загрузка...
Перескочить к меню

Жаркое лето Хазара (сборник) (fb2)

файл не оценён - Жаркое лето Хазара (сборник) (пер. О. Оразкулиева) 1769K, 515с. (скачать fb2) - Агагельды Алланазаров

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Жаркое лето Хазара

Человечий сын, и сам не знаешь ты,
Каким надменным можешь быть.
Махтумкули

Воронье вьется возле цветка… воронье.

Сайылы

Горы окутанные в туман

Кажется, весна, которой так полюбился свежий воздух, решила после полудня еще раз умыть Ашхабад дождем и принести ему прохладу. Хотя еще совсем недавно прошел ливень, заливший город потоками воды. Надвигающиеся со стороны Копетдага темно-серые тучи, дымясь и закручиваясь черными быками, напирая всей массой, производили угрожающее впечатление. Похоже, они не собирались утихать все сорок дней и ночей до тех пор, пока не поглотят вокруг все, кроме серого Ноева ковчега. Однако совсем скоро они осознали ясно, где и зачем они находятся и какое время года на дворе. Как правило, весенние тучи очень быстро рассеиваются.

Накрыв собой город, темные тучи еще некоторое время поливали его потоками дождя. Вволю насладившись шалостями своими, они отступились и быстренько ретировались туда, откуда и явились, — в сторону Копетдага, чьи взметнувшиеся над городом высокие пики были видны издалека.

Не успели тучи, наспех собрав свое разбросанное повсюду добро, рассеяться, как на небе снова засияло солнце. Мир вновь озарился яркими красками весны и стал напоминать обеспокоившуюся женщину, женщину-загадку, хранящую какую-то тайну, открыть которую не имеет никакой возможности, хотя ей и очень хочется хоть с кем-то поделиться тем, что так волнует ее.

Самолет, вылетевший из Стамбула, должен приземлиться в Ашхабадском аэропорту не позднее чем через два часа.

Ровно две недели назад супруга Хасара Дунья{1} рано утром вылетела с этого аэропорта в Стамбул.

Когда Хасар прибыл в аэропорт, чтобы встретить жену, до прилета лайнера было еще достаточно времени. Он приехал намного раньше назначенного часа.

Хасар по-прежнему, как и в юношеские годы, с нетерпением ждал приземления самолета, потому что на нем возвращалась Дунья. С тех пор, как Дунья позвонила из Стамбула и сообщила о дне своего возвращения, Хасар уже много раз мысленно встречал ее в аэропорту. И когда ехал сюда, он знал, что до прилета воздушного судна еще много времени.

Хасар, всю жизнь служивший в армии, и прежде не раз встречал свою Дунья в аэропортах многих стран. И в этот раз, получив от нее сообщение, он сразу же понял, что не успокоится до тех пор, пока не поедет на встречу с ней, не встретит ее и не привезет домой. В его жизни и судьбе такие встречи-расставания стали делом привычным.

С недавних пор Дунья приступила к работе переводчиком-помощником в известной на всю стране фирме «Хасан».

Наконец-то настал час ее английского, который она с упоением изучала в юности, но который так и не пригодился ей до этих дней в жизни. Помимо этого, Дунья как жена военнослужащего свыше пятнадцати лет жила в предместье Берлина, поэтому хорошо знала и немецкий язык.

А недавно руководитель фирмы, в которой она трудилась, заручившись покровительством одной из ведущих турецких компаний и объединив с нею свои капиталы, начал пробивать большое дело, интерес к которому проявляли обе стороны.

Выехав на мокрые, от только что прошумевшего ливня улицы города, Хасар знал, что едет в аэропорт слишком рано, и чтобы как-то потянуть время, подумал было о том, чтобы по пути завернуть домой к сыну, обрадовать внучат сообщением о возвращении бабушки, а заодно, если получится, выпить пиалу-другую настоявшегося чая.

Но, вспомнив, как, играя с внуками, он забывает обо всем на свете и не замечает ушедшего времени, понял, что и в этот раз может заиграться и опоздать к самолету, а потому решил, что уж лучше никуда не сворачивать, а ехать прямо в аэропорт. И потом, внукам будет гораздо приятнее, если он вместе с собой привезет на машине и их любимую бабушку.

Представив, как обрадуется Дунья, которая в последнее время относилась к внукам с большей теплотой, чем когда-то к собственным детям, как она прижмет их к груди со словами «Мои родные, котятки мои!», Хасар вспомнив этого испытал какое-то особенное удовольствие.

Ему хотелось встретить Дунья так, как это было в прежние времена, — он ловил взглядом снижающийся самолет, словно хотел прямо в небе поймать летящую на нем жену. Хотя, когда он позвонил жене и сообщил, что встретит ее, она ответила:

«Если ты будешь занят, не переживай, нас встретит машина фирмы и развезет по домам». Но Хасар сразу же отверг ее предложение. Полушутя — полусерьезно ответил: «Нет, моя дорогая, ничего у тебя не выйдет. Я должен сам встретить тебя и по пути к детям мы завернем домой. Есть у меня одна мыслишка — приласкать тебя в укромном местечке…»

Прошедшие две недели Хасар волновался, как молодожен, жену которого как кайтарму отправили к родителям, поэтому с нетерпением ждал ее возвращения. Почти тридцать лет они прожили вместе, соединенные телом и душой как сиамские близнецы, и за все эти годы он никогда не расставался с своей Дуньей так надолго. Хасар был человеком, который вообще не выносил одиночества.

Уезжая в командировку в Стамбул, она сообщила, что намерена вернуться через неделю, но когда до возвращения оставался всего один день, специально позвонила Хасару и сообщила, что человек, с которым они должны были встретиться здесь, сейчас находится в другой стране, поэтому они вынуждены еще на неделю продлить срок своей командировки.

Хасар тогда возмутился про себя: «А разве с нужным человеком не созваниваются, заранее не договориться, чтобы ехать именно тогда, когда он будет на месте?». Ему трудно было вынести продленную еще на неделю разлуку.

Но прошло какое-то время, и когда возвращение Дунья становилось все ближе, прежние мысли как-то поблекли, и он стал с пониманием относиться к тому, что Дунья не на отдых поехала, а решает рабочие вопросы, да в какой-то степени и о благополучии семьи заботится. Эти мысли немного успокоили Хасара.

Он мысленно смирился с тем, что в интересах дела Дунья проведет в Стамбуле еще неделю. А свое нетерпение и желание привезти жену домой он объяснял тем, что соскучился по женской ласке, по объятьям любимой женщины.

В аэропорту Хасар поставил машину на стоянке и вошел в здание аэровокзала. Просторный зал ожидания был полупуст. До прилета ожидаемого самолета было еще достаточно времени. Хасар поднялся на второй этаж и направился в кафе, чтобы выпить пару чашек кофе и там же переждать время до прилета самолета. «А что, здесь можно неплохо провести время, да и обзор отсюда хороший!» — подумал он и сел за пустующий столик у стеклянной стены.

Выдвинув стул и устроившись удобнее, он расстегнул верхние пуговицы сорочки и стал не спеша осматриваться.

Высокая, со стройными длинными ногами под короткой юбкой, девушка блондинка ходила меж столами и, дразня своими прелестями, обслуживала посетителей. Через некоторое время она подошла к столику Хасара с блокнотом в руках.

— Что будете заказывать?

— Принесите мне горячего кофе!

— У нас не подают холодного кофе. Говорите, что вам еще принести! — Блондинка уставилась на Хасара, ожидая, что он закажет еще и что-нибудь из еды.

— Пока принесите кофе, а там видно будет.

Похоже, официантка осталась недовольна заказом Хасара, отходя от его столика, она скривила рот в ухмылке.

За годы совместной жизни для Хасара стало привычным вот так встречать свою жену. Эти моменты были связаны с его службой военным врачом в разных частях света — в российских городах, а затем в составе войск СССР в Германии.

Погрузившись в мысли о том времени, когда он встречал свою Дунью в разных аэропортах, Хасар снова испытал приятные чувства, ему показалось, что те дни вновь приблизились к нему.

… Мысленно он снова был в Берлинском аэропорту, пристально вглядывался в летное поле, словно собираясь поймать Дунья в воздухе, разглядывал посадочную полосу и, предаваясь приятным воспоминаниям, представлял момент встречи с ней.

Каждое лето, отправляясь на Родину в отпуск, они ехали всей семьей, но когда отпуск заканчивался, Дунья с детьми еще на какое-то время оставалась с родителями и родней, поэтому чаще всего из отпуска Хасар возвращался в свою часть один. Почти каждый год его дети еще месяц-другой гостили у бабушек и дедушек, а когда до начала учебного года оставалась неделя — дней десять, соскучившись по отцу, возвращались домой.

… Только что в Берлинском аэропорту приземлился самолет из Москвы, и вот уже по трапу спускаются пассажиры этого рейса. Хасар стоит в толпе встречающих и пристально всматривается в заходящих в здание аэровокзала людей. На какое-то мгновение ему почудилось, что люди выходят не из самолета, а спускаются по ступеням, проложенным между небом и землей, прямо из чрева неба. Издали длинное зеленое платье сходящей по трапу Дуньи напоминает развевающийся флаг. Вот она уже идет в толпе прилетевших, держа за руки детей, и озирается по сторонам, выискивая среди встречающих своего Хасара, идет торопливым шагом, а он видит, как вертит она головой и ищет его. И как только увидит, радостно улыбнется, а потом помашет поднятой рукой: «Мы здесь!» Дунья весело сообщит детям, что увидела их отца, тогда и они, радуясь предстоящей встрече, будут смотреть туда же, куда смотрит их мать, чтобы увидеть отца. Сердца всех переполняет радость.

Попивая принесенный официанткой горячий кофе и разглядывая через стеклянную стену залитый дождем от горизонта до горизонта окружающий мир, Хасар сидел, погрузившись в воспоминания о счастливом для него времени. Справа от Хасара, прямо перед зданием аэропорта, стояли выстроившиеся в ряд «Боинги», напоминавшие красавцев-скакунов, которых только что искупали. Временами где-то далеко на горизонте садился самолет и, сбрасывая скорость, начинал двигаться в сторону аэровокзала, а гаснущий звук его двигателей напоминал храп коня, подходящего к своему стойлу.

Поскольку все мысли Хасара были пронизаны любовью и нежностью к Дунье, то были они притягательными и приятными.

Вот перед мысленным взором снова появилась Дунья.

Они с Хасаром собираются в гости, и она прихорашивается перед зеркалом: наряжается и укладывает волосы, делает это не спеша, с чувством. Любуется своим отражением в зеркале и остается довольной: "Хороша!»

А Хасар уже давно готов, он выгнал из гаража машину и ждет ее во дворе. Поглядывая на часы, нервничает: «Ну что она там застряла?» Она все не идет и не идет, и тогда Хасар выключает двигатель автомобиля и идет за женой в дом. А Дунья все еще стоит перед зеркалом, то с одной стороны на себя посмотрит, то с другой, перебирает платья, не зная, какое из них выбрать, платки, чтобы выглядеть особенно нарядной. Хасар вернулся, недовольно ворча: «Ты что, приклеилась к зеркалу, пойдем уже, коли собрались!»

Понимая, что это она задерживает обоих, Дунья повернется к нему с виноватым видом и покаянно улыбнется, но тут же, зная, что она любимая женщина, все прихоти которой всегда выполняются, кокетливо ответит: «Да, иду я, уже иду!» И снова превратится в желанную женщину Хасара.

В такие минуты Хасар, возбужденный и охваченный желанием, забыв обо всем на свете, хватал жену на руки и уносил с этого места, в спальню, не обращая внимания на сопротивление и возмущенные возгласы Дуньи…

А потом Дунья, завернувшись в смятую простыню, начнет собирать одежду, впопыхах раскиданную по всей комнате, и, делая обиженный вид, с любовью и нежностью произнесет:

— Ох уж эти мужчины, ну, совсем у них терпения нет.

Стоит их женам начать наряжаться, как они перестают сопротивляться своим желаниям, кидаются на них.

Этот момент для Хасара был одним из самых приятных и запомнившихся.

Заново одеваясь, Дунья ворчала на мужа, но для него ее голос в эти минуты был самой завораживающей музыкой.

Занятый своими мыслями, Хасар вдруг почувствовал у себя за спиной чей-то взгляд. И не ошибся. Сделав вид, что ищет взглядом официантку, он обернулся и увидел сидящих через пару столиков от него за отдельным столом броско одетую женщину лет сорока-сорока пяти и девочку двенадцати-тринадцати лет с лучистыми глазами. Они с загадочным видом наблюдали за окружающими и о чем-то вполголоса переговаривались, похоже, делились секретами.

Хасар обернулся, и женщина сделала вид, что смотрит не на него, а куда-то дальше, разглядывает самолеты, виднеющиеся через стеклянную стену за его спиной.

Как бы там ни было, от внимания Хасара не ускользнул ее вороватый взгляд и то, как она попыталась быстро отвести его и покраснела. Даже не зная, о чем говорили женщина и девочка, Хасар догадался, что речь шла о нем. Поэтому-то Хасар и подумал, что, вероятно, это его знакомые, только никак не мог вспомнить, откуда он их знает. Напрягая память, Хасар внимательно посмотрел на женщину, пытаясь припомнить ее, но все его старания оказались напрасны: он так и не вспомнил, откуда он знает эту нарядную даму и сидящую рядом с ней девочку. Хасар вполне допускал, что никогда прежде не встречал эту женщину. Ведь, если они знакомы, было бы логичным, чтобы женщина подала какой-то знак, головой бы что ли кивнула или улыбкой приветствовала его. Потом он подумал, что внимание женщин привлек не он сам, а его военная форма. Сшитая из темно-синего сукна, военная форма была Хасару к лицу, она делала его стройным, в ней он выглядел гораздо младше своих лет, хотя и был серьезен и учтив. Он и прежде ловил на себе любопытные взгляды женщин, знал, что нравится им. Но больше других встрече с ним радовались мальчишки, мечтавшие стать командирами. Нередко держась за руку матери, они говорили: «Мама, когда я вырасту, стану таким же командиром, как вон тот дядя!» Мать и сын с удовольствием смотрели на Хасара и улыбались ему, а для Хасара это были приятные минуты его жизни.

Хасару эта женщина показалась человеком со вкусом, во всяком случае, в том, как она одета, чувствовался хороший вкус, умение преподнести себя посредством одежды.

Волосы, собранные на затылке пучком, она подвязала тонким голубым платком в мелкий цветочек. Из-под кожаной безрукавки с отворотами выглядывал кусок платья темно-зеленого цвета с большой вышивкой. Она говорила, чуть подавшись вперед, отчего ее полные груди касались стола. Непонятно почему, но Хасару во взгляде женщины почудился непраздный интерес вперемешку с желанием, но в то же время и едва уловимая ирония.

Хасар вдруг понял, что эта женщина всего лишь одним мимолетным взглядом заняла все его мысли, и он, как рыбка, клюнул и попался на ее крючок. Правда, поначалу Хасар пытался как-то оправдать себя: «Глаза на то и даны, чтобы смотреть, куда захочется». Но тут же отогнал эту мысль. Ему и в самом деле показалось, что во взгляде женщины были то ли какое-то беспокойство, то ли насмешка, а может, и еще что-то. Он и сам не заметил, как стал думать обо всем этом.

По тому, как одета женщина, а на ней была одежда современного кроя, как унизаны золотыми кольцами ее пальцы, а на шее сверкал толстенный золотой «трос», Хасар сделал вывод, что она является разбалованной женой какого-нибудь «нового туркмена», из тех, кто разбогател за последние годы.

Удивительнее всего то, что после случайно брошенного взгляда нарядная женщина больше ни разу не повернула головы в сторону Хасара, как будто утратила к нему всякий интерес. Лениво потягивая принесенный официанткой кофе, она изредка что-то говорила сидящей напротив нее девочке.

Как ни старался Хасар, так и не вспомнил, откуда он знает эту показавшуюся ему знакомой женщину. А потом, как и бывало с ним всегда, мысли о незнакомой женщине куда-то ушли, а вместо них вернулись возбуждающе-радостные мысли о его любимой Дунье.

Приближалось время прибытия рейса из Стамбула.

Каждый раз, когда на взлетном поле Ашхабадского аэропорта приземлялся самолет, Хасар испытывал волнение, как будто именно из этого самолета должна выйти Дунья. Он и сам не заметил, как снова стал думать о жене…

Хасар познакомился с Дуньей в тот год, когда он, окончив третий курс медицинского института в Ашхабаде, приехал для продолжения учебы в Ленинградский мединститут.

В те годы практиковалось такое: лучших из студентов Туркменского мединститута направляли в более сильные учебные заведения страны для продолжения занятий. Хасар тоже был одним из тех студентов, приехавших в Ленинград по направлению. В комнате общежития он жил вместе с приехавшим на два года раньше него парнем по имени Каков.

В один из дней Каков сообщил, что в следующее воскресенье собирается отметить свое двадцатипятилетие, и Хасар охотно поддержал его: «Любой другой день рождения можно не отмечать, но двадцать пятый день рождения оставлять без внимания нельзя ни в коем случае.

Неплохо было бы кого-нибудь из наших девчонок, ну хотя бы Джахан, попросить приготовить плов!» Имя Джахан он назвал неспроста: Джахан была однокурсницей Какова, и они мечтали сразу же по окончании института сочетаться браком и сыграть свадьбу. Девушка часто навещала своих земляков, Хасару не раз доводилось пробовать плов, приготовленный Джахан. Каков вспомнил, что в Ленинграде есть и еще одна девушка, его троюродная племянница, родители которой по-родственному просили его присмотреть за ней в чужом городе. Недавно он вместе с Джахан навестил эту девушку в ее общежитии. Девушку ту зовут Дунья.

Она пришла на день рождения дяди вместе с двумя соседками по комнате. Сам того не замечая, Хасар стал думать о Дунье с той минуты, как увидел ее.

Про себя отметил, что девушка кажется младше своих лет, во всяком случае, явно не студенческого возраста.

Ее роскошные волосы были красиво подстрижены и ниспадали до плеч, эта стрижка делала ее похожей больше на европейскую, нежели на восточную девушку, и лишь нарядное зеленое шелковое платье с изящной вышивкой выдавало в ней туркменку. Она была так хороша, что сразу же привлекала к себе всеобщее внимание. Придя в гости, Дунья представила собравшимся своих подруг, после чего активно включилась в работу, помогала Джахан и другим девушкам, занятым приготовлением плова, сновала между комнатой и кухней, несла оттуда все, что нужно было для праздничного стола. Как-то раз Хасар наблюдал за тем, как Дунья заправляла сметаной нарезанный салат и перемешивала его. Он увидел, как она исподлобья бросила на него быстрый взгляд, но тотчас опустила глаза и зарделась от смущения. Чтобы скрыть свое волнение, Дунья, как ни в чем не бывало, полуобернулась к Джахан, которая ничего не видела и в это время перемешивала плов.

Хасар не знал в точности, о чем в этот момент подумала девушка, но догадался, что ее мысли каким-то образом коснулись его. Торжество было организовано в небольшой комнате, в которой Каков жил вместе с Хасаром, но во всем чувствовалась женская рука: все было аккуратно расставлено по своим местам, а потому комната стала казаться просторнее. В ожидании приглашения к столу ребята стояли у окна, курили и о чем-то переговаривались между собой, стараясь не мешать девчонкам в их работе.

Вскоре после того, как пришли все приглашенные, Джахан на правах хозяйки этого торжества принесла блюдо с дымящимся пловом из курицы, поставила его в центре стола и радушно пригласила всех за праздничный стол.

Рассадив гостей по местам, сняла с себя фартук и села рядом с Каковом. Дунья расположилась возле Джахан. Напротив нее около ее дяди Какова сидел Хасар. Как и Каков, он был в выходном костюме, волосы аккуратно зачесаны на затылок.

Постепенно обстановка за столом разрядилась, стало шумно и весело. Все находились в приподнятом настроении.

Встав с места, Дунья поздравила дядю с днем рождения и от себя и подруг вручила ему завернутый в бумагу подарок, после чего приподнялась на цыпочках и нежно поцеловала его в щеку. Когда она с бокалом шампанского в руках произносила тост, было видно, как она волнуется, от смущения на щеках ее вспыхнул румянец.

— Желаю дяде доброго здоровья и долгих лет жизни, чтобы он благополучно завершил учебу и вступил в брак со своей любимой девушкой, — в этом месте своей речи Дунья лукаво посмотрела в сторону сидящей рядом с ее дядей Джахан, с улыбкой на лице и благодарностью принимающей относящиеся к ней слова. — Дай-то Бог и нам получить образование, достичь своей цели и благополучно вернуться на Родину!

Ее тост, произнесенный с некоторой долей жеманства, вдохновил гостей. Хасар с завистью посмотрел на соседа, удостоившегося поцелуя. Повязывая на шею Какова галстук, купленный по случаю двадцатипятилетия друга, Хасар шутливо произнес:

— Пусть твоя избранница держится за этот галстук и повсюду тянет тебя за собой со словами: «За мной, мой любимый верблюд!»

Через пару дней Хасар понял, что незнакомая девушка обожгла его всего одним своим взглядом и стронула с места его сердце. Теперь образ Дуньи постоянно был у него перед глазами. Он вспоминал, как она разговаривала с гостями на том дне рождения, с каким жадным интересом смотрела на него. Эти воспоминания заставляли его заново переживать какое-то непонятное, но приятное и волнующее чувство, ощущение ее прикосновения к нему.

Ему очень хотелось поделиться своими чувствами с Каковом, намекнуть ему о своих сокровенных мыслях, попросить совета. Но, зная, что Каков считает ее еще ребенком, опасался услышать от него обидные для себя слова, а тогда все может запутаться еще больше. Но неожиданно вспыхнувшее в нем и завладевшее всем его существом чувство не давало покоя, лишало его уверенности в себе.

Ему хотелось хотя бы краем глаза увидеть Дуньи, он не в состоянии был усидеть на одном месте. И вот однажды в воскресенье Хасар вышел из дома в надежде повстречать девушку. Когда он вышел из трамвая рядом с общежитием Дуньи, солнце уже было в зените.

В этот день Дунья и ее соседки по комнате встали позже обыкновения, они хорошенько выспались, и только сейчас сели завтракать. Вчера вечером, собравшись вместе, они стали вспоминать день рождения дяди Дунья как приятное событие, и в разговоре несколько раз упомянули имя Хасара. Пухленькая Валентина, хитро посмотрев на Дунья, сообщила: «А он влюбился в тебя!», давая понять, что вот и за Дунья приплыл на алых парусах такой долгожданный принц. «Тебе показалось!» — возразила Дунья, нахмурив брови. Но потом, оставшись наедине с собой, поняла, что при упоминании имени Хасара в ее душе возникает какойто трепет и она испытывает неизъяснимое волнение. С этой минуты девушка поняла, что в ее собственном мире появился человек, о существовании которого она еще совсем недавно даже не подозревала. Стройная фигура Хасара то и дело оживала в сознании девушки, и чем дольше она видела его своим мысленным взором, тем сильнее ощущала происходящие в ее жизни перемены. Чтобы снова и снова переживать эти приятные минуты, Дунья, оставшись наедине с собой, невольно скрещивала руки на груди и закрывала глаза.

На стук в дверь все три девушки отозвались одновременно: «Входите, дверь открыта!», решив, что пришел кто-то из соседей по общежитию, как это водится у студентов, чтобы одолжить соль, спички, нож, посуду или еще что-то. Но когда на пороге появился Хасар с букетом цветов в одной руке и с тортом в другой, две русские девушки из этой комнаты, сверкнув глазами, с завистью и восхищением посмотрели на Дунью, словно спрашивая ее: «Ну, а мы что говорили?»

Однокурсницы, сразу же сообразившие, что происходит, подбежали к двери и встретили Хасара, усадили его рядом с растерянной Дуньей, которая глазам своим поверить не могла, улыбалась застенчиво, краснела, двумя руками держась за ворот домашнего халата. Дунья думала о Хасаре, но она и в мыслях не держала, что ее заветное желание может сбыться так быстро. Подруги Дуньи поставили на стол вазу с цветами, для приличия съели по кусочку торта и сразу же заспешили по своим делам: надо было оставить влюбленных наедине. Поняв, что наедине с Хасаром она будет чувствовать себя неловко, Дунья попыталась остановить девчонок: «Да куда вы, не уходите!», но у нее ничего не вышло, потому что те-то хорошо знали, чем все может закончиться. Ушли, оставив их наедине и пожелав хорошего настроения, смеясь и представляя, что может произойти после их ухода.

Девушку все еще била мелкая дрожь. Она появилась у Дуньи в тот момент, когда на пороге, словно в счастливом сне, неожиданно появился Хасар. Они оба тогда испытали одинаковое волнение. Сейчас они, увлеченные мыслями друг о друге, забыв обо всем на свете, еще не догадывались, что именно в эти минуты у них зарождается другая жизнь, в которой не будет места никому, кроме них двоих.

Подумав о том, что находится у себя дома, а Хасар у нее в гостях, что должна уделить ему внимание, в противном случае он никогда больше не появится здесь, а она совершенно не желает такого поворота событий, Дунья немного осмелела и взяла себя в руки. Спросила у гостя, как поживает ее дядя Каков. С присущей женщинам памятливостью вспомнила, какой вкусный плов приготовила Джахан на его дне рождения, и по-женски позавидовала тому, как по-хозяйски вела себя та. Но все равно разговор не клеился, они чувствовали себя скованно, мешало волнение, которым они все еще были охвачены. Их беседа сводилась к кратким вопросам и таким же коротким ответам. Смущенная девушка чувствовала, что ее состояние передалось и Хасару, он от волнения тоже не мог сказать что-то путное, так что его состояние было ничуть не лучше, чем у девушки.

Обстановка была напряженной, им обоим было не по себе.

За дверью были слышны шаги, голоса, иногда эти шаги приближались к двери, и казалось, что вот сейчас в комнату войдет кто-то посторонний. Ради приличия Хасар сделал глоток чая, предложенного ему хозяйкой комнаты, но не прикоснулся к принесенному им самим торту. Погрузившись в свои мысли, рассеянно отвечал на вопросы девушки.

Временами поднимал голову и украдкой бросал жадные взгляды на сидящую перед ним девушку, на ее роскошные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Хасар все никак не мог решиться и сказать девушке те слова, которые просились наружу, ему вообще казалось, что он засиделся, и ему пора идти. Наконец, он решился. Обратив свои слова в шутку, он все же сказал девушке то, ради чего пришел сюда.

— Дунья, я ведь пришел к вам по объявлению!

— Что еще за объявление? — Дунья не сразу уловила скрытый в словах Хасара подтекст и удивленно пожала плечами.

— Вы же недавно разместили в газете объявление, что ищете персонального врача. Так вот, я пришел к вам, чтобы предложить свои услуги и стать вашим личным врачом.

Поначалу Дунья не заметила юмора в словах Хасара, и чуть было не спросила: «Когда это я давала такое объявление?», но потом вдруг до нее дошло, что это всего лишь шутка и повод для начала разговора. Вон оно что, значит, понравилась парню. Дунья смутилась, не зная, как реагировать на слова, потупила взгляд. Потом все же подняла голову и застенчиво посмотрела на Хасара, который с нетерпением ждал ее ответа и поглаживал подбородок. Всем своим видом он говорил: «Ну, что ты на это скажешь?»

— Надо бы подумать…

— А вы хорошенько подумайте, я подожду. Если, конечно, я не опоздал. Не опоздал ведь?!

— Не то, что не опоздал… гмм… — девушка отвернулась в сторону, в ее ответе явственно прозвучала ирония. — Напротив, может, слишком рано пришли?!

Хасар по-своему расценил слова девушки, произнесенные с хмурым видом, решил: учитывая ее юный возраст, девушка дала ему понять, что он ей не пара. После этого ему больше не хотелось оставаться возле Дунья. Со смешанными чувствами распрощался с девушкой. Несколько дней он не мог смотреть в глаза Какова, опасаясь, что девушка могла пожаловаться дяде на бесцеремонность его товарища, ему было стыдно. Настроение было плохим, интерес к жизни пропал. Теперь по вечерам он рано ложился спать, зачастую даже не поужинав.

В воскресенье Каков сообщил, что идет с Джахан в кино, пригласил и Хасара: «Пойдем с нами, говорят, хороший фильм», но Хасару было не до кино. После ухода Какова взял один из конспектов и лёг на кровать, чтобы просмотреть его. Настроения не было, да и читать совсем не хотелось. Он лежал, уставившись в потолок, и размышлял о своем.

В дверь несколько раз постучали. Наверно, Каков забыл что-то и вернулся. Хасару было лень идти открывать дверь, он был недоволен тем, что его товарищ забыл ключ от двери и вот теперь стучит, беспокоит его.

— Входи, если без этого никак нельзя обойтись! — он с недовольным видом открыл дверь и обомлел. У входа стояла Дунья. Волнуясь, девушка произнесла обиженным тоном:

— Что же ты, показался раз и пропал!

Только теперь Хасар увидел перед собой расстроенную девушку, которая тоже мучилась всю эту неделю и не могла не прийти, что сюда ее пригнало бушующее в груди пламя.

После этого за все время учебы не было недели, чтобы они не виделись, не встречались. Каждый раз, отправляясь на каникулы в Ашхабад, они ждали друг друга и брали билет на один рейс. Прилетев в Ашхабад, Хасар провожал Дунью до дому, а потом спешил на вокзал, чтобы ехать в Красноводск.

Хасар нечаянно познакомился и с отцом Дуньи, о котором она так много рассказывала. С сумкой на плече зашел в булочную, купил там батон и на ходу жевал его.

Подходя к общежитию, увидел Дунью, стоявшую рядом с мужчиной крепкого телосложения, на которого она была очень похожа. Они наблюдали за тем, как он идет, и Хасару вдруг стало неловко. Он чуть не подавился, закашлялся, отвернулся. Дунья тоже отвернулась, с трудом сдерживая смех. Непрожеванный кусок булки, проглоченный Хасаром при виде девушки с отцом, больно ободрал горло. Подойдя поближе, поздоровался, Дунья, стараясь не показать виду, представила Хасара так: «Парень, который живет в одной комнате с моим дядей».

— Здравствуй, молодой человек! — приветливо поздоровался с ним отец Дуньи. — Да, хорошая пора студенчество. — В разговоре он сообщил, что и сам когда-то учился в том же институте, где и Дунья, и с ностальгическими нотками в голосе вспомнил свое студенческое прошлое.

В тот же вечер отец Дуньи пригласил ее вместе с соседками по комнате, а также Какова и Хасара в ресторан гостиницы, в которой он остановился. Хасар не был уверен, что должен отозваться на приглашение отца Дунья, ведь об их отношениях пока что знали только они двое… Смогу ли я присутствовать там как обычный гость, не подать виду? Тем более, что Дунья не собирается извещать об этом родителей вплоть до того момента, как дело дойдет до свадьбы… Допустим, я отвечу на приглашение и пойду, не получится ли так, что я буду краснеть и бледнеть и тем самым поставлю Дунья в неловкое положение? — вот какие сомнения одолевали Хасара.

Но Каков категорически не одобрил его попытку отказаться от приглашения отца девушки, не принял его отговорок. «Нет, вы только посмотрите на него! Значит, чью-то единственную дочь любить он может, а принять его приглашение ему стыдно. Ничего не знаю, собирайся и пошли, зятек, я тебя с будущим тестем поближе познакомлю!»

Повидавшись с любимой дочкой, отец Дуньи назавтра сел в «Красную стрелу» и поехал из Ленинграда обратно в Москву, где он находился в командировке. Вчера, когда они ужинали в ресторане, Дунья сообщила Хасару о своем намерении вместе с ним проводить отца. Дунья ничего не говорила отцу о Хасаре, но по тому, как они общались и с полуслова понимали друг друга, отец девушки догадался, что этот стройный и красивый юноша ухаживает за его дочерью. Когда он вернулся домой, жена первым делом спросила:

— Ну как там наша Дуньягозель, учится? Присматривает ли там за ней дядя?

На что отец девушки ответил:

— Ай, мать, похоже, за нашей дочерью помимо твоего брата есть кому присмотреть… — и рассказал жене о Хасаре.

Каждый раз, когда Дунья, как и сейчас, отсутствовала, Хасар по обыкновению предавался воспоминаниям о ней.

Ему эти воспоминания были дороги и приятны…

Теплые чувства в душе Хасара пробуждали и воспоминания о белых ночах Ленинграда.

В тот раз Хасар и Дунья вышли с последнего сеанса нашумевшего кино. Время было уже позднее, но возлюбленным не хотелось расставаться. Город был залит светом белых ночей. И разве в такую ночь захочется спать, особенно если ты молод и горяч?! Воздух прозрачен и чист, без капли влаги, и погода теплая.

Теперь они были вместе при любом удобном случае. Но и этого им было мало, потому что им не хотелось расставаться даже ненадолго. Они вместе гуляли по городу, перекусывали, где придется, искали в книжных магазинах книги — каждый по своей специальности.

Выйдя из кинотеатра, Хасар и Дунья пошли берегом Невы. Держась за руки и, нежно глядя друг на друга, они переживали чувство своей сопричастности к этой белой ночи, были опьянены любовным дурманом.

Дунье было приятно ощущать тепло руки Хасара.

Похоже, и Хасар чувствовал это. Ему не хотелось выпускать руку Дуньи из своей руки. Время было позднее, приближался тот час ночи, когда город оставлял свои самые потаенные уголки для припозднившихся влюбленных. Над Невой то тут, то там серели сгустки тумана. В эти минуты белая ночь напоминает медленно идущую невесту в просторном белом платье, Похоже, город с удовольствием запутался в полах этого широкого белого платья. Город, укутанный дымкой, казался таинственным, а прогуливающиеся пары напоминали старателей, ищущих эту тайну. Дунья вдруг посмотрела на часы и предложила Хасару: «Пойдем, посмотрим, как разводят мосты!» Их желания совпали. Живя в Ленинграде, им обоим не доводилось видеть, как разводят мосты. Хасар и Дунья поспешили к каналу и увидели, что не они одни пришли посмотреть на чудо разведения мостов.

Здесь прогуливались еще несколько пар. Вытянув шеи, они стояли в ожидании, боясь пропустить главное действо.

Часть моста, на которую падал свет прожектора, блестела в ночи как зеркало в лучах солнца. Другая часть большого прожектора освещала фасады домов на противоположном берегу реки, обратной стороной они были повернуты к ночи, отчего напоминали молчаливую толпу, вырвавшуюся из пут душной ночи.

Когда они подошли, крылья моста только-только начали подниматься, напоминая огромные льдины, на которых весною сначала появляются трещины, а потом они раскалываются на куски. Дунья и Хасар изумленно смотрели на крылья моста, которые, все более отдаляясь друг от друга, взмывали в небо.

— Почему они каждый день разводят мосты, разве нельзя, чтобы они стояли на месте, как обычные мосты? — через некоторое время шепотом спросила Дунья, прижавшись к Хасару.

Долго ждать ответа не пришлось. Вначале донесся глухой гул приближающегося со стороны канала судна. А вскоре из-за поворота появился громадный лайнер, как гора возвышавшийся над водой.

— Это корабль белой ночи, — сказала Дунья, — до чего же он красив!

— Наверно, он вышел из Кронштадта. А эти разводные мосты построили специально для прохода вот таких больших судов, — пояснил Хасар.

Через некоторое время показался еще один корабль, а за ним цепочкой шли несколько судов. Суда шли друг за другом по реке между раскинувшимися на обе стороны, как крылья гигантской птицы, частями моста.

Белые ленинградские ночи имели обыкновение притягивать к себе молодежь. Влюбленные в такие ночи бродили до утра, обнимаясь и целуясь, не замечая, как летит время. Им совсем не хочется расставаться с такой красотой и куда-то уходить.

Шел шестой час утра, когда Хасар довел Дунью до двери общежития. Время скорого пробуждения ото сна.

Вахтерша Нина Михайловна, крупная женщина, составив в холе общежития стулья, спала на них, возвышаясь горой, словно на троне.

— Ну, вот ты и пришла, — Хасару не хотелось расставаться с Дунья, он не выпускал ее руку, желая еще хоть на немного продлить эту счастливую ночь. И девушка почувствовала это.

— Пойдем со мной, может, ты сегодня у нас заночуешь?

Время уже позднее. Или раннее? Соседки по комнате сдали сессию и разъехались по домам. Так что в комнате я одна осталась!

Кивнув головой в сторону спящей Нины Михайловны, Хасар недоверчиво покачал головой.

— Да, нет, мне лучше уйти. Трамваи, наверно, уже ходят.

— Пошли! Сегодня дежурит Нина Михайловна, а она очень хороший человек, поймет нас, — и Дунья снова потянула Хасара за руку.

Их разговор разбудил спящую женщину, и она отняла голову от подушки.

— А, белыми ночами любовались? Налюбовались, значит!

— Да, — виновато ответила Дунья. Ей было неловко за столь поздний приход и доставленное беспокойство.

— Я тоже любила белые ночи. От прогулок в такие ночи получаешь особое наслаждение. Девушки просто расцветают.

Хасар согласился с женщиной, вспомнившей былое и, пусть ненадолго, но испытавшей приятное чувство. Стоя рядом с Дунья, он мило улыбнулся ей и благодарно кивнул головой.

— Твой парень? — спросила старая женщина у Дунья, взглядом одобряя выбор девушки.

— Да.

— Земляк?

— Да.

— Студент?

— Да, он на врача учится.

— Гмм…

Нина Михайловна по-женски поняла Дунья.

— Пусть он всегда будет рядом с тобой! — и она махнула рукой, давая понять, что разрешает им пройти дальше, после чего снова положила голову на подушку.

Радуясь полученному разрешению, Дунья и Хасар быстренько прошли дальше. Поначалу у Хасара и в мыслях не было остаться с Дунья на ночь. Думал, как обычно, проводит ее до общежития и пойдет дальше. Все получилось само собой, как будто кто-то заранее спланировал эту ситуацию и в нужную минуту пришел им на помощь.

Когда они вошли в комнату, Хасар обратил внимание на идеальный порядок в ней. Юноша понял, что сегодняшнее их свидание вовсе не было случайным, что Дунья все предусмотрела и тщательно подготовилась к встрече со своим любимым без свидетелей. Да он и сам уже давно мечтал о таком свидании, мысленно прокручивал его, хотя все сегодняшнее было похоже на сон. Хасар вспомнил, что в своих снах часто видел Дунья и, предаваясь ее женским ласкам, долго не мог проснуться.

На лице опьяненной любовью Дуньи были видны следы усталости, но и симптомы удовлетворения не сходили с ее лица, а если и сходили, то ненадолго, потом они снова занимали свое место, и тогда порозовевшее лицо девушки становилось похожим на цветок, причем, на красивый живой цветок. Так бывает всегда, когда женская душа ликует и отдается страстным желаниям.

Оставшись наедине в небольшой комнате студенческого общежития, они почувствовали себя на верху блаженства, поверили, что сбылась их заветная мечта.

Первое, что бросилось в глаза при входе в комнату, три аккуратно застеленные кровати, у стены справа от входа стоял высокий платяной шкаф, на полке слева от входа разместился радиоприемник, по которому девушки слушали музыку, передачи, а за ним были аккуратно расставлены книги.

И хотя в комнате царили чистота и порядок, девушкам всегда казалось, что чего-то не хватает, однако с приходом Хасара Дунья никаких недостатков не увидела. Поскольку все было расставлено и разложено по местам, комната казалась просторной, в ней стоял легкий запах женской парфюмерии. Дунья сняла легкий плащ и тонкий головной платок и повесила их в шкафу. Переодеваясь в просторный домашний халат, она временами бросала на Хасара взгляд, словно хотела ему что-то сказать. А ей хотелось сказать Хасару: «Может, поставить чай, и мы немного перекусим?»

Но сейчас никому не хотелось ни чаю, ни еды. Город досматривал последние сны. Хасару и Дунья тоже очень хотелось спать. У них слипались глаза.

Когда Дунья сменила выходную одежду на домашний халат и подошла к Хасару, тот встал с места, взял девушку за руки, жадно посмотрел ей в глаза и притянул к себе.

Смущаясь, Дунья казалась особенно красивой. Страсти, кипевшие в душе девушки, придавали ее лицу особое очарование. Чем больше Хасар смотрел на нее, тем больше обаяние девушки притягивало его. С одной стороны девичья стеснительность, а другой — сила, противостоять которой Хасар был не в состоянии. Кровь ударила в голову влюбленного Хасара. Не помня себя, он схватил Дунья и поднял ее на руки, а потом крепко прижал к груди. Когда теплое дыхание Хасара ударило в лицо девушки, она прижалась к нему еще сильнее и страстно зашептала:

— Ой, парень, куда ты несешь меня?

— Куда надо…

— А куда надо?

— Туда мы с тобой вместе отправимся…

Произнося эти слова, Хасар дрожал всем телом, ему не хватало воздуха, и он задыхался. Очутившись в постели, Дунья и сама не поняла, что оказалась в оковах любви, что сейчас самым сильным чувством была страсть, и это чувство преобладало над всеми остальными. В тот момент, когда Хасар взял ее на руки, она испугалась, но теперь поняла, что все ее переживания были напрасны, что сейчас они оборачиваются радостью и удовольствиями. Дунья осознала, что сегодня у нее начинается совершенно другая, более интересная жизнь. Девушка была уверена, что это счастье ей выпало на всю оставшуюся жизнь, с удовлетворением подумала, что оно будет принадлежать только ей одной. В ту ночь они стали единым целым, стали не только мыслить одинаково, но и разделили одну судьбу на двоих…

Проснувшись, Хасар не обнаружил Дуньи рядом с собой в постели, он увидел ее стоящей у окна. Придерживая одной рукой раздвинутую штору, она задумчиво смотрела на улицу. Хасар тихонько подошел к девушке, обнял ее сзади и поцеловал в шею. Дунья с удовольствием схватила лежащие на ее плечах руки и с нежностью прижала их к своей груди.

Потом они еще некоторое время стояли у окна в обнимку, испытывая обоюдное желание, и с благодарностью разглядывали раскинувшийся в объятьях белой ночи Ленинград…

Сваты появились в доме родителей Дунья в тот момент, когда она приехала на каникулы после зимней сессии. На стук в калитку вышла Дунья. Открыв ее, увидела двух незнакомых мужчин и с ними женщину в большом головном платке. Догадавшись, что это за люди, на вопрос: «Здесь дом Айназара?» Дунья ничего не ответила, растерялась и побежала обратно в дом. На ходу сообщила матери: «Мама, на улице двое незнакомых мужчин и женщина спрашивают наш дом!», — а сама нырнула в свою комнату.

Это были родители и дядя Хасара, которые приехали специально для того, чтобы сосватать Дунью за своего сына.

Есть ли на свете родители, которые бы не беспокоились о своем ребенке и не задумывались о его будущем?! У своих родителей Дунья была единственным и горячо любимым ребенком. Поскольку их единственным дитем была дочь, родители мечтали о том, что Дунья заменит им сына. Они понимали, что их мечта сбудется только в том случае, если их дочери повстречается достойный парень, что только хороший зять может стать им настоящим сыном. Именно о таком зяте мечтали родители Дуньи.

Дунья была единственным выжившим ребенком из тех многих, которыми была беременна ее мать. Конечно, ее матери хотелось иметь много детей, воспитывать их вместе с мужем, как заботливая наседка держать их под своим крылом…

Родители Дуньи с первого раза разглядели в Хасаре именно того человека, который заменит им сына, поверили в него.

Тем же летом сыграли свадьбу Дуньи и Хасара.

Когда у Дуньи родился первенец Арслан, она была на последнем курсе института, А Хасар уже учился в аспирантуре.

… Когда объявили о посадке стамбульского самолета в Ашхабадском аэропорту, Хасар заметил, что вокруг него началось оживление, многие люди стали беспокойно смотреть по сторонам, пытаясь что-то увидеть. Хасар посмотрел в ту сторону, где сидела разглядывавшая его с непонятным любопытством женщина с девочкой, и увидел, как женщина снимает со спинки стула платок и, переговариваясь с девочкой, встает с места. Хасар понял, что они тоже встречают борт из Стамбула.

После этого Хасар присоединился к толпе встречающих, встал у стеклянной стены в том месте, откуда хорошо видно летное поле, и стал одним из ожидающих.

Стамбульский лайнер, напоминая только что вынырнувшую из воды акулу, медленно подкатился к объявленному по радио выходу и остановился. Хасар сразу же узнал Дунья, когда она, чуть наклонившись, появилась в тесноватом проеме самолета. На плече у нее висела сумка, с которой она практически никогда не расставалась. Сумка цеплялась за пояс, которым был туго подпоясан плащ. На этот раз, выйдя из самолета, Дунья не стала озираться по сторонам в поисках Хасара, как она это делала обычно. Спустившись по трапу, она остановилась и стала смотреть вверх, как будто что-то забыла там, наверху в самолете, вид у нее был такой, словно она собиралась вернуться назад. Повернувшись лицом к невысокому человеку плотного телосложения, следовавшему за ней из самолета и смотревшему поверх голов идущих впереди, Дунья, согласно кивая головой, что-то говорила ему.

Хасар подумал, что этот человек — недавно разбогатевший хозяин фирмы, летавший вместе с Дуньей в Турцию для заключения контракта. Жена работала в этой фирме уже больше полугода, а он до сих пор толком не познакомился с ее начальником. Он только слышал, что этот человек был одноклассником Дунья и что еще их объединяет какое-то дальнее родство. Пассажиры, гуськом сойдя с трапа, стояли рядом с самолетом в ожидании подачи автобуса, а в это время Дунья о чем-то беседовала со своим начальником в сторонке. Вернее, говорила Дунья, а ее начальник молча слушал ее и время от времени кивком головы одобрял ее слова. Похоже, они обсуждали какой-то производственный вопрос, Дунья говорила безостановочно и, кивая головой, как-то по-женски подчеркивала сказанное ею.

Поначалу поведение Дунья показалось Хасару странно-возбужденным, и он даже подумал: «Неужели они за две недели не наговорились?», но потом, поразмыслив, он пришел к выводу, что она не может сдержать своих эмоций, радуясь благополучному возвращению домой и своей скорой встрече с любимыми внуками, которые ждали ее с нетерпением.

Наблюдая за женой со стороны, он заочно слушал ее отчет о поездке.

Время затянуло Дунья в пучину возраста и оставило там, но она мало изменилась. Конечно, она уже не была той юной и изнеженной невесткой, какой была и тридцать, и двадцать лет назад. Но замужество пошло ей на пользу, и если раньше она была худа и угловата, то с рождением детей набралась соков и расцвела, стала еще красивее.

Дунья была младше Хасара на пять лет. Когда пару лет назад Хасару исполнилось пятьдесят, вместе с его юбилеем она двойным праздником отметила и свое сорокапятилетие.

Хасар радовался и гордился тем, что живет с такой любящей женщиной. Иногда, когда Дунья наряжалась, зная, что это ей нравится, Хасар непременно делал ей комплименты: «Наша кайтарма красотой своей любую молодую невестку затмит!» А одеваться Дунья умела!

Она всегда подбирала себе наряды, которые украшали ее, делали женственнее. И хотя с годами тело ее немного пообвисло, волосы, как и у ее матери, по-прежнему оставались черными, как смоль. За те тридцать лет, что она прожила с Хасаром, Дунья не перетрудилась, потому что все эти годы за ее спиной был военврач, с которым она моталась по гарнизонам и жила в разных городах страны и зарубежья — Ленинграде, Коктебеле, Будапеште, Берлине.

Будучи любимой женщиной, она родила мужу двоих детей — сына и дочь, и ее жизнь сложилась даже лучше, чем она мечтала. И хотя и сам Хасар, и Дунья не признавались себе в том, что вступили в осеннюю пору жизни и старость не за горами, они уже женили сына и выдали дочь замуж. Они уже имели внуков, для которых были любящими бабушкой и дедушкой.

Они оба думали, что теперь так и будут жить до конца дней своих — в любви и согласии, любя своих детей и лелея внуков.

В восьмидесятые годы прошлого века у руля огромной страны оказались случайные люди — Горбачев, Яковлев, Шеварднадзе,… чьи карты были мастерски разыграны иностранными разведками. Эти люди не видели дальше своего носа, а потому впоследствии обрекли свой народ на многие несчастья. И именно тогда начал раскачиваться и терять свою силу огромный корабль под названием СССР.

Политики страны уже были не в состоянии остановить крушение империи.

Хасар тогда же вернулся в страну из военного гарнизона, стоявшего в предместье Берлина — Карлсхосте. Через два месяца после возвращения его назначили начальником одного из военных санаториев в Крыму. Страна все больше запутывалась в сетях политических интриг, полки магазинов были пусты, народ нищенствовал и голодал. Налетевший на страну ураган готов был смести и разрушить все на своем пути…

Став суверенным государством, Туркменистан бросил клич: «Туркменские воины, где бы вы ни находились, вернитесь домой, и займите свое место в Вооруженных Силах страны». Хасар одним из первых откликнулся на призыв Родины и вернулся в страну вместе с женой и детьми. К тому времени его сын уже был летчиком. Уезжая из Крыма, он ни на мгновение не усомнился в том, что поступает правильно, что едет туда, где он нужнее и где его опыт будет востребован.

По возвращении домой поначалу Хасар столкнулся с определенными трудностями, в какой-то мере напугавшими его и заставившими вспоминать о лучших днях. Но он сумел убедить себя в том, что трудности эти временны, что, когда молодая страна наберет обороты, все изменится к лучшему, и стал жить в надежде на лучшее будущее…

Идя впереди нового начальника, Дунья отыскала взглядом стоявшего поодаль и встречавшего ее мужа, кивком головы поприветствовала его и мило улыбнулась. А тем временем Аннов, давая понять, что заметил их, помахал рукой жене и дочери, стоявшим в нескольких шагах в стороне от Хасара и взволнованно и радостно встречавшим его. Только теперь Хасар узнал женщину, бросавшую на него загадочные взгляды там, в кафе. Теперь ему было ясно, отчего эта женщина показалась ему знакомой. Сейчас он вспомнил, что с женой Аннова, не будучи близко знакомым, он когда-то встречался то ли на свадьбах, то ли еще на каких мероприятиях.

Хасар встретил Дунью у самого входа в аэровокзал. Как обычно, она с удовольствием нырнула в объятья мужа, а затем приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Здравствуй, родной. Как дела?

— Спасибо, хорошо.

— А как там мои котятки поживают?

— Ждут, не дождутся свою бабушку — лягушкупутешественницу.

В последних словах мужа Дунья уловила едва заметный упрек. Как женщина она понимала, что таким образом он выражал свое мужское нетерпение, давал понять, как он соскучился по ласкам жены. Радостно улыбнулась, положила голову ему на грудь и потерлась об нее, как бы говоря: «Ну, вот, я же приехала!». Поведение Дуньи напомнило Хасару ту незабываемую встречу в Берлинском аэропорту.

Встретившись со своей семьей и обменявшись с ними нежностями, Аннов вместе со всеми подошел к Дунье.

Поздоровался с Хасаром, а его жена, переговариваясь с Дуньёй, лишь слегка кивнула ему головой.

Пока Дунья разговаривала с женой и дочерью Аннова, делясь с ними впечатлениями от поездки в Стамбул, Хасар с Анновом в ожидании багажа вышли на улицу для перекура. Аннов считал очередную поездку удачной, поэтому в разговоре с Хасаром позволил себе самодовольно-высокомерный тон. Получив багаж, Аннов первым, кивком головы попрощавшись с Дуньей и Хасаром, уселся вместе с семьей в подъехавший джип. Жена Аннова, как и он сам, на прощание слегка кивнула головой Хасару. А сам Аннов после того, как его водитель, поставив машину рядом с Хасаром, разместил вещи в багажнике, поспешно сел на переднее сиденье.

Да и Хасар, получивший то, что ему было нужно, вывел на мокрые улицы Ашхабада свой старенький «Мерседес» и, кружа по ним, поспешил вместе с Дуньёй домой.


* * *

Ключ в дверном замке сделал два оборота. Значит, кто-то пришел. Кто бы это мог быть? Скорее всего, это либо Дунья, либо их сын Арслан, живущий у бабушки. Но он редко приходит к родителям один. Чаще всего он приводит с собой двух сыновей-погодков, которые не отстают от него, прослышав, что отец собирается навестить родителей: "Мы тоже хотим к бабушке с дедушкой!" Но нет, это явно не они, потому что они бы уже огласили дом своим шумом.

Не успев войти в дом, они извещают о своем прибытии: "Бабушка, мы пришли! Дедушка, это мы!" — и наперегонки бегут навстречу деду с бабкой, чтобы первыми оказаться в их объятьях.

Когда дверь открыли ключом, Хасар вспомнил, что, войдя в квартиру, запер дверь изнутри.

Эту квартиру выделили Хасару в ту пору, когда он вернулся в Ашхабад и стал работать врачом в военном госпитале. Некоторое время после приезда они жили у родителей Дуньи, но после получения своего жилья переехали сюда и стали жить отдельно.

Даже еще не видя ее, Хасар догадался, что пришла Дунья. Представил, как она снимает с себя верхнюю одежду и развешивает ее в прихожей, как переобувается в мягкие домашние тапочки. Но еще до ее появления раздался такой родной голос жены:

— Ой, как вкусно у нас пахнет!

— Ах, ты моя козочка, прискакавшая прямо в логово дива!

Приготовив ужин и заканчивая нарезку любимого салата жены, Хасар, давая Дунье понять, как он соскучился по ней, что готов воспользоваться отсутствием посторонних в доме и оказаться в ее объятьях, встретил ее с теплотой и нежностью, не скрывая своих желаний.

— Уважаемый див, я голодна, как волк! Если ты вознамерился растерзать меня, вначале накорми, а потом делай со мной, что хочешь! — в тон мужу ответила Дунья.

— А то я не знаю, что если я накормлю тебя, а потом съем, ты будешь еще вкуснее! — ответил Хасар.

Дунья понимающе подошла к мужу и положила голову ему на грудь. Таким способом она давала понять, что ей стыдно, и она просит у мужа прощения за то, что предпочла ему ужин.

Как и все туркменские женщины, Дунья считала своим долгом готовить еду, месить тесто, стирать пеленки. Прожив много лет за границей, где жизнь была организована совершенно по-другому, переняв у них и внедрив в свой быт многое, в этом вопросе Дунья по-прежнему оставалась туркменской женщиной. Она всегда получала огромное удовольствие от приготовления пищи, любила кормить мужа и детей. Женщина придерживалась традиций предков и жила по раз и навсегда установленным ими правилам, разделяющим мужские и женские обязанности, при этом она ничуть не сомневалась, что так и должно быть, а значит, будет до конца ее дней.

Всецело подчинив свою жизнь мужу, переезжавшему с одного военного гарнизона в другой, Дунья привыкла обслуживать его и детей. У нее вошло в привычку утром наряжать и провожать мужа на работу, а детей в школу, и с этой же минуты начинать ждать их возвращения домой.

Вот и сейчас Дунья была готова принять у мужа кухонную эстафету.

— Ну вот, я пришла, — и она протянула к нему руки, давая понять, что теперь сама займется ужином. Не обращая внимания на возражения Хасара, сообщившего, что ужин уже почти готов, она сняла с него фартук и надела на себя.

— Ты теперь мой руки и иди к столу. Включи телевизор, сегодня будет очередная серия "Рабыни Изауры"…

Дунья не заставила долго себя ждать. Вместе с шипящей сковородой она внесла в комнату и дразнящие запахи вкусной еды. Поставила на стол салат и чал — напиток из верблюжьего молока. Для аппетита наполнила пиалу холодным шипящим чалом и выпила залпом, и лишь после этого приступила к еде. Некоторое время, пока они ели, в комнате стояла тишина. Наевшись от души, Хасар отер рот салфеткой, а потом запил ужин подряд двумя пиалами холодного чала.

Дунья собрала со стола посуду и отнесла ее на кухню, расставляя по местам, спросила о своей матери о внуках:

— Ты в тот дом не заезжал? — она подумала о младшем внуке.

— Нет.

— И я не могла связаться с ними. Как там наш младший котеночек, у него ведь стоматит, может ли он что-то есть?

— Я вчера навещал их. Смазал ему ротик, болячки уже начали подсыхать.

— Замучился бедняжка…

— Завтра выходной. Мы же всегда бываем у них по выходным.

Он сказал это, разделяя растущую тревогу Дуньи о внуке.

Хотя Хасар и Дунья жили отдельно от своих детей и внуков, постоянно навещали их и любое свободное время посвящали встречам с ними. Любовь внуков, которым они нарадоваться не могли, гордились ими, как магнитом, тянула к дому, который и без того был им дорог и близок. По возможности они каждую субботу ночевали в том доме. А если поехать не удавалось, они созванивались с родительским домом.

Вымыв посуду и расставив ее по местам, Дунья села рядом с Хасаром на диван, где он лежа смотрел сериал.

— Много прошло?

— Да нет, недавно начался.

Обычно при просмотре интересного фильма зрители прослеживают судьбу его героев, и на какое-то время эта судьба становится их собственной. Дунья почувствовала себя Изаурой, а Хасару было приятно думать, что он — тот самый юноша, которого она любит.

Когда раздался телефонный звонок, они оба, забыв обо всем на свете, находились рядом с героями фильма.

Решив, что это звонит мать или кто-то из внуков, Дунья легко вскочила с места и с радостью подняла телефонную трубку. Но оттуда донесся знакомый хрипловатый голос.

— Знаешь, что. Дунья!

— Что? — на лице женщины отразилось недовольство так некстати раздавшимся телефонным звонком. Зная характер Аннова, и опасаясь, что он может повести себя по-хозяйски, как, бывало, делал на работе и сказать что-то грубое, боясь, что эти слова может услышать находящийся рядом Хасар, женщина прошла в соседнюю комнату, волоча за собой длинный телефонный шнур.

Дунья долго не возвращалась, и Хасар забеспокоился: "Да что она там застряла, о чем можно так долго разговаривать, будто нельзя отложить этот разговор на завтра и обсудить все на работе?"

Убавив звук телевизора, он обернулся и сквозь оставленную в двери щель увидел, что жена с трубкой возле уха все еще расхаживает по комнате и продолжает говорить.

До него донеслись обрывки разговора.

Дунья говорила возбужденно, но в то же время в ее голосе проскальзывали едва заметные нежные нотки, отчего Хасар сделал вывод, что она разговаривает с сыном. Она и раньше позволяла себе разговаривать с сыном именно так: то резко, то ласково.

Когда Дунья вернулась обратно со словами "Если я хоть в чем-то разбираюсь, у него с головой не все в порядке!", Хасар уже приготовился ко сну. В руках он держал книгу, которую читал каждый вечер перед сном.

— Кто это был? — спросил Хасар, сидя на постели и опираясь спиной на две подушки.

— Кто же еще может быть, мой начальник!

— А что ему надо в такой час?

— Пару месяцев назад он встретился с одним богатым бизнесменом из Лебапа. Размах работ у того поражает своими масштабами. Этот человек владеет крупным месторождением драгоценных камней в Кугитанге. Причем, он приобрел его в последние пять-шесть лет. Первую продукцию он удачно разместил в Узбекистане, России. Сумел получить хорошую прибыль и сильно разбогатеть. Теперь он из своего чарджоуского дома на рабочее место добирается на своем личном самолете.

— Кажется, я тоже слышал о чем-то таком… — стал припоминать и Хасар.

— Думаю, слышал. Его зовут Хемра Календаров. Недавно он женился на 17-летней девушке из Ашхабада, родственнице одних моих знакомых.

— А до того он не был женат? Сколько ему лет?

— Под пятьдесят. Посмотришь на него, так ему жена не очень-то и нужна была. Его больше интересует влиятельный дядя девушки, который работает в Кабинете Министров. Вроде бы этого чиновника, когда он осиротел, с детства воспитывали родители этой девушки, они же и выучили его, дали образование. Этот человек и моему начальнику посоветовал приобрести в Кугитанге рудник и обещал ему поддержку.

— Урановый рудник? — Хасар ушам своим не верил.

Он считал, что урановый рудник не может быть объектом приватизации, да и не всякому толстосуму он может быть по карману.

— Да кто же позволит продать его вам? Это же государственная собственность, тут большой политикой пахнет. — Выразив свое удивление, Хасар захлопнул книгу и внимательно посмотрел на Дунья.

— Но ведь продали же кому-то месторождение драгоценных камней, сейчас, если найти нужные подходы, все можно купить. Думаешь, руководители, продавшие Родину, все остальное не выставят на торги? Вижу я, мой дорогой муженек, мысленно ты все еще живешь в прежнем СССР.

Переодевшись в просторную ночную рубаху, Дунья легла рядом с мужем и стала, ласкаясь и нежась, жаться к нему. Хасар не сразу нашелся, что ответить на ее слова, превратившиеся в вопрос. Да ему и нечего было сказать, потому что все, о чем полушутя говорила Дунья, было реалиями текущего дня, правдой сегодняшней жизни.

Задумавшись, Хасар некоторое время вспоминал обстановку в стране, сложившуюся после распада СССР.

Он думал о разграблении имущества бывшего СССР, с каждым днем набиравшем все большие обороты. С первых же дней жизни нового общества стало ясно, что никто и не собирается придерживаться каких-то правил при передаче госсобственности в частные руки. Все, что раньше считалось народным добром, теперь с легкостью переходило в руки наиболее шустрых и предприимчивых людей, мастерски использовавших в свою пользу сложившуюся ситуацию и подчинивших себе тогдашнюю политику, они с жадностью отрывали себе лакомые куски от большого пирога. В эти дни и туркменские нувориши, пытаясь походить на русских богачей, словно стая голодных волков набрасывались на добычу и рвали ее на части, как рвут на части павшего джейрана. Думая обо всем этом, Хасар понял, что его вопрос "Кто же вам позволит приватизировать урановый рудник?" в данном случае становится риторическим, да и просто лишним. После этого он уже не пытался о чем-то спрашивать Дунью, и не потому, что у него не было желания спорить с женой, не оттого, что все происходящее может либо не может быть выгодным народу или лично ему. Все, что творилось вокруг, так или иначе, имело связь с произошедшими в жизни людей неожиданными крутыми переменами.

Увлекшись разговором, Дунья даже забыла вынуть из головы шпильки, которыми закрепляла прическу, и распустить волосы. Вспомнив об этом, села на постели, спустила с кровати босые ноги и одну за другой вынула из головы шпильки.

Вскоре она снова легла в постель, обняла мужа и положила голову ему на грудь. Шепнула на ухо Хасару, чтобы он протянул к ночнику руку и выключил свет.

Казалось бы, только что муж и жена чуть не рассорились из-за состоявшегося разговора, но как только свет ночника погас, под покровом ночи они снова нашли взаимопонимание и стали единым целым. Вскоре ровное дыхание супругов сообщило, что они уже находятся во власти бога сна Морфея.


* * *

Вскоре после приезда из Стамбула в один из выходных дней вся семья снова собралась в отчем доме Дуньи, чтобы отметить день рождения внука Сердара. И хотя хозяин дома Айназар ага семь-восемь лет назад ушел из жизни, его желание жить в окружении внуков и правнуков для членов семьи оставалось неизменным, и было законом. Все семейные торжества они отмечали вместе, и именно в этом родительском доме. Вот и сейчас мать Дуньи, оглядывая собравшуюся за праздничным столом родню, радуясь ей и гордясь, не могла удержаться, чтобы не взгрустнуть о муже: "Как жаль, что ты не дожил до этих счастливых дней. Как бы ты радовался, видя эти счастливые лица!.."

Как и договаривались по телефону, Хасар после работы заехал к сватам, забрал их и вместе с дочерью и внуком и привез к теще. Его жены еще не было. Буквально перед появлением Хасара она сообщила по телефону, что немного задержится. Сейчас все ждали ее, особенно нетерпеливы были внуки. "Ну что же бабушка не идет?" — то и дело спрашивали они, давая понять, как сильно ждут ее.

Семейное торжество уже было в разгаре, когда к дому подъехал черный "Мерседес" и из него вышла Дунья.

Обернувшись, что-то сказала водителю, а затем стала по одному брать на руки подбежавших внуков, целовать и ласково гладить их по головам. Вместе с внуками они шумной толпой ввалились в дом. Дунья внимательно всмотрелась в собравшихся, мысленно пересчитала их и лишь затем ответила на приветствие невестки, которая по случаю дня рождения сына повязала на голову новый тонкий цветастый платок, концом которого в знак уважения к свекру и свекрови закрыла рот, то есть надела на себя яшмак. Затем подошла к матери и обняла ее.

— Как дела, мама?

— Куда ты пропала, доченька?

— Ну, это же работа, мама. А на работе всякие непредвиденные дела могут появиться. Теперь нет такой работы, как в советские времена, на которую можно приходить, когда захочешь, и уходить с нее в любое время.

— Ладно, ладно, не трогай ты Советы! Кто-кто, а мы от них ничего плохого не видели. С чем ты сравнишь то, что при Советской власти все люди могли на равных учиться и работать, вовремя получать зарплату? А что касается твоих новых туркмен, мы еще посмотрим, что они такое могут дать народу, что было бы лучше, чем у Советов!

— Бабушке не нравится, когда ты ругаешь советскую власть, — примирительно улыбаясь, произнес Арслан. Сидя рядом с отцом за просторным дастарханом, он кивком головы поздоровался с матерью. Потом повернулся к младшему сыну, который все еще держался за полу бабушкиного платья и не отпускал ее:

— Сердар, сядь на свое место! Пусть бабушка переоденется и вымоет руки! Ты иди, сядь рядом с Мурадом, там будешь задувать свечки, а бабушка потом придет и сядет рядом с тобой!

После этого Дунья, поняв, что все ее заждались, быстренько прошла в свою комнату, переоделась, вернулась к столу и заняла свое место рядом с Сердаром.

Ребенок радовался и был весел, мама нарядила его по случаю сегодняшнего праздника. Мальчик был обаятелен и хорош собой, он притягивал к себе и вызывал нежные чувства.

Сейчас все внимание было приковано к имениннику.

Больше всего ребенок радовался не подаркам и даже не понравившейся ему длинноухой мягкой собачке, подаренной дедом. Мальчик был счастлив и радовался тому, что его окружают близкие и любящие его люди, люди, которых и он любил всем сердцем и хотел бы видеть их возле себя постоянно.

За сачаком Дунья сидела на "женской" стороне с матерью, невесткой и дочерью, с ее лица не сходила улыбка, когда она рассказывала им о своей поездке в Стамбул, об окружающих этот город морях, придающих ему особое очарование. Восхищенно рассказывала о том, как много в этом городе богатых людей, что они с Анновом гостили в доме одного такого богача, а дом у него настоящий дворец.

Из слов ее можно было понять, что она тоже мечтает жить в такой вот сказочной обстановке.

Казалось, она может говорить о Стамбуле до бесконечности, так много у нее накопилось впечатлений.

Сидевший по другую сторону сачака Арслан, не прислушиваясь к рассказу матери, о чем-то беседовал с отцом.

Через некоторое время они вышли для перекура на веранду.

За столом, раскурив сигареты, они краем глаза наблюдали за тем, что происходит в комнате, и переговаривались между собой. Арслан вдруг спросил:

— Отец, а мама советовалась с вами, прежде чем устроиться на работу?

— Пришла как-то и говорит: я нашла работу, пойду работать. А еще говорит: там неплохая зарплата, а мы с тобой скоро совсем обанкротимся. А что я мог ей сказать? Иди, говорю, если тебе так хочется, поработай. Сам знаешь, на зарплату врача не очень-то разгуляешься.

— Да не умерли бы мы с голоду! Похоже, мама с головой ушла в эту новую жизнь!

— Вообще-то, она о вас заботится.

— Это верно, отец. Но мы народ, только-только вступивший в рынок, и у этого рынка свои законы и правила, с любого места в него не очень-то воткнешься…

— Твоя мать, похоже, каким-то образом нашла место, с какого можно сунуть свой нос в новую жизнь.

— Но богатство должно не только выигрывать любить, но и уметь проигрывать. Мне кажется, что мама, поддавшись мелким соблазнам, потом может что-то большее потерять. Уж слишком много у бизнеса кривых дорожек…

— Да ладно, будем здоровы, посмотрим, что из всего этого выйдет, — Хасар сделал последнюю затяжку и загасил сигарету, потом устало потер руками лицо.

Помолчав немного, процитировал Махтумкули, давая понять: чему бывать, того не миновать: "Не печалься, что тебе чего не достаётся? Когда-нибудь получишь то, что предназначено судьбой"

Отец и сын еще какое-то время посидели молча, занятые каждый своими мыслями.

После распада СССР и обретения независимости Туркменистан начал формировать свою национальную армию. Арслан сразу же откликнулся на призыв Родины служить ей и стал одним из первых летчиков, вернувшихся домой из дальних краев. В ту пору летчиков — выходцев из туркменской нации в Военно-Воздушных Силах СССР можно было сосчитать по пальцам одной руки. Туркменскому государству позарез были нужны собственные зоркие соколы, которые охраняли бы его небо. И потому страна бросила клич: "Сын, вернись на Родину и займи свое достойное место здесь!" Арслан услышал этот призыв и вернулся домой из Калининграда, где служил военным летчиком в рядах ВВС СССР. Через пару лет после возвращения сына в Ашхабад, чтобы продолжить службу в составе национальной армии, вернулся и его отец. Вот так вся семья снова собралась в Ашхабаде.

На прошлогодних военно-тактических учениях Арслан на своем боевом истребители выступил так виртуозно, такие чудеса, такое высокое мастерство показал, что был замечен Лидером страны. В награду он досрочно получил очередное воинское звание. А на недавнем празднике независимости в небо первой поднялась эскадрилья лучшего военного летчика Арслана Мамедханова и стала национальной гордостью народа. Как и родители других летчиков, вот уже много времени Хасар и Дунья при виде самолета в небе верили, что за штурвалом сидит их сын. "Наш Арслан оседлал своего крылатого коня!" — глядя в небо и наблюдая за полетом, с гордостью произносили они.

Когда отец и сын вернулись в дом, их взору предстала следующая картина: новорожденный Сердар, держа в руках подарок деда — длинноухую собачку, пересаживался с колен одной бабушки на колени другой, потом шел на руки к матери, вызывая всеобщую радость и веселье. Ребенок радовался, что в такой день он находится в окружении тех, кого любил больше всего на свете.

Дунья знала, что сыну не нравится ее работа. Собственно, он и не скрывал этого от матери: "Мама, неужели ты думаешь, что без твоей работы Мамедхановы с голоду умрут?"

Считая, что он нашел свое место в жизни и достоин его, Арслан желал, чтобы и его близкие, не обращая внимания на нынешние трудности переходного периода, жили с верой в то, что завтра все встанет на свои места, и страна будет подлинным покровителем народа. Считал, что, пока в семье есть такие работники как он и его отец, матери работать совсем необязательно.

Дунья уже полностью взяла в свои руки бразды правления праздником, она по одному давала слово всем собравшимся за сачаком — и взрослым, и детям, улыбкой подбадривала выступающих, хвалила за хорошие тосты, выслушивала мнение окружающих, впитывала в себя их добрую ауру, словом, чувствовала себя по-настоящему хлебосольной и гостеприимной хозяйкой.

Когда муж и сын вошли в комнату, женская интуиция подсказала ей, что они не просто покурить вышли, что они говорили о ней. Дунья бросила на них испытующий взгляд.

… В тот раз, встретившись почти через тридцать лет, Дунья и Аннов практически забыли о существовании друг друга. Река жизни вынесла каждого из одноклассников к своему берегу. Вряд ли им приходило в голову, что когданибудь может состояться такая вот неожиданная встреча.

А может, они бы и по сей день не встретились, если бы не случай. В тот раз Дунья отправилась на рынок за покупками и случайно встретила одну из своих школьных подруг.

Дунья не сразу узнала пухленькую женщину с сумочкой на плече, разодетую в шелка. Она ходила по торговым рядам и скупала все, не считаясь с ценами. За ней по пятам шел носильщик, таскавший ее полные сумки. Это была одноклассница Дуньи, с которой она некоторое время поддерживала отношения и после окончания школы. Живя в Германии и приезжая с детьми в Ашхабад на время служебного отпуска мужа-военнослужащего, она непременно встречалась со школьными подругами, приглашала их к себе в гости и обязательно одаривала какими-то заграничными сувенирами. Не забывая и об их мужьях и детях. Одноклассницы тогда не скрывали своей зависти к Дунье, которая так удачно вышла замуж и устроилась в жизни.

Подруги встретились, постояли немного, вспоминая прошлое. Именно от нее Дунья узнала, что Аннов стал солидным и уважаемым человеком. Поначалу Дунья не очень-то поверила словам подруги. Через два-три дня после той встречи Аннов, прослышав о том, что Дунья в городе и сильно обрадовавшись этому, через подругу пригласил Дунью к себе в офис, сославшись на то, что ему в офисе нужен переводчик, и Дунья, знающая несколько иностранных языков, именно тот человек, который ему нужен.

Честно говоря, Дунья чувствовала себя ущемленной, оттого, что ее муж Хасар не умеет, как окружающие его люди, зарабатывать деньги, что его врачебного заработка едва хватает, чтобы сводить концы с концами, а она привыкла жить на широкую ногу. И поэтому приглашение Аннова пришлось кстати. Она и прежде, видя, что благосостояние семьи оставляет желать лучшего, не раз заводила разговор о работе и даже подыскивала себе что-нибудь подходящее. Но то, что работу ей предложил не кто-нибудь, а именно Аннов, этот напыщенный гусь, уязвило Дунья. Она понимала, что, придя туда на работу, она вынуждена будет поступиться какими-то своими принципами, чего ей не хотелось бы делать ни при каких условиях.

Еще в школе Аннов вызывал у Дунья стойкую неприязнь.

Он и теперь был для нее все тем же двоечником Анновом, который прятался за спину впереди сидящего ученика, лишь бы учитель не заметил его и не вызвал к доске. Однажды те дни Аннов как-то радостно рассказал ей: "Вчера рано утром мы с папой поехали к поезду встречать торговцев овцами, которые везут их в Ашхабад из Балкана и Пенди. Мы заморочили им головы и по дешевке скупили весь скот, а потом перепродали его за большую цену и хорошенько "наварились" на этом". Аннов был не просто одноклассником Дуньи, но и дальним родственником, их матери были троюродными сестрами. Когда Дунья с матерью ездила на свадьбы, видела, как ее мать по-родственному тепло общается с матерью Аннова. Ее тетка тогда оценивающе оглядывала Дунью и с улыбкой, явно на что-то намекая, произносила: "Вон в какую красавицу выросла Дунья. Оказывается, она с моим сыночком Анновом в одном классе учится!"

Несмотря на это, Дунья старалась быть от него подальше, будто боялась, что к ней прицепится какая-нибудь зараза.

В юности в Аннове ярко проявились посреднические способности, но, помимо этого, он еще отличался толстокожестью и даже какой-то наглостью. То, что другие из стеснения не решались сказать, он запросто, кося под идиота, выпаливал в лицо человеку.

Однажды, подловив Дунью в укромном уголке, передал ей слова своей матери, не приврав ни слова: "Дунья, мама сказала, что мы с тобой родственники, чтобы я не обижал тебя, иначе, когда ты вырастешь, и к вам от нас придут сваты, твои родители прогонят их". Этим высказыванием он еще больше оттолкнул девушку от себя.

Не поверив словам Аннова, она как-то спросила у отца: "Скажи мне, папа, в каком родстве с матерью Аннова состоит моя мама?", на что отец ответил ей: "Со стороны отца Аннова никаких родственных связей у нас нет. Мы хорошо знаем его отца Хасанали. Он еще мальчишкой вместе с матерью попал в наш аул, в ту пору, когда наши предки занимались разбоем и брали людей в рабство. Да, мы немного наслышаны о том, что у него была стройная и красивая мать с очень большими глазами. Хапбы ишан взял ее себе третьей женой. После смерти ишана она вышла замуж за нашего односельчанина Аширчана. В ту пору у нее на руках был еще и сын от предыдущего брака. А речь ее так до конца жизни и не изменилась, она говорила на каком-то странном наречии. А родственность Аннова заключается в том, что его и твоя мать являются детьми двух двоюродных братьев". Он очень деликатно рассказал эту историю дочери, время от времени бросая взгляды на жену, и Дунья поняла, что Аннов не числится среди ее близких родственников, и почему-то очень обрадовалась этому.

В школе Дунья носила одежду европейского кроя и заметно выделялась среди своих сверстниц. К тому же была одной из лучших учениц класса. Внешне красивая, она была у всех на виду, и на нее заглядывались многие парни. Галина Максимовна, учительница английского, постоянно ставила ей пятерки и нахваливала девушку за ее способности к языкам, так что после окончания школы вопрос о дальнейшем выборе профессии решился сам по себе. В последних классах школы Дунья, как и ее одноклассницы, расцвела и превратилась в настоящую девушку. Это была пора, когда девушки, еще сами того не осознавая, старались быть красивее, чтобы нравиться ребятам. Аннов к тому времени превратился в невысокого юношу с темным пушком над верхней губой. Он был похож на отца — широкоплеч, с короткой, как у свиньи шеей, отчего голова его казалась приставленной прямо к телу. Именно в те дни к нему прилипла малоприятная кличка "эшек яссык" — "ослиная подушка".

Прежде чем приударить за Дуньей, Аннов успел написать письма двум девушкам и получить от них "от ворот поворот".

Пару раз он даже тайком встретился с одной из двух сестер-близняшек из параллельного класса, но все испортила ни о чем не догадывавшаяся вторая сестра Фатима, как две капли воды похожая на первую. Получив письмо вместо Эше, Фатима негодующе посмотрела на Аннова и, даже не прочитав его, на глазах парня разорвала на мелкие клочки.

Эше, подумав, что Аннов отвернулся от нее, потому что влюбился в ее сестру, ни в чем не стала разбираться и со злости прогнала его.

В десятом классе Аннов, видя, что Дунья ни на одного из парней не смотрит и ни с кем не вступает в любовную переписку, подумал, что она ждет его, и решил снова попытать счастья. Встречая девушку, он смотрел на нее влюбленными глазами. Смазывал волосы жиром и укладывал их, до синевы выскабливал бороду и усы, следил за одеждой, словом, хотел нравиться. В толпе старался держаться поближе к ней. Однако все его старания были напрасны, потому что Дунья все равно не замечала его и писем от него не принимала. Хотя Аннов с помощью друзей даже зарифмовал свое письмо и вложил его в учебник в надежде, что Дунья прочтет его и откликнется. Девушка, обнаружив письмо, подумала про себя презрительно: "Неужели ты, ослиная подушка, надеешься, что я выберу тебя?", — но вслух этого не сказала, постаралась быть деликатной:

— Аннов, ты забери свое письмо, у меня есть парень, с которым я встречаюсь.

Поверила, что навсегда избавилась от него. Но это было не так. Перед самым концом учебы мать Аннова пришла к ним свататься.

Тогда мать Дуньи ответила ей: "Сестра, наша дочь еще слишком юна, чтобы думать о замужестве. К тому же отец намерен отправить ее на учебу. Так что поживем — увидим" — и хотела выпроводить нежданную гостью, но не тут-то было.

Мать Аннова проявила невиданное упорство: "Если хочет учиться, мы не станем противиться. Пусть они поженятся, а потом вместе с Анновджаном идут учиться". Но в любом случае, даже если бы мать Дунья и согласилась, она знала, что отец девушки ни за что не согласится принять Аннова в дом зятем, поэтому решительно отказала родственнице. Тогда это была последняя попытка Аннова приблизиться к девушке. В тот же год Дунья улетела в Ленинград, чтобы продолжить учебу в институте, который окончил ее отец. Аннов после школы поступить в институт не смог, поэтому желание стать инженером сменил на специальность бухгалтера, пошел на бухгалтерские курсы. Вместе с матерью летал за границу, привозил оттуда товар и занялся нелегальной торговлей.

Начав работать в какой-то организации помощником бухгалтера, он заочно окончил институт. А после женитьбы на дочери капитана полиции его торгово-посреднические дела и вовсе пошли на лад. Каждый раз, когда Аннов возвращался из-за границы с тюками товара, в аэропорту его встречал тесть, поэтому таможня проверяла багаж у кого угодно, но только не у него. Жена Аннова была года на три младше него, но цену себе знала, и с помощью отца помогла мужу избежать "почетного" звания спекулянт, за которое в те годы безжалостно сажали в тюрьму. Благодаря тестю Аннов спокойно занимался своими спекулянтскими делами.

Во время кадровых перестановок, произошедших после того, как Туркменистан стал суверенным государством, Аннов, волею судьбы оказавшийся на гребне волны, через своего земляка-министра получил должность заведующего крупной базой и стал зваться Анновом Хасановичем.

Он наладил работу таким образом, что находил полное взаимопонимание со своим начальником. А это значило поступать так, будто ты не причастен к разграблению неучтенного имущества, оставшегося от павшего СССР, на самом же деле прибрать его к рукам, дождаться, когда это имущество начнет приносить дивиденды, делиться ими с начальством и таким образом богатеть самому. Уж что-что, а эту математику Аннов знал как свои пять пальцев, в этом ему не было равных. И потом, кто станет контролировать твои действия, когда обесцениваются не только деньги, но и вещи, когда в стране нет власти, царит хаос?

Зная заранее, когда произойдет повышение цен, Аннов по низким ценам скупал товар и складировал его в укромном месте, а когда цены на него поднимались, доставал из тайника и спокойно выставлял на продажу, но уже втридорога. Вот тебе и прибыль, вот тебе и богатство!

Говорят, что невиданной красоты красный кирпич для построенного в те дни в селе двухэтажного дома Аннов специально нанятым самолетом ввез из России. Когда у него спрашивали, так ли это, сам Аннов без тени смущения отвечал: "Такие вещи делаются проще простого. Достаточно продать им товар по сниженной цене, а на документах проставить более высокую цену, печать и подпись. И они тоже должным образом оценят тебя, все твое добро переведут в деньги, и они потекут к тебе рекой".

Когда сняли министра-односельчанина, а на его место поставили нового министра, Аннов понял, что с этим высокопоставленным чиновником он вряд ли сможет сотрудничать, как с предыдущим, и поспешил уйти с этого места. Сославшись на нездоровье и необходимость лечиться, быстренько "смотал удочки" и без оглядки бежал оттуда.

А в стране появлялось все больше возможностей для открытия частных фирм, для того, чтобы богатеть путем всевозможных махинаций. Аннов, чувствовавший себя в торговых сделках как рыба в воде, сразу же почуял это и умело воспользовался удобным случаем, благодаря чему очень скоро перешел в разряд "новых туркмен" — почувствовал себя принцем крови.

И когда на его горизонте вновь появилась Дунья, испытал чувство радости и счастья как человек, наконец-то отыскавший свою драгоценную потерю.


* * *

Нависшие над городом темные тучи напоминали брыкливого коня, взявшего кого-то на прицел и готового при первом же удобном случае изо всех сил лягнуть. Дунья наспех проглотила чашку чая, и как только за ней прибыла машина, спешно повесила сумку на плечо и ушла. До начала работы Хасара был еще целый час, поэтому он неспешно перебирал одежду, достал из шкафа свой военный мундир и начал спокойно одеваться.

"Кажется, дождь собирается", — подумал он, снял с вешалки плащ, сложил его вдвое и перекинул через руку.

Хотя весна подходила к концу и уже настали жаркие дни, тучи небесные время от времени неожиданно набегали на город и, заливая водой горячий порог наступающего лета, охлаждали его пыл.

Приехав на работу, Хасар не успел надеть халат, как раздался звонок внутренней связи, и начальник госпиталя коротко приказал: "Зайдите ко мне!" Капитан Чапханов возглавил военный госпиталь совсем недавно. Он не был военным, этот молодой человек, до того работал врачом-терапевтом в одной из ашхабадских клиник. Когда армии потребовались военные врачи, ему был присвоен чин старшего лейтенанта запаса. В медицинской среде его больше знали как внука именитого ученого, защитившего кандидатскую диссертацию по медицине в далекие годы становления Республики Туркменистан. По медицинской части дед его звезд с неба не хватал, но был человеком с огромным чувством юмора. Во время защиты диссертации он не мог ответить на многие вопросы, и тогда на помощь приходил его покровитель Кайгысыз Атабаев. Он говорил: "Туркменистану нужны ученые врачи!" Но это не всегда помогало. Видя, что дела плохи, Кайгысыз предложил:

— А ну, расскажи им какой-нибудь смешной анекдот, развесели их!

И поэтому те, кто работал вместе с ним, знали Чапхана как человека, рассказавшего при помощи Атабаева удачный анекдот и ставшего ученым.

В ту пору женитьба на женщинах иной национальности воспринималась как преданность власти, которой ты служишь, и была распространенным явлением в среде высшего руководства Туркменистана, считавшего себя прогрессивно мыслящими людьми. Вернувшись домой после защиты диссертации, Чапхан, желая идти в ногу со временем, прогнал свою туркменскую жену и сочетался браком с татаркой в коротких одеждах. Начальник госпиталя был его внуком от сына, рожденного татарской матерью. Пользуясь именем деда, он окончил мединститут и всячески демонстрировал свое превосходство над другими, верил, что в этой области ему многое дано, а значит, и на многое он имеет больше прав. И в том, что он совершенно незаслуженно занял этот высокий пост, опять же сказались связи и знакомства его деда.

Он встретил Хасара с начальнически высокомерным видом.

— Я пригласил вас по вопросу солдата Акмамедова.

Почему уже запланированная операция была отменена? — в тоне начальника госпиталя была неприкрытая угроза: "Кто посмел отменить операцию, которую я сам запланировал?"

Хасар всегда знал, как трудно найти взаимопонимание с дилетантами, не совсем хорошо понимающими свои должностные обязанности, да и в своей специальности не блиставшими, знал, что работать с такими людьми еще труднее.

Хасар нахмурился, давая понять, что ему не нравится вызывающий тон начальника госпиталя, ответил сухо:

— Знаете что, господин начальник госпиталя. Хоть и редко, но такое случается, а все потому, что мы имеем дело с живыми людьми, а не манекенами, и обязаны семь раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Мы не совсем уверены в результатах анализов солдата. И потом, он сильно ослаб, и ему надо окрепнуть, иначе его организм не выдержит тяжелой операции.

— Если у вас нет уверенности, почему вы своевременно не взяли новые анализы? Или же теперь вашу работу начальник госпиталя должен делать?

— Да, нет, мы этим занимаемся.

— Надо было раньше заниматься. Вон уже родственники юноши, прослышав о предстоящей операции, приехали сюда, волнуются, как все пройдет.

Хасара задело, что начальник госпиталя не хочет ничего понимать и настаивает на своем. Тем не менее, он старался держать себя в руках и не поддаваться провокации, а потому заговорил спокойным тоном и попытался все объяснить:

— Прооперировать больного несложно, господин начальник госпиталя, труднее другое — оперировать, не зная точного диагноза. Как потом ответ держать будем? За пару дней ничего не изменится, а тем временем и больной окрепнет, и все анализы будут готовы.

— Вы что, хотите сказать, что этот больной не нашего профиля?

— Полученные анализы склоняют нас к тому, что у парня туберкулез… Конечно, мы тоже можем сделать операцию на легких, но по этой болезни существует специальный научно-исследовательский институт, поэтому было бы лучше, чтобы эту операцию провели узкие специалисты высочайшего класса, как, например, профессор Чары Назарович.

Начальнику госпиталя слова Хасара не понравились, поэтому он произнес недовольным тоном:

— Господин полковник, то, что говорите вы, совершенно не похоже на слова бывшего начальника госпиталя. Неужели мы не в состоянии справиться с лечением своего больного и должны просить других, чтобы они прооперировали его?

— Но разве в медицине такие случаи редкость?

Хасар вопросом ответил на вопрос начальника госпиталя.

— Пока я начальник госпиталя, такого больше не будет. Если вы сомневаетесь и боитесь чего-то, операцию сделает кто-то другой. Просто вам надо было сказать об этом сразу. Мы бы доверили операцию кому-нибудь другому… Я вас понимаю… возраст уже не тот, силы не те, уверенности нет, конечно, вам это должно быть трудно. Но у нас есть молодые хирурги, способные справиться с этой работой. Они и сделают операцию.

— Но в этом вопросе вы обязаны будете учесть и мое как заведующего отделением мнение! — выпалил Хасар, который был уже не в силах сдерживать себя. С каждым произнесенным словом по лицу его растекалась желтизна, он пристально смотрел на начальника госпиталя, и взгляд его был красноречивее слов.

— Посмотрим, — высокомерно ответил начальник, давая понять, что никто не собирается спрашивать у тебя.

Мысленно Хасар сравнил этого хамоватого молодого человека с прежним начальником госпиталя полковником Розыевым. Когда он вернулся в страну, именно полковник Розыев пригласил его к себе для совместной работы.

Хасар и полковник Розыев были людьми одной судьбы, тот, как и Хасар, во времена Союза работал военным врачом в разных воинских частях страны и был уверенным в себе человеком, хорошо знающим как свою работу, так и цену себе.

Тогдашнее руководство страны, прослышав о таком нужном для них специалисте, лет шесть-семь назад, когда СССР только еще начал трещать по швам, специально отозвало его с места службы и вернуло домой. За короткий срок он создал туркменскую национальную военную медицину, способную оказывать народу медицинские услуги самого высокого качества. Но где-то с полгода назад его место потребовалось близкому родственнику высокопоставленного чиновника, и он под надуманным предлогом был уволен с работы. Когда же попытались лишить его и воинского звания, он сумел резко ответить: "Не вы присваивали мне это звание, не вам его и отнимать!" Затем, присоединившись к русским военным, еще не успевшим покинуть территорию Туркменистана, снова вернулся в Россию, туда, где он был желанен и востребован.

Поначалу Хасар никак не мог понять, отчего начальник госпиталя так цепляется к нему, но потом, порывшись в памяти, вспомнил, как совсем недавно, хотя и не совсем открыто, возмутился действиями молодого руководителя.

Теперь ему стало ясно, откуда задул этот холодный ветер.

Это было связано с делом, к которому Хасар тоже был причастен, но одобрить его не мог. Тогда начальник госпиталя, ни с кем не обсудив, решил комиссовать как больного и освободить от службы в армии солдата, пару месяцев назад перенесшего обычную операцию по удалению аппендикса и теперь помогавшего в госпитале по хозяйственной части.

Вот тогда-то два немолодых врача, не привыкших называть здорового человека больным, воздержались от подписи под заранее заготовленным врачебным заключением.

Хасар был одним из этих двух врачей.

Несмотря на призывы председателя врачебно-экспертной комиссии и ответственного секретаря, просивших "Старейшины, давайте подпишем бумаги, такую просьбу "сверху" спустили!", они не поставили свои подписи, но, поскольку дело это было привычным, не придали ему никакого значения. И лишь потом, когда выяснилось, что начальник госпиталя, пообещав комиссовать парня, получил от родственников солдата солидную взятку, все встало на свои места.

— Отправляйтесь к себе и напишите мне объяснительную записку! Если не в состоянии сделать операцию, так об этом и напишите. Мы найдем других, тех, кто сумеет прооперировать больного, — потребовал начальник, выпроваживая Хасара из своего кабинета.

— Объяснение? Это пожалуйста, это мы можем написать!

Но лично я, не поставив точный диагноз, не намерен брать больного на операционный стол.

Проводив Хасара недовольным взглядом, вспотевший от негодования начальник госпиталя, забыв о существовании носового платка, ладонью отер со лба пот. А Хасар, выйдя из кабинета начальника, по пути к себе вспоминал то время, когда Розыев ушел с работы, а заместитель начальника Генштаба Серкяев, вспомнив о нем, выдвинул Хасара на это место: "Если на это место требуется достойная кандидатура, есть полковник Хасар Мамедханов, лучше него с этой работой не справится никто".

Полковник Серкяев был одним из туркмен, служивших в Германии одновременно с Хасаром.

И если бы он в тот раз не сказал: "Мы уже не молоды, поэтому нам лучше на каком-нибудь участке госпиталя работать, а начальником поставьте кого-то из молодых!", сейчас в этом кресле сидел не кто-то инородный, а он сам.

Возмущенный поведением начальника госпиталя, Хасар впервые за все это время пожалел о своем тогдашнем отказе занять этот кабинет. Ему бы хотелось посоветоваться с Серкяевым, как приструнить этого зарвавшегося взяточника, но совсем недавно того, присвоив звание генерала, назначили главнокомандующим Кушкинского военного гарнизона.

После неприятного диалога с начальником госпиталя Хасар задумался о том, как стремительно меняется время, а вместе с ним и люди, о том, как некоторые из них быстро приспосабливаются к условиям нового времени и с легкостью принимают его. У него даже возникла мысль, что вот и Дунья с пониманием отнеслась к этой быстро ворвавшейся в их жизнь новой обстановке и, похоже, схватила ее за узду, при этом он испытал незнакомое чувство, словно и его какая-то неведомая сила как бурным потоком увлекает за собой. У него родилось невольное сравнение с мелкими камешками, которые неистовая ключевая вода катит перед собой.


* * *

Вскоре после возвращения Аннова и Дуньи из стамбульской командировки, где им удалось заручиться поддержкой влиятельных лиц, в Ашхабад прибыл руководитель известной турецкой компании "Акгуйрук ханк-хунк тиджарет" Сорар Йюлюк с одной из офисных дам по имени Гульовсер ханум. Гульовсер ханум приехала в Ашхабад впервые. Зато Йюлюк года три-четыре назад приезжал сюда в составе большой правительственной делегации. Считалось, что вместе с другими делегатами он приехал для оказания братской помощи Туркменистану, на самом же деле хотел развернуть здесь свою работу. Но в тот раз ему это сделать не удалось. Хотя и очень старался: узнав, что Лидер страны страны увлекается историей и считает туркменский и турецкий народы одним народом, решил угодить ему и привез в подарок отлично оформленное двадцатитомное издание истории тюркских народов.

Надеялся, что ему и с легкостью открыть в Туркменистане свое дело.

Именно поэтому он охотно откликнулся на предложение Аннова начать новое дело. Туркменистан, как остров сокровищ, имел сказочно богатые недра, и это больше всего привлекало турка.

На следующий день после приезда в Ашхабад Сорар Йюлюк, ознакомившись со всей документацией и представив, что за работа, в которую он намерен инвестировать свои капиталы, ему предстоит, для более конкретного знакомства с ней надумал лететь вместе с Анновом в Кугитанг.

Аннов решил взять с собой и Дунью, скорее всего для того, чтобы подруге турка не было скучно, но, возможно, посчитал, что при решении вопроса мнение Дунья может пригодиться.

В поселок городского типа Рудник, прижавшийся к склону горы, они прибыли вместе с Хемра Календаром, которого захватили из Чарджоу в качестве проводника. Этот совершенно обветшавший к этому времени поселок возник в годы войны. Имевшиеся здесь двухэтажные дома были построены тогда же для инженеров, возглавлявших здешнюю работу, а длинные бараки, впоследствии поделенные на несколько квартир, предназначались для проживания согнанных сюда для работы пленных. Пленные подрывали гору и добывали урановую руду, в которой в те годы сильно нуждалась страна. Название поселка Рудник говорило само за себя. Здесь было открыто мощнейшее производство урана из руды, и это производство усиливало мощь необъятной страны. Впоследствии поселок Рудник должен был вырасти в большой город. Но работа рудника, неожиданно начавшись, после войны была также неожиданно остановлена.

Отверстие рудника, напоминающее вход в огромную пещеру, до лучших времен засыпали попеременно несколькими слоями песка и заливали расплавленным свинцом, чтобы смертоносные пары урана не могли просочиться на поверхность. Сейчас здесь о тех временах напоминали лишь этот крохотный поселок городского типа, да еще его название Рудник.

Ознакомив гостей с состоянием Рудника и показав им его окрестности, Хемра Календар, вспомнив о своем гостеприимном знакомом из села Ходжапиль, решил показать им следы древних динозавров, отпечатавшиеся на камне, что лежит над этим селом. Поднимаясь все выше и выше, он вел их в это село по сужающемуся кверху ущелью.

Заночевав в этом селе и угостившись запеченным в тамдыре на можжевеловых углях мясом, наутро они отправились на поиски следов динозавров. Рано утром хозяин дома приставил к ним в качестве проводника своего сына-подростка, а сам, собрав все необходимое для пикника, еще с одним своим товарищем последовал за ними. На южной околице села весело журчал ручеек, напоминая переливчатые звуки голосов радостно-веселых ребятишек.

Гости пересекли речку и стали подниматься по склону горы вверх. Мальчишка-проводник легко шел впереди всех по горной тропинке, и там, наверху, время от времени мелькала его голова. Следом за ним, отделившись от группы мужчин, шли, переговариваясь между собой, две женщины.

Глядя вслед мальчишке и боясь потерять его из виду, они прибавляли шаг, но при этом, боясь упасть, ступали осторожно, переживая какое-то восторженное чувство ожидания чего-то необыкновенного.

Женщины, живущие с убеждением, что в жизни, даже расставшись с мужчиной, никогда нельзя отдаляться от него, как только расстояние между ними увеличивалось, останавливались и, обернувшись, поджидали своих руководителей, заодно давая отдых ногам.

Люди в окружении Хемра Календара, получая удовольствие от общения, тоже время от времени останавливались и предавались шумным беседам, на какое-то время забывая, куда они идут.

Откуда-то из-за горы вдруг вынырнуло солнце, и окружающий мир стал чистым и светлым, как лицо новой невестки, когда с него убирают забрало, вызывающее приятные чувства.

Солнце вернуло на свои места все то, что ночью было укрыто от глаз, вернуло всему очертания и краски и внесло ясность в облик окружающего мира.

В отличие от полнотелой гостьи походка у Дуньи была легкой. Стараясь идти в ногу со своей попутчицей, она все же иногда, увлекшись созерцанием красивых гор, и сама того не замечая, опережала ее. Взбираясь на труднодоступные уступы, она протягивала гостье руку и помогала ей тоже подняться.

Группа из нескольких человек с двумя женщинами впереди с опаской смотрела на огромный серый камень, чуть наклоненный вперед и казавшийся готовым покатиться вниз, осторожно обошла его со всех сторон, и в это время в нескольких шагах от них в небо взмыла потревоженная стайка птиц. Птицы, которых поначалу приняли за кекликов, оказались дикими голубями. Кое-где зеленели небольшие островки степной травки, пробившей камни и устремившейся навстречу весне. Не все растения обладают силой, способной побороть камень. Вскарабкаться на горные вершины, и произрастать там способны только такие жизнестойкие растения, как можжевельник, орех, фисташка.

Их можно по пальцам пересчитать.

Окружавшие их большие и малые горы создавали впечатление, что когда-то они были монолитом, но вот пришел могучий человек, похожий на громадного дива, и кулаками, словно орех расколошматил этот монолит, смешал все в кучу — большие и малые куски, и разбросал их вокруг.

В мыслях же по этому плато разбрелись гигантские, один другого страшнее динозавры, пугающее изображение которых ты видел на картинках и по телевизору, и спокойно щипали травку.

Дунья заметила белеющий впереди предмет, похожий на большую круглую доску-репиде, при помощи которой туркменки лепят на стенки печи-тамдыра тесто и выпекают из него лепешки. Она подумала, что это белый камень. Но это был не камень, а самый настоящий гриб, окружность шляпки которого была не меньше, чем у репиде. Сколько было радости от этой находки! Совсем как в детстве, когда по весне отправлялись за грибами и находили их. Причем, этот гриб оказался крепким, с чистой сероватой мякотью, не тронутой червем, и запах у него был превосходный!

Оказывается, в здешних местах эти грибы назывались "ягнячьим хвостиком". Ни в одном другом месте Туркменистана не встретишь таких грибов-гигантов.

Они, эти грибы, производят впечатление, будто какая-то белая ярочка, отбившись от отары и увлекшись игрой, потеряла здесь свой хвостик. Причем, если исходить из размеров гриба, похожего на репиде, то это была вовсе не маленькая ярочка, а скорее, подросший ягненок. Верно говорят: "Человек от человека, земля от земли сильно отличаются". Эти грибы — одно из чудес Кугитанга, такое же, как и следы динозавров.

Карабкаться вверх становилось все труднее, чем выше, тем разреженнее был воздух, но это не могло остановить тех, кто жаждал увидеть следы динозавров, напротив, живописная окружающая природа подстегивала их желание.

Турчанка от тяжелого восхождения обливалась потом, ее лицо казалось только что умытым, мокрые от пота пряди волос налипли на шею, отчего она казалась еще красивее, еще интереснее. Вспотев, она сняла с себя джемпер и повязала его вокруг талии, и теперь свисавшие полы кофты при ходьбе болтались, как овечий хвост.

Когда они остановились в очередной раз, чтобы отдохнуть, Дунья протянула гостье пластиковую бутылочку с водой.

— Не хотите водички глотнуть?

— Неплохо было бы!

— Мне кажется, лучше прополоскать рот, не стоит в разгоряченном состоянии пить воду!

— Можно и так.

Она прополоскала рот и, разглядывая окружающую природу, немного отдышалась, а потом, давая понять, как устала, произнесла:

— Однако, путь неблизким оказался.

Шустрый мальчишка-проводник стоял в десяти-пятнадцати шагах впереди них и смотрел сверху вниз. Чем выше поднимались, тем острее становились пики горных вершин, тем шире горные плато. Дунья обратилась к подростку:

— Скажи, а далеко ли нам еще идти?

— Нет, мы уже близко подошли к тому месту. — Не решаясь смотреть прямо в лицо женщин, он посмотрел куда-то в сторону и добавил: — Как только мы перейдем на другую сторону склона, по которому карабкаемся, там будет несколько извилистый спуск. Он как раз упирается в скалу, на которой и видны следы динозавров. Нам лишь бы подняться на нее.

Немного передохнув, женщины продолжили подъем, попутно расспрашивая мальчика-проводника о временах года Кугитанга, о растительном и животном мире этого края.

Беседуя с мальчиком, они так и шли все вместе.

А мужчины, словно забыв о цели своего похода, все еще стояли далеко внизу и о чем-то оживленно беседовали. Они не догадывались о том, что женщины, время от времени вглядываясь вниз, желали, чтобы они скорее поравнялись с ними.

Следы динозавров находились на ровном плоскогорье нижнего яруса горы, разорванной поперек какой-то неведомой могучей силой на две части. А до того, как ее разломили, она, как и все окружающие горы, была настолько высокой, что на ее вершину садились облака. Так ее часть, которая под натиском неимоверной силы рухнула вниз, лежала большой грудой и была похожа на скомканное одеяло. Исходя из размеров обломка горы, можно было представить, что получится такая же красивая и высокая гора, если этот обломок вернуть на место. Динозавры оставили свои "автографы" на нижнем плоскогорье обломка горы. Ученые много бились над загадкой появления следов и выдвинули гипотезу, что динозавры прошли по еще неостывшей и упругой лаве, разлитой по земле вследствие какого-то мощного тевтонического взрыва.

В ту пору окрестности Кугитанга были покрыты невиданной высоты травами и густыми лесами.

Вот и эти знаки были следами гигантских тварей, живших на этих плодородных землях.

Вполне возможно, что динозавры, выстроившись цепочкой, направлялись на водопой — в ту пору ущелье, где сейчас располагалось село Ходжапиль, было залито большой водой. Динозавры пересекли нижний пояс склона и направились в сторону ущелья. Их было трое — родители и дитя. По характеру верхних следов можно определить, что они принадлежат динозавру-матери. С присущей взрослым обстоятельностью, она неспешно шла вперед, но, дойдя до середины пути, остановилась и обернулась, чтобы увидеть, где там следующее за ней дитя. Этот след отличался тем, что был глубже остальных и немного закручен в обратную сторону.

Рядом со следами внушительных размеров — не меньше ведерного отверстия каждый — видны и выстроившиеся в ряд следы младшего динозавра, и они напоминали следы верблюжьих башмаков. Ниже всех, но сбоку от остальных расположился еще ряд следов, предположительно динозавраотца.

При измерении этих следов в длину и ширину, они достигали 70–75 см, а другие — 60–65 см.

Предположительно эти динозавры жили в гористой местности Туркменистана 150–170 миллионов лет назад.

Всем была приятна эта встреча с древностью.

Разглядывая следы, каждый делал о них свои выводы.

Дунья смотрела на все и представляла равнину в виде ковра, следы динозавров на его поверхности ей хотелось назвать причудливыми ковровыми гелями. Турецкий бизнесмен, удивленно разглядывая следы, то и дело щелкал затвором фотоаппарата, предусмотрительно захваченного с собой. Он сфотографировал Дунью и Гульовсер ханум, сидящих с вытянутыми ногами рядом со следами, а затем сделал общий снимок всех присутствующих. В это время Аннов обошел все следы один за другим, прошелся по другим местам и внимательно осмотрел их, проверяя, не осталось ли где скрытых от глаз следов.

Расспросил у парнишки-следопыта, в каких еще местах этих гор есть такие же следы, уж слишком он заинтересовался этими динозаврами. Дунье показалось, что следы древности заставили Аннова всерьез задуматься о переменчивости этого бренного мира.

Походив вокруг следов динозавров еще какое-то время, и о чем-то поразмыслив, Аннов взглядом дал понять, что ему есть что сказать. Он подошел к тому месту, где стоял Йюлюк и, наблюдая за окружающим миром, о чем-то беседовал с женщинами. С ходу выпалил: "Я хочу у вас кое о чем спросить!", — взял турка под руку и отвел в сторону.

— Как вы думаете, если мы вырежем один из этих следов и продадим, сколько за него можно выручить денег на мировом рынке?

Йюлюк не сразу сообразил, о чем таком говорит Аннов, поправив на носу очки, удивленно и в то же время вопросительно посмотрел на своего визави. Когда же до него дошло, что Аннов оценивающе смотрел на следы глазами предприимчивого человека и что-то задумал, многозначительно улыбнулся и посмотрел на него более внимательно. Турок не смог скрыть своего удивления:

— Если найдется покупатель, ты готов и эти следы продать, Аннов бей!

— А купят?

— Если среди европейских толстосумов отыскать любителей старины, вполне возможно, что кто-то и купит.

— В таком случае, сколько приблизительно это может стоить?

— Думаю, что миллион долларов заработать можно будет.

Думаю, что и известные музеи мира могут заинтересоваться таким экспонатом, — высказался турок, давая понять, что вопрос Аннова и в его душе всколыхнул какие-то струны и заставил задуматься. Потом, подумав еще немного, высказал опасение:

— А кто тебе разрешит вывезти это из страны? В нашей стране тех, кто покушается на старину, и тех, кто помогает им, по головке не гладят. Этих людей ждет участь тех, кто помогал Шлиману…

Чтобы Аннову было понятно, кто такой Шлиман, о котором тот никогда не слышал, он взял его под руку, и они вдвоем ходили вокруг следов динозавров. Турок рассказал своему собеседнику следующую историю.

…Шлиман — известный археолог, открывший на территории Турции Древнюю Трою. При помощи турков ему удалось тайком вывезти из страны найденное им золото Трои. Впоследствии турецкое правительство отыскало всех сообщников Шлимана и приговорило их к смертной казни.

Потом Аннов с Йюлюком, забыв, где они находятся, некоторое время стояли молча на плато, с которого на них взирала сама история, отдавшись во власть вечности.

На обратном пути Сорар Йюлюк пошел вместе со своей ханумой, им было о чем поговорить друг с другом. Немного отстав от них, шли Аннов с Дуньей. Они тоже говорили об этом походе, о том, что следы динозавров произвели огромное впечатление как на гостей, так и на них самих.

В руках Дунья несла небольшой букетик полевых цветов и трав. Она и сейчас, увидев какой-нибудь понравившийся ей цветок, наклонившись, срывала. Аннов отметил про себя, что этот простенький букетик очень хорошо смотрится в руках Дуньи, идет ей. Подумав о том, что этот рассказ будет по душе и Аннову, Дунья пересказала ему свой разговор с турчанкой о Руднике. И хотя ее хозяин пока еще не сказал ничего конкретного, все же с удовлетворением заметил: "Имей такое месторождение, и сам царь придет в твой дом на поклон", а потом рассказал, что в древности в дом к человеку, владевшему таким месторождением руды, пришел сам султан страны, чтобы выразить ему свое почтение.

Когда те, кто ходил к следам динозавров, чтобы получить удовольствие от встречи с ними, спустились вниз, Хемра Календар, оккупировав просторный уступ скалы, распоряжался развести костер и заняться приготовлением шашлыков. Кусочки свежего мяса, нанизанные на шампуры, уже поджаривались над костром, шипя капающим в огонь жиром и распространяя вокруг аппетитный запах, вызывающий обильное слюнотечение.

Чистый горный воздух как метлой вычистил все, что было съедено ранним утром. Проголодавшиеся гости с удовольствием расселись вокруг сачака.

Солнце казалось опустившимся ниже (это ощущение усилилось после приема пищи), но было нежарко.

Гости с аппетитом поедали шашлыки прямо с шампуров и запивали их водкой. Дунья и сидевшая рядом с ней женщина расстелили на коленях одно полотенце на двоих, Дунья на правах хозяйки подавала еду гостье, и сама вместе с нею поела. Они временами поднимали бокалы с налитым им коньяком, стукались ими и делали по небольшому глотку.

Они были в приподнятом настроении и с удовольствием поддерживали компанию мужчин. А те, чем больше пили, тем громче становились их голоса, словно они разговаривали с глухими, и эхо разносило звуки их голосов по окрестностям. Горячительные напитки, вкусный шашлык все больше возбуждали у собравшихся страсти. К тому же не умолкали разговоры об увиденных следах динозавров, отчего казалось, что вот сейчас они сорвутся с места и опять понесутся наверх, чтобы каким-то образом прибрать к рукам приглянувшиеся им следы рептилий. Страсти накалились до точки кипения. Все думали об одном и том же: о следах динозавров и руднике и связывали с ними надежды на новый поворот судьбы.

Несколько возбужденные от выпитого и увиденного, Аннов и Сорар Йюлюк беспрестанно благодарили за доставленное удовольствие Хемру Календара и хозяина дома. Взяв под руки Хемру Календара, они отводили его в сторонку и о чем-то шептались с ним. Стороны вели торги по еще не пойманной птичке с "золотым" гребешком. Но такой торг не может быть скорым, его долго обдумывают, потому что спешка в этом деле совершенно неуместна.

Несмотря на предстоящее объединение трех сил, трех капиталов, подчинить себе такую гору, естественно, не так-то и просто.

Одно было ясно: таинственный мир Кугитанга всецело завладел умами Аннова и турка Йюлюка.

Уже поздно вечером гости на Джипе Хемры Календара вернулись в Чарджоу. Хемра Календар расположился рядом с водителем, а Аннов и Йюлюк со своими подругами заняли заднее сиденье. Рассчитанное на троих, для четверых заднее сиденье было тесновато, но тут сработал принцип: в тесноте, да не в обиде. И потом, кому это мешает, когда у всех такое хорошее настроение! Аннов и Йюлюк, усадив женщин посередине, сами расположились по бокам, и теперь сидели, прислонившись к своим работницам и заложив руки им за спину.

Машина ехала по серпантину горной дороги, то карабкающейся вверх, то резко спускающейся вниз.

Выбравшись, наконец, на ровную дорогу, машина прибавила газу, создавалось впечатление, что она столкнулась с динозавром и испуганно бежит от него. Йюлюк бей, сидя вполоборота, положил голову на массивную грудь своей подруги и вдыхал запах ее духов, смешанный с запахом женского тела. Он ощущал себя в цветнике, эти ароматы умиротворили его, и он даже задремал.

Одурманенные выпивкой и едой, отдавшиеся во власть сна гости не заметили, как проехали мимо поселка Рудник.

А машина Хемры Календара, прорезав ночь и все больше внедряясь в нее, стремительно неслась вперед.


* * *

Вскоре после того, как Дунья спешно ушла на работу, в дверь несколько раз позвонили. Хасар подумал, что Дунья что-то забыла дома и вернулась обратно.

Направляясь к двери, он недовольно ворчал, возмущаясь тем, как быстро она ушла.

— Поспешишь — людей насмешишь, не правда ли?

Открыв дверь, Хасар увидел на пороге вопросительно смотревшего на него незнакомого юношу. На первый взгляд лицо молодого человека показалось Хасару знакомым, но он не сразу его узнал. Нежданный гость заговорил первым.

— Вы ведь дядя Хасар, так?

— Это так.

Не успел Хасар спросить, а ты кто, юноша торопливо произнес:

— Тогда я не ошибся дверью. Я к вам гостя привез.

— Где же он?

— Я сейчас приведу его!

С этими словами молодой человек сбежал по ступеням вниз. Хасар понял, что юноша поднялся к нему, чтобы уточнить адрес. Спустившись со своего этажа вслед за парнем, Хасар увидел стоящее у подъезда такси, из которого осторожно выходил его дядя.

— Дядя, какими ветрами занесло вас сюда? — улыбаясь, он пошел ему навстречу.

— Да, вот, нужда заставила ехать сюда, — в голосе его звучали тревога и озабоченность. Затем он на какомто птичьем языке произнес непонятную фразу "Немец проснулся…", после чего коротко пояснил племяннику ее суть. Хасар знал, что дядя носит в своем теле пулю, поэтому сразу же понял, о чем идет речь. И без того взглядом врача по бледному лицу дяди он определил его состояние. Хасару было известно о боевом пути дяди, и он улыбкой дал понять, что не совсем согласен с дядиным словом "немец". Его дядя родился в 1926 году, и хотя свое ранение он связывал с немцами, на самом деле это было не так. На службу в армию он отправился уже после того, как советские войска наголову разгромили немцев и взялись за Японию. Так вот, он принимал участие в тех боях и в одном из них был ранен.

Каждый раз, когда дядя начинал рассказ о своем "немце", Хасар понимал, что речь идет о войне 1941–1945 годов и потому, словно оправдывая немцев, называл его "немца" настоящим именем — "японцем", перекладывая на него вину за ранение.

— Ну, так и в этот раз то же самое, — сказал дядя и, вспомнив о пояснении, которое племянник давал каждый раз, одной рукой потер слегка нахмуренное лицо и виновато улыбнулся.

Держа в руках багаж дяди, Хасар повернулся к такси, в которое уже садился юноша-проводник:

— А ну, парень, пойдем, выпей пиалу чая, а потом поедешь!

Юноша благодарно улыбнулся:

— В другой раз, дядя Хасар, я должен на занятия успеть, — он спешно сел в такси и, попрощавшись, уехал.

Хасар привел дядю домой, расстелил перед ним сачак и пододвинул к нему свой чай, а сам направился на кухню, чтобы приготовить для дяди завтрак.

Начав чаевничать, он высказал племяннику, беседовавшему с ним на ходу между кухней и комнатой, свои упреки: "Знаешь что, племянник, после твоего возвращения в страну мы стали видеться с тобой реже, чем тогда, когда ты работал за границей". Это и вправду было так. Работая за границей, и приезжая домой в отпуск, Хасар всегда находил время, чтобы навестить дядю и справиться о его здоровье.

После возвращения на Родину прошло уже больше двух лет, а Хасар за все это время ни разу не встретился с маминым братом. В эти дни Хасар ощущал себя пушинкой, подхваченной ураганом и летящей в неизвестность. Изза этой неопределенности, отсутствия стабильности и накопившихся переживаний даже близкие родственники казались оставшимися где-то вдалеке.

Дядя заочно представил Хасару юношу, который привез его в этот дом:

— В последние две-три недели мой "японец" и вовсе разбушевался, покоя не дает. Острая боль не оставляет, будто в меня нож вонзили. И ночами спать не дает. С твоей тетей мы то одну мазь прикладываем, то другую пробуем, все без толку… К тому же и сыновья ушли на вышку — вахта у них началась. И я решил ехать сам, думаю, там ведь племянник есть, покажет меня врачам… По счастью, на вокзале мне тот юноша повстречался. Я бы его и не узнал, это он меня узнал и сам подошел ко мне, представился, помог багаж донести, посадил в поезд… Оказывается, он внук Медетауста, наш родственник по линии дядь, словом, соплеменник — из племени гарравы. С покойным мастером я вместе в нефтяниках долго работал.

Когда он представился, я внимательно посмотрел на него и увидел, что он и в самом деле похож на Медета. Хороший парень, ухаживал за мной, чай приносил, словом, не отходил от меня до последнего, пока к тебе не привез…

Дядя осмотрелся по сторонам и вдруг спросил:

— А где наша невестка?

— Она, дядя, прямо перед вашим приездом ушла на работу.

Старик хмыкнул, задумавшись, вероятно, о женщине, которая до сего дня никогда не работала, а тут вдруг куда-то устроилась, и ему это не очень-то и понравилось. Но он как-то сразу подумал и о том, что это, видно, веяние нового времени и даже одно из его требований, поэтому не стал продолжать разговор о жене племянника. В этом вопросе ему не нужны были пояснения племянника, потому что и так все было понятно.

Напоив дядю чаем и накормив завтраком, Хасар решил взять его с собой на работу, потому что тот был его больным.

Но прежде чем отправиться, вспомнил, что для устройства в госпиталь понадобятся кое-какие документы, поэтому спросил:

— Дядя, а удостоверение участника войны у тебя с собой? — в тоне его был вопрос: а не забыл ли ты свой главный документ?

Когда они приехали в госпиталь, Хасара здесь уже ждали. Ему надо было идти на срочную операцию, поэтому он попросил одного из своих коллег заняться устройством дяди. А тот отвел старика и от имени Хасара положил его в терапевтическое отделение.


* * *

В этот день Хасару пришлось срочно оперировать раненого солдата, привезенного из одной из отдаленных воинских частей, поэтому он немного задержался на работе.

Операция прошла неплохо, но парень еще не очнулся после наркоза. Хасару хотелось дождаться, когда тот придет в себя, чтобы спокойно отправиться домой. Как обычно в таких случаях, он заварил чай и пил его с медом и сухарями, которые всегда держал при себе на случай, если вдруг проголодается, чтобы было чем перекусить. Терпеливо ждал. И лишь после того, как больной очнулся, и он еще раз убедился в том, что состояние его не вызывает опасений, Хасар дал кое-какие указания дежурному врачу и поздно ночью уехал домой. По пути домой с каким-то чувством внутреннего удовлетворения представлял, как Дунья, так и не дождавшись его, уснула, что сейчас она, ни о чем не догадываясь, свернувшись калачиком, наслаждается сном в их мягкой постели.

Тихонько открыв дверь своим ключом, чтобы не разбудить уснувшую жену, Хасар почувствовал, как в лицо ему ударил тяжелый запах спиртного, смешанный с горьким запахом табака и подгоревшего кофе. Значит, Дунья не только не спала, но и была дома не одна. Дунья не курила, да и спиртного не употребляла, разве что на праздниках да торжествах семейных "чокнется" и пригубит из бокала, да и то больше для порядка, чтобы не обидеть других гостей. Зато что касается кофе, тут никто не может сравниться с Дуньёй в любви к этому напитку. Это был самый большой наркотик, к которому она приучила себя, будучи женой командира и мотаясь с ним в Европе…

Понятно, что в доме гость, но кто он? Навстречу ему вышла несколько возбужденная Дунья и сообщила:

— У нас гостья!

— Кто же она?

— Наша новая знакомая из Стамбула.

"Сейчас иду!" — ответил Хасар и, снимая обувь, снова учуял запах спиртного и подумал о том, что в этом доме спиртное употребляют крайне редко, из чего сделал вывод, что в доме у них находится дорогой гость. Войдя в гостиную, Хасар увидел полную женщину лет сорока-сорока пяти в европейской одежде, аккуратно подкрученные концы волос лежали на плечах. Она уставилась на Хасара и с интересом разглядывала его. Обычно такие женщины при встрече с мужчинами вызывают у них жадный интерес и будят невольное желание, такие же мысли сейчас промелькнули и в голове Хасара. "А дамочка недурна!" — подумал он про себя.

Дунья с удовольствием представила гостье своего мужа:

— Будьте знакомы — это мой муж Хасар!

— Гульовсер! — гостья встала с места и протянула Хасару руку.

Представив мужа гостье, Дунья ушла на кухню и занялась приготовлением ужина. Очень скоро она вернулась, неся в руках несколько тарелок, после чего они уже втроем заново приступили к трапезе.

С приходом Хасара женщины сменили тему предыдущего разговора, который состоялся, пока они были вдвоем, но теперь он приобрел несколько иной оттенок, и это было совершенно очевидно. До того они говорили о работе фирм, которые выступают в поддержку друг друга, чтобы еще больше разбогатеть, обменивались мнениями о предстоящих горнорудных работах, причем, у каждой из них был свой интерес, поэтому они пытались выяснить друг у друга что-то для себя. А для Хасара как человека бесхитростного и не причастного к этим делам, эти разговоры были и неинтересны, и не нужны. И поэтому женщины, воспользовавшись присутствием в их компании единственного мужчины, постарались перевести разговор на нейтральную тему.

Когда же в разговоре вновь всплыла тема Стамбула, гостья оживилась, лицо ее просветлело, было видно, что эта тема ей больше всего по душе. Она заговорила с каким-то воодушевлением. С удовольствием вспоминала этот крупнейший и прекрасный город Турции, омытый многими морями, с каким-то пылом рассказывала она о том, как любила наблюдать за разбивающимися о берег морскими волнами. Но и этого ей показалось мало, тогда она решила напомнить об истории этого замечательного города, которую она, похоже, знала наизусть и любила рассказывать.

Пророк Мухаммед, отметив в своих хадысах: "Стамбул обязательно будет завоеван, взявший его полководец — прекрасный полководец, войска, захватившие его, — прекрасные войска", — заранее возвестил о захвате этого города.

Однако ни сельджукским, ни последующим султанам город не дался. Убедившись, что не сможет успокоиться до тех пор, пока не захватит его, Танры создал султана Фатих Мухаммеда? Все султаны, до него пытавшиеся взять Стамбул, завещали: "Похороните меня как можно ближе к Стамбулу!", а султан Фатих говорил: "Ищите мои знамена в Стамбуле!" Таким образом, султан Фатих сумел покорить эту неприступную крепость.

Как только в рассказе гостьи возникла пауза, Хасар воспользовался ею:

— Говорят, Анкара тоже красивый город!

— Но Стамбул еще красивее! — пылко возразила женщина.

С первых же минут знакомства с Хасаром гостья прониклась к нему какой-то особой приязнью. "Достойного мужика выбрала себе Дунья!" — с завистью подумала она о счастливой подруге. В разговоре она время от времени бросала на Хасара восхищенные взгляды. От взгляда Дуньи не укрылось и то, что женщина при виде ее мужа не может скрыть своих чувств. Ухаживая за ними, подавая на стол и временами садясь рядом с ними, Дунья обратила внимание на оживленное поведение гостьи, но связала это с действием выпитого и посчитала, когда пары спиртного улетучатся, и это тоже пройдет, как дым, как утренний туман.

Когда Хасар под каким-то предлогом вышел из комнаты, гостья не стала скрывать от Дунья своего восторженного отношения к Хасару. Она вдруг поздравила хозяйку дома:

— Хороший у тебя муж, поздравляю!

Дунья уловила в словах гостьи скрытый смысл. Та предупреждала ее: "Смотри, увлекшись таким никчемным человеком, как Аннов, не потеряй парня, который в десять раз лучше него!"

— Что, понравился? — Дунья посмотрела на гостью с хитрой улыбкой, давая понять, что обо всем догадалась.

— Понравился!

— Если хочешь, я могу подарить его тебе! У нас для гостя ничего не жаль!

Произнеся эти слова шутливым тоном, Дунья дала понять гостье, что раскусила ее.

Когда Хасар вернулся, женщины снова вернулись к своим бизнес планам, разгоряченные выпитым, они были оживлены и говорили возбужденно.

Дунья вдруг почувствовала, как сильно хочет спать, у нее начали слипаться глаза, и она стала, широко открывая рот, громко зевать. Если бы не это, гостья, возможно, еще долго сидела бы у них. Только после этого гостья посмотрела на часы, которые показывали приближение полуночи. Поблагодарив хозяев за гостеприимство, она стала собираться к себе в гостиницу, хотя те и предлагали ей остаться: "Поздно уже, заночуете у нас, места всем хватит!".

Правда, переводя взгляд с Хасара на Дунью, женщина на какое-то мгновение изменила решение и задумалась: "Может, и вправду остаться?", и это было видно по ее лицу.

Гостья сказала, что поедет на такси, но Хасар знал, что не успокоится, если сам не довезет женщину до гостиницы на своей машине, хотя и выпил немного. Дунья сразу же одобрила его решение: "Поезжай безлюдными улицами, думаю, что гаишники и прочие уже давно спят!".

Хасар улыбкой ответил на заботу жены.

Вспомнил ходячую среди водителей фразу: "Собаки спят, не спит ГАИ".

Хасар оделся и вышел из дома, чтобы подогнать машину к подъезду, следом за ним, держа друг друга за талии и разговаривая, вышли и Дунья с гостьей.

Ночью погода была приятной прохладной. Ощущение было такое, будто тьма спряталась за домами, в неосвещенных местах, но где-то рядом сгущаются черные тучи, и вдруг сверкнет молния и грянет гром. Когда Хасар подогнал машину к подъезду, Дунья и гостья осыпали друг друга на прощание нежными поцелуями, словно расставались на долгое время.

Машина проехала совсем немного, и вскоре ее салон наполнился парами выпитого спиртного и запахами табачного дыма, смешанного с запахом духов женщины, отчего стало казаться, что не хватает воздуха и трудно дышать.

Женщина расположилась на переднем сиденье рядом с Хасаром, откинувшись на спинку сиденья и вытянув ноги.

Она немного вспотела и расстегнула верхние пуговицы своей блузки, словно хотела во всей красе показать свою и без того красивую полную грудь.

Хасар протянул правую руку, чтобы открыть форточку со стороны пассажирки и немного проветрить салон машины.

— Нет, не надо, — попросила гостья. — Я немного вспотела, поэтому не стоит устраивать сквозняк — могу простыть. — Она взяла в свою руку протянутую руку Хасара и положила ее себе на колено.

Хасар почувствовал тепло мягкой и приятной женской ладони.

Подъехав к гостинице, Хасар вышел из машины, открыл дверцу и помог женщине выбраться наружу. Разговаривая с ней, проводил до входа в гостиницу. И только после этого она выпростала свою руку из руки Хасара, которую он подал, помогая ей выйти из машины. У самого входа они любезно попрощались друг с другом.

Сделав несколько шагов, женщина резко обернулась, словно что-то забыла. Окликнула Хасара и попросила его на минутку подойти к ней. Затем достала из маленькой сумочки визитку и протянула ему.

— Вот мои координаты. Вдруг захочешь увидеться? — с каким-то тайным смыслом, хитро улыбаясь, произнесла женщина то, на что в другое время не решилась бы, но сейчас, вероятно, под воздействием паров алкоголя, это получилось само собой.

Хасар остановился, вытянул из ее руки визитку, кивнул головой и благодарно улыбнулся.

— Конечно, — в тон ей ответил Хасар. Неожиданно женщина поцеловала Хасара в щеку, хмыкнув на прощание что-то неопределенное. Сделав оборот вокруг своей оси, повернулась к Хасару, несколько смущенно и довольно улыбнулась ему и быстрыми шагами направилась к гостинице. Хасар погладил щеку, которую только что наградили поцелуем, и, провожая взглядом виляющую солидным задом и удаляющуюся от него Гульовсер, думал о том, что так вести себя может только подвыпившая женщина, что завтра, повстречавшись с ним, она вспомнит об этом и испытает чувство вины и стыда.

Проводив гостью, Дунья убрала все со стола, отнесла на кухню, перемыла всю посуду и расставила ее по местам.

Занимаясь делами, она думала о сегодняшней неожиданно нагрянувшей гостье.

Как-то раз Дунья сказала турчанке, что как-нибудь познакомит ее с мужем и сыном.

Сегодня они по делам находились в городе, и Дунья вспомнила о своем обещании пригласить подругу к себе, чтобы пообщаться с ней в спокойной обстановке. Она решила, что более подходящего случая не будет, поэтому сделала гостье предложение пойти к ней домой.

Дунья думала, что как только все уберет по местам, сразу же ляжет спать и немедленно уснет. Подошла к окну и, не раздвигая штор, стала прислушиваться к ночным звукам улицы, чтобы не пропустить шум подъехавшей машины. Ей показалось, что Хасар задерживается дольше положенного.

И чем больше времени проходило, тем больше Дунья ощущала себя прежней — женой военнослужащего, когда она с нетерпением ждала возвращения Хасара и переживала, если его долго не было. После возвращения в Ашхабад такое чувство посещало ее крайне редко.

Переодевшись в просторную ночную рубаху и не желая ложиться в постель без Хасара, она села на краю кровати, распустила волосы и еще какое-то время сидела в ожидании мужа.


* * *

Рабочий день закончился, и все работники разошлись по домам. В офисе остались только Аннов и Дунья. Оставшись наедине, они решили в спокойной обстановке еще раз просмотреть специально подготовленные документы, которые в скором времени будут рассматриваться в Кабинете Министров. В этих документах были представлены все обоснования для приватизации "Рудника": будет ли он полезен обществу, и имеют ли фирмы, готовые приватизировать его, возможности для организации работ на месторождении урановой руды.

Дунья открывала в компьютере каждую страницу документа по отдельности, потом они садились и вдвоем еще раз внимательно ее просматривали. Дунья читала ее своим низким бархатным голосом, а Аннов, подъехав к ней на своем кресле поближе, сидел сзади нее и слушал, анализируя каждое предложение и делая выводы, удачно ли оно, уместно ли.

Правда, работа эта была нудной и кропотливой. Для подготовки документов обе стороны пригласили экспертов и взялись за это дело с энтузиазмом. В итоге на бумаге появился отчет о комбинате, приносящем сплошную прибыль, причем были учтены и его польза, и вред, а также возможности инвесторов.

Ради пользы дела они даже разыскали одного из инженеров, работавших на руднике в годы войны, и проконсультировались у него. Старый инженер был поражен, узнав о разрешении на приватизацию месторождения, имеющего для государства стратегическое значение. Потом, правда, подумал, что сегодня страна живет по правилам капиталистического мира, и сделал для себя вывод: "Ну, да, коли СССР приказал долго жить, а его имущество пошло с молотка, значит, и такое вполне возможно". Он отвечал только на вопросы, которыми интересовались его заказчики.

Получив от этих людей за свои консультации солидный куш, старый инженер понял, что ради достижения своей цели, которая сулила им очень большие деньги, они ни перед чем не остановятся.

Помимо этого, Сорар Йюлюк еще раз слетал в Стамбул и консультировался там со знающими людьми, чтобы в вопросе с рудником не осталось никаких неясностей.

Ему советовали начинать это дело как можно скорее, воспользоваться нынешней неразберихой, потому что государство молодо и пока что не во всем разбирается, а вот когда оно встанет на ноги, иметь с ним дела будет гораздо труднее. Ему говорили, что сейчас в Туркменистане в высших кругах не только поощряется взяточничество, что в Турции многие никому не известные фирмы пошли по этому пути и сказочно разбогатели, что многие высокопоставленные чиновники с решающими голосами вряд ли устоят перед долларовой атакой, и советовали действовать именно в этом направлении.

Несмотря на заверения Аннова, что у него есть знакомый, который поможет им решить этот вопрос, его турецкий партнер, привыкший во всем полагаться только на себя, не очень-то веря в способности Аннова, предпочел заняться этим делом сам. Во-первых, отдавая взятку своими руками и от своего имени, ты уже имеешь преимущество в глазах того человека и становишься у него на особом счету. А во-вторых, тем самым ты закладываешь первый кирпичик в фундамент своей собственной выгоды в этом завтрашнем двустороннем деле.

В настоящее время только это было главным условием для здешней работы и обогащения.

Турецкая сторона сама, через своих земляков нашла надежного и квалифицированного человека для помощи в решении вопроса. Для него она устроила специальную вечеринку и познакомила с ним остальных коллег. Женщину, прибывшую от этого надежного человека, звали Марьям, ей было около тридцати лет. У нее были чуть припухшие веки, тонкая талия и красивая прическа, и сама она была худощавой и стройной. На той вечеринке Марьям вела себя несколько высокомерно, демонстрировала свое превосходство над другими, но, пообщавшись с Дуньёй, прониклась к ней симпатией. Уезжая, она особенно тепло попрощалась с Дунья, пообещав не терять ее из виду, созваниваться.

На столе Аннова зазвонил телефон, и он на своем кресле доехал до стола и поднял трубку.

— Слушаю!

— Это я, — раздался на том конце провода знакомый хрипловатый голос.

— Что тебе?

— Когда тебя ждать домой?

— Еще работа есть. Как только закончу, сразу же приеду.

— Но твоя работа никогда не кончается! — в тоне женщины звучало недовольство.

— Хорошо, буду через полчаса…

Аннов нахмурился, выказывая недовольство тем, что прервали его работу. Положив трубку на рычаг, он снова подкатил к столу Дуньи, чтобы продолжить работу.

Его внимание привлек локон, прилипший к красивой шее женщины и украшавший ее. Он снова с чувством удовлетворения подумал о том, что женщина, когда-то презрительно называвшая его "ослиной подушкой", теперь работает под его началом, всецело подчиняется ему и сейчас сидит рядом с ним.

Уткнувшись в компьютер, Дунья по тону разговора поняла, что он говорил с женой, тем не менее, поддавшись женскому любопытству, спросила у Аннова, когда он снова прикатил к ней:

— Кто это был?

— Жена!

— Что она хотела?

— Что она может хотеть, хочет, чтобы я скорее домой пришел!

В этот момент и Дунья вспомнила о Хасаре, который уже вернулся с работы, приготовил ужин и ждет ее.

— Она права. Время уже позднее, — с этими словами Дунья выключила компьютер и стала собираться домой. — Завтра, все остальное просмотрим завтра, на свежую голову.

Поначалу Аннов был недоволен действиями Дуньи, но, посмотрев на настенные часы, убедился, что время и в самом деле позднее.

— Завтра так завтра, — примирительно произнес Аннов, встал с места и потянулся, затем подошел к окну и выглянул на улицу. Окно было открыто, и легкий ветерок тихонько трепал край шторы.

Все давным-давно разошлись по домам, вокруг царила тоскливая тишина. Лишь изредка доносились звуки то приближающихся, то удаляющихся автомобилей.

Стоя у окна боком, Аннов наблюдал за ночным городом.

Там, где горели фонари, было светло, как днем, там же, где их не было, царила непроглядная темень. Опустевшие улицы казались пасмурными. Несмотря на усталость, эта таинственная тишина подтолкнула Аннова к приятным воспоминаниям и мечтам. Теперь уже недалек тот день, когда комбинат станет его трофеем и перейдет в его собственность, ведь они заранее предприняли все необходимые меры для того, чтобы Правительство дало разрешение на начало работ.

Зампред Правительства, который должен рассматривать этот вопрос, при помощи его близкого человека был подготовлен и перетянут на их сторону. Большую роль сыграло и мнение турецких компаний, с которыми он ранее работал, о перспективности и выгодности данного дела для всех сторон. Понятное дело, турки с их трудоспособностью и упорством не остановятся на полпути. Упорство у них в крови, оно стало частью их натуры. Так что Кугитанг можно считать прибранным к рукам, очень скоро рудник будет приведен в действие и начнет давать огромные прибыли.

Ну а там, где будет богатство, недалеко и до титулов, ну хотя бы бека. Вы еще увидите Аннова, известного на всю страну человека, перед которым будут лебезить, и преклонять колена… Аннов, возможно, еще долго предавался бы сладостным мечтам, но вдруг где-то за его спиной раздался крик филина, который и напугал его, и испортил настроение.

Не успел Аннов подумать, откуда в городе взялись совы, как пугающий этот крик, разрывая ночную тишину, повторился еще два раза подряд. Он вдруг вспомнил, что совы любят селиться в руинах, а в некотором отдалении от его офиса стоят две заброшенные бетонные коробки без окон и дверей.

И стоят они там, где в советское время два друга надумали построить себе дома и жить по соседству, но тогдашние министры — "властители дум" не позволили им этого сделать и решили построить здесь два многоэтажных дома для высокопоставленных чиновников. Теперь эти дома в самом центре города окончательно развалились и превратились в руины, в которых, похоже, обосновались совы.

В криках сов Аннову послышалось злорадство, и упрек в адрес хозяев этих заброшенных строек: "Ну, что, добились своего?" Теперь эти руины непременно связывали с именем одного из самых известных министров того времени и называли их не иначе, как "графскими развалинами" Ханмурадова. Этот человек долгое время возглавлял всю торговую сеть Туркменистана и сумел сильно разбогатеть.

Говорили, что в свое время он был наделен огромной властью, что каждый раз ездил в Москву с целым "дипломатом" денег, что ему даже сам Гапуров, тогдашний руководитель республики, был не указ, потому что у его жены в Москве были влиятельные родственники, занимавшие посты в Кремле.

Говорят, однажды в торговую сеть Ашхабада поступили два очень дорогих мебельных гарнитура, один из которых был отдан Гапурову, а от второго другие министры отказались по причине его чрезмерной дороговизны. И тогда Ханмурадов распорядился: "Отвезите его ко мне, я за оба сам рассчитаюсь", — и очень сильно удивил коллег своей платежеспособностью.

Строительство этой башни он начал в самый канун падения советской власти, когда уже был слышен скрип ее колес, но завершить не успел. Так и остался дом недостроенным и теперь стоял в центре города, став символом разрушенной судьбы некогда правившего миром богатого хозяина, его развалившейся, как вся советская эпоха, жизни.

Аннов не очень-то верил в приметы, но голоса сов, будто выдававшие его тайну и в чем-то упрекавшие, он воспринял как унижение собственного "я", и от этого у него испортилось настроение.

Ему захотелось бросить в эту сову камень и прогнать ее, как в детстве он прогонял каркавшую на дереве перед домом ворону.

— Ну, что, теперь-то мы поедем домой?

Обернувшись на голос Дуньи, Аннов увидел, что она уже собрала свои вещи и с сумкой на плече ждет его возле выхода.


* * *

Приехав утром на работу, Хасар припарковал машину, взял оттуда сумку и направился в отделение.

До утренней пятиминутки было еще достаточно времени, поэтому он решил проведать дядю. Войдя в ординаторскую, надел халат и хотел сразу же идти в дядину палату. Он и без того без конца проведывал его, не хотел, чтобы тот чувствовал себя безродным. Накануне, нагрузившись провизией, приехали его жена и старший сын, чтобы кормить и ухаживать за больным.

Очнувшееся ото сна утро было тихим. Двор госпиталя был густо засажен высоченными деревьями, поэтому каждый, кто приходил сюда, чувствовал себя оказавшимся в лесу.

Подходя к отделению, Хасар заметил одиноко сидевшего в сторонке старика. Он был примерно того же возраста, что и его дядя, то есть где-то под семьдесят, всклокоченная борода беспорядочно лежала на груди.

Хасар подумал, что старик неспроста так рано прибыл сюда, но ему и в голову не могло придти, что тот ждет именно его. А старик сидел в том месте, где, как ему подсказали, должен был пройти Хасар.

Хасар поздоровался со стариком и хотел идти дальше, но тот остановил его вопросом:

— Сынок, ты случаем не доктор Хасар?

— Да, яшули! — Хасар обернулся и замедлил шаг, чтобы выслушать старика.

— Тогда, сынок, у меня к тебе есть разговор. Да, я сказал, сам поговорю с ним, посмотрю, что он скажет… А про тебя, сынок, всякое говорят. И хорошим врачом называют, и по-другому… Я никак не мог успокоиться, думал, если он человек, с ним можно будет договориться…

Хасар сообразил, что старик является родственником кого-то из его пациентов и хочет переговорить с ним с глазу на глаз. Он повел старика с собой в кабинет.

Старик оказался дедом того самого солдата из Иолотани, которому все никак не могли поставить диагноз и потому не брали на операцию, только с одного обследования на другое водили… В тусклых глазах старика, на его морщинистом лице отпечатались следы переживаний.

Хасар хорошо помнил того статного красивого юношу, который буквально на глазах таял. Этот парень был его постоянной болью и переживанием, осевшим где-то в закоулках души. На днях у него состоялся коротенький разговор с этим солдатом. Осматривая больного, Хасар обратил внимание на его руки, которые были мягкими, как у врача или женщины.

— А до армии ты чем занимался? Уж больно руки у тебя мягкие, не похоже, чтобы ты выполнял грубую мужскую работу, — удивился Хасар.

Юноша мило улыбнулся в ответ:

— Доктор, я очень люблю музыку. С семи лет занимаюсь ею. Вы, наверно, слышали о музыканте по имени Овездурдыкекирдек, да и по радио часто дают его музыку. Настоящий маэстро! Он друг моего дедушки, я ходил к нему и учился у него музыке. Он даже как-то раз сказал дедушке, что из меня может что-то получиться. — Потом добавил: — Вот я выздоровею и тогда с удовольствием поиграю для вас.

Хасар видел, что юноша возлагает на него большие надежды, верит в свое излечение. И этот момент запечатлелся в памяти Хасара.

Представившись, старик сразу же перешел к делу, не стал ходить вокруг да около. В надежде на то, что доктор поймет его и после этого изменит свое отношение к его внуку, стал взволнованно рассказывать то о детстве мальчика, то о его службе в армии, где он и получил эту болезнь. От волнения речь его была сбивчивой. Разговаривая, он достал из кармана серого халата-дона белый платок, подержал его в кулаке, а потом пару раз отер им с лица пот. Хасар понял, что он хочет еще что-то сказать. Но старик все не решался заговорить на запретную тему. Видно, ему нелегко было начать этот разговор, потому что, несмотря на прохладную погоду, старик обливался потом.

Из разговора со стариком Хасар догадался, что родственники юноши по-своему расценили задержку с операцией и видели причины этой задержки вовсе не в том, что врачу было необходимо уточнить диагноз. В некоторых случаях, когда вот так же откладывалась операция, родственники начинали суетиться и думать, что врач ждет от них какого-то вознаграждения за свою работу.

Поняв из завуалированной речи, что старик ждал его именно с этим намерением, Хасар постарался убедить его в своей искренности и в том, что он сделает все от него зависящее, чтобы поставить его внука на ноги. Хасар хотел, чтобы старик поверил ему и отказался от своего намерения "заплатить доктору". Вместе с тем он догадывался, что за этой встречей каким-то боком маячит начальник госпиталя, с которым их мнения относительно лечения юноши были кардинально противоположными, но который при любом удобном случае старался поставить Хасара в неловкое положение.

Видно, старик обратился к нему за помощью, а тот охотно "намекнул": "Наверно, врач ждет чего-то от вас…" и отправил старика к нему.

Таких, как Хасар докторов, привыкших работать честно, осталось совсем немного, потому что в последнее время для врачей становилось делом привычным иметь побочный заработок за счет больных.

Похоже, начальник госпиталя, получив от родственников юноши свою мзду, пообещал им, что после операции поможет получить заключение о его непригодности к воинской службе.

Но Хасар все еще был уверен в том, что парня можно поставить на ноги без операции, что брать его под нож — самая крайняя мера. Если все же придется оперировать юношу, Хасар собирался делать это после консультации со специалистами, например, с профессором Чары Назаровичем.

Хасар и сам был знаком с профессором, в Ленинградском мединституте он учился примерно в одно время с Чары Назаровичем. Сейчас он собирался договариваться с ним о скорой встрече. А после консультации с ним применить к юноше именно то лечение, которое ему больше всего подходит. Вполне возможно, что Чары Назарович скажет:

"Это наш больной, поэтому его лучше перевести в нашу клинику".

Хасар не стал говорить старику всего этого, да и не было нужды в том, чтобы что-то ему объяснять. Он только пообещал старику, что сделает для больного все от него зависящее и, если потребуется, даже прооперирует его.

Старик уходил от него благодарным. Прощаясь, старик вновь повторил слова, которые уже неоднократно звучали в его речи: "И после операции я не останусь в долгу, приду к вам".

Проводив деда, Хасар начал просматривать лежавшие на его столе истории болезней. Он все еще был под впечатлением от разговора со стариком. У него было такое чувство, словно он только что прослушал трагическую музыку.

Взглянув на часы, Хасар вспомнил, что ему надо идти на пятиминутку, встал из-за стола. Увидев на том краю стола, где сидел старик, белый носовой платок, которым тот отирал пот, Хасар подумал, что дед забыл его. "Отдам солдату при обходе, он сам передаст его деду", — подумал Хасар, взял платок и, даже не заглянув внутрь узла, забросил его наверх платяного шкафа.


* * *

Прослышав о предстоящей операции дяди Хасара, фронтовика, его близкие сразу же съехались в Ашхабад.

Конечно, пользы от них никакой, разве что Богу помолятся за удачный исход операции, но разве усидишь дома, когда твоего родного человека будут резать!

С тех пор, как дядю положили в госпиталь, младший брат Хасара время от времени звонил из Красноводска и справлялся о состоянии больного. А пару дней назад сюда приехал младший сын старика, чтобы ухаживать за отцом в послеоперационный период.

В тот день, подъехав к госпиталю вместе с двоюродным братом и его женой на своей машине, Хасар увидел стоящую тут же машину своего сына Арслана. "Наверно, прослышал об операции и приехал, не смог спокойно усидеть дома", — подумал Хасар.

Подъехав ближе, Хасар увидел, что в машине сына он не один, и как только Хасар вышел из своего автомобиля, ему навстречу бросилась дочка младшего брата лет десятиодиннадцати.

— Дядя!

— Дочка! — Хасар ласково обнял за плечи шуструю девчушку. Но не успел он ей и слова сказать, потому что увидел, как из задней дверцы машины с трудом протискивается грузное тело матери.

— Ого, оказывается, и мама приехала! — обрадовано воскликнул Хасар. Подойдя к матери, обнял ее за плечи, поздоровался и стал справляться о ее здоровье. Оказывается, мать приехала утренним поездом и пошла не к нему, а к внуку, там она попила со сватьей чаю, после чего приехала сюда.

Хасар переживал, что мать в столь почтенном возрасте отправилась в неблизкий путь.

— Мама, вы тоже приехали?

— Приехала, сынок.

— Вам не стоило беспокоиться. Состояние дяди удовлетворительное. И потом, я ведь сам присматриваю за ним.

— Так-то оно так, но я решила своими глазами его увидеть. И потом, я и с вами давно не виделась, порядком соскучилась, поэтому взяла и приехала.

Хасар понял, что, узнав о предстоящей операции, мать не смогла усидеть на месте. Да и брат ее знает, в каком она состоянии, с трудом по дому передвигается, не стал бы он обижаться, если бы она не смогла навестить его. И уж если на то пошло, разве не ее сын вместе со своей семьей ухаживают за ее братом?!

Узнав, что брату предстоит операция, не смогла спокойно сидеть дома и ждать. Даже если ты стар, брат есть брат.

Хасар намеревался делать операцию сам. После проведенного полного обследования выяснилось, что "немец", воспользовавшись пустотами, образовавшимися в стареющем организме, пришел в движение и стал причинять дяде сильное беспокойство. Значит, надо разобраться с "немцем" прежде, чем он успеет "разобраться" со старым дядей. Пару дней назад он вместе с коллегами провел консилиум, и все пришли к единогласному мнению: нужна срочная операция!

Во время службы в Германии Хасар оперировал старшину, который, как и его дядя, носил в своем теле немецкую пулю. Конечно, ему тогда нелегко пришлось, ведь такую операцию он проводил впервые. Но сейчас, перед такой же операцией, Хасару было приятно вспомнить, что впоследствии тот старшина служил в его части и находился в строю. Хасар испытал приятное чувство собственной значимости.

Перед самой операцией Хасара неожиданно вызвал к себе начальник госпиталя. Ему было известно, что сегодня будут оперировать дядю Хасара. Но он был обижен на хирурга за то, что тот не послушался его и не стал оперировать указанного начальником человека, зато так старается для собственного дяди. Понимая, что эту операцию нельзя задерживать, он все же решил показать, кому из них принадлежит власть.

Хасар никак не мог понять, для чего его вызывает начальник в тот момент, когда он направляется в операционную. "Что такое срочное понадобилось ему от меня?" — недовольно подумал он, тем не менее, велел своим ассистентам идти в операционную, пообещав присоединиться к ним сразу же после встречи с начальником госпиталя. Начальник госпиталя и в самом деле испытывал к Хасару неприязнь, он считал его человеком, не умеющим жить по правилам сегодняшнего дня.

Начальник встретил Хасара с недовольным видом, его глаза, превращающиеся в щелочки, когда он хмурится, исторгали яростный свет.

— Хасар Мамметханович, как понимать ваши действия? — требовательным тоном спросил начальник.

Хасар видел, что начальник чем-то недоволен, и даже подумал, что кто-то что-то мог наговорить ему, однако в тот момент не догадывался, с какой стороны задул холодный ветер.

С присущим ему спокойствием стал ждать, когда тот откроет причину своего недовольства. Начальник, у которого все внутри клокотало, долго ждать не заставил.

— Выясняется, что старик, которого сегодня будут оперировать, ваш дядя!

— Да, дядя, и что с того?

— Почему вы не поставили меня об этом в известность?

— Мой дядя, господин начальник госпиталя, в первую очередь больной. А лечить больных — наш долг. И потом, разве я обязан докладывать вам о каждом больном и степени его родства со мной? Даже если бы я это сделал, что изменилось бы?

— Изменилось бы, потому что, во-первых, все, кроме военнослужащих и членов их семей, должны лечиться в общих больницах, разве вам это неизвестно?

"Вон он откуда ветер-то задул! Ну что я за человек! Знал ведь, что этот не встанет на твою сторону, не поддержит тебя как коллегу. Надо было мне поставить его в известность, чтобы он от меня, а не от других узнал об этом!", — Хасар пожалел о том, что не пришел к начальнику госпиталя раньше.

Однако требовательный тон начальника задел Хасара, но он постарался не уподобляться ему и говорить спокойно:

— Возможно, вы ознакомились со сведениями о больном.

Этот человек, подлежащий лечению как в больницах общего профиля, так же, и в первую очередь, имеет отношение к военному госпиталю. Он ветеран войны. В советское время было принято специальное постановление о лечении ветеранов войны в военных госпиталях. Это постановление не утратило силы и по сей день. А победу, за которую они проливали кровь и завоевали ее ценой собственной жизни, страна и по сей день празднует ежегодно.

— Тогда почему же ваш дядя не лег в военный госпиталь Балканского велаята?

Хасар чего угодно ожидал от начальника госпиталя, но не такой мелочности. Это разозлило его. Он почувствовал, как вспыхнули огнем кончики его ушей, так бывало всегда, когда он приходил в ярость. Смутные мысли роились в его голове, но сейчас он посчитал необходимым ответить начальнику госпиталя таким же тоном, найти для него такие же злые слова.

— Я вижу, вы не слушаете меня, господин начальник госпиталя? — Сам того не замечая, Хасар подбавил словам своим яду и пошел в наступление. — Я только что сказал вам, что этот больной не обычный больной, что, когда потребовалось, он отправился защищать Родину. А такие люди имеют право лечиться в военных госпиталях в любое время, когда у них в том нужда возникает. Наш госпиталь центральный, отчего же в нем не могут лечиться балканцы? Я горжусь тем, что у меня есть такой дядя. Он не из тех, кто в те годы всеми правдами и неправдами добывал "броню" и прятался за юбкой жены.

Хасар произнес эти слова, зная, что дед начальника госпиталя в годы войны не ушел на фронт по "броне", хотел досадить ему.

— И потом, в нашей стране нет такого разграничения, что марыйцы должны лечиться в Мары, лебапцы — в Лебапе, а жители Балканского велаята — в Балкане. И быть такого не может. И если кто-то надумает ввести такой запрет и нарушить целостность нашей страны, быстренько получит по шапке, в этом нет никаких сомнений. Здесь — столица, и она открыта для всех. Думаю, что туркмены вряд ли кому-то из коварных злоумышленников позволят с легкостью разрушить свое государство, о котором так долго мечтали!

Видя, что разговор приобретает политическую окраску, что это может не понравиться там, наверху, начальник госпиталя покраснел, как рак, и испуганно вскочил с места.

— Товарищ полковник, вы меня не так поняли! — по мере возможности он постарался говорить миролюбивым тоном. — Я вовсе не хотел сказать, что балканцы не должны лечиться в Ашхабаде, вовсе нет… Просто с переходом на рыночные отношения мы открыли у себя специальное отделение, в котором предусмотрено лечение приезжих на платной основе. Пусть лечится, на здоровье, но только с соблюдением всех правил, предварительно внеся плату. Таковы правила.

— Но плату за лечение он уже давно внес, господин начальник госпиталя!

— Когда, кому он заплатил? — искренне удивился начальник госпиталя и пожал плечами, во взгляде его было недоумение: если он заплатил, я должен был бы знать, ведь я сам веду всю эту бухгалтерию. Он напрягал память, пытаясь что-то вспомнить. Тем временем Хасар дал ему ответ, поисками которого тот был занят.

— Они Родине заплатили. И не деньгами, а жизнями своими, кровь проливая, заплатили… Думаю, что документ о такой плате имеется и у вас, хорошенько поищите его… Или вот что. Такой документ должен быть в Министерстве обороны, я проведу операцию, потом сам съезжу туда и привезу его вам. А если такой документ не обнаружится, вы можете потом из моей зарплаты вычесть плату за лечение!

Эти слова Хасар произнес требовательным тоном, в котором отчетливо слышалось: "Ты делай вид, что ничего не понимаешь, а я постараюсь лучше втолковать тебе!"

Упоминание Министерства обороны еще больше напугало начальника госпиталя. Он понял, что если до них дойдет весь этот разговор, ему не поздоровится, к тому же знал, что и в министерстве найдется немало людей, которые поддержат Хасара.

После этого его разговор и вовсе стал непонятным: то он будто отрекался от своих слов, то будто защищался, во всяком случае, пыл его поубавился.

Выйдя от начальника госпиталя, Хасар, хоть и спешил, не торопился идти в операционную, по пути зашел в свой кабинет и сделал несколько глотков заваренного с утра чаю.

Посидел немного, успокаиваясь и готовя себя к операции.

Когда Хасар вошел в операционный зал, его ассистенты были заняты подготовкой к предстоящей операции.

Приступив к операции, Хасар, как водится, выбросил из головы все посторонние мысли и полностью отдался заботе о больном на операционном столе.

Пока шла операция, он вспоминал некоторые эпизоды из военного прошлого дяди. Война была в разгаре, и ее пламя уже наступало и на Туркменистан. Сколько людей было погублено и потеряно за короткий срок! Немало было и таких, кто возвращался домой калекой, без рук и ног. Дядя Хасара был одним из туркменских парней, вернувшихся домой с осколком в теле. С тех пор прошло больше пятидесяти лет, а старый солдат все еще продолжал воевать со своим "немцем".

В детстве Хасар много раз слышал, как его мать переживала за дядю, как она со слезами на глазах повторяла: "Мой единственный брат получил на войне ранение и вернулся домой с пулей в груди!"

О том, что с поля боя его привезли для операции в полевой госпиталь, что врачи, изучив все обстоятельства и выяснив, что пуля находится слишком близко к сердцу, решили: "Отложим операцию до лучших времен, сейчас не стоит этого делать, а вот если пуля начнет двигаться, тогда и посмотрим", Хасару рассказал сам дядя.

Рассказ этот запечатлелся в памяти Хасара, и хотя он уже и сам стал врачом, он и подумать не мог о том, что когда-нибудь ему самому придется довести до конца тот бой с врагом.

Работая врачом, он часто думал о "враге", которого дядя носил в своей груди, о том, что операция в годы войны могла закончиться неудачей, что тогдашний медицинский инструментарий оставлял желать лучшего, и потому счел правильным решение военных врачей отложить операцию на потом.

Когда началась операция, мать Хасара вместе с двумя внуками, сыном брата и его женой поднялась на второй этаж, чтобы быть поближе к операционному блоку. Сейчас все ее мысли были с сыном, который взялся уничтожить братниного "немца". Она молила Бога о том, чтобы Он помог ее брату избавиться от своей болячки, а сыну — не ошибиться и довести дело до победного конца.

В холле второго этажа было многолюдно, все стоявшие там стулья были заняты, многие стояли, прислонившись к стенам, кто-то стоял у окна. Увидев с трудом передвигающуюся старую женщину, кто-то из молодых встал и уступил ей место. Из-за столпотворения холл казался тесноватым, и в нем было душно. Когда сидевший рядом со старухой человек встал и ушел, нашлось место и для женщины с полной сумкой, прибывшей ухаживать за больным мужем.

Арслан вместе с двоюродным братом стояли возле них и о чем-то переговаривались. Бабушка с гордостью отметила про себя, как ее внуку идет форма военного летчика.

— Ты, сынок, человек занятой, можешь идти на работу, — разрешила она, но Арслан не стал уходить, остался, чтобы в трудную минуту поддержать родных, за что бабушка в душе была благодарна ему.

Несколько лет назад, когда ее внук пошел учиться на военного летчика, бабушка испугалась за него, ведь его профессия и опасна, и трудна… Она даже думала с недовольством: "Неужели моему внуку на земле не нашлось занятия, что он отправился за ним на небо?!"

Каждый раз, бросая взгляд в сторону операционной, женщина беспокойно думала: "Как там мой братишка?".

Она видела перед собой толпы людей, которые, как и она, с нетерпением ожидали окончания операции, крутившихся перед дверью операционной женщин в белых халатах, на все вопросы родственников отвечавших коротко: "Операция еще не закончилась!".

Через час стало известно, что там одна операция уже сделана, а следом за ней завершилась и другая. Санитарки одного за другим провезли на каталках оперированных больных в сторону реанимационного отделения.

Собравшиеся родственники получили возможность хотя бы на короткий миг увидеть своих больных, по их лицам попытаться определить их состояние после операции.

А вот операция старика, похоже, затягивалась. Женщина опять подумала, что сын не может справиться с болезнью брата, и впала в уныние.

"… Твоя пуля похожа на пригревшуюся на твоей груди змею, которая привыкла в дремоте слышать стук твоего сердца. Вряд ли она согласится с легкостью покинуть насиженное место!" — женщина по-своему представляла то, что сейчас происходило там, за дверью операционной.

Но потом она переводила мысли в другую плоскость и начинала думать о том, что ее сын Хасар — опытный врач, и он обязательно спасет дядю, избавит его от этой проклятой напасти. Думая так, женщина успокаивалась и начинала молиться, прося у Бога удачи для сына.

Труднее всего было ждать, но больше всего мучила неизвестность — как там, что там происходит? Женщина не знала, сколько времени прошло с начала операции, но она чувствовала, что ожидание затянулось.

Чем больше она ждала, тем сильнее становилось ее беспокойство, и вот уже оно захватило всю ее без остатка.

Каждый раз, когда открывалась дверь операционной, ее голова невольно поворачивалась в ту сторону.

Когда же в дверях на конец-то появился в белом халате Хасар, держа в руках плоскую ванночку, и стал озираться по сторонам в поисках своих родственников, встревоженная мать и сама не заметила, с какой легкостью подняла со стула свое грузное тело.

Она переводила беспокойный взгляд с Хасара на эту непонятную чашу в его руках, догадываясь, что она каким-то образом связана с ее братом, а потом посмотрела на сына вопросительно. Не увидев на лице сына признаков беспокойства, она отогнала от себя все свои страхи и взяла себя в руки.

Хасар подошел к матери и предъявил ей емкость, в которой лежало что-то черное, затем подцепил это пинцетом и сдвинул с места, показал ей.

— Вот, нене, наконец-то мы расквитались с дядиным "немцем"!

— Как состояние дяди?

— Операция прошла неплохо, нене!

Переволновавшаяся женщина не заметила, как из глаз ее выкатились и побежали вниз бусинки слез. Не в силах что-либо вымолвить, молча положила голову на грудь сына, выражая ему свою благодарность, и беззвучно заплакала.

И лишь после этого все, кто стоял рядом с ними, облегченно вздохнули.

Отвозя бабушку на своей машине домой, Арслан видел, как с ее лица, словно тучи, рассеиваются тревоги и переживания, и радовался за нее.

Успокоившаяся бабушка уже думала о своих любимых правнуках и спешила как можно скорее добраться до них.

Она уже строила планы и представляла свое общение с ними.

Дунья жила в доме, который, как и многие другие, был построен после Ашхабадского землетрясения 1948 года. Спустя десять-пятнадцать лет после той катастрофы Айназар ага купил его у одного отъезжающего кавказца.

Фасад дома выходил на улицу, он состоял из трех небольших комнат и кухни.

В то время Айназару ага большего дома и не требовалось.

Впоследствии одну из комнат заняла подросшая Дунья, а самая большая комната стала гостиной.

Главный гость не заставил себя долго ждать. Дунья выросла, вышла замуж, и они приняли в дом Хасара. После рождения Арслана Айназар ага сделал к дому пристройку из четырех больших и светлых комнат. Вот так, с рождением первого внука, семейный фундамент, который и без того был достаточно крепким, укрепился еще больше, связав членов семьи прочными нитями родства.

Увидев, что Арслан вернулся с бабушкой, другая его бабушка, мать Дуньи, переживавшая, что их так долго нет и беспокоившаяся, не случилось ли чего, тут же успокоилась и, с трудом передвигая свои отечные ноги, пошла навстречу сватье.

— Ну, как, сватья, операция хорошо прошла?

— Слава Богу, закончилась. Правда, долго шла. Мы устали ждать ее конца.

— Ну, да, когда ждешь, и время тянется медленно! А кто оперировал — сам зять?

— Конечно, раз он там работает, разве позволит кому-то другому оперировать своего дядю?

В словах матери звучала гордость, замешанная на чувстве благодарности.

Вдруг взгляд бабушки упал на сынишку Арслана, который катался по двору на новеньком велосипеде, совсем недавно полученном в подарок от бабушки и дедушки по случаю его дня рождения. При виде правнука сердце прабабки дрогнуло и радостно забилось в груди. Когда сегодня утром женщина сошла с поезда, оба ее правнука еще спали.

— А ну, дитя, подойди, поздоровайся с бабушкой!

Эту бабушку мальчик видел редко, поэтому не сразу кинулся в ее объятья, стоял в нерешительности. Арслан, который уже садился в машину, увидел, что его сын чурается бабушки, и обратился к нему строгим голосом:

— Эй, молодой человек, ты что, уже бабушку свою не узнаешь? Иди, поздоровайся с ней!

Мальчишка оставил велосипед, осторожно подошел к бабушке и застенчиво обнял ее.

Оказавшись в объятьях прабабушки, мальчик тотчас же вспомнил, что она является еще и бабушкой его друга Сахата, с которым он играл, приезжая в Красноводск, вспомнил, как однажды она, усадив их на свои плечи, сфотографировалась с ними, и еще какие-то эпизоды, связанные с этой бабушкой, ожили в памяти ребенка. Чтобы ощутить эту близость, эту любовь, мальчику было достаточно оказаться в объятьях бабушки.

Старший сын Арслана сразу же узнал прабабку, увидев ее, подбежал к ней и радостно обнял ее.

Он радовался ее приезду.

— Эне, ты приезжала к нам утром, когда мы спали?

— Да, дитя, поезд прибывает на рассвете.

— А я и не почувствовал. — В его словах можно было услышать другое: "Если бы я почувствовал, тогда бы поздоровался с тобой и обнял тебя".

Слова ребенка вызвали у старой женщины прилив нежности, она загордилась своими правнуками.

Как только бабушка с правнуками и сватьей, мило беседуя, прошли в дом, в комнату вошла жена Арслана.

Прикусив зубами яшмак, она всем своим видом выказывала радость от встречи со старшей свекровью. Ее большие красивые глаза лучились счастьем, волнуясь, она почтительно поклонилась женщине и поздоровалась с ней.

А после, памятуя, как вся семья собирается вместе, когда эти две старые женщины объединяются, она пригласила своих бабушек-свекровей в гостиную, где для них был раскрыт сачак, и сразу же поставила перед ними большой чайник заранее заваренного и уже хорошо настоявшегося чая.

Изредка встречаясь, мать Хасара и мать Дуньи, уважительно называя друг друга сватьями, ведут милые беседы, а сами в это время исподволь любуются и гордятся своими ненаглядными внуками, радуются им, в душе моля Всевышнего о семейном благополучии и счастье всех членов этой дружной семьи.

И хотя они никогда не говорили об этом друг другу вслух, в душе мать Хасара благодарила родителей Дуньи за то, что они воспитали и вырастили такую прекрасную дочь, ее невестку, достойную своего мужа, в свою очередь, мать Дуньи была благодарна родителям Хасара за такого прекрасного зятя.

Комната была чисто убрана, в ней было приятно находиться. Чувствовалось, что молодая хозяйка любит свой дом и с удовольствием ухаживает за ним. С таким же удовольствием она сейчас обихаживала двух старух.

На окнах висели шторы, цвет которых гармонировал с цветом стен, понизу они были подбиты бахромой. Одну стену комнаты занимала натертая до блеска мебель темно-коричневого цвета. На противоположной стене висел большой красивый ковер, в центре которого красовался увеличенный портрет Айназара ага в рамке. Вид у него был задумчивый, казалось, что он с любовью разглядывает убранство своего дома.

Эту фотографию Арслан увеличил после кончины дедушки, сделал из нее портрет, поместил его в рамку и повесил здесь, чтобы всегда видеть дорогое лицо родного и любимого человека. Семья до сих пор остро переживала его уход, всем его не хватало. В этом доме не забывали деда ни на минуту, поэтому он, хоть и незримо, но продолжал жить в нем. Разглядывая портрет, каждый по-своему читал его взгляд. Но тяжелее всех далось расставание с близким человеком матери Дуньи. Но и Дунья, и Хасар, а также Арслан с женой и детьми окружили женщину таким вниманием, такой заботой, что не давало ей впадать в уныние и горевать об ушедшем муже.

И все же иногда, оставаясь наедине с портретом мужа, старая женщина безмолвно разговаривала с ним:

— Мне казалось, что после твоей смерти умру и я, а вот ведь до сих пор жива.

— Да почему же ты должна умереть, надо жить, пока Господь Бог не призовет. И потом, я ведь на тебя оставил всю семью, тебе ее доверил! Нет, я ни о чем не жалею, моя любимая кайтарма (он любил подшучивать над женой, называя ее кайтарма)… Я благодарен Дунье, она оправдала наши надежды. Она и сына нам подарила, и внуков с правнуками. Разве это не счастье — пить воду с рук правнука? А мы с тобой пили воду из рук не одного правнука, моя любимая кайтарма!.. Эти дети выросли на моих, да на твоих руках, мы их своей любовью окружили. И вообще, Арслан, Дунья, наши правнуки — это и есть мы с тобой. Так что мы с тобой теперь в них продолжаемся. Если будете дружны, уцелеете, а будете целы — будете сильны!..

— Слава Богу, мы дружны, — эти слова хозяйка дома произнесла, обращаясь к мужу, словно отчитываясь перед ним.

— Если будете дружны — и не развратитесь, будете жить хорошо!

Хозяйка дома, хотя ее мужа уже несколько лет не было на свете, каждый раз, заходя в эту комнату и видя портрет Айназара, верила, что он разглядывает дом и, словно беркут, расправив крылья, охраняет его, верила, что его дух оберегает всю семью, бывала довольна и благодарна ему, как была всегда благодарна, когда он был жив. При любых обстоятельствах она находила во взгляде мужа поддержку.

Сейчас она прочла во взгляде мужа обращение к ней самой: "Ну, что, жена, к тебе сватья приехала?!", — словно он с удовольствием поздравлял ее с этим событием.

Обслуживавшая их молодая невестка, жена Арслана, как только старухи выпили немного чаю, принесла им дымящийся, вкусно пахнущий обед.

Гостья, разглядывая внучатую невестку, с удовлетворением отметила про себя, что та немного поправилась, и эта полнота придала ей большую женственность, она стала еще красивее. Старуха была поматерински счастлива, что ее любимому внуку досталась такая милая жена, с которой они живут в мире и согласии.

Про себя она пожелала, чтобы они всегда жили так дружно, в любви и согласии, и чтобы эту свою любовь передали своим детям, ее правнукам. Жена Арслана была внучкой сестры его бабушки по матери. Бабушке она сразу понравилась, она говорила, что девушка похожа на ее мать, и всей душой захотела взять ее в жены своему внуку. И хотя она сильно нравилась бабушке, юноша с девушкой почему-то не сразу нашли общий язык. Правда, после первого знакомства они даже пару раз вместе сходили в кино. Во время учебы в России Арслан не писал ей писем, но после приезда домой узнал, что девушка исподволь, через его маму и бабушку время от времени справлялась о нем, после чего еще пару раз встретился с Мяхек. Да и то на эти встречи Арслана подвигла его бабушка. Видя, что прошла уже целая неделя после приезда, а внук все не идет к своей невесте, она не удержалась, напомнила ему о девушке: "Сыночек, ты проведал Мяхек? Она-то чуть ли не каждую неделю звонила к нам, спрашивала про тебя. Мама должна была написать: если тебе неудобно писать ей на дом, присылай ей письма на наш адрес, а мы сами будем передавать ей твои письма. Ты не писал девушке, что-то твои письма к ней не приходили к нам домой?"

Слова бабушки, в которых прозвучал неприкрытый упрек, заставили тогда Арслана вновь задуматься о Мяхек.

Во время предыдущих встреч девушка сказала ему открытым текстом: "Если хочешь, мы можем встречаться, но я еще юна, намерена поехать учиться, ну а что касается замужества, еще посмотрим". То есть набивала себе цену.

Слова девушки, которой он был явно неинтересен, задели Арслана за живое, ведь он был юношей что надо и многие девчонки почитали бы за счастье соединить с ним свою судьбу. Он тогда ответил: "Ах, так? Учись, а после, когда поумнеешь, еще и в аспирантуру можешь поступить!" Дал понять, что не намерен ждать, когда у нее появится желание выйти замуж, и если ему понравится другая, он непременно женится на ней.

Когда бабушка вновь завела разговор о невесте, ему сразу же вспомнилась последняя встреча с Мяхек, то, как они расстались.

— Вот что, бабуля, твоя родственница — вовсе не тот драгоценный камень, который нужен мне.[1]

Бабушка тогда не сразу сообразила, при чем тут какой-то камень. Ей показалось, что внуку не нравится девушка, поэтому он острит на ее счет, и это не понравилось ей самой.

То, что желанную девушку сравнивают с каким-то камнем, не понравилось тогда не только бабушке, но и матери, которая присутствовала при этом разговоре.

— Ты что это чью-то чудесную дочь обзываешь камнем или еще как! Чем она тебе не угодила?! — возмутилась мать юноши.

Арслану стоило большого труда объяснить двум родным женщинам, что имя девушки происходит от названия почитаемого в народе камня. Мяхекдаш означает пробирный камень.

То ли на него подействовал требовательный тон матери и бабушки, то ли их обида на него, только после этого Арслан еще два раза подряд встретился с Мяхек. В последний вечер перед отъездом на учебу он впервые поцеловал девушку под раскидистым тутовым деревом за воротами дома Мяхек. В этот вечер домой он летел на крыльях любви.

Вскоре после отъезда Арслана его младшая сестра получила от него письмо следующего содержания с особым поручением.

"Мяхри!

Мяхек почему-то не отвечает на мои письма. Я, как и обещал при расставании, отправлял ей письма на Главпочту, до востребования. Если она не получила их, пусть сходит и получит!

Сходи к ней и передай мои слова!

Арслан."

Вот так между ними сначала завязалась любовная переписка, а потом, не заставив долго ждать, вспыхнуло и пламя любви.

Айназар ага, мечтавший дожить до правнуков, когда Арслан приехал на летние каникулы, на слова родителей девушки, что она еще юна и ей надо учиться, ответил, что пусть женятся и продолжают учиться. Он сыграл большую свадьбу. После этого курсант Мамметханов, каждый раз взмывая в небо, верил, что летит к своей любимой Мяхек.

И хотя самолет летел на большой скорости, ему казалось, что он слишком медленно летит. В такие минуты он вспоминал строки из стихотворения "Медленно летит самолет", написанного поэтом, который, вероятно, переживал такие же, как он, минуты, и тихонько напевал его слова:

Вон там, внизу, облака
Сжимают и раскрывают ладони,
Спеши, спеши, самолет,
Поспеши ты к нам домой.
Покажи-ка, в небо взмыв,
Что не хуже птиц летаешь.
Не гуди и не дрожи,
Проваливаясь в пустоту.
Да ты вовсе черепаха,
Просто вымотал всю душу.
Слишком медлителен самолет,
Когда к любимой ты летишь.

… Старухи, называя друг друга "сватьями", находились в прекрасном расположении духа, говорили о внуках и правнуках, связывая с ними свои надежды на будущее. В это время приехала давно ожидаемая Дунья, она вышла из остановившегося у ворот дома черного "Мерседеса".

Вспомнив о приехавшей свекрови, она не сразу пошла в ту комнату, а зашла в дом сына и, прежде чем идти туда, повязала на голову платок, чтобы свекровь не подумала, что та начала молодиться и поэтому ходит с непокрытой головой.

Не успела она расспросить старух об их делах, как прибежал младший внук и кинулся в объятья бабушки.

— Бабуль, а почему ты вчера не приходила?

— Работы было много, сынок.

— А сейчас у тебя не много работы? А когда дедушка приедет, у него тоже много работы?

— Скоро приедет, сынок!

От бесконечных вопросов внука Дунью спасла подошедшая невестка, она принесла ей в отдельной миске угощение. "Дай бабушке поесть!" — ласково сказала она сыну, призывая его к порядку и вставая на защиту свекрови.

Обе старухи с удовольствием слушали воркование младшего внука, с их лиц не сходили ласковые улыбки, а голос внука был для них песней соловья.

После требования матери мальчик, которому не хотелось отходить от бабушки, перешел к другой бабушке — матери Дуньи. Обнимая его, женщина, обращаясь к дочери и ее невестке, встала на сторону правнука:

— Не трогайте моего малыша!

А малышу только того и надо, он снова радостно заверещал:

— А когда дедушка приедет?

— Приедет между тремя и четырьмя часами, — ответила ему Дунья, которая делала вид, что ест, на самом деле была сыта, поэтому лишь макала кусочки хлеба в тарелку и нехотя отправляла их в рот.

Свекрови показалось, что Дунья чем-то обеспокоена, что в ней появилась едва различимая холодность. Старуха обратила внимание, что в этот раз она говорила как-то иначе, речь ее была не той, что прежде. Размышляя над причинами таких перемен, она связала это с тем, что они, уже имея внуков, до сих пор ведут себя как влюбленные голубки.

Знала мать и об их недавней размолвке. "Пусть все кончится добром!" — мысленно пожелала она. Сейчас ей не хотелось искать других причин непонятного настроения невестки, кроме обычных ссор, которые время от времени случаются между мужем и женой в любой семье.

Никто не заметил ухода непоседливого малыша, который вообще не мог усидеть на месте, и лишь когда он вышел из соседней комнаты, все обратили на него свои ласковые взоры. На этот раз у него в руках были часы в виде избушки.

Он показал часы Дунье: "Бабушка, посмотри, уже тричетыре часа, время приезда дедушки настало?" Его вопрос развеселил всех, кто находился в комнате, вызвал на лицах улыбки.

Неожиданно зазвучала приятная мелодия — это на мобильник Дуньи поступило сообщение. Но все насторожились. Дунья пододвинула к себе лежащую неподалеку сумку, достала из нее мобильный телефон и, едва заметно нахмурившись, поднесла его к уху.

— Слушаю!

— Срочно позвоните начальнику!

— А где он?

— В офисе, на своем месте сидит!

Увидев, как высокомерно разговаривает невестка по невиданному телефону, мать Хасара удивилась, ей стало не по себе, словно она коснулась рукой чего-то неприятного. В Туркменистане такие телефоны были большой редкостью, их могли позволить себе только известные люди, руководители государства, ну и те, кто разбогател в последние годы. Для обычных людей ни сами трубки, ни плата за них были не по карману.

Дунья отодвинула миску, давая понять, что сыта, взяла половину лежащей перед ней лепешки, завернула ее в сероватого цвета тканый из верблюжьей шерсти сачак. Затем взяла трубку и отправилась в соседнюю комнату, чтобы спокойно, без посторонних ушей, поговорить по телефону.

Теперь до сватьей из-за закрытой двери доносился приглушенный голос женщины.

Свекрови было известно, что Дунья, до того никогда в жизни нигде не работавшая, совсем недавно устроилась на работу. Поначалу она думала: "Зачем ей работа, сидела бы дома с внуками!", но потом, вспомнив, какое время на дворе, когда за достатком надо гоняться, связала ее поступление на работу именно с необходимостью поддержать семью материально. "Наверно, так было надо!", — подумала она.

Вернувшись из соседней комнаты, Дунья сообщила матери и свекрови, что ее ищут на работе, на ходу попрощалась с ними и быстро ушла.

Свекровь, привыкшая видеть свою невестку домохозяйкой, ее новый образ жизни не одобрила. Она внимательно наблюдала за тем, как Дунья собирает сумку, кладет в нее мобильник, и теперь с беспокойством смотрела вслед удаляющейся невестке.

Мать Хасара, проведя два дня с внуками и вдоволь насладившись общением с ними, пригласила всех к себе в гости в связи с приближающимся купальным сезоном. Брату уже стало легче, она видела это, поэтому засобиралась в обратную дорогу.

Хасар сам отвез мать на вокзал. Пока они ждали прибытия поезда, Хасар видел, что матери хочется что-то сказать ему. Но мать только взглядом сказала все, она так и не решилась озвучить свои мысли. Хасар же по своему расценил печальный взгляд матери, подумал, что мать беспокоится за своего больного брата и хочет просить сына, чтобы он был внимателен к нему.

Но Хасар ошибался, переживания матери вовсе не были связаны с ее больным братом. Она хорошо знала и была уверена, что Хасар в любом случае ничего для дяди не пожалеет и сделает для него все возможное. Неприятное чувство, похожее на тревогу, было связано не с братом, а со снохой, с Дуньёй. Ей почему-то не понравилось, как та важничает, носит в сумке мобильный телефон, не понравилась напряженность, которая ощущалась в ее поведении. Это была не прежняя Дунья, которую она любила как собственную дочь. Неожиданные перемены в невестке заставили старую женщину впасть в глубокую задумчивость. "Господи, что же с ней такое творится?! Она отводит взгляд, не может прямо посмотреть в глаза, и вид у нее какой-то виноватый, глаза прячет…" расстроенно думала она.


* * *

Прозрачная вода округлого бассейна, выстроенного рядом с шикарным домом, при свете фонарей отливала золотом. Этот небольшой двухэтажный особняк был выстроен одной из турецких компаний, работающих на территории Туркменистана, специально для Гарабашова — заместителя Председателя Кабинета Министров, человека, приближенного к Лидеру страны. Бизнесмены уподобили его загородным резиденциям, в которых любят отдыхать состоятельные люди из Стамбула, Анкары, и в благодарность за оказываемое им содействие построили его подальше от людских глаз, за городом.

Документы на владение домом были оформлены на любимую женщину влиятельного государственного чиновника Гарабашова — Гулендам. Этот дом стал излюбленным местом его отдыха. Сюда он приезжал время от времени, чтобы быть подальше от шума и суеты города и вместе со своей возлюбленной насладиться тишиной и любовными утехами.

Потягиваясь и стряхивая с себя капли воды, из бассейна одна за другой вышли три женщины, они завернулись в белоснежные банные полотенца и разместились на лежаках, расставленных вокруг бассейна. Сейчас они были похожи на русалок, вынырнувших из белой морской пены.

Испытывая блаженство от только что принятой водной процедуры, женщины некоторое время молчали, прикрыв глаза и ощущая, как впитываются в кожу, разглаживая ее, прозрачные капельки воды.

Оживились женщины лишь после того, как Гулендам, хозяйка дома, прикатила стоявшую неподалеку тележку, уставленную бутылками воды, пива и другими напитками, и поставила перед ними. Сразу же нашлись и темы для общего разговора.

Жажду утолили пивом, после чего беседа женщин и вовсе оживилась. Сейчас они, как три подруги на берегу моря, переживали счастливые минуты своей жизни.

Изначально Дунья и Гулендам встретились по делам службы, но вскоре их отношения приобрели дружеский характер.

Гулендам сразу же прониклась симпатией к Дунье, которая, несмотря на солидный возраст, следила за собой и хорошо одевалась, умела подать себя. Считала ее своей опытной советчицей. Недавно по совету Дуньи она сшила себе платье нового кроя, на которое даже Гарабашов обратил внимание: "Это платье очень идет тебе!" — отметил он. Все эти мелочи еще больше привязали ее к Дунье, сблизили их и укрепили дружеские отношения. Они постоянно перезванивались, теперь Гулендам предпочитала ходить в гости вместе с Дуньей.

Когда возникла необходимость встречи с Гарабашовым, это место Дунье по-дружески предложила сама Гулендам.

До сего дня Гарабашов ни с кем и никогда не устраивал здесь деловых встреч.

Женщины прибыли сюда пораньше, чтобы в спокойной обстановке обсудить предстоящую вечером встречу, а заодно, наслаждаясь тишиной, отдохнуть и набраться сил в прекрасном особняке Гули ханум.

Стороны наконец-то завершили затянувшиеся на долгое время работы, связанные с подготовкой расчетов и документов по приватизации "Рудника".

К подготовке бумаг, необходимых для получения разрешения от Кабинета Министров, были привлечены натасканные в этом деле юристы. Так что все было сделано безупречно, придраться не к чему. Но чтобы провести их через Кабинет, этого было недостаточно. Для успеха предприятия надо было заручиться поддержкой сильных мира сего, как это делали многие иностранные компании.

Предусмотрительные турецкие бизнесмены заверили, что таковы порядки в мире, где правит капитал, что часть стоимости предстоящих работ отдается должностным лицам, помогающим добиться результатов.

И с тех пор это стало неписаным правилом, по которому все чаще жила страна.

Многие из высокопоставленных чиновников, пойдя по этому пути, стали обладателями несметных богатств.

Руководители компаний, получивших поддержку, в благодарность за содействие покупали виллы и многоэтажные особняки на лазурных берегах Турции, Италии и преподносили их в дар тем чиновникам, чем добивались успеха своего предприятия. Обычно в таких делах бывал посредник, который сводил стороны. Вот таким посредником и доверенным лицом в нашем случае была Гулендам ханум.

Об ее щедрости ходили легенды. О ней говорили: "Она никогда не мелочится, даже за прическу может дать парикмахеру тысячу долларов чаевых!" Людям, прожившим семьдесят лет при советской власти, поверить в такое было невозможно. В ту пору позволить себе такое расточительство не могли не только жены власть имущих руководителей района, области, но даже жены богатых министров. Потому что существовало всевидящее око Кремля, а также его крепкий кулак, которые не только все видели, но и всему вели счет, а в случае необходимости могли и по носу дать.

Около девяти часов в надежде на скорое появление Гарабашова прибыли Аннов и Сорар Йюлюк.

Женщины увидели, что вместе с ними прибыл и Хемра Календар, имя которого среди приглашенных в этот дом не значилось.

Когда есть волшебные напитки, ждет готовая парная, из которой можно прямиком нырнуть в прохладную воду бассейна, кто же устоит?

Мужчины решили до приезда Гарабашова немного развлечься. Посетили парную, потом плавали в бассейне.

Ждали Гарабашова.

Наконец перед домом остановилась долгожданная машина Гарабашова. Все вскочили с мест и толпой направились к воротам для встречи нужного им всем человека.

Увидев толпу встречающих, закутанных в банные полотенца, Гарабашов сделал удивленный вид, но потом, окинув орлиным взглядом присутствующих, все понял. Ему пришлась по душе такая торжественная встреча, он показал это видом своим, улыбнулся и сострил:

— Надеюсь, запись в клуб полураздетых не окончена?

— Нет, ты вовремя прибыл, у нас как раз одно местечко осталось вакантным, — в тон ему ответила Гулендам.

Гарабашов одарил ласковым взглядом Гулендам, кокетливо смотревшую на него и готовую в любую минуту прыгнуть ему в объятья, а затем по-хозяйски положил ее руку в свою ладонь.

Несмотря на то, что Гарабашов был знаком с большинством из присутствующих, Гулендам ханум одного за другим представила ему гостей. Отвечая им приветливым взглядом, Гарабашов с каждым из них поздоровался за руку.

И лишь здороваясь с нежданным гостем Хемра Календаром, он слегка нахмурился, и на его лицо опустилась невидимая темная пелена. Правда, никто, кроме Хемра, этого не заметил.

Во взгляде Гарабашова он прочитал: "А ты что тут делаешь?"

Но Хемра не стал сильно расстраиваться, потому что знал причины холодности Гарабашова по отношению к нему.

…При помощи Гарабашова он первым получил разрешение на разработку и владение туркменскими очагами горных руд и положил начало плеяде новых богатых туркмен. Конечно, получить в собственность государственное имущество было не так-то просто. Но когда за Хемра Календара слово замолвил человек, которому Гарабашов отказать не мог, дело было сделано. Этот человек был мужем его двоюродной сестры…

Гарабашов жил в одном из отдаленных сел и был очень беден. Собираясь в Ашхабад, он взял напрокат у одного земляка рубашку, у другого обувь, а приехав в столицу, остановился в доме этого дальнего родственника. И когда он не сумел поступить в институт, именно муж двоюродной сестры пристроил его в техникум, чтобы он хоть какое-то образование получил. И именно этот родственник внушал ему: "Если ты будешь ворочать нос от их водки и женщин, русским это не понравится, а если не понравишься русским, не будешь расти, а ты юноша, который должен расти, так что на, выпей!" и научил его пить водку.

Гарабашов не был человеком неблагодарным.

Поднимаясь по ступеням служебной лестницы, он никогда не оставлял без внимания семью двоюродной сестры, жившую на одну зарплату.

Родня родней, но в таких больших делах без взятки не обходится, тем более в делах, сулящих немалую выгоду.

Хемра это знал как никто другой. Его последняя жена, восемнадцатилетняя девушка, была дочерью того самого родственника Гарабашова. Вступая с ней в брак, Хемра руководствовался исключительно меркантильными интересами. Однако благодарности за ту немалую услугу не последовало, вернее, не совсем так. Добившись при помощи тестя от Гарабашова своего, Хемра собирался при его же помощи отблагодарить своего благодетеля. Но о том, что немалую сумму денег, предназначавшихся для Гарабашова, любитель выпивки тесть не передал последнему, Хемра узнал случайно, когда тот в пьяном угаре кричал: "Кем бы ни был Гарабашов, денег от меня не получит, это я вывел его в люди…" Он тогда сильно расстроился. Надо было как-то исправлять положение. Потому что знал, что если эти люди не получат свою мзду, не пощадят не только зятя, а маму родную не пожалеют… Теперь он опасался этого человека, боялся, что тот рано или поздно отомстит ему. Узнав, что тесть не передал деньги Гарабашову, он потерял покой и сон, решил: во что бы то ни стало встретиться с Гарабашовым.

Но все его старания были напрасными, он все никак не мог увидеться с этим человеком. Прослышав о том, что турок и Аннов собираются втайне встретиться с Гарабашовым, понял, что его час настал. Хитрый, как ворон, разве мог Хемра Календар упустить такой удобный случай?! Когда он, Аннов и турок отправились на встречу с Гарабашовым, он прихватил "дипломат" с предназначенными тому деньгами и увязался за ними в качестве сопровождающего.

И поэтому, когда Гарабашов начал здороваться с гостями и пристально посмотрел на него, Хемра Календар приготовился услышать в свой адрес нелицеприятное: "А ты что тут делаешь?"

Радуясь приходу Гарабашова, Гулендам мотыльком порхала вокруг него. Ласково спросила:

— Если ты проголодался, можем сразу же приступить к еде. А то, может, вначале попаришься да освежишься, а уже потом сядем за стол?

Гарабашов еще раз понимающе окинул собравшихся многозначительным взглядом и решил поддержать их хорошее настроение.

— Да, нет, я не очень голоден, пару часов назад перекусил.

И потом, должен я поравняться с ними! — он снова улыбнулся и окинул взглядом окружающих.

Стоявшие подобострастно закивали головами, радуясь, что человек такого высокого ранга ставит себя на одну ногу с ними. Гулендам проводила его в раздевалку, раздела почти догола и, как и всем остальным, накинула ему на плечи пушистое банное полотенце. Как только Гарабашов зашел в баню, Гулендам, прихватив с собой заранее заготовленную пиалу меда, последовала за ним, чтобы, как и всегда в таких случаях, натереть любимому медом грудь и спину, а также лицо. Остальные мужчины вначале хотели идти в баню вместе с Гарабашовым, но после того, как туда вошла Гулендам, переменили свои намерения, поняли, что там они будут лишними. Сели с краюшку обеденного стола и в ожидании хозяина баловались пивком.

Войдя в сауну, Гарабашов сразу же задохнулся от жары, но постепенно привык к высокой температуре. Гулендам мазала медом, а потом гладила и потихоньку массировала его тело, а он в ответ поглаживал ее бедра и подшучивал над ней, но потом, наслаждаясь паром, забыл обо всем на свете и начал сильно потеть. Дышать здесь было трудновато, но Гарабашову было приятно ощущать, как тело становится легким, а мысли четкими и сконцентрированными. Он даже задремал.

Когда Гарабашов наконец вышел из парной и прыгнул в прохладную воду бассейна, уставшие ждать его люди облегченно вздохнули: "Ну, наконец-то!" Людям в этот момент казалось, что их ожидание затянулось и продлилось дольше положенного.

Как только Гарабашов, всем своим видом показывая полученное удовольствие, вылез из бассейна, Гулендам накинула ему на плечи заранее приготовленное полотенце.

Сорар Йюлюк взял со стола один из наполненных бокалов и услужливо протянул его главному в их компании человеку, помня, что сегодня от него зависит успех предпринятого ими дела. Стукнувшись бокалами с остальными, Гарабашов залпом выпил его содержимое. Затем все вместе сели за стол.

Гулендам и Гарабашов заняли одну сторону стола — так они делали при проведении важных переговоров, а по другую сторону стола разместились все гости. Вскоре на стол стали носить тарелки с аппетитно пахнущим угощением.

Во время еды Гарабашов сидел вполоборота к Гулендам.

Женщина мастерски орудовала ножом и вилкой: отрезала от мяса маленький кусочек, цепляла его вилкой и аккуратно отправляла в рот. Другой рукой она отламывала кусочек лепешки и тоже отправляла в рот вместе с кусочком мяса.

Ела она неспешно, с достоинством, запивая еду глотком жидкости. Все ее действия очень шли к ее красивому и гордому облику. Гарабашов, словно забыв, для чего они тут собрались, очень долго не заговаривал о проекте. И даже когда разговор зашел о документах на "Рудник", он почему-то не стал распространяться на эту тему. Только сказал: "Я ознакомился с конспектом проекта. Вы, конечно, тщательно его подготовили, все учли, если и дальше так пойдет, посмотрим. Я даже обговорил этот вопрос с нашим высокочтимым высшим руководством страны. Он сказал: "Если есть такие ребята, которые будут работать по-настоящему, надо им помочь, но, прежде чем узда будет выпущена из рук, сами все внимательно изучите, чтобы потом никаких не было недоразумений". Этими словами он и собственную цену обозначил, но для собравшихся сейчас главным было то, что сам Лидер страны знает об их проекте и даже одобрил его, поэтому они были счастливы.

Турецкий бизнесмен Сорар Йюлюк, привыкший в такие минуты выказывать свою искренность и особую преданность, взял в руки бокал и встал с места:

— Предлагаю поднять этот бокал за здоровье нашего Лидера страны!

После еды Гарабашов решил еще немного поплавать в бассейне. Он снял с себя полотенце, в которое был завернут целиком, и накинул его на плечи вставшей вместе с ним из-за стола Гулендам, готовой в любую минуту услужить ему.

Выпитые бокалы горячительного сделали свое дело: у Гарабашова пробудился интерес к окружающему миру.

Затуманенным взором разглядывал он здешних женщин. И даже пару раз бросил озорные взгляды на Дунью, закутанную в белое полотенце и оттого похожую на прелестную куклу.

Да и Дунья в этот момент подумала о том, что она, несмотря на возраст, все еще хороша собой и привлекательна для мужчин. Но после Гарабашов уже не смотрел в ее сторону, отчего она с грустью и некоторой обидой в душе подумала: "Видно, я для него старовата оказалась".

Потом Дунья увидела, как Гарабашов прохаживается с турчанкой Гульовсер и о чем-то оживленно с ней беседует.

— Эта баба, как увидит смазливого мужика, сразу же приклеивается к нему, как банный лист!

Дунья вспомнила, как вела себя эта женщина при встрече с Хасаром, и сейчас при виде этих двоих испытала чувство ревности. Она представила, как эта бесстыдница турчанка дразнит Гарабашова своей полной красивой грудью и притягивает его к себе, и расстроилась, потому что Гарабашов нравился ей, и она хотела бы сейчас быть на месте этой проныры-турчанки и слышать его сладкие речи и обращенные к ней самой комплименты.

Когда Гарабашов снова отправился в бассейн, чтобы еще немного поплавать, Аннов и Сорар Йюлюк отошли в сторонку, покурить, а заодно еще раз обсудить все вопросы, связанные с их общим делом. Хемра Календар понял, что наконец-то настал момент истины, он не должен упустить свой шанс, а потому незамедлительно вслед за Гарабашовым прыгнул в бассейн. Вначале они плавали каждый сам по себе, в разные стороны плыли, но спустя какое-то время отплыли в сторонку и, прислонясь к стенке бассейна, начали о чем-то оживленно беседовать, поддакивая и кивая друг другу головами, мило улыбаясь друг другу, отчего можно было догадаться, что они нашли общий язык.

Когда после перерыва снова собрались за столом, Гарабашов попросил Хемра, чтобы тот пересел поближе к нему.

С вечеринки Дунья вернулась домой под утро. Когда она вышла из машины возле своего подъезда, город находился во власти глубокого сна. Неожиданно задул утренний прохладный ветерок, он словно из-под земли вырос. Ветерок ласково погладил лицо Дунья, спутал ее волосы. Ей очень и хотелось спать, у нее слипались глаза. Выходя из машины, она повернулась к Аннову:

— Сегодня меня не жди, я словно избитая, сил нет! Хоть высплюсь!

— Выспись! — зевая и потягиваясь, коротко ответил Аннов.

Дунья почувствовала в его тоне нотки благодарности и услышала его непроизнесенные слова: "Дело сделано, теперь можно и передохнуть немного!"

Чтобы не разбудить Хасара, Дунья открыла дверь своим ключом и тихонько вошла в дом, но, увидев свет в гостиной, удивилась. Подумала, что к ним кто-то приехал в гости.

Распахнув дверь комнаты, она увидела Хасара за чтением какой-то книги.

— Тебя что, в госпиталь вызвали, что ты так рано встал? — притворно удивленным голосом спросила Дунья.

Хасар не торопился отвечать, закрыл книгу, положил ее рядом с собой и только после этого полуобернулся в сторону Дуньи и пристально посмотрел на нее. Дунья увидела, что лицо мужа потемнело и выглядело очень усталым. С ним и раньше случалось быть таким уставшим. Во время службы в Германии он уходил на учения, длившиеся по нескольку дней, и оттуда возвращался вот с таким же изможденным лицом.

Дунья, забыв обо всем на свете и весело проведя время в компании коллег, не догадывалась, что Хасар провел без сна всю ночь, размышляя о сложившейся в семье обстановке.

Тяжелые думы не дали ему уснуть. Хасару казалось, что с тех пор, как Дунья начала работать, она сильно изменилась и стала другим человеком. Растущее между ними отчуждение пугало его ожиданием какой-то непредсказуемой беды.

Хасар встал с места, подошел к Дунье вплотную и внимательно посмотрел на нее, всем своим видом демонстрируя недовольство.

— Что, Дунья, ты теперь всегда так будешь вести себя?

Дунья, едва державшаяся на ногах, понимала, о чем идет речь, но притворилась, что ничего не понимает, ладонями прогладила щеки. Ее насторожило поведение Хасара, никогда прежде она не замечала за ним агрессии.

Вечеринка получилась такой интересной, такой увлекательной, что за весь вечер Дунья ни разу не вспомнила ни о муже, ни о доме. С головой уйдя в игру слов и взглядов и получая от этого удовольствие, она забыла обо всем на свете. Мобильники были отключены, чтобы они не звонили в неурочный час и не отвлекали от веселья. Видно, хорошо они там погуляли, потому что вся одежда некурящей Дунья пропиталась запахами табачного дыма и алкоголя, и даже казалось, этот горький запах исходит от ее тела. Короче, Дунья источала запахи, которые особенно остро ощущаются там, где не курят и не пьют.

Не зная, что ответить Хасару, она сделала вид, что не понимает, о чем речь, склонила голову набок и слегка пожала плечами.

Хасар не стал больше ждать ее ответа, оделся, взял сумку, с которой всегда ходил на работу, и вышел из дома.

Дунья еще немного постояла в прихожей, прикрыв сонные глаза, потом широко зевнула и отправилась в спальню. Только теперь она увидела, что постель, которую она заправляла вчера утром, осталась нетронутой.

Поняла, что Хасар так и не ложился и всю ночь прождал ее.


* * *

В последние пять-шесть месяцев на Хасара навалились неожиданные заботы и переживания. Больше всего его беспокоило то, что обстановка накалялась, что все, за что он брался, валилось у него из рук и выходило наоборот. В эти дни он испытывал непонятные чувства, словно человек, заблудившийся и не знающий обратной дороги, попавший в незнакомые места. Ему не нравилась работа Дуньи, он видел, как она меняется на глазах, и очень из-за этого переживал. Пусть эти перемены в жене не такие страшные, пусть они маленькие, но он-то все видит, все замечает! Его ненаглядная жена, его любимая женщина на его собственных глазах втягивалась в непонятную историю, называя ее бизнесом, голову потеряла и постепенно превращалась в другого человека. Еще одной причиной его переживаний были натянутые отношения с начальником госпиталя. Хасар чувствовал, что начальник госпиталя ищет повод, чтобы избавиться от него, и не упускает ни малейшей возможности, чтобы не задеть его, не уколоть больнее. Но тогда Хасар еще толком не догадывался, что начальник госпиталя, развернув собственный "бизнес" на больных солдатах и поняв, какую выгоду можно из него извлекать, ни за что не захочет понять его, а тем более найти с ним общий язык.

Эти холодные отношения с начальством не дали Хасару возможности порадоваться и насладиться результатами удачно проведенной дяде-фронтовику операции.

Поначалу он очень боялся, что операция может пройти неудачно, что он не сможет помочь своему дяде и облегчить его страдания. И тогда получится, что он собственными руками добил человека, которого не смогла убить вражеская пуля, и тогда он всю оставшуюся жизнь будет винить себя в этом, не говоря уже о том, как ему после этого смотреть в глаза родным.

Эти переживания оказались напрасными, Хасар блестяще провел операцию и был счастлив, что ему удалось вырвать дядю из цепких лап смерти и с полпути вернуть к жизни.

Хасар не того боялся, что ему придется доставать пулю из груди дяди, он боялся, что пуля могла заплесневеть в теле дяди, и эта плесень, проникнув в кровь, могла вызвать другую опасность, во время операций подобного рода и такое случалось. Но на счастье во время операции удалось избежать всех этих побочных явлений, и теперь рана заживала и постепенно затягивалась. Конечно, он знал, что в этом вопросе ему здорово помог настрой самого дяди, который не поддавался унынию и верил в успех операции.

… На следующий день после операции, придя в себя, дядя увидел сидящую возле его кровати жену и сделал ей знак, чтобы она подставила ему ухо. Жена подумала, что он хочет попросить воды или еще чего-то, и склонилась над дедом. Старик, едва шевеля губами, прошептал:

— Жена, племянник долго рылся внутри меня, пока искал моего "немца", так что, похоже, он много чего лишнего оттуда убрал. Ты, давай, пощупай меня, проверь, твое-то хоть осталось на месте?

Женщина, не ожидавшая от мужа, находившегося на грани смерти, такой шутки, возмутилась:

— Восемьдесят лет прожил, а ума не нажил, боюсь, что теперь и не наживешь! — ругалась она, но в душе радовалась, что ее дед даже в таком тяжелом состоянии не падает духом.

И хотя старик сказал эти слова шепотом, их услышал больной с соседней койки, а затем узнали и остальные больные.

Когда лежишь в палате, пропахшей лекарствами, среди этих надоевших больничных стен, такие шутки дорогого стоят.

Теперь и медсестра, по нескольку раз в день заходившая в палату, чтобы сделать уколы и перевязки, справиться о состоянии больных, при виде старика, пряча улыбку, опускала голову, давая понять, что она тоже слышала об этой шутке.

И из соседних палат приползали больные, чтобы увидеть этого старого шутника, бросали на него таинственные взгляды.

И лишь начальник госпиталя, прослышав об этой шутке старого солдата, сделал из нее совсем другой вывод.

В один из дней, во время обхода больных, он, даже не поинтересовавшись состоянием деда, как это делал обычно, с холодным лицом коротко бросил на ходу: "Если он в состоянии шутить, значит, старик чувствует себя хорошо, в ближайшие дни готовьте его к выписке!"

Старик, не знавший об отношениях своего племянника с начальником, был поражен тем, как этот человек при виде его начинал кривить рот и совершать неприличные действия, не подобающие его чину. Он бросил эту фразу в надежде на то, что находившийся вместе с ним во время обхода Хасар придет к нему на поклон и попросит: "Этот больной пока еще не совсем здоров, давайте оставим его еще на некоторое время".

В тот день Хасар навестил дядю еще раз, чтобы справиться о его состоянии, и тогда старик выказал ему свое недовольство: "Племянник, я не понял, что означают слова твоего начальника, брошенные сегодня утром мне в лицо?"

Осматривая рану больного, Хасар ответил:

— Дядя, сколько времени потребуется для вашего лечения, столько и будем мы вас тут лечить. Мы лучше знаем, что надо больному. Пусть кто угодно и что угодно говорит, мы всегда поступали по-своему и так будет и впредь. Так что можете быть абсолютно спокойны! — Хасар дал понять дяде, что он сумеет его защитить и никому не даст в обиду.


* * *

В день выписки дяди из госпиталя Хасар вылетел утренним рейсом в Мары. Оттуда пришло сообщение, что в Иолотани в десантной части молодой командир совершил неудачный прыжок и получил серьезную травму, что он нетранспортабелен, поэтому его невозможно везти ни в Мары, ни в Ашхабад, поэтому обратились за помощью в военный госпиталь, где работали опытные хирурги.

В аэропорту его поджидала машина, на которой он срочно выехал в Иолотанскую больницу.

Выйдя из машины возле больницы, Хасар увидел статного мужчину — командира полка в чине подполковника, военного лет 50, который нервно прохаживался по двору и курил одну сигарету за другой. Он был одним из тех, кто с нетерпением ожидал прибытия столичного врача. Как только Хасар вышел из машины, устремившийся ему навстречу офицер увидел перед собой старшего по чину офицера и повоенному отдал честь, поднеся руку к виску. Затем подал руку.

— Как долетели? — для приличия спросил он, но всем своим видом молил врача о помощи. Вместо ответа Хасар молча кивнул головой, он видел, как волнуется командир, но в тот момент о причинах его беспокойства не догадывался.

Узнал о них лишь после рассказа его адъютанта, услужливо распахнувшего перед ним дверь в отделение.

— Товарищ полковник, парень, которому вы приехали помогать, сын встретившегося вам у входа подполковника, причем, его единственный сын, — голосом подчеркнул он.

В голосе парня тоже звучала мольба: "Доктор, сделайте все, что можете, помогите нам!"

Хасар не служил в десантных войсках. Но в какой-то степени ему был знаком род их деятельности. В советское время это были малочисленные войска, и считались они элитными. В них брали только самых достойных и смелых парней.

…В 1968 году, когда встал вопрос о подавлении так называемого "чешского мятежа", десантники во главе со своим легендарным командиром генералом Маргеловым такой "фокус" показали, что ни иностранные государства, ни сами чехи не поняли, что же произошло.

…Поздно вечером с военного аэродрома Калининграда один за другим в воздух поднялись девять истребителей и десантники 97-й гвардейской дивизии журавлиным клином выстроились за самолетом, летевшим из Парижа в Прагу, обманули воздушные службы чешских военных, вынырнули совершенно в неожиданном месте и вызвали у противника растерянность и смятение.

Не успел сесть парижский самолет, а десантники белыми пятнами рассыпались в воздухе, и пошли вниз, накрыв небо над Прагой своими белыми парашютами.

Растерявшийся при виде атаки десантников руководитель Чехословакии Дубчек уже через два часа летел на специальном самолете в Москву, на поклон к Брежневу…

Когда лейтенант Сексенбаев со своими десантниками захватил здание правительства, Дубчек в своем кабинете проводил совещание со своим окружением…

В ту пору Хасар был одним из военных врачей, прибывших в Прагу на пятнадцатый день после взятия города для оказания помощи пострадавшим. Проезжая на машине по городским улицам Праги, он видел вывешенные на многих домах плакаты: "Прочь, разбойники генерала Маргелова!"

По тому, как важничали эти самодовольные десантники, знал он и о том, что они стараются соответствовать тем представлениям о себе, какие выведены в их песне:

Туда, куда не смогут танки пробраться,
Туда, куда не сможет пуля долететь,
Туда, где другие в бою не смогут победить,
Десантника запустите — любого одолеет он врага!

Узнав, что он прибыл в десантную часть, Хасар вспомнил этот куплет из песни, оставшийся в памяти с тех давних времен.

Осмотрев юношу-десантника, чей парашют при прыжке не раскрылся, Хасар сразу же понял, что как врач ничем не сможет ему помочь. Он еще не закончил осмотр, как юноша, пошевелив губами, словно желая что-то сказать, ушел из жизни. Не так давно этот юноша окончил Рязанское высшее военное десантное училище имени Генерала Маргелова и пару лет назад поступил на службу в полк своего отца. Он женился всего год назад. Думая о юноше, Хасар невольно сравнивал его со своим сыном Арсланом.

Арслан с детства мечтал стать военным, как и его отец, и впоследствии стал военным летчиком.

Может, и этот юноша решил пойти по стопам отца и избрал судьбу военного человека.

Лейтенант, встречавший Хасара, направлялся вместе с ним к машине, чтобы отвезти его в Марыйский аэропорт и проводить. Вдруг он заметил бегущую в их сторону женщину в белом халате, она бурно жестикулировала и чтото выкрикивала. А бежала она со стороны двухэтажного корпуса, на котором крупными буквами выведено "Роддом".

При виде ее адъютант командира лейтенант замедлил шаг, подумав, что опять случилась беда. "Неужели и с ней что-то случилось?" — беспокойно подумал он, остановился, как вкопанный, и буквально замер на месте.

В тот момент, когда молодого десантника привезли в больницу, у его беременной жены начались схватки, ее пришлось везти в роддом. Но когда юноша-десантник скончался, его мать, до того бегавшая между отделениями больницы, рыдая, упала на тело сына и осталась рядом с ним. Спешащая к ним женщина заставила лейтенанта остановиться и в ужасе думать, что с роженицей что-то случилось.

Подбежав ближе, женщина радостно улыбнулась.

— Бушлук[2], скажи полковнику, что у него родился внук! Три кило девятьсот грамм весит — богатырь!

От охватившей его радости, да еще в такой момент, лейтенант неожиданно выронил из рук чемоданчик Хасара, а потом крепко обнял женщину в белом халате и, сотрясаясь всем телом, зарыдал.

— О, Аллах, неужели Ты вернул Азатджана?!.

Он торопливо попрощался с Хасаром возле машины и побежал следом за толпой, которая уносила из больницы домой тело юноши-десантника. Верил, что радостная весть станет для его командира утешением.

Из Мары Хасар вернулся без настроения. Перед его глазами все еще стоял двадцатитрехлетний юный лейтенант.

На собственном примере он хорошо знал, как вырастают вот такие военные парни.

Как и в древности, защита Родины была достойнейшим занятием, а с тех пор, как Туркменистан стал независимым государством, профессия защитника Отечества снова вернулась в жизнь туркмен.

Его сын Арслан с детства был влюблен в военную форму своего отца, завидовал ему и мечтал стать таким же, как отец, достойным уважения военнослужащим. Еще ребенком Арслан любил надевать на себя отцовскую фуражку и красоваться в ней перед зеркалом, гордо отдавать честь…

Хасар все это очень хорошо помнит.

Может, поэтому он так остро воспринял смерть молодого офицера, хотя, как врач, на своем веку повидал немало смертей.

А в Ашхабаде его ждала очередная ловушка начальника госпиталя. По мнению начальника, уж на этот-то раз Хасар непременно угодит в капкан, и тогда все встанет на свои места, как он того хотел.

В тот день, когда Хасар срочно улетел в Мары, завхоз, проводивший в его кабинете учет имущества, принес в кабинет начальника белый носовой платок: "Вот это наши ребята нашли в кабинете врача Мамметханова". В уголке платка обнаружили узелок, в котором было спрятано 200 долларов. Это был тот самый платок, который Хасар видел в руках старика, пришедшего просить прооперировать внука.

Тот, видно, не решился в открытую дать взятку и решил оставить платок на столе в надежде, что Хасар потом найдет его и возьмет деньги себе. Помнится, Хасар наткнулся на этот платок, подумал тогда, что расстроенный старик забыл его на столе, но не придал этому никакого значения. А потом и вовсе забыл о нем.

Начальник госпиталя тогда сам посоветовал старику поступить именно так, пообещав освободить его внука от воинской службы, если ему будет сделана операция. Заметив, что Хасар стал более внимательно относиться к юноше, начальник поверил, что это результат взятки, которую ему дал старик. С удовлетворением вспомнил деда, который любил повторять слова Сталина: "Нет людей, которые бы не брали взяток, а если не берут, то в том виновата не взятка, а ее размер".

И опять его надежды не оправдались. На консилиуме директор НИИ туберкулеза академик Чары Назарович, осмотрев юношу, решительно заявил: "Это наш больной, причем, у него есть все шансы вылечиться, не ложась под нож". И добился того, чтобы больного перевели в его институт. Это полностью подтвердило мнение Хасара о том, что делать ненужную операцию нет необходимости.

Начальника госпиталя, вынужденного вернуть деньги, полученные за освобождение юноши от службы в армии, все это очень сильно разозлило. Поэтому, разве мог он упустить такой удобный случай?! Он тотчас же нашел свидетелей — понятых и немедленно запротоколировал находку, а затем, словно показывая ищейке след, пустил по следу контрразведчика.

На следующий день после возвращения Хасара из Мары следователь начал интересоваться узелком с деньгами.

Хасару пришлось несколько раз, будто оправдываясь, рассказывать следователю о том, как к нему приходил старик, как он достал из кармана платок и обтирался им, а потом оставил его на столе. Решив, что старик забыл свой платок, Хасар впопыхах забросил его на шкаф, с тем, чтобы при случае вернуть, а потом совершенно забыл об этом.

Следователь внимательно слушал Хасара, пристально глядя ему в лицо, и во взгляде его сквозило недоверие.

Когда в госпиталь прибыл следователь прокуратуры, начальник госпиталя, чьим мнением на сей счет интересовались, не преминул воспользоваться удобным случаем, чтобы очернить Хасара: "До меня и раньше доходили слухи, что он не прочь воспользоваться чужим несчастьем, что берет взятки". И поэтому следователю, который не знал об их натянутых отношениях, стало казаться, что Хасар пытается что-то скрыть, не говорит правды. Следователь был молодым человеком лет двадцати пяти — тридцати, среднего роста, на продолговатом лице маленькие глазки, лицо серое, как у человека, знающего вкус наркотиков. Когда он задавал вопросы, на его темном лице вспыхивали не гармонирующие с его обликом серые глаза, он словно не верил ушам своим и смотрел на подозреваемого сквозь стекло. При первой же встрече Хасару не понравился этот хмурый молодой человек, смотревший на него свысока, словно перед ним сидел преступник, а не достойный уважения человек.

Еще больше нервировало Хасара то, что следователь не верил его словам и без конца задавал одни и те же вопросы. Однажды, когда вопрос был задан в третий раз, Хасар перебил следователя: "На этот вопрос я уже дважды отвечал, надо еще?" Следователю не понравилось, что его перебили, он показал это всем своим видом, нахмурившись, недовольно произнес:

— Яшули, здесь вопросы задаю я!

Слова следователя задели Хасара за живое, больно ранили его, унизили его достоинство. Всю жизнь он гордился тем, что помогает больным, лечит их и возвращает к жизни.

Он готов был и дальше служить Родине, народу, гордиться своей профессией, считал, что помогать людям — его миссия на этом свете.

Но сейчас он понял, что следователь и не думает учитывать его заслуг, напротив, всячески старается макнуть его в грязь, очернить, уличить во лжи, оклеветать. Это обстоятельство родило в нем чувство случайного поражения опытного борца от невзначай оказавшегося на ринге неведомого юнца и заставило всерьез задуматься о происходящем.

Он вспомнил рассказ человека, оказавшегося в схожей ситуации, когда его незаслуженно оклеветали."…Замучили бесконечными вызовами в прокуратуру. Иногда в такие тиски зажимали тебя, выколачивая из тебя признание, что ты готов был сознаться даже в том, чего не совершал, лишь бы покончить с этим позорным допросом. Хорошо, у моего брата в прокуратуре оказался хороший знакомый, он и пришел мне на помощь. Однажды знакомый моего брата пригласил меня с тем следователем к себе в кабинет и спросил у того: "Ты знаком с этим человеком?" По тону вопроса следователь сообразил, что речь идет о человеке, взятом под защиту, поэтому заговорил нормальным языком.

Внимательно смотрел на меня, словно не мог вспомнить, где он раньше видел меня. Тогда наш знакомый бросил ему дело, которое лежало перед ним, и велел: "Перестань третировать этого человека!"

Следователь схватил дело и сразу же "поумнел": "Понял, начальник!" — и ушел с ним.

Сколько ни думал Хасар, не мог вспомнить среди своих знакомых ни одного человека, который мог бы вступиться за него и избавить от этих унизительных встреч со следователем. Возможно, в его окружении такого человека и вовсе не было.

Поскольку до сего дня Хасар был занят только своей работой, своей профессией, никогда не интересовался прокуратурой, пока та сама не заинтересовалась им. Всего лишь раз в семье зашел разговор об этом. Когда Арслан оканчивал среднюю школу и собирался поступать в вуз и получить специальность, его дед Айназар ага посоветовал внуку: "Сынок, ты никуда не ходи, иди учиться на юридический факультет, вооружившись законом, ты будешь защищен, и всегда будешь знать, что тебе делать и куда идти.

Станешь судьей или прокурором". Но Арслан, мечтавший стать туркменским Гагариным, деда не послушался. "Я хочу и буду летчиком!" Хасар тогда думал, что дед печется о безопасности внука, потому что знает, как рискованна профессия военного летчика, сколько опасностей она таит, поэтому и хочет, чтобы внук выбрал какую-то иную — мирную профессию.

И вот теперь он вспомнил тот разговор и подумал, как прав был его тесть. Испытал запоздалое раскаяние в том, что не поддержал тогда старика, не уговорил сына пойти по другому пути. А ведь сейчас он мог иметь собственного судью или прокурора, который защитил бы его от клеветы и избавил от позора, который ему приходиться переживать теперь.

Как-то раз Дунья в разговоре упомянула: "Отец нашего юриста — ответственный работник Генеральной прокуратуры, ради сына он оберегает фирму от нападок органов". Но разве станет Хасар обращаться к ней за помощью, не захочет он прятаться за юбкой жены, а тем более теперь, когда их отношения дали трещину и в них появился заметный холодок. Нет, не станет он унижать себя обращением к Дунье!

Бесконечные вызовы в прокуратуру, следствие и допросы все больше угнетали Хасара и стали тяжелым бременем для его израненной души, дременем, которое давило на его плечи. Жизнь потеряла равновесие и стала похожа на утлую лодчонку, мчащуюся по морским волнам в неизвестность.

Но как бы там ни было, Хасар не хотел верить, что все хорошее, что было в его жизни, уходит от него навсегда. В это трудное для него время он изо всех сил старался держаться на плаву, устоять перед свалившимся на него несчастьем, напоминая себе, что он — полковник Мамметханов, человек во всех смыслах достойный. Каждый раз после таких мыслей ему казалось, что в следующий вызов к молодому следователю он сумеет на каждый его вопрос дать достойный ответ и выглядеть человеком, взявшим себя в руки.


* * *

Похоже, переменившаяся эпоха переменила и свое отношение к Хасару: не желая того, Дунья уже не грела его душу, как прежде, она становилась все холоднее, как гаснущий очаг, в который не подбрасывают дров и не поддерживают в нем огонь. Поведение начальника госпиталя, недовольного тем, что ему не удалось с ходу обезвредить противника, также угнетало Хасара, лишало его покоя и вынуждало думать, что не только новая страна, но и новая работа приняли его без особой охоты, да еще этот случай с узелком, переросший в клевету о взятке, стал для него ударом в спину. Хасару стало казаться, что грязь, которая прежде обходила его стороной, липнет к нему со всех сторон, он невольно вспоминал слова одного снятого с поста начальника, говорившего: "Теперь камни, пущенные в других, почему-то со всех сторон летят в меня". Мысли о неожиданном повороте его судьбы не оставляли его ни днем, ни ночью.

Хасар пришел в прокуратуру раньше назначенного времени, чтобы поскорее покончить с сегодняшним допросом и спокойно заняться текущими делами. Однако следователь, то и дело куда-то выходивший из своего кабинета и видевший его, не спешил приглашать его на разговор. И даже человек, пришедший гораздо позже, побывал в кабинете следователя раньше Хасара. Хасар понял, что следователь специально ведет себя так, чтобы разозлить подозреваемого и вынудить его признаться в деянии, которого не совершал, что это их обычная и часто применяемая тактика. Тогда он смирился со своей участью и стал терпеливо ждать вызова. А сам тем временем размышлял над сложившейся ситуацией и, хотя и не знал, чем все это может закончиться, догадывался: следователь, скорее всего, действует заодно с начальником госпиталя. Хасар вспомнил, как тот посадил парня из 6-го отделения, обвинив его в приеме 100-рублевой взятки, что сейчас тоже замышляется нечто похожее, и если своевременно не принять надлежащих мер, эти никого не пощадят.

Чтобы как-то избежать худшего, он даже думал о том, чтобы уйти с работы, уволиться из госпиталя. В конце концов, свет не сошелся клином на этом госпитале, а с другой стороны, в наше время найти работу не так-то просто, тем более в его возрасте, ведь он уже считается врачом уходящей эпохи. Неужели и ему придется сидеть без работы, как академику Корпаеву, и кормиться частным извозом? Но он тут же отгонял от себя эти мысли и начинал думать о том, что это не выход из создавшейся ситуации, что такие, как он, опытные врачи нужны молодому государству, нужны и в качестве примера для молодой поросли, и для того, чтобы делиться с молодыми накопленным опытом, что в госпитале и сегодня основной воз везут такие же, как он, опытные врачи, которые были разлучены со страной, но никогда не разрывали отношений со своей профессией.

Но потом его снова посещали сомнения, и он и эту мысль начинал считать не совсем правильной.

В последнее время Хасар часто с благодарностью вспоминал капитана Чарли, своего бывшего ученика, а ныне владельца частной клиники в России, клиники, соперничающей с государственными лечебными заведениями, человека, прославившегося в народе и во всех отношениях уважаемого. Каждый раз во время общения с ним тот неизменно приглашал Хасара к себе: "Приезжайте, товарищ полковник, здесь есть для вас место, приезжайте и занимайте его!" — и предлагал хорошо оплачиваемую работу.

Хасар познакомился с Чарли в годы службы в Германии, когда был там начальником госпиталя, во время одного из военных учений. В то время Чарли, имея специальность хирурга, работал рядовым военврачом в одной из воинских частей. Хасар тогда обратился к нужным людям, добился его перевода в свою часть и взял на работу в госпиталь хирургом, вырастил и выпестовал его. Многие годы они вместе делали операции и тесно сотрудничали друг с другом.

Хасар знал, что там он встретит со стороны Чарли понимание, что тот будет ценить его, и все равно ему почему-то не захотелось уезжать из своей родной страны.

Хватит, почти тридцать лет находился за пределами Родины, и служил, и жил достойно. Но вот позвала Родина, и мы вернулись, чтобы служить ей. И служим ведь… Ему вдруг вспомнились высказывания двух поэтов о Родине, которые очень перекликались с его нынешней ситуацией.

"Пусть хоть бьет, хоть ругает, все равно свой народ ближе", "Если Родина обидела тебя, можно и от нее отречься". Похоже, последнее высказывание принадлежит русскому поэту, но ведь и туркмены в старину говорили: "От отрекшегося отрекись!"

Хасар понял, что вспомнил о приглашении своего друга только после того, как начальник госпитали стал плести вокруг него интриги, а следователь начал давить на него и выбивать из него признание, и снова воспротивился себе.

"Эй, Хасар, на кого ты обижаешься? Разве эти люди представляют твою Родину? — подумал он, а потом сам же высмеял свою предыдущую мысль. — Как тебе в голову могла придти мысль соотносить этого негодяя — начальника госпиталя с Родиной?"

Продержав Хасара у дверей своего кабинета больше часа, следователь еще сходил в соседний кабинет, после чего велел стоявшему у дверей солдату позвать Хасара. С недоверием глядя то на лежащие перед ним бумаги, то в лицо Хасара, произнес:

— Яшули, вы все еще не можете вспомнить, как узелок с деньгами попал в ваш кабинет? — издевательским тоном спросил он.

— Мне нечего добавить к тому, что я уже говорил, — ответил Хасар и увидел в помутневших голубых глазах следователя, ставших похожими на выплюнутую мокроту, холодное недоверие.

— Так вы только прибавляете нам работы, яшули. Вон и руководство сообщило, что звонили сверху и велели не затягивать дело, как можно лучше расследовать его, а если потребуется, то и допросить яшули.

Когда следователь произнес "звонили сверху", Хасар сразу же предположил, что этим "верхом" является начальник госпиталя.

Следователь вдруг вспомнил, что Хасар приезжает к следователю на "Мерседесе" и подумал, что без взяток на одну зарплату такую дорогую машину не купить, эта мысль заставила его язвительно улыбнулся:

— Яшули, вы, значит, и на "Мерседесике" разъезжаете?

— На "Мерседесе", брат, я уже лет пятнадцать "разъезжаю".

— Ему хотелось добавить: этот "Мерседес" заработан вовсе не тем путем, на который ты намекаешь, но вовремя понял, что его слова будут восприняты как выпад против следователя, что сейчас не время для таких выпадов, поэтому, с трудом сдержав себя, смолчал.

— Однако он совсем новеньким выглядит!

— Эти автомобили, если за ними хорошо ухаживать, долго служат. Я его купил в годы службы в Германии, перед самым возвращением в Союз.

— В масле?

— Там сильно подержанные машины не продают, такие машины хозяева сдают в утиль.

Похоже, следователь был любителем авто, он и сам не заметил, как увлекся разговором о "Мерседесе". В этот момент даже его надменное лицо словно разгладилось, стало светлее, в его жестах появилась мягкость. Неожиданно он забыл о том, кто сидит перед ним, полностью предался патриотическому чувству и переполнился гордостью.

— Неужели в то время в Германии и еще где-то трудились туркмены, да так достойно?

— Да, трудились.

Хасар, сам того не замечая, тоже предался воспоминаниям. Но потом, вспомнив, где находится, тяжело вздохнул. Этот диалог заставил его на короткое время поверить, что между ним и следователем появилось некоторое взаимопонимание.

Но когда следователь вспомнил, кто перед ним сидит, и для чего он вызвал Хасара к себе, снова начал обычный сухой и малоприятный допрос.

Выйдя от следователя, Хасар не стал спешить с возвращением на работу. Душа была изломана. Ему и в самом деле не хотелось идти на работу, пугала сама мысль, что при виде его люди начнут шептаться по углам и думать, что он действительно оказался взяточником. Клевета тяжелым камнем лежала на сердце, ему было и больно, и обидно. Ему было невыносимо трудно, и сейчас ему, как никогда, нужны были дружеский совет и поддержка близких ему людей, он нуждался в поддержке и совете Дуньи. В прежние времена, когда они жили вместе, Дунья всегда была его близким другом и добрым советчиком. Но сейчас, когда она выбрала для себя иную жизнь, можно считать, что для него ее нет. В голову его лезли разные мысли, он представлял, как Дунья вначале раздует все случившееся, а потом начнет звонить по знакомым и добьется закрытия дела, зато после, при любом удобном случае, сможет упрекнуть его: "Не я ли помогла тебе в трудную минуту? Если бы не я, сидеть тебе сейчас за решеткой!" Пусть вслух она не скажет об этом, но подумает обязательно, а для Хасара сама эта мысль была невыносима.

Поэтому сейчас он предпочел даже обвиняемым оказаться, лишь бы ни о чем не просить Дунью.

В другой раз Хасару казалось, если он уйдет с работы, проблема разрешится сама собой, он даже подумал, что начальник госпиталя, избавившись от него, успокоится и больше не станет терзать его. Да и зачем ему мстить Хасару, который и так окажется поверженным, а начальник госпиталя — победителем, одолевшим ненавистного врага.

Хасар решил написать рапорт об увольнении, и с этой целью прямо из прокуратуры отправился в Министерство обороны. Поздоровавшись с ребятами из охраны, прошел к начальнику отдела, ведающего кадрами воинских частей.

Выходя из отдела кадров министерства, в коридоре Хасар лицом к лицу столкнулся с начальником госпиталя.

Одарив друг друга неприязненными взглядами, оба молча поднесли руки к козырьку и отдали друг другу честь.

Капитан взглядом спросил: "А ты что тут делаешь в рабочее время?", но Хасару не захотелось отчитываться перед ним в этом месте.

Входя в отдел кадров, начальник госпиталя посмотрел вслед уходящему Хасару и спросил у работника отдела с многозначительной ядовитой улыбкой на лице:

— А этот что здесь делал, жаловаться приходил?

— Не знаю, подождал немного, а потом зашел к начальнику отдела.

— Что же он тогда шляется здесь?

Встретив Хасара в министерстве, капитан подумал, что тот приходил жаловаться на него. Работник отдела кадров, майор, понял, что тот именно так и подумал, и по его тону догадался, что между ними двумя есть какие-то разногласия.

— Наверняка ты своим командирским поведением вынудил его жаловаться. — Сказав это, он внимательно посмотрел на начальника госпиталя и вспомнил еще кое-что, связанное с Хасаром и начальником госпиталя. — Я не очень хорошо знаком с ним, только знаю, что на твое место он не претендует. Все назначения проходят через наш отдел, поэтому я помню, что после ухода начальника госпиталя полковника Розыева на эту должность искали опытного врача, поэтому ему первому предложили занять этот кабинет. Помню, он тогда отказался от предложения, сославшись на то, что является практикующим хирургом и хотел бы оставаться им. И только после этого где-то откопали и привели тебя.

Начальник госпиталя с некоторым недовольством и едва заметной на лице иронией выслушал сидящего напротив него худощавого майора, всем своим видом показывая непонимание сказанного им. Он видел, что из сказанных им в адрес Хасара ядовитых слов тот сделал для себя вывод.

"Может, он родня ему или кто-то из близких?" — опасливо подумал про себя.

— Ай, вряд ли это место было предложено ему на полном серьезе, иначе вряд ли он отказался бы. Мало кто по собственному желанию отказывается от красивой женщины и престижной должности. — Начальник госпиталя многозначительно улыбнулся, стараясь придать своим словам шутливый тон.

Выслушав его, майор понял, что начальник госпиталя остался при своем прежнем мнении о Мамметханове и немного повысил голос:

— Капитан, как старший по возрасту человек хочу дать тебе один совет. Хасар Мамметханов — уважаемый врач и достойный человек. — Потом он посмотрел на стоявший напротив свободный стол. — Он оперировал и этого молодого парня, который сидел со мной в одном кабинете и который недавно получил новое назначение — заместителя командира одной из воинских частей и отправился к месту службы. От его коллег я много раз слышал, что самые сложные операции госпитале доверяют именно Хасару Мамметханову.

— Господин майор, это не совсем так, у нас есть и другие хирурги, отлично справляющиеся со своими обязанностями. Пуп земли не он один, — начальник госпиталя перебил майора, давая понять, что он совсем иного мнения о своем подчиненном.

Майор одарил хвастливого начальника госпиталя неприязненным взглядом и спокойно продолжил говорить.

— На твоем месте я бы постарался сблизиться с такими людьми и перенимать их богатый опыт, чему-то у них научиться. Такие люди, влюбленные в свое дело, чаще всего наивны и доверчивы. Некоторые используют их в собственных корыстных целях. А они, эти люди, как кузнечики, порхают себе и никому не наносят вреда. Зато есть хулиганы, которые ловят этих кузнечиков, отрывают им заднюю часть и вставляют туда прутик. Пользуются их бесхитростностью и безвредностью. А ты попробуй у пчелы оторвать часть туловища и воткнуть в нее прутик, так она сразу так тебя отделает, мало не покажется…

Из соседнего кабинета его позвал к себе начальник, и он не успел договорить свою мысль до конца.

Начальник госпиталя спешно распрощался с ним, сославшись на дела в других кабинетах. После слов майора начальник госпиталя решил, что в министерстве уже известно о том, что он впутал Хасара в сети прокуратуры, что они именно его винят в случившемся. И ему начало казаться, что за спиной Хасара стоит слишком много покровителей и защитников.


* * *

Дунья не ожидала появления сына. Тем более на рабочем месте. Она только увидела, как в приемную входит ее сын Арслан. А она в это время сидела рядом с секретаршей, принимала от нее листки с факса и просматривала их.

Увидев в дверях статного юношу в военной форме, девушка-секретарша подумала: "Не за мной ли он пришел?" — подобралась и вопросительно посмотрела на него.

Чувствовалось, что молодой человек произвел на девушку впечатление. "Это ко мне", — сказала Дунья с ласковой улыбкой на лице и встала из-за стола, чтобы встретить сына.

Ей не очень-то понравилось, что сын пришел к ней без предупреждения, не позвонив предварительно, но она тут же озаботилась мыслью: "Может, дома что-то случилось?"

Внимательно посмотрела на сына.

До этого дня Арслан ни разу не был на работе матери.

Дунья знала отношение сына к ее работе, но не думала, что он может вот так вот запросто прийти к ней на работу. Знала она и то, что сына привело сюда не простое любопытство, желание увидеть место работы матери. Тогда каким же ветром занесло его сюда?

Когда Дунья сказала о своем желании работать, против этого первым выступил Арслан. "Тебе мало нашей с отцом работы? Разве ты до сих пор кормила семью? Работаем же мы…" Но потом стал думать, что решение о том, работать или не работать матери, в конечном счете будет принимать отец, поэтому ему неприлично вмешиваться и высказывать свое мнение.

В итоге все решили слова Хасара: "Если ей так хочется, пусть идет работать". Его согласие дало возможность Дунье, выполнявшей до того роль маленькой рыбки из домашнего аквариума, выплыть в открытое море и попытаться выбиться в киты.

Дунья пошла навстречу сыну:

— Арслан, какими судьбами? Дома все в порядке?

— Да.

— Как бабушка?

— Хорошо.

— С Айназаржаном я вчера пообщалась. Работой завалена, ни вчера, ни позавчера даже навестить внуков не могла. Думала сегодня немного разобраться с делами и заехать к ним.

Слушая оправдание матери, Арслан думал про себя: "Тоже мне нашлась деловая женщина, не за отцовской ли спиной ты превратилась в жену военнослужащего, не знавшую, что такое работа? Да еще в Германии вместе с такими же бездельницами создала клуб "Достойных жен военных", где вы занимались самовосхвалением?", но вслух ничего не сказал.

Говоря о том, что не нашла времени проведать своих любимых внуков и престарелую мать, Дунья виновато улыбнулась, вокруг ее глаз проступила сеточка морщин, верхняя губа раздвинулась, приоткрыв слева ряд блеснувших золотом зубов. В эти минуты она снова превратилась для Арслана в прежнюю любящую мать и бабушку.

И хотя Арслан ни о чем не говорил прямо, Дунья догадалась, что сюда его привело не праздное любопытство, а желание поговорить с матерью начистоту. Сначала она хотела позвать его к себе в кабинет. Сейчас он был свободен, но в любое время мог вернуться Аннов, и тогда ей не удастся переговорить с сыном в спокойной обстановке. Зная, что и сыну хотелось бы остаться с матерью наедине, Дунья решила выйти с ним во двор, где в садике перед офисом были поставлены скамейки для курящих.

Дунья вдруг вспомнила о своей работе и повернулась к девушке-секретарше, внимательно наблюдавшей за ними, воспринимая их не как мать и сына, а как двух влюбленных.

— Ты, Ширинджан, принимай пока продолжение договора, а я пойду, переговорю с этим молодым человеком и скоро вернусь!

Понимая, что разговор предстоит нелегкий, Арслан был благодарен матери за ее желание уединиться.

Хотя Хасар и Дунья старались не показывать большому дому (так семья именовала дом Айназара ага) возникшее между ними отчуждение, старшие члены семьи в какой-то мере знали об этом. Теща, чтобы как-то исправить ситуацию, даже сходила тайком к известному мулле, о котором была много наслышана, и принесла от него талисман согласия, а соль от муллы добавляла в еду супругов. Вчера, уже выключив свет и лежа в постели, они долго не могли уснуть, все обсуждали с Мяхек сложившуюся ситуацию, переживая за родителей, которые все больше отдалялись друг от друга. Он пришел к решению: завтра же сходить к матери, переговорить с ней и все до конца выяснить.

Арслан знал, что причиной всех нынешних бед семьи стала новая работа матери. Он чувствовал, что над семьей нависла какая-то угроза, и думал, что ее можно будет избежать, если вовремя приструнить мать. Именно с этой целью он и пришел сегодня к ней на работу.

Как только Дунья с сыном стали спускаться по лестнице, у подъезда остановилась машина, из которой вышел Аннов и стал подниматься по ступеням. Он увидел спускающуюся сверху с каким-то военным Дунью и замедлил шаг. Поначалу он принял военного за Хасара, который по каким-то делам пришел к жене на работу. Поднявшись на пару ступеней, он спустился обратно и отступил в сторонку, чтобы поздороваться и пропустить идущих сверху.

Но когда они приблизились, Аннов увидел, что военный рядом с Дуньёй не Хасар, но очень похож на него, значит, это либо его младший брат, либо сын.

Увидев человека, который посторонился и стоял, пропуская их, по тому, как мило улыбнулась ему мать, Арслан догадался, что это и есть бизнесмен Аннов, который всегда знает, что ему надо и что делать. При этом он испытал какое-то неприятное чувство. Спустившись с лестницы, Дунья представила незнакомца:

— А вот и Лидер страны нашей компании идет! — Когда она знакомила Арслана с Анновом, в ее голосе прозвучали угодливые нотки. Арслан много раз слышал имя этого человека, но видел его впервые. "А-а, так это он?" — молодой человек внимательно вгляделся в лицо Аннова, словно пытаясь что-то прочесть на нем, потом, держась руками за перила, склонил голову и сощурил глаза, словно к чему-то прицеливаясь, поздоровался с ним кивком головы.

Дунья видела, как Аннов старается держать марку, хотя и сильно волнуется, видела, как трудно устоять ему перед тяжелым взглядом Арслана, на лбу его проступили капельки пота. Дунья сразу же почувствовала это, поэтому на официальное предложение Аннова: — Дунья Айназаровна, вы бы пригласили сына в офис, угостили чаем или кофе! — ответила отказом:

— Спасибо, он спешит на работу, — и быстро прошла мимо.

Потом обернулась и добавила: — Шеф, я сейчас провожу гостя, факс мы приняли, так что я сама принесу его вам.

Отирая пот, Аннов еще некоторое время смотрел вслед уходящим матери и сыну, после чего стал подниматься вверх по ступеням.

Пройдя с матерью в садик и переговариваясь с ней на отвлеченные темы, Арслан не спешил заводить разговор о главном, ради чего пришел сюда. Вернее, он все никак не мог выбрать удобный момент, чтобы начать говорить о том, что так тревожило его в последнее время. А мать впрямую ни о чем его не спрашивала. Им обоим было приятно говорить о детях, вспоминать их поведение и высказывания, их нежные голоса. О детях больше говорила Дунья, Арслан лишь поддерживал разговор, отвечая на редкие вопросы, сам же шел рядом, время от времени нервно снимая и надевая форменную фуражку. Мысли его были путаными и несколько напряженными.

С Востока, там, где солнце ранним утром пробило завесу ночи и образовало в ней дырку, дул ветерок с примесью влаги. По небу нехотя плыли маслянистые кучевые облака.

Глядя на них, можно подумать, что к ночи облака обоснуются где-нибудь на вершинах Копетдага, чтобы набраться сил и пролиться на землю дождем.

Будучи любимым сыном матери, Арслан думал о том, что ему придется говорить с матерью так, словно подвергая сомнению ее поведение, что мать может совсем иначе растолковать его слова и обидеться: "Ах, вон ты какого мнения о своей матери?" Словом, он знал, что разговор предстоит малоприятный, что будет он тяжелым.

Напротив, Дунья была очень довольна своей работой, считала, что выполняет работу, которая не многим по плечу, что достойна того места, которое занимает, а главное, ее грела мысль об ожидаемых крупных дивидендах, поэтому от своего нынешнего положения она получала особое удовольствие.

Арслана же привело к матери желание видеть семью прежней — дружной и сплоченной, с любящими родителями, детьми, внуками и бабушками с дедушкой. Он просто не мог не прийти к матери, потому, что не мог делать вид, что ничего не происходит.

Временами его ужасала сама мысль о том, что все самое страшное случилось и уже ничего нельзя исправить. Но все равно он старался думать о хорошем, и верил, что, если ему удастся спокойно поговорить с матерью и убедить ее в чем-то, она услышит его и вернется к семье, чтобы остаться прежней — доброй и любящей матерью детям и любимой бабушкой внукам. Он еще долго болтал с матерью на отвлеченные темы, но так и не решился заговорить о том, что так тревожило его в последнее время.

А Дунья, прохаживаясь с сыном, говорила о внуках, временами представляла их и тогда на лице ее появлялась радостная улыбка. С таким же восхищением смотрела она и на сына, одаривая его своей материнской любовью.

Хасара в разговоре она называла то дедом, то отцом, увязывая его имя то с внуками, то с сыном, но ни словом не обмолвилась о том, что их с мужем отчуждение уже давно вышло за рамки обычной размолвки между супругами и длится дольше положенного. Арслан понимал, что как любимый сын своей матери должен поговорить с ней откровенно, как с близким человеком, понимал, но, как ни старался, не мог подступиться к трудному для них обоих разговору. А потом и вовсе понял, что вести такой разговор с дорогими тебе людьми, будь то мать или отец, невозможно, что мать может обидеться на него и никогда не простит ему этого.

Перед уходом Арслан многозначительно посмотрел на мать и невесело распрощался с ней. А потом на большой скорости погнал машину в сторону своей части, расположенной на окраине города. Выезжая из города, остановил машину и в первом попавшемся ларьке купил пачку сигарет.

Вернувшись в машину, он жадно затянулся сигаретой, хотя давно бросил курить. Некоторое время сидел в машине, выпуская кольца дыма и глядя куда-то в пространство, забыв, куда и зачем ехал.

На какой-то миг ему показалось, что дымит не сигарета, а что-то внутри него начало разгораться и дымиться.

Вернувшись в приемную, Дунья увидела стоявшую у окна секретаршу, которая задумчиво смотрела на улицу, и поняла, что все это время девушка сверху наблюдала за ними. Вспомнив, как подтянулась та при виде ее сына, как старалась понравиться ему, Дунья по-женски отнеслась к этому с пониманием. Ее охватили приятные воспоминания:

"… Когда я только-только вышла замуж, я не могла спокойно смотреть на Хасара, которому так шла военная форма!

Даже проведя с ним ночь в одной постели, утром, когда он начинал одеваться на работу, я не могла совладать со своими чувствами, смотрела на него влюбленными глазами. Видно, и этой девочке, у которой пока еще нет парня, понравился мой Арслан", — с удовлетворением подумала Дунья. Тем временем девушка повернулась к ней лицом:

— Дунья Айназаровна, какой у вас красивый сын! — восхищенно произнесла она, но чувствовалось, что ей хочется еще о чем-то спросить.

От этих слов Дунья еще больше прониклась материнской гордостью за сына, ласково улыбнулась:

— Что, понравился он тебе, милая? — спросила Дунья, а потом шутливо добавила: — У него уже два сына подрастают, — в этих словах ее можно было прочитать: "Опоздала ты, милая, он уже занят!"

Однако девушка никак не отреагировала на эти слова, словно ожидала услышать именно их. Шутливый тон Дунья не тронул ее. На ее лице все еще было видно какое-то непонимание.

— Дело не в этом, — как-то загадочно ответила девушка, давая понять, что она думает совсем о другом.

Дунья не очень-то поняла, что хотела сказать девушка, но догадалась, о чем та думает: "… Тебе такое счастье привалило, а ты его размениваешь!"

Двусмысленные слова девушки задели Дунью за живое.

Она считала себя вне всяких подозрений, поэтому ей не понравилось, что эта девчонка пытается ее в чем-то уличить.

Дунья пристально посмотрела на девушку, и во взгляде ее можно было прочитать вопрос: "Что все это значит?"

Всем своим видом показывая неприязненное отношение к девушке, недовольство ее поведением, Дунья скривила губы, отвернулась от секретарши, схватила со смежного стола приготовленные дня нее бумаги и пошла в соседний кабинет к Аннову.


* * *

Спустя пару дней после неожиданного прихода Арслана к матери на работу Аннов вдруг сказал, обращая свои слова к Дунье, которая рылась в каких-то бумагах:

— Сын-то твой до сих пор ездит на "Жигулях"!

Дунья отодвинула бумаги в сторону и внимательно посмотрела на начальника, пытаясь понять, что он хотел сказать этими словами.

Понятно, что Аннов не забыл встречи с Арсланом и даже временами думал о ней.

— Отец предлагал ему взять "Мерседес", но сын отказался, сказал, пусть отец ездит на своем привычном авто, — ответила Дунья.

— Ну, тогда надо было тебе самой купить сыну иномарку!

Дунья хохотнула и вопросительно посмотрела на Аннова, спрашивая: "Что ты такое говоришь?" А потом с материнской гордостью и некоторым упреком ответила:

— Арслан? Да этот сын никогда не будет ездить на иномарке, купленной на деньги матери!

Немного помолчала, углубившись в какие-то воспоминания, связанные с сыном, потом, словно очнувшись ото сна, глубоко вздохнула. Аннов понял, о чем подумала Дунья. Этот неожиданно начавшийся разговор, вызвав у обоих чувство смятения, закончился так же неожиданно.


* * *

Придя утром на работу, Хасар первым делом отправился к больным, которых лечил. На самом деле он пришел сюда для того, чтобы попрощаться со своей работой и своими пациентами. Для себя он решил, что возьмет отпуск с последующим увольнением, и с тех пор старался поменьше показываться на глаза людям, чтобы они не шептались по углам и не думали, что он вернулся с очередного допроса в прокуратуре. Решил побыть дома, чтобы ни у кого не отпрашиваться, когда будут вызывать к следователю. А там, глядишь, вся эта история потихоньку забудется.

Сегодня он уже находился в отпуске. Хасар подошел к каждому больному по отдельности, осмотрел их, некоторым сделал новые назначения. Он сам оперировал всех этих больных, поэтому и послеоперационную реабилитацию вел сам, зная, какое это непростое дело — долечивать оперированных больных. Закончив обход, Хасар вернулся в свой кабинет и пригласил к себе молодого военврача, назначенного недавно его заместителем. До прихода зама собрал все свои вещи и уложил во вместительную сумку, с которой никогда не расставался. Когда пришел врач, Хасар сообщил ему, что с сегодняшнего дня находится в отпуске, и передал ему своих больных.

— Ты остаешься за меня заведовать отделением.

— Но начальник госпиталя мне ничего не говорил, — удивился врач.

— Если еще не говорил, скажет, — уверенно заявил Хасар, демонстрируя свою осведомленность обо всем, что происходит в госпитале. Этого молодого врача, недавнего выпускника института, начальник госпиталя перевел из другого отделения и как своего человека приставил к Хасару, чтобы тот мог докладывать начальнику обо всех делах заведующего отделением, а когда он избавится от него, поставит этого мальчишку на его место.

Затем Хасар отправился к начальнику госпиталя, чтобы напомнить ему о том, что с сегодняшнего дня находится в трудовом отпуске.

В приемной его встретила секретарша, полная девушка.

Только что откуда-то вернувшись, она повесила в шкаф верхнюю одежду и стала прихорашиваться перед зеркалом.

— Начальник занят, у него люди!

— Кто-то из наших? — спросил Хасар в надежде, что своих работников начальник не станет надолго задерживать и скоро освободится.

— У начальника сидят три человека из министерства, которые вчера проводили проверку. Мне было велено никого не пускать.

— В таком случае, если начальник спросит, передай ему, что я с сегодняшнего дня в отпуске.

При напоминании Хасара об отпуске, девушка задумалась, о чем-то вспоминая, потом сказала:

— Да, начальник в тот день вспоминал о вас, сказал:

"Надо выяснить, можно ли отправлять его в отпуск до окончания расследования, надо бы позвонить следователю прокуратуры", — сделал на вашем заявлении какую-то пометку и отложил его в сторону. А вчера долго искал ваше заявление, никак не мог вспомнить, куда он его положил, да так и не нашел, — двусмысленно заявила она.

Хасар удивленно пожал плечами, хотел было сказать: "Не улетело же оно куда-то, поищите хорошо, найдете!", но потом переменил свое намерение и решительно произнес:

— Вот что, милая, дай-ка мне лист бумаги, я напишу новое заявление, да так, чтобы начальнику понравилось. А в министерство он сам отвезет его.

К заявлению с просьбой предоставить трудовой отпуск Хасар добавил следующие слова: "Прошу считать меня вышедшим после отпуска в отставку". Знал, что именно этих слов ждет от него начальник. Неспешно перечитал заявление и подвинул его к секретарше.

— Дочка, когда твой начальник освободится, отнеси ему это! Думаю, он не станет возражать, я тут все понятно написал.

Исполнив задуманное, Хасар быстро вышел из приемной. Но сам он еще толком не верил, что сейчас уходит из профессии, которой отдал почти тридцать лет своей жизни. Потому что никогда не думал, что будет уходить вот так, даже если вынужден будет это сделать.

Видно, судьбе угодно было обойтись с ним именно так, как она обошлась. "Ну, что ж, будь, что будет!" — сказал он себе и пошел в кабинет, чтобы забрать оттуда свои собранные и уложенные в сумку вещи. Не успел он войти в свой кабинет, как раздался телефонный звонок. Подумал, что звонит начальник госпиталя, чтобы позвать к себе и объясниться в связи с только что оставленным им заявлением. Хасар поднял трубку и на том конце провода услышал голос коллеги.

— Хасар Мамметханович, к вам хочет зайти одна женщина. Говорит, у нее есть к вам дело, может, примете ее, всего на пять-десять минут? — тон его был просительным.

Хасару хотелось ответить, что он уже в отпуске, но, чтобы не ронять авторитет коллеги в глазах посторонних, не без труда согласился:

— Ну, хорошо, заходите, коли на несколько минут.

Спустя короткое время коллега привел в его кабинет статную красивую женщину.

При виде женщины Хасар сразу же вспомнил, где видел ее раньше. Это была та самая женщина, которая, волнуясь и плача, встретила его по пути в операционную, где он должен был оперировать лейтенанта из Президентского полка, привезенного в госпиталь в тяжелом состоянии — у того лопнул загноившийся аппендикс и начался перитонит.

В тот день ее сопровождал начальник госпиталя, который не каждого больного удостаивал таким вниманием. Хасар тогда подумал, что начальник госпиталя сопровождает женщину не просто так, что она, скорее всего, является супругой какого-то влиятельного чиновника. А она со слезами на глазах молила его:

— Говорят, что дела его плохи, помогите нам, доктор, спасите его! — и с надеждой заглядывала в его глаза.

— Сделаем все возможное! — коротко ответил Хасар и поспешно прошел мимо плачущей женщины.

Операция тогда прошла успешнее ожидаемого, хоть и длилась довольно долго. Хасар вместе с ассистентами сумел вовремя удалить нагноившую часть кишки и сшить ее, аккуратно прочистить и вернуть на место внутренние органы. В тот день Хасар долго не уходил домой, и даже после того, как прооперированный юноша отошел от наркоза и пришел в себя, он еще раз проведал его и удостоверился, что с ним все в порядке. Когда из отделения сообщили, что больной начал приходить в сознание, Хасар, зная, что юный лейтенант еще не совсем отошел от наркоза и сознание у него спутанное, все же поспешил к нему. Подходя к реанимационному отделению, он увидел выходивших из палаты в накинутых на плечи белых халатах начальника госпиталя с той женщиной.

Пару недель назад больного выписали и отправили домой, чтобы он перед тем как выйти на работу, мог хорошенько отдохнуть и отойти от лекарств. Увидев женщину, Хасар почему-то подумал, что больного беспокоят боли, и она пришла просить осмотреть его еще раз. Но во взгляде женщины не было никакой тревоги, напротив, она смотрела на Хасара с какой-то особой благодарностью. Причем, эта благодарность была искренней и отражалась в лучистых глазах и на милом лице этой приветливой женщины, и в душе Хасара поднялись теплые волны ответной благодарности.

Хасар знал, как смотрят родственники вылеченного больного на спасшего его врача. В таких случаях их слова и взгляды бывают только искренними, идут от самого сердца.

Хасар предложил гостям сесть, но врач, сопровождавший женщину, улыбнулся и обратился к ней:

— Вы пока спокойно поговорите с Хасаром Мамметхановичем, а я сейчас! — он сообщил, что ему надо сделать срочный звонок, но он скоро вернется сюда.

Понятно, что доктор оставил их вдвоем, чтобы они могли поговорить наедине.

Оставшись вдвоем с Хасаром, женщина не стала скрывать своих намерений и от души поблагодарила Хасара за его внимание к больному юноше. Сообщив, что сейчас он чувствует себя хорошо, она достала из своей сумочки белый конверт, положила его на стол, а потом своими длинными пальцами проворно подвинула его в сторону Хасара.

— Доктор, дай вам Бог здоровья, пусть руки ваши не знают боли, вы беду нашу своими руками развели, вы праздник в наш дом принесли, поэтому, пожалуйста, примите от нас этот небольшой знак благодарности!

Увидев движущийся в его сторону конверт с деньгами, Хасар вздрогнул и пришел в ужас. Он ждал от женщины чего угодно — просьб о повторном осмотре больного, какихто дополнительных назначений, но только не этого. В этот миг в голове его пронеслись разные мысли. Он почему-то подумал, что эта женщина пришла не как родственница обычного вставшего на ноги больного, он видел ее в тот день рядом с начальником госпиталя, поэтому усмотрел в ней человека, чьими руками начальник решил расправиться с ним окончательно. Эта мысль испугала его еще больше.

В изящной женской руке, двигавшей в его сторону конверт, он, сбитый с толку своими мыслями, видел сейчас подкрадывающуюся к нему ядовитую кобру. В предчувствии беды сердце бешено колотилось к груди. Переведя взгляд с двигавшегося в его сторону конверта на женщину, дал понять, что задет за живое, потребовал:

— Если вы хоть чуточку уважаете меня как доктора, немедленно уберите конверт!

— Доктор, но я от чистого сердца!..

И в самом деле, во взгляде женщины не было ничего, кроме мольбы понять ее правильно.

Но видя, как испуганно Хасар смотрит на конверт, какой ужас отразился на его лице, женщина попыталась понять причину такой его реакции. "Что это с ним, как с луны свалился? Понятно ведь, что и ему не хватает той зарплаты, которую платит государство. И потом, редкость большая, чтобы кто-то из докторов не брал! Мы-то видим, как живут эти взяточники — дома, что тебе дворцы, иномарки. А может, его напугали, предупредив, кто стоит за мной? Несчастный перепугался до смерти, даже если он раньше и брал, сейчас будет делать вид, что никогда этого не делал, станет изображать из себя невинную овечку. Как знать, однако, хоть это и большая редкость, и среди них есть честные и порядочные люди. Похоже, именно на такого я и нарвалась…" Женщина перевела разговор, в надежде, что Хасар в конце концов согласится с ней, не спешила убирать конверт со стола. Она смотрела на Хасара, всем своим видом показывая, как ее обидел отказ доктора принять ее искреннюю благодарность.

— Доктор, кем бы вы ни были, не стоит отказываться от того, что само идет вам в руки! Это и Богу не понравится.

— Голос женщины становился все обиженнее. — Наш народ испокон веку давал знахарю за лечение больного аклык — вознаграждение, это в традиции нашего народа…

Хасар видел, как расстроена женщина, и по-человечески сочувствовал ей, поэтому, стараясь найти для нее успокаивающие слова, произнес виноватым тоном:

— И вы меня тоже поймите! Мне более чем достаточно вашей устной благодарности. И потом, я не приучен брать, мы в другое время жили и работали, а тогда не было принято благодарить таким образом. Да, иногда и я не отказывался от букета цветов, коробки конфет и даже бутылки коньяка, которые дарили доктору от всего сердца. Да и то в том случае, когда отказаться было невозможно, когда тебя вынуждали принять эту благодарность. Но сейчас, когда меня впутали во всякие непристойные дела, я не смогу принять от вас даже такой скромной благодарности. И не сравнивайте нас с табипами тех времен! Те люди жили за счет аклыка. А нам государство оплачивает наш труд ежемесячно. Оперировать и лечить больных — мой долг. И моя любимая работа…

Как ни старался Хасар не обидеть и вежливо объяснить женщине, что не возьмет конверта, по ее поблекшему лицу видел, как та недовольна, и от этого расстроился еще больше.

Постарался найти еще какие-то слова утешения:

— Вы, пожалуйста, не обижайтесь на меня. Для врача самая большая благодарность — это вылеченные им и вернувшиеся в строй больные. От осознания этого врач получает такое же удовольствие, как и парашютист, когда видит, как после прыжка с самолета в небе раскрылся его парашют.

Поняв, что ей не удастся убедить доктора, женщина нехотя убрала конверт со стола. С видом человека, застигнутого на месте преступления, с трудом выдавила из себя улыбку и уныло распрощалась с доктором, всем своим видом показывая, как она обижена.

Через некоторое время, выйдя из кабинета, Хасар увидел, как та женщина, разговаривая со знакомым врачом, в плохом настроении направляется к воротам госпиталя.


* * *

Перед уходом, запирая дверь, Хасар услышал, как в доме зазвонил телефон. Ему не хотелось возвращаться — плохая примета, подумал: "Кому надо, перезвонит потом, когда мы будем дома", но любопытство взяло верх: кто бы это мог быть? Он вернулся и поднял трубку.

— Слушаю.

— Это квартира Хасара Ханмурадова?

— Да, квартира Мамметхановых, — ответил Хасар, на ходу исправляя ошибку, допущенную женщиной на том конце провода.

— Так вы и есть Хасар? — голос женщины стал еще ласковее, словно она встретила мужчину своей мечты.

— Да, Хасар.

— Если вы Хасар, у меня к вам разговор.

— Может, вы тоже представитесь?

— Честно говоря, пока мы переговариваемся, знакомство не имеет такого уж большого значения. Что касается имени, то его тоже можно назвать.

Витиеватая речь женщины, ее хождение вокруг да около, говорило о том, что она никак не решается заговорить о чем-то таком, о чем трудно говорить. Это еще больше напрягло Хасара.

— Очень хорошо. В таком случае, что вы мне хотите сообщить? — спросил Хасар, одновременно пытаясь понять, кто бы это мог быть. Тем временем женщина произнесла:

— Хасар, ничего хорошего тебе сообщить не могу…

Женщина замолчала, словно слова ее споткнулись обо что-то, выждала немного, заставляя Хасара сосредоточиться и приготовиться услышать неприятное сообщение, потом произнесла:

— Тебе хоть известно о происходящем? — она снова заговорила загадками. — Знаешь ли ты, что твоя жена слишком тесно общается со своим начальником?! Неужели ты этого не знаешь?

— Кто ты? — требовательным голосом спросил разозленный этим неприятным разговором Хасар, решив, что кто-то разыгрывает его, чтобы больнее задеть.

— Хасар, не спеши, выслушай меня до конца! Не вешай трубку. Ты все равно узнаешь это, если не от меня, то еще от кого-то!

— Если ты не представишься, я кладу трубку!

— Дженнет, я Дженнет… Ты меня не знаешь. Но я тебя видела со стороны. Такие, как ты, мужчины нравятся женщинам. Видно, и жена твоя за внешность твою тогда на тебе повисла… Недавно я приходила к тебе на работу, чтобы познакомиться ближе, но мне сказали, что ты в командировке.

После этих слов Хасар понял, что эта женщина всерьез преследует его. Не дай Бог, если она еще раз придет к нему на работу, сплетен не оберешься. И он решил выслушать женщину, чтобы не допустить дальнейших действий с ее стороны.

— А вам не кажется, что вы лезете не в свое дело? Какое вы имеете право лезть в чужую жизнь? Или пытаетесь шантажом чего-то добиться?

— А откуда вам знать, имею я право или нет? Может, имею!

— Вон как!..

— Да, так. А что, если поговорить с тобой меня уполномочила жена начальника твоей жены? И если твоя жена разрушает ее жизнь, почему она не имеет права разрушить твою жизнь? Или хотя бы открыть тебе глаза на все происходящее?

— Нет. Не хочу я с тобой обсуждать эту тему.

— Его жена хорошо тебя знает. Говорит, видела со стороны. Говорит: статный, видный мужчина. Понравился ты ей. Если хочешь, я могу свести вас. Если ее муж сблизился с твоей женой, разве ты не имеешь права поухаживать за его женой?

Когда женщина произносила эти слова, голос ее стал мягче, в нем появились нотки сочувствия и ласкового укора.

— Теперь послушайте вы меня! Коли вы Дженнет, так и оставайтесь ею, тем более, что ваше имя переводится как рай!

— Хасар разозлился не на шутку и не смог сдержать своего гнева. — Ни с чьей женой я ни знакомиться, ни встречаться не собираюсь! И в чьих-либо советах я тоже не нуждаюсь!

— Жаль! — теперь голос женщины прозвучал обиженно. Но потом она снова пошла на него в атаку. — Ты ведь туркмен, или же, вернувшись из Европы, честь и достоинство там оставил? О самолюбии забыл? Говорят, там другие нравы, мужчины спокойно уступают другим своих жен, а жены — мужей.

— Замолчи, женщина! Не тебе меня судить!

— Судя по твоим речам, в тебе ничего такого не осталось, чтобы можно было судить. Муженёк, выпустивший из рук узду жены. Почему нельзя поговорить с женой Аннова и объединить свои усилия, чтобы не дать разрушиться двум семьям?

— Я ни чужую жену, ни еще кого-то видеть не хочу. И больше мне не звоните, понятно?

— Но от позора никуда не убежишь, уважаемый! — на этот раз в голосе женщины прозвучало искреннее сожаление.

Хасар был задет за живое, его трясло от злости, он чувствовал, как внутри него вспыхнул и разгорается огонь ненависти. Не желая продолжать разговор с незнакомкой, и жалея, что не сделал этого раньше, он швырнул трубку на рычаг.

Забыв, что куда-то собирался идти, резко опустился вниз и сел. Он долго не мог придти в себя, чувствовал себя как змея с перебитым хребтом.

Звонок женщины лишил Хасара последней надежды на то, что Дунья может вернуться к нему и все у них еще образуется. Она вынудила его поверить в то, во что он ни за что не хотел верить.

Хасар целый день провел как в тумане, он находился под впечатлением от разговора с незнакомкой, не желая верить в то, что Дунья, его любимая женщина, дала кому-то повод осуждать его и подвергать такому унижению.


* * *

Теперь Хасар, где бы он ни был, постоянно возвращался к мыслям о Дунье, а вернее, к тому, что произошло в его еще совсем недавно благополучно жизни, которая сейчас дала такую большую трещину. Он все еще не мог поверить, что его любимая женщина, добропорядочная мать, больше жизни любящая своих детей, любящая бабушка, души не чаявшая во внуках своих, женщина во всех смыслах достойная могла за столь короткий срок измениться до неузнаваемости. Вообще-то он и своей жизни без Дуньи не представлял. И все же Дунья, твердо решив материально окрепнуть и разбогатеть, менялась на глазах. С ней что-то творилось, а он не мог найти этому объяснения. Мучительнее всего ему было видеть, как Дунья начала молодиться, одеваться в дорогие платья европейского кроя, но в национальном стиле. Она будто хотела показать, что принадлежит к сословию богатых, ни в чем не знающих нужды людей, у нее даже взгляд изменился, стал высокомерным. Словно забыв о своих обязанностях жены и матери, хозяйки, она теперь редко бывала дома.

Стала часто выезжать в командировки. Хасару все это было не по душе. Но он изо всех сил старался выдержать, терпел, надеясь, что после заключения очередного контракта Дунья наконец-то успокоится и вернется в лоно семьи. Лишь только раз, когда Дунья вернулась из поездки, и он увидел, как похудела и осунулась она, не выдержал, сказал:

— Дунья, ты теперь всегда будешь гостем в своем доме?

Дунья тогда на его вопрос ответила шуткой, напомнив ему о былых временах:

— Раньше ты на неделю — на десять дней пропадал, когда уезжал на учения, а теперь я. Работа у меня такая.

Говоря так, Дунья вложила в свои слова следующий смысл: "Теперь я, если потребуется, буду и на работе задерживаться, и в командировки выезжать, а тебе придется с этим смириться", но Хасар услышал в ее словах совершенно другой подтекст, тот, который ему был больше по душе:

"Вот доведу дела до конца, потом вернусь к своим женским обязанностям". Поначалу, возвращаясь из поездок, Дунья рассказывала Хасару обо всем, о чем хотелось рассказать, словно отчитывалась перед ним. Приняв душ и отдохнув с дороги, она бралась за домашние дела, стирала, готовила обед: "Ну, а теперь я с удовольствием похозяйничаю", — говорила она и возилась до поздней ночи. А потом надевала просторную ночную рубаху и, если Хасар был чем-то занят, окликала его: "Эй, ты сегодня не собираешься ложиться?", начинала кокетничать и заигрывать с ним, зазывая в постель.

Но в последнее время, словно устав от своих женских обязанностей, она перестала радоваться возвращению домой и все реже бралась за домашние дела. Кто знает, может, это и в самом деле связано с возросшей на ее работе нагрузкой.

Теперь Дунья, вернувшись с работы, сразу же раздевалась и ныряла в постель, ее то и дело, порой в самое неурочное время, вызывали по служебным надобностям на работу.

После таких возвращений от нее иногда пахло выпивкой и табачным дымом.

Все это и стало причиной того, что в последнее время Хасар лишился покоя и сна.

Независимо от того, сколько в ней человек, семья становится крепким монолитом только в том случае, если все ее члены связаны между собой прочными невидимыми нитями и имеют общую цель. Заболит один палец, а боль испытывает весь организм, в этом месте и душа находится.

Хорошо, когда удается вовремя купировать эту боль, не допустить ее распространения на все остальные органы.

Считая Дунью больным органом семьи, Хасар все же не терял надежды, что еще не поздно вернуть ее в семью, а вместе с ней и прежние добрые времена.

Сегодня Дунья пришла с работы раньше обычного.

А Хасар, находясь в отпуске, уже давно не покидал дома.

Демонстрируя приподнятое настроение, Дунья с порога игриво произнесла: "Ой, дома чем-то вкусным пахнет" — и бросила взгляд в сторону кухни.

По поведению жены Хасар догадался, что что-то стало причиной ее хорошего настроения. Скорее всего, это было связано с ее работой. Видно, проголодалась, она положила в тарелку отваренные Хасаром макароны, сверху пару котлет и стала с аппетитом поедать ужин. "Дорогой, иди же сюда, поешь со мной, а хочешь, выпей немного, я поставила в холодильник дорогой коньяк, который только состоятельные люди пьют. Если ты будешь, то и я с тобой пару рюмок подниму", — позвала она мужа, приглашая его разделить с ней ее радость.

— Поешь сама, я недавно перекусил, у меня что-то аппетита нет, — сухо ответил Хасар и продолжил смотреть телевизор.

— А что это ты ни о чем меня не спрашиваешь? — капризно произнесла Дунья, полуобернувшись к мужу и делая обиженный вид. В эти минуты она снова была похожа на женщину, влюбленную в своего мужа и жаждущую его внимания. Вместе с тем она выглядела восторженной молодкой, которая только что родила сына. — Ты можешь поздравить нас с большой победой! — чувствовалось, что сейчас ей больше всего хочется с кем бы то ни было поделиться своей радостью. — Наши сегодня вылетели в Лебап, чтобы принять "Рудник". Меня тоже звали с собой, но я сказала: вначале летите вы, обзаведитесь там офисом, обоснуйтесь…

Но Хасар, продолжавший смотреть телевизор, даже ради приличия не отозвался на ее восторженную речь, ни слова в поддержку не сказал, не поздравил. Он и без того был равнодушен к работе Дуньи, потому что ему не нравилось, что она с головой ушла в эту работу и забросила семью.

Никогда не спрашивал у нее, как дела на работе, не хотел.

А если Дунья сама о чем-то рассказывала, мог хмыкнуть, а мог и вовсе промолчать, никак не отреагировать. Жестами показывал, что ему не хочется говорить об этом. В такие минуты ему казалось, что Дунья, увлекшись бизнесом, все больше отдаляется от семейного берега и уплывает из его мира.

— Дунья, что с тобой творится в последнее время? — произнес Хасар, повернувшись к Дунье и давая понять, что ему не нравится образ ее жизни, что в ее возрасте не бизнесом надо заниматься, а своей большой семьей, жить, радуясь успехам детей и внуков.

— А что со мной происходит? — недовольным тоном произнесла Дунья, которой не удалось передать мужу свое настроение.

Сквозь вырез халата виднелись ее разделенные ложбинкой груди, в эту минуту они казались полнее обычного.

— В последнее время мы похожи на людей, принявших крепкий алкоголь, от которого никак не можем опомниться и прийти в себя! — Хасар и себя включил в это "мы", рассчитывая найти в жене единомышленника.

По тону мужа она сразу же поняла, о чем он хочет говорить с ней. Дунья понимала, что если не сейчас, то когданибудь потом этот разговор все равно должен состояться, понимала, что в дальнейшем их жизнь может пойти совсем по другому руслу, и вполне может статься, не обойдется и без больших потерь.

Дунья и раньше не раз видела, как Хасар пытается поговорить с ней серьезно. Она боялась этого разговора, потому что знала, что речь пойдет не только о ней одной, но и обо всей семье, знала она и мнение семьи на этот счет, и оно было не в ее пользу, потому что в этом вопросе вся семья была на стороне Хасара. Она всячески избегала этого разговора. И даже когда казалось, что разговора не избежать, на помощь ей приходила женская интуиция, и тогда ей удавалось уйти от трудного разговора. Но и Аннов все больше привязывал ее к себе, втянув в свою предпринимательскую деятельность и обещая скорые большие прибыли, притягивал своим вниманием и нежным обращением. Он делал все для того, чтобы она в любом месте чувствовала себя состоятельным и достойным уважения человеком, могла гордиться этим.

Главное, ей такая жизнь нравилась, это и было причиной напряженности в семье. Свою сегодняшнюю жизнь бизнес-леди Дунья зачастую сравнивала с тогдашней, когда она училась в Ленинграде, и рядом с ней постоянно был Хасар, окружавший ее своей любовью и заботой, которой она так жаждала тогда. В те дни она была одухотворена и с радостью принимала свою женскую долю. Верила, что так будет всегда. Но сегодня волны подхватили лодку ее жизни и, оторвав от одного берега, стремительно уносили в неизвестном направлении.

Давая понять, что слова Хасара задели ее, Дунья произнесла обиженным тоном:

— Знаешь что, Хасар? Вот ты говоришь, что со мной что-то происходит, — подумав немного, она продолжила в том же тоне, — и я пытаюсь понять, что ты имеешь в виду. А может, все вовсе не так, как думаешь ты?

— Возможно.

— Сам ведь видишь, как сегодня живут многие некогда обеспеченные семьи, тысячи людей оказались не у дел и живут на грани нищеты, даже не живут, а выживают.

Она хотела сказать: вот и мы одна из таких семей.

— Ваших зарплат ни на что не хватает, это пустые деньги. Вот уже много лет мы, даже если что-то покупаем детям, себе ничего позволить не можем, ходим в обносках. Почему же мы не должны воспользоваться шансом, данным семье, чтобы твердо встать на ноги? Люди ищут, да не могут найти такой выход.

Хасар не мог согласиться с тем, как Дунья, пытаясь доказать свою правоту, всех под одну гребенку стала чесать.

— В каком таком безвыходном положении ты оказалась?

Не соглашаясь с мнением Дунья об упавшем уровне жизни семьи, Хасар недовольным тоном перебил жену.

Пусть она не говорила об этом открыто, но в самих словах ее таилось обидное для него значение, она как бы настаивала на том, что семья стала жить много хуже прежнего. Но Дунья с присущим женщинам упрямством продолжала стоять на своем, пытаясь доказать собственную правоту.

— Признайся, Хасар, мы живем не настолько хорошо, как бы нам хотелось! Смотри, у нас выходит по поговорке: "Пока здоровый надумает, сумасшедший женит сына дважды".

Пока это государство разберется, что к чему, шустрые иностранцы да новые туркменские олигархи разберут его по кирпичикам. Да оглянись же ты, наконец, по сторонам!

В руках иностранцев да здешних богачей народ постепенно превращается в рабов. Так низко труд людей оплачивается разве что в Африке! Ты видишь, чем вынуждены заниматься люди ради куска хлеба? Если помнишь, я тебе говорила про женщину, которую встретила во время последней поездки в Стамбул. Она сама рассказала мне о пережитом.

В поисках работы она отправилась в Турцию и попала в одно из тамошних селений. Так вот, эта Айнахала и коров доила, и стирала, и убирала, и за детьми присматривала.

Хозяин, при желании, мог ее и в постель к себе затащить.

Она попыталась вырваться из этого плена, но ей не отдавали документов, не заплатили за работу. Хорошо еще на помощь пришла хозяйка, приревновавшая ее к мужу, она и помогла ей с деньгами на обратную дорогу. Посмотри, сколько наших женщин вот так же мотаются по миру в поисках хлеба насущного, в рабство попадают, вырваться не могут, терпят насилие и унижение. Эта женщина рассказывала мне, что таких мучениц много…

Хасару не понравилось, что Дунья уводит разговор от главного. Ему хотелось вернуть разговор в прежнее русло и говорить о том, что наболело. Но и Дунья, интуитивно чувствуя это, изо всех сил старалась не допустить такого диалога. И когда она дошла до этого места своего сбивчивого рассказа, Хасар недовольно нахмурил брови и перебил ее:

— Дунья, ты хоть не говори о независимости, не трогай ты ее! Не каждому дано понять ее истинной ценности для народа, для его свободной жизни. К сожалению, пока что большинство воспринимает новый строй как возможность личного обогащения. Еще раз повторяю: тебе не стоит клеветать на независимость, на нашу свободу, потому что ты еще не доросла до понимания этой великой идеи. Сейчас ты сама себе противоречишь. Ведь если бы мы не обрели независимости, кто бы вам сейчас позволил распоряжаться государственным имуществом, делить его между собой?! В прежние времена вас с начальничком как нарушителей закона давно бы упрятали за решетку. Да и капиталистическое общество далеко не то, как понимают его наши, считая, что им все дозволено, что надо все грести под себя, любой ценой, даже идя по трупам, короче, только о собственной выгоде заботясь, а народ пусть живет, как может. Эти люди считают себя умнее других, выше других, чувство превосходства над другими преобладает в них. Мы при другом строе выросли, поэтому нам трудно понять многое, мы не в состоянии осмыслить мир капитала, хотя и кажется, что нам все понятно. И все же главной целью капиталистов не должно быть единоличное обогащение за счет обнищания масс и подчинения их себе. Так что, если при этой жизни не отыщется личности, способной обогреть всех, обязательно появится еще один Ленин и снова перевернет мир.

А нынешние трудности естественны, потому что древняя страна встала на новый путь развития и пока что делает первые шаги. Она похожа на ребенка, еще не научившегося ходить, поэтому спотыкается, падает, но затем встает на ноги и упорно идет вперед. Трудности, конечно, есть, а как же без них? А когда их не было? Отделившись от СССР, наше государство должно постепенно обустраивается, это как молодая семья, вылетевшая из родительского гнезда.

Вот увидишь, встанет она твердо на ноги, окрепнет, и тогда все расставит по местам и догонит развитые государства с рыночной экономикой…

Разозлившись, что Хасар растолковал ее слова не так, как хотелось ей, Дунья привела пример из жизни своей семьи, которая была близка им обоим, веря, что этим примером ей удастся загнать мужа в угол. Напирая на него, она заговорила с еще большим пылом:

— Посмотри, кем стал наш сын, какой у него высокий чин военного! Редкий для нашей страны летчик. Он мог бы быть министром обороны. Но ты сам видишь, его даже замом не поставили, хотя и выдвигали на эту должность. Я слышала, что на это место поставили сыночка какого-то состоятельного человека.

— А ты откуда это знаешь?

— А что здесь такого, чтобы не знать? Сегодня сделаешь что-нибудь такое, и завтра же об этом будут знать все.

— Не спеши, если твой сын заслуживает, то рано или поздно его оценят по достоинству! А разве сейчас у него низкая должность? Целая часть в подчинении. Прежде времени удостоился звания полковника. Одним из двух первых в стране получил звание "Заслуженного летчика Туркменистана", и это тоже твой сын! — Хасар сделал злое лицо, показывая, что он все равно не согласен с выводами Дунья.

— Назначили, — упрямо продолжила Дунья. — Если бы мы своевременно подсуетились, повидали бы нужных людей и сунули, кому следует взятку…

— У тебя все сводится к знакомству и деньгам.

— А разве без этого сейчас можно чего-то добиться?

Понятие рыночной экономики означает, что все выставляется на рынок и имеет цену. Без денег на этом рынке вообще нечего делать. И долю твою отнимут, и имущество твое поделят меж собой. Не зря же поэт говорил: "Помимо бед других терпеть труднее всего нищету". Посмотри, вон внуки уже подрастают. Попробуй сегодня выучить их без денег, даже если они семи пядей во лбу!

— Что ж ты все в черном цвете рисуешь!

Хасару не понравилось, что Дунья представляет себя спасительницей прежде состоятельной, но теперь якобы гибнущей семьи. Разговаривая, она все больше возбуждалась и напирала на него, он слышал в ее речи упрек: "Ты, хоть и мужчина, но не в состоянии как следует обеспечить семью.

Уж коли отдал бразды правления в руки жены, будь добр, терпи и не высовывайся!" Он чувствовал, что, устраивая истерику, она пытается скрыть от него какие-то свои неблаговидные поступки, обелить себя, поэтому и закатила ему скандал.

— Тебя, быть может, и устраивает такая жизнь, а меня — нет. Разве не сказано мудрецами "Вырви долю свою, даже если она в пасти льва"? Мне хочется быть среди богатых людей и жить так, как мне хочется, не отказывая себе ни в каких удовольствиях.

Обеспеченные люди не только живут, но и отдыхают иначе. Они с семьями выезжают в Италию, Анталью, отдыхают на Лазурном берегу, живут в фешенебельных отелях. А наши дети до сих пор, даже выезжая на море, вынуждены ютиться в той старой халупе.

Когда Дунья позволила себе пренебрежительно отозваться о дачном доме, построенном его отцом на берегу моря для отдыха детей, Хасар снова не смог сдержать себя.

— Дунья, но раньше-то тебе там нравилось?

— А теперь в таких местах отдыхают только нищие, люди, не способные зарабатывать.

Хасара задело, что Дунья покусилась на семейную святыню, посмела презрительно отозваться о месте, напоминавшем ему родного отца и счастливые минуты отдыха с детьми.

— Прекрати, Дунья! — побледневший Хасар, сам того не замечая, изо всех сил махнул рукой и вскочил с места.

— Тоже мне нашлась богачка, человеком стала, знаешь, что делать…

Хасар видел, что Дунья совершенно отдалилась от него, боязливо думал об этом, но верить в это все равно не хотел.

Однако сейчас, слушая ее запальчивую речь, он лишний раз убедился в том, что остановить ее уже будет невозможно.

Поведение Дунья, считавшей себя бизнес-леди, пугало Хасара, потому что сбывались его худшие опасения: занявшись предпринимательством, Дунья забросила свои обязанности матери и жены, она уже жила в ином мире и стала чужим человеком.

Хасар вдруг с удивлением и запоздалым раскаянием подумал: как же я мог допустить все это и оказаться в таком незавидном положении?

Разве я думал, что все так обернется, а теперь посмотри, вон с какой она стороны зашла. Что мне тогда стоило возразить ей, когда она спрашивала совета, идти ей на работу или нет? Надо было тогда сказать: сиди дома, занимайся внуками. Именно тогда мне надо было проявить твердость характера и настоять на своем, тем более, что она и сама колебалась. Но разве мог я подумать, что женщина далеко не первой молодости, а тем более Дунья, может так перемениться! Но это стало реальностью. Теперь это не прежняя Дунья, гордая и счастливая, любящая дочь и мать, добрая бабушка своих любимых внуков.

… Говорил же Арслан тогда: "Папа, разве маме так необходимо работать?" Похоже, он лучше меня знал свою мать, понимал, что она может перемениться. Но самое грустное заключается в том, что мы изо всех сил стараемся изображать дружную семью и не показывать людям виду, хотя они уже давно видят и знают, как Дунья изменилась и отдалилась от нас, а мы покрываем ее недостойное поведение. А ведь о нем уже известно и Арслану, и невестке, думаю, что и мама догадалась, я ведь видел, какой растерянной она была, когда уезжала…

Прожив вместе более тридцати лет, до сего дня ни Дунья, ни Хасар ни разу грубого слова друг другу не сказали.

Конечно, как и в любой семье, между супругами бывали разногласия, как без этого? Но их ссоры никогда не были долгими, семейный конфликт не перерастал во вражду, потому что они любили друг друга, а потому все друг другу прощали. И вскоре Дунья снова начинала смотреть в окно и с нетерпением ждать возвращения Хасара с работы. А когда он приходил, прямо у порога кидалась ему на шею, обнимала. Для того, чтобы забыть все обиды, им было достаточно обнять друг друга.

Когда Дунья начала препираться с Хасаром, у нее возникло чувство, будто за ее спиной стоит Аннов, готовый в любую минуту поддержать и защитить ее.

Ободряющий облик Аннова, возникший перед ее мысленным взором, еще больше распалил Дунью и подлил масла в огонь ее непримиримости с Хасаром. В конце концов, она сама устала от собственного скандала, ей больше не хотелось разговаривать с Хасаром и что-то ему доказывать.

Чтобы как-то закончить этот разговор и остаться при своем мнении, Дунья сделала обиженный вид и заплакала.

— Хоть не приходи в этот проклятый дом! Ведь специально пораньше пришла сегодня, чтобы спокойно отдохнуть, и вот тебе, выслушивай… — она дернулась и ушла в спальню.

Громко захлопнула дверь, давая понять мужу: "Я ни видеть тебя, ни слышать не хочу!"

После этой выходки жены Хасар понял, что у них с Дунья не то что душевного, но и вовсе никакого разговора не получится.

Потому что то, что он услышал перед тем, со всей очевидностью показало, что Дуньёй уже не представляет себе жизни без бизнеса, без Аннова, что какая-то неведомая сила тянет ее в ту сторону. Ее поведение полностью утвердило Хасара в его пугающей мысли: "Неужели же я потерял Дунья?"

Конечно, разговор хоть и непонятным казался, на самом деле был предельно ясен. Собственно, в нем не было ничего непонятного, никаких секретов он не таил. Своим высказыванием Дунья показала, что теперь ее совершенно не интересуют ни ее дом, ни ее прежняя жизнь.

Хасар долго думал, но все никак не мог понять, как такое вообще могло случиться, да еще за столь короткий срок.

Разве можно так быстро все с ног на голову поставить?

Сейчас у Хасара было единственное желание, чтобы все это оказалось дурным сном, чтобы после пробуждения к нему вернулась прежняя жизнь — добропорядочная Дунья, хранительница семейного очага, любящая жена и мать.

Однако это был не сон, все происходило наяву — и этот поворот судьбы, и эта сломанная жизнь, и это растущее с каждым днем напряжение.

После ухода плачущей и недовольной Дуньи Хасар еще какое-то время сидел в комнате, предаваясь тяжелым мыслям. Он понял, наконец, что случилось непоправимое.

Несмотря на присутствие Дуньи в доме, Хасару впервые не захотелось идти к ней. Он прошел в соседнюю комнату.


* * *

После вчерашнего разговора у Хасара пропало всякое желание остаться в этом доме. Сейчас квартира, прежде казавшаяся слишком просторной для них двоих, стала для него тесной, холодной и неприветливой, как тюремные стены.

Ему хотелось уйти, куда глаза глядят, подальше от этого дома.

Утром каждый из них проснулся в своей постели. Похоже, обоим было ясно, что между ними состоялся окончательный разговор, потому что даже ночью никто из них не вспомнил о своих супружеских обязанностях, не попытался сблизиться.

Вчерашний разговор задел Дунью за живое, она была обижена и недовольна непониманием со стороны мужа, который не пошел ей навстречу, напротив, все время возражал и в чем-то упрекал ее, поэтому сегодня утром она встала ни свет, ни заря, быстро оделась и ушла. Хасар только увидел силуэт ее удаляющейся фигуры и понял, как она раздражена.

"Что ж, ушла, так ушла… хвостом вильнув…"

Теперь уж точно в этом доме нечего делать.

Выпив по привычке утреннюю пиалу горячего чая с медом, Хасар не спеша собрал одежду, постоял немного, вспоминая, что еще из вещей ему может понадобиться, находил их, снимал с мест и аккуратно укладывал в два чемодана.

Перелистав семейный альбом, вынул оттуда фотографии детей и внуков, и в самом конце снял со стены увеличенное фото в рамке, на котором он был изображен вместе с Дунья, отрезал ту сторону, на которой был он сам, а вторую часть, обернувшись, бросил на стоявший сзади диван. Отнеся в машину и разместив в ней свой багаж, он снова вернулся домой. Осмотрел все вокруг, проверил все краны и задвижки, чтобы не случилось протечки или пожара, убедившись, что все в порядке, еще раз окинул печальным взглядом свой дом.

Какое-то время сидел в расстроенных чувствах.

Он чувствовал, что какая-то сила пытается удержать его, и не совсем понимал, что это за сила, но точно знал, что не любовь и привязанность Дуньи. Раньше Дунья была для него притягательной силой, она тянула его домой, затем в разные времена к ней присоединились дети и внуки, семья с каждым годом разрасталась, жизнь становилась слаще, интересней, а дом — желанным приютом.

Встав с места, Хасар никак не мог расстаться с домом, достаточно долго стоял, озираясь по сторонам. Когда же в голову пришла мысль, что вот сейчас расстается с детьми и внуками, губы его невольно дрогнули, будто он только теперь осознал всю тяжесть своего положения. Хасар представил, с какой ненавистью смотрит на него Дунья, будто он должен ей и не хочет рассчитаться с долгом. Подумав о том, что сейчас в последний раз запирает дверь своего дома, Хасар гнал от себя эту мысль, потому что ему казалось, что через некоторое время он снова вернется сюда.

Хасар оставил на столе коротенькую записку для Дуньи.

"Дунья, я ухожу.

Я пока еще не знаю, как буду жить вдали от детей и внуков.

Только знаю, что скучать по ним буду очень сильно. Но после вчерашнего разговора мне стало очевидно, что ты давно уже отвернулась от меня, хотя я от тебя и не отказывался.

Теперь у меня нет никакой необходимости оставаться здесь, и смысла в этом я тоже не вижу. Сколько лет мы прожили в мире и согласии, на зависть всем были дружной семьей, достойной семьей. Видно, судьбой так предначертано…

Дети как-нибудь сами решат, что им делать, об одном лишь переживаю: как бы твое нынешнее не совсем пристойное поведение не обернулось большой бедой для семьи. Я благодарен тебе за детей, за вместе прожитые счастливые годы. И ты на меня не обижайся!

Хасар".

Подойдя к машине с сумкой на плече, Хасар увидел, как только что взошедшее солнце, поднимаясь все выше, ослепляет его блеском лучей, расходящихся от солнечного диска, как от золотого слитка. Наступление осени чувствовалось по прохладному, пронизанному влагой воздуху. Выныривая из-за деревьев и домов, холодный ветер шершавыми ладонями гладил лицо и руки.

Хасар сел в машину и поехал в отчий дом Дуньи, чтобы попрощаться с семьей. Представил, как внуки окружат его и будут жаться к нему, как это делали обычно. При мысли о расставании с ними сердце больно защемило.

На его счастье, внуки, невестка и теща были дома. Из тех, кого он хотел бы видеть, здесь не было только сына Арслана и замужней дочери с детьми. Он знал, что Арслан уезжает на работу рано, потому что уже много времени занимался решением каких-то служебных проблем.

Стараясь не показывать своего настроения и внутренних переживаний, Хасар шумно общался с внуками, любуясь их внешностью и наслаждаясь их детской болтовней. Выпил настоянный под колпаком чай, который подала теща. Между делом сообщил, что его переводят на работу в Балкан, таким образом, объяснив причину своего срочного отъезда.

Старухе этот разговор не понравился. Она догадывалась, что дело не в работе, что за всем этим кроется что-то другое. Теща смотрела на Хасара грустными глазами, слезы сами наворачивались на глаза. Ее уже давно не устраивало поведение Дуньи, она постоянно думала об этом и переживала. Мать поняла, что причиной отъезда Хасара является не работа, как он пытается ей внушить, а ее дочь Дунья. Слеза покатилась по щеке женщины.

— Семью тоже забираешь?

— Нет, я один еду.

— Но у меня никого, кроме вас, нет, сынок… Ты стал мне сыном, давшим счастливую жизнь. Как же я радовалась вашему счастью! — Женщина не удержалась, снова расплакалась и стала вытирать слезы концом головного платка.

Хасар понял, что мать жены уже давно обо всем знает.

Он подумал, что Дунья могла прийти к матери и все ей рассказать, или же сделать это по телефону.

Старуха вместе с внуками проводила Хасара до самой машины.

— Ты только не пропадай, дети будут тосковать без тебя, — сказала она, давая понять, что всегда была довольна своим зятем. Да, материнское сердце не обманешь, она уже давно поняла, какая большая беда пришла в этот дом.

Хасар крепко обнял и расцеловал каждого из внуков, так он делал всегда, отправляясь в долгую поездку. Затем сел за руль машины и стал удаляться от самых дорогих на свете людей, которые провожали его, маша ему вслед руками.

Покружив по городским улицам, он выехал на окружную дорогу и направил машину в сторону Балкана. Некоторое время вел машину на небольшой скорости, когда же пошли городские окраины, остановился на возвышенности, чтобы проститься с Ашхабадом. Выйдя из машины, глядел на оставшийся позади Ашхабад и с грустью вспоминал лучшие дни своей жизни, прощался с городом, из которого вынужден был уезжать в такой спешке. Ашхабад казался ему еще красивее и роднее. Ему так хотелось удержать эту отказавшуюся от него жизнь, ухватиться хотя бы за ее краешек, как тонущий хватается за соломинку…

Но что делать, против судьбы не попрешь, а у нее свои игры, вон в какой водоворот бросила она его! И в каком месте он теперь выплывет, одному Богу известно. Разве может человек знать заранее, где потеряет он, а где найдет?!

И как теперь люди будут на него смотреть, ведь он как воин поверженной армии вернется с поникшей головой?

Но кто бы то ни было и как ни смотрел на него, мать его будет искренне радоваться возвращению сына домой, пусть даже переживая за то, что он разлучился с детьми и внуками, что потерял семью. Море также обрадуется ему.

Оно радостно встретит его, готовое вновь обнять и ласкать его водами своими. И Хасар снова поверит, что его мечты вновь оказались на гребне волн.

Когда Хасар распрощался с Ашхабадом и тронулся в путь, солнце уже было в зените. Проехав какое-то расстояние, Хасар на одном из поворотов обернулся и увидел, что солнце не оставая, мчится вслед за его машиной и догоняет ее.


* * *

— Вай, подруга, почему ты раньше не сказала мне об этом! — Дунья показалось, что в словах звонившей Гулендам звучат некоторое недовольство и даже упрек.

По началу Дунья никак не могла понять, о чем она не сказала подруге и о чем умолчала, тщетно пыталась припомнить. Сегодня она совсем не ждала звонка от Гулендам. Они только вчера договорились по телефону, что в грядущую субботу встретятся и сходят в сауну, обмажутся медом и от души попарятся в баньке. Поэтому этот неожиданный звонок и недовольный тон подруги сбили Дунью с толку. Она так и не смогла вспомнить, о чем идет речь, поэтому вынуждена была обратиться к той со встречным вопросом.

— Слушай, ты о чем говоришь, чего такого я не сказала тебе, что ты так разошлась?

— Ладно тебе, не притворяйся непонимающей, Дунья Айназаровна! Это не телефонный разговор. Давай, сегодня где-нибудь вместе пообедаем. У тебя найдется немного времени?

— Найдется.

— Тогда договорились. Рядом с моей работой есть тихое кафе, там и встретимся. Я позвоню туда и закажу столик, а ты подходи, лады?

В обеденное время подруги уже сидели за накрытым столом и оживленно беседовали. Гулендам заговорила первой:

— Послушай, подруга, твой муж не простой военный врач, как ты говорила мне, он оказался классным хирургом!

Почему не познакомила нас раньше, боялась, что я отобью у тебя мужа?! — весело пошутила она.

Гулендам с благодарностью вспомнила, как Хасар блестяще прооперировал сына ее брата и вытащил его с того света.

Дунья никак не могла понять, что же хочет сказать ее подруга, она размышляла, о чем может пойти речь, если та в разговоре все время упоминает Хасара. Не перебивая, молча слушала Гулендам. Когда та стала нахваливать Хасара, Дунья сложила на краю тарелки вилку и нож, при помощи которых отрезала кусочки мяса, и прекратила есть, взяла наполовину опустошенный стакан с соком, поднесла его к губам и потихоньку цедила его, пытаясь вникнуть в суть разговора подруги.

Упоминание имени Хасара заставило ее вспомнить состоявшийся на прошлой неделе разговор, но сейчас она меньше всего хотела бы вспоминать о нем. В отъезде Хасара семья винила одну лишь Дунью, которая, желая жить не так, как прежде, изменила свое отношение к мужу. Сын не разговаривал с ней и отворачивался от нее при встрече.

Мать впервые за всю жизнь прокляла родную дочь: "Ах ты, сучка, лучше бы ты в детстве умерла от кори, скарлатины или еще какой болезни, только бы не знать сегодняшнего позора!" Старая женщина плакала от горя, для нее некогда счастливый дом превратился в сущий ад.

Когда Гулендам спросила: "Почему ты мне не сказала?", Дунья подумала, что она именно их ссору имеет в виду.

"Неужели она уже прослышала о нашем скандале? Как быстро разлетаются дурные вести! Нам-то казалось, что об этом никто, кроме нас, не знает, а уже всем известно о нашем семейном кризисе. И эта встала на сторону Хасара, потому что он прооперировал и поставил на ноги ее племянника".

Ударившись в воспоминания, Гулендам рассказала, как при помощи знакомого врача хотела отблагодарить Хасара, вручив ему конверт с деньгами и как тот при виде денег отпрянул словно испуганный конь, что она ушла оттуда обиженная и недоумевающая.

— Оказалось, бедняга неспроста так перепугался при виде конверта. Мне об этом рассказал знакомый врач, когда я вернулась в расстроенных чувствах от хирурга, который не захотел принять моей благодарности. Оказывается, его оклеветали, обвинив в том, что он принял взятку! В те дни его без конца таскали к следователю, чтобы заставить признаться в том, чего он не делал. А тут еще я со своей благодарностью некстати подвернулась. Обжегшись на молоке, человек дует на воду, это понятно всякому. — Дойдя до этого места, Гулендам снова недовольно посмотрела на Дунья. — Почему ты не сказала мне, что твоего мужа так третируют! — Дунья пожала плечами и постаралась улыбнуться, но на лице вместо улыбки проступила болезненная гримаса, она не могла смотреть в лицо подруги, прятала от нее глаза. То, о чем она должна была бы знать раньше других, она узнала сейчас, да еще от постороннего человека.

— А я рассказала о случившемся Гарабашову, сказала, что на такого хорошего доктора клевещут, обвиняют во взяточничестве. Ему не понравилось преследование порядочного человека, и он сразу же позвонил Генеральному прокурору и приказал: "Оставьте этого человека в покое и не смейте больше никакого следователя к нему подсылать!"

Наутро Генеральный прокурор сам позвонил ему и доложил: "Яшули, вы оказались правы, я уже разобрался и со следователем и с его начальником!"

У Дуньи и так-то не было особого аппетита, она только делала вид, что ест, ковыряясь в поданном блюде, а после рассказа подруги желание есть пропало совсем.

Она размышляла над тем, как должно быть тяжело Хасару пережить свалившиеся на него беды: мало того, что она ему устроила, так еще и неприятности на работе. Она вдруг поймала себя на мысли, что сейчас воспринимает проблемы мужа не так остро, как в прежние времена, что и рассказ подруги выслушала спокойно, словно речь шла не о близком ей, а о постороннем человеке.

В последних словах Гулендам звучало удовлетворение: "Хоть доктор и не принял моей благодарности, я другим способом отблагодарила его за его доброту!"

Чувствовалось, как она гордится своим поступком.

Пообедав, подруги еще какое-то время сидели за чашкой кофе.

Пока они болтали, Дунья не раз думала о том, что ее муж, разочаровавшись в ней, покинул дом и работу и уехал, но вслух об этом не стала говорить, словно надеялась сохранить это втайне от подруги.


* * *

После спешного отъезда Хасара в родные пенаты — в Красноводск — прошло больше месяца. Однажды Дунья, возвращаясь из дома с обеденного перерыва, зашла на близлежащий рынок и у самых ворот лицом к лицу столкнулась со старыми знакомыми — дядей Каковом и его женой Джахан. Они выходили с рынка с полными сумками и пакетами. Старые знакомые остановились и на ходу стали расспрашивать друг друга о делах. Говорили в основном Дунья и Джахан. Каков нехотя ответил на приветствие Дуньи и отошел в сторонку. Стоял, продолжая держать сумки на весу и тем самым рассчитывая на быстрое завершение разговора женщин. В затянувшемся ожидании недовольно думал: "Ну, сколько можно болтать!" — и требовательно смотрел на жену.

Дунья понимала, отчего ее дядя, всегда такой приветливый и внимательный, сейчас сторонится ее.

Прослышав о семейных неладах, Каков первым пришел к ним, надеясь как-то примирить супругов и погасить конфликт. Он даже пытался внушить Дунье, что она должна отказаться от своей работы, если та негативно сказывается на семейной жизни, и даже потребовал от нее этого.

Но Дунья, которая уже давно пребывала во власти ожидаемого безразмерного капитала, лишь ответила:

"Поздно уже!.." Задумавшись об известных только ей одной обстоятельствах своей работы, она поняла, что не очень-то и жалеет о распаде своей семьи, а потому не вняла словам дяди, не пошла на примирение с мужем.

Каков тогда сильно обиделся на Дунью. Хорошо зная Хасара, понимал, что причиной всех бед семьи стала его племянница. И вот уже почти два месяца Каков не переступал порога их дома, хотя до того чуть ли не каждую неделю навещал ее мать и справлялся об ее здоровье, любил поболтать с ней за пиалой чая. Он даже не отозвался на приглашение по случаю садака, которое они устраивали в день памяти отца. Вернее, ноги Какова отказывались идти в этот дом. А ведь прежде он раньше других приходил в дом, если там устраивались какие-либо мероприятия, торжества, и уходил последним.

Рынок был неподалеку от дома, поэтому Дунья пригласила старых знакомых зайти к ней, передохнуть, выпить чаю, однако те, сославшись на неотложные дела, вежливо отказались, пообещав зайти в другой раз.

Пройдя немного, Дунья обернулась и увидела, как ее родственники, отойдя на некоторое расстояние, поставили свои сумки и пакеты на землю и, глядя друг другу в лицо и размахивая руками, что-то бурно обсуждают. Не слыша их голосов, Дунья догадалась, что говорят они именно о ней. Ну, о ком же еще можно говорить так горячо, да еще на улице!

Сын

На следующее утро после приезда к матери в Красноводск Хасар одевался, чтобы прогуляться к морю, но тут раздались частые телефонные звонки, и было в них что-то тревожное. В трубке он услышал знакомый голос, который сейчас звучал глухо и озабоченно.

— Отец, это ты?

— Да!

— Здравствуй, отец! Как бабушка? Как дядя, как дети его, семья?

— Все хорошо. А ты что так рано звонишь, ничего не случилось?

Накануне отъезда Хасара младший внук заболел и уже несколько дней ему делали уколы. Поэтому, услышав междугородний звонок, Хасар первым делом подумал о внуке и встревожился из-за него: "Уж не случилось ли чего с малышом?" По голосу отца Арслан понял, что тот испугался из-за внука и постарался успокоить его, сообщив, что мальчику уже лучше, что он звонит не из-за него.

— Отец, что же вы так неожиданно уехали? — тихим голосом спросил он у Хасара.

— Да… — только и сказал Хасар.

— Я был на работе… Вечером спрашиваю у бабушки, не приходил ли отец, а она заплакала и рассказала все…

— Мне пришлось так поступить, сынок!

Эти слова он выдавил из себя с трудом, рассчитывая на понимание со стороны сына.

— Ну, да, — Арслан тоже не знал, что еще сказать, он только тяжко вздохнул. Помолчал немного, потом добавил: — Отец, я приеду навестить вас!

— Не беспокойся. Если я и уехал из дома, это вовсе не означает моего отказа от вас, сынок. Да я без вас жизни своей не представляю…

— Я приеду, папа… — давая понять, что тогда и поговорим, Арслан коротко распрощался с отцом.

Прохаживаясь по берегу моря, Хасар думал о звонке сына, в ушах его все еще звучал грустный голос Арслана.

А вечером над морем сгустился темно-серый туман.

Сейчас оно было похоже на стоящий на костре гигантский котел, из которого валит густой пар. Временами со стороны рыбокомбината доносился знакомый глухой гудок рыбачьей лодки. В такие туманные дни сейнеры из предосторожности включали фары, как это делают автомобили, двигаясь в темноте.

Укрытое дымкой тумана, море казалось тоскливым и даже каким-то обиженным. Сейчас большинство волн, проведя бурную ночь, успокоилось и поутихло, съежившись под завесой тумана.

Услышав гудок сейнера, Хасар представил отплывающий от берега в дымке тумана белый пароход. За спиной у подножия горы раскинулся еще толком не проснувшийся город, он казался накинувшим на себя вуаль и едва просматривался сквозь туманное покрывало. Этот берег, известный горожанам как кладбище погибших судов, был излюбленным местом детских игр Хасара.

На этом пустынном и тоскливом месте нашли последний приют вышедшие из строя, проржавевшие и развалившиеся на части большие и малые суда с выцветшими от времени красками.

В те дни Хасар и его товарищи постоянно бегали сюда, они залезали на одно из этих брошенных судов и воображали себя морскими капитанами. Верили, что приплыли издалека и пришвартовались к родным берегам.

Приезжая на каникулы в годы студенчества, он бросал свои вещи, здоровался с родными и сразу же спешил к любимому берегу моря. Не понимая причин такой привязанности, он чувствовал, что какая-то неведомая сила тянет его к этому берегу.

После женитьбы он сразу же привез Дунью сюда, чтобы сводить ее в любимое место и приобщить к морю. Любуясь, как она, похожая на русалку, весело плавает рядом с ним, он думал о том, что все, что соприкасается с морем, обретает особую красоту и смысл, гордился этим.

Еще больше полюбил он море после того, как подросли дети, с которыми они стали приезжать сюда на отдых. В те дни Дунья напоминала утку, ведущую свой выводок к воде, чтобы обучить детей плаванию.

В последний раз Хасар приезжал сюда этим летом с двумя внуками — сыновьями Арслана — и провел с ними здесь две недели.

Дойдя до "кладбища судов", Хасар остановился и задержал взгляд на судне, которое стояло прямо перед ним.

Это судно с облупившейся краской стояло здесь очень давно. Глядя на него, Хасар представлял, как бороздило оно морские просторы в то счастливое время, когда оно еще было полно сил. Он стоял и смотрел, как серые от тумана волны набегают на берег.

Почему-то именно это величественное судно, несмотря на присутствие здесь и других судов, казалось Хасару выделяющимся среди всех остальных своим одиночеством.

Часть волн, мечущихся между судами и бьющихся об их борта, отливала серебристым блеском и казалась замутненной.

Отойдя от берега на приличное расстояние, Хасар обернулся и увидел, что одинокое судно, став миражом и окруженное дымкой тумана, плывет следом за ним.

Погруженный в мысли о семье, Хасар бродил по знакомым с детства улицам города и все еще не мог поверить, что счастливая пора его жизни осталась позади, и он вернулся обратно, в отчий дом. В его голове роились смутные мысли, ему казалось, что он приехал сюда на отдых, что погостит немного и вернется обратно, в прежнюю жизнь. Но потом мысли его текли в другом направлении, и он начинал думать, что навсегда прибился к этому берегу, как те погибшие суда, что навсегда бросил здесь якорь и обрели вечный покой.

Мать и брат, как самые родные люди, сразу же поняли, что с ним случилось. Мать, конечно, переживала за сына, который оказался в таком трудном положении, но и радовалась тому, что отныне ее ненаглядный сын будет находиться у нее на глазах, что она не будет разлучаться с ним.

Конечно, даже родным людям непросто общаться с человеком, у которого ранена душа, трудно подбирать слова, потому что не желаешь ненароком причинить ему еще большую боль. Младший брат Хасара, который так же сильно, как и мать, переживал за него и сочувствовал ему, старался не касаться больной темы и вел себя как обычно.

Однако Хасар, несмотря на заботу и старания матери и брата, чувствовал себя здесь неуютно, ночи не спал, тоскуя по прошлой жизни, по детям своим и внукам, которые все время стояли перед его глазами.

А с другой стороны, не давало покоя его положение безработного. И потому казалось, что его жизнь не становится лучше, напротив, она день ото дня ухудшается. И лишь возле моря душа его немного успокаивалась. Наблюдая за порхающими чайками, за движущимися судами, он безмолвно разговаривал с морем.

В такие минуты он, хоть и ненадолго, но верил, что находится не в чужом месте, а у себя дома, среди членов своей семьи.

… Дома вся семья в сборе. Невестка снует по дому и, как обычно, заставляет расстеленный на полу сачак всевозможными блюдами. Как всегда в такие минуты, Хасар с тещей и внуками, полулежа, смотрит телевизор. Внуки подходят то к прабабушке, то к деду, о чем-то спрашивают, что-то просят, радостно щебечут, обращаясь к матери, которая носит еду, мешают ей, а она иногда покрикивает на них, словом, все происходит так, как всегда.

— А ну-ка, несите тарелку Сердарджана к бабушке, он будет возле бабушки кушать, — любовно произносит прабабушка, вставая на защиту малыша. Дуньи нет, но ее голос доносится из кухни. Она там распоряжается, раскладывает еду, хозяйничает. Позже всех приходит Арслан. Семья рассаживается вокруг сачака.

Теперь Хасар только во сне видел такие картинки из прошлой семейной жизни, о которой так тосковал.

Очнувшись от грустных мыслей о разлуке с домом и семьей, он чувствовал себя униженным игроком, которого обвинили в плохой игре и вывели за пределы поля.

Зная, что избавиться от гнетущих мыслей можно только занявшись каким-то серьезным делом, Хасар, недолго думая, занялся поисками работы. Найти работу было делом непростым, он знал это, но, следуя русской поговорке "дома и стены помогают", верил, что уж в родном-то городе ему будет нетрудно найти работу.

Пару дней назад он начал поиски работы с центральной городской больницы. Ему сказали, что главврач больницы уехала в Ашхабад на совещание, но через пару дней вернется. Там он встретил нескольких знакомых врачей, переговорил с ними, разведал обстановку. Он выяснил, что главврачом больницы пару лет назад назначили женщину.

В этой больнице Хасара хорошо знали и раньше. Прежде главным врачом больницы был старый еврей Яков Лазаревич Аким, человек, пользовавшийся большим уважением горожан. Он попал сюда в годы войны, привез раненых бойцов, да так и остался здесь.

Хасар знал это имя с детства, но близко познакомился с врачом, будучи студентом медицинского института, когда из Ленинграда приехал домой на летние каникулы. Хоть и недолго, но находился рядом с этим опытным врачом с острым подбородком, учился у него лечить больных, ухаживал за больными и зарабатывал немного денег на обратную дорогу. Хасар тогда пришелся по душе этому корифею медицины.

Пока Хасар учился в Ленинграде, Яков Лазаревич возлагал на него большие надежды, считал, что он должен учиться у опытных врачей и стать нужным людям хорошим специалистом, видел в Хасаре своего преемника.

Каждый раз при встрече старый врач расспрашивал Хасара о Ленинграде, говорил, как тоскует по родным местам, вспоминал счастливые годы учебы в том же вузе, где теперь посчастливилось учиться Хасару, и с некоторой завистью расспрашивал его о своей альма-матер.

Он намеревался после окончания учебы взять Хасара на работу и передать ему свой опыт и знания. Ему хотелось доверить свое место одному из местных парней вроде Хасара — уверенных в себе, способных набираться опыта и знаний и стать хорошими врачами.

Но мечтам старого врача не суждено было сбыться, потому что судьба распорядилась иначе, и Хасар оказался совсем в другом месте. Со своим наставником Хасар встречался только во время отпусков, когда приезжал домой повидаться с родными.

Вот уже семь-восемь лет минуло, как старый Яков Лазаревич покинул этот свет. С тех пор в этой больнице главврачи менялись, как перчатки. В прошлый приезд Хасар узнал, что клинику вот уже немногим более года возглавляет женщина, прежде работавшая в одной из городских больниц.

Сегодня Хасар собирался пойти к этой женщине, чтобы решить вопрос с трудоустройством. Через знакомых выяснил, что там есть вакансии, поэтому был уверен, что его примут на работу.

Вчера вечером за ужином он сообщил о своем намерении с завтрашнего дня выйти на работу, но его младший брат, словно не веря, что его могут взять на работу без протекции, предложил:

— Ага, в хякимлике{2} есть знакомые ребята, занимающие ответственные посты, давай, с кем-нибудь из них предварительно созвонимся. И потом, сейчас, когда так мало стало рабочих мест, устроиться на работу не так-то просто.

— Ему хотелось помочь своему старшему брату.

Но Хасар не желал, чтобы его брат ради него кому-то звонил и просил за него.

— Разве я на руководящую должность буду проситься? — недовольно высказался он.

Хасар не торопясь одевался, когда мать увидела, что он собирается на работу, Вспомнив его вчерашний разговор с братом, озаботилась:

— Как дела, сынок?

— Хорошо.

— Ты что ж, даже не подождешь, пока Ходжа позвонит своему другу из хякимлика?

— Мне кажется, в этом нет необходимости. И потом я, нене, иду туда не за большой должностью, меня вполне устроит место рядового врача, — ему хотелось убедить мать в том, что звонить и устраивать ему протекцию нет никакой необходимости.

— Может, ты и прав, — нехотя согласилась мать.

Выйдя из дома, Хасар увидел, как солнце, похожее на нарядную молодую невестку-гелин, красиво поднимаясь над горой, разглядывает лежащий внизу город.

Он вспомнил, что его машина стоит в гараже. Но расстояние до больницы было небольшим, поэтому он решил пойти пешком, по пути обозревая город.

Улица была пустынной. Сейчас улицы, обычно полные спешащего на работу народу, опустели.

Дующий с моря ветер был не сильным, но неприятным, своим холодным дыханием он лизал лицо и руки, вызывал в теле дрожь.

Дойдя до стоящей в конце их улицы четырехэтажной гостиницы, повернул за угол и, не доходя до вокзала, повернул на север и спокойно пошел дальше. Проходя мимо гостиницы, он почувствовал доносящийся оттуда знакомый приятный запах кофе.

Хасар подумал, что неплохо бы утром перед работой выпить чашечку кофе, тем не менее, ему не захотелось сворачивать с пути и задерживаться.

Когда идешь в такое прохладное время, хорошо думается, кажется, что ты присоединяешься к этим пришедшим в голову мыслям и шагаешь вместе с ними.

Хасар с удовлетворением думал о том, что очень скоро приступит к работе, что сейчас работа станет для него спасением, потому что он будет чувствовать себя защищенным.

Неисповедимы пути Господни, а в жизни всякое бывает, дороги жизни и к хорошему выводят, но, бывает, и до плохого доводят, с неудачами сталкивают. Вот уж точно сказано: "Много ходящие ноги могут и на дерьмо наступить"!

Предаваясь мыслям и пройдя еще немного, Хасар поверил, что жизнь снова повернётся в сторону добра.

По собственному опыту он знал, что у любого руководителя с утра бывает много дел, связанных с приказами, подписями документов, встречами с деловыми партнерами, поэтому шел неспешным шагом, чтобы прийти на место именно тогда, когда руководитель освободится от суеты срочных дел.

Верил, что если будет идти вот таким медленным шагом, к месту придет как раз вовремя.

Войдя в кабинет главврача больницы, Хасар увидел сидящую за т-образным столом красивую женщину лет сорока — сорока пяти. Ее блестящие волосы были аккуратно собраны в пучок, в сверкающем белизной халате, надетом поверх нарядного платья, с искрящимся взором она была похожа на охапку красивых красных роз.

Увидев Хасара, сначала женщина вознамерилась встретить его сдержанно, как подобает начальству, не показать виду, но почему-то вдруг стала гладить лицо, шею, да так разволновалась, что потеряла дар речи. Она явно о чем-то думала, потому что пристально посмотрела на Хасара и возбудилась еще больше.

Хасар заметил, что женщина, улыбнувшаяся при его появлении, вдруг прикусила левый угол нижней губы и спрятала его между зубами, словно желая взять свою улыбку обратно, стала серьезной. Когда она заговорила, в тоне женщины зазвучал непонятный упрек, замешанный на торжестве, как это бывает у всадников, чей конь опередил противника. Хасар никак не мог понять причины такой перемены, произошедшей в женщине на его глазах, ведь он впервые видел ее. Ему стало как-то не по себе.

Женщина, вовремя взяв себя в руки, вопросительно посмотрела на Хасара:

— Хасар-мугаллым[3], какими судьбами вы здесь? И только теперь Хасар догадался, что перед ним сидит одна из его бывших студенток.

— Да вот, судьба забросила меня сюда, так уж случилось…

— Хасар Мамметханович, похоже, вы не узнали меня? — едва заметно усмехнувшись, произнесла женщина, обращаясь к своему визави.

— Мне ваше лицо показалось знакомым.

— Конечно, ведь я одна из ваших многочисленных студенток, — говоря это, главврач, похоже, вспомнила свои студенческие годы, почему-то покраснела и снова разволновалась.

— Да, и такой период в моей жизни был, — Хасар вспомнил, что в ту пору, заочно учась в аспирантуре, пару лет преподавал в медицинском институте в Ашхабаде. Понял, что и эта женщина была его тогдашней подопечной.

Вчера, вернувшись из Ашхабада, Тоты по пути домой заехала на работу, чтобы узнать, как идут дела. Ей сообщили, что заходил Хасар. Она тогда ушам своим не поверила, потому что знала понаслышке, что Хасар работал за границей и был на хорошем счету. Она была одной из тех женщин, кто, хоть и заочно, завидовал счастью Дуньи. Тоты считала себя силками на земле, в то время как Хасар был недосягаемым журавлем на небе. И вот сейчас ей стало ясно, что она так и не смогла забыть Хасара. При упоминании его имени перед ее мысленным взором тотчас же ожил статный смуглый кареглазый мужчина, читавший лекцию в актовом зале института. Это был Хасар.

Воспоминания, связанные с Хасаром, лишили ее покоя на всю ночь. Лежа с открытыми глазами, она успела вернуться в студенческую пору и мысленно сдавала экзамен Хасару, ревнуя его к девчонкам, которые жадно разглядывали его.

Она успела снова влюбиться в него и гордилась им как своим земляком…

В те дни она призналась своим подругам по комнате в общежитии: "Девчонки, я, кажется, влюбилась в нашего преподавателя Хасара Мамметханова, места себе не нахожу, если не вижу его хотя бы один день. Знаю, у него есть симпатичная жена, и ребенок есть, а я все равно симпачетен…

Если бы только он позвал меня! Я бы последовала за ним без оглядки, как Джамиля за своим Данияром[4], я бы через все переступила. Но в жизни такое счастье выпадает редко, оно бывает только в книгах…" — жаловалась она.

В выходные дни, когда Хасара не было в институте, она не знала, куда себя деть. "Неужели я не встречу его?" — с этими мыслями она по нескольку раз на дню ходила на Текинский рынок якобы за продуктами, а сама бродила вокруг его дома, расположенного неподалеку.

Подруги, видя, как она страдает от неразделенной любви, советовали ей:

— Послушай, если тебе так хочется любви, заведи себе какого-нибудь парня, разве мало парней, восхищенных твоей красотой, ради тебя готовых на все? Что с тобой, свет клином на Хасар-мугаллыме сошелся? Видишь же, что он не обращает на тебя никакого внимания, и не обратит, не надейся. Этот человек никого, кроме своей жены, не видит вокруг себя, ему никто не нужен, они любят друг друга и живут очень дружно. Так что не мучай себя понапрасну. — Они говорили так, зная, что от неразделенной любви люди иногда сходят с ума.

Но она упорно стояла на своем:

— Знаю, что женат, ну и пусть. Все равно никто и никогда не будет любить его так, как люблю его я. Я только о нем и думаю, он Огурджалинский, из племени дуеджи. Если бы женился на мне, я бы так ухаживала за ним, да еще нарожала бы ему чудесных дуеджиков, он бы от счастья на седьмом небе был и песни распевал. — Тоты призналась подругам, что не сможет отречься от своей любви.

А Хасар обращал на нее внимания не больше, чем на других студенток, кивком головы отвечал на приветствие, если же задавался вопрос, отвечал на него как преподаватель.

Как-то раз, приехав домой на каникулы, Тоты прослышала о том, что один из ее двоюродных братьев учился вместе с Хасаром в школе и был дружен с ним.

Вернувшись на занятия после каникул, она передала Хасару привет от своего двоюродного брата в надежде на то, что он обратит на нее внимание, и у них начнутся более тесные отношения. Но и из этого ничего не вышло, дальше привета дело не пошло.

Вспомнив какой-то эпизод из школьной жизни, Хасар радостно улыбнулся, горячо принял привет от своего одноклассника и попросил Тоты при случае и ему от него передать привет.

И снова надежды Тоты на Хасара не оправдались. Но она и не думала отступать.

Как-то раз, узнав о дате рождения Хасара, Тоты купила на рынке букет цветов и решила, во что бы то ни стало вручить его своему любимому преподавателю и поздравить с днем его рождения. Ей казалось, что, вручив букет, она намекнет Хасару, что и сама готова стать букетом и оказаться в его руках, и он обратит на нее внимание. Каждый день она стояла на его пути, если же шел дождь, пряталась под деревом, выжидая, когда пройдет Хасар.

Хасар жил неподалеку от места работы, а потому никогда не садился в общественный транспорт и шел на работу пешком.

Как и всегда, когда она вспоминала о Хасаре, Тоты и в этот раз снова вспомнила тот эпизод из своей студенческой жизни…

Как только Хасар оказался поблизости, она вышла из своего укрытия и пошла ему навстречу:

— Мугаллым, поздравляю вас с днем рождения! — с этими словами она протянула ему букет цветов. Она помнит, как растерялся от неожиданности преподаватель. Он сказал ей тогда:

— Тоты, вы ведь студентка, могли бы и не покупать такие дорогие цветы, а просто при встрече на словах поздравить меня с днем рождения. Мне бы и этого было достаточно, — он виновато улыбнулся, и вид у него был такой, словно он собирался вернуть букет обратно. Тоты до сих пор помнит, как пристально посмотрел он на нее тогда.

В любом случае, и этот эпизод ничего не изменил в их отношениях. Зато в душе юной девушки любовная страсть разгоралась с большей силой, она металась и не находила себе места. В тот год, приехав домой на каникулы, Тоты решила встретиться с Хасаром здесь, памятуя о том, что в это время он всегда вместе с семьей приезжает на отдых в приморский город. Ей только надо было придумать какой-то повод для встречи.

В ожидании Хасара Тоты то и дело наведывалась в дом его матери и брата.

Она очень расстроилась, узнав, что на каникулы приедут только жена и дети, а сам Хасар приехать не сможет. Чтото помешало ему поехать в отпуск. Тоты подумала, что его не отпустили с работы, но потом выяснилось, что Хасара призвали на военную службу. И снова судьба распорядилась по-своему…

Начало нового учебного года ознаменовалось для Тоты неожиданным известием. Она узнала, что Хасар в качестве военврача служит где-то в России, что его жена и сынишка недавно уехали к нему.

Только теперь Тоты наконец-то поверила в то, что мечтам ее не суждено сбыться, что все ее старания были напрасными. Лишь одного она не могла понять: отчего судьба так жестоко обошлась с нею, толкнув ее в костер безнадежной любви?!

С тех студенческих лет Тоты практически не встречала Хасара, лишь лет десять-двенадцать назад мельком видела его на одной свадьбе в Красноводске. Он тогда на побывку домой приезжал. Рядом с Хасаром была Дунья, на голову ее была накинут легкий платок, как подобает невестке, находящейся в доме свекрови.

Она тогда с завистью и женской ревностью отметила про себя, что высокая и стройная Дунья под стать своему видному мужу, которому так шла военная форма. Очень она ему подходила!

Тоты хотела подойти к ним, поздороваться и напомнить о себе, но все никак не представлялось удобного случая, он все время находился в окружении людей. Случай встретиться с Хасаром не представился ей и после.

И вот теперь новый поворот судьбы! Человек, которого так страстно любила Тоты в юности и искала с ним встреч, человек, сам того не ведая не ответивший ей тогда взаимностью, растоптавший и унизивший ее чистые девичьи чувства, теперь сидит перед ней и просит взять его на работу!

О том, что Хасар оставил жену и ушел из дома, взяв с собой только личные вещи, ей рассказали вчера, когда она, вернувшись из Ашхабада, по пути заехала на работу, сообщив, что Хасар приходил проситься на работу.

Узнав обо всем случившемся с Хасаром, она вдруг поняла, что все еще думает о нем, хотя и очень много лет прошло, что она по-прежнему не может смотреть на него как на обычного человека. Поняла она и то, что узелок обид, завязавшийся в далекой юности, все еще остается не распутанным и таится где-то в закоулках ее души.

Вторичное появление Хасара в судьбе Тоты содрало присохшую корку с ее застарелой раны.

Однако теперешнее поведение Хасара говорило о том, что он даже не догадывался о страстной любви Тоты к нему.

Вел себя как обычно, спокойно и с достоинством. Он был удивлен поведением Тоты: она вроде бы и обрадовалась встрече с ним, но потом ее настроение резко изменилось, и он никак не мог понять причины такой перемены.

После знакомства они какое-то время вспоминали медицинский институт, в котором она была студенткой, а он преподавателем, и эти воспоминания, вернувшие их в те годы, были приятны для обоих. Тем не менее, Тоты никак не могла отделаться от замешанного на упреке высокомерия, затуманившего ее сознание в тот миг, когда Хасар вошел в ее кабинет.

Тоты не верила, что Хасар мог не знать о ее любви, хотя об этом говорило его поведение. Да неужели же такие чувства можно было не заметить?! Ведь в те дни не кто-то другой, а именно Тоты не могла оторвать глаз от Хасара.

Она оставалась после занятий, задавала ему кучу вопросов, наряжалась для него и встречала его с цветами, она крутилась возле него, стараясь привлечь его внимание и понравиться ему. Ее страстная любовь к Хасару чуть было не довела ее до сумасшествия. Словом, она делала все возможное, что делают в таких случаях влюбленные люди.

Единственное, чего она не сделала тогда, не встретила его в укромном месте и не сказала прямо: "Я люблю тебя, неотесанный, почему ты не обращаешь на меня внимания?"

Тоты, возможно, и на этот шаг решилась бы, не стой между ними стеной его семья. Любовь мучила ее и терзала. В те дни сердце Тоты так билось в отчаянии, что готово было выскочить из груди, она сама слышала его стук.

Сегодняшняя встреча с Хасаром стала для Тоты своего рода акцией отмщения за все причиненные ей страдания, актом расплаты, вот почему на ее лице отобразилось холодное высокомерие.

Вообще, мстительность присуща любой женщине, похоже, она впитывает ее с молоком матери. Если им не удается привязать к себе желанного мужчину, они начинают мстить ему и наслаждаться этим.

Тоты была женщиной, не забывшей свой давний проигрыш, который тогда так сильно ее обидел.

Их мирная беседа студентки и преподавателя, казалось, затянется надолго, но закончилась гораздо раньше ожидаемого.

В дверях появилась секретарша и напомнила о времени, когда главврач должна быть в хякимлике. Тоты посмотрела на Хасара виновато, засуетилась:

— Понадобилась! Надо ехать! — пожала плечами, давая понять, что она бессильна. Глядя куда-то мимо Хасара, положила обе руки себе на плечи и развернула их крыльями, стала похожа на птицу, готовую немедленно взлететь.

В эту минуту она вспомнила, для чего Хасар приходил к ней. Взвешивая каждое слово, спокойно произнесла заготовленную речь:

— Елдаш мугаллым! Мне известно, что вас привело сюда. Мне сказали вчера, когда я заезжала на работу. Честно говоря, прямо сейчас у нас нет ничего подходящего, что можно было бы предложить вам. И потом, сейчас такое время, когда начали избавляться от старых работников и заменять их новыми. Но вы подождите недельку-другую, мы кое-кого будем на пенсию провожать. Попробуем найти для вас работу.

Поспешно собрав со стола бумаги и сложив их в сумку, Тоты коротко распрощалась с Хасаром и заспешила к выходу, побежала как на пожар, вскочила в стоявшую у подъезда машину и спешно уехала.


* * *

Выйдя от Тоты, Хасар той же дорогой пошел обратно.

Облака на восточной кромке неба истончились и пришли в движение, совсем скоро на небе появится и солнце, которое выкатится из жерла раскаленной печи. Воздух кажется пропитанным пылью, но погода, как и рано утром, была прозрачной и прохладной.

Приезжая в родной город, Хасар не любил ездить по нему на машине, поэтому сейчас, вдыхая утреннюю свежесть и получая удовольствие от пешей прогулки, думал о том, как хорошо, что не сел за руль машины. Всегда, гуляя по городу, он испытывал приятное чувство встречи со знакомыми после долгой разлуки. В хорошем расположении духа оглядывал окружающий его мир.

При мысли о женщине, которая оказалась его бывшей студенткой и вроде бы с уважением отнеслась к нему, но на работу все равно не взяла и вежливо выпроводила его, Хасара охватило непонятное, смешанное чувство.

Тоты показалась ему уверенной в себе и успешной женщиной, которая хорошо знает и свою работу, и цену своей женской красоте, женщиной, всегда знающей, что ей надо, и умеющей использовать все свои достоинства, чтобы твердо стоять на ногах.

Глаза женщины показались Хасару печальными. У нее были большие и красивые глаза, как у большинства западных туркменок. Но он почему-то не обратил на эти глаза внимания в те годы, когда она была студенткой мединститута. Да разве в те годы у кого-то были глаза краше, чем у Дуньи?

Но эти глаза напомнили Хасару застрявшие в его памяти глаза другой женщины, связанной с не таким уж и близким прошлым. Хотя эти глаза и не были похожи друг на друга.

Он оживил в памяти голые каменные ступени перед входом на городской пляж…

Хасар тогда только что окончил первый курс мединститута и приехал на летние каникулы домой.

Он и в те дни страстно любил море.

Каждый день рано утром он отправлялся на море искупаться.

Утром морская вода настолько приятна, что, окунувшись в нее, ощущаешь себя на верху блаженства, словно в молочное озеро нырнул.

Хасар легко пробегал по тропинке сбоку от железнодорожного вокзала, сворачивал направо по дороге, ведущей на городской рынок, пересекал площадь перед историческим музеем, поворачивал налево и шел к морю.

С этого места к морю шли голые каменные ступени, проложенные Бог знает когда для облегчения спуска купальщиков.

В первый раз Хасар увидел эту девушку, когда она вышла из моря, отжала мокрые волосы и стала подниматься по этим ступеням наверх. Она ему понравилась. Эта девушка любому могла понравиться, потому что была красива, но самым большим украшением были ее голубые глаза. Когда девушка подошла ближе, Хасар с охотничьим азартом посмотрел на нее и окликнул.

— Вы, наверно, и есть русалка?

— Ну, да, — ответила девушка, поравнявшись с Хасаром, они оба вдруг замедлили шаги и окинули друг друга быстрым взглядом. Девушка прыгала по ступеням, как козочка, поднявшись вверх, смущенно улыбнулась и проскакала мимо Хасара. Не получилось у Хасара познакомиться с девушкой поближе, поболтать с ней. Ему не оставалось ничего другого, как с интересом смотреть ей вслед и надеяться на будущую встречу. Его тогда целый день преследовали глаза девушки, улыбнувшейся ему и одарившей пронизывающим взглядом.

По тому, что девушка успела с утра пораньше искупаться в море, Хасар заключил, что она не местная, явно откуда-то приехала. Потому что местные никогда не ходят на море рано утром, только в редких случаях. Он решил, что завтра утром придет к морю раньше девушки и непременно увидится с ней, но опять ничего не вышло. Вечером он засиделся на дне рождения у одноклассника, поэтому встать так рано, как думал, ему не удалось. Поспешив к морю, он увидел на голых ступенях каменной лестницы еще не успевшие просохнуть мокрые следы девичьих ног и понял, что девушка только что прошла тут.

— Эх, опять я опоздал! — грустно подумал он, поняв, как непросто ему совместить утренний поход на море и встречу девушки.

На следующее утро Хасар решил пойти к морю еще раньше и застать русалку плавающей в море, надеясь познакомиться с девушкой ближе.

Но стоило Хасару подойти к морю, как он понял, что опять опоздал. Увидев незнакомку с полотенцем на шее, поднимающейся по каменным ступеням лестницы, Хасар на миг представил, что эти ступени устелены не камнем, а частицами его души, и девушка, поднимается вверх, наступая на них.

Хасар смотрел на девушку, улыбаясь, он придал своим словам шутливый тон в надежде, что это в какой-то степени станет началом их диалога.

— Русалка опять меня опередила?

Девушка подняла голову:

— Это вы? — Потом продолжила: — Да, вы опоздали! — и хотя она улыбнулась, в ее тоне явственно прозвучал упрек.

С этими словами она пронеслась мимо него, не сбавляя скорости.

Хасару не оставалось ничего иного, как смотреть ей вслед и думать, что завтра надо будет встать еще раньше. Назавтра он с рассветом был на берегу моря. Уж теперь-то он точно не пропустит ее. Но и сегодня ему снова не повезло. Девушка, с которой он намеревался завязать тесное знакомство, не появилась ни ранним утром, ни потом, когда солнце уже было в зените. Вот тогда-то Хасар понял окончательно, что она не местная, что приезжала погостить к кому-то из своих родных или знакомых. И хотя они никогда больше не встречались, поднимающаяся по каменным ступеням лестницы девушка навсегда запечатлелась в памяти Хасара.

Вот и взгляд Тоты, как и взгляд той незнакомки, показался ему жгучим, но вместе с тем и загадочным, как будто за ним таилось что-то такое, чего ему не дано было знать. Он задумался.

Хасар пересек пустырь, раскинувшийся с обратной стороны Дворца нефтяников, и вышел на узенькую тропинку, ведущую в южном направлении. Вскоре показался красивый купол железнодорожного вокзала, а если смотреть поверх него, то можно увидеть морской залив, огибающий край города.

Он немного задержался в больнице, куда пытался устроиться на работу, но и дома у него не было каких-то особенных дел, поэтому решил пойти к морю и немного прогуляться вдоль берега.

Дома в этом районе города были выстроены привезенными сюда после войны японскими военнопленными. Эти дома стояли в центре города, рядом с вокзалом и Дворцом железнодорожников, образовав своеобразный микрорайон, и были крепкими и красивыми.

Дома эти выросли на глазах городских ребят, рожденных после войны, таких, как Хасар. Каждый раз, видя эти дома, Хасар вспоминал свою первую встречу с теми пленными.

Погружаясь в мысли, он на какое-то время представил себя живущим в то время, когда работали японские военнопленные.

…Японские военнопленные покрывали головы разноцветными — белыми, синими, какие под руку попадутся — кусками материи, их речь была быстрой и непонятной, но работали они, как волы, в любую погоду. Им нипочем были и обжигающий зной, и дождь, и ветер, и трескучие морозы.

Они выпиливали блоки из горного камня и аккуратно укладывали их в стены будущих домов.

Все они были японскими воинами, попавшими в плен после разгрома Квантунской армии советскими войсками.

Судьба вырвала их с Востока и забросила на южный берег Хазара, на туркменскую землю.

Большинство из них были юными парнями, которые только начинали жить, многие из них еще не познали женщин, хотя некоторые уже были женаты.

Среди пленных были и парочка-тройка мужчин старшего возраста, с присыпанными серебром висками. Японские военнопленные, словно не замечая окружающей их жизни, с присущей их природе серьезностью строго придерживались своих военных порядков.

Поначалу к японцам приставили военную охрану, но потом поняли, что в этом нет необходимости, и отдали их под присмотр их собственного командира. Пленные жили в бараке на окраине города, работали, разделившись на несколько бригад. Большинство из них занималось строительством.

Среди людей, видевших, как упорно трудятся японцы, поползли слухи: "Если они хорошо отстроят город, их отпустят досрочно". Считалось, что именно такое обещание заставляет этих людей работать так хорошо и добросовестно.

Как-то летом мальчишкой шести-семи лет Хазар возвращался с матерью с рынка, и их путь пролегал как раз рядом с тем местом, где работали японцы. В те дни пленные строили шикарные четырехэтажные каменные дома рядом с вокзалом{3}. В одной руке у матери была авоська с продуктами, а в другой руке она несла, прижав к правому боку, большой арбуз.

Поблизости работали японские пленные, они по двое-трое, согнувшись, и подталкивая друг друга, перетаскивали на свою сторону тяжелые бревна, рассыпанные на другом конце строительной площадки. Когда они приблизились к ним, мать Хасара замедлила шаг, выжидая удобного момента, чтобы пройти по пустоши. Вот тогда-то Хасар и увидел, что эти японцы в черных робах похожи на казаха Куйкула, коллегу отца, который иногда приходил к ним почаевничать с отцом, только они были еще костлявее его.

Мальчик заметил, как приветливо улыбаются ему японцы, как любуются им. Кто знает, может, он напомнил им об их оставшихся в далеких краях детях. Но такая мысль пришла в голову Хасара гораздо позже, когда он вспоминал о них.

Он помнит, с какой завистью смотрели они на полосатый арбуз, зажатый под мышками матери, наверно, мечтали: "Вот бы в такую жару поесть арбуза!" Мать Хасара вроде бы и не смотрела по сторонам, но заметила их жадные взгляды, брошенные на ее арбуз. Пройдя несколько шагов, она остановилась, будто хотела поменять грузы местами, взять в другую руку. Опустила авоську на землю и прислонила ее к ноге, после чего осторожно, чтобы не уронить, положила арбуз на землю.

Отдохнув немного, мать Хасара подняла с земли сетку с продуктами, а про арбуз как будто забыла, даже и не подумала поднять его. Свободной рукой взяла за руку сына и пошла, ни разу не оглянувшись.

Хасар помнит, с какой благодарностью во взглядах провожали их японские военнопленные, поняв, что этот арбуз оставлен специально для них.

Кажется, они пробыли в этом городе лет десять-пятнадцать, и за это время построили много домов.

Лет через пять неподалеку от того места, где жили японские военнопленные, появились каменные плиты с непонятными надписями, это было их кладбище.

Пленные подчинялись своему командиру, они шли на работу строем, старались идти в ногу, при этом играли на свирелях, а иногда и песни пели. Их песни были протяжными, печальными, они брали за душу, и хотя язык песен непонятен, нетрудно было догадаться, что в них звучит тоска по далекой Родине.

Всегда ты в памяти моей.
В сердце ты моем,
Где бы ни был я!
Где бы я ни воевал,
В мыслях своих я всегда
К тебе возвращаюсь.
Родимый дом!

Видимо, в такие минуты они представляли свой дом, детей, родителей, представляли, с каким нетерпением те ждут их.

Эту песню японцы пели, вытянув шеи и глядя куда-то вдаль…

Расхаживая по берегу моря, погруженный в воспоминания, в какой-то миг Хасар повернулся лицом к городу, и ему почудилось, что он видит на тех домах лики японских военнопленных. Сейчас эти дома напоминали толпу состарившихся пленных японцев, пришедших к причалу и с надеждой во взгляде смотрящих куда-то вдаль в ожидании судна, которое заберет их домой.


* * *

Сумерки сгустились, и уже начало смеркаться. Хасар находился в своей комнате, и поскольку особых дел у него не было, просматривал выписанные братом свежие газеты.

В прежние времена Хасар не расставался с книгой, читал он запоем, причем, не только на туркменском языке, но и на русском и немецком языках. У него это было привычкой.

Жена брата, переговариваясь с дочуркой, готовила на кухне ужин. Каждый раз, когда открывалась дверь, оттуда доносился дразнящий запах вкусной еды. Скоро вернется с работы и его младший брат Ходжа.

Со двора доносились голоса матери и еще кого-то, и Хасар предположил, что это вернулся с работы брат, а мать, увидев его, пошла навстречу и, хотя в том не было нужды, стала открывать ворота, чтобы брат мог загнать машину во двор. А Ходжа, чтобы не беспокоить мать, отвечает: "Я сам открою!"

Но когда машина заехала во двор, Хасар услышал, что голос матери стал громким и радостным. По тону разговора можно было догадаться, что приехал не брат, а кто-то другой, не менее желанный.

Услышав знакомый мужской голос, Хасар вышел из дома и увидел, как его мать разговаривает с только что прибывшим из Ашхабада Арсланом, он как раз выходил из машины, а бабушка бурно радовалась появлению внука.

Когда в недавнем телефонном разговоре Арслан сказал, что приедет, Хасар не захотел, чтобы сын отправлялся в столь дальний путь на машине и сказал, что приезжать совсем не обязательно. Но сейчас, увидев сына, очень обрадовался.

Он словно увидел защитника, пришедшего ему на помощь в трудную минуту.

Зайдя в дом, Арслан поздоровался с дядиной женой и детьми, поговорил с ними немного о жизни, после чего пришел в комнату отца.

Со дня приезда Хасар занимал эту самую большую комнату в доме, предназначенную для гостей. Эта комната была обставлена на европейский лад, в ней стояли большая двуспальная кровать, диван и мягкие кресла, стол и стулья.

Так захотели сначала отец, а потом и брат Хасара. Они говорили: "В этой комнате во время приезда будут жить наши ашхабадцы, в Ленинграде, да и в Германии они привыкли жить по-европейски, вот пусть и здесь живут так, как привыкли".

С самого начала, когда Дунья еще была молодой невесткой, они облюбовали для себя именно эту комнату. В те дни, просыпаясь утром, Хасар каждый раз видел рядом с собой Дунью, после ночных любовных утех она крепко спала, разметав по мягкой подушке свои шелковистые волосы, из-под задравшейся полы просторной ночной рубахи выглядывали ее стройные белые ноги, чуть полноватые в верхней части.

Но даже если Дунья вставала раньше него, ее подушка продолжала хранить запах ее прекрасного женского тела.

Каждое утро, очнувшись от сна, Хасар понимал, что находится не в Ашхабаде, а в Красноводске, и тогда его жизнь всякий раз начиналась заново именно с того места, где он жил сейчас.

Во время обеда Хасар и Арслан находились вместе со всей семьей на глазах у бабушки, здесь были и Ходжа с женой и детьми. Они вели общие беседы. Матери нравилось видеть своих детей и быть рядом с ними, но сейчас она переживала за тех, что находились вдали, и очень хотела бы видеть всех вместе и радоваться им. Обычно во время таких встреч Мамметхановы выпивали бокал-другой вина, но в этот раз, помня о предстоящем нелегком разговоре, пить не стали. Они продолжали вести задушевный разговор, как будто ничего не случилось, и все никак не решались подойти к главному. Ведь на самом деле случилась беда. Переживая за случившееся, после обеда Хасар с младшим братом и сыном остались одни в большой комнате. Какое-то время они пили чай, изредка перекидываясь ничего не значащими словами.

Чаще всего вспоминали оставшихся в Ашхабаде внуков.

Не прошло и недели, как Хасар начал тосковать по ним, представляя, как они растут, балуются, что они делают и говорят.

Как мужчина Арслан понимал, отчего его отец все бросил и уехал, но он никак не мог понять, почему это вообще могло случиться. Ему казалось, что отец, даже разведясь с матерью, не должен бы был уезжать, он мог бы остаться и жить в одном из их домов рядом с детьми и внуками. На самом деле все вышло совсем наоборот. А с другой стороны, останься отец в Ашхабаде, он то и дело сталкивался бы с матерью, это стало бы для него тяжелым испытанием, не говоря уже о том, что такое положение дел было бы унизительным для этого достойнейшего человека…

Арслан приехал сюда, чтобы в спокойной обстановке обсудить с отцом все эти вопросы.

Ходжа — младший брат Хасара, но внешне они не очень похожи, Хасар похож на отца, а тот — сорокалетний мужчина невысокого роста, крепкого телосложения с сединой в висках. Внешне больше походит на мать, к тому же замкнут.

Он был не только младшим братом Хасара, но и его другом.

У него душа кровью обливалась за брата, вынужденного на склоне лет бежать из собственного дома. Посидев еще какое-то время с братом и племянником, он сослался на то, что завтра на работу, рано вставать, и ушел, не желая быть третьим лишним и мешать общению отца и сына, которым было о чем поговорить.

Надо было смотреть правде в глаза, а это было делом нелегким. Особенно, когда тебе близки обе стороны — и отец, и мать. Жизнь порой кажется простой, но на самом деле это не так, иногда такие сюрпризы преподносит, что попробуй, разберись. Но чаще всего люди многим вещам не придают значения до тех пор, пока сами не запутаются в кем-то умело расставленных сетях…

И чаще всего это случается с женщинами, познавшими позднюю любовь. Разочаровавшись в своей прежней жизни, они подвергают семью таким испытаниям, каких никому не пожелаешь.

Разве не говорят у нас в народе: "То, что запутала женщина, и Богу не распутать"?

Жалея отца и сочувствуя ему, Арслан приехал сюда, чтобы разделить с ним его переживания, поддержать его. Его приезд стал радостным и одновременно грустным событием.

После ухода Ходжа отец и сын остались в комнате вдвоем.

Через какое-то время Хасар заговорил, словно оправдываясь и пытаясь что-то объяснить сыну:

— У меня, сынок, к твоей матери нет никаких претензий.

Прожив вместе тридцать лет, мы грубого слова друг другу не сказали…

Слова отца болью отзывались в сердце Арслана. Он сидел, опустив голову и молча слушая его, словно пытаясь осмыслить услышанное.

— Отец, я не виню вас.

— Тогда и маму не вини!

Арслан съежился и даже как-то усох от этих слов отца, он не был с ним согласен. В тоне отца он почувствовал не только боль, но и какую-то скрытую иронию.

Желая быть понятым сыном, Хасар стал объяснять, что, занявшись бизнесом, Дунья изменилась и перестала быть прежней, изменилось не только ее поведение, но и само мышление. Поначалу он старался примириться с этим, думая, что таковы требования ее работы, но потом понял, что дело не в работе, переменилась сама Дунья, а с такой женщиной он не может, и не будет жить, потому-то приехал сюда.

Чем больше Арслан слушал отца, тем тяжелее становилось у него на душе.

В разговоре Хасар не преминул заметить, что до самого последнего времени жизнь его была достойной, он гордится тем, что работал в таких местах, о которых и мечтать не мог, что пользовался уважением людей.

И хотя он не произносил ее имени, чувствовалось, как он благодарен Дунье за то, что она была достойной женой военного командира, ни разу не подвела его и не дала повода усомниться в ее чувствах.

Арслан и раньше чувствовал, что отец, хоть и не говорил об этом вслух, очень сильно любит мать, что благодарен ей за то, что она честно исполняла свои обязанности жены и матери. После этих слов Арслан понял, что его отец, хоть и ушел из семьи без оглядки, по-прежнему любит его мать.

Арслан говорил очень мало, зато курил одну сигарету за другой. Его мучило непонимание, как могло случиться так, что его мать после стольких лет счастливого брака вдруг все поставила с ног на голову. Он вообще не понимал, почему это случилось именно в их образцовой семье!

Достоинство растоптано и унижено, а позор гадкой змеей вполз в их семью…

Арслана случившееся больно задело. В душе его кипел гнев, он жаждал мести, с тех пор он не находил себе места, страдал и мучился. Какие только мысли не лезли ему в голову, когда он думал о мщении. И даже кровавые. Он и к отцу приехал с этими мыслями, приехал, потому что в Ашхабаде не находил себе места. Конь бежит без оглядки с того места, где его спугнули. Вот и ему не хочется там больше оставаться. Наутро, совершая с отцом пробежку по берегу моря, Арслан вдруг сказал:

— Папа, как ты смотришь на то, чтобы я перевелся в эти края и переехал к тебе?

Но Хасар не одобрил его намерения.

— Ты хоть не разоряй своего гнезда! — вздрогнув, испуганно ответил ему отец.

На следующее утро они оказались на берегу моря.

Оказывается, здесь дует холодный ветер с моря. Барашки волн, вскипая белой пеной, с силой бьются о берег, будто кто-то хватает их за ноги и вышвыривает из воды. В воздухе пахло соленой водой. Отец и сын по очереди терли ладонями замерзшие лица. Ветер усиливался, холод уже пронизывал до костей, поэтому надо было поскорее уходить отсюда, все равно никакого удовольствия не получишь.

Они еще немного постояли на берегу, разглядывая, как волнуется море, как сливаются друг с другом подхваченные ветром волны, а потом пошли обратно.

Хасар подумал, неплохо было бы найти укромное местечко и выпить с сыном кофе. И тут же вспомнил такое место — кафе на первом этаже высокой гостиницы напротив железнодорожного вокзала. Хасар и прежде иногда заходил в это кафе, чтобы выпить чашку-другую кофе. Там за стойкой бара обычно стояла бойкая женщина лет сорока, сорока пяти по имени Тавус.

Прикусив зубами яшмак и чуть наклонив голову, она ловко обслуживала посетителей, подавая им заказанные блюда. За ней приятно было наблюдать, приятно получать из ее рук еду и с удовольствием ее поглощать.

Наблюдая за уверенными действиями женщины, посетители понимали, что именно она является самым дорогим блюдом этого заведения. Им казалось, что эта женщина поставлена здесь для того, чтобы выставлять напоказ свои женские прелести и заманивать посетителей.

Как только Хасар с сыном вошли в кафе, Тавус приветливо улыбнулась им и кивнула головой, продолжая обслуживать клиентов.

В этот час людей в кафе было немного. За столиком в центре зала обедала шумная семья с несколькими детьми.

Рядом с ними на полу стояли сумки разных размеров, из чего можно было заключить, что это пассажиры. Скорее всего, семью в этот город привела какие-то дела, возможно, они жили в гостинице и решили перед отъездом подкрепиться.

Дети, смачно поедавшие чебуреки, запивая их кофе, который стекал по их губам, напомнили Хасару его внуков. Проходя мимо семьи, он с завистью посмотрел на них, испытывая какое-то приятное чувство, и занял с сыном один из свободных боковых столиков.

Не успели они расположиться, как к ним, вся светясь и приветливо улыбаясь, подошла Тавус. Сунув руку в карман белого халата, дала понять, что готова обслужить их.

— Похоже, к нам вместе с доктором Хасаром пришел новый гость.

— Нам бы, сударыня, пару кофе.

Тавус с жадным интересом разглядывала сидящего рядом с Хасаром хмурого молодого человека в военной форме, который, несмотря на юный возраст, уже имел большое звание, а потом спросила:

— Доктор, этот юноша ваш сын?

— Да.

— Похож. Он тоже доктор?

— Нет, летчик.

— Так и скажите: человек, который смотрит на мир сверху, — ласково улыбнулась женщина и легко пошла обратно, чтобы приготовить и принести им кофе. Спустя мгновение она уже шла к ним, держа в каждой руке по чашке дымящегося кофе. Арслан понял, что его отец является завсегдатаем этого заведения. И по тому, с каким энтузиазмом обслуживала их эта женщина, сделал вывод, что тут кроется еще что-то, правда, понять, что именно, не мог. Арслан не ошибался.

Впервые Хасар познакомился с этой женщиной, зайдя в кафе вскоре после приезда.

Вернее, женщина сама узнала его:

— Вы не доктор Хасар? — спросила она, подойдя к его столику. Тогда-то и выяснилось, что лет двадцать назад Хасар оперировал ее в городской больнице по поводу аппендицита.

Это воспоминание было связано с той порой, когда здешнюю больницу возглавлял всеми любимый дядя Яша — Яков Лазаревич Аким.

Прослышав о приезде Хасара, дядя Яша никогда не давал ему сидеть дома. Считая, что за границей он набрался достаточно опыта, говорил:

— А ну, послужи немного и своему народу! Хирург как любой мастер должен постоянно тренировать свои руки, чтобы не потерять квалификацию, он должен даже во сне делать операции.

Дядя Яша приглашал его на операции. В те дни старый доктор любил вместе с Хасаром не только вспоминать места, где он учился, жил, воевал, но и вместе с ним, засучив рукава, как учитель и ученик оперировать больных.

"Идя на операцию с тобой, военным врачом, я снова верю, что помогаю раненым, доставленным с поля боя.

Тот период жизни, когда я лечил воинов, считаю самым содержательным в своей жизни", — говорил старик, гордясь и любуясь работой Хасара.

— Я тогда была намного худее, — стесняясь своей теперешней полноты, продолжила женщина. — У меня были длинные волосы. Однажды, зайдя в палату, чтобы проведать меня после проведенной операции, вы увидели мои волосы и восхитились ими: "Какие у вас красивые волосы!", — сказали вы тогда, — вспомнила она.

Разве упомнишь всех, кого ты оперировал в самых разных местах за прошедшие тридцать лет?

В тот раз Хасар так и не вспомнил прооперированную им худощавую женщину с длинными волосами, хотя и очень напрягал память. Несмотря на то, что он не вспомнил ее, женщина, благодарная за свое спасение, не изменила своего доброго отношения к Хасару. Каждый раз, завидев его входящим в кафе, она мило улыбалась ему и радовалась встрече.

Вернувшись за стойку бара, Тавус крикнула:

— Аннатаган, что ты там застрял? — голос у нее был недовольным и сердитым.

Справа от входа сидел хлюпкий мужчина с усиками на тощем лице, вид у него был изможденный, словно он в детстве недополучил материнского молока.

Рассыпав по столу семечки, он беспрестанно щелкал их, с пристрастием разглядывая каждого вошедшего в кафе. Временами лениво перекидывался с Тавус ничего не значащими фразами. Хасар как-то раз уже видел его на этом месте. А когда узнал, что этот человек является мужем Тавус, удивился тому, насколько они не подходят друг другу, сравнивая их, думал: "Неужели правда, что лучшую дыню съедает шакал?" Ему было непонятно, как у такой красивой женщины мог оказаться такой плюгавенький и малоприятный муж. Ему тогда вспомнилась работа одного иностранного художника, которая называлась "Красавица". На картине была изображена красивая обнаженная женщина, она полулежала, обнажив все свои женские прелести, а рядом с ней находился чернокожий кудрявый мальчик лет десятиодиннадцати, ее служка. Хасар видел эту работу в одном из музеев и помнит, как на вопрос посетителя "А для чего здесь нужен этот негритенок?" — экскурсовод ответила: "Через этого чернокожего мальчика художник хотел подчеркнуть красоту этой женщины".

Видать, Господь Бог, чтобы подчеркнуть красоту Тавус, послал ей в мужья вот этого никчемного усатенького мужичка.

Женщинам такие низкорослые мужчины, изображающие из себя секс-символов, не нравятся. Они предпочитают идти в обнимку с высокими статными мужчинами, чтобы все вокруг смотрели на них с восхищением и завистью.

Понятно, что Тавус не очень-то нравится, что ее муж сидит здесь и ревнует ее к каждому посетителю.

После этого коротышка, вращая глазами, рукавом смел в сторону шелуху от семечек, а оставшиеся семечки ссыпал в карман и шумно встал из-за стола. С видом обиженного ребенка спросил:

— Мне сейчас уйти?

— Сейчас уходи, для тебя здесь больше нет никаких дел.

— Ладно, ухожу я… — недовольно произнес он, выходя изза стола. — Готово то, что надо забрать с собой?

— Пройди сюда, я сейчас все тебе приготовлю.

Не прошло и пяти минут, как темнокожий коротышка вышел из подсобки, неся в одной руке полное ведро, а в другой — мешок и пакеты. Выходя на улицу, он нахмурился и кинул недовольный взгляд на столик Хасара, чтобы еще раз посмотреть на людей, с которыми его жена только что так мило разговаривала.

Выпив вкусного кофе, отец и сын поблагодарили женщину. Выйдя из кафе, они увидели, что муж Тавус все еще стоит перед гостиницей, делая вид, что не может найти такси, на самом же деле, не желая уходить от красавицы жены, которую безумно ревновал ко всем посетителям мужского пола.

Вместе с сыном Хасар повернул за гостиницу и направился домой. Ему показалось, что его сын с каким-то недоумением воспринял его знакомство с Тавус, и он снова стал думать над превратностями судьбы, которая свела эту красивую женщину с таким мужем. Эта красавица, несмотря на то, что имела такого мужа, на самом деле жила так, как ей хотелось, то есть была свободна от каких-либо обязательств, могла позволить себе отдохнуть в ресторане в компании шумных знакомых. Хасар вспомнил, как он однажды зашел в ресторан и увидел там Тавус в окружении веселых людей, его тогда тоже пригласили к столу.

Слушая рассказ отца, Арслан, хотя отец о том и не говорил, сделал вывод, что тот намекает на его мать: "Теперь твоей матери тоже нужен муж, который бы ходил по струнке и молчаливо сносил все ее выходки, но от меня она такого не дождется!"

Арслан видел, как обрадовалась женщина и начала издалека приветливо улыбаться им, видел, с каким жадным интересом смотрит она на его отца, как раскованно ведет себя с ними. Чем больше он думал о ней, тем больше она становилась похожей на его мать.

Хасару труднее всего далось прощание с сыном, когда на следующее утро тот заводил машину, чтобы тронуться в обратный путь. Обычно он приезжал к матери вместе с ними, вместе и обратно уезжал. И поэтому до самой последней минуты ему казалось, что он тоже сядет в машину и вместе с сыном отправится в Ашхабад.

Арслан вообще хотел вчера ночью ехать, он сказал отцу: "Поеду не спеша и за 7–8 часов доберусь до Ашхабада". Но бабушка отговорила его: "Не стоит, сынок, ехать ночью, потому что ночью все бедствия усугубляются. Вот наступит рассвет, тогда и поедешь навстречу занимающемуся дню!"

Помня, что вставать придется очень рано, Арслан лег раньше и вроде бы должен был выспаться, но его сон был неглубоким и беспокойным, поэтому сейчас, даже умывшись холодной водой, он все еще не мог до конца отойти ото сна.

Он пожал руки вышедшим проводить его отцу и дяде и крепко обнял и расцеловал бабушку.

— Бабушка, до свиданья и будьте здоровы!

— И тебе, детка, счастливого пути! Смотри, не гони машину. Вот тебе на дорогу пару лепеше, и немного рыбы гостинца. Передавай привет той бабушке, жене и детям!

Сделав несколько шагов в сторону заведенной машины, Арслан обратился к провожающим:

— Но оттого, что папа там больше не живет, вы не должны про нас забывать! Приезжайте, навещайте нас! Там вас всегда ждут. Кому бы ни принадлежал дом, все, кто внутри него, принадлежат вам, там ваши внуки и правнуки живут.

Бабушка растрогалась, по щекам ее потекли слезы, и она машинально отерла их ладонью, хотя всегда делала это уголком головного платка. Хасар постарался не выдать своего внутреннего волнения:

— Ну, езжай, сынок, с Богом! Путник в дороге хорош!

Всем — и провожающим, и отъезжающему — было грустно и больно, словно они расставались навсегда…


* * *

Потягиваясь у окна после пробуждения, Хасар понял, что все еще находится под впечатлением от недавней встречи с сыном. Мысленным взором видел, как машина Арслана приближается к Ашхабаду.

Из открытого окна тянуло свежестью, в воздухе стоял запах дождя, смешанного с запахами нефтепродуктов, которыми были богаты здешние места.

Дом родителей Хасара был одним из множества домов частного сектора, раскинувшегося у подножия горы, окаймляющей Красноводский залив Хазарского моря. Несмотря на заросли вытянувшихся вверх кустов можжевельника перед домом, отсюда просматривался кусочек моря, похожий на озеро. Сейчас там от берега отчалило какое-то судно и спокойно поплыло вдоль кромки горизонта. Поравнявшись с краном, стоящим на берегу с вытянутой, как шея журавля, стрелой, на какое-то время скрылось из виду, но потом снова вынырнуло с другой стороны и, похожее на белый месяц, снова появилось на горизонте.

Сделав в комнате несколько упражнений для разминки, Хасар снова подошел к окну, но судна, которое, казалось, еще долго будет находиться в этой акватории, уже не было видно.

Беснующиеся, словно шумные дети, волны в белых шапках издалека напоминали пятнистое поле с кучками не растаявшего снега.

Ходжа уже ушел на работу. Вместе с ним в машину с удовольствием садились сын и дочь, он по пути завозил их в школу.

Занимаясь гимнастикой в комнате, Хасар отметил про себя, что делать упражнения на свежем воздухе, — на берегу моря все же приятней и полезней. Сегодня он встал позже обычного, поэтому решил не ходить к морю, ограничиться домашней разминкой. Выдавив на лицо пену для бритья, он подумал было снова наведаться к главврачу больницу, чтобы решить вопрос с трудоустройством. Глядя в зеркало, он поймал себя на мысли, что думает о том, чтобы понравиться женщине-начальнику. И в ту же минуту она появилась перед его мысленным взором — в белоснежном халате, с плавными движениями, смотрящая на него непонятным взглядом.

Он услышал приглашающий голос матери: "Хасар, сачак накрыт, ты бы позавтракал, пока чай не остыл!"

По тому, как приветливо, как старого знакомого, встретила его главврач больницы, Хасар думал, что она не станет ждать неделю-другую, как сказала, а решит его вопрос гораздо раньше. Однако женщина не связалась с ним ни через три дня, ни через неделю. Тем временем дни, словно всадники, проносились мимо него.

Вроде бы только что было утро, а уже снова наступает вечер. Хасару не оставалось ничего другого, как думать, что его студентка настолько завалена работой, что ее руки попросту не доходят до него.

Он со вчерашнего дня думал о том, чтобы не ждать приглашения, а самому снова наведаться в больницу, по принципу: "Если Магомед не идет к горе, гора сама идет к Магомеду.

Хасар оделся и вышел на улицу. Пройдя немного, он оказался возле вокзала. Толпа народу на привокзальной площади, пассажиры только что прибывшего Ашхабадского поезда, выходящие из здания вокзала, напомнили ему площади перед выходом из метро, коих повидал он немало, работая за границей.


Наблюдая за пассажирами, он представил, как его сын Арслан, одолев немалое расстояние, приближается к Ашхабаду. Когда к Ашхабаду подъезжаешь ближе, кажется, что он взмывает в небо, чтобы встречать путника с распростертыми объятьями…

Поначалу давняя студентка показалась Хасару чужой, но потом, порывшись в памяти, он понял, что это не совсем так.

…В памяти его, словно из тумана, всплыла бойкая девушка с горящими глазами, в дождливый день перехватившая его по дороге на работу, чтобы вручить букет цветов. Взгляд у нее был каким-то обжигающим.

А вон она легкой прыгающей походкой уже подходит к зданию института. Связанные с днем его рождения воспоминания о Тоты напомнили ему и об одном другом эпизоде этого же дня…

Позавтракав на кухне и собираясь на работу, Хасар оделся и перед зеркалом повязывал галстук. Он не заметил, как у него за спиной появилась заспанная Дунья в ночной рубашке. Обняв Хасара за талию, проворковала:

— Милый, у тебя ведь сегодня день рожденья!

— С самого утра! — в тон ей ответил Хасар.

— Постарайся не задерживаться на работе. Я тебе такой ужин приготовлю — пальчики оближешь!

Этого ей показалось мало, она развернула Хасара лицом к себе и крепко прижалась к его груди. Из распахнувшегося халата жены потянуло таким родным женским запахом, который всегда сильно волновал и возбуждал Хасара.

Вспыхнувшее желание заставило Хасара забыть обо всем на свете, он схватил жену на руки и готов был нести ее обратно на кровать. Кто знает, чем бы закончились любовные игры мужа и жены, если бы не теща, неожиданно вышедшая из комнаты.

Мать Дуньи, увидев, как ее дочь обвила шею мужа, всплеснула руками:

— О, Боже, они все еще ведут себя как новобрачные! — она понимающе улыбнулась, вероятно, вспомнив свои молодые годы, что-то пробормотала и быстро пошла обратно.

Дунья тогда смутилась, сняла с вешалки зонт и подала мужу. Провожая его на работу, словно оправдываясь, произнесла, отвечая на удивленный возглас матери:

— Можно подумать, что они в нашем возрасте не обнимались!

… А Тоты в тот день была довольна своим поступком, запыхавшись, забежала в аудиторию и с порога выпалила подругам: "Албатрос мой обратила на меня внимание. И букет от меня принял. Так что недалек тот час, когда эта птичка прилетит и сядет на мое плечо". Подруги одобрили ее поступок и поздравили с первой победой: "Ах, Тоты, ты со своей решимостью любую крепость возьмешь!"

С тех пор, как он решил заняться поисками работы, Тоты все время стояла перед глазами Хасара. Она, как и подобает руководителю большого коллектива, с серьезным выражением лица сидела за большим столом и просматривала документы, при этом какие-то из них визировала, а какие-то подписывала. Хасар представлял, как изменится ее лицо, когда он войдет в кабинет, как засветятся ее глаза.

Во время задушевной беседы, пока они интересовались делами и здоровьем друг друга, женщина, улыбаясь ему, временами смотрела на него как-то загадочно. А иногда смотрела поверх его головы, словно разговаривала с кем-то стоящим за его спиной.

Тогда Хасар не придал этому значения, потому что женщина смотрела на него с пониманием. Да и не делал попыток понять, что означают эти ее взгляды. Слова Тоты были мягкими и дружелюбными, в то время как взгляд был далеко не так прост. Ничего не говоря, эти глаза о многом говорили. Этот взгляд словно предупреждал: не всегда стоит верить словам, даже если они кажутся искренними, потому что на самом деле они могут означать совсем другое, таить иной смысл.

Ему не приходило в голову, что его бывшая студентка ведет с ним двойную игру.

И вот только сейчас Хасар начал задумываться об этом, и у него сразу же появились сомнения.

Он начал разматывать клубок давних событий и, кажется, ухватил его конец, а вместе с ним пришло понимание непонятного торжества во взгляде Тоты.

Кажется, у него нет никаких причин сомневаться в Тоты, но, посмотрев на ситуацию с другой стороны, он сумел-таки отыскать такие причины…

После этих мыслей Хасар остановился посреди дороги, словно кто-то дал ему знак. Закурив, отошел в сторонку и стал разглядывать стоящий напротив двухэтажный дом, утопающий в зелени деревьев. Он стоял в задумчивости, порциями выпуская изо рта колечки дыма.

Ему никак не удавалось собрать воедино разрозненные мысли, похожие на клочки весенних туч, которые не могли пролиться дождем, напротив, они, будто чем-то напуганные, все время разбегались по сторонам.

Такие мысли, будто специально наведенные в его голову, редко обманывали Хасара. И тогда он становился свидетелем того, как его мысли находили подтверждение.

"Да разве можно женщине смотреть прямо в глаза?" — думал Хасар, считая это неприличным. Но потом, проанализировав большинство пришедших в голову мыслей, он укорил себя в том, что тогда не рассмотрел Тоты как следует, не заглянул ей в глаза.

Мысль о том, что он пошел туда, куда ему ходить не следовало, все больше завладевала им, а потом и вовсе прочно засела в его голове.

Хасар понял, что за странным взглядом Тоты таится что-то такое, о чем он не догадывался, но что это каким-то таинственным образом связано с той порой, когда она была студенткой мединститута, в котором он преподавал.

"Что же это может быть? Может, я "завалил" ее на зачете или экзамене? — пытался припомнить Хасар, но ничего такого вспомнить ему не удавалось. — А может, это както связано с тем эпизодом, когда она подкараулила меня с букетом цветов, а я никак не отреагировал на ее поступок?

Или же чувства? Может, я, сам того не желая, в чем-то еще обидел ее?" Нет, на все эти вопросы Хасар не мог дать сколько-нибудь внятного ответа.

В перерывах между размышлениями он снова видел образ напирающей на него окрыленной Тоты. Сам того не ведая, чувствовал, что как женщина она нравится ему.

Понимая, что это может быть связано с тем, что у него давно не было женщины, он пару раз пытался взять себя в руки.

Но и устоять перед нахлынувшим на него чувством Хасару было нелегко.

Ему даже показалось, что после этих мыслей воображаемый им образ Тоты как-то приблизился к нему.

И даже ложбинка между полными грудями женщины стала казаться ему притягательной.

После этого воображаемая Тоты, бросила на него быстрый и загадочный взгляд.

Пытаясь разобраться в путанице мыслей, Хасар постоял еще немного, после чего ему почему-то расхотелось идти к Тоты. Хотя ему и казалось, что она сидит в своем кабинете и нетерпеливо ждет его прихода. С полпути Хасар повернул обратно.


* * *

… Прослышав о том, что Хасар сделался военным врачом и куда-то уехал работать, Тоты поняла, что ее чайка улетела навсегда, а она проиграла эту сумасшедшую игру, которую затеяла, не в силах справиться со своей страстью.

Постепенно она успокоилась и уже ни на что не надеялась.

Через два года после окончания института Тоты вышла замуж за одного из своих коллег, направленных на работу в их город. Они оба работали в одной больнице, и меньше чем через год у них родился первенец. Молодая мама радовалась и чувствовала себя счастливой, считала это началом всего хорошего, что ждет ее в жизни, и была уверена, что совсем скоро приложит к груди и сыночка.

Все могло бы быть так, как того желала Тоты, если бы года через три-четыре не возникли проблемы, связанные с семьей мужа, живущей вдали от них.

В Мары жил престарелый отец ее мужа, свекор. Он и раньше говорил сыну:

— Сынок, если ты отработал свой долг государству, бери жену и детишек и возвращайся домой, ухаживай за домом и за нами!

А когда у парня умерла мать, и отец остался совсем один, стало ясно, что ему необходимо ехать.

Тоты неплохо относилась к мужу и знала, что за ним она будет как за каменной стеной, но оставить привычное место и ехать в неизвестность отказалась наотрез. Как ни умолял ее муж ехать с ним, она была непреклонна. "Если хочешь жить со мной, оставайся здесь, и отца твоего перевезем, а я отсюда уезжать не собираюсь!" — решительно заявила Тоты.

И даже родители Тоты, видя, как тонет семейный корабль дочери, пытались увещевать ее: "Доченька, мужчина — это иголка, а ты его нитка, ты просто обязана следовать за ним!"

Нет, не послушала она своих родителей. Тоты осталась при своем мнении.

В конце концов, муж понял, что не сумеет уломать жену и увезти от ее любимого моря, бросил все и уехал один.

Пару лет он еще лелеял надежду, что жена не выдержит разлуки, что детям тоже нужен отец, и она попросит его забрать их, не заводил новую семью. Приезжал к ним иногда, проведывал жену и двух дочек.

Но даже потом ему не удалось сдвинуть Тоты с места.

Когда же понял, что надеяться уже не на что, женился во второй раз.

Он скучал по детям и достаточно часто приезжал к ним.

Когда девочки немного подросли, стал летом на месяц-другой забирать их в Мары, чтобы они могли пожить на земле и поесть свежих фруктов и овощей со своего сада-огорода.

Несколько лет тому назад, когда Тоты выходила замуж за вдовствующего чиновника из городского хякимлика, отец девочек приезжал из Мары, чтобы забрать своих детей с собой. Но Тоты опять не уступила ему. Напротив, потребовала от мужа, чтобы он перестал навещать дочерей и травмировать их. Он тогда чуть с ума не сошел.

Но время все расставило по своим местам, причем, не так, как того хотела Тоты. Не прошло и полугода после второго замужества Тоты, как старшая дочь, не поладив с детьми из новой семьи матери, сбежала к отцу в Мары.

Меньше чем через год, не выдержав нападок со стороны детей нового мужа, Тоты заявила ему:

— Вот что, земляк, дай мне развод и ищи себе жену в другом месте. С сегодняшнего дня я буду считать себя свободным человеком. Сколько ни пыталась я терпеть, ничего не вышло. А теперь моему терпению пришел конец.

Не слушая его увещеваний, она подхватила младшую дочь и навсегда покинула этот дом.

Но теперь Тоты жалела о том, что не последовала за мужем, как нитка за иголкой, не уехала вместе с ним в Мары.

Плакала о неудавшейся своей жизни, думая, что судьба мстит ей за предательство первого мужа. А ведь она всегда хотела иметь полноценную семью!

Больше она замуж не выходила, а сейчас, когда разменяла пятый десяток, у нее и вовсе не было желания устраивать свою личную жизнь.

После окончания института ее старшая дочь вышла замуж за марыйского парня. Когда родился первый внук, Тоты на крыльях полетела в Мары. Взяв на руки малыша в белых пеленках, она произносила ласковые слова, называя его "моя любимая чайка", радостно прижимала маленький сверток к груди.

А теперь уже и младшая дочь учится, она выросла и стала красивой девушкой, на которую заглядывались парни.


* * *

На улице шел дождь. Это был мелкий затяжной дождик, из тех, что может идти и три, и четыре дня. Удивительно, но в этот раз он время от времени прекращался, чтобы потом зарядить по-новому. Жена Ходжа, обсудив со свекровью предстоящие покупки, взяла сумку и ушла в магазин. В доме остались только Хасар с матерью. Мать занималась на кухне приготовлением обеда, обливаясь слезами, чистила лук.

Сидя в своей комнате, Хасар чувствовал себя запертой в клетке птицей. Под стать погоде было и его настроение.

Наверно, и в Ашхабаде сейчас идет дождь. На него снова нахлынули воспоминания, он представил своих внуков, которые очень любили дождливую погоду.

Копетдагские горы напоминали ему сейчас гигантского богатыря, похожего на потного купца, отдыхающего, вытянув ноги, за городом, а раскинувшийся у его ног город превратился в расстеленный для этого пальвана и уставленный яствами сачак.

Хасар встал и выключил свет, и только что ярко освещенная комната стала сумеречной, словно на улице уже начало вечереть. Серый свет комнаты нагонял тоску.

Хасар помнил поговорку "В дождливый день лучше спать, укрывшись с головой", он и лежал на диване, мысленно укрыв ноги и часть тела халатом, хотя ему совсем не хотелось оставаться дома.

Увидев одетого Хасара, который уже выходил из дома, заботясь о нем, мать посоветовала:

— Ты бы хоть зонт с собой взял! Там ведь дождь идет!

— Зонт у меня с собой, нене!

— Ты тепло оделся? А то ведь в такую погоду и простыть можно. Зимой за погодой не уследишь, она по нескольку раз на дню может меняться.

— Я тепло одет, нене. Хочу немного пройтись, свежим воздухом подышать.

— А, сынок, знаю я, ты никак не можешь расстаться с этими старыми кораблями! Сходи, излей им свою душу!

Вместо ответа Хасар посмотрел на мать, которая все еще беспокоилась о нем как о малом ребенке, и ласково улыбнулся ей.

— Ты хотя бы к обеду вернись! — крикнула она ему вслед, когда он уже выходил из ворот.

Их небольшая тупиковая улочка, одним концом упиравшаяся в гору, была пустынна. Мимо него шумно, расплескивая лужи, проехала лишь одна машина, с нее потоками стекали пузырящиеся капли дождя.

Лишь рано утром и поздно вечером, когда люди уезжают на работу и возвращаются с нее, на этой улице можно увидеть движение автотранспорта.

Хасар изо всех сил старался оградить близких от своих переживаний. При них он никогда не заводил разговора о своей семье, не хотел, чтобы они жалели его, зная, как он скучает по своим детям и внукам. Он примирился с мыслью, что это испытание Бог послал именно ему и мужественно сносил его. Он понимал: отныне этот груз, каким бы тяжелым он ни казался, нести придется ему одному.

Как ни старался Хасар не показывать своего настроения, не находил себе места даже в отчем доме. Тосковал по семье, постоянно думал о них, и тогда перед его мысленным взором сразу же возникали милые его сердцу внучата. В такие минуты ему начинало казаться, что вот сейчас они начнут радостно прыгать ему на руки, а он будет обнимать и целовать их. Вспоминал, как озорничали они, устраивая в доме шумные игры и переворачивая все вверх дном, как любовно покрикивала на них бабушка: "Да посидите вы хоть немного, чертенята, голова от вас кругом идет!" Вспоминал расстроенное лицо Арслана и самодовольное — Дуньи, так гордившейся своей работой.

Самой невыносимой пыткой для Хасара была разлука с внуками. Но его израненную душу тешила мысль, что они где-то есть, что все равно им никуда от него не деться, и он радовался этому. Хасар всегда любил маленьких детей, не видя внуков, не мог и двух дней прожить, у него сердце разрывалось от тоски и желания видеть их. Но особенно остро он почувствовал это здесь.

Сейчас он радовался тому, что захватил из дома один из семейных альбомов. Большинство снимков было посвящено внукам и связанным с ними семейным торжествам.

Прошлой ночью, уже лежа в постели, он решил, что завтра же позвонит к сыну и поговорит с внуками, услышит их желанные голоса. Хасар мог бы позвонить в Ашхабад с домашнего телефона брата, но тогда его разговор услышит мать и по его тону поймет, что он говорит с малышами, а она не меньше него страдала из-за случившегося, переживала за сына. Хасар не хотел, чтобы его старая мать расстраивалась, не хотел причинять ей боли. Решил пойти на переговорный пункт и позвонить в Ашхабад оттуда, чтобы спокойно поговорить со своими любимцами.

Хасар пересек площадь перед величественным зданием Дворца нефтяников, стены которого выходили на три улицы, и пошел дальше. В конце улицы, на углу стояло трехэтажное здание почтового отделения связи.

Сегодня здесь было не так и многолюдно, желающих связаться с другими городами оказалось мало.

Сделав заказ, Хасар отошел от окошка телефонистки, но не стал садиться на стоящий неподалеку свободный стул, а предпочел отойти подальше, в уголок. Там он сел на свободный стул и стал ждать вызова. В этом углу, держа на коленях сумку, одиноко сидела женщина средних лет в коричневом плаще. Ей показалось подозрительным, что Хасар не сел на тот свободный стул, а пришел и сел неподалеку от нее. Она как-то вся сжалась и была очень напряжена.

Обеспокоенная женщина, вытянув шею, стала смотреть на вход, чтобы подозрительный тип понял, что она кого-то ждет. Не успокоившись на этом, встала с места и подошла к окну. Испуганно озиралась по сторонам, готовая в любую минуту пуститься в бега, если Хасар сделает хотя бы одно движение в ее сторону.

На беспокойную женщину обратили внимание и телефонистки, сидевшие за стеклянной перегородкой.

Наклонившись друг к другу, и чуть не стукаясь головами, они о чем-то перешептывались, бросая быстрые взгляды то на Хасара, то на женщину, и при этом весело улыбаясь.

Когда по радио прозвучало имя Хасара, он вскочил с места, прислушался к вызову и поспешил в названную кабинку. "Арслана и Дуньи может и не быть дома, но теща и внуки, а также невестка, если только не ушла куда-нибудь за покупками, должны быть дома", — думал Хасар. И не ошибся. В телефонной трубке раздался голос старшего внука. Хасар сразу же узнал его.

— Айназар хан, это ты, детка?

Услышав голос деда, Айназар хан, забыв ответить ему, радостно заверещал, извещая домашних о звонке.

— Дед, мой дедушка звонит!..

Слушая счастливый голос внука, Хасар, живущий вдали от них, немного расстроился. Понимая, что он не должен показывать виду, прокашлялся и тут же взял себя в руки.

Разговаривал с внуком ласково, чтобы тот думал, что он скоро вернется домой. Но тут раздался голос младшего внука, требовавшего дать ему трубку: "Я тоже хочу говорить с дедом!" До него донеслись обрывки слов тещи, уговаривавшей мальчика: "Дай ему трубку, детка, пусть он тоже поговорит с дедушкой, а ты потом продолжишь разговор".

Разговаривая то с одним внуком, то с другим, Хасар довольно улыбался, радовался общению с ними, словно они были рядом. Мысленно он и был рядом с ними: пришел с работы, а вечером, желая немного остудить двор, вместе с ними поливает его из шланга.

Хасар вспомнил, как воевали они между собой за право владения шлангом, один конец которого был подсоединен к водопроводному крану. Представил их возню и споры.

Он помнит, как потом раздавался требовательный голос Дуньи, призывавший внуков к порядку: "А ну, немедленно прекратите! Уже успели намочить одежду, которую вам только что одели?!"

Хасар долго разговаривал с внуками, радуясь их голосам и общению с ними, а потом трубку взяла теща, терпеливо ожидавшая, пока наговорятся малыши.

— Хасар!

— Здравствуйте, дайза! Как вы там?

— Спасибо, хорошо. Только что заходил Арслан джан, говорит, по делам в министерство приезжал… — она хотела сказать: если бы ты позвонил немного раньше, мог бы и с сыном поговорить.

— А как твои дела, сынок? — голос старой женщины дрогнул. Она молчала, потому что ей было трудно говорить.

Потом стала расспрашивать Хасара о матери, брате и его семье. Прощаясь, попросила: — Ты хоть звони иногда! — и снова ее голос дрогнул, в нем появились слезы, дыхание женщины участилось и стало прерывистым.

Пообещав иногда звонить, Хасар распрощался с тещей, он тоже был в расстроенных чувствах. Представил, как огорчил ее этот разговор, как она стоит и вытирает слезы…

Эта неожиданная размолвка дочери с зятем, напряженность в их отношениях тяжело дались матери, которая жила и радовалась их счастью. Она не была в обиде на Хасара, напротив, сердилась на дочь за то, что ее поведение стало причиной их расставания. Матери с самого начала не нравилась работа дочери и ее стремление быстро разбогатеть, то, как вела себя в последнее время Дунья, не могло не расстраивать старую женщину.

До сих пор она, не имея сына, считала своим сыном Хасара, верила, что Господь Бог послал его, чтобы он заменил им с мужем сына. Жила, радуясь счастью дочери, ее дружной семье. Да и разве это не счастье — видеть родителям, как хорошо живет их ребенок? Когда после отъезда Хасара Дунья пришла домой, мать преградила ей путь и не впустила в дом.

— Если Хасар больше сюда не ходок, то и ты не переступишь порог этого дома. Ты не только мужа, ты всех нас променяла на какого-то кобеля!

Разговор с внуками так расстроил Хасара, что он забыл заплатить за разговор и стремительно пошел к выходу.

Уже на самом выходе его догнал ироничный окрик телефонистки:

— Мужчина, вы что же, уходите? А заплатить за разговор не хотите? — Хасар остановился, как вкопанный. "Ой", — воскликнул он и с виноватой улыбкой на лице пошел обратно… Извинился перед девушкой за свою рассеянность и заплатил за разговор.

Девушка, видя, как он расстроен, примирительно произнесла: "Вы человек чужой, если бы кто-то из местных жителей был, я бы не стала беспокоиться, он бы потом все равно пришел и заплатил", — ей было неловко, что она одернула человека из-за какой-то мизерной суммы.

Услышав, что в родном городе его считают чужим, Хасар испытал смешанные чувства. Он только улыбнулся в ответ на слова девушки.

А на улице все еще накрапывал дождь. Город был похож на человека, на теле которого после обильного чаепития проступают крупные капли пота. Мокрым был не только город, даже воздух над ним дышал влагой.

Под дождем овальный купол вокзала был совсем темным и похожим на гигантский перевернутый котел.

Перед вокзалом, как всегда, было полно народу. Многие пассажиры, прячась от дождя, стояли под навесом по обе стороны от входа, поставив у ног свои сумки.

После разговора с внуками Хасар вдруг почувствовал нестерпимую жажду, как человек, наевшийся рыбы. Дойдя до монумента жертвам войны перед Дворцом нефтяников, Хасар остановился с мыслью, где бы выпить стакан воды, и поверх снующих по площади машин посмотрел в сторону вокзала: там можно было напиться.

Когда он вернулся домой, в ушах его все еще звучали милые голоса его любимых внуков.


* * *

Тоты и сегодня ушла домой позже всех остальных сослуживцев. У подъезда ее уже давно ожидала служебная машина, она стояла в сторонке, растворившись в ночной темноте. Когда Тоты открыла заднюю дверцу и села на привычное место, водитель, откинувшись от подголовника, завел машину со словами: "А, башлык, вы пришли? Едем?"

Машина развернулась и выехала с больничного двора, свернула направо и вышла на большую дорогу. Городские фонари, словно соревнуясь друг с другом, тускло мерцали под струями дождя. Ехать им было недалеко, если идти пешком и напрямую, это расстояние можно одолеть за десять-пятнадцать минут. Но коли ты руководитель, тебе не пристало ходить пешком, да и времени нет, для чего ж тогда служебные машины существуют? Хотя Тоты, каждый раз заглядывая в зеркало и видя, как наливается полнотой ее тело, думала о пользе пеших прогулок для таких, как она, женщин, разменявших пятый десяток. Иногда она говорила себе: завтра же займусь своим здоровьем. Но назавтра, как только за ней приезжала машина, она и сама не понимала, как оказывалась на ее заднем сиденье.

В назначенный день Хасар так и не появился, не пришел он и после, и теперь в голове Тоты роились разные мысли, которые не давали ей покоя. Вот уже два дня, выезжая по делам службы, по возвращении, в надежде, что за это время мог появиться Хасар, задавала секретарше один и тот же вопрос:

— Меня никто не спрашивал?

А секретарша вместо того, чтобы сообщить то, что она хотела услышать, начинала перечислять, кто ей звонил по служебной надобности, называть имена совершенно других людей, справлявшихся о ней.

Вчера Тоты ждала появления Хасара с огромным нетерпением и страстным желанием. В этот день она надела свое лучшее нарядное платье цвета спелого баклажана, которое очень ей шло.

Свои блестящие волосы Тоты красиво уложила на затылке, наложила на ресницы тушь и стала похожа на человека, собравшегося на какой-то праздник. На работе первой на нее обратила внимание худенькая неказистая секретарша с тонкими чертами лица.

— Ба, Тоты Тагановна, вас сегодня не узнать! Вы просто красавица! — девушка проводила ее до кабинета завистливым взглядом.

После многодневных раздумий у нее появилось желание выглядеть в глазах своего бывшего преподавателя, которого она некогда называла "моей чайкой", достойным уважения руководителем, а кроме того, она внушила себе, что ее "чайка" долгое время летала не там, где надо, и вот теперь снова прибилась к родным берегам. Ей хотелось, чтобы он увидел в ней достойную внимания женщину.

Но все ее ожидания оказались напрасными, потому что Хасар так и не появился, ни в тот день, ни следующий.

А взять и позвонить ему она посчитала ниже своего достоинства.

По пути домой, сидя в мягком кресле машины, Тоты размышляла о причинах, заставивших Хасара не появиться в ее кабинете. В конце концов, она пришла к выводу, что он, скорее всего, уехал в Ашхабад, чтобы проведать оставшихся там детей и внуков.

Вот уже почти два года прошло с того дня, как Тоты съехала со своей прежней квартиры, в которой прожила почти двадцать лет, и теперь одна занимала просторную квартиру из шести комнат улучшенной планировки в доме, выстроенном для обкомовских руководителей еще в советские времена. Эту квартиру ей выделили после того, как она заняла руководящий пост.

Прежде в этой квартире до самого развала СССР и переезда в Москву жила семья полновластного хозяина области — первого секретаря обкома партии Дмитрина.

Это кресло Дмитрин занимал долго, гораздо дольше положенного, благодаря регулярным поставкам в Москву каспийской красной рыбы и черной икры. Каждый раз, когда местные руководители пытались сместить его с этого поста, из Москвы раздавался окрик: "Надо работать, как Дмитрин, если бы секретари и других ваших обкомов работали, как Дмитрин, республика в числе первых приблизилась бы к коммунизму!" После такого звонка всем все сразу становилось понятным. В народе метко подметили: "Пока в Каспии не закончится красная рыба, не найдется силы, которая сможет убрать Дмитрина с этого места".

Приехав домой, Тоты переоделась в просторную и мягкую домашнюю одежду, не стала спешить с ужином, легла на диван, вытянув ноги и прикрыв глаза, какое-то время отдыхала в комнате с выключенным светом. У нее не было аппетита, хотя она и знала, что на кухне ее ждет приготовленный домработницы вкусный ужин.

И все же надо было как-то пересилить себя и хоть чтонибудь поесть, чтобы потом, к ночи, не разыгрался аппетит, который вынудит ее наесться перед сном. Вот уже много времени в этом доме регулярно питались только тогда, когда из Ашхабада на каникулы приезжала младшая дочь или же когда гостила старшая дочь с детьми. В другое время у нее была тоскливая, как звуки давно не бравшегося в руки музыкального инструмента, жизнь, которая состояла из бесконечных командировок и совещаний.

Тоты и раньше, придя с работы, любила полежать на диване, давая отдых ногам и голове, и, бывало, засыпала и спала на нем до утра.

Сейчас, лежа на диване, она мечтала принять ванну.

Знала, что стоит ей принять ванну, и она почувствует, как по телу разливается благость, как силы возвращаются к ней, словно она заново народилась на свет.

После приема ванны она всегда чувствовала себя по-другому. После купания ее грудь снова становилась упругой, с торчащими как у девочки сосками, а талия словно делается тоньше. У нее поднимается настроение, она начинает с аппетитом есть, с удовольствием просматривая по телевизору фильмы об отношениях мужчины и женщины.

Она верила, что и у нее еще будут такие же отношения с мужчиной.

В самом деле, разве она могла подумать, что Хасар, который еще вчера был для нее таким недосягаемым, сегодня у нее же придет просить работу. И вообще, как могло случиться, что известный хирург Мамметханов вдруг опустился до Красноводской больницы? Но ведь это так и было. Появление на пороге ее кабинета известного доктора напомнило Тоты сказку, в которой царь, по какой-то причине прогнавший свою жену, потом был вынужден унижаться перед ней и приходил о чем-то просить.

На какой-то миг она представила себя на месте той царской жены, и в ее душе снова вспыхнули обида и желание быть отмщенной.

В тот момент она еще не знала, возьмет его на работу или нет, поэтому и посоветовала наведаться к ней через неделю, чтобы у нее было время хорошенько все обдумать.

Поначалу она собиралась не брать его на работу даже после вторичного прихода. Например, она могла сделать вид, что озабочена его проблемой и переживает за него, сказать:

— У меня пока что работы для вас нет, — и для приличия начинать звонить в разные места, чтобы он видел, что она и в самом деле хочет ему помочь. Тоты знала о негласном распоряжении не брать на работу людей старше сорока пяти лет, поэтому была уверена, что Хасару и в других местах откажут.

От этой мысли Тоты испытала чувство мстительного удовлетворения и гордости за свою должность.

Вот уже много лет она связывала свои неудачи в личной жизни с той первой неразделенной любовью к Хасару и жила с чувством обиды. Нередко, вспоминая о Хасаре, она заново переживала те же чувства.

Зайдя в ванную комнату, Тоты сняла домашний халат и повесила его на крючок справа от входа. Затем она включила горячую воду, чтобы немного согреть воздух в ванной, а через некоторое время, когда пар окутал все пространство, открыла холодный кран и смешала воду до нужной температуры.

Мощной струей воды из душа она массировала тело, испытывая приятную истому и ощущая, как усталость покидает ее. Затем намылила мочалку и старательно вымыла ею все тело.

Намыливая груди, она вдруг вспомнила один эпизод из далекого прошлого, он был связан с ее малыми детьми. Тоты улыбнулась.

Когда в дом принесли вторую малышку, старшая дочь Тоты ревностно отнеслась к появлению сестры. Вначале она говорила: "Она плохая, плачет!" А потом висла на шее матери и требовала, чтобы та не кормила грудью новорожденную.

"Отнесите ее обратно!" — заливаясь слезами, требовала дочка. Мать с отцом тогда весело рассмеялись. Отец взял девочку на руки, стал целовать и гладить ее, убеждать в том, что сестричка еще совсем маленькая, что она не может ходить, вот когда вырастет и начнет ходить, они обязательно отведут ее обратно в магазин, в котором купили. Отец сумел успокоить ребенка, внушив маленькой дочери, что они с мамой любят ее больше, чем сестричку.

Выйдя из ванны, Тоты надела банный халат, закуталась в него с головой, вытерла лицо, шею, грудь, и вернулась обратно в комнату.

Проходя мимо серванта, увидела за стеклом фотографию внука, остановилась и стала с нежностью разглядывать любимые черты.

На фотографии ребенок сидел и тянулся ручками кверху, словно просясь на руки к бабушке.

Тоты вынула снимок из-за стекла и поцеловала его. Ей страстно захотелось увидеть внучка, взять его на руки и расцеловать. Фотография ребенка напомнила ей, бабушке, про родителей и младшего брата, она вдруг поняла, как скучает по ним.

Старшая дочь Тоты с головой ушла в свои семейные заботы. Обычно она по три-четыре раза на год приезжала погостить к матери, но после рождения второго ребенка ей не удавалось приезжать больше двух раз. Прежде она оставалась у матери и на неделю, и на десять дней, а теперь уже через пару дней начинала проситься обратно: "Мама, ты отпусти нас, без нас наш папа чувствует себя дома как в гостях!"

Как мать она радовалась, видя, как быстро ее дочь вошла в новую семью и прижилась в ней. Считала, что ее привязанность к мужу и дому у нее от отца, который тоже был настоящим семьянином, не мог долго находиться в разлуке с семьей. Если его ребенок простывал или еще что-то, он не ленился еженедельно приезжать даже из Мары, а это не ближний свет…

Сейчас, видя, как ее дочь старается быть хорошей невесткой для родителей мужа, Тоты с благодарностью подумала о своем бывшем муже. В свое время и сама Тоты, потеряв голову от любви, желала себе такой же счастливой жизни, как у дочери.

Фотография внука в этом доме была не единственной.

Их было много, и Тоты развесила снимки в разных местах квартиры, чтобы постоянно видеть их, — в гостиной, на кухне, в спальне. Они висели на стенах рядом с ее собственными портретами, а также портретами ее родителей, брата и дочерей. С одной фотографии на нее смотрела дочь, державшая на руках и обнимавшая сынишку двух-трех лет с пушистыми волосиками.

Зачастую эти снимки напоминали Тоты родных, по которым она всегда очень скучала. И тогда она снимала трубку телефона и звонила в Мары, чтобы услышать родные голоса.

Тоты решила поужинать. Её взгляд упал на стоявший в углу комнаты трехколесный велосипед, который ждал ее внука, и вид у него был скучающий. Настроение велосипеда, грустившего по своему маленькому хозяину, передалось и самой Тоты. Она вспомнила, как во время недавнего приезда из-за внука обидела свою дочь. Внуку было уже три года, а он не был приучен проситься на горшок, каждое утро его постель оказывалась мокрой. Увидев это, Тоты нахмурилась и выговорила дочери:

— Если он постоянно писает в постель, надо показать его врачу или еще что-то делать. Они током лечат таких детишек. Если и дальше так пойдет, скоро мы все задохнемся от запаха мочи.

Дочери не понравилось, что ее мать выговаривает ей за ребенка.

— Свекровь говорит, что когда он вырастет, это само по себе пройдет. Говорит, кто из вас не писался в детстве? Да и папина семья относится к этому спокойно, ни разу не упрекнула меня. Напротив, они, и даже новая жена отца, увидев нас, радуются, встречаясь с нами, отнимают у меня сына: "К нам в гости приехал Гайгысызджан!" — вот как радуются они. А ты, хоть и моя мама, упрекаешь меня из-за ребенка!

В тот день, вернувшись с работы, она узнала, что дочь, которая должна была уезжать через три дня, собралась в дорогу. "Мама, а я поменяла билет!" — сообщила она матери и в тот же день уехала.

Тоты пожалела об обиде, нанесенной ею дочери, ей хотелось плакать, ком подступил к горлу, на глаза навернулись слезы. Она не смогла проглотить кусок хлеба, который был у нее во рту. Понимая, что без них она никто, сидела и со слезами на глазах представляла дочерей и внуков.

"На что мне одной эта огромная квартира, если вас в ней не будет?" — Тоты наконец-то дала волю слезам. "Как же я люблю тебя, дитя моего дитяти!" — она прижала фотографию внука к своей груди. Мысли Тоты о детях плавно перетекли в мысли о Хасаре. И она поняла, что все ее обиды на этого человека рассеиваются, как дым, как утренний туман. Все, сказала она себе, завтра же позвоню к ним домой и расставлю все по своим местам.

Вечер пролетел незаметно, и уже настала глубокая ночь. Вспомнив, что завтра с утра надо снова отправляться на работу, Тоты стала собирать небольшой сачак, который каждый раз расстилала, собираясь поесть.

И снова на нее нахлынули тоскливые мысли. У нее две дочери, двое внуков, а она как безродная, проводит время в одиночестве. Но в этом виноваты не ее дети, а ее собственный неуживчивый характер. Ведь ездила же и довольно часто к ней старшая дочь с детьми и мужем, наполняла этот дом жизнью? Да, она снова почувствовала себя брошенной, и обида захлестнула ее. Уткнувшись лицом в подушку, она долго и горько плакала о своей не сложившейся судьбе.


* * *

Назавтра Тоты позвонила в справочную и узнала номер домашнего телефона Хасара, позвонила туда. Но вначале к телефону очень долго никто не подходил. Наверно, возятся во дворе, кто же там будет сидеть у телефона и караулить его? И лишь после второго долгого звонка на том конце провода трубку подняла запыхавшаяся женщина.

Поняв, что трубку поднял не сам Хасар, а к телефону подошла его мать, Тоты некоторое время молчала, раздумывая, как ей лучше поступить. На том конце провода проявили нетерпение:

— Слушаю, говорите же!

Тоты поняла, что если она и дальше будет молчать, женщина подумает, что это звонит кто-то из тех, кто любить баловаться, возмутится и бросит трубку. С бьющимся сердцем, волнуясь, произнесла:

— Здравствуйте, дайза! Как ваши дела, как здоровье? Дома ли Хасар? — она чувствовала себя неловко. Услышав голос Тоты, женщина на том конце провода ойкнула, словно кто-то толкнул ее в бок. Тоты так и не поняла, чем была вызвана такая реакция женщины, только услышала, как та возмутилась, прежде чем швырнуть трубку на рычаг:

— Неужели у этой нахалки хватило совести звонить к нам домой?!

В это время в доме не было ни Хасара, ни его брата с семьей. На хозяйстве оставалась только мать Хасара, которая была и хозяйкой, и сторожем дома. Тоты не знала, что Дунья тоже называла свою свекровь "дайза" — "тетя".

В начале Тоты расстроилась из-за того, что мать Хасара так грубо ответила незнакомому человеку, не попытавшись даже выяснить, кто она, но, поразмыслив, поняла, что мать приняла ее за женщину, разрушившую семью сына, то есть за свою бывшую невестку. Может быт у них голоса похожи.

Тоты пожалела, что не представилась, за что и поплатилась тем, что ей пришлось выслушать неприятные слова, хотя и адресованные совсем другому человеку.

Сердце все еще трепыхалось в груди, как пойманная в клетку птичка. Тоты долго не могла отойти от этого неприятного разговора.

Некоторое время она сидела, держа трубку в руке и забыв положить ее на рычаг. Потом она очнулась, отнеслась к случившемуся с улыбкой, погладила телефонную трубку и положила ее на место.


* * *

Зимой на берегу моря даже днем чаще всего бывает пасмурно, как при наступлении сумерек. Зато воздух чист и свеж, и эту свежесть придает морской воздух, окутавший город и окружающие его горы.

Хасар решил, что больше ни за что не пойдет к своей бывшей студентке и не станет просить у нее работы, пока она сама не пригласит его, не станет навязываться ей. В то же время он думал о том, что ему надо искать работу в другом месте. А подумал он так потому, что как-то на днях его мать сказала: "Слушай, оказывается, дочь Ковусаогурджалы заведует нашей поликлиникой. Я там была на прошлой неделе, и она сама меня узнала. Я-то видела ее совсем ребенком, а она вон уже во взрослую женщину превратилась. Пока был жив отец, мы даже общались с этой семьей, какие-то родственные связи поддерживали. А институт она закончила не так давно, после того, как наша страна обрела независимость. Наверно, попала в струю, ведь сейчас везде молодых продвигают… Хасар, может, наведаешься к ней? Другим она, может, и откажет, но если ты напомнишь ей о себе, тебя она без работы не оставит, огурджалинец огурджалинца всегда поддержит, а как иначе?" И были в этих ее словах и гордость, и надежда.

На другой же день Хасар пришел в городскую поликлинику, о которой говорила его мать. Узнав от секретарши, что главврач вышла и находится где-то поблизости, он сел на свободный стул среди ожидающих приема больных и стал ждать. Главврач не заставила долго ждать, вскоре она появилась на другом конце коридора, на шее у нее был фонендоскоп, она шла и разговаривала с другой женщиной в таком же белом халате.

Хасар никогда прежде не видел ее, но по тому, как держалась она, как разговаривала с другим врачом, понял, что эта молодая стройная худощавая женщина и есть та самая огурджалинская девушка, о которой говорила его мать.

Она уже была у дверей своего кабинета, когда Хасар встал с места и обратился к ней.

— Я к вам. Сможете уделить мне пару минут своего времени?

Доктор замедлила шаг и вопросительно посмотрела на незнакомого мужчину. Хасар продолжил:

— Я пришел к вам по вопросу трудоустройства.

Ответ женщины был коротким:

— У нас, яшули, работы нет. У нас сейчас идет сокращение штатов! Мы не знаем, куда устроить своих оставшихся без работы людей. И потом, от нас требуют брать на работу не таких, как вы, людей почтенного возраста, а молодых, недавних выпускников института.

После такого ответа Хасару не пришлось даже знакомиться со своей родственницей.

Хасару хотелось как можно скорее устроиться на работу, он готов был идти куда угодно, лишь бы не сидеть дома.

Он чувствовал, что вынужденное безделье заставляет его и к себе относиться иначе, он считал свое положение унизительным и все чаще был недоволен собою.

И еще в одном месте он решил попытать счастья. Пошел на станцию скорой помощи. Хасар знал, что многие врачи относятся к работе на "скорой" с некоторой долей скепсиса, считая ее не настоящей, и потому долго не задерживаются там, стараются найти работу в каком-нибудь стационаре. И все же многие, не найдя работы в другом месте, вынуждены оседать на станции. Что ж, решил Хасар, а вдруг там ему повезет больше?

На этот раз он решил предусмотреть все. Чтобы потом не выслушивать отказ, для начала зашел в отдел кадров и поинтересовался, есть ли какие-то вакансии. Отдел состоял из одной работницы, которая по совместительству была еще и одним из бухгалтеров. Поэтому она и сидела в кабинете с вывеской "Бухгалтерия".

— Нет ли у вас какой-нибудь работы для доктора? — спросил Хасар, и девушка из отдела кадров посмотрела на него как на ненормального, пожала плечами, не понимая, почему этот вопрос задают ей. "С луны, что ли свалился этот человек?" — читалось в ее взгляде.

Дело в том, что любой, кто устраивался сюда на работу, должен был вначале встретиться с главврачом станции скорой помощи, а уже тот направлял просителя в отдел кадров для оформления бумаг.

— Вас начальник направил?

— Нет.

— Тогда вначале переговорите с ним, а уже потом приходите ко мне!

Во время этого диалога женщина средних лет, напоминавшая мать семейства и сидевшая за просторным столом в углу комнаты, сняла очки, отодвинула в сторонку бумаги, подняла голову, давая понять, что слышала часть разговора, и внимательно посмотрела на Хасара. Всем своим видом она изображала удивление и непонимание: как это человек, не побывав у начальства, пришел устраиваться на работу. Со своего места подала реплику: "Башлыка сейчас нет на месте, он уехал на совещание в хякимлик, а оттуда отправится в финотдел", тем самым как бы говоря, что сейчас Хасару не стоит даже искать его. Хасар взглянул на женщину, и ее лицо показалось ему знакомым, в особенности, когда она сняла очки. Но в тот момент он никак не мог вспомнить, где он видел эти глаза.

Спустя какое-то время после ухода Хасара главный бухгалтер, о чем-то вспомнив, с довольным видом посмотрела на работающих женщин.

— Девчонки, знаете, кто к нам приходил? Если я не ошибаюсь, это Хасар Мамметханов, наш земляк…

Женщины вопросительно смотрели на свою начальницу, не понимая, что она хочет этим сказать.

— Я не сразу его узнала. О-о, сколько времени с тех пор прошло! Думаю, и он меня не узнал, иначе точно сказал бы "Сонечка Мармеладова…" — довольно улыбнулась она, вспоминая о чем-то своем. А потом и вовсе погрузилась в воспоминания… — В те годы Хасар Мамметханов был стройным, красивым юношей. У нас в городе работал известный врач Яков Лазаревич Аким, он был его учеником.

Про Хасара он говорил, что он его преемник, со временем заменит его на посту главврача. Они вместе делали операции — известный врач и его ученик, который ассистировал ему…

На обратном пути и Хасар вспомнил ту женщину, показавшуюся ему знакомой. Ну, конечно, это же Сонечка Мармеладова, которую приняли на работу помощником бухгалтера при Якове Лазаревиче. Она тогда была тоненькой девушкой, только что окончившей бухгалтерские курсы.

Звали ее Сонечка, а отчество, возможно, у нее было другое, но Яков Лазаревич ласково называл ее именем героини одного из романов любимого им Достоевского Сонечкой Мармеладовой.

Хасару было приятно вспомнить этот добрый эпизод из своей прошлой жизни. После такого воспоминания у него появилось чувство удовлетворения, словно он уже устроился на работу.

На завтра он пришел к заведующему "скорой помощью", когда тот был на рабочем месте. Заведующий оказался человеком кавказской национальности, плотного телосложения, с блестящей лысиной и седыми усами.

Не выслушав Хасара до конца, сказал: "Врачи нам нужны", а потом, вместо того, чтобы спросить, какова его специализация, спросил: "Какое образование?"

— Высшее.

— Высшее какое?

— Хирург.

— Практик?

Хасар никак не мог понять, что конкретно он хочет узнать от него. Но потом сообразил, что тот интересовался, делал ли он сам операции или занимался перевязками в поликлинике.

— Я оперирующий хирург, — кивнув головой, ответил Хасар.

Руководитель скорой помощи и после этого, не меняя своего хладнокровного вида, шумно выдвинул ящик стола, достал оттуда лист бумаги и протянул Хасару.

— Пиши заявление. Думаю, вам известны условия нашей работы. Если не знаете, сообщаю: сутки работы через двое суток отдыха. Если согласны, приходите завтра к четырем и принимайте смену!

Так Хасар на следующий день после написания заявления приступил к работе на станции скорой медицинской помощи.

Хасар знал, что эта работа больше подходит молодым, что ему будет нелегко, и все равно был благодарен этому руководителю с неприветливым лицом за то, что он без лишних расспросов предложил ему работу и радовался тому, что есть еще люди, которые превыше всего ставят интересы дела. Хасар поверил, что сможет сработаться с этим человеком. И не ошибся.

В тот день, когда Хасар впервые встал на дежурство, заведующий с развевающимися полами белого халата решительно вошел в дежурку, где в ожидании вызова находились врачи. Он сразу же подошел к Хасару, улыбнулся ему и протянул руку:

— Хасар Мамметханович! Туркмены говорят: не узнавши, не уважит. Я хоть и не видел вас раньше, но слышал, что какой-то парень из Красноводска служит в Германии, работает начальником центрального госпиталя советских войск. Гордился тем, что у нас такой земляк. Но кому могло прийти в голову, что вы можете появиться у нас? Сколько лет вы возглавляли госпиталь там?

— Двенадцать лет!

— Это генеральская должность.

— Да, только я полковник.

— Высокий чин. Если бы не случилось всей этой заварухи, и вывода советских войск, через пару лет вы точно стали бы генералом.

— Значит, не судьба.

— Что, правда, то, правда. Но вы прошли завидный путь…

Заведующий скорой помощью продолжил разговор в том же духе. — С вашим приходом у меня возникла еще одна мысль.

Раньше у нас было хирургическое отделение, но после того, как одни врачи уехали, а другие вышли на заслуженный отдых, мы были вынуждены закрыть его. Вот теперь к нам пришли вы. И хотя говорят, что оперировать должны только в одном месте города, мы что-нибудь придумаем. Даст Бог, обязательно заново наладим работу отделения! — с пафосом произнес он.

Хасар был благодарен главврачу скорой помощи за добрые слова в его адрес, за то, что он узнал его и выказал ему свое уважение. После, раздумывая о случившемся, он согласился с пословицей "Дома и стены помогают".


* * *

Глубокой ночью раздался телефонный звонок, в это время семья Мамметхановых уже крепко спала. Хасар и вовсе спал беспробудным сном. В первый раз, отдежурив сутки на новом месте работы, ближе к вечеру сдал смену другому врачу и, усталый, отправился домой, неся на себе капли дождя с первыми в этом году снежинками. Умывшись и поужинав, устроился удобнее перед телевизором, включил программу "Ватан", чтобы послушать последние новости, но бессонная ночь и усталость взяли верх, и он крепко уснул там же, где лежал, подложив под локоть подушку.

Увидев спящего сына, мать укрыла его, зная, что во сне человек мерзнет, но он тогда проснулся.

— Иди, сынок, ложись в свою постель, там тебе будет удобнее. И не забудь носки снять, пусть ноги тоже отдохнут! — сказала его любящая мать.

Ходжа, увидев, что старший брат уснул, тоже решил не беспокоить его, выключил телевизор и ушел в соседнюю комнату, чтобы вместе с детьми посмотреть "Ватан" по маминому телевизору, который детишки называли "бабушкиным".

Сквозь сон Хасар слышал беспрерывный телефонный звонок, но никак не мог сообразить, во сне он его слышит или наяву. А телефон продолжать звонить в темноте, как будто что-то хотел сказать. Тем временем послышались шаги Ходжа, который прошлепал мимо комнаты Хасара и заспешил к телефону.

Следом послышался хрипловатый сонный голос Брата:

"Алло!" И сразу вслед за этим раздались его отрывистые испуганные возгласы: "Где? Когда? Он хоть жив?" Похоже, случилась какая-то непоправимая беда.

Услышав отчаянные крики сына, из своей комнаты, держась за стену, выползла грузная женщина, мать сыновей.

Она испуганно спросила:

— Что? Что случилось, сынок?

Ходжа только произнес "Арсланджан", больше не смог сказать ни слова, ком подступил к горлу и лишил его голоса.

Он молчал, глотая горькие слезы.

— Ах, горе мое горе! — запричитала старуха, поняв, что с ее внуком случилось что-то страшное, и рухнула на пол. — Что-то с самолетом случилось?

Потом посмотрела на сына так выразительно, что было ясно: она хочет как можно скорее узнать, что случилось с ее внуком.

— Мама, Арслан ехал к нам и около Казанджика попал в аварию.

— Вай, он жив хотя бы?

Не получив на свой вопрос ответа, мать зарыдала в голос.

Проснувшись от ночного шума и голосов. Хасар наспех надел рубашку, кое-как застегнул ее и появился на пороге комнаты.

Ходжа, первым получив страшное сообщение, не сдерживая слез, кинулся на шею брату.

— Хасар дяде, Арслан джан попал в аварию!

— Где, когда?

— Около Казанджика, примерно в том месте, где в тот год солдат расстрелял поэтов.

— Откуда ты знаешь?

— Только что из Ашхабада позвонила его сестренка Мяхри джан. А к ним звонили из Казанджика. Его мать уже выехала в эту сторону на машине.

— Как его состояние?

— Из больницы сообщили, что он в очень тяжелом состоянии, — Ходжа решил не говорить всей правды, чтобы до смерти не перепугать мать и брата, оставить им крохотную надежду, хотя звонившие просили их забрать тело погибшего.

Поняв, что случилось самое страшное, Хасар почувствовал, как по телу его пробежал ток.

Зашумело в голове, уши перестали слышать. Мысль о том, что его сын, его любимый Арслан, погиб, заставила его задрожать всем телом. Он с трудом сдерживал себя, чтобы не зарыдать во весь голос.

Немного успокоившись, Ходжа занялся поисками родственников и друзей, которые бы вместе с ним поехали за Арсланом. Первым делом он позвонил младшему брату своей жены.

Когда на том конце провода подняли трубку, он сразу же представился: "Нияз, это я!"

— У вас все хорошо?

— Нет, не хорошо. Слушай меня! — решительно произнес он, давая понять, что спешит. — Ты оденься и срочно приезжай к нам, мы уже готовы тронуться в путь… Не забудь захватить водительское удостоверение, машину вести придется тебе.

Свою машину ты не бери. На моей и Хасара машине поедем в Казанджик!..

Во втором доме, куда позвонил Ходжа, никто не поднял трубку. Подумав о том, что они на ночь отключают телефон, чтобы никто не беспокоил, Ходжа рассердился на двоюродного брата.

— Ну что они за люди такие! Зачем надо телефон отключать!

Разбуженный сосед быстро оделся и пришел к ним.

Теперь путников стало четверо. Они уже открывали ворота, когда из дома вышла мать:

— Заверните в Небитдаг и возьмите с собой одного из дядь! — напомнила сыновьям о своих родственниках.

Хасар с братом сели в его машину, ее вел Ходжа. Они ехали молча, и вид у них был такой, будто они только что поссорились.

Все струны души были натянуты до предела, в голове были только мысли об Арслане, о его тяжелом состоянии.

Уже начало светать, но все вокруг, особенно в тех местах, куда не доставал свет фонарей, находилось во власти тьмы, деревья и дома казались перевернутыми и похожими на миражи, тихо плывущие в ночи.

Пока ехали по городу, машины иогда сбавляли скорость и ехали тихим ходом. Улицы были пустынны, люди все еще находились во власти сладкого предутреннего сна. В такую пору выехать из дома человек может только по нужде, тем более не хочется покидать теплого дома в такое холодное время года.

Когда выехали из города, они словно опять оказались в ночи. Машины, почувствовав простор, прибавили скорость.

Сейчас они были похожи на людей, спешивших к тому месту, где Арслан, ехавший из Ашхабада к отцу в Красноводск, попал в аварию и перевернулся на своей машине, чтобы опередить его и забрать с собой прежде, чем он окажется на этом гиблом месте.

Еще через какое-то время Хасар вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха, и опустил стекло со своей стороны.

Тотчас же с улицы ворвался холодный воздух и стал биться по стенам кабины, как попавшая в клетку птица. Влажный воздух был пропитан терпким запахом растущей в этих местах полыни.

Воздух постепенно начал сереть, и ночь вынужденно уступила место нарождающемуся дню.

Состояние Ходжа было не лучше, чем у его брата, стиснув зубы, он молчал и неотрывно смотрел на дорогу. Он размышлял о несчастьях, свалившихся на голову его брата в последнее время, и считал это закономерным. Все его беды были следствием разлада в его семье, и неизвестно, когда все это закончится. Больше всего Ходжа расстраивался из-за того, что ничем не может помочь брату, и эта мысль угнетала его.

Он видел Арслана юношей в расцвете сил и думал: "Это ты должен был хоронить нас, а вон ведь как все повернулось, мы едем, чтобы забрать твое тело!" Он с трудом сдерживался, чтобы не заплакать, глотал слезы и давил рвущийся из груди стон.

Машины мчались по заснеженной дороге, обгоняя друг друга, чтобы как можно скорее добраться до места.

Небо над серым полем снова превратилось в белый купол.

Снова появились снежинки, которые парили в воздухе, словно белые пушинки, оторвавшиеся от небесной подушки.

Почва под колесами машины примерзла и хрустела, как под подошвой сапог, топчущих сухие ветки.


На подъезде к Джебелу Ходжа увидел в зеркале заднего обзора две машины, догоняющие их на большой скорости.

Задние, увидев, что передние машины обратили на них внимание, стали часто мигать фарами, давая понять, что у них есть какое-то сообщение.

Ходжа снизил скорость, чтобы узнать, что за сообщение приготовили им задние машины, и взял немного в сторону.

В это время задние машины догнали их и поравнялись с ними.

Это были родственники Хасара, спешно последовавшие за ним сразу же, как только узнали о его отъезде, чтобы в трудную минуту быть рядом.

Неожиданное появление родственников вызвало у Хасара прилив благодарности, он почувствовал себя так, будто его взяли под защиту. Губы его задрожали, он снова расстроился и едва сдерживал слезы. Пока брат разговаривал с ними, он безучастно смотрел по сторонам, стараясь не выдать своего состояния, а потом и вовсе отошел в сторонку.

Хасар походил немного, разминая затекшие ноги, и вернулся к машине. В это время Ходжа и другие родственники, поливая друг другу из баклажек, умывали руки и лица, отгоняя от себя последние остатки ночного сна.

Хасар тоже умылся холодной водой, которая освежила его и привела в чувство.

А через некоторое время они въезжали в Небитдаг, но уже на четырех машинах, хотя из Красноводска выезжали на двух.


* * *

Они уже приближались к Казанджику, к тому месту, где в сентябре 1975 года были расстреляны три поэта, а Хасару сказали, что и Арслан разбился примерно там же. Из трех убитых поэтов Хасару был знаком только Курбанназар, и он представлял себе, как бы он сейчас встретил его здесь живым и невредимым.

Курбанназар был уже широко известным поэтом, когда Хасар учился на начальных курсах медицинского института.

Однажды поэт с несколькими своими коллегами пришел на встречу в институт. С того времени Хасар помнит неординарную внешность этого поэта: он был высок и строен, а его красивые глаза небесно-голубого цвета излучали какой-то особый свет. Он стоял в центре зала и, уставившись в одну точку и размахивая рукой, вдохновенно читал стихи, втягивая всех вокруг в орбиту своего поэтического мира и заставляя забыть обо всем на свете.

В тот раз поэт и его коллеги-друзья сумели в очередной раз убедить юных слушателей в том, что поэзия — это не просто рифмованные строки, а нечто большее.

Каждый раз, проезжая в этом месте по пути в Красноводск или же на обратном пути в Ашхабад, Хасар думал о Курбанназаре Эзизове, который так рано, в самом расцвете творческих сил, ушел из жизни. И всегда печалился и расстраивался. Разве могло ему тогда прийти в голову, что через несколько лет в этом же месте погибнет и его собственный сын?!

Доехав до места гибели поэтов, они не обнаружили никаких следов аварии, поэтому стали выспрашивать у проезжающих и выяснили, что им надо проехать чуть дальше.

Памятный камень, установленный на месте гибели поэтов, был полностью занесен снегом, так что выведенные на нем имена скрылись под белым пушистым покрывалом.

Сейчас камень был похож на вставшего на колени путника с тяжелым грузом на горбу, изо всех сил пытающегося встать и идти дальше.


Хасар подумал: "Место расстрела этих несчастных должно быть недалеко от этого камня". Думая так, он невольно сравнивал судьбу расстрелянных в те далекие годы поэтов с судьбой своего сына Арслана, словно пытаясь понять, что общего между этими двумя событиями.

… Это случилось в сентябре 1975 года. Только что на берегу Каспия завершил свою работу ежегодный Всесоюзный фестиваль поэзии. Приехавшие из разных концов страны поэты выступали перед своими читателями, и на разных языках вдохновенно читали свои стихи.

Курбанназар, как и разделившие впоследствии его судьбу поэты Юрий Рябинин и Василий Шабанов, тоже выступал перед собравшейся публикой.

… Три друга возвращались из Ашхабада на машине. В той машине ехал и Василий Шабанов, приехавший из Москвы с группой русских поэтов и возглавивший организацию данного фестиваля. Уезжая из Красноводска, он взял с собой в закрепленную за ним машину Юрия Рябинина, а потом они поехали в Красноводский аэропорт и забрали оттуда Курбанназара Эзизова, который как раз в это время поднимался по трапу самолета, вылетавшего в Ашхабад.

Друзья крикнули ему: "Поехали с нами!", и он, ни минуты не раздумывая, последовал за ними.

Поэты ехали, любуясь природой, обменивались впечатлениями, читали стихи. Настроение у всех было приподнятое, они были уверены, что еще засветло доберутся до Ашхабада.

В машине они читали запомнившиеся стихотворные строки других поэтов, приехавших на фестиваль поэзии Махтумкули, Пушкина, радовались жизни, веселились.

Настроение у всех троих было превосходное.

Подъезжая к Казанджику, они вдруг решили сделать в чистом поле, на свежем воздухе, привал, поесть-попить и немного отдохнуть, а затем продолжить путь. Свернув машину с дороги, остановились, достали еду и напитки и пошли искать удобное местечко для привала, и как раз в это время случилось это непредвиденное событие.

А случилось вот что. Неподалеку в укрытии прятался солдат с автоматом в руках, дезертировавший из соседней воинской части. Увидев поэтов, вышедших из машины и направившихся в его сторону, он даже мысли не допустил, что это могут быть обычные проезжие, решил, что это люди, вышедшие на его поиски. Недолго думая, он расстрелял всех троих. Поэты даже не успели понять, что происходит. Кто знает, может, злой рок давно подстерегал их? Говорят же, от судьбы не уйдешь, а иначе как объяснить, что им захотелось сделать привал именно в этом месте, где прятался сумасшедший дезертир? Ведь они могли чуть дальше от этого места остановиться, да и дезертир мог бы прятаться где-нибудь в другом месте… Он мог бы выйти из укрытия и подойти к ребятам, объяснить свой поступок, может, они и подсказали бы ему выход…

Да, судьба…

Хасар и прежде, вспоминая поэтов, много думал о случившемся, но так и не смог найти объяснения, которое бы устроило его.

Проехали еще немного, вдруг Ходжа, посмотрев влево, охнул и снизил скорость. Там, подняв два колеса кверху, на боку лежала машина Арслана. Один милиционер ходил вокруг нее и время от времени делал какие-то пометки в своем блокноте.

Там были еще два человека, у одного в руках была лопата, а другой держал ведро. Они лопатой соскребали оставшиеся кое-где следы крови, убирали их из-под ног.

Милиционер, увидев подъехавших людей, понял, что это родственники пострадавшего, и подошел к ним с печальным лицом, всем своим видом показывая, что у него нет хороших вестей. Он только сообщил, что парня увезли в районную больницу, что только что тут проехал прибывший из Ашхабада джип и сразу же отправился следом. Хасар догадался, что это Дунья, и понял, что они приехали вовремя, до того, как она увезет тело сына в Ашхабад.


* * *

Чем ближе они подъезжали к больнице, тем сильнее билось сердце Хасара. От горя лицо его почернело.

Ему даже в мыслях было трудно представить, как он, отец, обнимет мертвое тело своего сына. Для него это мгновение было сродни концу света.

В таком же отчаянии был Хасар и после смерти отца.

Получив сообщение о его кончине, он пересаживался с самолета на самолет и прилетел в Красноводск, тогда он едва успел к похоронам. Но нынешняя утрата была несравнима с той, и сердце в груди сжималось и болело еще сильнее, чем в тот раз.

Подъехав к больнице и узнав, где находится морг, они увидели сидевшую в сторонке закутанную в черный платок согбенную Дунью. Врач в белом халате и еще какой-то парень по очереди о чем-то говорили с ней. Услышав звук подъехавших машин, они обернулись, и тогда Хасар узнал в парне своего зятя, мужа дочери, и понял, что Дунья приехала вместе с ним.

Выйдя из машины, Хасар поспешил в больницу, Ходжа и другие родственники последовали за ним, чтобы быть рядом, когда потребуется их помощь.

Зять пошел навстречу Хасару и стал объяснять:

— Дайза увидела его и упала в обморок. Доктор сделал ей укол, мы вывели ее на свежий воздух, чтобы она хорошенько пришла в себя. А Арслана уже подготовили в дорогу. Как только дайза оклемается, можно будет трогаться….

На ходу кивнув зятю, Хасар вместе с сопровождающими вошел в палату, где лежал его сын.

Будучи врачом и повидав много разных смертей, на этот раз Хасар не смог взглянуть на сына как на обычного покойника. Всхлипнув, он крепко обнял холодное тело сына, лежавшее на металлическом столе. "Что же ты наделал, сыночек?!"

Видно, сильный удар пришелся в голову, кровью из раны была залита часть лица покойного, а потом кровь стекла ему и на грудь.

Находившийся здесь же врач попросил: "Останьтесь два человека, чтобы помочь, а остальные подождите на улице", но он не спешил отдавать тело сына родственникам.

Зная, что Дунья собиралась увезти тело сына в Ашхабад, попросил родных: "Посоветуйтесь и с матерью покойного!", давая понять, что у нее свои планы.

Плача и всхлипывая, Ходжа сразу же понял, что к чему, и отправился к гелнедже (жена старшего брата). Хасар, занятый мыслями о сыне, не совсем хорошо понял, о чем идет речь, он просто молча вышел на улицу вместе с дядей.

Когда Ходжа ушел, он подумал, что тот пошел к машине, чтобы принести саван, в который они должны завернуть Арслана.

Но тот стоял около своей гелнедже и пытался ей что-то внушить.

Даже не слыша их голосов, по тому, как горячо говорил Ходжа, жестикулируя руками, как отрицательно качала головой Дунья, Хасар догадался, что они о чем-то спорят и не могут прийти к согласию.

Он подозвал брата.

— О чем речь?

— Я говорю, что мы увезем Арсланджана и похороним его у себя, а гелнедже говорит, что надо выносить его из его собственного дома.

Только теперь до Хасара дошло, о чем они переговаривались. Нахмурив брови, он недовольно посмотрел в сторону Дуньи, как бы говоря ей: "Что ты такое придумала?", а затем командным голосом распорядился:

— Мне лучше знать, что делать с моим сыном. И потом, сейчас не время для споров. Ты, Дунья, позвони матери, пусть она возьмет невестку и внуков и едут к нам. Сегодня Арсланджан будет гостем дома, мы дождемся их приезда!..

Думали, что Дунья станет упрямиться и настаивать на своем, но после решительного заявления Хасара она не посмела открыть рот.

Видя, что вопрос уже решен, Ходжа вместе с товарищами вынес завернутое в белое тело племянника и аккуратно, чтобы ему было удобно, уложил его на заранее подготовленное сиденье своей машины. Хасар подошел с другой стороны и устроился на заднем сиденье, рядом с телом Арслана, лежащим с вытянутыми в его сторону ногами.

Перед отправлением он подозвал к себе растерянного зятя и дал ему указания:

— Ты сядешь рядом с тещей. Присмотришь за ней, если вдруг по дороге ей станет плохо. Следуйте за нашей машиной, а если будет совсем плохо, сообщи, у меня с собой есть уколы.

Когда машины одна за другой стали выезжать с больничного двора, Дунья вскочила с места, вид у нее был как у овцы, у которой только что отняли ягненка.

Ей не оставалось ничего другого, как последовать за отъезжающими.

Дунья ехала сюда с мыслью о том, что заберет сына с собой, поэтому о такой развязке и подумать не могла.

Она и после долго не могла понять, правильно ли поступила, отдав тело сына отцу, который одним лишь взглядом решил все так, как считал нужным он.

В голове ее роились противоречивые мысли. С одной стороны она чувствовала себя обделенной, человеком, у которого отняли сына, а с другой, она даже была благодарна Хасару, что тот взял на себя эти трудные хлопоты, сняв с нее и переложив на свои плечи этот тяжкий груз.

Помня, что Хасар уже ей не муж, с которым в мире и согласии, любя друг друга, они прожили тридцати лет, она пожалела о том, что не настояла на своем и всю дорогу оплакивала сына, которого сегодня у нее отняли окончательно…


* * *

Тоты стояла возле ограды небольшой площади перед железнодорожным вокзалом, с которой уходили автобусы дальнего следования. Она провожала на учебу младшую дочь, всего на один день приезжавшую из Ашхабада, чтобы повидаться с матерью. Скоро автобус будет отправляться, он уже стоит на своей стоянке, готовый тронуться в путь.

В автобусе сидят несколько пассажиров. Каждый раз, когда приезжали дочери, Тоты сама провожала их на автостанцию, на вокзал или в аэропорт, чтобы хотя бы еще немного побыть с ними.

Мать и дочь стояли немного в стороне от автобуса, о чем-то говорили и не могли наговориться, расстаться друг с другом.

Девушка беспокойно озиралась по сторонам, потом она попросила: "Мама, поправь мне воротник пальто!" — и повернулась к матери спиной. Тоты отметила про себя, как выросла и похорошела ее дочь, совсем взрослой девушкой стала, вон и крылышки выросли, скоро вылетит из родного гнездышка. Тоты любовалась и по-матерински гордилась ею.

С любовью поправила воротник пальто, а потом обняла дочь со спины. Она вдруг заметила, что ее дочь все время кудато напряженно смотрит, и, повернув голову в ту сторону, заметила на углу вокзала высокого симпатичного юношу, пальцами нервно расчесывавшего волосы, то снимавшего, то надевавшего кепку, которую сжимал в руках. Он делал вид, что не смотрит в сторону автобуса, хотя не мог оторвать от него взгляда. "Мать дочери глазами ищет зятя!" — есть такая поговорка у туркмен, вот и Тоты обратила внимание на парня, которого высматривала ее дочь.

"Если не считать, что тощ, совсем даже ничего, этот юноша", — подумала она, не придавая своим мыслям особого значения. Но потом, заметив, как беспокойно ведет себя дочь, даже находясь в ее объятьях, как смотрит в ту сторону, где стоит юноша, своим материнским сердцем поняла, что это не просто юноша, а суженый ее дочери. И стала думать о том, что этот парень не простой пассажир…

Обнимая дочь и нюхая ее волосы, дала ей понять, что она обо всем догадалась:

— Он?

— Кто? — дочь сделала вид, что не понимает вопроса матери.

— Не притворяйся! — требовательно произнесла Тоты, желая знать всю правду. — Да ты посмотри на него, он же глаз от тебя оторвать не может… — а дальше в ее тоне можно было услышать: а ты пытаешься делать из этого секрет, скрыть от меня.

— Он, — тихо и нежно произнесла дочь, заливаясь краской стыда от того, что ее тайна оказалась раскрытой, и еще больше прижалась к матери.

— Это он вчера вечером звонил тебе?

— Да.

— Вы вместе учитесь?

Младшая дочь ничего не рассказывала, но от старшей дочери, недавно приезжавшей к матери на побывку, Тоты узнала, что в Ашхабаде ее сестренка встречается с юношей, с которым они вместе учатся.

— Значит, ты вместе с ним приехала из Ашхабада?

— Да.

— А где он был вчера вечером?

— В гостинице. Оттуда и звонил.

— Тогда почему же ты не пригласила его к нам домой?

Могла бы сказать, что он твой однокурсник, приехал сюда повидать родственников, но их не оказалось дома, и привела бы к нам. Неужели не сообразила?

— Но он стесняется…

— И что, так и уедешь, не представив его мне?

— Ну, мам, всему свое время.

— Откуда он?

— Какая разница?

Тоты поняла, почему ее дочь избегает открытого ответа, она помнила, как обиделась на мать ее старшая сестра, когда та пыталась пристроить ее к своей родне.

— На местных ребят он не похож.

— Тогда откуда же он, как ты думаешь?

— Неужели и он марыйский?

— Нет, он из Иолотани.

— Симпатичный юноша, видный!

— А как же? — гордо произнесла девушка, давая матери понять, что ее дочь не станет встречаться с первым попавшимся.

Тоты еще раз тайком бросила взгляд на юношу, который старательно делал вид, что не знает их, внимательно рассмотрела парня, набивавшегося в ее будущие зятья.

— Если вы любите друг друга, если он умный парень, тогда ничего.

— Мама, он очень хороший!..

Как мать Тоты поняла свою дочь и только улыбнулась в ответ на ее восторженное заявление:

— В следующий приезд обязательно познакомь меня с ним!

— В этот раз он увидел, где мы живем, а в следующий раз, говорит, пришлет сватов.

— Тогда надо будет и с отцом твоим посоветоваться.

— Но у них они уже были!

— Что они ответили?

— Папа сказал: кого полюбит моя дочь, того и я полюблю. Но в Балкане живет ее родная мать, вы должны будете и с ней тоже говорить!

— Значит, вы хотите заставить меня поехать в Мары?

По изменившемуся тону матери девушка подумала, что та недовольна, и резко повернулась к ней:

— Мамочка, разве ты станешь противиться? — в голосе девушки звучала озабоченность.

Тоты ласково обняла встревоженную дочь и расцеловала на прощание.

— Разве могу я быть против твоего счастья, доченька? — голос ее был и сердечным, и радостным.

Только сейчас она поняла, почему дочь так настойчиво просила ее не провожать. "Мама, ты не беспокойся, я сама доеду!"

Простившись, Тоты пошла обратно, но на полпути оглянулась и увидела, как ее дочь, о чем-то жарко споря с юношей, который все это время не выпускал их из виду, с багажом в руках садится в автобус.

Она вспомнила то время, когда сгорала от страсти по Хасару, подумала, что и ее дочь сейчас переживает схожие чувства, но, в отличие от нее, дочь, конечно же, счастливее.

Эта мысль согрела ее материнское сердце, наполнила ее душу теплом и светом.

Попрощавшись с дочерью, Тоты направилась к своей машине, поставленной в сторонке, там, где было свободнее, и увидела кортеж машин, ехавших на небольшой скорости со стороны востока. Доехав до круга перед вокзалом, машины повернули на юг и свернули в переулок.

Они проехали мимо Тоты, которая в это время переходя дорогу, собиралась сесть в свою машину. Замыкал кортеж машин красивый джип вишневого цвета, заметно отличавшийся от всех остальных машин.

По виду машин Тоты определила, что это траурный кортеж, который возвращается после проводов человека, ушедшего в мир иной.

Первым ехал старенький "Мерседес", когда он, с треском взрывая замерзшую землю, проезжал мимо нее, в приоткрытом окне машины мелькнуло лицо, показавшееся ей знакомым.

Лицо человека показалось ей хмурым и очень усталым.

Пропустив машины мимо себя, она вдруг поняла, что сидевший в "Мерседесе" человек похож на Хасара. Подумала о том, что он похоронил кого-то из родственников.

Она пока еще не знала, что конец света наступил для ее собственного учителя.

Узнала она о случившемся лишь на следующий день, когда сослуживцы стали заходить к ней в кабинет и говорить:

"Мы идем к Хасару Мамметхановичу, сегодня он хоронит своего погибшего в аварии сына. Вы с нами пойдете или же потом, на три, семь дней покажетесь?"

И тогда она мысленно еще раз увидела тот траурный кортеж, проехавший мимо нее. Теперь Тоты отчетливо увидела лицо сидящего в головной машине человека.


* * *

Покойного Арслана на одну ночь оставили гостем в доме отца. Утренним поездом из Ашхабада должны были приехать два его сына, сестра и бабушка, другие родственники, чтобы в последний раз увидеть его и попрощаться с ним.

Во дворе Ходжа с несколькими родственниками занимался приготовлениями к проводам Арслана в последний путь.

Хасар сидел в доме в окружении нескольких старейшин.

В соседней комнате вокруг лежащего покойника сидели и в голос рыдали женщины. Через открытую дверь непрерывно доносились их плачущие голоса. Хасар узнавал эти голоса.

Громче всех, отчаяннее всех плакали его племянница Айтувак и дочь Мяхри, словно надеялись криками своими разбудить уснувшего вечным сном брата.

— Арсланджан, братишка, что же ты делаешь с нами?! Как же мы будем жить, не видя твоего родного лица?! Как жить нам, скажи!.. Мы ведь так гордились тобой, когда видели самолеты в небе, думали, что это ты сидишь за штурвалом! Все, все ты оставил здесь — и жену оставил, и детишек прекрасных, родителей, бабушек бросил… — рыдали они.

— Наверно, поезд приехал! — сообщил кто-то, и на машинах поехали встречать людей. А через некоторое время, крича в голос, в дом вошли бабушка Арслана, его жена и двое сыновей.

Мать Дуньи кинулась на тело внука и запричитала: "Ах, сыночек мой любимый, внучек родной, солнце мое закатилось… Айназар, несчастный Айназар! Ты оставил меня здесь для того, чтобы я до этих черных дней дожила, почему ты не забрал меня с собой, тогда бы мне не довелось хоронить собственного внука. Аллах, почему ты вместо внука меня не забрал?" — заливаясь слезами, она взывала к душе давно почившего мужа, обращалась к Богу.

Иногда среди плачущих голосов Хасар узнавал хриплый голос матери, которая со вчерашнего дня не вставала с постели, горе сломило ее. Только плачущего голоса Дуньи не было слышно, видно, она не позволяла себе кричать, плакала тихо. Пусть она не кричит, она ведь мать, и сердце ее разрывается от невыносимой боли, она не в силах вынести это испытание, нежданно-негаданно свалившееся на нее.

Перед самым утром она снова потеряла сознание и рухнула на пол, тогда ее перенесли в другую комнату, подальше от тела покойного сына, сделали укол и привели в чувство.

Когда она начала приходить в себя, Хасар поручил одной из женщин присматривать за ней, а сам вернулся в другую комнату к мужчинам.

Не зная, что находилась в обмороке, Дунья, затуманенным взглядом увидев наклоненное к ней лицо Хасара, никак не могла понять, почему он оказался рядом с ней и снует у нее перед глазами.

Мужчины окружили Хасара, сопереживая и соболезнуя ему, они печально кивали головами и перекидывались короткими фразами. Рядом с Хасаром, прислонившись к стене и вытянув негнущиеся ноги, сидел его дядя. Он жалел племянника, сочувствовал ему и никак не мог понять, как такое вообще могло случиться, и только время от времени повторял: "О, Аллах!" Ему хотелось найти для племянника какие-то утешительные слова, но почему-то сейчас такие слова не шли на ум. Да и какие слова могут утешить боль от потери единственного и любимого сына?!

Смерть сына сломила дух Хасара.

Мир стал для него тусклым и неинтересным, жизнь утратила всякий смысл.

Хасар много раз слышал, что нет ничего страшнее потери своего ребенка, но и подумать не мог, что такое испытание выпадет на его собственную долю. Не думал и не гадал, а оно случилось.

Похоже, эта беда давно подстерегала его, чтобы однажды неожиданно ворваться в его жизнь и разделить ее надвое.

Слишком много для нее было предпосылок, чтобы беда могла обойти стороной Мамметхановых. Сначала жена внесла в его жизнь смуту, потом и вовсе разрушила спаянную, как казалось всем, семью.

Вслушиваясь в плачущие голоса, Хасар временами уходил в воспоминания о счастливых днях жизни Арслана.

… Детство Арслана… Малыш весело носится по дому, а потом садится то на колени деда, то на руки бабушки. А то кидается в объятья отца, Хасара, потом бежит к матери — Дунье, что-то щебечет. Чувствуя, как все вокруг любят его, заливается счастливым смехом. А вот они с невестой в свадебных нарядах входят в дом… Вот он играет с сыновьями, которые по очереди прыгают на него и "воюют" с ним, одерживают над ним победу…

Потом он возвращается мыслями к Дунье и к тому, как она сломала жизнь себе и всем своим родным. И вот теперь ко всем прежним несчастьям еще и эта смерть добавилась.

В том, что случилось, что жизнь повернулась к нему обратной стороной, в первую очередь Хасар винил себя.

"Мы прогневали Бога, потому что не довольствовались тем, что было нам дано, мы не справились с выпавшими на нашу долю трудностями, мы оказались людьми, которые не видят дальше своего носа!" Он корил и винил себя в том, что не смог вовремя увидеть, к чему приведет их с женой разлад, не смог предотвратить нависшую над его семьей угрозу, не принял своевременных мер.

Но теперь было поздно раскаиваться, счастье навсегда покинуло его.

Ему не оставалось ничего другого, как признать поражение, признать, что счастливая жизнь с Арсланом, с Дуньёй ушла от него навсегда. Ему осталось до конца дней жить с болью от потери взрослого сына, от этой невосполнимой утраты, жить тоскуя о нём. В эти минуты Хасар понял, что проиграл борьбу со своей жизнью.

Ему вспомнилась русская поговорка "За все надо платить", и он счел гибель сына его и Дуньи платой за последние безумства, местью Всевышнего за то, что они не смогли удержать дарованное им счастье.

Помимо родственников проводить Арслана в последний путь пришло много знакомых и друзей, сейчас их двор был полон народу.

Старик с коротко остриженной бородкой, распоряжавшийся похоронами, вошел в комнату, где сидели мужчины, и обратился к Хасару:

— Хасар, вы тоже идите, попрощайтесь с покойным!

Он дал понять, что настало время выносить покойного.

Хасар помог дяде подняться с места и подал ему стоявшую в углу трость, потом вместе с ним направился в соседнюю комнату.

После того, как все попрощались, покойного положили на табыт[5].

Погода была холодной, неприветливо-хмурой. Снова пошел снег, как будто желая завернуть покойного в свое белое покрывало.

Арслана отнесли на кладбище, где был похоронен его дед, и положили рядом с ним.

Когда участники траурной процессии возвращались с кладбища, снегопад неожиданно прекратился. Сидя в машине, Хасар, только что предавший сына земле, поверил, что природа, пролив белые слезы, таким способом попрощалась с Арсланом, и на душе у него немного стало спокойно.


* * *

Дунье трудно было находиться в доме, от которого она отвернулась, держать траур. Но у нее не было выхода, она обязана была находиться здесь и оплакивать безвременно ушедшего сына. Близкие к этому дому женщины, окружавшие ее, не высказывались по ее поводу, но она всеми фибрами своей души чувствовала, как осуждают они ее, как винят во всех бедах семьи и в том числе в гибели Арслана.

Винят за то, что она растоптала свою семью, предала мужа и детей.

Хотя домашние старательно делали вид, что ничего не знают, не высказывали своих мыслей и относились к Дунье по-прежнему, разделяя с ней ее материнское горе.

Дунье становилось все труднее находиться в доме, погрузившемся в траур, она была недовольна собой, чувствовала себя виноватой, и от этого ей становилось еще хуже, она начинала задыхаться.

Жена Ходжа то и дело заходила в комнату, расстилала сачак и приносила что-нибудь из еды для сидящих женщин, при этом она старалась не обидеть и Дунью, приглашала ее к сачаку, обращалась к ней, как к своей свояченице: "Энеси[6], вы тоже садитесь поближе, перекусите что-нибудь!" Дунья не знала, сколько еще времени она сможет выдержать такое.

Дети, хоть и видели печальные лица взрослых, оставались детьми, а потому вели себя, как обычно. Не понимая, что происходит, они предавались своим детским шалостям, носились по комнатам и шумели. Тон всем этим шумным играм задавал младший сын Арслана Сердар.

Взрослые отвели с собой старшего сына Арслана Айназара, чтобы тот мог попрощаться с отцом, но Сердар был еще слишком мал, чтобы понимать такие вещи.

Чтобы он не испугался криков при выносе покойного, его вместе с другими детьми увели в другое место. Чувствуя, что случилось что-то нехорошее, мальчик пока что не понимал, что навсегда разлучается с отцом. Может, поэтому он иногда бросал взгляд на сидящих мужчин, искал глазами отца.

Будучи постарше, Айназар вел себя сдержанно, словно понимал, что потерял самого главного в своей жизни человека. Он молча сидел рядом с Хасаром, в окружении угрюмых небритых мужчин.

Сердар чаще всего порхал возле женщин. Его интересовали детские игры, поэтому и вопросы он задавал соответствующие. Один раз он подошел к плачущей матери и спросил:

— Мама, а где мой водяной пистолет, который купил мне папа?

— Дома!

— Почему ты не взяла его с собой, я хочу с ним играть! — захныкал малыш. Но тут Дунья потянула внука за руку и обняла его.

— Иди ко мне, сынок. Мы очень спешили, поэтому забыли его взять с собой. Хотя и знали, что в последнее время ты никуда без него не ходишь… Вот приедем в Ашхабад, и я тебе много новых игрушек накуплю.

— А мы купим большого надувного верблюжонка, которого видели вместе с папой?

— И его купим.

— А когда мы в Ашхабад поедем?..

— Поедем! — Дунья вдруг поняла, что отсюда они будут уезжать, оставив здесь сына, опечалилась и, обняв внука, тихо заплакала.

Эти два подрастающих внука были утешением для изболевшейся души Хасара, на них он возлагал большие надежды. "Одного я потерял, но у меня есть еще два кулака!".

Отметив три дня в доме бывшей свекрови, Дунья засобиралась обратно, сказав, что остальные поминки будет делать у себя дома. Она знала, что свекровь и другие родственники хотели бы, чтобы Дунья осталась тут до семи дней сына, но она больше не в состоянии была терпеть свое теперешнее положение.

Взяв с собой невестку и внуков, она в тот же день уехала на машине в Ашхабад. Из ашхабадцев остались только Каков с Джахан и Мяхри с мужем, чтобы отметить поминальные семь дней Арслана, здесь…

Чайка моя

Уже много дней Хасар раздумывал над тем, чтобы переехать из своего городского дома в другое место, ему было трудно жить гостем в доме брата. Но куда бы он ни переехал, надо сделать так, чтобы мать и брат не обиделись на него и не думали, что они ему мало внимания уделяли.

В отличие от него, мать и брат мечтали, чтобы он больше никогда не покидал их, чтобы они могли видеться каждый день, встречаться каждое утро и каждый вечер.

Это обстоятельство мучило его больше всего, он не хотел какими-то своими необдуманными поступками ранить души самых близких ему на свете людей. Думал, как сделать так, чтобы всем было хорошо.

Начав работать на "скорой помощи", Хасар решил, что теперь ему будет удобно говорить о переезде, и начал поиски съемного жилья.

Он даже договорился о съеме небольшой однокомнатной квартирки. Но когда попытался объяснить свое решение матери и брату, те искренне возмутились, невзирая на его доводы: "Когда работаешь на "скорой", надо быть ко всему готовым, тебя могут вызвать на работу в любое время — ночью, рано утром, поэтому мне лучше жить отдельно, чтобы никого не беспокоить. Я договорился с одним человеком, буду снимать у него квартиру. Как вы смотрите на то, чтобы я переехал туда?"

— Когда ты возвращаешься рано утром или поздно ночью, ты что, под кусты возвращается? Ты к себе домой приходишь, в родительский дом возвращаешься! — родные очень обижались на него.

Хасар понимал их. Мать-то что, она и есть мать, клушка, которая хочет, чтобы ее цыплята были на виду. А младший брат с самого детства, был ему другом.

Ходжа всегда гордился тем, что у него есть старший брат Хасар, человек во всех отношениях достойный. Он всегда старался походить на брата, во всем брал с него пример.

Братьям было о чем поговорить друг с другом, вместе им никогда не было скучно.

Мальчишкой Ходжа мог позволить себе и похулиганить, и с другими пацанами сцепиться, потому что знал, что старший брат всегда защитит его. А Хасар, даже если знал, что виноват младший брат и его не стоит защищать, все равно вставал на его сторону, потому что младшему удавалось убедить его в своей правоте.

В один из таких разов он заставил Хасара сильно краснеть перед своими одноклассницами.

При встрече братья до сих пор часто вспоминали тот случай.

…В тот раз плачущий Ходжа пришел домой весь грязный, с красными от дерганья ушами.

Конечно, знай Хасар тогда, перед кем ему придется защищать брата, возможно, он бы не стал впутываться в эту историю. Увидев зареванного брата, ничего не стал у него спрашивать. Как можно устоять, видя, что сотворили с твоим младшим братом?

Когда они вдвоем пришли на берег моря, Ходжа показал на одноклассниц, которые купались в море: "Вон они!"

При виде Хасара девушки засмущались и начали отворачиваться. Хасару эти девушки были хорошо знакомы, поэтому он улыбнулся им и крикнул с берега:

— Эй, девчонки, что это вы чуть не оборвали уши моему младшему брату?

— За его поведение и этого мало…

— А что он такого сделал?

— Спроси это у своего братца, пусть он тебе объяснит!

Хасар повернулся к брату: "Ну, и что же случилось? Что ты опять выкинул?" Вместо ответа тот только скривил рот и почесал в затылке.

В подтверждение своей невиновности произнес обиженным голосом:

— Мы с Дотда хотели спрятать одежду девчонок!

— Зачем?

— Ну, чтобы повеселиться! Знаешь, как весело было, когда мы в прошлый раз спрятали одежду двух девчонок, купавшихся в море! А как они бежали за нами, поддерживая свои трясущиеся груди! Но попробуй, догони нас! В конце концов, они вынуждены были предложить нам: "Отдайте одежду, а мы вам купим по мороженому!" — Эти слова Ходжа произнес с довольной улыбкой на лице, словно он совершил какой-то невероятный поступок.

Выяснив, за какие проделки его брат заработал тумаки, Хасар махнул рукой и пошел обратно.

— Я ведь сразу понял, что ты сам во всем виноват! — выговаривал он брату на обратном пути.

Пока Ходжа переодевался, сняв с себя грязную одежду, Хасар рассказал о проступке брата матери.

— Мама, до чего же нахален твой сын Ходжа! Сам лезет к людям, а когда получает по заслугам, начинает жаловаться.

— Ах, сынок, произнося имя Ходжа, можно и не добавлять к нему слово нахал, — согласилась с Хасаром и мать, хорошо знавшая своего младшего сына…

Дом, в котором воцарился траур, был холоден. Теперь ему и после работы не хотелось идти в дом, некогда такой родной и притягательный, в который он стремился попасть даже издалека. Каждый раз шел туда с большой неохотой. Хотя в этом доме никто не тяготится им, напротив, все старались разделить с ним его горе и боль, вынести которую одному человеку не по силам. С похорон Арслана мать Хасара и жена Ходжа не снимали черных платков. Постоянные слезы на глазах Ходжа, который никак не мог смириться с потерей любимого племянника, только еще больше растравляли незаживающую рану Хасара, не давали ему забыться.

Хасар знал, что и мать его, занимаясь домашними делами, подавляла терзающую ее душу боль, старалась как-то отвлечься. И все же иногда, когда дома никого не было, позволяла себе поплакать: "Господи, за что ты так обошелся со мной, почему ты отнял у меня прекрасного внука?!

Господи, почему ты меня не забрал вместо него? Как нам теперь всем жить? Ох, этот бой с жизнью я проиграла, хотя до этого все время выигрывала, моя сладкая жизнь ядом отравлена!.." Однажды он и сам наткнулся на плачущую и причитающую мать.

Хасар понимал, что от судьбы и от себя никуда не денешься, и все же отсюда предпочитал уйти. Ему казалось, если он переедет в другое место, родные не будут ему постоянно напоминать об Арслане, и он со временем успокоится, да и им без него будет легче перенести боль утраты.

Вот и в этот раз, когда он завел разговор о переезде, мать поначалу обиделась на него, но потом семья с пониманием отнеслась к его желанию. И все равно им не хотелось отделять его от себя, поэтому посоветовали пожить на даче, что на берегу моря. Там был участок, когда-то выделенный отцу Хасара как железнодорожнику. На этом участке стояла двухкомнатная времянка, вполне пригодная для отдыха на море.

Но когда другие начали строить на своих участках капитальные дома вместо времянок, Хасар и Ходжа, два брата, в одно лето за два месяца, оставив и прежние комнаты, и летнюю кухню в память об отце, пристроили к этому домику еще один красивый дом в две комнаты. С тех пор дача все время расстраивалась, и рядом с ней стараниями Ходжа со временем появились и банька, и рыбокоптильня, и лодочный причал. Так что теперь это был дом почти со всеми удобствами.

В последние годы, приезжая сюда с детьми и внуками, Хасар с удовольствием останавливался в этом доме. В выходные сюда же приезжал и Ходжа с семьей, собиралась вся семья Мамметхановых, и это больше всего радовало их старую мать, желавшую постоянно видеть своих детей.

Привести в порядок безлюдный дачный домик оказалось делом нехитрым. Как-то в один из выходных сюда приехали Хасар с братом, его женой и детьми и все вместе устроили генеральную уборку.

Хасар с братом подбили разболтавшиеся двери и окна, вставили новые стекла взамен разбитых. А в это время жена Ходжа, привыкшая все делать основательно, засучив рукава, вместе со своей четырнадцатилетней дочуркой привела в порядок комнаты, чисто вымела и вытрясла паласы и кошмы, вымыла полы и застелила их чистыми подстилками.

Через пару дней после этого, в день, названный матерью благоприятным, Хасар переехал на жительство в приморский дачный поселок{4}.


* * *

Хасар сидел в комнате для врачей вместе с недавно вернувшейся с вызова доктором Фатимой Алиевной, они собирались выпить кофе и ждали, когда закипит электрический чайник. Фатима Алиевна — ухоженная миловидная женщина среднего роста, ей уже перевалило за шестьдесят, немного полновата. Чтобы не выдать возраста, она окрашивала свои густые волосы в черный цвет и не чужда была макияжа.

Время было за полночь, время сладких снов.

На другом конце большого зала, похожие на только что поссорившихся из-за какого-то спора, отвернувшись друг от друга, дремали двое молодых врачей. "Сейчас чашечка горячего кофе была бы в самый раз, разогнала бы сон!", — мечтательно подумал Хасар.

Вообще-то Хасар не был большим любителем кофе, он пил его разве что утром, да и то не всегда.

Но с тех пор, как стал работать по ночам, пристрастился к этому напитку, потому что он помогал справиться с ночной сонливостью. Его единомышленником в этом вопросе была Фатима Алиевна, они оба в это время любили побаловать себя чашечкой-другой кофе.

Когда диспетчер по радио назвал имя Хасара для отправки на вызов, они только что поставили перед собой по чашке кофе. Фатима Алиевна всегда приносила из дому чтонибудь к чаю или кофе, вот и на этот раз она выставила на стол кусок торта, оставшийся после вчерашнего дня рождения внука. Сказав, что сама испекла его для внука, она разрезала торт на куски и стала угощать им всех присутствующих.

Хасару надо было ехать на вызов, так что Фатиме Алиевне не довелось посидеть с ним за чашечкой кофе, ведя милую беседу. Хасар даже не успел попробовать торт.

— Хасар Мамметханович, вы бы спокойно выпили кофе, а потом ехали! — расстроено произнесла Фатима Алиевна, видя, как он встает с места.

— Вот и напились кофе, Фатима Алиевна! Наша работа, как у чабанов, которым удовольствия противопоказаны…

— Вы бы не спешили так, доктор! — Фатима Алиевна старалась как можно дольше удержать Хасара возле себя.

Чтобы совсем уж не обижать женщину, Хасар остановился и на ходу выпил налитую чашку кофе, пообещав съесть торт позже, после возвращения с вызова, схватил саквояж и поспешил на выход.

— Ну, да, такая у нас работа, что мы всегда должны спешить, — вынуждена была согласиться с коллегой Фатима Алиевна.

Взяв адрес, на который был сделан вызов, Хасар с фельдшером сразу сели в поджидавшую их машину скорой помощи и выехали на место.

Покружив по улицам и высвечивая фарами номера домов, они остановились возле многоэтажного жилого дома. Подходя к нужному подъезду, увидели стоявшую на холоде женщину, которая поджидала их. Предположили, что это хозяйка, сделавшая вызов.

Когда они вслед за женщиной поднялись на второй этаж, открывшая им дверь пожилая полная женщина встретила их с недовольным видом.

— Да сколько же можно вас ждать? Какая же вы "скорая помощь", если заставляете больного ждать так долго? Здесь человек при смерти, а вы и не думаете спешить. За это время можно было десять раз приехать…

На собственном опыте Хасар знал, как ведут себя родственники больных, когда тем становится плохо, какими беспокойными и несдержанными становятся они. Как бы быстро ни приехала "скорая", этим людям кажется, что она ползет, как черепаха.

Поэтому он никак не отреагировал на слова женщины, прошел мимо нее и сразу же направился к больному. Только подумал про себя, что обычно так требовательно ведут себя родственники высокопоставленных чиновников и предположил, что эти старики тоже относятся к той же касте людей.

В комнате, тяжело дыша и уставившись взглядом в потолок, лежал медноголовый старик. Говорить он не мог.

У старика был сердечный приступ, Хасар это понял сразу же, а результаты осмотра подтвердили его предположение. На непонятном языке он отдал короткие распоряжения стоявшему рядом фельдшеру, и тот сразу же открыл свой саквояж, достал шприцы и медикаменты и сделал старику укол в предплечье. Потом Хасар еще раз послушал старика и более внимательно осмотрел его, после чего ему был сделан второй укол. Помощник Хасара четко выполнял все назначения врача.

Пока Хасар делал назначения, а его помощник выполнял их, полноватая старуха стояла позади них вместе с женщиной, встретившей "скорую", и о чем-то тихо переговариваясь с ней, обсуждала назначения, словно сомневалась в знаниях приехавшего врача.

Она не преминула сообщить, что их дочь тоже врач, что она сама следит за здоровьем отца и лечит его, но в этот раз приступ начался неожиданно, поэтому они вынуждены были вызвать "скорую".

После уколов старику явно полегчало, холодный пот сменился крупными каплями пота на лбу, видно было, что приступ отпускает.

Первой мыслью Хасара было после оказания первой помощи госпитализировать старика, поместить его в стационар.

Для его полного выздоровления ему было необходимо некоторое время находиться под врачебным наблюдением, принять комплексное лечение.

Но услышав, что есть врач, который лучше знает пациента, Хасар решил, что будет правильным оставить вопрос о госпитализации на усмотрение дочери старика.

Через некоторое время, видя, что старику становится легче, тон старухи стал мягче, чувствовалось, что она начала успокаиваться. Подойдя к своему старику, она полотенцем вытерла пот с его лица.

Сейчас она понемногу начала верить в его выздоровление.

Уже начало светать, но Хасар, занимаясь больным, не замечал этого. Даже почувствовав, что проголодался, Хасар ни разу не вспомнил о куске торта от Фатимы Алиевны, ждавшем его в дежурке. Сейчас все его мысли и действия были заняты заботой о старике.

Старик сделал жене знак, чтобы она наклонилась над ним и подставила ухо. Во время приступа старик слышал, как жена высказывалась по поводу доктора, и ему это не понравилось. Но тогда у него не было сил даже жестом прекратить ее обидные высказывания.

Жена поняла старика, и когда она поднесла к его лицу ухо, он потребовал пересохшими губами:

— Поменьше болтай!

— А что я такого сказала? — обиделась женщина, не ожидавшая от мужа таких слов.

— Я потом, на досуге, объясню тебе, что ты себе позволяла, а сейчас иди и предложи докторам чай, и мне немного принеси!

Хасару хотелось пить, но он попытался отказаться, сказав, что они не хотят чаю, но полная женщина не стала принимать их возражений.

— В термосе есть настоянный чай, — и поспешила на кухню.

Через короткое время она вернулась с термосом и пиалами, превратившись в милую и гостеприимную женщину, словно ее на кухне подменили.

— Берите, берите, доктора, выпейте по пиале чая, вот, берите и это, — любезно предложила она и подвинула к ним вазочку, наполненную конфетами и печеньем.

Хасар видел, что старику хочется, чтобы они еще немного побыли рядом, боится, что приступ может вернуться, и чтобы потянуть время, стал пить чай.

Перед уходом он записал на листке бумаги номер своего телефона и положил его на стол.

— Здесь, яшули, записан мой телефон, если понадоблюсь, можете звонить мне в любое время!

— Сынок, наша дочь тоже большой врач, а за особые заслуги и способности ее поставили руководить большим коллективом, у нее в подчинении десятки врачей вроде тебя…

Старику не понравилось, что жена снова начала высокомерно хвастаться своей дочерью, она как будто намекала Хасару, что им теперь вряд ли понадобятся его услуги.

Он несколько раз требовательно кашлянул, чтобы жена могла понять его. Потом виновато посмотрел на Хасара:

— Ну что с нее взять, болтушка! — старик улыбнулся, призывая Хасара не обращать на ее слова внимания.

Хасар кивнул головой, чтобы старик понял, что он солидарен с ним.

Когда он вернулся с вызова, утро вступило в свои права, и все вокруг приобрело четкие очертания.


* * *

В другой раз, вернувшись с вызова, Хасар узнал, что ему звонила мать и просила позвонить домой.

Приехав на работу, он всегда звонил домой, справлялся о матери и родственниках. А иногда после работы заезжал к ним.

Хасар позвонил домой, но никто не поднял трубку.

Наверно, Ходжа и его жена на работе, подумал Хасар, но мама-то должна быть дома, да и дети брата уже должны прийти со школы. А может, они вышли в магазин за чем-нибудь? Ладно, если что-то срочное, они еще раз перезвонят, решил Хасар.

Не зная в точности, зачем звонила мать, Хасар все же догадывался о причинах ее желания пообщаться с сыном.

Со дня гибели Арслана прошел год, и мать задумала снова женить сына, устроить его личную жизнь. "Сыночек, даже если кто-то умирает, жизнь все равно продолжается. Знаю, ты можешь до конца дней носить траур по Арсланджану, но его все равно не вернешь. Что поделаешь, такова жизнь, и надо как-то мириться с тем, что есть. Мужчине жить без женщины никак нельзя. Женщина что, она поплачет, погорюет, а потом все равно с головой окунется в домашние заботы. Хуже мужчине. Говорят же, одиночество угодно Богу, человек не должен жить в одиночестве. Недавно я была у твоих теть, они показали мне одну женщину, сказали, что хорошо бы тебя на ней женить. Ей где-то около сорока, так что еще даже и родить сможет. У нее умер муж, и она с единственным ребенком живет в родительском доме. Ее родители говорят, что с удовольствием отдадут дочь хорошему человеку, они ведь тоже переживают за нее. Говорят, что могут оставить внучку у себя, если она ему будет в тягость. Пусть, говорят, будет нам помощницей по дому".

Мать ждала удобного случая, чтобы взять сына с собой и поехать в аул, где он мог бы познакомиться с этой женщиной и спокойно все обсудить там.

А Хасар уже не только привык к своему одиночеству, но уже даже и смирился с ним. И хотя их отношения с Дуньей закончились совсем, в мыслях Хасара она все еще была рядом и никуда от него уходить не собиралась.

Умом он понимал, что к прежней жизни возврата нет, но сердцем все еще не мог принять такого финала их многолетнего счастливого брака, связавшего друг друга невидимыми нитями родства — детьми, близким окружением.

Хасар знал, что он крепко запутался в сетях, нарисованных его воображением, но также знал и то, что выпутываться из них ему совсем не хочется. Понимал, что уйти оттуда он сможет только в единственное место — на кладбище, да и то, когда придет срок.

Когда Хасару сказали, что звонила его мать, он без особой радости подумал: "Мама нашла мне очередную невесту!", знал, что она станет требовать: "Не упускай свой шанс, женись и обзаведись семьей!"

Он знал, что при этих словах матери непременно подумает о Дунье и захочет сказать ей в ответ: "Тебе мало было прежней невестки, разве ты не сполна получила от нее?!"

Что касается женщин, в них его всегда удивляла одна черта. Сначала они будут искать для своих сыновей достойную пару, девушку из хорошей семьи, а после, если вдруг невестка окажется не совсем послушной, начнет огрызаться и стоять на своем, эти же матери будут клясть ее: "Не невестку, врага на свою голову нашла!"

И все равно, это обязанность матерей — устраивать жизнь своих детей, что они и делают с большой охотой.

После работы Хасар заехал домой, чтобы выяснить, зачем ему звонила мать. Ему в его возрасте уже непросто работать целыми сутками, при этом не сидя на месте, все время быть на ногах. Возвращаясь с работы и приходя домой, он подолгу лежал, не хотел вставать с постели. Ему, конечно, не хотелось признавать, что он уже не тот Хасар, который носился, как резвый конь, пока служил в войсках, но возраст брал свое, и он с каждым годом чувствовал это все сильнее. Правду говорят: в юности то место твое, которого ты достиг, в старости — на котором лежишь.

Во время многодневных военных походов, бывало, часок-другой за сутки поспишь, а так спать не приходилось совсем, все остальное время уходило на то, чтобы поставить в чистом поле шатры, лечить больных и раненых солдат.

Оперируешь в походных госпиталях, как во время войны, сутками стоишь на ногах, и ничего, на все хватало сил.

Молодость, ей все по силам. А когда тебе под пятьдесят, трудно называться молодым.

Хасар поставил машину у ворот, не стал загонять ее во двор, чтобы быстренько выслушать мать и ехать домой.

Когда он вошел, мать сидела, вытянув негнущиеся ноги, и крошила в миску морковь для вечернего плова.

После приветствия мать спросила:

— Так ты встретился со своим другом, сынок?

Мать думала, что он уже встречался с нужным человеком, поэтому и начала разговор с вопроса, Хасар же не сразу смог понять, о ком она говорит.

— Нет, а кто он? — пожал плечами Хасар.

— Он взял адрес и телефон твоей работы, вот я и подумала, что он уже навестил тебя.

— Да кто он? — повторил свой вопрос Хасар. Ему и самому было интересно, кто его спрашивал.

— Да, такой же, как ты, видный военный командир, но он моложе тебя, у него только на висках появилась седина. Ах, он же называл свое имя, да голова моя дырявая, не запомнила…

Потом она пыталась еще что-то вспомнить, морщила лоб, но, так и не вспомнив, стала ругать себя:

— Да разве мне можно что-то говорить, ты спроси, что я сегодня утром ела — не скажу. — Ой, погоди… — похоже, она все же вспомнила. — Говорит, я после трехлетней службы, возвращаясь из Германии, заезжал к вам, чтобы передать гостинцы от Хасара Мамметхановича. С того времени я и запомнил адрес вашего дома.

— Генерал?

— Откуда мне знать, генерал он или еще кто? Он приезжал на какой-то необычной машине, а с ним еще два человека было. Но со мной разговаривал, и твой телефон спрашивал этот человек. А когда я назвала номер твоего телефона, не сам он записал его, а один из сопровождающих.

Мать посмотрела на сына вопросительно, спрашивая взглядом: "Если он тебе не звонил, может, этот человек еще не успел передать номер твоего телефона?"

По описанию матери, человек в военной форме, искавший Хасара, был не кем иным, как генералом Серкяевым, его бывшим солдатом. Потом он стал командиром и в составе советских войск прошел суровую афганскую войну, а в настоящее время возглавлял крупное воинское соединение в одном из велаятов страны.

"Что он делает тут, может, его перевели на работу в министерство, на более высокую должность? И теперь он инспектирует воинские части?"

После возвращения в Туркменистан Хасар знал, что Серкяев стал одним из крупных военных чинов, но до сих пор не встречался с ним.

И от того, что ему страстно захотелось увидеться с подзабытым воином, он решил, что генерал в конце рабочего дня может снова заехать к нему домой, а потому предпочел его подождать здесь.


* * *

Сегодня у Хасара был выходной день. Придя с работы, он достал из холодильника продукты, перекусил всухомятку и лег раньше обычного, не стал ждать 9-часовой информационной программы "Ватан".

Здесь, на побережье, стояла тишина, она словно предназначалась для тех, кому необходимо было выспаться и отдохнуть. Сквозь приоткрытую форточку в комнату струился свежий морской воздух. В такие дни Хасар старался побольше спать, чтобы отоспаться за все дни недосыпа, но, по многолетней армейской привычке, когда бы ни ложился спать, просыпался в одно и то же время, и лишь потом мог снова лечь спать. Живя в доме Дуньи, он тоже вставал рано. Теща, встававшая в доме раньше всех, выйдя во двор, удивленно обнаруживала там зятя, который встал раньше нее и занимался утренней гимнастикой.

— Ой, да поспал бы ты еще, сынок! Зачем же так рано вставать?

Когда ты почти тридцать лет своей жизни носишь на поясе ремень, и это тоже становится привычкой. Вот и сегодня он проснулся в обычное время, встал, но потом снова быстро лег в постель и попытался уснуть. Еще не рассвело, где-то в ночи был слышен морской прибой. Море и вчера напоминало кипящий чайник, выплевывало из пучины волны и целый день гудело. А где-то в недрах земли появилась тихая дрожь, возникавшая каждый раз, когда вот так бушевало море.

Он снова стал думать о своем сыне Арслане, мысли о котором теперь никогда не покидали его. Представил его стоящим во весь рост, но сразу за ним увидел могильный холмик, обвеваемый ветрами и поливаемый дождями…

Когда в голову приходят такие мысли, попробуй, усни!

С мыслями и воспоминаниями о сыне он еще долго сидел на краю постели, уставившись в одну точку и забыв о том, что собирался поспать. Да, жизнь хорошо побила Хасара, она бросала его из стороны в сторону, как пустую бочку, и в конце концов прибила к этому берегу.

Человек, переживший семейную трагедию, долго не может прийти в себя. А тем более такой, как Хасар, преданный жене и детям, живший с верой в то, что является единым целым с ними, и что так будет всегда. Он все еще не мог понять, как вообще такое могло случиться, да еще с ним.

Он понял, что уже не сможет уснуть. Рядом с ним было море. Море — это огромное пространство, оно то бушует, то стихает, и может, если это необходимо, даже вести с тобой сердечный разговор. Оно всегда манило Хасара, притягивало его к себе. Когда напряженные мысли немного отступили, Хасар с удовольствием вспомнил о морском просторе.

Он отправился к морю. Оно было беспокойно, над ним висел серый туман из мельчайших брызг, а волны бешено бились о берег.

Морозный воздух был влажным и имел приятный запах.

Повсюду на берегу были разбросаны камни, на некоторых из них стайками сидели съежившиеся от холода чайки, только что вышедшие на берег, не решаясь снова нырнуть в холодную воду.

Хасар гулял по берегу моря, там, где буйные волны не могли его достать. Когда он пришел сюда, ему показалось, что мысли о семье остались позади, но это оказалось не так.

Перед его мысленным взором снова возникла улыбчивая Дунья. А вот из только что подъехавшей машины выходят Арслан с женой и сыновьями и входят в дом…

Кажется, внуки заметили его, они оба остановились и посмотрели в его сторону… Чаще всего он вспоминал орлиный взгляд Арслана, расстроенного тем, как, увлекшись бизнесом, изменилась его мать, вспоминал его счастливое детство, когда он жил с любящими его и друг друга родителями…

Каждый раз, прогуливаясь по морскому побережью и думая о своей семье, он испытывал приятное чувство, будто они по-прежнему живут вместе, и он окружен близкими и родными ему людьми.

Но когда он оставался дома один, эти воспоминания чаще всего мучили его и заставляли страдать, в такие минуты ему казалось, что он находится в глубокой пропасти, из которой ему никак не выкарабкаться.

С некоторых пор, оказываясь в таком настроении, он стал вспоминать стихотворение, попавшееся ему на глаза в одной из газет. Это стихотворение возвращало его к жизни, ему начинало казаться, что он сумеет выкарабкаться из ямы, в которой оказался волею судьбы, успокаивался, и тогда лучик надежды вспыхивал в его душе.

Не страдай и не печалься сильно так,
Не считай, что прахом жизнь пошла!
Как бы трудно ни было, сумей перед трудностями
Не робеть, живи с высоко поднятой головой.
Не теряй надежды и не падай духом,
Боль свою таи от родных и чужих.
Выход есть всегда из ситуации любой,
Не падай духом, человек же ты, человек!
А у жизни есть свои законы,
Кто-то счастлив в ней, горюет кто-то.
Только мудрый, терпеливый человек
Донесет свой груз до нужного места.
Будь благоразумным, не теряй надежды,
Не терзай ты изболевшееся сердце.
Научись по жизни благодарным быть
В любое время, каждую минуту.

…Каждый раз мысли Хасара, связанные с семейной жизнью, заканчивались на том времени, когда он уезжал из Ашхабада и прибился к родному берегу.


* * *

Вчера вечером, перед сном, ночь была одета в свои обычные темные одежды, но утро оказалось завернутым в белый тулуп. С ночи пошел дождь, его крупные капли громко стучали по крышам домов, но потом, когда все погрузились в сон, за долгую зимнюю ночь дождь постепенно перешел в снег, похоже, он шел всю ночь.

Подойдя утром к окну, Хасар увидел, что все дома дачного поселка накрыты снежным покрывалом.

Над крышами домов, в которых жили люди, вился дымок, растапливая примерзший снег и образуя из него причудливые силуэты, похожие на плывущие откуда-то издалека морские корабли. Деревья, всю осень потихоньку сбрасывавшие листву, сейчас были одеты в новый наряд.

Хотя Хасару и не было видно, но он знал, что и берег моря сейчас побелел и стал еще красивее.

Ночной снегопад прекратился к утру. Вокруг царила тишина.

Решив прогуляться к морю, Хасар оделся теплее и вышел из дома. Морозный ветер ударил в лицо, заставил поежиться от холода. Он тотчас же до конца застегнул молнию на куртке. Холодный воздух, ударив в грудь, прогнал остатки сна и пробудил желание поиграть в снежки. Взяв в руки горсть снега, он скомкал его и превратил в круглый шар.

Под ногами хрустел снег, а впереди он видел красивое море, казавшееся покрытым снежной пеленой.

Где-то позади него каркнула ворона, и Хасару показалось, что она возражает против его восторженных мыслей о снеге. Оглянувшись, увидел стаю ворон, рассевшихся на ветвях старого дерева на краю поселка.

Вороны только что начали свой шумный спор.

— Карр, карр…

— Вижу, вижу, что есть!

— Карр, карр, теперь несколько дней пролежит мерзлым камнем.

— Пусть снег идет, карр, карр… Вот бы и мне побелеть, когда все вокруг побелеет.

— Карр, карр, но мы вообще никогда не побелеем.

— А вдруг побелеем?

— Даже если мы побелеем и отдадим свою черноту, воронью сущность свою не отдадим никому!

Хасар запустил снежком в ворон, те шумно взлетели с веток и еще больше раскаркались.

В криках ворон ему послышался упрек: "А-а, не попал, не попал, не смог ты побить нас снежком!"

Несколько дней назад ему позвонил генерал Серкяев, про которого он думал, что тот уже в Ашхабаде, и сообщил, что находится в этих краях и хотел бы повидаться, что найти его можно в Доме отдыха Министерства обороны. Хасар тогда подумал, что он там отдыхает.

С того разговора он все время думал о встрече со своим бывшим подчиненным, выросшим в генерала, ему хотелось посидеть с ним, вспомнить былое. Сейчас, если смотреть отсюда, со стороны моря можно увидеть едва виднеющийся в дымке тумана силуэт дома отдыха. Этот силуэт напоминал Хасару, что его ждет друг.

Вернувшись с моря, Хасар умылся, побрился перед зеркалом, привел себя в порядок. Все это время он вспоминал о своей первой встрече с генералом, которая состоялась в Германии, когда тот еще не был никаким высоким чином…

В тот раз ему пришлось срочно оперировать парня, доставленного с приступом острого аппендицита.

Обычно такие операции делал недавно прибывший в часть врач капитан Костенко, но на этот раз Хасар предпочел прооперировать больного сам.

В тот момент, когда он провел скальпелем по животу парня, анестезия еще не успела до конца подействовать, и тот, почувствовав острую боль и одновременно увидев проступившую кровь, стиснул зубы и что-то пробормотал по-туркменски. Перед операцией Хасар не успел заглянуть в историю болезни пациента, но потом, рассматривая записи, увидел, что этот парень — его земляк, туркмен.

В тот же день к вечеру он с удовольствием общался с юношей на родном туркменском языке.

— Как дела, гвардеец?

— Ой, товарищ военврач, вы начали говорить по-туркменски?

Юноша до слез был тронут встречей со своим земляком вдали от родных мест, да еще с таким, который избавил его от невыносимой боли.

Солдат до самого конца службы поддерживал с Хасаром дружеские отношения. Именно знакомство с Хасаром определило всю его последующую жизнь. Он стал мечтать о том, чтобы стать военным, и менее чем через год по рекомендации Хасара поступил в Рязанское высшее военное училище десантных командиров.

В годы учебы курсант поздравлял своего первого наставника Хасара со всеми праздниками, писал ему благодарные письма: "Хасар Мамметханович, все, чего я добился в этой жизни, я добился благодаря вам".

Хасару очень хотелось повидаться с бывшим солдатом, с которым в течение многих лет их дороги больше нигде не пересекались, но его нынешняя внутренняя неустроенность, отсутствие достойной его статуса работы, семейная трагедия, — все это заставляло его колебаться. Что он скажет своему бывшему подчиненному, когда тот спросит о Дунье, об Арслане? А ведь он обязательно спросит. Хасар чувствовал себя неуютно, как генерал, оставивший на поле боя свое войско.

И все же желание повидаться с генералом взяло верх.

Надо было спешить, ведь тот мог после недели — десяти дней отдыха уехать обратно, да его просто могли вызвать по служебной надобности.

Сегодня у Хасара был выходной. Он заварил чай и позавтракал. А когда он счистил с машины наледь, оделся и выехал из дома, день уже близился к полудню.

Заснеженная дорога была расчерчена узорами, оставленными протекторами машин. Воздух был морозным, но мир был ясным и открытым, чувствовалось, что где-то там, за облаками, прячется солнце.

Хасар отметил про себя, как красив окружающий пейзаж, когда он утопает в снегу. Он легко вел машину, да и настроение у него было приподнятое, словно он вез благую весть.


* * *

Всю дорогу он ехал, погруженный в свои мысли, и не заметил, как оказался возле Дома отдыха для военнослужащих. Остановив машину, он доложил, к кому приехал, солдату у входа, который стоял, подняв воротник шинели и пряча под ним голову, стуча ногами в сапогах друг о друга, чтобы согреться.

Увидев подъехавшую машину, из здания вышел рослый, крепкого телосложения сержант, и приказал стоявшему у ворот солдату:

— Пока я не переговорю с полковником, машину во двор не пускать! — и снова вошел в здание.

С запоздалым раскаянием Хасар пожалел о том, что не позвонил своему другу и не предупредил его о своем приезде.

Теперь вот жди, пока сержант доложит своему командиру, а тот, согласно уставу, обратится к генералу и спросит, пускать ли к нему гостя. Но, против ожидания, очень скоро перед ним широко распахнулись ворота Дома отдыха. Когда он въехал во двор, несколько солдат с деревянными лопатами для уборки снега и вениками очищали территорию.

На дорожке, ведущей к главному корпусу Дома отдыха, два офицера провожали хорошо одетую нарядную женщину.

Все увиденное здесь напомнило Хасару его армейскую жизнь. Пусть и мысленно, но ему было приятно вернуться в прошлое.

Подъехав к двухэтажному зданию с вывеской "Гарнизонный дом отдыха", Хасар вышел из машины.

Вслед за солдатом, присланным встретить его, поднялся на второй этаж.

Друг радостно встретил Хасара перед входом в кабинет начальника Дома отдыха со смущенной улыбкой, он был не в генеральском звании, а в чине полковника.

Они обнялись, как отец и сын. Хасару все это было непонятно, он ведь еще ничего не знал. "Может, мне все это кажется?" — удивленно думал он.

Хозяин повел Хасара в кабинет начальника Дома отдыха, усадил его и сам сел напротив гостя.

Беспокойство хозяина и его загадочный вид Хасар объяснил по-своему: "Похоже, я тут не вовремя появился.

Может, он был занят чем-то, а может, женщину привел к себе в комнату, а тут я без предупреждения объявился, поэтому он оставил ее и повел меня не к себе, а вот сюда привел?"

Полковник Серкяев невольно расчесал пальцами свою начавшую седеть пышную шевелюру и посмотрел на Хасара вопросительно, будто спрашивал: "Вы, конечно, в курсе последних событий?" При этом он виновато улыбнулся.

— Хасар Мамметханович, сколько лет, сколько зим мы не виделись? Целую вечность!

— Много лет прошло, — задумчиво произнес Хасар, подсчитывая в уме прошедшие годы.

— А нас вот сюда на работу назначили, — продолжил Серкяев тем же тоном.

— Не рано ли ты занялся хозяйственной работой?

— Разве не говорят: человек предполагает, а Бог располагает?

Только после этих слов Хасар сообразил, что в судьбе его друга произошли крутые перемены, что он принимает его не в чужом, а в своем собственном кабинете — на своем рабочем месте. Ему стало ясно, что в том, что прежний генерал теперь принимает его в чине полковника, кроется какая-то тайна.

И в самом деле, Хасар, занятый в последнее время своими семейными проблемами, хотя и слышал, что тот командует Кушкинской дивизией, и гордился тем, как быстро его подопечный идет вверх по служебной лестнице, ничего не знал о последних событиях, обрушившихся на Серкяева после того, как его назначили заместителем министра обороны. Его считали достойным туркменским парнем, на которого в перспективе примеряли мундир министра обороны…

После распада СССР подполковник Серкяев, служивший в литовском городе Алитусе, как и многие другие военные, был призван на Родину как ее сын, обязанный защищать свое Отечество. Обретя независимость, страна заложила свою собственную оборонительную базу.

В городе Алитусе он служил первым заместителем командира полка. Ему было приятно узнать, что в годы войны эта войсковая часть была сформирована в Туркменистане и впоследствии превратилась в 97-ю гвардейскую часть, в которой он теперь служил.

Как и у всех военных, в этой части во время любых праздников специально зачитывались имена героев, им отдавалась дань памяти.

Один из командиров зачитывал список имен военнослужащих части и среди других называл имя Героя Советского Союза Айдогды Тахирова, а в это время другой воин отвечал ему: "Герой Советского Союза Айдогды Тахиров, отважный сын туркменского народа, погиб на поле боя, отдал жизнь за Родину…" Майор Серкяев гордился тогда тем, что служит именно в части, в которой служил его героический земляк Айдогды Тахиров.

Полковник Серкяев, угостив друга чашкой кофе в своем кабинете, затем повел его в свою комнату. Это был просторный двухкомнатный номер со всеми удобствами, оборудованный для отдыха высокого армейского чина и членов его семьи. Несмотря на холодную погоду, в помещении было тепло. Внутри номера стоял легкий запах не то мыла, не то пены для бритья. Здесь уже был накрыт стол для приема гостя. Хасар догадался, что полковник не сразу повел его сюда, а некоторое время держал в кабинете для того, чтобы здесь успели все подготовить.

Сев за накрытый стол, друзья первый тост подняли за встречу, выпили за то, чтобы следующие встречи не были такими редкими. Вспомнили прошлое, разговорились.

Полковник вытер полотенцем разгоряченное лицо, шею, а затем приступил к рассказу, к которому все никак не решался подступиться. А ему так хотелось поделиться наболевшим со своим наставником! Смущенно улыбнувшись, он начал говорить с виноватым видом:

— Вот уж точно говорят: пришла беда — открывай ворота. Все началось через пару месяцев после того, как я начал работать заместителем министра обороны — командиром одного крупного войскового соединения. Я в то время был в Стамбуле, встречался с военным генералитетом Турции, занимался вопросами налаживания военных связей между двумя странами. Честно говоря, я был на высоте. Но оттуда меня срочно отозвали домой. В одном из Балканских полков случилось ЧП. Оказалось, были ранены несколько пьяных офицеров и младших командиров, они сели в какую-то военную машину и отправились в Ашхабад.

В этом месте своего рассказа Серкяев вопросительно посмотрел на Хасара, считая, что тот слышал об этом происшествии.

Хасар кивнул головой, он что-то такое слышал, но подробности этого происшествия ему были неведомы.

— А в дороге их машина вышла из строя, размахивая оружием, они поймали одного из проезжих и отобрали у него машину. В Ашхабад ушло сообщение. По пути их задержали… А я прилетел на другой день. Но когда уже все случилось, что можно было изменить?

— Так чего же они добивались? — спросил Хасар, и было видно, что он тоже переживает за друга.

— Оказывается, у нескольких мятежников были свои счеты с ответственным руководителем военного института, который они окончили. Этот человек пообещал одному из них оставить на работе в институте, а другому помочь пристроиться на теплое местечко. Знаете же, как наши любят деньги и ради них готовы на любые преступления. Естественно, и здесь не обошлась без взятки…

… Напившись до потери пульса, в пьяном угаре они решили ехать в столицу, чтобы отомстить обманувшему их взяточнику. И поехали… кучка безмозглых идиотов…

— Неужели же в полку не нашлось никого, кто мог приструнить их, остановить?!

— Так сами эти офицеры и должны были следить за порядком. Если какое-то дело начиналось с грязи, подлости, оно и дальше пойдет таким же грязным путем. Большинство офицеров, берущих взятки, и в институт попали благодаря подношению, через знакомых, дав взятку. Короче, поднялся невообразимый шум, он вылился в скандал.

— А при чем тут ты, или среди них был кто-то из твоих родственников?

— Нет, родственников никаких не было, но ведь эти части были вверены мне. Вы-то ведь знаете, в советское время за такие дела снимали командиров. Командиров роты, полка, дивизии сразу же освободили от занимаемых должностей. Начальника Генштаба и меня лишили генеральского звания. Начальник штаба был человек умный, знающий, свое полковничье звание он еще в советское время получил. Все очень жалели о его отставке. Где нам теперь взять такого закаленного толкового офицера, прошедшего всю афганскую войну?

— А с ним что сделали? Куда его отправили? — поинтересовался Хасар, видя, как его друг переживает не о своем собственном падении, а о судьбе начальника Генштаба.

— Его направили командиром в тот полк, где все это случилось. А меня сняли с работы и несколько месяцев таскали по прокуратурам. И вот теперь отправили сюда, чтобы я соленой водички похлебал… Да ты хоть тысячу раз проверяй, все равно не найдешь ничего, за что можно было бы наказать этих людей!

Хасар понаслышке знал, что в какой-то войсковой части произошла смута, но и подумать не мог, что одним концом она ударит по его другу. Этого он, конечно, не знал.

Рассказ друга расстроил Хасара.

— Не переживай так сильно, жизнь все расставит по своим местам, ты человек честный и можешь гордиться этим, — Хасар старался найти для своего друга слова утешения, поддержать его. Хасар и в самом деле был расстроен тем, что такие нужные сейчас люди, как Серкяев, как начальник Генштаба оказались за бортом. Друзья еще долго сидели за столом, поднимали тосты, курили, разговаривали.

За окном виднелось холодное серое море, а во дворе Дома отдыха молодые кусты можжевельника, которым было по десять-пятнадцать лет, были от макушки до земли укрыты толстым снежным покрывалом. Сейчас они были похожи на выстроенные друг за другом белые туркменские кибитки.

Сквозь окно морские волны были хорошо видны, но за двойными стеклами не было слышно морского прибоя. Но если шум и доносился, то был глухим, далеким.

Прощаясь в конце дня, полковник Серкяев изъявил желание видеть своего друга как можно чаще:

— Хасар Мамметханович, здесь вакантно место одного из врачей, может, вы ко мне на работу перейдете?

Хасар не знал, как реагировать на неожиданное предложение, растерялся.

— Поживем, увидим. Да я уже и привык к своей новой работе. С людьми у меня нормальные отношения. И потом, там никто не командует тобой, не требует: "Затяни ремень, носи фуражку на два пальца выше бровей!" — вежливо отказался Хасар, отложив решение вопроса до лучших времен.

Пообещав иногда встречаться, друзья распрощались.


* * *

Хасар ехал домой на небольшой скорости по дороге с подтаявшим снегом, все еще находясь под впечатлением от встречи со старым другом. Его потрясла история, рассказанная опальным генералом.

Его, хорошо знающего положение в войсках, больше всего расстроило то, что национальная армия, так нуждающаяся в толковых офицерах, осталась без генерала с высшим командным образованием. Хасару показалось, что судьба Серкяева в чем-то схожа с его собственной судьбой, что случившееся с ними имеет много общего.

В машине стало душновато, трудно дышать, и Хасар немного опустил стекло со своей стороны. С улицы в теплый салон машины со свистом ворвался поток холодного воздуха, ударил Хасара по лицу, непокрытой голове, проник в расстегнутый ворот, заставил поежиться от холода.

Воздух был пропитан запахом холодного моря, смешанным с запахом снега.

Хасару захотелось остановить машину и немного походить, чтобы размять ноги, а заодно вспомнить снега, которые ему доводилось видеть в своей прошлой жизни.

Он остановил машину на обочине дороги, надел шапку, обмотал шею длинным шерстяным шарфом и вышел наружу.

Его окружал дивный пейзаж, все вокруг было укрыто снежным покрывалом. Отсюда просматривался кусочек моря, тянущийся на северо-запад, в такую погоду он кажется миражом. Хасар поднялся на небольшой холм у дороги и осмотрелся по сторонам. В этом году зима здесь снежная, она как будто догнала его из Европы, где такие зимы длятся по нескольку месяцев. Он удивленно рассматривал снег, как будто видел его впервые в жизни. Ему вспомнилось несколько эпизодов со снегом.

… Каждый раз, когда на землю ложился снег, мать связывала его с чем-то светлым, хорошим. Пусть ненадолго, но снежный покров обновлял облик земли, и мир как будто заново рождался.

На берегу построено много новых домов, они соседствуют со старыми дачными домиками и разительно отличаются от них. В сторонке уже начали подниматься корпуса новых домов отдыха, они и вовсе меняли картину побережья, делали его более нарядным. Повернув голову в сторону Красноводска, Хасар отметил, как красив приморский город, одетый в белоснежный наряд.

Хасар почувствовал, что у него начали мерзнуть ноги, но он еще долго стоял на холме, никак не мог оторваться от этого дивного видения. Он поднял воротник пальто, нахлобучил шапку на лоб и уши, замерзшими ладонями прошелся по лицу, словно что-то снимая с него, несколько раз погладил его. Он чувствовал, как красота окружающей природы бальзамом ложится на его израненную душу, вдохновляет его, возвращает к жизни.

Зимой не очень-то постоишь на воздухе! Когда Хасар собрался продолжить путь, уже начали сгущаться сумерки.

Ночь есть ночь, даже снег не в состоянии превратить ее в светлый день.

От друга Хасар вернулся домой уже ночью.


* * *

Освободившись от рабочих дел довольно поздно, Тоты решила проведать родителей. Утром она звонила к ним, справлялась о состоянии отца, а сейчас поняла, что должна увидеть его своими глазами, иначе не сможет успокоиться.

До недавних пор отец, несмотря на возраст, чувствовал себя вполне прилично. Тоты хорошо знала о состоянии здоровья своих стариков, она сама постоянно наблюдала за ними, держала их здоровье под своим контролем.

Ее очень удивило, что отец, находясь в городском доме, из-за сердечного приступа вынужден был вызвать "скорую".

Удивилась, потому что недавняя кардиограмма показала, что сердце старика достаточно крепко и в состоянии справиться с возрастными изменениями. Надо ведь, первым же и сдало это здоровое сердце!

Тоты предположила, что приступ мог быть спровоцирован какими-то внешними обстоятельствами, и связала их со своим старшим братом. Жизнь ее брата пошла наперекос, она не была безоблачной. Он учился на судового инженера в России, там же познакомился со своей будущей женой. В один из приездов привез с собой татарку и представил ее родным как свою жену. Пока он работал инженером в Красноводском морского порту, они жили хорошо, но когда дети подросли, а большая страна начала раскачиваться и трещать по швам, отношения между супругами испортились.

Она отправила на учебу в Россию сначала сына, а затем и дочь, якобы поближе к своей матери и сестре, а потом и сама отправилась вслед за ними, объяснив это желанием проведать детей. И вот уже почти три года не давала о себе знать.

Брат, как многие мужчины в его положении, не вынес такого обмана, начал прикладываться к бутылке, постепенно она ему заменила всех друзей. Он и прежде не был аскетом, любил выпить, но после того, как родные покинули его, он полностью отдался во власть "зеленого змия". Сам того не замечая, пристрастился к алкоголю. Как следствие, потерял прекрасную работу, теперь он перебивался случайными заработками — ремонтировал чужие машины, и опускался все ниже и ниже.

Конечно, родители не могли спокойно смотреть, как гибнет их ребенок, это была их самая большая боль и беда, которая ни на минуту не оставляла несчастных стариков в покое. Как тут сердцу не заболеть?!

В тот день, когда у старика случился сердечный приступ и ему вызывали "скорую", сын приходил к родителям, чтобы получить свой пай от их пенсий и купить себе выпивку. Отец не выдержал переживаний, схватился за сердце.

Тогда Тоты, вернувшись из командировки, уложила отца в больницу и продержала там две недели. А после лечения отвезла родителей на дачу у моря. Далековато, конечно, зато там старикам будет спокойно.

Когда Тоты приехала на дачу, домашние не сразу заметили ее появления. В комнате орал телевизор. Отец лежал на диване, подложив под локоть подушку, и смотрел телевизор.

Тоты прошла перед отцом, убавила звук телевизора.

Потом, ласково улыбаясь, попеняла родителям:

— Что же он у вас так орет?!

— А, ты приехала, дочка? А чем здесь еще заниматься, разве что телевизор смотреть. С мамой мы давно уже все переговорили, — старик явно обрадовался приезду дочери.

Настроение у него было хорошее, он сообщил, что чувствует себя неплохо.

Потом переадресовал упрек дочери жене, которая в это время возилась на кухне:

— Если убавляешь звук, мама говорит, что ей на кухне ничего не слышно, — шутливо заявил он. Улыбнулся, кивнув головой жене, которая, услышав голос дочери, вышла из кухни. Она поняла, что говорили о ней.

— Слушай больше своего отца, мне этот телевизор даром не нужен, да и не до него мне. А этот ни одной передачи не пропускает. Твой отец как ребенок, верит всему, что говорят по этому ящику! — сказала она, чтобы дочь поняла, что слова ее отца не имеют к ней никакого отношения, что он просто подшучивает над ней.

Коротко порасспросив родителей о состоянии их здоровья, Тоты поднялась на второй этаж, в свою комнату, чтобы переодеться в домашнюю одежду.

По поведению родителей Тоты поняла, что они чувствуют себя неплохо, хотя, когда ехала сюда, собиралась сразу же измерить им давление, проверить пульс, послушать сердце.

В последнее время, приезжая к родителям, она, не дожидаясь их просьб, начинала свой визит с осмотра стариков.

На этот раз она взяла свои медицинские инструменты, чтобы все же послушать отца, но, спустившись вниз, не спешила делать это. Как только было предложено, сразу же села ужинать. А матери сказала:

— Неси, что там у тебя есть — еду, чай!

— Ужин готов, а если ты хочешь пить, рядом термос отца стоит, в нем есть немного чая, правда, он не такой горячий! — мать произнесла эти слова с сожалением, что не приготовила заранее чай для любимой и такой желанной дочери. Быстро сходила на кухню, принесла тарелку еды и поставила ее перед дочерью.

Тоты всегда было приятно находиться рядом с родителями, самыми близкими и родными людьми. Став матерью, она особенно остро почувствовала, какое это счастье — иметь родителей, знала, что такое счастье не каждому дается, и была благодарна Всевышнему за то, что ей такое счастье все же выпало, видела в этом милость Божью.

Тоты была первой девочкой в семье. Когда ей было два года, у нее появился младший брат. А в тот год, когда она пошла в школу, мама принесла домой еще одного малыша, и тоже мальчика. Мать потом хотела родить еще девочку, чтобы у Тоты была сестренка, но, как ни старались родители, это их желание почему-то долго не исполнялось.

Тоты окончила школу с хорошими оценками и поступила в медицинский институт. В это же время ее старший брат учился в России. Словом, дети радовали родителей своими успехами.

Самого младшего брата звали Тагы, он был всеобщим любимцем. Сверстники называли его Толиком, Толяном. В начальной школе он показал себя способным учеником, но позже, связавшись с дурной компанией, стал пропускать уроки, плохо учиться.

После окончания десятого класса отец устроил его на работу на свой завод, чтобы "он был у меня на глазах".

Через два-три года он стал приударять за красивой замужней женщиной кавказской национальности. В конце концов, это привело к тому, что однажды на берегу моря схватились две группировки. Во время этой схватки тяжелые ранения получили парни с обеих сторон. Одним из пострадавших был Тагы, пролежав неделю в больнице, он скончался от полученных ран. Для родителей гибель любимого сына стала страшной трагедией и невосполнимой утратой.

С тех пор в городском доме стариков стоит портрет сына в матросской бескозырке и с надписью "Привет из Красноводска".

Это была последняя фотография Тагы, мечтавшего стать матросом. Родители утешали себя тем, что душа сына живет в их доме и смотрит на них с этого снимка.

Сейчас родители радовались тому, что их беспокойная дочь приехала без предупреждения, что она переживает за их здоровье. За ужином они снова вернулись к тому случаю, когда отцу пришлось вызывать "скорую". Тоты почувствовала, что снова затронула больную струну матери, которая до сих пор считала, что тогда "скорая помощь" приехала не сразу, что ждать ее пришлось долго. Она, мать, хотела, чтобы кто-нибудь из влиятельных чиновников хорошенько "пропесочил" врачей "скорой", чтобы в следующий раз им было неповадно так медленно ехать на вызов. Для матери таким чиновником в первую очередь была ее собственная дочь, стоявшая во главе большого коллектива врачей. Она снова напомнила, как в тот раз сообщила, что ее дочь занимает большой пост, является руководителем большой городской больницы, что сказала она это специально, чтобы припугнуть того врача со "скорой".

Тоты знала, что ее мать любит прихвастнуть своей дочерью, занимающей высокий пост, что она гордится ею, и с пониманием относилась к ее слабости, потому что считала, что она, как и любая мать, имеет право гордиться своими детьми. Но улыбка отца и его ироничный взгляд ей тоже были понятны, он как бы говорил ей: "Дочка, ты, конечно, можешь поддакивать матери, но не вздумай верить всем ее словам!".

Слушая рассказ матери, Тоты подумала: "Если это врач, который знает меня, то он может подумать: "Какая у Тоты Тагановны высокомерная, невоспитанная мать!" Потом спросила у родителей: "А врач, который приезжал на вызов, русский или туркмен?"

Мать, упершись обеими руками в колени, с трудом поднялась с места, подошла к трюмо, в выдвижном ящике которого хранились лекарства, и достала оттуда небольшой листок бумаги. Протянула дочери:

— Когда я потребовала, чтобы он назвал имя и фамилию, он, похоже, испугался, что я буду жаловаться, и прямо на глазах переменился, сразу таким обходительным стал! Вот, на этом листке он написал свои данные и номер телефона. И еще на прощание сказал: если будет худо, звоните в любое время, я сразу же приеду.

Развернув поданный матерью листок бумаги, Тоты стала читать его, и вдруг почувствовала, как участилось ее сердцебиение, как запылало ее лицо. На листке было записано два номера телефона и еще вот это: "Хасар Мамметханов, врач "скорой помощи".

— Ах, мама, зачем же ты так вела себя, это же мой институтский преподаватель! — невольно воскликнула Тоты.

Она оказалась в неловком положении, ей было неудобно и стыдно за свою мать, она не находила себе места. Но вдруг заметила, что отец смотрит на них с хитрой улыбкой, он как бы говорил: смотри, что теперь сделает с этим доктором твоя мать!

— Папа, ты ведь знал такого машиниста тепловоза Мамметханова?

— Да, знал и даже раз, когда я был у железнодорожников парторгом, мы с ним ездили на форум железнодорожников в Ташкент. Он был исключительно работящим человеком… Как же я, шесть лет пробыв железнодорожным комиссаром, могу не знать машиниста Мамметханова!

— Так этот доктор — его сын.

— Да, ну? Это тот самый парень, о котором говорили, что он работает за границей?

— Да, это он, папа. Прежде чем уйти в армию, он два года преподавал у нас в институте.

— Тогда что же он делает тут?

— Он недавно вернулся из Ашхабада. Прежде он работал в военном госпитале. Кажется, оттуда ушел в отставку.

— А, значит, парню показали на дверь…

Узнав о том, что Хасар оказался за бортом и вынужден был приехать сюда, что теперь он довольствуется работой, которую ему удалось найти, хотя на самом деле является профессионалом высочайшего класса, старик искренне расстроился. Он и раньше заочно знал о нем как об очень сильном враче, гордился своим известным земляком.

Еще больше опечалился старик, когда Тоты рассказала о семейной драме Хасара, о том, что у него в аварии погиб взрослый сын.

В разговоре Тоты почему-то еще вспомнила, что среди преподавателей, которые обучали ее в те годы в институте, Хасар был одним из самых молодых. Только сейчас мать поняла, почему ее дочь сидела с недовольным видом, когда она ругала доктора, не принимала ее высказываний, и вид у нее был виноватый. Еще Тоты вспомнила, что от кого-то слышала, что Хасар, как и они, живет в этом дачном поселке, и тогда отец, до того лежавший на диване, вначале приподнялся, а потом и вовсе сел. "Я тут как-то видел в другом конце поселка человека, видно, это он и есть. Ну, да, после твоего рассказа мне кажется, что лицом он и впрямь похож на машиниста Мамметханова… ну, да, их дача как раз в том месте и находится. Я вижу, что он ни с кем не заводит знакомства, поэтому решил, что это просто отдыхающий, приехавший сюда в поисках тишины!"

Сообщение о том, что Хасар находится недалеко от них, вызвало у старика желание при удобном случае познакомиться с ним ближе. Он обратился к дочери:

— Ты, дочка, познакомь его с нами, он свой парень, вдруг прижмет, чтобы не вызывать "скорую" из города, можно будет обратиться к нему. Ты человек занятой, везде должна поспеть, и не всегда имеешь возможность быть рядом с нами. А с сыном машиниста Мамметханова я обязательно найду общий язык!

— Но вы уже познакомились с ним! — она с улыбкой посмотрела и даже подмигнула матери, которая все это время не решалась поддерживать их разговор, молчаливо сидела в сторонке.

После этого мать поняла, что ей не стоит вмешиваться в разговор отца и дочери, стала собирать со стола и относить на кухню посуду.

— Нет, это не то знакомство. Разве можно считать знакомством, когда ты находишься в когтях Азраила, а другой человек вырывает тебя из этих когтей?

Выслушав отца и подумав немного, Тоты пообещала свести их при первом же удобном случае. Тоты и сама уже давно мечтала о такой встрече с Хасаром. Просьба отца подвела итог ее мыслям в этом вопросе.

Перед тем, как отправиться на работу, Тоты по привычке измерила отцу давление, послушала сердце, пульс. Сердце опять билось неровно, и она отнесла это к переживаниям из-за домашних проблем, ей и в голову не приходило, что старик мог расстроиться из-за Хасара, оказавшегося в такой беде.

— Папа, что, опять сын приходил, воду мутил?

— Да, нет, слава Богу, с тех пор, как сошелся с этой казашкой, сын стал меньше пить, похоже, взялся за ум.

Вчера он с кем-то на машине приезжал. Ничего не просил, а то ведь обычно, когда мы получали пенсии, он обязательно требовал свою долю: "Не могли бы вы ли подать бедному-несчастному?" Мы сами спросили, что ему надо, а он говорит: ничего, просто приехал проведать вас. Надо же, хорошие слова знает. Он даже вот что сказал: "В выходные приеду с женой, она у вас уберется и постирает".

— У него все несчастья начались из-за той жены, которая бросила его и уехала к детям! Она вроде бы сейчас этому посылает сигналы: приезжай, мол, сюда, к детям! Да пусть она катится, куда подальше, но она ведь с собой и наших чудесных внуков увезла, бесстыжая…

При упоминании внуков на глаза старой женщины навернулись слезы.

Многое повидавший на своем веку, старик все понял, и чтобы как-то развеять грусть жены, перевел все в шутку:

— Видишь, дочка, как повезло твоему брату. Там у него жена, которая зовет, а здесь жена, которая держит его за хвост, не отпускает! — он старался показать Тоты, что чувствует себя неплохо, хотел успокоить дочку. Но Тоты все равно чувствовала, что что-то такое было, что могло расстроить ее отца.

— Тогда отчего у тебя заболело сердце? — упрямо твердила она, как врач желая узнать причины его недомогания.

На этот раз вместо отца голос подала мать Тоты:

— Ты же знаешь своего отца, дочка. Если ему что-то не по душе, он обязательно пойдет до конца.

А потом она рассказала, что сегодня перед полуднем в поселке появилось три-четыре незнакомца.

Старик в это время сидел на лавочке возле калитки, дышал свежим воздухом и созерцал окружающую природу.

Увидев незнакомых людей, разгуливавших по дачному поселку, он решил, что они ищут чей-то дом.

Старик решил подойти к незнакомым парням и подсказать им нужный адрес.

Незнакомые люди и прежде появлялись в этом поселке, особенно вне купального сезона: кто-то искал чей-то дом, а кто-то просто хотел пару-тройку дней отдохнуть в тишине.

Судя по одежде, эти люди были из числа небедных. Они были в соболиных шапках и модных пальто, пошитых в Европе, Турции. И только один из них был одет простенько, да и на голове у него была плоская кепка.

В центре группы стоял полноватый человек невысокого роста, он, словно дирижер оркестра, размахивая руками, показывал то на одну сторону поселка, то на другую и при этом что-то говорил. Другой, размахивая руками в воздухе, словно проводя по морю границу, чувствуя себя хозяином всей земли, чем-то распоряжался.

Старик подошел к ним и поздоровался, в надежде, что это поможет завязать разговор и все выяснить. Незнакомцам появление старика явно было не по душе, они окинули его недовольным взглядом.

"А этот откуда вылез?" — читалось в их глазах, когда они перекидывались друг с другом взглядами.

И лишь один из стоявших, худощавый сероглазый мужчина, что-то записывавший на листке бумаги, поднял голову и с достоинством ответил на приветствие старика.

Старик, хоть и не был с ним близко знаком, знал этого парня, знал, что он работает в хякимлике, занимает небольшую должность.

Старик встречал его на всяких мероприятиях, куда приглашали и его, на День Победы или еще какое-то мероприятие. Его работа называлась "мальчик на побегушках", он выполнял всякие поручения. Двое других старику были незнакомы. Оба были хорошо одеты, вид у них был уверенный, как у людей, приближенных к властным структурам. Тот, что с усиками, говорил по-туркменски с сильным акцентом, зато второй, крепко сбитый мужик, больше похожий на перса, говорил на чистейшем туркменском языке.

По их виду и поведению старик определил, что это не простые смертные, не обыватели, а те, про которых в народе говорят, что они после распада страны разбогатевшие, сами же они предпочитают называть себя "новыми туркменами", которым все дозволено, ибо они на то имеют право и деньги.

Это-то старик понял, другое ему было непонятно: почему эти состоятельные люди бродят по этому поселку, когда совсем рядом поднялись корпуса отличных домов отдыха!

Старику пока еще было неведомо, что один из присутствующих намерен купить участок побережья, выстроить на нем большой дом отдыха и распоряжаться им по своему усмотрению. Он, конечно, знал, что в нынешних условиях, при так называемых рыночных отношениях, государственное имущество в мгновенье ока переходит в частные руки, что все продается и покупается, но он даже мысли не мог допустить, что когда-нибудь это ударит и по нему.

Старик видел, что эти люди не настроены общаться с ним, но любопытство взяло верх, и он обратился к знакомому парню, желая ближе познакомиться с этими людьми.

— Сынок, кто эти люди, которые находятся рядом с тобой? Или это землемеры?

Знакомый парень молчал, не зная, как ответить на вопрос старика. Молча, посмотрел по сторонам, сглотнул слюну.

Въедливый старик в конце концов разозлил говорившего в это время Аннова, и он поспешил ответить вместо парня:

— Вот что, дед, если ты шел мимо, так и иди своей дорогой!

Тебе-то какое дело? Чего ты суешь свой нос, куда тебя не просят? — он потребовал, чтобы старик как можно скорее убирался прочь, потом повернулся к стоявшим и продолжил речь.

Старику не понравился тон этого высокомерного человека.

— Это почему же это не мое дело? Кто вас знает, может, вы воры, что-то тут вынюхиваете? Таких, как вы, в последнее время слишком много развелось. Еще как это мое дело!

Претензии старика еще больше разозлили Аннова. Сам того не заметив, он вспылил:

— Эй, старый, хватит болтать, убирайся вон! Даже если эта земля была твоей, теперь она моя! Тебе какое дело, как я по своей земле хожу?!

— Как это — твоя земля? — потрясенно спросил старик.

— А вот так! Через два-три месяца увидишь, как. Ты отсюда уберешься со своим барахлом, а мы тут развернем гигантскую стройку.

Видя, что слова его словно молнией поразили старика, Аннов самодовольно улыбнулся.

Чтобы продолжить разговор подальше от старика, эти люди направились в сторону моря, тогда старик подозвал к себе знакомого парня и спросил:

— Скажи, сынок, кто эти люди и что им надо?

— Эти люди — бизнесмены, они приехали сюда, чтобы построить на побережье свой пансионат. У них, отец, есть договоренность с хякимом{5} города.

— Какая такая договоренность? Если это не государственное строительство, то кто имеет право лишать живущих здесь людей собственности и на месте их домов строить другую собственность?

— Не знаю, — знакомый парень пожал плечами. А потом, чтобы было понятно, что спор здесь неуместен, добавил: — Этот человек то ли друг хякима, то ли его односельчанин, короче, близкий ему человек. Так что у них есть от него разрешение выбрать на берегу моря участок для строительства!

Старик растерялся, он пережил неприятное чувство, будто у него уже отбирают его дом и разоряют его родное гнездо. И тогда он обратился к знакомому парню с просьбой:

— Сынок, а ты не мог бы увести этих людей куда-нибудь подальше от нас, берег-то огромный, им другого места что ли не нашлось? Пусть строят себе, сколько хотят, но почему обязательно на месте наших домов?

Ответ парня был коротким:

— Отец, этот вопрос большие люди решают, а мы всего лишь мальчики на побегушках. Мне сказали, чтобы я привез их и показал им этот поселок, я и выполнил данное мне поручение, — парень пытался объяснить старику, что от него ничего не зависит, не хотел, чтобы тот на него обижался.

Только теперь старик понял, что у этих людей мощная поддержка. А эти люди, отойдя от старика подальше, продолжили свой разговор, Аннов снова стал размахивать руками и воображать себя хозяином здешней земли.

Оттуда старик вернулся в расстроенных чувствах, у него снова заболело сердце…

Когда мать рассказала дочери обо всем этом, Тоты произнесла: "Я так и знала, я же вижу, что что-то случилось!", — и озабоченно посмотрела на отца.

Размышляя над тем, какое отцу дать лекарство, она одновременно думала о том, как легко ранить человека преклонного возраста, как мало надо, чтобы вывести его из равновесия.

Увидев в окно, что за ней приехала служебная машина, Тоты, прежде чем уйти, попыталась успокоить стариков: "Не думаю, чтобы без вашего согласия они на что-то такое решились! Не переживайте, — все будет хорошо!" — заверила она родителей, давая им понять, что она сама увидится с нужными людьми и утрясет этот вопрос.

Старики проводили ее до ворот. Они с любовью и гордостью смотрели вслед дочери.


* * *

Потягиваясь, Хасар вышел во двор. Было еще темно, на дворе продолжала властвовать ночь.

Услышав плеск волн, еще толком не проснувшись, подумал, как хорошо было бы сейчас оказаться возле моря, чтобы ласковый соленый ветерок погладил лицо и отогнал остатки сна. Но желание поспать еще немного взяло верх, и он вернулся в постель. Если ему не удавалось выспаться, он всегда чувствовал себя неважно. У него портилось настроение, как будто он только что увидел дурной сон.

Больше всего на свете он любил море, но сейчас ему не хотелось выходить из дома, хотя море было рядом. Он снова крепко уснул, сказалась вчерашняя бессонная ночь, и проснулся только к полудню.

В доме царил многодневный беспорядок. На расстеленном сачаке стояла вчерашняя сковорода с остатками еды, валялись куски недоеденного хлеба, тут же были и чайники с пиалами. И даже одежда не была убрана, от усталости он не развесил ее по местам, и она лежала сваленной на стуле.

Когда вещи находятся не на своих местах, это тоже раздражает, мешает жить. Что-то приходится искать по всему дому, короче, сразу видно, что в этом доме не хватает женской руки.

Может, поэтому, хоть женщины рядом и не было, думать о ней приходилось постоянно.

Переехав сюда, Хасар жил отшельником, вел аскетический образ жизни, постоянно думал о чем-то своем. Зимой, в начале весны и осенью в дачном поселке мало народу, так что и общаться-то особо не с кем. Здесь шумно и многолюдно только летом, всех манит отдых на море. В другое время года найти здесь себе собеседника проблематично.

Чаще всего, погружаясь в свои мысли, Хасар забывал, где он находится, почему он здесь находится, всеми помыслами своими он уходил в прежнюю жизнь. Причем, все его воспоминания были связаны с Дуньей. Она обязательно появлялась в его мыслях.

Его все еще тянуло к Дунье, несмотря на то, что произошло в их жизни, для него она по-прежнему была единственной и неповторимой, желанной женщиной.

Сегодня Хасар проснулся позже обычного. Он любил, открыв глаза, включить радио и слушать музыку, которая каждое утро звучит в течение часа, сегодня он опоздал, но все равно по привычке дотянулся рукой до радио и включил его. На его счастье, по радио давали песни, которые были не хуже утренней музыки. Комната наполнилась скрипучим старческим голосом Чувала бахши, исполнителя дестанов…

От имени Шасенем он призывал девушек вытащить из воды сундук и спасти Гариба, попавшего в немилость к царю Шаапбпасу, который заковал его в сундуке и бросил в море…

Подходите к сундуку,
Посмотрите, кто там есть.
Свою душу с душой его соедините,
Девушки, достаньте сундук из реки,
Все вместе вытяните молодца из воды.

Он убавил звук радио, и голос певца тоже стал тише и спокойнее, будто сундук уже вынут из воды, а Гариб спасен.

… Вот он сидит в кабине одной из военных машин, караван которых возвращается с учений где-то в Германии.

Он с завистью рассматривает аккуратные немецкие города и села.

Дунья с нетерпением ждет мужа из многодневного похода, и вот она, увидев, что они возвращаются, вместе с детьми выскочила из дома, чтобы встретить любимого у порога… Дождавшись, когда он обнимет детей и отойдет в сторонку, она прислонялась к его пыльной и потной шинели, клала голову ему на грудь и ласково шептала:

— Здравствуй, счастье мое, как же я соскучилась по тебе…

В последнее время эти приятные воспоминания Хасар непременно заключал фразой: "Эх, Дунья, что ж ты все так испортила…" Бывало, что с этого места мысли уводили его совсем в другую сторону, и он снова начинал думать о том, почему все это случилось в его жизни, что стало причиной, приведшей его семью к такой драме. И никак не мог найти случившемуся сколько-нибудь разумного объяснения.

Хасар ополоснул металлический чайник, наполнил его водой, включил газ и поставил его на плиту. Пока вода грелась, он занимался наведением порядка. Для начала снял со стула одежду и развесил ее в старинном платяном шкафу с большим зеркалом на дверце. Подмел в комнате, и теперь она приобрела совсем другой вид. У Хасара было такое ощущение, словно это не он занимался уборкой, а Дунья привела все в порядок, а потом вышла из комнаты, чтобы вынести собранный мусор, и ушла.

У моря одиночество воспринимается особенно остро, гораздо сильнее, чем даже думал Хасар. И если не свыкнуться с ним, можно с ума сойти от тоски…

Хасар не любитель подолгу сидеть у телевизора. Да в последнее время там и смотреть-то нечего, сплошь американские боевики. Стрельба, кровь льется рекой, убитые, раненые… Куда делись прежние интересные фильмы, от которых невозможно было глаз оторвать? Они, как мамонты, вместе с СССР исчезли даже из кинотеатров.

Теперь в свободное от работы время его основным развлечением были книги. Хасар и раньше любил читать, но теперь, в этой пустыне, книги стали просто его спасением.

А книг у него было достаточно. В один из приездов сюда с детьми он купил в одной из библиотек, переезжавших из Красноводска, Всемирную литературу в 200-х томах всего за 875 рублей.

Он давно мечтал иметь у себя эти книги, и вот повезло.

В каждый приезд он увозил отсюда по нескольку томов, но здесь осталось еще достаточно книг. Теперь эти книги мужественно делили с ним его одиночество. Заезжая к матери, он каждый раз отбирал какую-нибудь книгу и вез ее к себе домой.

Ему порой приходила в голову мысль, что эти книги остались здесь неспроста, почему-то у него не всегда бывала возможность забирать их с собой. "Похоже, Небесам уже тогда было известно, что мне придется вернуться сюда!"

Хасар считал, что его судьба была предопределена какими-то высшими силами.

Переехав сюда, Хасар нашел для себя и еще одно развлечение. Он завел себе специальную тетрадь, в которой делал то ли дневниковые записи, то ли делился с ней своими воспоминаниями — писал мемуары.

Вообще-то это занятие было для него не внове, еще служа в Германии, он видел, как некоторые офицеры ведут дневник. Он тогда пришел к выводу, что эти мгновения жизни пройдут, а человеческая память не может хранить их годами. Значит, надо все записывать, чтобы потом было что вспомнить. Он тогда года два вел свой дневник.

Этот дневник сейчас валяется где-то там, среди вещей Дуньи. Каждый раз, начиная дневниковые записи, он вспоминал о том, первом дневнике, и ему хотелось хотя бы краем глаза заглянуть в него. Сожалел о том, что, уезжая, не вспомнил о нем и не прихватил его с собой.

Как страницы того дневника были посвящены главным образом Дунье и детям, так и в новых записях фигурировали по большей части его внуки, сын, дочь, мать и младший брат.

Хоть и редко, но в дневнике появлялись записи о коллегах, других людях, с которыми он общался, в частности, о встрече с генералом Серкяевым.

Каждый раз, садясь за стол, чтобы сделать в дневнике очередную запись, он вдруг вспоминал своих давних друзей, и тогда тоска с новой силой наваливалась на него.

Завтракал Хасар ближе к обеду, потом пошел из дома, чтобы прогуляться к морю. Лицо обдал приятный ветерок, успевший напитаться солнечным теплом. Это был знакомый солоноватый бриз, каждое утро поднимавшийся с моря.

Зимой такой ветер пронизывает насквозь, пробирает до костей, но с наступлением весны он становится все мягче и мягче. Сейчас он мечется по улицам дачного поселка, ощупывая, оглаживая его дома, деревья, кусты.

Выйдя со двора, Хасар запер калитку и пошел направо, в сторону моря. Совсем скоро он был уже далеко, а над головой его кружили крикливые чайки.


* * *

На специальное приглашение матери Хасар прибыл с некоторым опозданием — по пути ему пришлось заехать на рынок, чтобы купить запчасти для машины. Уже прошло то мгновение утра, когда душа наполняется свежестью.

Улицы города наполнились машинами и людьми, и началась обычная жизнь города.

Мать все еще была озабочена тем, чтобы выправить неровную жизнь Хасара. Знала, что он еще не оправился от ударов судьбы, знала, что его душевные раны вряд ли когда-нибудь заживут, и все равно хотела как-то изменить жизнь своего несчастного сына. Не могла она видеть его страданий!

Не так давно она напомнила Хасару о своем преклонном возрасте, сказала, что хотела бы еще при жизни видеть его счастливым, и, словно советуясь с ним, сообщила, что присмотрела для него парочку приличных женщин. Мать надеялась, что ее хлопоты увенчаются успехом, и если в доме появится женщина, жизнь сына кардинально изменится.

Хасар ничего не ответил матери, промолчал. Мать же расценила его молчание как знак согласия. Не зная о том, что мать продолжает искать ему невесту, Хасар успел забыть о том разговоре.

Мать остановила выбор на женщине с ребенком, которая была им дальней родней с дядиной стороны. Женщина была разведена, и уже года два-три вместе с ребенком жила в родительском доме. Через знакомых доверенных женщин она получила согласие разведенки.

Женщина эта тогда спросила:

— А что за человек, этот Хасар-еген?[7] По вашим рассказам, он одинокий человек, который спрятался в нору, как изгнанная со двора собака, и сидит там тихо. Ему, похоже, семья и не нужна! — заключила она. Но потом, о чем-то подумав, дополнила свой вопрос. — То, что он намного старше, Бог с ним. Меня другое интересует: есть ли у него жилье, машина, средства для содержания женщины?

Женщина-посредница тогда немного растерялась, но все же решила не кривить душой и не говорить неправды:

— Нет, я не слышала, чтобы у него было какое-то большое богатство! Он самый обычный врач, живущий на зарплату.

Машина у него, возможно, и имеется.

Женщина, представлявшая свою жизнь после вторичного замужества несколько иначе, была разочарована, она сделала для себя вывод, что в таком случае ей нет никакого смысла выходить за этого человека замуж:

— Если я не буду носить то, что мне хочется, и есть в свое удовольствие, тогда зачем мне выходить замуж за человека, который мне в отцы годится?

И все же посреднице удалось уговорить ее встретиться с кандидатом в женихи. Тогда она решила приехать в город как бы в гости, чтобы заодно встретиться с Хасаром.

Вскоре после этого разговора она перед самыми выходными приехала к ним в гости, по-родственному, посчитав, что и Хасар в это время должен быть дома.

Хасар, конечно, ничего об этом не знал. Когда мать попросила его заглянуть к ним, он решил, что дома опять затевается какой-то праздник, может, чей-то день рождения решили справить.

Войдя в дом, Хасар увидел, что за сачаком в комнате матери сидят четыре женщины. При виде вошедшего они вдруг засуетились. Как только Хасар вошел в дом, жена младшего брата вскочила с места и почтительно поклонилась деверю, а потом взяла один из опустевших чайников и вышла на кухню.

Рядом с матерью сидела полная женщина средних лет, она улыбалась и неотрывно смотрела на Хасара, а потом приветствовала его по-старинному, положив обе руки ему на плечи:

— Хасар-еген, как дела?

И хотя женщина назвала его "егеном" — племянником, Хасар ее не узнал. Просто предположил, что это кто-то из их родственников.

Сидевшая рядом с ней молодая женщина в тонкой косынке исподлобья бросила на Хасара любопытный взгляд.

Пока стоявшая рядом родственница разговаривала с ним, объясняя, кому и кем она приходится, от внимания Хасара не ускользнуло, что сидевшая у сачака молодая женщина, ковыряясь в клеенке, опять с интересом посмотрела на него, и он понял, что это было не простое любопытство. А может, она тоже какая-то их родня?

Мать предложила сыну:

— Сынок, ты иди в свою комнату, наша невестка сегодня готовит твой любимый плов с рыбой.

Решив, что эти женщины обычные гости, завсегдатаи их дома, которых он просто не знает, Хасар не усмотрел ничего подозрительного в том, что сегодня его мать была как-то поособому оживленной.

Войдя в гостиную, он сел на диван, чтобы видеть стоящие напротив полки с аккуратно расставленными книгами.

Стал разглядывать их, чтобы выбрать одну из них и взять с собой.

Штора на окне была отдернута, и он увидел за окном, как пошли в рост кусты трехлетней арчи, которую они в прошлом году посадили с сынишкой брата. Они были покрыты густой зеленой кроной.

Его удивило, что в доме не видно ни брата, ни его сына, хотя был выходной, но потом он решил, что они, вероятно, могли уехать на рынок за продуктами или еще по каким домашним делам. Неожиданно в комнату вошла молодая незнакомка, в руках она несла чайник чая. "Еген, вот, я тебе чай принесла!" — проворковала она, глядя на Хасара. А потом добавила:

— Обещали и обед скоро подать, — чуть ли не шепотом сообщила она. Вместо ответа Хасар, не глядя на женщину, молча кивнул головой. Но женщина, поставив перед ним чайник с чаем, не ушла, как предполагал он. Хасар не сразу сообразил, что происходит, ему было непонятно, почему эта незнакомая женщина разговаривает с ним как с близким человеком.

А женщина легко вскочила с места и буквально перелетела на его сторону, по-хозяйски уселась рядом.

Наполнив пиалу чаем, она протянула ее Хасару, в этот момент они оба почувствовали, как краска залила их лица.

Поведение женщины вызвало у Хасара желание узнать об этой женщине больше, его разобрало любопытство. Ей где-то лет тридцать-тридцать пять, и она с удовольствием сидит рядом с ним. На ней бархатное платье красного цвета с большой вышивкой. Обычно, первое, что бросается в глаза мужчине, когда он разглядывает женщину, это ее грудь. У этой грудь очень даже ничего, вон как она дразнится из-под платья…

Когда женщина опускалась вниз, конец ее тонкой косынки упал на грудь. Она небрежно откинула его за спину, и снова обратилась к Хасару:

— Хасар-еген, ты возле моря живешь?

— Да, — машинально ответил Хасар, все еще не понимая, почему ему задают такие вопросы, а тем более, почему всем этим интересуется вот эта незнакомая женщина.

— Слушай, а тебе не тоскливо там одному жить? Знаю, летом хорошо устроить на берегу моря пикничок, захватив с собой все необходимое, вплоть до котлов, кесе и ложек.

В дверях появилась жена брата, неся в руках поднос с дымящимся пловом.

— Вот, берите, угощайтесь! — она протянула блюдо с аппетитно пахнущим пловом молодой женщине.

Незнакомка поставила блюдо с пловом на середину сачака, после чего отодвинула в сторонку подушки, на которые обычно опираются мужчины, и села поближе к Хасару.

И только теперь Хасара словно током ударило. Он наконец-то сообразил, кем может быть сидящая рядом с ним женщина. Видно, это та самая невеста, которую отыскала для него мать. Хасара бросило в пот, у него лоб покрылся испариной. Похоже, в комнате не хватало воздуха. Он знал, что мать занимается поисками невесты, но не думал, что это может случиться так скоро. Вот те и раз! Про себя Хасар подумал: "Она как верблюд, которому трудно встать с места, если уж он опустился вниз!" Но не знал, как сказать ей, чтобы она пошла в комнату, где сидят женщины. Не сумел.

Поэтому старался по мере возможности быть вежливым.

Ему так хотелось вволю поесть этот вкусный плов, но рядом с незнакомой женщиной он чувствовал себя неловко.

Лишь поклевал немного, как птичка, а про себя все думал о матери и ее ненужных хлопотах.

"Да, мама, похоже, поторопилась". Женщина с виду была ничего себе, но Хасару не понравилась ее чрезмерная раскованность в присутствии незнакомого мужчины. Он был согласен иметь ее в родственницах, но не видел рядом с собой в совместной жизни. Сейчас его чувства превалировали над разумом, и эти чувства подсказывали ему, что в поисках жены для сына его мать ошиблась дверью. Хасару хотелось встать и выйти из комнаты, но он подумал, как обидится мама, которая так старается для него, да и женщине его поведение может показаться оскорбительным. Надо как можно деликатнее выйти из создавшегося положения, сделать так, чтобы никого не обидеть.

И хотя вначале Хасар был недоволен сватовством матери, но, поразмыслив, отнесся к ее деятельности с пониманием.

Попытки матери любым путем устроить его жизнь вызвали у Хасара улыбку.

Женщина восприняла эту улыбку как желание Хасара быть с ней. Спокойно продолжая есть плов с одного конца блюда, она снова обратилась к Хасару:

— Плов очень вкусным получился. А ты почему не ешь?

— Да я недавно ел.

— Может, ты привык перед обедом что-то для аппетита принять, скажи, не стесняйся!

Женщина кивнула в сторону бара, за стеклом которого выстроились в ряд бутылки с напитками.

— За рулем. И потом, мне скора на смену заступать.

После этого они снова замолчали. Женщина, кажется, что-то поняла, на ее лицо набежала легкая тень.

— А вы ешьте, не стесняйтесь! — вежливо предложил Хасар.

— Да у меня тоже аппетит пропал!

Женщина ответила, не глядя в сторону Хасара, чтобы он понял, что обидел ее.

Плов почти нетронутым унесли обратно. Когда убрали сачак, женщина еще раз посмотрела в глаза Хасара:

— Хасар-еген, и это все, на что ты способен?

Хасар понимал, что этим хотела сказать оскорбленная женщина, но у него не нашлось слов для ответа ей. Он и вправду не знал, что говорят в таких случаях.

В ее словах отчетливо прозвучали и обида, и разочарование, и упрек, и ирония, словом, вся гамма чувств сосредоточилась в этих нескольких словах женщины, почувствовавшей себя униженной.

Женщина поняла, что она ему не нужна. Схватила пустой чайник и, как ужаленная, выскочила из комнаты.

После ухода женщины Хасар вспомнил о своих делах, и ему тоже не захотелось оставаться здесь. Ему было неприятно, что он оказался втянутым в эту историю, что он, сам того не желая, обидел женщину, которая, возможно, и не заслуживала этого.

Увидев выходящего из комнаты Хасара, мать, не успевшая переговорить с женщиной и узнать о результатах ее встречи с сыном, крикнула ему вслед:

— Сынок, ты после работы обязательно загляни к нам!


* * *

Тоты приснился сон. Да какой! Непонятный сон, сказочный какой-то.

… Тоты на море, она стоит на скале, распростертой над морем, и всматривается то в море, то в небо. Может, она кого-то провожала и теперь решила хотя бы издали еще раз увидеть его.

Шея у нее длинная, вытянутая, как у журавля, когда ветер надувает подол платья, и он становится похожим на парус, ей хочется стать журавлем и взлететь в небо.

Вроде бы рядом с ней стоит и Хасар. Сначала он был где-то там, позади, спокойно прохаживался по берегу моря, вернее, вначале было непонятно, кто этот человек. И лишь подойдя ближе, Тоты узнала его. Его появление вызвало у Тоты чувство, будто ожидаемый ею человек появился совсем с другой стороны, не с той, с которой она ждала его. Потом они вдвоем стояли на уступе, глядя в небо, и были похожи на скульптуру рабочего и колхозницы с серпом и молотом, установленную перед входом на ВДНХ в Москве.

Скучившиеся на небе серые тучи стали потихоньку опускаться вниз, готовые вот-вот коснуться морской глади.

Момент взлета. Тоты и Хасар не заметили, как у них вдруг выросли крылья, и они превратились в журавлей.

Хлопая крыльями, они взмыли в небо.

А снизу на них с завистью смотрит море. И это понятно, все завидуют пернатым, их способности летать. Глядя на них, похоже, и море поверило в свою способность взлететь.

Те, кто умеет летать, всегда радуют и вдохновляют тех, кто хочет летать. Потому что они верят, что когда-нибудь тоже научатся летать.

Тоты с Хасаром, превратившись в белых журавлей, летят над вселенной и с удовольствием всматриваются в не виданный ими доселе окружающий мир. Они рады, они счастливы…

… Вдруг они заметили, как морские волны, радостно подпрыгивая, начали взлетать вслед за ними, хлопая в воздухе крыльями как веслами.

Их поведение напомнило Тоты картинку из древности, которую она увидела недавно в одном из журналов…

Взмывающие в небо волны напомнили Тоты армию Огуз хана, отправившуюся в поход следом за волчицей-матерью. Ей было приятно рассматривать картину шествия Огузхана с сыновьями и отважными джигитами, но она не думала, что когда-нибудь может и сама оказаться похожей на него.

Неожиданно набежали черные тучи. Они приплыли сначала с запада, их становилось все больше и больше, а потом тучи пошли и с северной стороны, они постепенно сближались друг с другом, а потом, соединившись, превратились в сплошную черную кошму.

Неожиданно Тоты обратила внимание на то, что Хасар уже не летит рядом с нею. Вполне возможно, что эти тучи украли его у нее и спрятали в укромном месте.

Она смотрит по сторонам, ей страшно, потому что не на кого было положиться. На нее надвигалась ужасающая чернота, готовая поглотить ее без остатка.

Тоты летает среди черных туч, надеясь отыскать Хасара.

Она вдруг вспомнила про войско Огуз хана и обернулась.

И увидела, как в ее сторону, поднимая клубы пыли, скачет всадник на резвом коне. Только сейчас Тоты заметила, как высоко она поднялась над землей.

Подняться то поднялась, а как теперь с такой высоты на землю спускаться?

Тоты мечется из стороны в сторону, она хочет найти Хасара или хотя бы услышать его голос. В поисках любимого она даже сквозь черные тучи пролетала.

Наконец черные тучи испугались войска Огуз хана, по направлению движения которого тьма рассеивалась и наступал свет, они стали потихоньку отступать. Но от Хасара по-прежнему ни слуху, ни духу. Получив поддержку от войска Огуз хана, Тоты теперь совсем осмелела, летала без страха. Она молила уходящие от нее черные тучи, чтобы они отдали ей ее любимого Хасара. И спустя какое-то время с неба донесся его голос.

Устало размахивая крыльями, Тоты увидела летящего в ее сторону Хасара. Собрав последние силы, Тоты устремилась ему навстречу.

— Хасар, мой любимый Хасар! — закричала она человеческим голосом, хотя и была белым лебедем, и заплакала…

Тоты проснулась от собственного радостного крика…

Вся подушка была мокрой от слез…

Сидя на постели, Тоты пыталась растолковать свой сон.

Как бы там ни было, решила она, но ее ждут какие-то добрые перемены в жизни.

С тех пор, как узнала о приезжавшей к отцу "скорой помощи", она стала непрестанно думать о Хасаре. Вернее, мысли о нем то и дело возникали сами собой. Поэтому она и сделала вывод, что ее сон каким-то образом навеян ее думами о Хасаре.


* * *

После неудачной встречи с кандидаткой в жены Хасар думал, что мать рассердилась на него и ждет, когда он появится, чтобы высказать ему все свои претензии и обиды.

Приехав домой на следующий день, он застал мать сидящей возле неубранного сачака. Она сидела, вытянув перед собой негнущиеся ноги, и была дома одна. Домашние ушли кто на работу, кто в школу.

Поздоровавшись с сыном и расспросив его о делах, мать налила пиалу чая и протянула ему.

— На, выпей пиалу чая!

— Мне не хочется чая, нене!

— Тогда иди сюда, садись у сачака, может, что-нибудь поешь? — Мать дернулась, хотела встать и идти на кухню, чтобы принести оттуда что-нибудь из еды.

— Не беспокойтесь, нене, я уже позавтракал!

Мать не стала во второй раз предлагать ему чай, чтобы не получить отказа, и поставила пиалу рядом с собой.

— Если ты не хочешь, я сама выпью, детка!

Она отерла ладонью вспотевшее лицо и внимательно посмотрела на сына.

— Ну, как тебе, сынок, невеста, которую я нашла? — спросила вдруг она.

Хасар был готов к такому разговору, поэтому ничего не ответил матери, только с улыбкой посмотрел на нее, как бы спрашивая: "Мама, неужели я достоин такой молоденькой женщины?"

Мать и без слов поняла сына, а когда заговорила, сын понял, что она и сама в какой-то мере согласна с ним.

— Да знаю я, не понравилась она тебе. Вы, как и ваш отец, не станете связывать свою жизнь с первой встречной!


Вначале Хасар услышал в словах матери "разве после такой прекрасной женщины, как Дунья…", но когда она упомянула отца, понял, что она вспомнила какие-то приятные эпизоды из своей жизни.

… Это воспоминание связано с тем временем, когда отец только-только приступил к работе на железной дороге.

Когда отец Хасара был юношей, родители решили женить его на девушке, которая была хороша собой и про которую говорили, что она бойкая девушка. Эта бойкая девушка любила драться со своими невестками. Отец Хасара тогда сказал родителям: "Мне такая жена не нужна, мне совсем ни к чему слава мужа, чья жена дерется с женщинами своего села. Если хотите женить, возьмите мне в жены дочь Баллан бая — красивую и скромную девушку. А если нет, тогда я женюсь на первой встреченной в городе татарке или русской, мне без разницы!" Короче, он отменил уже готовое сватовство.

Но родителям не хотелось женить его и на дочери Баллан бая, которого в те годы зачислили в ряды баев и кулаков.

Однажды об этом разговоре узнала и дочь Баллан бая, и хотя они раньше не встречались, она поняла, что нравится этому юноше. Тогда она через знакомую женщину передала ему новенькую тюбетейку, вышитую ее руками, и это был знак: он тоже ей нравится.

Домашние остерегались приводить в дом невестку, которая была дочерью скандально известного человека, зато их сын не побоялся этого. Однажды ночью он привел девушку домой, представил ее родителям и той же ночью увез в Казанджик, где он в ту пору работал. В управлении дороги поддержали своего молодого работника, и вскоре они сочетались законным браком. Молодоженам выделили крохотную комнату в общежитии. А что еще надо для счастья двум любящим друг друга молодым людям?! Говорят же, что с милым и в шалаше рай.


Воспоминания вызвали приятные чувства и ощущение, что судьба родителей частично повторилась в судьбе детей.

После этого мать и сын еще лучше поняли друг друга.

Провожая сына, мать сказала:

— Хасарджан, сынок, если тебе не понравилась женщина, которую нашла тебе я, другую придется тебе самому искать. Не думай, что так легко найти свою единственную.

И хотя мать не назвала ее по имени, Хасар понял, что она имела в виду Дунью. А в конце мать добавила: "Если твои поиски затянутся, мне придется снова самой взяться за это дело!".

Хасар радовался, что мать не была на него в обиде за то, что он отверг ее предложение.


* * *

Весной Красноводск становится по-настоящему приморским городом, в это время года он чаще всего тонет в дымке висящего над морем тумана, оседающего влагой на стенах его домов.

Город становится по-весеннему ярким и веселым.

Солнце тоже совсем другое, оно не очень-то светит и не очень греет, зачастую прячется за облаками, укрывшись тучами.

Хасар уже не раз вспоминал, что на этой неделе их с Гасаном Алиевичем пригласила к себе в гости Тоты.

Несколько дней назад она специально заехала к ним и пригласила обоих в гости, сказав: "Папа хочет встретиться со своим спасителем". На самом же деле у нее была другая цель — сблизиться с Хасаром, поэтому-то она и пригласила их к себе домой. Для этого она заранее позвонила заведующему "скорой помощью" Гасану Алиевичу и в разговоре с ним как бы невзначай спросила: "Надеюсь, Хасар Мамметханович тоже на работе?". Выяснив то, что ее интересовало, добавила: "Если вы оба на месте, я сейчас заеду к вам!".

Гасан Алиевич, которому рассказали о претензиях жены больного, который оказался отцом Тоты, к обслуживанию врачей "скорой", решил, что она хочет поговорить с ними и выразить недовольство их с Хасаром работой. Этот звонок испортил ему настроение.

Когда Хасар пришел на работу, всезнающая Фатима Гасановна доложила ему о звонке Тоты к Гасану Алиевичу, в разговоре с которым она упоминала и имя Хасара. Он подумал, что Тоты хочет заехать к ним и упрекнуть их в невежливом обращении со старым человеком, просить их быть с такими людьми мягче, внимательнее. Но Хасар не сделал ничего такого, в чем его можно было бы упрекнуть!

Ему стало неприятно.

… Когда знакомая машина Тоты остановилась возле "скорой помощи", старый заведующий, переживавший, как все будет, вышел на улицу и приветливо встретил ее. Войдя вместе с гостьей в кабинет, он велел секретарше вызвать к нему из отделения Хасара.

Когда Хасар появился в дверях кабинета, Тоты встала с места и приветливо улыбнулась ему: "Здравствуйте, ёлдаш мугаллым!"[8] — и застенчиво протянула руку.

Гасан Алиевич, в какой-то мере считавший и себя виноватым в том, что на Хасара поступила жалоба, ведь он был его начальником, увидев, что его гостья превратилась в ученицу, а подчиненный — в уважаемого преподавателя, сообразил, что никакого разноса не будет, что причина визита совсем в другом. Он сразу же успокоился, у него поднялось настроение. Со смехом спросил, каким образом Хасар и Тоты оказались учителем и ученицей.

— Дорогой Хасар Мамметханович, как это понимать? Почему Тоты-гелин[9] называет вас своим учителем? Я не ослышался? Мы-то знали, что вы работали в России, Германии, но что были преподавателем, я слышу впервые.

— Был в моей жизни такой период, Гасан Алиевич, — задумчиво ответил Хасар, мыслями уходя в то время. — Я тогда заочно учился в аспирантуре, почти целых два года преподавал в Ашхабадском мединституте.

Пока Хасар говорил, Тоты вспоминала про себя тот далекий день, когда она с букетом цветов в руках, волнуясь, подкарауливала Хасара, чтобы поздравить его с днем рождения…

А потом, за чашкой горячего кофе в кабинете Гасана Алиевича они как учитель и ученица вспоминали забытые детали того далекого времени.

Собираясь уходить, Тоты внимательно посмотрела на обоих мужчин, всем своим видом показывая, что ей есть еще что сказать, и мило улыбнулась:

— Коллеги, я вот о чем хочу посоветоваться с вами.

У меня есть желание угостить вас в своем доме чашкой собственноручно приготовленного чая! Хочу, чтобы вы назвали время, когда вам будет удобно прийти ко мне в гости. Да и папа настаивает на вашем приглашении, говорит, что хочет пообщаться с вами в спокойной обстановке!

Услышав это, Гасан Алиевич и вовсе обрадовался.

Бросив на Хасара быстрый взгляд, он не стал дожидаться его решения, сам все решил, и сразу же ответил Тоты:

— Тоты Тагановна, если вы хотите угостить нас чаем, да еще приготовленным собственными руками, мы просто обязаны отведать этот чай. Кто же откажется? — ему явно понравилось приглашение.

Тоты уже давно мечтала пригласить Хасара к себе домой и познакомиться с ним поближе, и все ждала удобного момента. Ждать пришлось долго, потому что гибель Арслана спутала все карты, она не имела права устраивать вечеринку, пока не прошли все поминальные даты. Поэтому-то и отложила это мероприятие, на потом.


* * *

В назначенный день и час к дому подъехала машина, и из нее стали выходить приглашенные. В окно Тоты увидела гостей, сразу же сняла с себя фартук, в котором готовила угощение, и поспешила навстречу гостям.

На секунду задержалась перед большим зеркалом у входа, чтобы еще раз убедиться, что все в порядке, что она прекрасно выглядит.

На ней было красивое платье европейского кроя, и она поправила его на себе, расправляя отложной воротник, прошлась ладонями по упругой груди. Затем быстро распахнула перед гостями дверь.

Младшая дочь Тоты, помогавшая матери на кухне, заметив, как она переменилась при виде гостей, вначале удивилась, а затем проводила ее с загадочной улыбкой на лице.

Пару дней назад она приехала погостить к матери вместе с мужем и грудным сынишкой.

В доме стоял аромат вкусной еды и всевозможных приправ и закусок, чувствовалось, что женщины здесь, готовясь к приему дорогих гостей, основательно потрудились.

Тоты, мило беседуя с гостями, привела их в комнату, где уже был накрыт стол. Сидевший в сторонке старик встал и почтительно поздоровался с ними, пожав им руки.

Как врач Хасар сразу же окинул старика внимательным взглядом и сделал вывод о состоянии его здоровья. Было видно, что старик чувствует себя неплохо, его глубоко посаженные под нависшим высоким лбом глаза озорно блестели.

Чтобы быть перед гостями в форме, старик надел серую сорочку, которая была ему к лицу, а поверх нее пиджак, который на нем казался несколько мешковатым. С орденами и медалями.

Тоты представила гостям высокого худощавого юношу, который стоял в сторонке и смущенно потирал руки.

— А это наш младший зять!

Хасару лицо юноши показалось знакомым, но он никак не мог вспомнить, где он его видел раньше.

После короткого знакомства Тоты пригласила всех присутствующих за стол.

Вдруг из соседней комнаты донесся плач ребенка и хрипловатый голос ворчащей женщины, потом оттуда, покачиваясь, с ребенком на руках вышла мать Тоты. Хозяйка представила ее гостям:

— Моя мама!

Хмурая женщина кивком головы ответила на приветствие гостей. Озираясь по сторонам, словно ища кого-то, сказала Тоты:

— Зови дочь, ребенок проснулся, пусть она покормит, а то я никак не могу успокоить шалуна… — ласково произнесла она.

Младшая дочь Тоты, внешне похожая на свою мать, услышав голос своего младенца, вышла из кухни. Для приличия голова у нее была повязана легкой косынкой, какую носят молодые невестки. Кивнув головой гостям в знак приветствия, она прошла мимо них и поспешила к своему истошно орущему младенцу.

Юноша, сидевший за столом, чувствовал себя в доме тещи неловко, был беспокоен, то краснел, то бледнел, и его поведение напомнило Хасару то время, когда он сам зятем пришел в дом родителей Дуньи. У европейцев зять в доме родителей жены чувствует себя уверенно, потому что там это в порядке вещей, совсем другое дело туркмены. У них другие обычаи, которые не позволяют зятю чувствовать у родителей жены, как у себя дома. Хасар с трудом привыкал к своему новому положению, да и то ему в этом очень помогло деликатное поведение тестя, Айназара ага. Хасар привык к этому только после того, как родился их первенец, а у бабушки с дедом появился внук.

Тоты пошла на кухню, чтобы подменить дочь, и вскоре стала носить на стол одно блюдо за другим. Ей хотелось угодить сегодняшним гостям.

Когда все было подано, она пришла и села на свободный стул между отцом и Хасаром.

После первых же тостов за столом стало шумно, гости стали вести себя непринужденно, на лицах проступили капли пота. Крупными каплями пота были покрыты лицо и шея сидевшего рядом с Хасаром медноголового старика.

Роль тамады на этой встрече с удовольствием взял на себя Гасан Алиевич, обладавший даром красноречия. Иногда он давал кому-нибудь слово, но большей частью говорил сам.

Он был по-кавказски остроумен, без меры шутил, говорил много и уверенно.

Большинство тостов было посвящено Тоты и членам ее семьи. Как много повидавший и знающий человек, первый тост Гасан Алиевич предложил поднять за младенца, впервые приехавшего в дом бабушки, поздравив ее с внуком. Он, конечно, не обошел стороной и тот факт, что они благодарны хозяйке за ее приглашение в этот дом, в котором им всем приятно находиться. Собравшиеся поддержали Гасана Алиевича и каждый, кто произносил следующий тост, непременно желал малышу счастья и долголетия, выражали надежду на то, что он вырастет в достойного человека и будет не только хорошим сыном и внуком, но и большим человеком, который сможет повести за собой народ. Тоты с удовольствием слушала Гасана Алиевича и одаривала собравшихся за столом гостей благодарными взглядами.

Верила, что все сказанные в адрес ее внучонка пожелания когда-нибудь обязательно сбудутся.

Когда же Гасан Алиевич заговорил о профессиональной деятельности Тоты, на лице ее матери появилось выражение удовлетворенности. Она, сама того не замечая, вдруг заговорила.

— Моя Тоты и в детстве была бойкой девочкой! Когда взрослые мальчишки обижали ее брата, она всегда заступалась за него, давала им сдачи!

Тоты стало неудобно за материно хвастовство, взявшись рукой за лоб, она опустила голову и подумала: "Правду говорят, простота хуже воровства! Зачем маме надо было рот открывать?!" Она посмотрела на гостей с извиняющейся улыбкой на лице, прося их простить ее мать за неудачную реплику.

Когда гости вышли на перекур, Хасар снова заинтересовался юношей-зятем, который в самом начале их встречи показался ему знакомым. В тот момент, когда он вышел на просторную веранду, юноша обменивался репликами со стариком, который уже находился здесь и курил сигарету.

Увидев, что Хасар закуривает, юноша отошел от открытого окна, уступая ему свое место.

— А ты не куришь? — спросил Хасар и предложил юноше сигарету, чтобы завязать разговор.

— Нет, не курю, спасибо, военврач!

— Почему не куришь, или же твоя жена не выносит запах табачного дыма?

— Поскольку я не курю, у меня с женой на эту тему и разговора не было. Просто я сам не хочу курить…

— Ты на студента похож…

— Да, и я, и моя жена — мы студенты.

— А где вы учитесь?

— Мы оба — студенты Института искусств. Я на отделении дутара занимаюсь…

— И на инструменте играешь?

— Да, понемногу. — Молодой человек улыбнулся Хасару, удивляясь, что тот его не узнает. — Товарищ военврач, похоже, вы не узнали меня? Я тот самый юноша, которого два-три года назад собирались оперировать в вашем госпитале! — он напомнил Хасару, что он тот парень, на отмене операции которого он тогда настоял и отправил его на лечение в другое место.

"Вот ведь как бывает в жизни! — размышлял Хасар. — Не думал, не гадал, что встречу в этом доме старого знакомого!"

После этого он стал подробно расспрашивать парня, где он потом лечился, как сейчас чувствует себя, ему как врачу все было интересно. Видя, что парень сейчас в полном порядке, лишний раз удостоверился в том, что был прав, не позволив тогда почем зря резать парня, которого можно было вылечить без операции, радовался, что не пошел на поводу у начальника госпиталя — мздоимца.

Увидев, что ее зять мирно беседует с Хасаром, Тоты присоединилась к ним.

— Вы что, уже познакомились? — улыбнувшись Хасару, спросила она.

Ответ Хасара удивил Тоты:

— А мы давно знакомы.

— То-то я смотрю, ваша беседа затянулась! — ее глаза радостно заблестели, в них он прочитал желание узнать подробности их знакомства. Наверно, Тоты хотела бы спросить, где и как они познакомились, но она не стала этого делать и повернула разговор в другую сторону, заговорила о том, что волновало ее больше. Скоро ее дочь и зять должны надолго отправиться на места, чтобы проходить там практику, она зовет их к себе в Красноводск. Если они будут здесь, на ее глазах, ей будет спокойнее, да и с внуком она могла бы нянчиться. Она хотела бы, чтобы впоследствии они получили направление на работу сюда, но пока что в этом вопросе она не достигла согласия с дочерью и зятем.

Когда речь зашла о практике, они заявили: "Мы должны поехать туда, куда нас направят. Вполне возможно, что нас оставят в одном из ашхабадских домов культуры!" Короче, ничего конкретного они не говорят. А Тоты хотела бы, чтобы ее дом снова наполнился голосами, чтобы в него вернулось счастье.

Она хотела бы каждый день видеть своего внука, видеть, как он растет, радоваться каждому его новому слову, тогда и ей не будет так одиноко и тоскливо, особенно по ночам.

Женщины вообще любят устраивать свою жизнь так, как нравится им. А главное, они прекрасно знают, что им выгодно, и руководствуются исключительно собственными интересами, но если им приходится мириться с другими обстоятельствами, делают это весьма неохотно.

С того самого дня Тоты думала об ответе дочери и зятя и никак не могла примириться с их решением. Задушевный разговор Хасара с ее зятем подтолкнул ее к тому, чтобы она снова вернулась к волнующей ее теме. "Спрашиваю у новых сватов, как они смотрят на то, чтобы дети переехали на жительство ко мне. Знаете, что они ответили? "Вы, говорит, обратили внимание на имя своего зятя? Его зовут Торе. В наших краях этим именем называют четвертого сына. Если тебе из четверых нужен именно этот, забирай на здоровье, мы ничего не имеем против, лишь бы он был здоров и счастлив и хотя бы иногда привозил нам внука показать!"

Понятно, что такие слова мог сказать только человек, страдающий от одиночества. Хасар это понимал лучше других.

Медноголовому старику не понравилось, что гости разделились на два лагеря, он внимательно посмотрел по сторонам и произнес:

— Друзья, давайте, как в том анекдоте "объединим нашу скотину и станем колхозом!". Мы тоже соберемся все вместе и снова дружно сядем за стол! Наша дочь много чего наготовила, не будем обижать ее невниманием, мы должны обязательно отведать все, что наготовлено!

Усевшись за стол, старик протянул свой бокал тамаде:

— Наливай, азербайджанский друг!

Мать Тоты, увидев, что ее муж намерен пить и дальше, попробовала остановить его:

— Меньше пей, старый, у тебя здоровья нет, чтобы наравне с другими пить!

Но старик, который уже был навеселе, и не подумал прислушаться к словам жены.

Только кивнул жене головой и пошутил:

— Жена, о чем ты беспокоишься, посмотри, сколько здесь чудесных врачей, думаешь, они не помогут, если мне станет плохо?!

Жене не оставалось ничего другого, как молча переводить взгляд с одного гостя на другого в надежде на их поддержку.

— Я ведь прав? — спрашивал старик у Хасара и Гасана Алиевича, провожая взглядом идущую на кухню дочь. Ну и Хасару с Гасаном Алиевичем тоже не оставалось ничего другого, как поддержать старика, который многозначительно улыбался им.

Когда снова наполнили бокалы, старик изъявил желание выступить. Он склонился в сторону Хасара:

— Знаю, сынок, что на твою долю выпало много испытаний, но я рад, что ты вернулся в родной город. Вот увидишь, все у тебя будет хорошо, со временем все встанет на свои места. Говорят же русские: дома и стены помогают! А во-вторых, — старик сделал паузу, а потом, видя, что Хасар внимательно его слушает, также возбужденно продолжил свою речь. — Знаешь, сынок, чему я радуюсь? Тому, что ты, как и мы, проживаешь в дачном по