства. И это было ужасно! Рамена чувствовал себя таким забытым, таким беспомощным, таким маленьким! И эти ощущения терзали его мозг, как десять тысяч палачей не смогли бы терзать его плоть.

Охватившая его депрессия была глубока, как Марианская впадина и черна как недавно разлитый вар. Она казалась липкой — эта тоска. Брошенный вороном, он мог только сидеть в уголочке своей пустой квартиры, да пускать слезу за слезой.

Если все прочие чувства давно оставили его, уступив место лишь логической холодности, то всякое нарушение отношений со своим благодетелем — Вороном тьмы — легко исторгало из окаменевшего сердца Рамены бурю эмоций.

К окружающим осталась лишь ненависть, и с каждым новым провалом она становилась все сильнее.

— Прости, — шептал Рамена в полумраке своего убежища, — из меня получился плохой убийца, такой плохой…

Но Ворон не отвечал. Может быть, он покинул его насовсем? Когда пришла эта мысль, Дмитрий тихонько завыл. Только не насовсем, нет, не может птица тьмы бросить верного своего слугу среди тупых и обреченных на закланье людей! Только не сейчас!

Еще он посылал проклятья судьбе, что с упорством дегенерата ставила на его пути препоны. О, если бы он мог добраться до нее, до этой метафизической пряхи. О, с каким удовольствием он вырвал бы у нее нить своей жизни, и задушил бы стерву-судьбу несколько раз, обмотав нить вокруг ее шеи!

Рамена плакал и дико скрежетал зубами. Со стороны это выглядело страшно, но одновременно как-то жалко. Черный экспресс безумия брата Рамены следовал без остановок и уносил его все дальше в серые пределы.

В конце концов, Ворон вернулся. Но не просто так, а с новым заданием. Все-таки, последняя неудача разозлила его, потому что, мягко паря за окном Дмитриевой квартиры, он сильно утратил четкие птичьи очертания, временами вовсе превращаясь в колышущийся сгусток мрака. Одни только глаза горели, как прежде, — единственная не поддавшаяся изменениям деталь. Темную фигуру словно трепал дикий безумный вихрь, хотя, Рамена мог в этом поклясться, за окном стояло почти полное безветрие.

«Следующая цель будет легче, — сказал Ворон. — Так что даже ты сможешь добраться до нее без особых проблем. Этот человек… он отвержен всеми… даже человеческое глупое стадо изгнало его из своих рядов. У него нет дома, нет семьи и друзей. Когда он умрет, о нем никто и не вспомнит».

Рамена кивнул, соглашаясь — такое его устраивало. Надо сказать, это куда лучше, чем отлавливать по детским садам больных шизофренией детей.

И он вышел на полученное задание.

«Забавно, Дмитрий Пономаренко, — сказал он себе, — в конце концов, ты стал наемным убийцей. Вот только бы еще были ясны цели твоего потустороннего нанимателя».

Очередная жертва была стреляным воробьем. Никогда не ночевала на одном месте, все время перемещалась и была на взводе. Видимо, кто-то уже успел пощипать этому человеку перышки, а заодно раз и навсегда приучил к бдительности. Ворон дал направление — пяток мест, где на дичь можно наткнуться скорее всего. Одно из таких — старый облупленный дом за рекой, Рамена уже посетил. В подъезде строения пахло, как в общественном сортире, в котором об уборке забыли лет пять назад. Лестница была залита непонятной жидкостью и испещрена следами. Но тут спали — Рамена нашел на самой верхней площадке ворох старой одежды и мятые газеты. Спали в эту или прошлую ночь. Поворошив носком ботинка обнаруженное подобие кровати, Дмитрий скривился от омерзения. От тряпья пер мощный животный запах, словно здесь ночевал не одинокий, пусть и давно не мывшийся человек, а прайд африканских львов с тушей задранной антилопы заодно.

Неожиданно в гулкой тишине подъезда заскрежетал замок, и на площадке чуть ниже приоткрылась одна из дверей — еще старая, картонная, тоскливого коричневого цвета. Пожилая женщина, выглядящая стопроцентной домохозяйкой, с некоторой опаской глянула на Рамену и тут же выдала вопрос:

— Вам что-нибудь нужно, молодой человек?

«Следят, — подумал Рамена, — Боятся…»

— Нужно, — сказал он вслух, — Я из дератификационной службы, мы здесь выясняем очаги антисанитарии.

— Из дератифа… это что? — сказала тетка, убавив, однако, свой напор. Если — службы, то ее дело — проследить, но не вмешиваться.

— Крыс выводим, — любезно просветил ее Рамена, — а они, знаете ли, любят вот такие скопления мусора. — Он сделал паузу, и спросил, как бы между прочим. — Вы случаем не видели, кто спал в этом тряпье?

— Бомж, кто же еще, — презрительно сказала тетка, отразив на своем грубоватом лице, сколь омерзительны ей эти отбросы общества.

Дмитрий покивал сочувственно, внимательно разглядывая груду тряпья, спросил:

— А когда?

— Вчера, — отрезала тетка, — я еще к Виталию Степановичу ходила на третий этаж. Виталий Степанович — бывший штангист, он у нас за порядком следит. Хотела ему сказать, чтобы он прогнал… этого, но он, как назло, в тот вечер с температурой слег. А сама я подойти сказать побоялась.

— Почему? — удивился Рамена.

— Так это, — сказала домохозяйка, — он страшный был такой. Огромный, метра под два, волосатый, как кавказец. Нет, он волосатый был, как горилла. Я думала, люди вообще такими не бывают!

Вот это уже Рамену удивило. Судя по описаниям Ворона, нынешний клиент хоть и был человеком, опустившимся и заросшим, но габаритами особыми не отличался. Да и шерсти на нем вроде особой не было.

— Да вы понюхайте, как пахнет то, а?! — разошлась домоуправительница, — чисто зверь какой лежал! Вы уж доложите своему начальству, чтобы таких отлавливали и в отстойник местный свозили! Ну, житья же нет!

— Не он, — сказал Рамена-нулла.

— Что?! — спросила домохозяйка все еще на повышенных тонах, но слуга Ворона уже почти бегом спускался по лестнице. Странно, Птица тьмы говорила, что в городе остался всего один бездомный. Может, кто из жильцов был? Перебрал, да и не смог доползти до квартиры.

Пономаренко особо над этим не раздумывал. Задача усложнилась, но все еще была выполнимой. Он посетил еще пару ухоронок своего беглеца, обе в разных краях города. Одна, в парующей и туберкулезной канализации была давно оставлена, хотя по некоторым признакам можно было определить, что там жили около месяца назад, а вторая в заброшенном корпусе бывшей городской больницы была обитаема. Но опять не тем. Мощный, выворачивающий наизнанку запах ясно указывал на волосатого, да и обретающийся возле вконец опустившийся алкоголик с кривой улыбкой рассказал Рамене, что сюда почти каждую ночь заходит снежный человек.

— Йееттиии… — смачно и с явным удовольствием произнес этот гордый представитель рода хомо-абстинентус, и обрисовал руками корявый силуэт, якобы видимый им ночью.

На лежке нового, покрытого шерстью, пришельца было удивительно неопрятно, и, даже слегка скривившись от отвращения, Дмитрий нашел в темном углу кучку изжеванных до состояния фарша костей с остатками мяса, которое, судя по всему, было уже слегка протухшим еще в начале трапезы. Крысы тут тоже были — висели себе в ряд за хвостики на тонкой рыболовной леске.

Ищущий общения ханурик, который увязался за Раменой, ткнул в висящих корявым пятнистым пальцем и заплетающимся языком вымолвил:

— Вот тебе противно, а некоторые их на закуску едят.

Содрогаясь от омерзения и стыда за весь человеческий род, брат Рамена поспешно покинул это место.

Потом он все-таки нашел, что искал, — сначала в крошечной хибарке на насосной станции обнаружилась лежка, не принадлежащая волосатому, и еще совсем теплая. Клиент успел уйти минут за тридцать до того, как сюда заявился брат Рамена. Здесь же обнаружилась упаковка супа быстрого приготовления и дымящееся кострище. Сосуд, в котором готовили суп, видимо, уволокли с собой.

И уже на подходе к следующему указанному месту Пономаренко уже чувствовал — жертва прячется там.

Надо сказать, что беглец был умен, и потому устроил сегодняшнюю ночевку очень мудрым образом, обосновавшись на пустующей лодочной станции. В свое время здесь, на этом земляном пятачке левого берега было людно. Горожане воскресным днем приходили сюда, чтобы взять одну из цветастых ярко-синих лодок, лежащих перевернутыми на земле, как выкинутые на сушу дельфины, и прокатиться по Мелочевке, неторопливо осматривая пологие берега и взмахивая рукой в ответ на крики купающихся. Приходили всей семьей, и некоторые вместо лодок брали гидроциклы с кислотно-желтыми поплавками и отчаливали на них, чувствуя себя маленькими пароходами. Тогда вода в реке была еще чистой, и из неторопливо плывущей вниз по течению лодки можно было увидеть морщинистое песчаное дно, да стайку серебристых рыбок в толще воды.

Теперь станция захирела, кто знает почему? Сказался ли недостаток финансирования, или облезлые спины изношенных лодок уже не привлекали внимания? Вытоптанная земля у реки заросла буйной травой, в которой утопала хибара сторожа, дырявые остатки лодок печально высовывали свои облезлые костяки из сарая, где они хранились, и ветер, проносясь сквозь них, завывал дико и печально. Тут и там валялся гнилой брезент, и весла были выставлены под рахитичный навес, как частокол ружей. Их никто не брал — за все время исчезло только два или три.

В сарае-то и обреталась ныне цель. Очень удобно — хлипкое строение, открытое с двух сторон, и одному все входы уже не перекрыть. А от ветра можно спрятаться в одну из лодок, благо их там с десяток. Из ближнего торца сарая вырывался слабый сизый дымок, похожий на очень разреженную версию птицы счастья.

«Там, — подумал Рамена. — Еду печет».

Главное не вспугнуть. Растерявший июльское тепло ветер лихо вился среди остовов лодок, свистел и скрипел в них на все лады. Рамена поднял голову, на поблекшем до белесо-серебристого оттенка небе быстро неслись черные лохматые облака, каждое из которых напоминало сорвавшегося с поводка черного терьера, вот только вряд ли обладало весельем, свойственным этой породе.

Сбоку виднелась хибарка сторожа, дверь ее была закрыта висячим замком, толстый слой грязи на котором указывал на то, что не открывали его довольно давно, да и вообще, вряд ли сейчас его можно было открыть. Однако местные маргиналы нашли обходной путь — окна домика зияли пустыми рамами, без единого стекла. Не было стекол и на земле перед избушкой, а плотно утоптанная тропинка свидетельствовала, что незваные гости появляются тут достаточно регулярно. От сторожки к границе свинцово-серой воды спускалась узкая каменная лесенка. На последней ступеньке, в которую с монотонной регулярностью ударялась низкая рябь — убогое подобие волн — валялась расколотая на две одинаковые части бутылка «Пьяной лавочки», своей аляповатой этикеткой глядя прямо в небо. Ветер трепал бумажку и пытался оторвать, но труд его был далек от завершения.

Рамена сделал шаг вперед, бесшумно, как призрак, казалось, даже одежда его не колыхается, и остановился от неприятного ощущения.

На него кто-то смотрел, смотрел с ненавистью и, возможно, жаждал его крови. Взгляд этот мерзким слизняком ползал по спине, буравил, словно хотел прожечь эту тонкую нежную кожу и добраться до внутренностей, до костяка.

Секунду назад его не было, в этом Пономаренко мог поклясться. Только ветер, тучи, унылый берег, да он — Рамена — в ожидании жертвы. Слуга Ворона замер и сделал вид, что любуется рекой. Было чем любоваться, по ней как раз плыл живописный плот, состоящий из густо облепленный ряской шины с яркой надписью «goodyear», двух, похожих на замороженных червей, коряг, да солдатского кирзового сапога в белесой плесени. Капитаном этой речной «Куин Мэри» была мелкая речная чайка, что с истинно королевским величием восседала поверх плывущего мусора.

Медленно скользя взглядом по речной глади, Дмитрий стал поворачивать голову, так, словно между прочим, чтобы этот непонятный тип со взглядом снайпера не понял, что его засекли. Да, Рамена уже знал, где он находится — в хибарке сторожа, где же еще. Спрятался там и думает, что получил поощрительный приз в олимпиаде кроликов-скрытников. Боец-невидимка. Рамена криво ухмыльнулся и, не торопясь, пошел в сторону берега, поднимаясь все выше по пляжу. Даже руки в карманы засунул для надежности. Прогуливающаяся по набережной немолодая пара без интереса скользнула по нему взглядом и пошла себе дальше.

Когда Рамена достиг точки, которую из дома увидеть было нельзя, он сбросил деланную сонливость и стремительно переместился к сторожке, остановившись у стены справа от окна. Чтобы его рассмотреть, любителю поглазеть на занятых людей придется высунуть пустую голову из окна. Он замер и прислушался, одновременно непроизвольно следя за чайкиным кораблем — единственным объектом, нарушающим ровную водную гладь.

И еще, в доме царила тишина. Выл ветер, потрескивали, качаясь, мертвые остатки лодок. Затаился?

«Ладно, — сказал про себя Рамена, — что ты запоешь, когда я сам войду к тебе, засранец глазастый!»

Достал нож и повернул его, ловя солнечные блики. Но бликов сегодня не было из-за пасмурной погоды, что впрочем, не очень огорчило Рамену, блеск стали завораживал его всегда. Пришло детское воспоминание, он в отцовской мастерской точит пластину автомобильной рессоры. Кто-то сказал ему, что в рессоре сталь не хуже, чем была в средневековых мечах, и Дмитрий сразу загорелся идеей выточить себе настоящий двуручный кладенец. Полностью конечно не получилось, ему надоело, когда он остро заточил сантиметров тридцать матовой стальной поверхности. Но как они блестели, эти без малого пол метра! От его, Дмитрия, меча по всей комнате прыгали солнечные зайчики, стоило поймать солнечный луч заточенным лезвием!

Глядя, как мягко ходит остро наточенная часть его ножа, Рамена нахмурился. Но потом с этим мечом случилась неприятность, так? Он играл с соседским парнишкой, своим ровесником. Как его звали? Егор, вот как. Они с ним дрались на мечах, он своим, а Егор деревянным, выточенным из прямой сосновой ветки. Помнится, Дмитрию очень нравилась фехтование — еще бы, почти как в фильмах. Он увлекся, слишком сильный замах, и забыл, что в руках не игрушка. Меч, сверкающий кладенец (у него даже было имя, только Пономаренко забыл, какое) перерубил деревянного соперника и распорол Егору рубашку и полсантиметра плоти под ней. Было море крови и море же плача, а он, Рамена, две кошмарных секунды чувствовал себя убийцей. Странное ощущение, чувство, что сделал что-то непоправимое.

И одновременно жуткая свобода, неограниченная власть. Так бывает с каждым, кто перешагивает через моральный барьер. Вот только что ты один из многих — крошечный винтик в исполинской людской машине, где каждый похож на другого. А вот теперь все иначе — окровавленный труп у твоих ног, и теперь ты другой, теперь ты хищник, а все вокруг — дичь. Это меняет личность, корежит сознание, и вот почему так силен запрет на убийство. Это возвращает нас назад, к корням, в темноту.

Рамена опустил нож, и, ухватившись левой рукой за нижнюю часть рамы, одним прыжком вознес себя на подоконник. Замер, стальной клык в его руке настороженно уставился в полутьму помещения. Он убийца? Да, он сломал эти барьеры, не погубив не единой души, он освободился, потому что первым и единственным мертвецом стал он сам, вернее тот, кто раньше был им. И пусть это убийство никто не заметил, и было оно нематериальным — свой след остался, и странная свобода осталась тоже.

Он бы готов встретить внутри домика игравшего в гляделки незнакомца, испуганного и изумленного тем, что его увидели. Он даже готов был к тому, что незнакомец не испугается, а напротив, кинется на него с разновидностью холодного оружия наперевес. Но пустая комната — нет, к этому он был не готов.

А между тем крошечное помещение, не имеющее окон, кроме того, в которое влез Рамена, было пустым. Вернее, там не было ни одной живой души. Все пространство пола крохотного домика занимала большая плоскодонная лодка, лежащая вверх днищем. Свет падал на нее через окно, высвечивал каждую потемневшую доску, тщательно заделанные дырки от сучков. Лежа в окружении узкого канцелярского столика с одной стороны и такой же узкой, накрытой тряпьем лежанки, лодка неприятным образом смахивала на огромный гроб, благо форма ее почти соответствовала его классическим пропорциям. Пахло пылью и увядшими цветами.

Рамена настороженно огляделся. Быть того не может, чтобы в этом скворечнике никого нет и не было. Слуга Ворона спустился с подоконника и внимательно осмотрел комнату: лежанка, столик, лодка — некуда спрятаться, негде укрыться.

Может, здесь и никого не было?

Рамена с досады двинул несчастное корыто ногой, и то отозвалось глухим стуком, не сдвинувшись с места. Нервы, это все нервы, чувство приближающегося конца. Это оно играет свои злые шутки. Ну естественно, здесь никого не было, шестое чувство тоже, бывает, обманывает.

Не стоило даже отвлекаться, еще сейчас выяснится, что жертва насторожилась и сбежала. Дмитрий поспешно покинул дом, мягко приземлившись у окна.

Но нет, никуда беглец не ушел, все еще тут. Больше не медля, Рамена проскользнул через территорию лодочной базы и аккуратно заглянул в сарай со стороны берега — так не было шансов на то, что жертва увидит его голову на светлом фоне реки. Здесь же была полутьма, и потому все внутренности сарая были видны, как на ладони. Все правильно, костер чуть дымится, а на нем отдыхает закопченный до полной потери оригинального цвета, чайник. В одной из стоящих более или менее прямо лодке, на груде натасканного тряпья неясная фигура. Спит, не слышит.

Тихо как тень, Рамена проник внутрь сарая. Его слух уловил громкий стук где-то неподалеку, словно уронили тяжелую дубовую лавку, может быть, одна из лодок упала? Плевать. Слуга Ворона преодолел оставшиеся до жертвы шаги и, взяв властно за плечо, ударил ножом. Раз, другой — хорошо заточенное лезвие пронзало плоть удивительно легко.

Слишком легко.

Скованный мгновенным страхом, Рамена отдернул залатанный капюшон своей так и не проронившей ни звука жертвы. Пустые голубые глаза глянули на него, сонно моргнули, качнувшись на бледно розовом лице, чуть выше начиналась обширная лысина. Голова куклы — женской, к слову сказать.

Рамена понял все, он недаром любил смотреть в детстве приключенческие фильмы и жестокие боевики позже, и начал оборачиваться к фигуре, что неожиданно выросла за ним.

Поздно, он ощутил сильный удар в плечо — тупой, но с серебряными осколками боли в глубине. Которая в следующий момент пронизала его с такой силой, что Рамена выпустил из руки нож, и, так и держа в другой голову дурацкой куклы, повалился на пол. Время замерло, а потом продолжило путь, конвульсивно содрогаясь, вот только Рамена видел лишь обширную лужу собственной крови, как он до сих пор помнил — третьей группы, резус фактор положительный.

9

Одной нежаркой ночью первой декады августа Мартиков задрал собаку. В том смысле, что загрыз. Просто взял и загрыз своими новыми большими зубами. Уж как она визжала!

Много раз Мартиков спрашивал себя, как он дошел до жизни такой? Ответ был один, и это была одна из немногих мыслей, что никуда не девалась со все ускоряющимися переменами в его сознании. Он так опустился, почти в прямом смысле, спустился на несколько ступенек по лестнице эволюции из-за того, что отказал тем страшным людям в «Саабе».

О том, что им тогда руководила гордость и так называемая цивилизованность, — смешное слово — он уже почти не помнил. Да и цивилизованности в нем уже не осталось. Сейчас самый грязный и тупой бомж из тех, что побираются (или побирались, он уже давно никого из них не видел) на городском вокзале, показался бы по сравнению с Павлом Константиновичем гигантом мысли с тремя нобелевскими премиями.

Он неторопливо спускался по лестнице эволюции — уродливое скрюченное существо, придерживающееся за стенку узловатыми подобиями пальцев. И больше всего Мартиков сейчас боялся, что, в конце концов, он оступится и рухнет вниз, покатится по этой лестнице в темноту, в дикость, и огонек сознания, что еще блещет в нем, потухнет, как трепетное пламя одинокой свечи на сквозняке.

Он покинул квартиру, в которой жил, после того, как плечистый активист из квартиры на втором этаже очень вежливо сказал ему, что таким отбросам в их подъезде не место. Мартиков очень разозлился, и когда-то толстый, а теперь на три четвертых перетертый канат, связывающий его с человеческой личностью, туго натянулся. Но он обуздал естество и покинул дом. Впрочем, дом ему был уже не слишком нужен, куда больше подошла бы нора.

Павел Константинович стал бомжем, хотя его это определение совсем не удручало — вольный ветер улиц был ему куда приятней затхлой квартиры. Ночевал Мартиков теперь во всяких ухоронках, будь то заброшенный корпус завода или теплая и приятная канализация с полутора-сотней будоражащих запахов, а в последнее время он нашел в лесу один из не засыпанных входов в пещеры под городом и с удовольствием отсыпался на твердом камне. Здесь было уютно и очень хотелось пойти дальше в глубину, но что-то удерживало Мартикова от этого.

Собаки его ненавидели и при каждой встрече заходились в хриплом истерическом лае. Но и Мартиков стал ненавидеть собак, и лишь чудовищным усилием воли удерживался он от того, чтобы пасть на четвереньки и кинуться на этих мохнатых тварей. О, кровь из их рассеченных артерий показалась бы ему божественно вкусной.

От таких мыслей Мартиков неизменно вздрагивал, и глаза его наливались кровью и теряли всякое подобие человеческих. Они и не были человеческими — круглые и ярко желтые. Собачьи глаза, хотя, нет — волчьи!

— Я оборотень! — стонал Мартиков, сидя в какой-нибудь из своих ухоронок, — эта правда, я оборотень. Я волколак, перевертень. Я зверь!

Вон он и подрался с Медведем. Медведь был вовсе не бурым косолапым, как можно подумать из имени, а массивным черным, как ночь, ротвейлером, бойцовым псом, месяца два назад сбежавшем от хозяев, живших в элитном районе Верхнего города. С тех пор песик слегка отощал и отнюдь не слегка ожесточился. А может быть он таким был всегда, в конце концов, возможно, что он предназначался для собачьих боев, существование которых никто не признавал вслух, хотя все знали, что они есть. Пес стал рычать на людей, а на некоторых даже набрасывался, кусал, а после исчезал, как призрак, подобно снайперу сразу меняя район дислокации. Так что жертвы его неожиданных нападений, если и сообщали об укусе, то это все равно не имело значения, потому что не раз и не два высланные на поимку собаки отряды не находили в районе и следа агрессивного животного.

Что получал пес от этих нападений? Во всяком случае, не еду, и не голод двигал им. Вполне возможно, что моральное удовлетворение, если собаки вообще могут испытывать нечто подобное.

Перебравшись в очередной район, пес сразу стал устанавливать свои порядки. Первым делом он разогнал шайку ободранных кабыздохов, с незапамятных времен обитающих в районе. Ее главарь — крупный патлатый двортерьер, имевший, наверное, в предках овчарок, пытался было возражать, но в скорой схватке лишился уха, глаза и чувства собственности, и в результате покинул свой ареал обитания. Остальные псы теперь если и показывались здесь, то только ненадолго и, завидев ротвейлера, сразу убегали прочь.

Эта массивная черная тварь взяла моду нападать на детей, причем хитроумно выбирала тот момент, когда никто из взрослых не мог им помочь. Бедные искусанные дети в слезах приходили домой в рваной одежде и с рассказами о страшном черном, как ночь, чудовище, что напало на них возле дома. Родители успокаивали своих перепуганных чад обычными россказнями о том, что чудовищ не бывает, а на следующий день прибегали домой со слезами на глазах (матери) или в облаке матерных слов (отцы). Пес был столь злобен, что совершенно не реагировал на агрессивные крики и размахивания руками. Он появлялся и с хриплым протяжным ревом атаковал — кусал, а потом скрывался в ночи.

Среди подвергшихся нападению детей и их более удачливых сверстников стали ходить мифы об этом псе, с каждым новым витком все более искажаясь и обрастая деталями. В конечном итоге животное обрело статус чуть ли не адского пса, пресловутого Цербера, и поговаривали, что глаза его — как красные уголья и яростно пылают на фоне антрацитовой шерсти, а из ноздрей вырываются клубы горячего пара, словно где-то внутри собаки работает портативный паровой котел.

За надтреснутый боевой рев, с которым пес выходил на свою цель, его прозвали Медведем, потому что очень этот звук походил на вой проснувшегося среди зимы медведя-шатуна. Да и детишкам он казался столь огромным, что походил на медведя.

Почему-то он остался в этом районе надолго и довольно быстро обрел весьма дурную славу. Настолько, что покусанные родители покусанных детей через довольно короткий промежуток времени вызвали собачников, вооруженных ружьями и ловчими сетями. Целую ночь, жаркую летнюю ночь, полную будоражащих запахов, эта команда скиталась по улицам, заглядывая во все подворотни и до смерти пугая запоздалых прохожих, но так никого и не нашла. Даже обычные облезлые дворняги покинули эту часть города. Усталые и озлобленные, охотники на Медведя вернулись утром назад, к своей машине, а потом оказалось, что ночью кто-то прогрыз в их протекторах внушительного размера дыры, и потому еще полдня собаколовы меняли колеса и звонили в контору, и только к обеду убрались прочь под горестные завывания жильцов. Одного из них сильно покусали тем же вечером. Впору было впадать в панику.

Естественно, Мартиков не знал этого, но в ту ночь он стал спасителем живущих в районе горожан, избавив их от терроризирующего район чудовища.

Павел Константинович неторопливо брел вдоль стены, а рядом с ним шла его тень, сгорбленная и уродливая, и если бы кто посмотрел на эту тень, не видя самого Мартикова, то сказал бы, что человек этот страдает одновременно сколиозом в критической стадии, водянкой и тяжелой формой подагры, если судить по качающейся, неустойчивой походке.

Нос Мартикова ловил ночные запахи, он купался в запахах, и они кружили ему голову, начисто отбивая мысли. Кругом жили существа — крохотные создания из плоти и крови, убого защищенные сверху тоненьким покровом шерстки. Они вели свою маленькую примитивную жизнь, шевелились, принимали пищу и испускали запахи. Это еда и одновременно добыча. Мартиков скрипнул зубами и почувствовал, как буркнул недовольно пустой желудок (с недавних пор ему требовалось все больше еды, и уже не жареной или вареной, а исключительно сырой и с кровью). Дальше ароматно благоухала помойка, и не очень ароматно пахло людьми. Один из них был совсем рядом, примостился в подъезде. Чего-то боялся, но Мартикову было плевать, мысли — только купированные обезноженные мысли о пище ползали у него в голове.

Но тут случилось неприятное, запах маленькой суетливой жизни был перебит чем-то другим, да так резко, что Павел Константинович на мгновение представил себе сверкающий тесак, что врубается в мягкий пахучий матрас. И по типу он был похож — острый, резкий, агрессивный.

Вызывающий. Втягивая уродливо расширенными ноздрями теплый ночной воздух, Мартиков почувствовал, как густая шерсть у него на холке непроизвольно встает дыбом. Агрессия набирала обороты и стремилась вырваться на поверхность. Чужак, сильный чужак, а таким не место на его, Мартикова территории.

Легкими, почти невесомыми скачками (что казалось странным, если учесть, насколько изменилась масса его тела) он промчался вдоль улицы, прячась в густой тени, лишь иногда появляясь в свете фонарей, поднимая уродливо изменившуюся морду и нюхая воздух. Запахи вели его, как самый надежный радар.

Он уже знал, где встретится с хозяином этих мест — на бетонном пятачке возле высокой кирпичной девятиэтажки, одиноко торчащей в географическом центре района. Там стояли три лавочки, а чуть дальше в обильных зарослях сирени и диких кустарников начинался полузаброшенный двор со свежим шрамом от земляных работ. В свое время именно здесь водяной бунт достиг таких масштабов, что руководству пришлось пойти на крайние меры и, потакая жильцам, осмотреть все близлежащие коммуникации (оказавшиеся в полном порядке). Две покосившиеся стальные конструкции, неприятно напоминающие виселицы, предназначались для сушки белья, и сейчас под ним земля источала остро пахнущую мылом влагу.

Двор был погружен в непроглядную тьму, а напротив сиял аж четырьмя разноцветными фонарями и окнами дом, напоминая сейчас сказочный замок светлых сил. В окнах — ни движения. Дверь в подъезд с кодовым многоглазым замком.

Павел Константинович остановился у одной из лавочек и мягко опустился на все четыре конечности. Чуть слышно клацнули толстые ногти на руках (день ото дня становившиеся все темнее). Мартиков поднял к небесам обросшее волосами лицо и зычно рявкнул на плывущие облака. Звук этот был так мощен и так полон первобытной агрессии и вызова, что трое маленьких детей в возрасте от двух недель до года проснулись одновременно в своих квартирках и синхронно заплакали.

На миг воцарилась тишина, а потом откуда-то из ночной тьмы донесся вибрирующий рев, словно там, среди густых зарослей скрывалось какое-то первобытное чудовище — саблезубый тигр, например, или даже пещерный медведь.

Рев донесся ближе, почти не уступая по мощи голосу самого Мартикова. А потом кусты сирени резко встряхнулись, как будто неведомый великан решил вырвать их с корнем, и в свете фонаря появился противник.

Он шел, не торопясь, широко загребая уродливыми лапами, весь раздувшийся от сознания собственной мощи. Его вдохи и выдохи звучали, как работа большой паровой машины, и при каждом выдохе в воздух вздымалось облако теплого пара. Глаза ротвейлера были мутноваты, но дики, как очи викинга сразу после приема галлюциногенной настойки из мухомора. Пес вовсю нагнетал в себя боевую ярость.

Не дойдя до Мартикова метров пять, Медведь остановился и саркастически приоткрыл пасть — красная, словно весь прошлый день пес полоскал глотку фуксином. Между крупноватых даже для этого пса зубов застрял обрывок ткани, когда-то раньше принадлежащей штанам кого-то из жильцов. На землю шлепнулась крупная капля слюны, тоже красноватая, пузырящаяся. Пес фыркнул, и часть этой слюны веером взвилась в воздух и обрызгала Мартикова и прилегающую скамейку. Медведь был уверен в своем превосходстве, ведь до этого никто не смог дать ему надлежащий отпор. Даже Бугай — бывший вожак районных собак (а его предки восходили к убежавшему из дома мастино-неаполитано) пал жертвой этих заостренных белых, как сахар, клыков.

Но в этот раз он встретил достойного противника, даже хуже, он встретил противника, превосходящего его. Он встретил волка.

Издав душераздирающий рев, в самом конце смазанный эффектом Доплера, Медведь рванулся вперед, как потерявший управление дизельный локомотив. Лапы его мощно загребали землю, а на асфальте оставляли глубокие борозды. Но Мартиков был начеку, когда до прущего, как танк, пса оставалось около метра, он грациозно скакнул в сторону, а зубы его легонько, как бы невзначай, скользнули по лоснящемуся боку ротвейлера. Совсем чуть-чуть, вот только на том месте сразу раскрылась и заалела широкая рваная рана.

Медведь даже не заметил этого, да и не мог он, наверное, затормозить после такого разгона. С завыванием пролетев мимо Мартикова, он с хрустом вломился в кусты. Некоторое время оттуда был слышен озадаченный вой, а потом кусты разошлись, и пес вновь появился на поле битвы. Яростно подергивая головой, он лихо загребал землю передней лапой — это прямо был не пес, а настоящий бык на пике берсеркерского буйства.

Рванувшись вперед и развив при этом удивительную для такой коротконогой твари скорость, Медведь мигом оказался возле Павла Константиновича и всей массой ударил его грудью. Почти шестьдесят килограммов звериного буйства опрокинули бывшего старшего экономиста и, как это ни печально, бывшего человека на землю, а пес навалился сверху и уже вовсю терзал его жесткую шкуру. Чувствуя, как чужие клыки рвут его собственную плоть, Мартиков потерял остатки соображения, и теперь уже по асфальтовой площадке катались, визжа и хрипя, два обросших шерстью клубка звериных инстинктов. В воздух летела слюна, кровь и шматы чьей-то разодранной шкуры.

А потом Медведь завопил. Во всю глотку, не сдерживаясь более, и был в этом крике лишь тупой ужас, да тоскливое предчувствие скорой встречи со своими чистопородными предками. Слушая этот длинный заливистый вопль, и ощущая, как морду (нет-нет, лицо!) орошает кровавый горячий фонтан, Мартиков ухмыльнулся. А клыки его меж тем все глубже и глубже забирались в горло Медведя, кромсали и раздирали мощные шейные мышцы, рассекали тугие волокна.

Визг Медведя достиг наивысшей точки, так, что у стоявшего рядом неминуемо заложило бы уши, и, может быть, даже потрескались бы стекла на наручных часах. Уже и нельзя было предположить, что так визжать может собака — скорее всего свинья, сразу после трахеотомии, произведенной не стерилизованным кухонным ножом. Наконец, зубы Мартикова добрались до голосовых связок пса и перекусили их, так что крик бывшего тирана районных жителей моментально сменился хриплым бульканьем. Только тогда Павел Константинович отпустил своего врага. Освобожденный от фатальных крюков на челюстях Мартикова, пес тяжело рухнул на асфальт и смог лишь пару раз дернуться напоследок. Черная шерсть намокла от крови. Довольно ухмыляясь (а выглядело это до невозможности жутко на его почти нечеловеческом лице), Мартиков смотрел на распростертого Медведя, и утратившего всякое человекоподобие работника «Паритета» распирало от гордости. Он поднял голову к небесам и громогласно взвыл, испустив напоследок совершенно волчий перелив.

Потом он придвинулся к мертвой собаке и стал есть. Мясо было кисловатым и жестким, но съесть поверженного было делом чести.

Откуда-то из-за дома донеслось хоровое пение — нестройное, но с энтузиазмом выводимое сразу несколькими голосами. Пели про ворона, черного ворона, что, как известно, кружится. Голоса полнились пьяной тоской и пьяным же сопереживанием. Оторвавшись от туши, Мартиков поднял голову и навострил уши. Ветер донес запахи сивушных масел, крепкого пота и давно не менявшихся носков. Старый Мартиков только бы сморщился о такого аромата, новый же, напротив, извлекал из этого амбре массу полезной информации.

Пение замолкло на полминуты, кто-то истерически заржал, а потом продолжили уже совсем рядом, прямо у входа во двор.

— Вы… Пждите! — крикнул один из гуляк. — Я щас… тока дойду.

Общий гул голосов выразил согласие и несогласие одновременно, и моментально разделившиеся стороны стали ожесточенно спорить, пускать сотоварища во двор или нет. На фоне спора кто-то еще пытался тянуть про черную птицу над головой.

Послышались спотыкающиеся шаги, и в кружке света у подъезда обрисовался человек в потертой кожаной куртке, из-под которой выглядывали дряхлые джинсы с подозрительным пятном, немилосердно воняющим желудочным соком. Сначала эта жертва алкоголя торопливо и потому сравнительно целенаправленно топала к подъезду, а потом ее заторможенное сознание уловило что что-то не так, и загулявший воззрился на труп Медведя и Мартикова рядом с ним.

— Э-эй! — крикнул гуляка срывающимся голосом — Тут… челвек в кровище!!

Из темноты ему ответили в стиле «что ты гонишь, как сивый мерин?» и наградили парой нелестных прозвищ, которые адресат, впрочем, не заметил.

— Ей богу! — сказал стремительно трезвеющий под воздействием увиденного гулена. — Да здесь и пес!!

Но тут Мартиков приподнял голову от туши собаки, и свет фонарей пал на его измазанную кровищей волосатую морду. Ярко белые клыки сверкали в кошмарной улыбке, глаза светились оранжевым.

— Франчайзинг! — пролаял Павел Константинович Мартиков, в прошлом старший экономист с высшим образованием. — Квота! Квота! Децентрализация центров! Транспортные облигации на паспортные данные!

С клыка его сорвалась кровавая капля и шмякнулась об асфальт. Лицо гуляки горестно сморщилось, искривилось, словно у собирающегося заплакать младенца. Но он не заплакал — завопил, перекрыв на миг даже визг покойного Медведя.

— ВОЛК!!! — орал этот тип. — ОЙМАМАВОЛК!!! АЙВОЛК!!! ВОЛК!!!

Из темноты к нему уже бежали не на шутку обеспокоенные друзья. Мартиков напоследок улыбнулся вопящему и канул во тьму. А позади ночной гуляка все заходился переливистым криком, и жизнь его проходила у него перед глазами, и вопил он, пока начисто не сорвал голос, так что последующие две недели мог говорить только шепотом.

И много после он все еще рассказывал, как повстречался в ночи с ужасным исполинским зверем, что жрал окровавленное тело (со временем как-то незаметно труп мертвого пса вдруг стал человеческим телом), а потом отступил под требовательными криками случайного свидетеля.

О франчайзинге и иже с ним герой умолчал, страшась испытать на себе чудеса местной психиатрии. Боялся он, впрочем, зря — хотя почти никто этого не знал, городская психбольница была переполнена так, что несчастные пациенты сидели друг на друге, а медперсонал сбивался с ног, стремясь успеть усмотреть за всеми.

Большая часть новоиспеченных пациентов была абсолютно нормальна, и страдала лишь одним недугом — твердолобостью и тяжелой стадией скептичности, что не давало им поверить в творящиеся под носом чудеса.

А сам Павел Константинович еще с полчаса после боя носился по ночному городу в том сладостном упоении, что бывает только у животных, да еще у очень маленьких детей. Луна освещала его шерсть, повисшую кровавыми сосульками, да отсвечивала красным в широко раскрытых навстречу тьме глазах.

И только когда луна зашла, а малиновый рассвет дал дорогу новому дню, Мартиков успокоился и задремал в густых ореховых зарослях на берегу Мелочевки, испытывая успокоение и вялое блаженство.

От которого не осталось ни следа на следующее утро, когда он проснулся снова почти человеком. И ладно бы, он не помнил предыдущей ночи, так нет, все с кристальной ясностью отпечаталось в памяти. Глядя на неторопливо текущую мимо реку, Мартиков подумал, что, возможно, это последнее просветление. Последний день в образе человека, а потом… потом только дни и ночи в вечном беге сквозь лесные заросли, азарт охоты и кровь маленьких пушистых зверков.

«Шанс, — сказала его светлая личность, которая, впрочем, теперь почти отчаялась. — Твой последний шанс, не упусти его!»

Мартиков знал, куда идти. Невидимый компас странных инстинктов у него в голове безошибочно вел своего хозяина к цели. Было очень тяжело, но Мартиков старался двигаться на задних лапах, кутаясь в изодранную одежду. В одном из мусорных баков он нашел еще более-менее целое пальто и поспешно закутался в него, подняв воротник, чтобы не видно было густую шерсть. Из другого выудил облысевший треух и напялил на голову. Теперь он выглядел ненормально, но это уже была почти человеческая ненормальность — его могли принять за старого бомжа, страдающего артритом и, может быть, синдромом Дауна.

Люди оборачивались, когда он бежал по улице, некоторые кричали вслед что-то оскорбительное, но все без исключения испытывали при виде его редкостный по силе прилив отвращения. Еще бы, ведь перед ним катилась невидимая, но оттого ничуть не менее сильная волна, несущая с собой омерзительный тяжелый запах, запах зверя, запах хищника. Собаки лаяли на него из подворотни, птицы взмывали в небо, стоило ему подойти ближе, чем на три метра. Стоптанные, некогда дорогие ботинки Мартикова уродливо распирали изменившиеся ноги. Острый загнутый коготь на мизинце прорвал хорошо выделанную кожу и теперь торчал наружу.

Чутье не подвело. «Сааб» нашелся неподалеку от центра, стоял себе, припарковавшись в обширной тени от кинотеатра «Призма» — единственного в городе официального кинотеатра. Было еще два, появившихся во времена бума на видеосалоны и после его завершения выживших, потому что крутили за низкие цены всякую непотребщину. Действительно затейливой призмоподобной формы здание ныне пребывало в запустении, и как магнитом в него тянуло всяких маргинальных личностей. Показывают ли сейчас там кино, Мартиков не знал. Уже который год городские власти грозились провести в кинозале реконструкцию и сделать из «Призмы» элитный кинотеатр на манер Московских с ценами, рассчитанными не на бомжей со Степиной набережной, да так ничего и не сделали. С одной стороны кинотеатр подпирали многоэтажные леса, закрытые модной зеленоватой сеткой. Работ за ней никаких не велось.

Автомобиль стоял с заглушенным двигателем, а в салоне мигала красная лампочка. Еще в прошлый раз Мартиков обратил на нее внимание, подумав, что это может быть сигнализация. Но нет, наверное, все-таки что-то другое. Стекло с все той же пассажирской стороны опущено на ладонь.

На негнущихся ногах Павел Константинович подошел к окну. Его не поприветствовали, но чувствовалось, что таинственные собеседники (или собеседник, сколько их там в машине?) ждут.

— Я… — выговорил Мартиков и на мгновение с ужасом подумал, что забыл человеческую речь. Но потом нужные слова все же пришли, и он добавил. — Не могу так…

— Ай-яй-яй, Мартиков, — укоризненно молвили из машины, — во что ты превратился! Полная утрата человечности. Мы думали, ты все же придешь раньше.

— Не… хочу больше, — речь Павла Константиновича звучала так невнятно, словно он одновременно был обладателем заячьей губы, треснутого неба и пустоты на месте передних зубов.

— Ты готов сделать то, что мы просили?

Мартиков истово закивал. Его мохнатая шерсть развивалась вокруг него, ее трепало ветром.

— Я… готов. Я… любого… только не надо зверя…

— Ну хорошо, — сказали ему, — давно бы так. Иди и выполняй.

— Но! — возмутился Мартиков — А меня… обратно… человека!

Из «Сааба» донесся тяжелый вздох, потом стекло с мягким гудением опустилось еще чуть-чуть, и на свет показалась бледная узкая рука, впрочем, вполне человеческая. Она хватанула воздух перед оторопевшим полуволком и потащила захваченное на себя. Выглядела пантомима глуповато, а самое главное, он не чувствовал совершенно никаких изменений. Мысли позли по-прежнему вяло. Словно чудом сорвавшиеся с булавки жертвы усердного энтомолога.

— Но я не… чувствую!

— Дождись ночи, — произнес голос, и рука убралась. Сразу после этого стекло приподнялось, — это не сразу происходит. И вот еще что, после этого к тебе вернется возможность думать по-человечески, и ты сможешь выполнить задание. Но если вдруг тебе захочется избежать этого. Слышишь! Если ты сбежишь, — голос вдруг обрел металлические злобные интонации, — все вернется, и тогда даже мы уже не сможем тебя спасти. Ты понял?

Мартиков кивнул. Особых эмоций он пока не испытывал — его волчья натура была простовата и черствовата.

Он просто повернулся и ушел, а машина вырулила из тени кинотеатра и понеслась по улице, включив фары и нещадно надрывая гудок. Потрепанного вида мужичонка подле Мартикова сплюнул и нелестно откомментировал ездока. Тому, впрочем, было наплевать, он уже скрылся за углом, только шины взвизгнули.

А Павел Константинович поплелся в свое очередное убежище — по странному совпадению это была бывшая лежка Василия Мельникова. Там бывший экономист зарылся в пахучее тряпье и неожиданно быстро отрубился, словно и не царило вокруг празднично-веселое утро.

Проснулся он лишь спустя почти двенадцать часов с тяжелой головой и тяжелым же желудком, словно накануне он съел что-то нехорошее. Он бы и удивился, если бы точно не знал, что теперь может есть все, что угодно, и последствий быть не должно, как нет их у диких зверей, которые не прочь подкрепиться и мертвечинкой. Лишь бы ржавые железяки не глотали, а остальное все переварится.

И все-таки ощущение было. Минуту Мартиков лениво созерцал одинокую, но зато очень яркую звезду, что проглядывала в проломе контейнера, а потом резво вскочил, тут же согнувшись пополам от режущей внутренности боли. Мир перед глазами подернулся серым, поплыл, острый доселе нюх приказал долго жить. Чтобы не упасть, Мартикову пришлось прислониться к стенке контейнера, опереться рукой. Наклонившись, он давился и содрогался, стремясь выбросить из себя ощетинившуюся стальными иглами боль.

И он ее выбросил, изогнувшись в едином усилии. Только не из искаженного рта, а как бы из всего тела, выбросил серую колючую хмарь, что давно уже поселилась внутри. И как только она покинула напряженное тело и мятущийся мозг, на Павла Константиновича снизошло отдохновение и мягкая благодать. Ноги его больше не держали, и он сполз по стенке контейнера, опустившись на прохладную землю.

Он ощутил себя чистым, а секунду спустя ощутил себя чуть ли не гением, а потом понял, что просто вернулся на старый уровень своего мышления. Мозг его казался теперь машиной, блестящим двигателем, в котором сменили масло, воздушный фильтр, тосол в радиаторе, а потом поверх еще совершили тотальный капремонт с полной заменой трущихся частей.

Зверь покинул тело Мартикова — тупая, но очень конкретная бестия, и было это настолько физически ощутимо, что возродившийся старший экономист невольно поднял голову, стремясь усмотреть оставившую его тварь.

И он увидел ее — серое полупрозрачное создание, массивный корпус и шерсть, ореолом, вокруг. Зверь, волк, скорее всего, сущность всех на свете волков мчалась прочь легкими невесомыми прыжками, беззаботная и лучащаяся жестоким весельем. Дух или демон, но это была она — злобный сгусток, поселившийся у Мартикова в мозгу, а теперь он бежал в ночь, предвкушая свою очередную охоту.

Осознав, окончательно, от чего он избавился, Мартиков совсем ослабел и закрыл лицо руками.

«Теперь все, — говорил он себе. — Больше ЭТО не вернется ко мне. Главное, сделать то, что мне сказали, и тогда ОНО больше не вернется».

Лишь пятнадцать минут спустя Мартиков смог подняться и неторопливо побрести в сторону Верхнего города. По пути он заглянул в обширную лужу, растекшуюся под одним из фонарей, и внимательно рассмотрел свое лицо. Оно было все еще волосатым и с гротескными звериными чертами, но что-то изменилось. Словно там, под этим лицом нечто утратило стальную прямолинейность и потекло, размягчаясь. Из лужи на Мартикова смотрел человек, в этом не оставалось сомнений. Пусть не выглядящий гигантом мысли, но… плевать, главное — не внешность.

А мыслительную деятельность он сохранит, во что бы то ни стало. И если ценой будет убийство малоизвестного журналиста — он пойдет и на это. С легкостью пойдет.

Потому что разум — это одна из немногих вещей, за которые надо биться до последнего.

10

— Нет, ты послушай, Стрый. Что ты все напрягаешься и дергаешься? — вещал проникновенно Николай Васютко, возлежа на облюбованном клопами матрасе.

— А ты не напрягаешься? — спросил его напарник плаксиво, — если тебя счас съедят, напряжешься тут!

— Да не съест тебя никто, — произнес Пиночет, — не съест. Чучело это волосатое до тебя не доберется. Потому как если бы могло, давно бы съело. Но ему не дают.

— Кто не дает?

Васютко нахмурился, задвигал бровями — мыслил. Снизошло на него нечто такое на второй неделе заключения. Все пытался построить единую логическую систему происходящего, но докатился почему-то до теологии. Вот и сейчас он поднял палец, нацелил его точно в зенит и сказал, как выдохнул:

— ОН!

— Да кто, он? — не меняя тона, вопросил Стрый, подозревая, что сейчас ему скажут о божественном откровении. Он не такой уж тупой был, этот Шустрый, он тоже кое-что понимал.

— Тот, в плаще, — сказал Пиночет. — Из-за которого мы сожгли «Паритет». Он сказал, все будет нормально. Он сказал, что спасет нас.

— Сказал… сказать он мог все, что угодно. А по мне, забыл он нас, и правильно, зачем мы ему такие?

Пиночет только махнул рукой — что с идиотом говорить. Не понимает по тупости своей. А вот вера Пиночета в доброго дядю, который умеет проникать в пустые квартиры и знать, на какой минуте охраняемый объект покинет сторож, только укрепилась и возросла.

Он теперь почему-то знал — так помереть ему не дадут. Не кинут, как больную чумкой дворнягу, подыхать в канаве под шум близкой дороги. Вот хотя бы свет, выключился же он в тот самый момент, когда волосатый монстр хотел сделать пленникам ревизию внутренностей, и, может быть, удалить что-нибудь ненужное? Охранник ушел, пообещав сделать апендектомию, когда загорится свет, но после этого возвращался уже четыре раза и каждый раз без пилы. Зато в корявых, изменяющихся лапах была еда и вода в прозрачной канистре.

Порядком измучившимся от жажды пленникам это было самое то. Охранник застыл, с непонятным выражением лица глядя на лежащих (впрочем, оно у него так густо поросло мехом, что о выражении лица судить стало трудно), а потом швырнул канистру на пол, так что содержимое ее гневно булькнуло. Развернувшись, монстр ушел. Стрый потянулся к канистре, но Пиночет огрел его по руке — у него были свои планы. Еще часа два под светом одинокой слабенькой лампочки, временно (он на это наделся) исполняющей роль его солнца, Николай бил пятикилограммовой канистрой по штырю, приковывающему Стрыя. Канистра вся покрылась вмятинами, но дело свое сделала, штырь вышел и брякнулся на пол. Стрый только вяло порадовался, а потом они распили измятый сосуд, в честь близкого освобождения.

Монстр явился еще раз часов через пять. Мрачнее прежнего, и теперь — с едой в алюминиевой грязноватой миске. Остановился, занеся руку, видно тоже хотел швырнуть на пол, но сдержался, аккуратно поставил, и вид у него был на удивление удрученный. Лохматые уши повисли, как у побитой дворняги. Пиночет не разглядел, есть ли у их пленителя хвост, но если он был, то наверняка сейчас находился в поджатом состоянии. Не глядя на напарников, он ушел.

Есть, впрочем, оказалось нельзя — их добрый тюремщик приволок в своей миске огромный багрово-кровавый кусок мяса с ослепительно белой костью. Кусок был больно подозрительный по форме, то ли от собаки, то ли мохнач добрался уже и до представителей хомо сапиенс. Но приняв и такую версию, Пиночет не испугался. Он верил — их спасут.

И на протяжении трех дней охранник появлялся два раза, все более поникшим и даже временами испуганным к вящей радости Пиночета. Никаких больше ухмылок, никаких обещаний зарезать. На мохнатую тварь давили сверху, это было понятно.

— Терпи Стрый, — сказал Николай после последнего посещения, — нам, кажется, немного осталось.

— Что, — мрачно отозвался тот, — съест он нас?

— Да нет, дурила. Спасемся мы, ты не видишь что ли, сник этот зверь, стухся. А все потому, что важные мы птицы, и есть нас нельзя.

А на следующий день охранник чуть не доказал обратное. Доселе его визиты были более или менее в одно время, в этот же раз он заявился ранним утром, когда пленники еще спали, каждый видя свой сон, из которого их вырвала нещадно грохнувшая дверь. Пока они продирали глаза, мохнатый охранник уже вломился в комнату. Был он ужасен, старый камуфляж сполз с него и болтался лишь кое-где лохмотьями, но он был уже и не нужен — шерсть вполне заменяла одежду. Пасть зверя была приоткрыта и обильно пускала желтоватую пену, глаза были красны, воспалены и безумны. А в руках он снова держал пилу и искал корявым пальцем кнопку запуска. Палец дрожал, как и вся мохнатая лапа.

— АААРГХ!!! — взревел монстр, и в замкнутом крохотном помещении это прозвучало оглушающе, потом его повело в сторону, и он ударился плечом о кирпичную кладку. Пасть охранника широко раскрылась и с мощным чихом извергла полведра липких слюней. Он ошеломленно распахнул глаза, вытаращившись в пустоту. И если бы не абсолютно потусторонняя сущность происходящего, Пиночет мог бы поклясться, что зверюгу ломает.

— Они… — сказал охранник с усилием, — они хотели… чтобы я не трогал… Хотели не дать МНЕ!!! Но я… не поддамся.

— Стрый, выдирай штырек! — паническим шепотом выдал Николай.

Стрый выдрал, слишком усердно, и во все стороны полетела мелкая цементная крошка.

— МЕНЯ НИКТО НЕ ЗАСТАВЛЯЕТ!!! — заорал охранник истерически и попал все же по кнопке.

Пила завелась, но криков его заглушить не могла. С видимым усилием подняв зубчатый агрегат, мохнатый хранитель покоя бывшей фирмы с ревом попер вперед, целясь более-менее в сторону Пиночета. При этом мутанта так раскачивало, что у него явно были шансы не дойти.

— НИКТО НЕ ЗАСТАВИТ! — вещал этот волколак, а потом гневно заорал, когда Николай выскользнул из-под самой пилы и кинулся в сторону.

Электропила достигла стены и попробовала пройти дальше, движок визжал истерически, в воздух взвивались обломки кирпича. Чуть в стороне Стрый смотрел на творящееся с достойной памятника тупостью на лице. Охранника трясло, трясло и пилу, зубья дребезжали и вгрызались в кирпичную кладку.

— Туда! Туда! — кричал Пиночет — указывая на открытую дверь, но тут мохнатый выдрал свое оружие из стены и в мощном замахе стал разворачиваться, стремясь зацепить кричавшего.

И почти зацепил, если бы вновь не погас свет. Лампочка под потолком отчетливо щелкнула, это было слышно даже сквозь царившую в подвальчике какофонию звуков. По нити накаливания прошла судорога, и она на секунду зажглась вновь — слабенько, вполсилы, но и этого хватило Пиночету, чтобы увидеть оранжевый корпус пилы совсем рядом со своим носом. Зубья над головой бешено крутились, двигло выдавало уже совершенно самолетные децибелы. От бешено крутящегося механизма по подвальчику гулял ветер, развевал волосы, и это уже было похоже на аэродром.

Николай бывал на аэродромах. В детстве он очень любил смотреть, как взлетают и садятся самолеты.

Думая о самолетах, он уже в снова наступившей тьме ухватился за корпус пилы и мощно толкнул от себя, не отпуская рук, навалился всем телом. В почти полной темноте невидимое лезвие пилы утратило сорокапятиградусный наклон, приняло вертикальное положение, а затем в том же темпе стало склоняться на другую сторону.

Где-то на полдороге к горизонтали оно и встретило мягкую и податливую плоть охранника. Бодрый свист зубьев сменился не менее бодрым его чавканьем. Николая словно обрызгали из краскопульта — на лице густо осела тепловатая жидкость. Вопли охранника не изменились, разве что стали громче.

Рядом Стрый истерически раз за разом выкрикивал Пиночетово имя, потом нащупал его в темноте и дернул за руку. Чавканье умолкло, невидимая пила всколыхнула воздух, пролетев совсем рядом с Николаем, и ворохом искр отметила место своего падения. Там она и завозилась, словно раненное животное. Крутящееся лезвие не давало ей лежать спокойно, и пила ерзала и вертелась, а затем совершила акт самоуничтожения, перепилив собственный провод, и затихла.

Стало много тише, и Николай услышал, как топает Стрый, взбираясь по лесенке на свободу. Пиночет под аккомпанемент звучных стонов невидимого пока охранника последовал за напарником. Гараж наверху оказался закрыт и почти все его пространство занимал ныне побитый «жигуль» хозяина. Тут царил полумрак, только одна лампочка, близняшка той, сгоревшей внизу, пыталась хоть как-то разогнать темноту.

Пиночет подскочил к дверям, сильно их толкнул, но только отбил руки. Двери были заперты. Запертой оказалась и крошечная калитка в одной из створок. Васютко прислонился к двери, припал к ней всем телом. Через неровные стыки внутрь проникал свет и свежий воздух. Воздух свободы. Где-то там, за этой убогой преградой горели фонари и ездили машины. Там была одна из последних теплых летних ночей.

Он застонал от досады и разочарования, и принялся колотить.

— Да что же это?.. — вырвалось у Николая, — в последний момент!..

Охранник в погребе громко застонал, и беглецы испуганно повернулись. Если вылезет наверх, наверняка раздерет на части. Разрешили ему это или нет.

Николай бешено замолотил руками по бугристому металлу, не чувствуя боли:

— Вы-пус-ти! Вы-пуст-ти! Вы-пус-ти!

И тут снаружи теплый вечерний свет застила чья-то тень. Загромыхал ржавый старый замок, и их выпустили. Отворилась створка, и напарники чуть ли не бегом выскочили наружу, оставляя позади затхлое нутро гаража и ненавистный погреб.

Да, здесь, на улице и вправду было хорошо, дул легкий ветерок, гонял пестрые обертки вдоль тротуара. Город жил, как обычно, по-крупному, яростно, многогранно, шумел, как потревоженный улей, может быть, чуть нервозно. Из-за массива ближайшего дома вставала теплая желтая луна, какой она бывает только когда поднимется не так уж далеко от горизонта. А когда дойдет до зенита, утратит теплоту, засверкает неприятной белизной мертвый лик, взглянет безразлично на копошащуюся внизу людскую суетливую жизнь.

Только спустя какое-то время Николай понял, что рядом кто-то стоит. Нет, смешно, совсем забыл о своем спасителе, залюбовался ночной улицей. Лишь когда менее восприимчивый Стрый осторожно потянул за рукав, Николай вспомнил, кому обязан своим спасением. А он был тут как тут, и луна, как ни старалась, не могла высветить его лица. Поношенный плащ вяло колыхался на ночном ветру. Человек был высок и массивен, таким самое место где-нибудь в охране или у Босха под крылом.

Но Пиночет конечно его узнал и весь исполнился дикой горячей благодарностью, удивившей его самого.

— Ты все-таки пришел, — молвил Николай Васютко, не сознавая, что только что выдал типичную фразу потенциальной героини каких-нибудь «алых парусов». — Ты нас спас.

— Ах, Николай, Николай, — с упреком, впрочем, вполне добрым, — молвил спасший их, зябко кутаясь в свой плащ, — ну неужели ты думал, что я брошу вас? Брошу после того, как на вас пал выбор?

— Выбор? — пролепетал Пиночет, — мы выбраны? Кем?

— Ты узнаешь. Чуть позже. Сейчас скажу лишь, что ты не один такой. И напарник твой, это далеко не все, кто уже ощутил на своем плече твердую руку избранности, — он на секунду замолчал, вслушиваясь в вопли охранника, тот все еще не мог покинуть подвал, — но не все подчинились этой руке, как это ни печально.

— Так он… — спросил вдруг Стрый, — он тоже?

— Теперь уже нет, — сказал одетый в плащ человек с неопределяемой внешностью, — с ним все кончено. Но нам он не важен. Слушай меня внимательно, Николай Васютко по прозвищу Пиночет, и ты тоже Евгений Малахов, который был вполне Шустрый, пока не сторчался. Имейте в виду, ваша старая жизнь закончилась. Вы были отбросами, никчемными наркоманами, жить которым оставалось не так уж долго. Вы пали так низко, что для выполнения первого задания мне понадобился кнут и пряник в одном лице. Морфин, без него вы бы не стали ничего делать. Но нам не нужны высохшие ходячие растения с гноем вместо мозгов. Чтобы пойти со мной дальше, вам надо было избавиться от смертельной привычки. Потому что избранные, такие как вы, должны жить долго и уметь достигать поставленные перед ними цели на одном желании. На одной преданности и энтузиазме.

— Постой! — сказал Николай, он потихоньку начинал догадываться, — так ты потому не спасал нас так долго? Из-за этого нас почти две недели держал в заточении этот отмороженный волосатый урод?!

Тип в плаще кивнул, спокойно и даже слегка изящно:

— Вам надо было избавиться от морфина, но не только. Вам надо было избавиться от собственной слабости, закалиться, проявить характер — тот самый, что у вас стал подгнивать и покрываться плесенью. И вы его проявили, даже больше, чем я думал. Бедный охранник теперь получил дополнительную извилину в своих мутировавших мозгах.

— Но… — сказал Пиночет, и тут перед ним возник ясный и четкий образ гладких стеклянных капсул с водянистой жидкостью. Теперь обходиться без них? Да как такое может быть. Да, пусть физической зависимости больше нет, но психическая-то осталась! Она есть — это агатовый червячок, что вызывает болезненный зуд в мозгу!

Пиночет уцепился за собственный локоть и стал остервенело его расчесывать, как всегда делал, когда испытывал стресс.

— Я не могу! — заявил Николай, — нет, я не могу без него! Как же так!

— Сможешь. — Сказал его скрывающийся в тени собеседник. — Ты ведь уже чувствуешь руку выбора у себя на плече?

— Руку? Да я… — но в этот момент собирающийся сказать нечто резкое и, может быть, даже непечатное, Пиночет и вправду на секунду ощутил что-то тяжелое на своем правом плече. С тихой паникой скосил глаза, ничего не увидел и заорал испуганно. — Да кто ты вообще такой?!

— Тот, кто тебя спас. — Ответили ему. — И тот, кто отучил тебя о зелья, так что можно сказать — спас еще раз. Я твой работодатель, твой наставник и твой хозяин, Николай. Вот кто я такой. А кто стоит надо мной… я тебе скажу со временем. И вот что еще: в данный момент вы свободны, но как только я позову, как только дам вам задание — вы должны будете его выполнить. У нас пока не хватает нужных людей, таких как вы. А ведь скоро Исход.

— Что за исход?

— Просто Исход. И не что, а куда. Его время придет очень-очень скоро. Я надеюсь, вы успеете подготовиться к нему.

— Исход? — тонким голосом спросил стоящий рядом Стрый, — А это не смерть?

— Нет, — усмехнулся их спаситель. — Ничего общего. — А после повернулся и неторопливо зашагал прочь, оставляя ошеломленных напарников за спиной.

Те молча следили, как он идет по улице, как его мягко и почти бесшумно нагоняет черный иностранный автомобиль, притирается совсем рядом, как верная собака подходит к ноге хозяина. Как идущий останавливается, открывает дверь и садится в машину, которая почти сразу же трогается с места. Задние фонари авто горели демоническим рубиновым светом.

Стрый испуганно покосился в сторону гаража — вопли пораненного пилой охранника затихли. То ли понял, то ли… Ключ торчал в замке, и Малахов осторожно притворил створку двери, а потом и закрыл ее.

— Пусть посидит. — Сказал он тихо, — как мы там сидели.

Не разговаривая, напарники двинулись вниз по улице по направлению к собственному дому. Шагали по треснутому асфальту, дышали свежим после подвала воздухом, смотрели по сторонам.

Что-то изменилось за те без малого две недели, что они провели в подземном карцере. Неуловимо, но все-таки это чувствовалось. Да, Николай не зря сравнил город с муравейником, вот только раньше этот муравейник был спокоен, а теперь кто-то пришел и разворошил его палкой, вскрыл подземные галереи и, может быть, добрался даже до толстой, белесой матки с нежной тонкой кожицей. И забурлил муравейник, заполнился черными блестящими телами его обитателей, что мельтешили, как безумные, создавая видимость хаоса, но при этом выполняя сотни и тысячи мелких важных дел.

Слишком много народа на улицах. Слишком много даже для лета. Тут и там напарникам попадались подозрительные одиночки — пьяные и шатающиеся, а также совершенно трезвые и с острым горячечным взглядом, одетые в неприметную одежду, и потому почти сливаясь с ночными тенями. А иногда целые группы плотной массой продвигались уверенными быстрыми шагами и внимательно присматривались к окружающим зданиям. Одинокие прохожие, завидя этих людей, которые, кстати, все как один были крепки и подтянуты, поспешно сворачивали с улицы и стремились как можно скорее раствориться в темноте. В одном из темных дворов кого-то били, и ядреный мат заглушал крики жертвы.

А через квартал, в другом дворе, под ярким оранжевым светом возле карусели возились дети, и их звонкие крики были слышным метров за сто. Николай глянул на часы, понял, что они давно стоят, и навскидку определил, что сейчас приблизительно час ночи. А дети играли, и непонятно было, куда смотрят их родители, потому что совсем рядом обреталась дорогая серебристая иномарка, подозрительный народ ссорился и кричал возле нее, и ссора грозила перерасти в серьезную драку.

Над улицами витал неторопливый говор, шаркающие звуки шагов и взрыкивание автомобильный двигателей. Тут и там завывали сирены, неясно только: милицейские или «скорой». В домах горели окна, вспыхивали и гасли синеватые огни от телевизоров. На ступеньках одного из подъездов сидела многочисленная гоп-компания, светила в темноте огоньками сигарет. Кто-то звучно сплевывал. Этих Стрый с Пиночетом обошли как можно дальше. Все-таки, им, Избранным, не пристало больше водиться с подобным людским мусором.

Было что-то еще. Вяло переругивались в очереди за водой, колонка шумела, затем резко замолкала и снова высмаркивала с клокочущим звуком поток свежей ледяной влаги. Потом раздался глухой удар и следом пустое дребезжание с горестным воплем:

— Ай! Разлила! Разлила, люди добрые! Ну пустите обратно, я снова налью.

— Твои проблемы, бабка, — откликнулся скрипучий голос, — раз руки кривые. Становись в очередь.

Николай вспомнил, на что именно похоже творящееся кругом. Это было давно, еще до ухода в наркотический дурман, но он помнил. В городе словно случился крупный праздник, словно какой-то карнавал продолжался весь день. В свое время вот так же до утра шатался народ после дня города. Гуляния затягивались допоздна, и народ бродил по улицам, пел песни, встревал в драки. И Пиночет тоже там присутствовал. Неплохое было время, ничего не скажешь. Но что за праздник сейчас?

На территории Нижнего города то и дело натыкались на костры, с удивлением смотрели на сидящих, силились понять, что подвигло горожан их запалить. Обрывки песен долетали от примостившихся вокруг жильцов — бессвязные, но душевные, искры громко трещали в летнем воздухе. Из одного двора неслись звуки баяна, баянист слегка фальшивил, но раскачивающейся в такт публике было на это плевать. Громкий хор женских голосов то и дело вплетался в мелодию.

— Да что же тут происходит? — спросил потрясенно Стрый. — Что случилось, пока мы сидели в погребе?

— Я не знаю, Стрый, — сказал Пиночет, — я думаю, это из-за того, что скоро Исход. — И он замолчал, потому что его собственные слова вдруг прозвучали странно и исполнены были какого-то скрытого зловещего смысла.

Так в молчании и добрались они до дома. В глубине двора тоже пылал костер — огромный, жаркий. А чуть в стороне — еще один, на нем что-то жарилось, и ветер доносил аппетитные запахи. Тут же вертелись полдесятка бродячих псов, надеялись, видно, на подачку. Многие окна в доме были широко раскрыты. Поднявшись в квартиру, пыльную и пустую, напарники первым делом попытались отыскать заветные капсулы, что запрятали две недели назад, и не нашли.

— Это Знак, — сказал Николай, — мы будем жить по-другому.

Потом обнаружилось, что в квартире совсем нет воды, в холодильнике — еды, а в плите — газа. Так что делать тут было нечего, и остаток ночи напарники провели у все того же костра.

В чем-то это было даже неплохо. Во всяком случае, впервые за последние два года это можно было назвать жизнью, а не банальным собачьим существованием.

11

Август 5-е

Меня все достало! Пишу без задних мыслей, меня достал этот город, меня достал тупорылый народ вокруг. Меня от них тошнит, меня тошнит от нынешнего времяпровождения. Хочется выть и скрежетать зубами, ну да, как волк на луну. Какие-то отморозки так и делают — ну каждую ночь кто-нибудь да воет. Волчары. Полный город оборотней, эй, кто-нибудь, продайте мне чеснока и сто грамм серебра. Совсем помешались. Впрочем, людская порода, она никогда и не отличалась крепким рассудком. В чем мы как были обезьянами, так и остались. Живем на тупых, примитивных эмоциях! Чувства — закамуфлированные инстинкты. Облысевшие обезьяны с мозгом весом триста грамм — вот кто гуляет ночью под окнами. Песни поют, костры жгут. Идиоты! Вспомнили молодость, устроили посиделки! Хорошо хоть у нас в Верхнем такого нету, у нас электричество.

Как я устал мотаться за водой. Эти ряхи в очередях, скоро я использую стальные канистры не по назначению, подниму и обрушу кому-нибудь на голову.

А что? Это плохо? Да ему с такой внешностью только лучше будет, если он отойдет в мир иной! И всему городу, кстати, тоже. Город отражает своих жителей — грязный, захламленный, местная речка — просто помои! И меня угораздило здесь родиться. В этой дыре!

Я не говорил, что вполне мог родиться в Москве, нет? Ну да, не говорил. Это все родственники виноваты (ну как, как, скажите мне, у таких бездарностей мог появиться я, а?), захотелось им в глубинку, подальше от цивилизации. Ну и получили теперь — сидим без воды, без газа (хотя нам-то наплевать), созерцаем алкашню у подъезда.

Ты слышал, мой дневник, что случилось в одном баре на Верхнемоложской? Нет? Там кто-то вылил дизентерийный экстракт в бочонок с пивом. Дорогим, кстати. Откуда взяли экстракт? Да из местной же больницы (недавно читал в «Голосе Междуречья» о том, каково там внутри. Это Дантов ад, никак не меньше!).

Трое скончались на месте (вещица была ядреной), еще двадцать два устроили битву в дверях туалета, причем, в процессе бойни еще двоих задавили, а пятерым сломали ребра. Те же, кто прорвался… Это было дурнопахнуще.

Хороший способ отказаться от спиртного, вы не находите? Ха!

Но самое главное, ты знаешь, чем это все закончилось? Этот замечательный сортир стал одной из достопримечательностей нашего не менее замечательного города! Вот так и весь следующий день у дверей бара толпился народ с бараньими лицами, заглядывающий в нутро бара. Нашли, что смотреть. Впрочем, по людям и развлечение.

Так и напрашивается реклама: «Посетите наш прекрасный город! В нем вы сможете полюбоваться на ветхие памятники старины за рекой, на ветхие же панельные многоэтажки, пришедшие к нам из далеких семидесятых. Сможете постоять над рекой на дряхлом памятнике архитектуры, который вот-вот рухнет, и насладиться изысканным видом слива из вендиспансера. И главное, не забудьте посетить историческое место, бар на Верхнемоложской улице, где в одну эпохальную ночь обделалось (вы не поверите!) одновременно двадцать два человека! Все-таки не верите своим ушам? Так понюхайте носом, сразу убедитесь, что это правда.

Гадость! Здесь полно собак, в нашем районе. Откуда они взялись, облезлые дворняги, ведь раньше их не было совсем. Кабыздохи с выделяющимися ребрами и гноящимися глазами. Они подражают горожанам, то есть ненавидят всех и каждого. На меня уже пробовали напасть, когда я вчера шел за водой.

Облезлая стая — голов в десять, когда я еще шел на колонку, они обретались неподалеку у помойки. Возились там над чем-то, дрались и лаяли визгливыми голосами. И нехорошо косились на всех проходящих, благо их было предостаточно. Отстоял я у колонки почти два часа, устал кошмарно и с полными ведрами пошлепал домой.

И на обратном пути они меня-то и заловили. Не знаю, чем я приглянулся, может быть потому, что смотрелся слабее большинства из прохожих, или они чувствовали, что я чем-то отличаюсь от остальных. Не знаю. Вожак этой стаи — здоровенный пес с рыжими подпалинами и кудлатой мордой. С одним, но явно ястребиным глазом (иначе как он меня приметил среди стольких людей?). Эта зверюга засекла меня с другой стороны улицы и рванулась наперерез, оглашая район своим срывающимся лаем. А за ним устремились все его блохастые подданные. Гам поднялся — до небес. Народ шарахнулся в стороны с пути одичавших собак.

Нет, меня даже не покусали, что, в общем-то, странно, но и того, что они сделали, хватило, чтобы стать мотивом для моего сегодняшнего поступка.

Псы обступили меня со всех сторон, стали кидаться мне в ноги, клацать челюстями и брызгать слюной. Они пытались испугать меня, вывести из равновесия, и им это удалось. В очередной раз я отшатнулся и не удержался на ногах.

И упал, и два моих ведра упали вместе со мной, расплескав воду, которую я ждал битых два часа. А псы мигом прекратили лай и встали кружком, и их клыкастые морды сардонически мне ухмылялись. Как разумные. А пуще всех лыбился кудлатый вожак. В тот момент мне показалось… не скажу, что так и есть на самом деле, но мне показалось, что этот пес специально хотел, чтобы я упал.

Хотел, чтобы я разлил воду.

Мелкая такая пакость. Трудно в это поверить. Но эта ухмылка… Потом животные повернулись и оставили меня в покое, добившись, чего хотели. А люди, собратья мои по виду, все это время обходили кружок собак, испуганно косясь на меня, как на чумного! Словно это я был виноват в том, что псы выбрали жертвой именно меня!

Вот так. Не знаю, кого я ненавидел больше — тупых (ой, ли?) животных или разумных вроде бы людей. Хотя разумные вроде бы люди уже месяц как ведут себя все более дико. Я вернулся назад и отстоял еще два часа, потому что сразу к колонке меня, естественно, не пустили.

Так вот. Что я сделал сегодня. Не знаю, стоит ли об этом писать, но я все же надеюсь, что эти записи никто не найдет, и потому обрисую ситуацию.

Всю ночь я думал о псе. Вспоминал его глумливую ухмылку, острые белые клыки с капельками слюны, круглый издевательский глаз в обрамлении рыжих жестких завитков. Псина надо мной издевалась. Ведь так? Следующим утром я ее подловил. Подождал, пока рядом не окажется ее свиты. Пес рылся в помойке и, судя по всему, ничего не замечал. А я просто поднял с земли острый осколок кирпича и швырнул его в эту скотину. Со всей силы.

В голову.

И попал, куда целил. Оказывается, звук от попадания в живую плоть такой глухой. Пса шатнуло, и на стенке мусорного контейнера веером разбрызгалась кровь. Вожак местных собачьих стай повернулся ко мне, скаля клыки, и даже сделал шаг в мою сторону, но тут я швырнул второй обломок и снова попал прямо в морду. В зубы, большие белые зубы, и после этого их на один стало меньше. Кровищи на этот раз было куда больше. Пес взвыл и уставился на меня своим единственным глазом на этот раз с откровенным страхом. Хвост его, доселе вытянутый, как палка, горизонтально, неудержимо стал проявлять тенденцию к поджиманию. Животное попятилось, все еще неотрывно глядя на меня. Я снова кинул камень — на этот раз не осколок, почти целый кирпич. Он взрезался в собаку с хрустом, и на этот раз она завизжала, повернулась и бросилась бежать. Но я не собирался давать ей уйти. Ведь этот пес издевался надо мной, не так ли?

Вопя, как свинья, которую режут на бойне, вожак несся через двор, а я бежал за ним, подбирал с земли камни, ржавые железки и швырял в свою жертву.

Думаю, со стороны это выглядело весьма экзотично. Может быть, найдись этому действу зрители, они бы сказали, что я ненормальный. Но мне плевать. Весь город ненормален, весь мир ненормален.

Метким выстрелом я сломал псу лапу, и он упал. Тут же вскочил и попробовал уйти на трех, но скорость была уже не та. Следующим ударом я перебил ему заднюю, и он окончательно потерял мобильность. Вожак лежал на земле, извивался, как потолстевший рыжий уж, кудлатая морда окрасилась кровью, лапы судорожно дергались. Карий глаз безумно вращался в орбите.

Я остановился возле него и поднял с земли ржавую погнутую арматуру. Посмотрел на бьющееся на земле животное. Кровь пятнала землю, впитывалась.

— Значит, разлил мне воду? — спросил я, и против воли на лицо мне стала выползать какая-то жуткая, кривая усмешка, — значит, хотел поиздеваться? Ну а теперь тебе весело?! — крикнул я и приложил пса арматурой, и у того в боку что-то отчетливо хрустнуло. — ВЕСЕЛО!? — и я ударил еще раз и еще.

Вожак заорал, тут была и боль, и ненависть, и какая-то смертная тоска. Арматура заалела, красные капли срывались с ржавого металла. А я все бил и бил, со всей силы, выкрикивая всякую несуразицу, и псина дергалась под моими ударами все слабее и слабее.

Я вошел во вкус. И наверняка бы прибил эту зловредную, но такую жалкую теперь тварь, но тут дверь одного из подъездов открылась, и на свет явился обрюзгший, но, тем не менее, очень еще здоровый мужик. Один вид-то его был мне противен — на его расплывшейся багровой роже интеллект и не ночевал. Думаю, у избиваемого пса его было куда больше. А уж когда этот кроманьонец открыл широкую пасть с тремя зубами цвета серы и заорал:

— Ты! Ты што делаешь!? — мне стало совсем противно.

Я бросил арматуру на дрожащего мелкой дрожью пса и побежал прочь. Глыбастый анацефал позади что-то вопил и сделал даже попытку догнать, но с его весом это явно было невыполнимо.

Вот так я расправился с собакой. Скажете — мелочность. Скажете, нервы не в порядке? А я скажу вот что — мне понравилось бить прутом живое существо. И у меня нет угрызений совести, и, наверное, уже не будет. Оставим совесть другим, к тому же, я не уверен, что такое понятие, как совесть, вообще существует.

Жалко, все-таки, что мне не дали довершить дело до конца.

Сегодня какой-то маньяк скинул с седьмого этажа нашего дома старый телевизор с деревянным корпусом. Ему мешал шум — там под окнами стояла машина, и громкая музыка среди ночи могла достать любого. У авто напрочь смялась крыша, и двое сидевших в ней с контузиями попали в больницу. Когда одного из них увозили, он на весь двор клялся расправиться с метальщиком телевизоров.

Кажется, я, все-таки, не один такой раздражительный.

Вот еще что (у меня уже болит рука, но надо дописать), сегодня вечером со мной разговаривали. Какие-то типы, я даже не разглядел их лиц, потому что они говорили со мной из салона дорогой иномарки. Они были в курсе всех моих проблем. Да я даже не знал, что такое бывает. Эти странные люди — они не тупые и не ограниченные. Они предложили мне…

Предложили…

Мой дневник, наверное, это моя последняя запись в тебе. Завтра я разожгу костер в нашем дворе, и пламя примет тебя в свои жаркие (ха!) объятия. Прощай, верный спутник моей серой и бессмысленной жизни, полный сосуд горьких и безысходных мыслей. Старая жизнь кончилась, вернее, закончится этой ночью, а после начнется новая, яркая и не отягощенная никакими глупыми рамками.

Да. Мне понравилось бить собаку ржавой арматурой.

Интересно, каково проделать это с человеком?

Они сказали, что я смогу это узнать.

Убогий журналист напротив — он особенно меня раздражает.

А, черт, свет погас! Но у меня здесь есть фонарик, китайский, хлипкий, надо дописать. Уже и свет отключают, сволочи! Что дальше? Будем жить в кромешной тьме, как дикие звери?! Нет, только не я. Не я!

Что я там про журналиста? А! Вот достойный кандидат на бессмысленное звериное существование. Заячье.

С него и начнем!

12

Васек достал заточку. Какое никакое, а все-таки оружие. Он давно уже хотел отыскать нечто подобное. Может быть, нож. А может быть, увесистую фомку с обмотанной изолентой ручкой. Судьба ему улыбнулась — роясь в груде отбросов на территории заброшенного завода, он нашел нечто подходящее. Вообще, на завод ему идти не хотелось. В городской среде место это издавна считалось нехорошим. Где-то в центре заводской территории, за километрами облезлых металлоконструкций и стальных изогнутых рельс скрывались поблекшие серебристо-седые купола безымянного монастыря, что монастырем перестал быть еще в незапамятные времена. Не монастырь — настоящий скит, отрезанный от цивилизации глухой белокаменной стеной с глубокими трещинами. За ней массивное белое жилое здание с узкими бойницами и невысокий собор с деревянными главами. Жили в монастыре сектанты — то ли старообрядцы, то ли хлысты или скопцы, которые там в тишине и уединении подвергали себя жесточайшим самобичеваниям. Временами слухи об этих обрядах просачивались сквозь толстые стены и приводили будущих горожан в состояние тихого ужаса. За все время существования из монастыря не сбежал никто, порядки там были строгие, охрана первоклассная. Некоторые из послушников попадали туда не по своей воли, и была в ските масса бывших каторжников, да политических ссыльных, которые надеялись там обрести безопасное убежище.

Тщетно. У монастыря было свое кладбище, которое с годами все росло и росло за счет ослушинков и отступников. Святые братья были суровы и нравами не уступали коллегам из Европы времен расцвета инквизиции.

Но и на них нашлась управа, когда грянула революция. Долго не церемонясь, монастырь тогда быстренько расформировали, часть монахов со счастливыми криками ушла в мир, часть осталась защищать твердыню и была поставлена к стенке. Остальные ушли в леса, и там вроде бы основали новое поселение.

Но это уже домыслы. Долго решали, что делать с опустевшими зданиями, и, в конце концов, устроили там дом инвалидов, благо после многочисленных войн их было предостаточно. И в аскетичные монашеские кельи въехали новые обитатели — жалкие, заморенные голодом и вшами отходы прошедшей войны. К слову сказать, комфорта в кельях так и не прибавилось, да и кормили новых постояльцев много хуже, из-за чего за последующее буйное десятилетие на кладбище появился с десяток новых жильцов.

Дом инвалидов просуществовал аккурат до тридцатых, когда подходящее дело для этих угрюмых каменных хором все-таки нашлось, и в бывшем монастыре основали зону. Инвалидов при этом быстренько повымели и временно поселили в городе, что тогда был просто селом, откуда они и расползлись постепенно кто куда.

Белокаменные стены оплели колючей проволокой, а год спустя вокруг встал еще и внешний периметр, из бетонных плит, а по углам, как грибы, подняли крытые досками головы пулеметные вышки. Внешний периметр занял площадь, как раз равную впоследствии заводской территории.

Что творилось за оплетенной проволокой оградой, не знал никто, пока в город не явились трое изможденных, одетых в обноски людей с горящими взорами, так явно напоминающие давешних беглых хлыстов, что местные старейшины, увидев их, ужаснулись и поспешили закрыть ставни, вещая что-то про апокалипсис. Эти беглые обосновались в одном из домов и там отъедались перед новым рывком за черту города. Между делом рассказали они и о порядках в лагере, что заставило вспомнить все тех же хлыстов, причем, с некоторой ностальгией, потому что теперь там творился уже полный беспредел.

Нет нужды говорить, что за время существования зоны, местное кладбище переполнилось настолько, что очередных клиентов просто некуда стало класть, и их тихонько хоронили в лесу. На эти безымянные, скрытые от посторонних глаз, могилки можно наткнутся и сейчас — молчаливые памятники ушедшей эпохи. А в пятидесятые никого не удивлял вид ребятишек, таскающих с собой человеческий череп. Много было костей, много.

В начале шестидесятых зону расформировали, и, услышав об этом, горожане вздохнули с облегчением и с энтузиазмом приняли весть о строительстве на месте бывшего лагеря огромного производственного гиганта — машиностроительного завода, гордости всего района и двух соседних областей.

Стройка затянулась на семь лет, и на нее съехались люди со всех концов страны — молодые, полные трудового энтузиазма. На месте угрюмых бараков выросли огромные железобетонные корпуса, взвилась в небо дымовая труба, и загорелись на ней два красных глаза — сигнальных огня. Обширное, полное безымянных могил кладбище закатали в асфальт и возвели на нем еще один цех. С ним-то и случилась оказия, почти под завершение строительства.

Без видимых причин высокий и стройный железобетонный шатер над недостроенным корпусом рухнул, в миг превратившись в груду колотого камня, щедро присыпанного сверху цементной пылью и скалящегося гнилыми зубами ржавой арматуры. Похоронил он под собой двадцать пять человек из числа строителей, троих прорабов, четверых водителей вместе с их железными конями. Похоронил глубоко и крепко прижал к слою асфальта над старым нечестивым кладбищем. Прижал и частично перемешал старые кости с новыми, явив собой одну из непреложных истин бытия — кладбище всегда останется кладбищем, пусть даже его и не видно.

Скрытую с глаз человеческих бетонным завалом братскую могилу разбирали три дня. Место это тут же стало пользоваться среди рабочих дурной славой, хотя люди они были воспитания атеистического и несуеверными. А уж когда при раскопке завала погибло трое рабочих (одного из которых нанизало на прут арматуры), так и вовсе пошли нехорошие слухи, и часть работяг отказалась выходить на работу.

Естественно, это все грозило крупным скандалом, и потому во избежание кривотолков стройку закрыли, и свежепоставленный у ворот наряд с автоматами ограничил проезд на территорию автотранспорта, и если оказывалось, что едет кто из селян, тут же заворачивали этот транспорт обратно.

Нечего и говорить, как тут пригодились увенчанные проволокой стены. Целых две недели после обвала стройка напоминала свою предтечу — областную зону, и даже на лица строителей нет-нет, да и набегала некая, почти зэковская, безысходная тень.

А потом все утряслось. Дурная молва осталась, потому как тварь она живучая и не спешит исчезать при смене поколений. И если не считать нескольких подозрительных несчастных случаев в свежеотстроенном корпусе, ничем она не подтверждалась на протяжении десятилетий. Но ведь случаи, они и есть случаи — бывали и в других цехах. А не любили только один. Настолько не любили, что тамошние работники уходили в увольнения или переводились в соседние цеха, пусть даже на более низкую должность, стоило лишь случиться в их корпусе малейшей аварии-нестыковке.

Номер корпуса был тринадцать, что, естественно, здорово подстегивало страшные слухи.

Васек заблаговременно обошел проклятый корпус стороной, отплевываясь и делая пальцами рогульку (в последнее время он стал замечать, что становится суеверен), потому что если где и прятаться охватившему город злу и его эмиссару — Витьку, то только тут. И он бы не удивился, если бы оказалось, что у человека-зеркала здесь гнездо. Или нора. Воображение упорно подсовывало Мельникову только эти неприглядные обиталища — гнезда, норы и пещеры, словно его преследователь был дикой неразумной тварью, вроде серого шерстистого волка, или, что скорее, поджарой гиеной. И улыбка такая же.

Заточку он отыскал во внутреннем периметре в укрытии толстых крепостных стен. Острый, поблескивающий на вялом солнышке, металлический предмет с обмотанной синей изолентой ручкой. Кто его оставил здесь в подсобном цехе с провалившейся, как беззубый рот, ржавой крышей? Подсобный цех, бывший дом, где жили монахи, а потом держали буйных заключенных (дом специально не отапливали, и в крохотных каморках посаженый чувствовал себя снедью в холодильнике). Очень старый дом, так могла ли сохраниться заточка еще со времен лагеря? Кому она принадлежала, и скольких людей ей убили (и не надейтесь, что такого не случилось, такие вещи, как этот нож, без дела не лежат)? Васек этого не знал и знать не хотел, но заточку взял, рассудив, что такая вещица, возможно, не единожды пятнанная кровью, поможет в убийстве демонической твари из зеркала.

Да и сама она просилась в руки, эта синяя рукоятка, за многие годы не утерявшая своего яркого цвета.

Найдя оружие, Мельников уверился в собственной правоте. Нет, он теперь не дичь. Что решит волк, когда нагоняемый им заяц вдруг отрастит себе ядовитый изогнутый клык? Что он почувствует, когда этот истекающий желтоватым ядом клык вцепится ему в мохнатую лапу? Боль, недоумение и, может быть, уязвленную гордость?

Эти мысли неспешной чередой текли в голове Мельникова, когда он, держа заточку в левой руке (он обнаружил, что она идеально ложится именно в левую руку, видимо, создавший ее аноним был левшой), возвращался назад в город. Оставалось только затаиться и ждать. Раз-два, был зайчик, а стал капкан в форме зайчика! Только сунь свою лапу.

Засаду он устроил на лодочной станции среди дряхлых остовов прогулочных лодок и одного седого от древности рыбацкого плоскодонного баркаса. Дивясь собственной хитрости, соорудил очередную лежку (она, впрочем, была почти готова, ей пользовались уже давно, задолго до полного исчезновения городского бездомного племени). Запалил костерок и некоторое время задумчиво смотрел, как живой трескучий огонь пожирает выбеленное рекой дерево. Тогда-то и пришла идея с подставой. Когда-то давно Вася Мельников любил фильмы про шпионов. В одном из этих изъеденных молью черно-белых лент и подсмотрел он трюк с фальшивым телом в постели. Кукольную голову он нашел здесь же — бывшая кукла Даша, по которой, возможно, сильно убивалась какая-нибудь маленькая девочка. Тело исчезло в потоке времени, а на округлой из грубой непробиваемой пластмассы голове вылезли все до единого фиолетовые волосы, сделав куклу похожей на жертву радиационного облучения. И лишь голубые глаза на этом обезображенном личике пялились все так же — стеклянисто и бессмысленно.

Полюбовавшись на свою находку, Васек быстренько соорудил голема, состоящего из истекающего ватой картуза, вытертых до небесной белизны джинсов с кошмарными зелеными потеками краски, да высоких кирзачей-дерьмодавов, один из которых к тому же был напрочь лишен подошвы. Внутрь он напихал совсем уж неприглядного тряпья, да прибавил для жестокости обломок старого весла с облезшей до полной бесцветности пластиковой ластой. Поворочал свое создание из стороны в сторону, любуясь (хотя любоваться-то, в общем, было нечем — творение Васька было далеко за границами эстетических канонов, собственно, именно таким маленькие дети и представляют бабая). Потом бережно уложил в лодку и приспособил сверху лысую кукольную голову. Для надежности повернул ее лицом вниз и укрыл бесформенной шапкой-треухом.

Результатом он остался доволен — розовый пластик, выглядывающий из-под корявой шапки, смотрелся точь-в-точь, как живая плоть человека, пусть и страдающего тяжелой формой гипертонии. Обрадовавшись, Василий даже стал насвистывать бодрую песенку времен своей молодости, иногда прерываясь и бурча себе под нос что-то вроде:

— Тебе, Витек. Все тебе, не жалко. Хорош, подарочек…

После подбавил еще плавника в костер и удалился в давно присмотренный домик сторожа — идеальное место для засады. Час ожидания прошел нервно. Василий тискал в руках заточку, пугливо водил глазами из стороны в сторону, то и дело выглядывал осторожно в окно. Бывало так, что его потусторонний преследователь не являлся дня по два, позволял спокойно спать, и даже если Василий не менял место ночевок, почему-то не являл свою жуткую персону. Но в этот раз он должен был придти. Мельников не знал, откуда возникло это предчувствие, но был уверен — Витек не заставит себя долго ждать.

И беглец оказался прав, человек-зеркало явился к сумеркам.

Шел он, крадучись, осторожно, но сырой песок поскрипывал под его шагами и выдавал местоположение попавшегося в ловушку охотника.

Скрип-скрип-скрип — вальс сырых песчинок на берегу грязной реки. Все ближе и ближе. Прав я все-таки, решил Мельников, эта тварь остро чувствует, где я нахожусь, словно нас связывает невидимый, но очень прочный и туго натянутый поводок. И малейшее шевеление на одном его конце моментально отзывается дрожью на другом. Как там сказал сгинувший невесть куда Евлампий Хоноров? У каждого из нас есть свой монстр, что предан нам больше, чем друзья, больше чем родные. Он единственный, кто всегда будет рядом с нами.

— Ну уж нет, — прошипел Василий сквозь зубы, — лень раньше меня родилась, раньше и помрет. Вот и ты, тварь, не будешь за мной до конца жизни валандаться!

И тут звук шагов затих. То ли услышал Мельникова преследователь, то ли ощутил, что его нет в лодочном сарае. Через некоторое время скрип возобновился, и теперь шаги раздавались пугающе близко от окна домика. Почуял! Васек в панике огляделся, взгляд его обшаривал абсолютно пустое пространство, если не считать идиотских, как в купейных вагонах, лавок. И еще лодка на полу — лежащий кверху выскобленным пузом гроб, да и только. Мысль о големе, лежащем в лодке, побудила Мельникова к действию. Он с натугой приподнял плоскодонку и поднырнул под нее, успев напоследок подсунуть между ее толстым бортом и досками полу своего бушлата, чтобы не грохнула от души.

Здесь, как и положено в гробу, было очень темно и невыносимо пахло трухлявым деревом. Какая-то мелкая взвесь сыпалась Ваську на голову, шевелилась там, копошилась многочисленными лапками. Чуть-чуть света проникало только через пол, да и то это был скорее печальный высохший призрак настоящего солнечного света — эдакий постаревший и полысевший солнечный зайчик.

Надо полагать, преследователь сейчас лезет в окно. Точно, глухой удар — и пол слегка содрогнулся. Тяжелые шаги прошлись вдоль борта лодки сначала в одну сторону, потом в другую. Мельников замер, стараясь не дышать. Глухо звучащий из-за толстого дерева голос неразборчиво произнес ругательство, а затем на борт плоскодонки обрушился мощный удар, так потрясший спрятавшегося под ней Василия, что он сумел только выдавить мышиный писк вместо заливистого вопля.

Это его и спасло, потому что шаги неровным дробным стуком проследовали к окну, а затем через пол передался мощный толчок — это Витек покинул сторожку одним длинным прыжком.

Мельников перевел дух, что удалось ему с трудом. Пот градом катился с него, загривок дико чесался, а по спине ползали оснащенные колючими лапками мурашки. Но Васька не учуяли!

Больше он не медлил. Сильным толчком опрокинул лодку, которая все-таки внушительно грохнула, но он и не обратил на это внимания. Перелез через подоконник и разом охватил взглядом сарай для лодок. Темная высокая фигура как раз входила в один из открытых торцов хибары. Сжав заточку в левой руке, Мельников побежал к сараю, правая рука сжималась и разжималась вновь. Дальнейшее случилось быстро, и последующая скорая смена гаммы чувств вызвала в крови пятидесятилетнего бродяги целую бурю адреналина и полное расстройство нервов.

Витек склонился над фальшивкой, нервно поводя длинным и зловеще выглядящим ножом. Странно, раньше он не пользовался оружием. Может он учится? В последний момент пришелец заподозрил все же неладное, стал оборачиваться, но Мельников был рядом и последний метр преодолел почти тигриным прыжком, одновременно выбросив вперед руку с зажатой заточкой.

— НА! — завопил Васек, втыкая заточку в тело своего монстра, своего кровного врага, который всегда будет с ним — НА СЪЕШЬ!!! НА СЪЕШЬ!!!

Враг вздрогнул всем телом от первого же удара, качнулся назад и вырвал заточку из ослабевшей враз руки Василия.

Потому что пред ним был не Витек. Мельников вообще не знал этого человека с непримечательным лицом и в такой же непримечательной одежде. Он и теперь казался непримечательным, хотя лицо его искажала гримаса боли, а куртка обильно пропитывалась кровью. Просто раненый ножом непримечательный человек. Заточка так и осталась в ране, болтала своей замотанной в изоленту рукояткой.

— Вор… — сказал непримечательный, закатывая глаза.

— Кто вор? — растерянно спросил Мельников. В его мышеловку попал не хищник. Ну, во всяком случае, НЕ ТОТ хищник.

— Ррон… — выдохнул непримечательный и сполз на землю, скрючившись там, обхватив рану руками.

— Да что же это?! — вопросил Василий слезливо.

Он не знал, что делать. Он бы в отчаянии, и черная вуаль безысходности окутала его плотным непроницаемым для света облаком. И потому, когда он услышал новые шаги, тоже совсем рядом с сараем, то уже не удивился. Он ведь знал, что Витек придет, так ведь?

И тот вошел в лодочный сарай, сияя своей окостенелой улыбкой и сразу отрезал Мельникова от тела его нечаянной жертвы, а значит, и от заговоренного оружия.

Василий бежал. В конце концов, это было единственное, что он научился делать мастерски. И в сгущающихся сумерках потусторонняя тварь преследовала его и не давала ни передохнуть, ни остановиться. И почти нагнала Васька на перекрестке Центральной и большой Верхнегородской, но в этот момент в городе выключили свет.

Высокий, сияющий синим, фонарь, к которому прислонился отдышаться несчастный беглец, вдруг погас с резким щелчком и следом за своими разноцветными собратьями погрузил перекресток во тьму.

И в этой тьме хищник прошел мимо, а Василий слышал его шаги совсем рядом, слышал, как они удаляются дальше по улице. Химеры тоже могут ошибаться? Стоя в густой чернильной мгле, которая пока была спасением, Мельников подумал, что зеркало на то и зеркало, чтобы отражать не только все достоинства своего хозяина, но и все его недостатки с пугающей, бескомпромиссной резкостью.

А в темноте, по счастью, Василий видел очень и очень плохо.

* * *

В непроглядной черноте город сиял, как бесчисленное скопище маленьких желтых светлячков. С одной стороны они кучковались так плотно, что временами сливались в целые пятна желтоватого света. С другой, их было поменьше, и любили они индивидуальность, и было так, что за несколько сот метров не наблюдалось больше светляка, способного разогнать тьму.

Тьма это знала, и ночью город заливало темным потоком, в котором тонуло почти все, кроме проспектов Верхнего города.

Вот они виднеются — тонкие солнечные артерии, по которым бегают искорки поменьше, тянутся, бегут сквозь колонию светляков, а потом вырываются на волю, в первозданную темноту области и устремляются в разные стороны — кто на Москву, кто на Астрахань, кто в Сибирь.

Жирная черная змея, проходящая по самой середине светлячковой колонии — это река Мелочевка. На ней света не бывает, река не судоходна. Размытым желтоватым пятном выделяется центр, поблескивает красными глазами труба завода, да мигает одинокий печальный светляк местного ретранслятора, установленного на самом высоком месте правого берега, а у подножия его разместилось пустынное кладбище, которого совсем не видно. Его клиентам, впрочем, свет уже не нужен. То ли дело — живые.

Совсем редкий конгломерат чахлых огоньков — дачи, тут всегда экономили на освещении. Да и на всем остальном тоже. Напрасно глава садоводческого хозяйства просил вовремя платить взносы и говорил, что может организовать подсветку, тем более, что нужная вещь, вон во тьме сколько обворовали дач. Напрасно. Люди — создания вроде бы коллективные, а все равно пытаются обособиться, выделиться как-то, да другого за себя платить заставить.

Мерцающие, слабенькие, но при том очень теплые и живые искры в Нижнем городе — это костры, все еще горят, хотя толпа вокруг них и сильно поредела. Теперь, когда истерия спала, суда приходят уже только по старой памяти, или чтобы обновить завязавшиеся знакомства.

Вдоль черной змеи Мелочевки тоже что-то мерцает, один единственный слабенький огонек, то и дело прерывается, исчезает под натиском тьмы. Нет, не гаснет, просто маленький костерок почти не видно с такой высоты. А у костра сидит Василий Мельников, который смотрит вверх, на небо, звездное небо, которое полно мерцающими огнями, как будто гигантское зеркало зависло над городом, и в голове беглеца ворочаются тяжелые мысли. На мысли о зеркале он вздрагивает, отводит глаза и пугливо смотрит в костер, а рука непроизвольно сжимается, чтобы ухватить за рукоятку утерянное оружие.

Поблескивает сиреневая виноградная искорка, ярко, уверенно. При ближайшем рассмотрении окажется, что она освещает пол улицы. Бар «Кастанеда» полон посетителей, и торговля нелегальными препаратами идет вовсю. А жильцы из дома напротив привычно ворчат и закрывают поглуше шторы от сиреневой неоновой напасти. Плюс от нее один: когда тут гаснет очередной фонарь, вывеска работает за него и еще за пару других. Но все равно, больно режущий от нее свет.

Вот так каждую ночь перемигивался город тысячью разноцветных глаз, пока не настал этот день первой половины августа.

Тьма, что укрывала город каждую ночь непрозрачной вуалью, умела ждать. Каждый раз, больно опалившись о лучистый фонарный свет, уползала она в глушь, злобно поскуливая, и обещала, и проклинала свет на сотни неслышимых голосов, что звучали все вместе подобно шелесту ветра в кронах деревьев. Что могла говорить тьма? Она говорила, что время ее наступит, и в один прекрасный день ненавистные искры умрут, и ничто не сможет помешать ей воцариться на этой земле на веки вечные, приходя с закатом и уходя, лишь когда солнце поднимет заспанное лицо с мятой перины горизонта.

Но никто не слышал ее бестелесного голоса кроме больных местной психиатрической лечебницы, что каждую ночь плотно зашторивали окна и сбивались как овцы в одну, исходящую крупной дрожью, стаю, и не реагировали на ласково-увесистые увещевания санитаров. А жаль, что не слышали. Может быть, умей люди вслушиваться в это исполненное злобы шептание, все и повернулось бы по-другому.

В эту ночь тьма дождалась. Как мутные морские волны, что под светом луны медленно, но неотвратимо заливают опустевшие пляжи, так и тьма, зародившись на окраине Верхнего города начала свое наступление.

В половине двенадцатого ночи в городе зародился темный прилив. Как уже говорилось, появился он на окраине города Верхнего, совсем рядом с шоссе, и уже оттуда стал распространяться концентрическими, все увеличивающимися кругами. И там, где проходили темные волны, свет гас. Если бы человек компетентный посмотрел этой ночью на город с высоты птичьего полета, то не поверил бы своим глазам и наверняка сказал бы, что это невозможно.

«Нет, — сказал бы он вам, глядя, как гаснут захваченные приливом фонари, как друг за другом лишаются света многоэтажные глыбы Верхнегородских домов. — Этого не бывает! Свет выключается раз и навсегда во всем городе, когда выходит из строя электростанция!»

А потом его прагматическая натура взяла бы верх, и он стал бы нести себе успокоительную чушь про подстанции, что вырубаются друг за дружкой находящимися в сговоре людьми, про волны землетрясения, что повреждают кабели один за другим — все то, что пытаемся мы себе объяснить, абсолютно при этом ничего не понимая в происходящем. Это не были подстанции, не было землетрясение, не было другой ерунды. Была только дождавшаяся своего тьма. Был темный прилив. И подобно всем приливам, он мечтал скрыть под собой абсолютно все оголившиеся утесы.

Тихо угасли лампы на площади Центра, погасли в фойе кинотеатра «Призма». Обесточились десятк