Стихотворения и поэмы (fb2)

- Стихотворения и поэмы (пер. Анна Андреевна Ахматова, ...) 772 Кб, 201с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Перец Давидович Маркиш

Настройки текста:




Перец Маркиш

(1895 - 1952)


Биографический очерк

Перец Маркиш родился 25 ноября 1895 года в местечке Полонное на Волыни. Уже с трех лет начал учится в хедере. Имея отличный слух и звонкий голос, десятилетний Перец пел в синагогальном хоре. Юному Перецу приходилось много работать, переезжая по разным городам юга России. Стихи стал писать рано, причем юношеские стихотворения написаны по-русски.

После призыва на военную службу Маркиш попадает на фронт разразившейся мировой войны. Рядовой царской армии Маркиш был ранен и Февральскую революцию встретил в госпитале. Революция, конечно, повлияла на творчество молодого поэта, он пишет и впервые публикует свои стихи на еврейском языке. В Киеве Маркиш знакомится с талантливыми молодыми еврейскими поэтами – Давидом Гофштейном, Львом Квитко, Ошером Шварцманом. В 1918 Перец Маркиш пишет поэму «Волынь», которая вместе со сборником стихов «Пороги» выдвинула его в первый ряд еврейских писателей. С 1921 по 1926 годы Маркиш живет вдали от России — в Варшаве, Берлине, Париже, Лондоне, Риме, где много пишет и публикуется.

В 1926 году поэт возвращается в Россию, где полностью расцветает его талант. Все события того времени — коллективизация, приход к власти в Германии фашизма, война в Испании оказали сильнейшее влияние на творчество поэта. В годы Великой Отечественной Войны Маркиш пишет десятки стихотворений, наполняя их ненавистью к врагу, верой в победу. В послевоенные годы с новой силой проявляется лирический талант поэта, в последних своих стихах он особенно гуманистичен, жизнелюбив, по-юношески задорен.

Тьма сталинского режима поглотила множество талантов, как русской, так и национальных культур народов СССР. Одним из них стал еврейский поэт Перец Маркиш. В ночь с 27 на 28 января 1949 года он был арестован как член президиума Еврейского антифашистского комитета. После пыток, истязаний и неправедного тайного суда 12 августа 1952 года он был расстрелян.


 

Александр Лабас. Портрет Переца Маркиша. 1937


"По телу голому земли"

* * *


По телу голому земли

Иду, босой. Светло и сыро.

— Эй! —

Эхо прыгает вдали,

Обратно брошенное миром.

Разбей свой быт, разрушь свой дом,

Порог истертый развали,

И, не спросясь куда, пойдем

По телу голому земли!

По шерсти трав, примяв поля,

Простор исхлопотав, как милость...

Я у тебя один, земля,

А мир — отец мой и кормилец.

В тебя зерном я упаду,

Травинкой снова прорасту...

Эй, люди, слышите?

За мной —

По влажной наготе земной!


1917

Перевод Д. Маркиша


«Я сам — земля!..»


* * *


Я сам — земля!

И пашня — сам!

И сам — налившийся на пашне колос…

Нет, то не высь грозою раскололась,

То сам я тучею прошел по небесам

И на себя низвергся ливнем сам!

Я с корнем вырвал всё, что сгнило на корню,

И всё, что вырвал, сам похороню.

Поднявшийся из тьмы заклятых мраком лет,

Я сам их окропил

Благим предвестьем дня,

И вот уже светает вкруг меня,

И в ночь затерян след…

Я пашня. Я земля. Я колос наливной…

И скорби не довлеть вовеки надо мной.


1917

Перевод Л. Руст


«Приходит час ночной ко мне…»

* * *

Давиду Бергельсону[1]



Приходит час ночной ко мне,

Всех тише и грустней,

Побыть со мной наедине...

Вот окна всё синей, синей,

Уходят стены. Вкруг меня

Один простор ночной.

И обувь сбрасываю я,

Чтоб шаг не слышать свой.

Я на глаза свои кладу

Вечерний синий свет

И всё шепчу в ночном чаду:

— Тоска, меня здесь нет!..

И в угол прячусь я пустой,

И руки прячу я,

От скуки медленно за мной

Ползет тоска моя.

И пальцами она слегка

Моих коснулась скул,

И вот уж призрак твой, тоска,

К моей груди прильнул.

Чтобы мою отведать кровь,

Она колдует вновь и вновь.

Но прижимаю к косяку

Незримый силуэт

И всё шепчу, кляня тоску:

— Тоска, меня здесь нет!

1917

Перевод А. Ахматовой


Давид Бергельсон (1884 - 1952) – еврейский писатель.


«Ай да кони, что за кони!..»

* * *


Ай да кони, что за кони!

Прямо с места рвутся в путь.

Оседлаешь их, погонишь,

Не забудешь подхлестнуть!

За звездою в небе чистом,

К тучам, к высям, на простор

С гиком, шумом, гудом, свистом

Поскачи во весь опор!

В поле! В лес! Дерзай, отвага! —

Крикну, прыгнув на коня. —

Нравлюсь я тебе, коняга?

Погляди-ка на меня!

Ты азов понять не можешь,

Эх, тупица из тупиц!

Рассказать ли сказку?.. Что же,

Только ты не оступись.

Жил-был человек на свете,

И на свете жил-был конь…

Ты беги, лошадка-ветер!

Саблю я держу… В огонь!..

Раз, два, три… Лети удало!

Торопись, срываясь вдаль.

Бабка щепки собирала…

Собрала ль? Не собрала ль?..

Мир дрожит от гула, гуда,

Мир во льду лежит, в огне.

Но не бойся, конь, покуда

На твоей сижу спине!


1917

Перевод Л. Озерова


«Я только стебелек, затерянный в полях…»

* * *

Я только стебелек, затерянный в полях,

Побег, что утренним дыханием колеблем...

Земля! Мне на тебе довольно быть и стеблем,

Колеблемым под сенью голубой,

Чтоб мог величьем я помериться с тобой!

Я только ветерок, мгновенный, быстротечный,

Повеявший на травы с высоты...

Но быть и ветерком довольно мне, о вечность,

Чтоб бесконечным быть, как бесконечна ты!

Пока сама земля с теплом не разлучится

И солнце от нее не отвратит свой лик,

Мне крохотной твоей довольно быть частицей,

И я уже, как ты, вселенная, велик!


1917

Перевод Л. Руст


«Ты влюблен в меня, ветер дорог…»

* * *


Ты влюблен в меня, ветер дорог,

Ты за мной простираешься следом,

Ты целуешь следы моих ног —

И усталости груз мне неведом.

Ты влюблен в меня, ветер полей,

Ты мои оплетаешь колени,

На скрещенье далеких путей

Ты меня поджидаешь в томленье.

И куда б ни простерлась рука,

И куда б я ни шел на рассвете,

Ты приносишься издалека,

Ты навстречу кидаешься, ветер!


1917

Перевод С. Левмана


«Ты никогда еще так не была свежа…»

* * *


Ты никогда еще так не была свежа,

Как ранней осенью, почти совсем зеленой.

Вот ветер за тобой погнался, весь дрожа,

И поцелуй сорвал, роняя листья клена.

Ты пахнешь камышом, продрогшим на ветру,

И спелым яблоком — осенней негой сада!

Я сбитый ветром лист взволнованно беру

И целовать тебя хочу, моя услада.

Брожу растерянно и что-то бормочу.

Какая в этих днях неслыханная сила!

Мне ветер сердце дал и взял мое. Хочу,

Чтоб ты мне сердце подарила.


1917

Перевод А. Ахматовой


«На песчаных белых высях…»

* * *


На песчаных белых высях

Для тебя письмо я высек.

Разгадать посланье то

Не сумеет здесь никто.

Вникнуть в смысл того письма

Можешь только ты сама.

Так не медли же, иди,

Могут смыть его дожди...

Если минут встречи сроки,

Ветер выветрит те строки.

Встречи ждать со мной должна ты,

Ждать должна ты в час заката,

От зари до темноты…

Я не знаю сам — кто ты…

И таишься где, родная,

Милая, — того не знаю...

Кем ни быть тебе и где бы

Ни была, — с земли и с неба,

Из любой в подлунном мире

Выси, дали, глуби, шири —

Приходи и молви слово…

Для тебя письмо готово,

Что на горных белых высях

Для неведомой я высек.


1917

Перевод Л. Руст


ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ

ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ


Девушки смеются в переулках ближних,

Нынче я с улыбкой девичьей в ладу;

Как под каблуками зазвенел булыжник,

Я умылся снегом и легко иду!

Улица подобна девушке отважной;

Я с камнями улиц коротко знаком;

Улицам нет счету — я в гостях у каждой,

Городом заверчен, я верчусь волчком.

Девушки, ведь вы мне улыбнулись сами,

Опьянились тихим и прозрачным днем;

Хорошо мне снегом умываться с вами

Здесь, в благословенном городе моем!


1917

Перевод А. Голембы


«Вышел я нынче в зарю и в росу…»

* * *


Вышел я нынче в зарю и в росу.

Встречный, тебе свое сердце несу!

Ветви ломаются, шепчет трава.

Эх, озорная моя голова!

Улица, домик и низкий плетень —

Вышел сегодня я в солнечный день.

Гулко колеса стучат по камням,

Цокот копыт обгоняет меня.

Искры взлетают, дрожит синева.

Эх, озорная моя голова!

Птицы вокруг хлопотливо снуют,

Вьют торопливо очаг и уют.

Звонко щебечут о том и о сем.

— С ласковым утром! С ликующим днем!

Гнездышки ваши скрывает листва…

Эх, озорная моя голова!

Тихо стою на поляне пустой

И обрастаю шумящей листвой.

Птицы мелькают, звеня и кружась,

Каждый их щебет — привет и рассказ.

Полно, умолкните, птиц голоса!

Всё уже знаю и понял я сам.

Вышел я нынче в зарю и в росу.

Встречный, тебе свое сердце несу!


1917

Перевод С. Левмана


«На заре я был разбужен…»

* * *


На заре я был разбужен

Звонкой песней петушиной,

Росной россыпью жемчужин,

Свежестью рассветных глаз.

Словно каплю дождевую,

Ночь меня здесь обронила,

Окунулся в темноту я —

И заря меня нашла.

В ликованье побежали

Мне навстречу все дороги,

Понеслись безбрежных далей

Солнечные янтари.

И упал я, утомленный,

Словно капля дождевая,

И проспал, прильнув влюбленно

К сердцу алому зари.

И склоняюсь я, счастливый,

К солнцу, травам и дорогам,

Глаз один закрыт лениво,

Широко открыт другой.

Распростерся я дремотно

На горячем солнцепеке,

И гляжу я беззаботно

Вдаль и ввысь перед собой.

И вселенная, быть может,

Позаботится о юном,

Что лежит на жестком ложе,

С вольным ветром говоря.

В добрый час, предвестник алый

Благодатного рассвета!

Ночь меня здесь потеряла,

И нашла меня заря.


1917

Перевод С. Левмана


«Выйди утром в поле, брат мой…»

* * *


Выйди утром в поле, брат мой,

Будто на крыльцо.

Обувь скинь

И мни ногами

Землю

И дождю отдай лицо.

Дождем напейся вдосталь — и потом

На землю упади сырым листом.

Распахни свою рубаху

И прильни к земле душистой —

Тело к телу.

Так останься...

Выйди в город, брат мой,

И в ночи

Светом захлебнись

И новой волей.

Посреди вселенной

Прокричи:

— В поле золотом, в широком поле!..


1917

Перевод Д. Маркиша


«И молод день, и прям…»

* * *


И молод день, и прям,

И высь бурлит, блестя,

И ветерок упрям,

И я еще дитя!

И радость — в зовах дня,

И легок шаг и путь.

— Эй, ветер! Ты меня

Умчи куда-нибудь!..

Пестра, как праздник, даль.

Так что же из того,

Что жжет меня печаль

Порога моего?

И радость в зовах дня

Меня толкает в путь…

Кто б ни был ты — меня

Умчи куда-нибудь!

И молод день, и прям,

И высь слепит, блестя,

И ветерок упрям,

И я еще дитя.


1917

Перевод Д. Маркиша


«Утром пробуждаются сонные поля...»

* * *


Утром пробуждаются сонные поля...

Плечи расправляя,

От хлеба золотая,

Тихо раскрывается тучная земля.

Смотрит, щурясь зорко... Где-то вдалеке

Скирд ряды кривые, и сколько их — не счесть,

Словно убежавшие, от кого — невесть.

Вздыхает теплая земля,

И ветерок сонлив и тих.

Заря спустилась на поля

И снова усыпила их.

Но ветерок издалека

Откуда-то приходит,

С обрубком крика петуха,

С глухим обрывком рева

Медлительной коровы —

И шепчет колоскам,

В зарю одетым,

Что травы меж собой шушукаются где-то...


1917

Перевод Д. Маркиша


«Благословил деревья синий вечер…»

* * *


Благословил деревья синий вечер

И — отошел.

Прошелестев, скользнула тьма на землю —

Как черный шелк.

Идет

Со всех окраин ночь навстречу

Издалека, с небес, из-под земли,

И на груди безмолвно прячет вечер.

И исчезает с ним вдали.

И ночи всё вокруг внимает —

И человек, и лошадь, и трава...

Но шепчет ветерок едва-едва,

И машет небу мельница немая.


1917

Перевод Д. Маркиша


«Я не знаю, где я…»

* * *

Я не знаю, где я —

Дома ли,

Или, может, на чужбине…

Я бегу!

И распахнута рубаха.

Необузданный, ничей,

Свет смешал я с тьмой ночей.

Мчу сквозь судьбы и сердца —

Без начала, без конца…

Мое пенистое тело

Пахнет ветром, ветром дня.

«Миг» зовут меня...

Разбросав привольно руки,

Мир я обнимаю жадно,

И гляжу в немом восторге

Вдаль и ввысь перед собой!

Так, в распахнутой рубахе,

Разбросав привольно руки,—

Я не знаю, я не знаю,

Где мой дом, а где чужбина,

Я начало иль конец…


1917

Перевод Д. Маркиша


«Как только я встаю…»

* * *


Как только я встаю —

Я день бужу.

Я в мир необозримый выхожу,

Мчусь по полям,

По коридорам улиц!

Слух веселит мне красный трубный вой,

И гребень петуха — он мой,

И в бодром мире

Все уже проснулись.

Высь — голуба, а дали желтоваты.

И свежесть, в сердце хлынув, гонит лень,

Пьянит меня, несет меня куда-то...

Я слышу, как, встречая новый день,

Собаки лают и мычат телята.

И я причастным к утру быть хочу:

Беззвучно лаю и мычу...

И вот иду в рассвет,

Равнина неоглядна.

И землю я обнюхиваю жадно,

А мир следит за мной,

А мир идет за мной —

С улыбкой солнечною,

С песней озорной.


1917

Перевод Д. Маркиша


«О, кто вам рты залил клокочущею лавой…»

* * *


О, кто вам рты залил клокочущею лавой,

Утесы древние, гранитная семья?

Кто вас передо мной расставил величаво?

Вы знаете ль меня, — вас вопрошаю я!

Кто вас вынашивал в мучениях, громады

Многоголовые, чьи в облаках венцы?

О, кто вам грудь давал? О, кто, скажите, в яды,

В безвыходность для вас обмакивал сосцы?

О, чье вы полчище? Что дремлете покорно?

Кто путь вам преградил? Эй, север, юг, восток

И запад, — слышите, кто вас, будя упорно,

Не может пробудить, хотя б на краткий срок?

Вы, копий острия уставившие в тучи,

Кто стан ваш, рыцари, усердно вылеплял?

Кто ваши звенья в цепь скрепил рукой могучей

И после вас обрек на гибельный обвал?


1917

Перевод Д. Бродского


ОКУНЬ СЧАСТЬЯ ЗОЛОТОЙ

ОКУНЬ СЧАСТЬЯ ЗОЛОТОЙ


Лунной грустью,

Лунной дремой,

Тишину ведя с собой,

К моему подкрался дому

Росный вечер голубой.

Он возник в оконной раме,

Дымно-синими цветами

Затянул мое окно.

Как же свет оно пропустит?

Кем, бредущим в тихой грусти,

Будет найдено оно?

Кто же, кто за ним ютится,

Тонкорукий, луннолицый,

Околдован синью той?..

Скорбь живет под этим кровом,

За столом сидит сосновым,

На полу сидит в углу,

В голубую смотрит мглу.

С тихим схожа рыболовом,

Странной тешима мечтой,

Скорбь, закинув руки в дали,

Как две удочки рыбачьи,

Стережет — не приплывет ли

Из бездонных вод печали

Окунь счастья золотой...


1918

Перевод Л. Руст


«Ладоней мисочки уже полны до края…»

* * *


Ладоней мисочки уже полны до края

Водой Днепра, и как чиста она!

Лицо я лунной пеной омываю,

И тканью светлою лежит на мне луна.

А тело свежести полно. И я немею.

Мои желания как бы туман в пути.

Пусть синь всего Днепра впитать я не сумею —

Луну в душе хочу до дому донести.

А паруса вдали белы и словно в сети

Хотят словить меня, но светел мрак ночной,

И разорву я сети в лунном свете, —

О, дайте руки мне скорей омыть луной!


1918

Перевод Л. Озерова


«Приткнулась к берегу понурая хатенка…»

* * *


Приткнулась к берегу понурая хатенка.

Задумчивый телок прибрел к воде — и вот

Лоснится от воды, блестит губа теленка —

Морщин на лбу Днепра никак он не сочтет.

И, опрокинувшись, спят мирно за селеньем

Пустые лодочки — ртом в землю, вверх спиной.

И листья к берегу пришли на омовенье,

И спит скелет коня, заласканный волной...

Вот вспыхнула вода — рассвет зажегся летний,

И остров вдалеке, как серый пузырек...

Уходят лодочки... И на корме последней

Садится у руля поющий ветерок.


1918

Перевод Д. Маркиша


«Как вырубленный лес, застыл пустой базар…»

* * *

Как вырубленный лес, застыл пустой базар.

Стоят прилавки в ряд, безмолвию внимая.

Объедки собраны — базара вечный дар, —

И с ветром под венец уходит тишь немая.

Вокруг лоснящихся приземистых колод,

Обшитых требухой, костями и мозгами,

Зевают длинно псы во весь свой псиный рот

И сонно ловят мух, нацелившись глазами.

И сумасшедший прочь, босой, бредет от псов,

И головою в такт своим шагам качает.

Хватает камень вдруг и, лень переборов,

Печальных гонит коз из-под пустых топчанов,

И овощи забытые берет,

И молча набивает ими рот.

Подставив солнцу грудь, плетется меж колод.

Безумные глаза — прозрачно-голубые.

И вишни он сосет багровые, гнилые,

И косточками сам в лицо себе плюет.


1918

Перевод Д. Маркиша


«Буря мне внушала тайно: «В высях ждет тебя твой дом»…»

* * *


Буря мне внушала тайно: «В высях ждет тебя твой дом».

Семисвечники деревьев, серебрясь, клялись мне в том.

Звездною росой хранимый, под зеленым покрывалом,

Ждет меня в лесу очаг мой, — буря мне внушала.

Внял я буре и деревьям, всей душой поверив им.

Путь мой короток, но труден, — беспокойством я гоним.

Что в покое? Мне бы к небу, в синеву, с зарею алой!

Жди, очаг! Приду, приду я! — буря мне внушала...

Высь молчанием пугает, высь пугает немотой.

В утро бурное меня ты встретишь, дом мой голубой.

В вихре света заверчусь я, в урагане небывалом,

С утренней росой сольюсь я, — буря мне внушала.

Буря мне внушала тайно: «В высях ждет тебя твой дом».

Семисвечники деревьев, серебрясь, клялись мне в том.


1918

Перевод А. Корчагина


ПРЕДВЕЧЕРЬЕ

ПРЕДВЕЧЕРЬЕ


Простерты ветви, словно руки, к тучам,

Они зеленым пламенем горят.

Стоят дубы в молчании певучем,

Благословляя золотой закат.

Лениво по дворам мычат коровы,

Ворота сонно щурятся впотьмах,

Лесные дали сумрачно-лиловы,

И умер ветерок с листком в губах...


1918

Перевод Д. Маркиша


ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА


(Фрагменты)


По неведомым просторам

И дорогам, по которым

Стонет ветер, мы вдвоем

В ночь безлунную бредем.

О верблюд печальный мой,

Тосковать я буду скоро:

Ты один пойдешь домой

И не будешь мне слугой!..

Не видна во мгле тропа,

И, едва вздымая ноги,

Ты ступаешь невпопад

По неведомой дороге.

Ни воды, ни хлеба тут.

Верный, славный мой верблюд,

Долго ль мне еще идти?

Завораживает нас

Песнь твоих копыт в пути.

Нас чарует каждый шаг—

Этих горных кряжей зной

И заснеженный овраг,

Что открылся предо мной...

Схороню я горе там,

С ним навек останусь сам...

Мой верблюд, еще немного

Будем вместе мы в дороге,

Рядом я пойду с тобой,

Не тревожа твой покой,

А назад уйдешь один —

Я тебе не господин.

_______

Полюблю я ветер смелый,

Обручусь я с вьюгой белой.

Жгут ее уста, горя...

Кружится снежинок стая,

С ней и я кружусь, летая,

Как листок календаря,

Уношусь в седую вечность.

И зову: — Ко мне навстречу! —

И слились мы,

И расстались...

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

От пьянящих жарких губ

Я лечу снежинкой талой

С тихой песней к тростнику,

Задремавшему в снегу.

Сколько нам пути осталось?

Полюблю я ветер смелый,

Обручусь я с вьюгой белой.

Жгут ее уста, горя...

__________

Всё, что видишь, сын песков,

Я отдать тебе готов, —

Я отдам тебе любое,

Принимай, мой друг, верблюд!

Скоро мы простимся тут

И расстанемся с тобою...

О мой преданный верблюд,

Пусть благословляют нас

Эти дали и дороги!

Гаснет день, еще немного —

И пробьет последний час...

Видишь — лес, и, словно нити,

Родники сверкают в нем?..

— Вы, свидетели былого,

Дали белые, скажите:

Кто здесь спит? Кто погребен?

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Здесь, в заснеженной пустыне,

Мертвый лес недвижно стынет

И стоят, как изваянья,

Горы в белом одеянье...

О мой друг, верблюд печальный,

Нам дано в дороге дальней

Лишь взглянуть

На этот снег,

Посмотреть на эти дали —

Мы еще их не видали —

И расстаться здесь навек.

_________

О верблюд мой, с горных круч

Здесь сползает, пенясь, ключ,

И серебряные струи

Песней ласковой чаруют,

Как отшельника в пустыне.

Ты привык к пескам и зною.

Хочешь влаги —

Вот росою

Освежись,

Хочешь солнца — только взглядом

Высоту окинь — не падай!

Скоро в путь пойдешь один...

Всё печальней, всё напевней

Здесь родник

Одно и то же

Говорит уже столетья...

Ты о чем, источник древний,

Говоришь, чего желаешь?

«Одного хочу, прохожий, —

Течь всегда, не замерзая...»

О верблюд, твое молчанье

Мне мучительно и страшно...

На тебя смотрю, рыдая

Пред разлукой. Ты свободен,

Так в неведомые страны

Уходи теперь. Да будет

У тебя одно желанье —

Вечно плыть, не уставая.

Здесь в высотах, на просторе,

Схороню я скорбь и горе,

Сам останусь здесь навек...

Полюблю я ветер смелый,

Обручусь я с вьюгой белой.

Жгут ее уста, горя...

Мой верблюд, увы, как страшно

Перед тяжкою утратой

Мне с тобой вести беседы!..

Но за ночь скитаний наших

Что мне дать тебе в награду?

О верблюд мой, в час разлуки

Жадно тянутся к пустыне

Окровавленные руки.

Скорбно я спущусь в долины,

Ты, уже свободный ныне,

Поднимайся на вершины...

По просторам — вширь и вдаль, —

Мой верблюд, ступай один —

Больше ты мне не слуга,

Я тебе не господин!


1918

Перевод С. Надинского


«Я раздаю себя, ликуя…»

* * *


Я раздаю себя, ликуя,

Часам заката, ночи, дня,

И, сам питаясь им, хочу я,

Чтоб мир щедрей встречал меня.

Мой день огромный не скупится,

Всю землю одарить я рад,

Сияют судьбы, чувства, лица,

И сам я счастлив и богат.

Ко мне, ко мне! Я в тьме и свете,

Передо мною ширь дорог.

Тут солнце светит всей планете,

Тут весь мой мир, и черт, и бог.

В мое сегодня озорное

Я вас зову, меж вас делю

Всё бытие мое земное,

Я проклял вас, я вас люблю.


1919

Перевод Р. Сефа


«Я — человек!..»

* * *

Я — человек!

Я — смысл миров,

Я — сущность вечности самой.

Из камня, из земли,

Из дней и из ночей я сотворен.

Лицо я обращаю к небесам:

Весь мир — я сам!..

Из далей голубых я сотворен,

Из ткани бытия,

Из всех времен.

Я сам — во времени,

И время — это я!..


1919

Перевод Д. Маркиша


«Расту я в поле…»

* * *


Расту я в поле.

Развалив стерню,

Туманный день пугаю и гоню,

Как пугало пугает,

Гонит птицу.

Пчела, звеня,

Вокруг меня кружится, —

В доспехах медных,

С высохшим брюшком,

Затянутым узорным пояском.

Она над головой моей дрожит,

Жужжит, жужжит...

Несмелый ломкий луч —

Дар серенького дня —

Увяз в трясине туч

И не достиг меня.


1919

Перевод Д. Маркиша


ВИНОГРАД

ВИНОГРАД


Тянет плечи виноград,

Он вплетен в извивы кос,

Виснут гроздья из корзин,

Словно плети кос густых.

Дикой песни сходен лад

С шумом листьев, с треском лоз,

Очутился я один

Среди девушек босых.

Хватит сыпать через край,

Сок багровый наземь лить...

Ну-ка, мне в лицо швырни

Виноград босой ногой!

Выше платье поднимай —

Легче ягоды давить...

Ай да девушка! Взгляни:

Пьяный сок течет рекой.

Парень, зноем истомлен,

Лег, из тени не встает,

Мир хмельной над ним кружит,

Мысли вольные кружат.

Вслед лукаво взглянет он,

Если девушка пройдет...

И по-девичьи пищит

В чанах спелый виноград.

Бочки налиты вином,

А корзины всё несут,

К черным-исчерна кудрям

Черный никнет виноград.

Рвется ветер напролом,

Завивает юбки в жгут,

И девчонки вслед парням,

Ошалелые, глядят.

Сок выходит из чанов,

Хлещет буйная река...

Крикнет девушка: «Горим!» —

Все, смеясь, несутся к ней.

Все сбегаются на зов —

Изблизи, издалека,

Кружит хмелем огневым

Тех, кто тянет из горстей.

Соком вымазаны все,

И румянец так расцвел!

Гомон, смех... А сок течет

По рукам и по ногам.

И к раскрашенной красе

Парни липнут роем пчел,

Вмиг ко рту прилипнет рот,

Руки тянутся к рукам.

Ветвь от тяжести трещит.

Все орут, поют, кричат.

Парень с плеч корзину снял

У подносчицы своей.

Та от радости пищит,

Как под жомом виноград.

Парень девку крепко сжал,

И бока он щиплет ей.

Рвется девушка из рук,

Может, помощь ей нужна?

И подруги мчатся к ней,

Только парня след простыл.

И любая из подруг

Вся дрожит, возбуждена

Жадным бешенством парней,

От избытка жарких сил.

Пикнет сумрак голубой

К влажной зелени кустов,

И во тьме девичий рой

Весь как спелый виноград.

Обдает их ночь росой,

Валит с ног любовный зов,

Бродит в жилах сок густой,

Бродит кровь, и бродит взгляд.

Всюду спелый виноград,

Гроздья мнутся среди кос,

Из больших корзин ползут, —

Всё полно и всё пьяно.

Дикой песни сходен лад

С песней листьев, с треском лоз.

Девушек, как лозы, гнут,

Жмут всю ночь из них вино!


1919

Перевод С. Наровчатова


«Лес мне другом хорошим стал…»

* * *


Лес мне другом хорошим стал, —

Тысячеголовый, стройный, живой.

К нему иду я, он очень стар,

Я глажу черные кудри его.

У друга река полна серебра,

И волны, как листья, шумят вдалеке,

И ночью, как только утихнут ветра,

Он дочь отпускает купаться в реке.

Она не вернется — не страшно ему.

Она убегает к реке, во тьму,

На простор, что открыт с четырех сторон.

И не знает он, что я прячусь за тьмой.

И верит он, что я — немой.

Я — ветер, я — молод, — не знает он.


1919

Перевод Л. Озерова


«Гроза и ветер пляшут на плечах…»

* * *


Гроза и ветер пляшут на плечах

Огромных скал. Над безднами во мраке,

Как дикие лохматые собаки,

Они несутся, воют и рычат.

Пронзает высоту их дикий вой,

Дыхание их разгоняет тучи,

От ритмов танца оседают кручи

И время убегает с быстротой.

Трещат под ними горные хребты,

Грохочут скалы, сталкиваясь лбами,

И эхо отвечает голосами,

Идущими из вечной темноты.

Спустившись в пропасть, где на дне уют,

Они покой оттуда изгоняют,

Горе горбатой голову срывают

И мокрым снегом на нее плюют.


1919

Перевод Р. Сефа


«Стою, молчу...»

* * *


Стою, молчу...

И палкой по ночи стучу,

И жду чего-то и хочу...

Дождь по крыше хлещет... Пусть!

Я стою себе, смеюсь...

Палкой бью слепой покой.

Вслушиваюсь чутко:

— Тише!

Туча там ползет по крыше...

Лезет в окна.

— Ну и пусть!

Я стою себе, смеюсь...

Бьет меня слепой покой.

Палкой бьет

И бьет рукой.

Смотрим мы в глаза друг другу,

Молча топчемся по кругу...

— Тише!..

Ходит дождь по ржавой крыше!

Ходит, топчет...

— Ну и пусть!

Я стою себе, смеюсь...


1919

Перевод Д. Маркиша


«Чу... поют! Всё ближе, ближе...»

* * *


Чу... поют! Всё ближе, ближе...

Бубенцы звенят, рыдая...

Перепляс подков булыжный...

Версты... Полночь молодая.

Я со всеми — пляшут люди,

Пляшут ветры, ветлы, клены!

Я со всеми в этом гуде —

Оглушенный, ослепленный!..


1919

Перевод Ю. Хазанова


ВСТАВАЙ, ЗАРЯ!

ВСТАВАЙ, ЗАРЯ!


На низком встал пороге я

И вскинул парус свой...

Прощайте, дни убогие,

И — здравствуй, мир живой!

Нас всюду встретят гавани,

Есть всюду глубь и высь...

Лети ж, кораблик, в плаванье,

С причала оторвись!

Ты, домик-сиротиночка,

Затекший плачем весь,

Я был тобой лишь вымечтан,

Я вовсе не жил здесь!

Вставай, заря, меня вести,

Всех жаждущих пои!

Нас ждут в высокой зависти

Ровесники мои...

На низком встал пороге я

И вскинул парус свой...

Прощайте, дни убогие,

И — здравствуй, мир живой!


1919

Перевод Л. Руст


СИРЕНЬ


СИРЕНЬ


— Продай мне, девушка, сирень упругую!..

День занимается в венке из трав.

Навстречу ветру я, на пристань струганую,

По трапу зыбкому сбежал стремглав.

Земля росистая, селенье сонное...

Найдется ль веточка и для меня?

О берег плещется вода зеленая,

Вода зеленая в свеченье дня.

— Ты голуба, сирень, и нежно-палева.

Вот ветерок тебя к земле пригнул,

И приласкал тебя, и тонким пальчиком

Пахучий ворот твой он расстегнул.

— Продай мне, милая, продай мне, девушка!

Вон пароход, гляди, дымит трубой.

Ну, хочешь влезу я за ней на дерево?

Я помогу тебе... Сирень... С тобой...

Сорви ту веточку, лукаво-нежную,

Что на меня глядит, стройна, пряма...

Так утро пахнет ли, сирень ли свежая,

Иль небо чистое, иль... ты сама?

Нет, не туда глядишь! Я вижу синие,

Искристо-синие твои глаза.

Я испугал тебя? Тогда прости меня!

Пойми: мне дальше так идти нельзя.

Здесь воздух утренний — бальзам сиреневый.

Вон в челноке плывет по речке день...

На серебро цветы скорей обменивай,

Давай мне, девушка, твою сирень.

Вот в третий раз свистит труба высокая,

Рождая гам кругом и суету...

Бегу по берегу через осоку я,

Сирени веточку держу во рту.


1919

Перевод Д. Маркиша


«Я не петляю, не кружу…»

* * *


Я не петляю, не кружу.

Я в мир прямым путем вхожу.

К далеким, легким берегам

Заказан путь моим ногам.

Вот гребни гор. Об их бока

Облокотились облака...

Я гору взял, как скалолаз!

Но далей не объемлет глаз.

Согнулся день, упал на грудь.

Но бездорожье тянет в путь:

Скала —для головы моей,

Для ног — сухой ковыль степей.

Иду. Лечу. Помилуй бог!

Откуда взялся здесь порог?

Как нож в пирог, я в мир вхожу.

Я не петляю, не кружу!

Мой день пришел, мой день уйдет.

Но знаю я наверняка:

Мой путь к вершинам гор ведет —

И не нужны мне берега!


1919

Перевод Д. Маркиша


«К колючим головам остриженных полей…»

* * *


К колючим головам остриженных полей

Припали головы стреноженных коней.

И пастухи кричат печально и протяжно

Через леса и ширь лугов зелено-влажных.

Речушку ветерок линует день и ночь:

Вот стер, вот начертил, опять метнулся прочь,

На камень бросился, сидящий словно жаба, —

На нем вчера белье с утра стирала баба.

Тот камень белый весь, с намыленной спиной.

А вдалеке весло всё борется с волной...


1919

Перевод Д. Маркиша


«Хлыст солнца полоснул меня …»

* * *


Хлыст солнца полоснул меня —

И волдыри избороздили тело.

Багровая колючая стерня...

Никчемный сор семян зеленоватых...

Коричневатых веток нагота...

Сойди с креста,

Невызревшая песня,

Клубком свернувшаяся в сердце!

Ступай по телу дня.

По язвам дня

Шагай напропалую —

И свежей ветвью стань,

Несущей весть живую...


1919

Перевод Д. Маркиша


ГОСТЬ

ГОСТЬ


Просит ветер меня: «Дай мне на ночь приют!» —

И трепещущий лист предлагает в награду.

Где мой дом? Где тепло в мое сердце прольют,

О мой гость, мне ночную принесший прохладу?

Ляг в ладони мои — чем постель не мягка? —

И скажи, не видал ли ты, ветер бездомный,

Улетевшего с легким листком голубка,

С тем, что мне адресован вселенной огромной?

Ветер! Рощу с тобой мы в мечтах создадим —

Будут там зеленеть молодые побеги!

Голубок мой не стал ли тобою самим,

Чтоб, листа не доставив, просить о ночлеге?


1919

Перевод М. Тарловского


ПРЕЛЮДИЯ

ПРЕЛЮДИЯ


Набат с моей высокой гулкой башни —

К тебе, скиталец златоглавый, солнце!

Ты слышишь: растрезвонился на бурю

Седой звонарь, неугомонный ветер.

Ко мне, ко мне, скитальцы сфер небесных,

Все странники просторов запредельных,

Пока ворот своих не запахнул закат!

В пучины красные, в пожары солнц рассветных,

Как утлую ладью, свое бросаю сердце.

О страж ревнивый прадедовских склепов!

Я не вернусь к полночным черным пляскам,

К немым раденьям у могильных плит.

Заласканный неистовой весною,

Швыряю голову ей под ноги я слепо,

Ей отдаюсь я навсегда и весь.

Твой молот, солнце,—

Громовой удар —

Принять готова грудь, как наковальня,

Жар накаленных топоров твоих

Скорей обрушь

На первобытный лес моей души.

Круши!

На правой стороне дороги — черный,

На паука похожий, катафалк

Докряхтывает свой унылый путь.

Вой, вой над трупом ковыляющим,

Печальный

Звон погребальный!

Сегодня радости моей ты не ограбишь,

Тут, слева — солнце!

Не карауль меня сегодня, город!

Не ставь рогаток мне на перекрестках,

Капканы переулков убери!

Я никуда и сам

Не убегу с твоих асфальтов звонких.

Твой шум, твой гул, твой каменный прибой

Я всасываю жадно каждой порой —

И эту радость никуда теперь

Не унесу, не расплещу ни капли...

Сюда, прохожие!

Сегодня с вами

Я в радости весенней захлебнусь!

Набат с моей высокой гулкой башни

К тебе, скиталец златоглавый, солнце!

Ты слышишь: растрезвонился на бурю

Седой звонарь, неугомонный ветер.


1919

Перевод Л. Пеньковского


БЕЛЫЕ КОЗЫ

БЕЛЫЕ КОЗЫ


«Я только до ворот...

Я только до двери...

Я и ключа в двери не буду трогать!..»

В слепую ткань, под розовый мой ноготь,

В бездонный мой зрачок с его кромешной тьмой,

В сетчатку глаза, налитую полднем,

И в сердце мне внедрясь и переполнив

Незримым ядом каждый атом мой,

Тончайший волосок и крапинку под кожей,

Ты, цепью ласк своих заполоня,

Как исступленная любовница, меня

Заманиваешь, смерть, к себе на ложе...

О, пощади меня, смерть, до поры...

Страшной над сердцем не висни угрозой!

Ждут меня, кличут со склона горы

Белые, белые козы...

Юноше ль в круг твой замкнуться велишь,

Мальчика ль цепью удушишь зловещей?

В срок свой и сам возвращусь к тебе, лишь

Черным крылом своим, смерть, протрепещешь...

Рвусь я, и мчусь, и лечу от нее,

Дальше и дальше... и через ворота...

Слева — ветра,

А направо — пустоты...

Прямо, лишь прямо — спасенье мое.

Смерть, не гонись за мной, смерть, по пятам!

Взмах лишь крыла — и вернусь к тебе сам...

Смерть! Не гаси быстролетного дня.

Смертной над сердцем не висни угрозой...

Белые козы кличут меня,

Белые козы...


1919

Перевод Л. Руст


«Какой сегодня день! Какой огромный!..»

* * *


Какой сегодня день! Какой огромный!..

И брызжет песня из клубка тугого,

И звонок день, и даль ясна,

Коснулась губ моих весна.

Я только-только вышел из ковчега!

Мне снится мир —

Дитя,

С большущими печальными глазами,

С коленями открытыми...

Во мне поет заря большого утра.


1919

Перевод Д. Маркиша


«Радио — в мир, радиовесть!..»

* * *


Радио — в мир, радиовесть!

Московской царь-пушки радиорёв!..

От порога к порогу, из веси в весь,

От моря к морю.

Над морем крови, без звона бронзы, —

Камнем из кратера — громом грозным, —

Алая телеграмма, своды рушь!

Лети, радиорык!

Сверкайте, десять заповедей душ!

«На небо — алого шелка заплаты,

И провода — рвать,

И залепить бумагой циферблаты!»

От моря к морю,

От порога к порогу, из веси в весь, —

Московской царь-пушки радиорёв:

Радио — в мир, радиовесть.


1920

Перевод Д. Маркиша 


ПУТНИКИ

ПУТНИКИ


Проносится краса лесов и сёл прибрежных.

Чьих поножовщин звон ты слышал издали?

Прошло ли? Кончилось ли в далях безмятежных?

Чьи в поле черепа преданьем заросли?

Всё заросло давно не кошенной, вихрастой,

Высокой зеленью, кладбищенской травой.

... Житомир, Киевщина, Знаменка и Фастов,

Прощай! И только свист ответит верстовой.

И поезда кричат в скудеющую осень,

И старики в глазах, заплаканных навек,

Лицо пылающей Украины уносят

На север, к берегам больших сибирских рек.

Ветрами всех широт обуглены их лица,

Им сотни тысяч верст знакомы позади.

Всмотрись же в путников, червонная столица,

Дай, Киев, руку им и песней проводи!


1920

Перевод П. Антокольского


БЕРЛИН


БЕРЛИН


Как мерзлый картофель, торчит сквозь истлевшие тряпки

Исчахшая грудь с голубыми кореньями жил.

«Что? Что здесь меняют?.. А детской рубашки и шапки

Не надо ли?.. Нет?.. Белокурый... Вчера еще жил...»

Чесоточный пес, как на патоку, падок на падаль,

И треснувший череп седыми червями пророс...

«Что? Что здесь меняют? Хлеб? Сахар?.. А шапки

не надо ль?..»

Пять псиных оскалов вонзились в заржавленный мозг...

Меняют. Торгуют. Выносят из дома охапки...

Хохочут! Рыдают! Безумье и смех — пополам!..

И кружатся птицы, как черные детские шапки,

И льнут они к ветру, к его золотым волосам...


1920

Перевод О. Колычева


«Бог дал тебе детей и руки золотые…»

* * *


Бог дал тебе детей и руки золотые.

Вот лупу черную подносишь ты к глазам

И, на жену взглянув, как на часы стенные,

Заводишь снова счет секундам и годам.

О старый часовщик! Заплата на заплате!

Как стрелки ржавые, усы твои торчат

На выцветшем лице, на сером циферблате...

Но освещает всё живой, искристый взгляд.

И квохчет ласково твоя «она» средь хлама,

И тихо, не спеша освобождает грудь:

Ребенок на полу зовет протяжно: «Мама!»

Он девять месяцев прокладывал дорогу

В горячем животе... Ни вскрикнуть,

ни вздохнуть!

А нынче, «как часы, он ходит», слава богу...


1920

Перевод Д. Маркиша


«Солдат, как жито, как колосья, косят…»

* * *


Солдат, как жито, как колосья, косят,

Их много, как бурьяна на задворках.

Сюда, солдатки! Кто-нибудь да бросит

На пропитанье вам сухую корку.

Витрина жиром заплыла, намокла.

Худые дети рядом на панели.

Зубами пуль дробите эти стекла,

Сердца, ликуйте гимнами шрапнели.

Святые в тюрьмах, голь в ночлежках темных,

Стегайте жен несчастных и бездомных,

Пускай свои шарманки крутят бойко.

Куда загонит ночевать вас голод?

Днем нищенство, а ночью мрак да холод.

Днем — родина, а по ночам — помойка.


1920

Перевод Р. Сефа


ЛУЖАЙКА

ЛУЖАЙКА


В глубины осени глядит рогатый скот,

Сухие стебли трав перетирая вяло.

Он влажность выдохов лужайке отдает,

Где звонкая коса недавно погуляла.

Ленивый ветерок лужайку посетит,

Отыщет жухлый лист и вежливо подкинет,

Круженьем над землей соломинку почтит

И дальше двинет...

Цепочкой лужицы округлые легли,

Как серебро монет, соединенных нитью.

Над ними в сумерках курлычут журавли —

Ватага странников, готовая к отбытью.

Напутствует детей перед дорогой мать,

Тропами даль исчерчена глухая.

Переползает воз груженый через гать,

А встречный порожнем несется, громыхая.

Я листья желтые опять начну считать,

Домой шагая...


1920

Перевод М. Тарловского


«От моря Черного до Вислы, по равнинам…»

* * *


От моря Черного до Вислы, по равнинам,

Прочерченная мной, чернеет борозда.

Вам нужен паспорт мой, — вот он — в груди

рубином

Горящая звезда!

Вы, в гипс одетые охранники! Мятежный,

Шагаю мимо вас я с гордой головой.

Нет, сердцу моему не нужен галстук нежный,

На нем победно бант багреет огневой!

Во всех краях мой лик блуждает, полыхая,

И вызов головы, и сердца гневный зов.

Ну, обыщи меня, плешивых стражей стая, —

Мрак Вавилонии[2] на дне моих зрачков!

Россия! На горе зеленой свет нетленный!

Готова жребий ты, назначенный судьбой,

В свой судный день принять во имя всей

вселенной, —

Поэт-скиталец, я неразлучим с тобой!


1920

Перевод Д. Бродского


«Строем призрачным деревья высятся по берегам…

* * *


Строем призрачным деревья высятся по берегам.

Словно тихая молитва, льнет земля к моим ногам.

Моего благословенья просят близи, жаждут дали.

Ветерок прохладу сеет, а пожнет ее — едва ли.

Выси пенятся, как поле, урожай бураны жнут...

И во всех краях под солнцем мою песню люди ждут.


1921

Перевод Д. Маркиша


«Бросайте меня от сиянья к сиянью!..»

* * *


Бросайте меня от сиянья к сиянью!

Вот вспенилось небо пшеницею дня...

К рожденью от радостной тайны слиянья

И выше, о бури, несите меня!

Разлито мое босоногое солнце —

Багровый язык в голубом бубенце...

Какой своевольной сегодня проснется

Заря в синестенном отцовском дворце!

Зовет меня солнце. Так сердце — губам

Зари своевольной, а губы отдам

Сердцам опаляющих звезд и планетам.

Лечу я вослед за слепительным светом...

Не хмурься, отец! Отпусти меня, мать!

Я к солнцу лечу. Не хочу опоздать!


1921

Перевод Д. Маркиша


НА ЗАКАТЕ

НА ЗАКАТЕ


Как паруса, истаяли желанья,

И к ветлам на ночлег стучится ветерок.

Подняв серебряного месяца рожок,

Колдуют сумерки молчаньем.

Вот он, причал. Уткнусь, подобно утлому челну,

Сложу, как весла, легких рук тростинки

И золотым пескам шепну:

«Подвиньтесь для еще одной песчинки!..»


1921

Перевод Н. Вольпин


«Дайте мне напиться, камни древней славы!..»

* * *

Дайте мне напиться, камни древней славы!

Вот моя рука вам, гибкая, как плеть.

Я не потревожу вас, камни. Сквозь века вам

Песни бессловесные телом буду петь.

Принимай, безмолвье, молодого гостя!

За порогом времени мир притих во мгле…

Я найду Адамовы обветренные кости,

Я их разбросаю по живой земле.

Пересохло горло, в глазах туман кровавый,

Жарко бредят губы ледяной водой...

Дайте мне напиться, камни древней славы!

Я вернусь к вам, камни, с песней молодой.

1922

Перевод Д. Маркиша


«Мне кажется, что я в пылающем лесу…»

* * *


Мне кажется, что я в пылающем лесу.

Летят деревья в едкой дымной горечи...

Горе мне!

Простая колыбель моя -

Язык в багровом зеве выси знойной.

Летят деревья - дерево-огни...

Мама!

Свое лицо ко мне ты наклони.

О, мама!

Сделай так, чтоб не было мне больно!..

За мной крадутся все деревья следом.

Летят их листья - рой гудящих ос.

А лес - горит! Покой ему неведом.

Один, один иду я, наг и бос...

Взбесившийся огонь не трогает меня.

Трещат, пузырятся лишь ноги от огня.

О, мама!

Сделай так, чтоб не было мне больно!..

Я на руках твоих. Так пусть клубится чад!

Ты колыбель моя, нас нет родней на свете...

Но лопаются пальцы и трещат,

И тащит, тащит за волосы ветер.


1922

Перевод Д. Маркиша


«...И ночью ветреной…»

* * *

Л. Резнику[3]


...И ночью ветреной,


Себе совсем чужой,

Я встану на горбатой мостовой —

Бездомный гость,

Обломок бурелома —

И заблудившемуся

Ветвью укажу

Дорогу к дому...


1922

Перевод Д. Маркиша


«Что делать сердцу в изъязвленном доме…»

* * *


Что делать сердцу в изъязвленном доме,

Где тишь да гладь, где дымный каганец

Коптит в углу да мышь скребется, — кроме

Как мерить скуку из конца в конец?

Гей, деды крепкие! Всем вашим поколеньем

Вставайте из могил! Не испросив судьбы,

Мы по векам сбежим, как по ступеням,

В далекий мир отваги и борьбы.

Что делать сердцу в глиняном квадрате,

Как не таскать тоску от шкафа до кровати,

Ложиться спать, за стол садиться с ней,

Нести ее за пазухой до гроба?..

Один мой глаз как камень мертв, а оба —

Рек Вавилонских горше и страшней.


1922

Перевод Д. Маркиша


«Жалок трон попугая, обтянутый в бархат линялый…»

* * *


Жалок трон попугая, обтянутый в бархат линялый,

На плече у шарманщика... В горле не песня, а ком...

Выклюй, выклюй конвертик, зеленый, сиреневый, алый,

С мандрагоровым корнем или с жестяным

перстеньком!..

Что ты вытянешь мне? Путешествие? Каторгу? Счастье?

Я пленен и заранее предугадать не могу...

Деревянный корабль снаряжается в плаванье, снасти

Убираются, сердце безумствует на берегу...

Ночь меня обнимает, и вещая птица пророчит...

Ночь меня обнимает... Но что же, но что ж из того,

Что объятиям женским подобны объятия ночи,

Что по-женски бескрайно и жадно ее торжество!

С головы и до пят охлестнув меня пламенем летним,

Ты оставишь меня в ту минуту, когда я горю...

Но поверь! — я, как прежде, проснусь

восемнадцатилетним!

Восемнадцатилетним, как прежде, я встречу зарю!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Жалок трон попугая, обтянутый в бархат линялый,

На плече у шарманщика... В горле не песня, а ком...

Выклюй, выклюй конвертик, зеленый, сиреневый, алый,

С мандрагоровым корнем или с жестяным

перстеньком!..


1922

Перевод О. Колычева


«Да, есть еще страна бурливого покоя…»

* * *


Да, есть еще страна бурливого покоя.

Там ждут меня в горах поющие суда.

Решительно войду я в судно головное

И прикажу: «В поход! На рифы! Все сюда!»

Дней — как речных мостов. Я сыт по горло днями.

А ночи? Сколько их еще осталось мне?

Я их перешагну и, разветвясь корнями,

Исчезну, растворюсь в бездонной глубине.

Каюта — сердце. Ключ я пропил, не жалея.

Чтоб ночь моя прошла, я пел в чужих сердцах.

Избит, истерзан я. Смотрите же скорее —

Всё тело в ссадинах, подтеках и рубцах.


1922

Перевод Р. Сефа


«Как вдовьи выплаканные глаза…»

* * *


Как вдовьи выплаканные глаза,

Краснеющие окна поездов.

В них — тень моей печальной головы...

А на слепом белке заснеженного поля —

Нерезкий отблеск поезда печного,

Промчавшегося...

Гудок случайный, словно долг бесспорный,

Я взыскиваю властно с тишины.

Жду свечек хуторов... В глухих пещерах сердца

Подтаивает грусти сладкий снег.

Вон там — столбов кресты, а вот село,

И снова белизна без четких меток —

Белым-бело.

И всякий раз по-новому светло.

Спасибо, день, спасибо, ночь,

За угол в поезде, за место на скамье,

За всё, что взыскиваю с тишины!

Как вдовьи выплаканные глаза,

Краснеющие окна поездов.


1922

Перевод Р. Морана


«Как по команде, в ряд построены вагоны…»

* * *


Как по команде, в ряд построены вагоны

В немецких кителях. Закрыты глухо окна.

Мигают фонари в печальной мгле перрона.

Я вышибить хочу блистающие стекла!

Полпятого. Озноб. И ужас безобразный…

И паровик жует немой простор в затишье.

Вагоны сытые, раскройтесь — вот приказ мой!

А вы, людишки, — вон, на крашеные крыши!

Пойду к тебе пешком, о русская граница!

Вот стая голубей летит ко мне с Востока.

Вернитесь, голуби, — на крышах пламя злится,

Я вышиб головой блистающие стекла...


1922

Перевод Р. Морана


«Горб на твоей душе, горб на спине…»

* * *


Горб на твоей душе, горб на спине, —

О часовщик, да ты четырехплечий!

Ты пылью времени изъеден, искалечен,

Замшелым камнем кажешься ты мне.

Далек от торжища и суеты,

Сквозь трещины винтов и шестеренок

Секунды и века вдыхаешь ты!

Вникая в тайны чисел и времен,

Над черной лупою, остер и тонок,

Твой глаз судьбой людей заворожен...

Мои часы — о как точны они...

О, словно зубы, дни мои крошатся!

Часы идут. Горбун, их не чини!


1922

Перевод Н. Банникова


НЕИЗВЕСТНЫЙ СОЛДАТ

НЕИЗВЕСТНЫЙ СОЛДАТ


1

В светильниках дрожит огонь. Венки и блеск регалий...

И судьбы. Лотереи войн их вывели в тираж.

Оставь могилы темный склеп! Ты слышишь — прозвучали

Призывы труб — и конь твой ждет, когда ты шпоры

дашь.

С мундира пыль скорей стряхни, надвинь на лоб

фуражку.

Винтовку в руки — и скачи, гость на чужом пиру!

Нет ног? — Какой пустяк! Нет рук? — Пожму

и деревяшку.

Всё в этом ярком мире — прах. Играй свою игру!

Судьба людская, ты — зеро иль проигрыш в рулетку.

В припадках бьются города, и жадность их трясет.

И реют люстры над толпой, себе немилой...

Победа! — «Марсельезы» гром, взлетают вверх каскетки.

Победа! — Ленты и венки. Вокруг шумит народ.

Победа! — Что же ты, солдат, рыдаешь из могилы?


2

Знамена, рейте. Вот она, расплата, —

Шальные ветры катят наугад

Фуражку неизвестного солдата,

И швы земли гноятся и зудят.

Отечество тебе последней ложью

И надруганьем отдает салют.

Гремит «ура!». Легли цветы к подножью...

И монументы пышные встают.

Но площадей шершавые ладони

Целует сапогами новый взвод,

Танцуя, топчут бронзовые кони

Детей и взбунтовавшийся народ.

И смерть — суббота палачей на троне —

По площади Согласия течет...


3

Встал над могилой брата дуб огромный,

В дупле гнездится древняя сова,

Она не хочет старости бездомной,

Ей нужен мир. Она еще жива.

Тяжелая, как дьякон на амвоне,

Она тоскует ночи напролет.

Рыдай, сова. Ты слышишь? Ветер стонет.

И скука, словно шерсть овцы, растет.

О руки, что убийство освятило,

Воздеть вас к небу не хватает силы.

Как мне послать вас за покоем в сад?

Ночами вас зовут к ответу тени,

То голос крови, голос поколений:

«О Каин, Каин, где твой старший брат?..»


4

О руки, терпеливейшие руки,

Протянутые через даль времен,

Как сломанные ветви. Вам за муки

Дарят шелка изодранных знамен.

Забудем же военные науки,

Пускай гниет величие корон

И жир господ, тучнеющих от скуки.

О, жажда пашен, будней мирный сон...

Как серафимов лысины, над нами

Соборы в небо светят куполами,

И за кресты цепляет синева.

Вон бурлаки, в отрепьях и заплатах,

С натугой тащат тяжесть барж брюхатых,

Едва плетутся, — в чем душа жива...


5

Кварталы проститутками набиты.

Больных и нищих — что в подполье крыс.

И бродит ненависть, как вековой напиток,

И кулаки, как вопли, рвутся ввысь.

О вы, кто в рабстве с самой колыбели,

О вы, кого сжигали на кострах, —

Звоните в колокол, дни мщения приспели.

Громите всё, громите в пыль и прах.

Кто усмирит безумье урагана?

Кто успокоит ярость океана?

Кто смерть пригонит на последний суд?..

И поколенья пьют, как водку, пламя,

А на закуску пушки с крейсерами,

От жадности захлебываясь, жрут.

1922

Перевод Р. Сефа


МОГИЛА НЕИЗВЕСТНОГО СОЛДАТА

МОГИЛА НЕИЗВЕСТНОГО СОЛДАТА


Ты крепко спишь, солдат. И ромб огней танцует.

Проигран в грохоте военных лотерей,

Ты спишь на площади. И кажется, к лицу ей

Венки, и черный креп, и свечи матерей.

Ты крепко спишь, никто, обрубок бранной славы,

Спишь, безымянный труп с полей Шарлеруа,

И снится площадям: безрукий и безглавый,

Ты вылезешь на свет, чтобы сказать: «Пора!»

Судьба запряжена в неведомые бури,

Несутся города за нею в дождь и мрак,

Исполосованы ее бичом, в сумбуре

Соборов и витрин, асфальтов и клоак.

Встань, безымянный! В путь! Мильоны безработных

Колоннами прошли и сдвоили ряды.

Команда — по гробам! В карьер! И вскачь!

И вот в них

Труба врезается, как дикий вой нужды.

Пусть башни выбегут с пожарами во ртах,

С гербами городов на рухнувших оплечьях.

Гни их, огонь, качай, — и, пепел обрыдав,

Взвиваясь лентами, развалины калечь их!

То «Марсельеза»! Встань! В пустоты костных впадин,

В истлевшие глаза, чтобы не мог ты спать,

Весь разноцветный мир, тревожен и наряден,

Заплещется опять, заплещется опять.

Ты крепко спишь, солдат, обрубок бранной славы,

Спишь, безымянный труп с полей Шарлеруа,

И снится площадям: безрукий и безглавый,

Ты вылезешь на свет, чтобы сказать: «Пора!»


1922

Перевод П. Антокольского


«Радость птицы — свобода, радость крыльев — полет…»

* * *


Радость птицы — свобода, радость крыльев — полет,

Кто ответит, зачем и куда он зовет?..

С криком боли и гнева, с криком близкой беды

Чайка села на камень у бурливой воды.

А над морем — восхода разноцветный наряд,

Чайки, словно крылатые рыбы, парят.

Море пеной покрыто; миг рожденья велик;

Радость утра, как знамя, красит солнечный лик.

А верблюды идут. Берег шерстью пропах,

Дни хлеб-солью лежат на мохнатых горбах.

Чайка камушки греет, чайка хочет птенца,

Заклинает и плачет она без конца!

Поднимайтесь же, камни. Улетим навсегда!

Кто мне скажет, зачем? Кто ответит, куда?..


1922

Перевод Р. Сефа


КАНТАРА

КАНТАРА


Поколений ушедших труха в сизой плесени спит,

Словно время в глухих письменах, непрочтенных доныне.

Сфинкс — незрячий гигант — на коленях, в бесплодной

пустыне

Охраняет, как страж, золотые горбы пирамид.

Древний медленный Нил в полусон, в полубред погружен.

Лязг мечей ему чудится, хрипло о крови кричащих,

И шаги запоздалые в шепчущих пальмовых чащах...

Кто же, кто же, о Нил, разгадает твой призрачный сон?

Корабли у причалов качает прилив,

В криках труб корабельных — сверкающий красный

призыв,

И свобода сквозь плиты травой молодой прорастает.

Снятся рыжие горы мне, петли кремнистых дорог,

Обдувающий сильных верблюдов сухой ветерок...

Кто же, кто же мне сон мой, о мир молодой, разгадает?

1922

Перевод Д. Маркиша


«Слезливый зябкий дождь на катафалк косится…»

* * *


Слезливый зябкий дождь на катафалк косится,

А катафалк пустой печальной мглой одет.

Мертвы гробовщиков бесчувственные лица,

Глаза глядят в листы зачитанных газет.

Свисают корни ног, как в черный зев могилы.

Могильщики молчат, понуры, как всегда,

Незваны в этот мир, непрошены сюда.

И лошади бредут, понуры и унылы.

Навстречу — юноши. У них, как быть должно,

На утренних устах — улыбка молодая.

Кому куда идти — не всё ли им равно?

Крадется катафалк, в тени свой стыд скрывая.

Цилиндры черные как черные клыки...

В газеты сумерек глядят гробовщики.


1922

Перевод А. Корчагина


ЭЙФЕЛЕВА БАШНЯ

ЭЙФЕЛЕВА БАШНЯ


1

А ты? Ничья? Ни с теми? Ни с другими?

Кто сможет выстонать такую одинокость?

И катятся псалмы, куплетики и гимны

К тебе, в заоблачье взметающийся остов!..

Посланцы гроз тебя не покорили,

Покой облек в сырой туманный мох;

Повиснуть на тебе хочу, как мельничные крылья,

О башня Эйфеля, оговоренный бог!

Кто, тучи разметав, тропу к тебе проложит?

Огрызком солнечным заря, качаясь, стынет...

Где голова твоя, печальный великан?

Мильон шагов спешит с дорог и бездорожий —

Но нету им путей к заоблачным пустыням...

Так утешай себя, вонзаясь в ураган!..


2

Я в голове твоей застрял угрюмой мыслью,

Четвероплеч, как ты, горбатая неясыть;

Плечистый мир внизу! И кто, скажи, осмыслит

Случайность всех начал и всех концов неясность?

Вот так, закутавшись в туманные перкали,

В овечьей шерсти туч торча над морем кровель,

Ты дни свои влачишь в унынье и в печали,

Заблудший, сумрачный, плененный Мефистофель!

Вот город — ткач-паук, а вот — скопленья мух,

Вот мухи мрут, жужжа, в мушиной катастрофе;

Кто пойман? Кто ловец? И кем улов исчислен?..

О вознесенный одинокий дух,

О сумрачный заблудший Мефистофель,

Лишь я в мозгу твоем застрял угрюмой мыслью!..

1922

Перевод А. Эппеля


К ПРОСТЫМ ГРУЗЧИКАМ

К ПРОСТЫМ ГРУЗЧИКАМ


1

Прекрасны грузчики с затылками из меди,

С мускулатурою из бронзы голубой, —

Они сжигают рты огнем пахучей снеди

И вместе с лошадьми бредут на водопой.

О вас, изъеденных могучей солью моря

И стянутых кольцом канатов и пружин,

Изнемогающих под тяжким грузом горя,

Распятых на крестах взбесившихся машин,

О вас — моя мечта! Над городом больные

Клубятся сумерки, качаясь и дрожа, —

И вот туда, в моря, в просторы голубые

Летит моя мечта с шестого этажа.

О, вьющаяся медь кудрей и бород пылких,

О, мамонтовых спин невиданный размах!

Вы солнце нянчите на каменных затылках,

Вы землю держите на бронзовых плечах.

1922

Перевод О. Колычева


2

Последний скрип телег, последний вздох коней,

И — до зари базар охвачен тишиною;

Пустая темнота, как судно без огней,

Всплывает в улицы, уставшие от зноя.

Шагает грузчик там — веревки за спиной…

На лбу горячий пот прохлада осушила,

Он мышцы щупает, он дышит каждой жилой;

«Хороший был денек!..» Ложится мрак ночной,

И никнет тишина… Приятно на прохладе,

Под рваным картузом — всклокоченные пряди,

Как черная печать, картуз на голове;

Он щиплет теплые куски ржаного хлеба,

Жует и пристально глядит в ночное небо,

Где пыль субботних звезд в глубокой синеве.

1922

Перевод Д. Бродского


ГАЛИЛЕЯ

ГАЛИЛЕЯ


Гора горе взбирается на спину,

Спуская сверху день паломникам и нищим,

Дороге, что ведет меня в долину

К арабским лавкам и простым жилищам.


О солнечные призраки! Куда-то

Дорога скрылась и неразличима...

Ночами в вашу гавань, скалы Цфата,

Приходит ветер из Ерусалима.


Лазурна грусть. Глазами даль окинув,

Вверяюсь дню. Вдвоем по изумрудным склонам,

Не мешкая, уверенно ступаем,


Примкнув к повозкам диких бедуинов,

К верблюдам опечаленно-влюбленным,

Шагающим к тебе, Ерушолаим!..


1922, Цфат

Перевод В. Слуцкого


ИЕРУСАЛИМ

ИЕРУСАЛИМ


Обращены к твоим камням и кущам,

В рубцах и ранах выпятив горбы,

Расселись горы и кричат идущим:

“Ерушолаим!” — скрежетом арбы.


И тьмы сожженных дней сползаются к горам

Давиться плотью их истерзанно-бескровной,

Скрежещущую боль их мертвой родословной

Швырнув боготорговцам и ворам.


Твоя земля, святой Ерушолаим,

Годится, чтоб святить лишь тех, кто распинаем —

Налоги, бурдюки, рабы, загоны, грязь...


Но из пещер спускаются к предгорьям

Босые пастухи и бодрствуют, склонясь

В мольбе о буре перед Мертвым морем...


1922, Иерусалим

Перевод В. Слуцкого


«Благослови меня на бездорожья…»

* * *


Благослови меня на бездорожья,

На солнечное бытие и на страданья,

Неясен полдень мой, и всё же

Как четок мир и как светлы желанья!

Запели волны, штормом налетели,

Эх, стать бы мне таким, как песня, —

Моим желаньям тесно в теле,

Как в побережьях океану тесно.

А волны всё проходят мимо,

Секунды вслед летят неумолимо,

И ничего еще не сделал я.

Огромен мир. На новые рожденья,

На бездорожья и на восхожденья

Благослови, о полдень бытия.


1923

Перевод Р. Сефа


«Кого, тоскуя, крылья мельниц ждут?..»

* * *


Кого, тоскуя, крылья мельниц ждут?

К кому простерты житные ладони?

Скучают руки, пестуя нужду.

Как радость молотить тому, кто обездолен?

Кто гонит нищих звезды собирать,

Упавшие, как спелые колосья?

Идет под красным небом молодая рать

С ее напором, жадностью и злостью...

Бунтующая глина!.. Дремлет даль дорог.

Протягиваются ладони в нетерпенье.

Спешат — один, другой, — путь каждого суров...

О, радости снопы! Цветущие мгновенья!

Ждут зерен жернова... И, строя в Завтра мост,

Хлеб ныне будем молотить из звезд!

Пусть путь не прост!

Из тела рвутся мышцы, кости —

Неудержим желаний рост.


1923

Перевод А. Корчагина


«Передайте ваш день облакам, как привет с кораблей…»

* * *


Передайте ваш день облакам, как привет с кораблей

потонувших.

Догорает закат. В золотую линейку бегут провода.

Голова — словно глобус, с морями, с рельефами суши,

Только сердце — как гавань, в которую не заплывают

суда.

С воплем ужаса мчатся столицы, к своей устремясь

катастрофе,

И скользят по начищенным кровью и золотом в лоск

плоскостям.

Вы — гроба, начиненные тленом семидесяти философий,

Вы — скелеты во фраках, но плотью уже не облечься

костям.

Озираясь, бежит человек, и во взгляде безумие блещет, —

Так собака с куском требухи от мясных убегает ларей.

Где же ты, попугай, экзотический, косноязыкий, но вещий?

По конвертику счастья загробного всем им раздай

поскорей!

Передайте ваш день облакам, как привет с кораблей

потонувших.

Догорает закат. В золотую линейку бегут провода.

Голова — словно глобус, с морями, с рельефами суши,

Только сердце — как гавань, в которую не заплывают

суда.


1923

Перевод Л. Пеньковского


«Дороги на ноги надеты, словно лыжи…»

* * *


Дороги на ноги надеты, словно лыжи,

По взгорьям и лугам они легко скользят,

А над землею — звезд янтарный виноград,

К расширенным зрачкам он ближе, ближе, ближе!

Кто снимет с ног моих дорог созревших тяжесть,

Когда, закончив путь, я отдохнуть отважусь?

Немало верст прошел я от начала дней,

Но нет конца пути, и дали всё длинней!

Вот мой родимый дом, годов голодных повесть,

Вот улица моя, как с рельс сошедший поезд,

Халупы жалкие, осевшие плетни!

Задумчивая мгла, шум тополей тоскливых.

Но тает ночь души, живу в иных призывах,

Пусть плачут обо мне утраченные дни!


1923

Перевод А. Голембы


ГОЛОДНЫЙ ПОХОД

ГОЛОДНЫЙ ПОХОД


1

Как шапки, на улицы крыши надеты.

«Хлеба, хлеба!» — знамена кричат.

Горящие буквы срывая, ветры

Швыряют их, городу ими грозят.

Шагов не сдержать... Лошади встречные

Встают на дыбы... Путь на углах

Ломается, новой тревогой отмечен.

И грозны шаги! Как приказ, каждый шаг.

Им лавки внимают, дрожа. Тревога

Одни закрыла уже на засов,

Другие прикрылись именем бога —

В шагах им слышится скрежет зубов...

Из улицы в улицу! Грозная лава

Клокочет. Никто не прячет лица.

Врываются в оружейные лавки:

«Клянитесь! Клянитесь идти до конца!»


2

Ломаются, стонут стекла... Нужен

Хлеб!.. И уж кто-то сраженный лежит...

И каждый кулак окован оружием,

И всадник сраженного сторожит.

Улица кашляет пулями, оловом,

И припадают люди к земле.

Бегут от погони. Прячут головы.

А сабли, сверкая, свищут всё злей.

Красное с черным, черное с красным:

Знамя упало,

Знамя в грязи!

Кто-то зовет, презирая опасность,

Кто-то хрипит,

Кто-то грозит.

Смерть изо ртов!

Со лбов кровь!

А над мятежом бесстрастное небо.

И в каждом взгляде тревожная дробь:

«Мы хлеба хотим! Мы хотим хлеба!»

1923

Перевод А. Корчагина


«Сегодня ночью…»

* * *

Сегодня ночью,

Сегодня ночью

За радостной песней

Вдаль, в никуда

Ушли поезда,

Ушли поезда...

В кровавое поле

Уводит шлях.

Косят, молотят

Хлеб на полях.

Чистят скребницей

Мир молодой.

Радость родится

Скирда за скирдой.

Радость растет —

За скирдою скирда...

За радостной песней

Ушли поезда —

Вдаль в никуда,

Не оставив следа.

Ушел последний,

Ревя и воя,

А первый вернулся

С песнями боя —

Сегодня ночью,

Сегодня ночью!..

Возьми мое сердце, ветер!

В ночи

Последним поездом

Вдаль умчи!

Взбегай на крыши,

Взлетай с площадей,

Взметайся выше,

Глашатай людей...

Ни ливня лавина,

Ни дробный град

Землю к расстрелу

Не приговорят.

И люди останутся зреть,

И зверье...

На шею, ветер,

Сердце мое

Повесь, точно колокол.

В час ночной

Прыгай по крышам,

Звони и пой!

Последний поезд

Рискни догнать...

К серебряным рельсам

Пришла моя мать,—

Но где-то вдали,

Пары распустив,

Смеется сверкающий

Локомотив

Сегодня ночью,

Сегодня ночью!..

Эй вы, города!

Всё вам — чем богат:

И душу, и бога,

И сердца набат.

Бросайтесь, берите!

При свете дня

На белом снегу

Освежуйте меня

И мною насытьтесь...

Пустой состав

Притащил паровоз,—

Охрип, устал,

Ничего не привез

Сегодня ночью,

Сегодня ночью!..

Сегодня ночью,

Сегодня ночью

Испуганный мир

Видел воочью,

Как поезд кровью

Приветствовал нас:

— Слушайте, люди,

Призыв и приказ!

Берите пилы,

Идите пилить.

Идите пилить —

Землю делить!

Земля покрыта

Коричневой цвелью.

Добудьте весну

Из подземелья!

Землю пилите

Скорей на куски.

В ход зубы пустите

И кулаки.

Добудьте весну —

Разом, все вместе! —

С корнем, с гнездом,

С материнским местом.

Кромсайте ее,

Рубите, режьте,

И сок ее пейте,

И тело ешьте!

Глядите:

В огне

Золотая скирда,

Бесплодна высь,

Ядовита вода...

Берите же пилы,

Идите пилить.

Идите пилить—

Землю делить!

Бегите!

Набросьтесь с пяти сторон!

Мир изранен, избит, изъязвлен

Сегодня ночью,

Сегодня ночью...

1923

Перевод Д. Маркиша


ПАРИЖСКИЕ УЛИЦЫ

ПАРИЖСКИЕ УЛИЦЫ


1


Земля вздыхает. В купола и трубы

Уткнись, туман, и кровли опьяни:

Над ними, как ощеренные зубы,

Парижские кровавые огни.

О, челюсти нужды и голоданий,

О, безутешный плач рассветных ланей!

Твою печаль во мраке узнаю,

Несу ее в душе, как смерть свою.

Ночной Париж, холодные ночлеги,

И сердце на расхлябанной телеге,

Многоэтажных алчностей прилив!

Лакай абсент и до безумья пьянствуй,

Среди манящих звезд бесцельно странствуй:

Ручей иссяк, тоски не утолив!

1923

Перевод А. Голембы


2


Булыжник говорит с поэтом пришлым,

Как душно небесам, как зной свинцов!

На жалких костылях, подобных дышлам,

Влачится сердце к перепутью снов.

Пустых небес фарфоровые дебри,

Такси плывут, как дьяволы, во тьму,

День чинно выступает в «марш-фюнебре»[4].

Грянь, фрейлехс[5], грянь! Чуму на вас, чуму!

А рядом — смерть. Вокзальная платформа,

Где красный крест и запах хлороформа,

Созвездий семафорных фейерверк.

О, госпиталь святой парижской боли!

Коричневый фургон! Не всё равно ли,

Что нынче — понедельник иль четверг!


1923

Перевод А. Голембы


3


Совокупляйтесь, туши паровозов,

Чудовища мазутной наготы, —

Пар вашей спермы яростен и розов,

Утробный смех колышет животы!

Скелетов гуттаперчевые бедра,

Горячечных гранитов толчея, —

Топчите душу радостно и бодро,

Давите — вот она, душа моя!

Чума и фрейлехс! Аисты — откуда?!

Тысячеглазье окон! Кровель груда —

И мостовой становится теплей

От прокатившейся телеги. Жесткий

Гудит булыжник. Сердце к перекрестку

Волочится на паре костылей.


1923

Перевод А. Голембы


4


Здесь душно небу от земного быта!

Сюда приносят ветры запах жита,

А в их дыханье — сонм ночных чудес,

Зубовный скрежет, поступь «Марсельез»…

Стальные шумы, вывесок миганья,

Выстраивайтесь на поверку, зданья!

Толпитесь, улицы, по всем углам,

Разинув рты назойливых реклам!

Вздымайте в небеса дома шальные

На клочья туч, облезло-жестяные, —

Откройте путь блуждающему дню.

Эй, вытяните трубы дымоходов!

Не хочет рой небесных тучеходов

На якорь стать и прекратить возню!..


1923

Перевод А. Голембы


5


Миги наплывают мглой,

Грают, как вороний рой.

У колоколов бессонных,

Обступив со всех сторон их,

Вырвут глотки. В исступленных

Колокольных перезвонах —

Глин-глон, глин-глон!

В глубине, под потайным

Сердцем времени седым,

Притаился, полный рвенья,

Колокольный ряд, чьи звенья

Надрываются, глаголя:

«К вольной доле, к вольной доле!»

Эй, взрывайтесь, кроя крыши,

Над бокалами хмельными,—

Цепь за цепью, выше, выше,

Пролетайте в мутном дыме,

Пробуждая ветры, дали

От бездейственной печали!

Сталь, свинец, — и смерть гласит:

Вьюгам, вьюгам путь открыт!

Эй, с кирками средь раздолий,

Пусть взовьется гимн-хвала

Вольной доле, вольной доле, —

О, времен колокола!


1923

Перевод Д. Бродского


ЛОНДОН


ЛОНДОН


Как перья филина — туманов пелена.

Голодная толпа притихла, не горланит.

Над Темзой трезвенной с рассвета дотемна

Свершает омовение парламент.

Полк инвалидов. Вопль предсмертной наготы.

Протезы и кресты. Увечные в коляске.

Им хочется взорвать надменные мосты,

Мосты, провисшие, как ордена Подвязки.

Асфальтовая мгла под вольтовой дугой,

И женских прелестей товар недорогой.

Карминные уста. Белила и румяна.

Ты, Лондон, поднял их как свой имперский флаг,

Ты дал им, изо всех земных и прочих благ,

Хлеб слова божьего и воду океана.


1923

Перевод А. Голембы


ВЕСТМИНСТЕРСКОЕ АББАТСТВО


ВЕСТМИНСТЕРСКОЕ АББАТСТВО


Степенный твой покой зовет к вечерней требе,

Огней павлиний хвост распущен в вышине.

Кто в этот смутный час тебя услышит, Эбби?

Исходит кровью день, и Темза — вся в огне.

Блуждают призраки по вымершим кварталам, —

Узнай взыскующих порога твоего!

Не ты ли звонами сознанье оковал им,

И отнял хлеб у них, и дал им божество!

Плывут моления в холодный свод стрельчатый;

Дрожа, к лампадам льнут; с навесов и столбов

В бессилье падают на пыль твоих гробов.

Вожатый сумерек! Помазанник заката!

В преддверье пасмурном ждет отдыха распятый —

О, кто еще придет на твой протяжный зов?!


1923

Перевод Д. Бродского


РИМ


РИМ


С кем фехтуют рапиры твоих серебристых фонтанов,

И чего домогается мертвая слава твоя?

О, веков перегар! Тошнотворные дымы струя,

Купола литургии тускнеют и меркнут, увянув...

Не видать голубей на суровых твоих базиликах,

В колокольни вселились ушастые нетопыри...

Рим, еще ты горишь! То не солнце ль ущербной зари

Истлевает, скудея, как память столетий великих?

Тщетно день зажигает тиары соборов святых,

Вечер тушит их пламя... И тени в худых балахонах

На безрадостный звон ковыляют с кладбищ отдаленных.

О надгробье торжественное из лучей золотых!

Купола, колокольни во власти ветров исступленных...

С кем же, с кем же фехтуют рапиры фонтанов твоих?


1923

Перевод Д. Бродского


ПОМПЕЯ


ПОМПЕЯ


1

Как жар в Везувии, душевный страх растет,

И выпит ужасом рассудок оглушенный.

О призрак, слеп твой шаг, луной завороженный,

Твой подневолен шаг, — в нем смертный виден

гнет.

Ночь окровавленный ломоть луны грызет

В холодной синеве, и сквозь лучей колонны

Костями скалится Помпея в сумрак сонный.

Над ней суровое молчание высот.

Ей снится пиршество: в застывшей мгле витая,

Мелькают призраки — за мрачной стаей стая,

И, мертвый круг сомкнув, стоит стена к стене.

Из глубины годов двухтысячной — в восторге

Несутся рокоты недошумевших оргий,

И пляшут мертвецы, венки подняв к луне.


2

Помпея ждет потех, но тишина тяжка,

И гладиаторов нет на кругу широком.

О, смерти страшный сон, определенный роком!

Как вымя тощее, свисают облака.

По плоти огневой у мрамора — тоска,

Забил из всех ключей Везувий пьяным соком.

Помпея страстная! В веках явясь зароком,

Твое дыхание сдержала чья рука?

Ждут завсегдатаев раскрытые притоны,

Где арки всех венчать готовы, как короны,

С постелей похоти летит дразнящий зов.

Помпея ждет потех, но смотрит взор Нерона

На Рим пылающий, как в космах облаков

Везувий яростный на груды костяков.


3

Пьяна ли Смерть еще, и снится ль ей, проклятой,

Помпея? Как слепец, слоняется луна,

И кости щупает, и метит их она

Лучами блеклыми, и лижет мрамор статуй.

И птицы лунные в выси голубоватой

Пьют влагу смертных рос. Неаполь, ночь душна!

Ударь в колокола, пусть дрогнет тишина, —

Везувий дремлет, рот забил он мглой, как ватой.

Но бешен этот рот, и дышит он огнем,

И потаенная клокочет ярость в нем —

Хребты склоняются и распухают долы.

Неаполь, звон бросай, тревожный и тяжелый!

Летит молва, что вновь проклятия свои

Твердит молитвенно Везувий в забытьи.


4

На дне глубоких ям — мешков солдатских кучи.

Там — вязко, глину там кровищей развезло.

Висит на проволоке голубя крыло,

Оттуда тянет мглой и сыростью колючей.

Дороги — в ужасе; и холмики и кручи

С крестами на боках влачатся тяжело...

Дурман Везувия! Свод хрупкий, как стекло,

Широко крестится огнями звездолучий.

Былые пиршества, триумфы снятся им...

А скука черная ползет, как червь могильный,

И ворон ворожит на изгороди пыльной.

О, ветхий скрип котурн! В душе неукротим,

Везувий жаждет вновь, и в недрах жар сильнее.

Спит череп в ужасе, он спит, как ночь в Помпее.

1923

Перевод Д. Бродского


ПРЕДВЕСТЬЕ ГРОЗЫ

ПРЕДВЕСТЬЕ ГРОЗЫ


По часам растекаются медные зовы тоски,

Одиноко Помпея томится, в веках позабыта...

Только месяц блуждает, щербатые щупая плиты

И сухие, ветрами обшмыганные костяки.

Спят вертепы и храмы и грезят о славе былой,

И предвестьем грозы облака набухают сурово...

О Неаполь, раскачивай меди тоскливые зовы —

Встал Везувий, по плечи окутан зловещею мглой!

Воспален его бешеный рот, извергающий пламя,

В нем — безумье клокочет, и сквозь потрясенную тьму

Пастухи с плоскогорий о мести взывают к нему.

О Неаполь, покачивай черными колоколами!

Безутешно томясь, поспешает к тебе над полями

Весть о том, что Везувий очнулся в багровом дыму.


1923

Перевод Д. Бродского


«За днями дни, как корабли, свой путь…»

* * *


За днями дни, как корабли, свой путь

Прокладывают твердо в море чуда.

Я не пришел спросить: «Куда? Откуда?»

Пришел, чтоб с ними плыть и утонуть.

За днями дни... И вот уж слышен зов

Береговой — он нежен и печален...

Я в гавань не войду, я не причалю —

Сломал мне ветер крылья парусов.

За днями дни

Прокладывают

Путь...

Пришел я к ним,

Чтоб плыть,

А не тонуть.


1923

Перевод Д. Маркиша


НА ПОСТОЯЛОМ ДВОРЕ

НА ПОСТОЯЛОМ ДВОРЕ


За субботним столом, словно царь, восседает хозяин,

И двенадцать сынов — как двенадцать библейских

колен.

«Я, как раб ханаанский, пахал и снимал урожаи,

Как еврей и отец, делал всё, что нам бог повелел.

Вот такой, какой есть, всё на свете я делать умею:

И доить, и ковать, и уладить базарный скандал.

Я трудился и ездил; я видел, поверьте еврею,

И Париж, и Нью-Йорк, и в Одессе я тоже бывал».

В хрен макает он белую халу, сопит и чихает,

И, размазавши слезы, которых не может унять,

Говорит: «Хрен в субботу — ведь это же радость какая,

Всё равно что страничку Талмуда прочесть и понять.

А мои сыновья? Я всегда их воспитывал честно,

И прошу я вас, пан, объясните, пожалуйста, мне:

Я приучен к любому труду, так найдется ли место

Для такого, как я, в вашей новой советской стране?»


1924 Польша

Перевод Р. Сефа


«В вагоне, на полу, весь в предрассветной сини…»

* * *


В вагоне, на полу, весь в предрассветной сини,

Сидит седой старик за спинами чужими.

Бородкой выцветшей уткнулся в апельсины;

Кто знает: ест он их иль молится над ними?

По гулким улицам вышагивают люди,

И серебром полны студеные их ведра.

Привет вам, нищие! Мир с вами да пребудет!

Вы, вестники удач, идете мимо гордо.

На мостовых — толпы растущее гуденье,

И попрошайками панели обросли,

И, лежа, улицы читают объявленья.

О братья-нищие! Не спорьте хоть сейчас:

Вот с солнцем молодым шагает день вдали,

Как егерь из лесу с оленем на плечах.


1924

Перевод Д. Маркиша


СТАРОСТЬ

СТАРОСТЬ


Ступай домой, старик! Звонят колокола...

И клонит в сон тебя, и веками прикрыты

Твоих потухших глаз огромные орбиты,

Закатным пламенем сожженные дотла.

Шарманка не поет, и посох мхом оброс,

И сердце не стучит о старческие ребра;

Лишь трется о тебя с ворчанием недобрым

Покрытый струпьями чесоточными пес.

Ступай домой, старик! К вечерне зазвонили...

Седые сумерки цыганами бредут,

И ты, нахохлившись, сидишь и дремлешь тут,

Как старый попугай, оставшийся без крыльев.


1924

Перевод О. Колычева


«Я жив еще! И кровь, как прежде, горяча!..»

* * *


Я жив еще! И кровь, как прежде, горяча!

Кому я задолжал? Кто первый алчет крови?..

Восходит месяц твой — топор из-за плеча,

И мрак твоих ночей — как сдвинутые брови.


Подобно деревцам, назначенным на сруб,

Редеют дни мои, к которым нет возврата;

И слово осеклось, боясь сорваться с губ,

Стремлюсь и не могу в тебе увидеть брата.


Смертелен мой укус! В глазах застыла боль —

Пожары и резню в себя вобрать пришлось им!

И все равно с мольбой: “Любить тебя позволь!” —

Я льну к твоим ногам в самозабвеньи песьем.


Ты мне предначертал блуждать в зловещей мгле,

В меня из-под руки камнями злобы целишь...

И все равно, лицом припав к твоей земле,

Молю тебя: “Позволь быть преданным тебе лишь!..”


Накатывает страх, взметая вопль и вой...

Разгульная хула кипит до горизонта;

И слух не разберет в стихии ножевой —

Шевченко ли поют? Звенит ли саблей Гонта?


Ладонями знамен ласкает смерть. Она

Пьянит меня бедой и обнимает страхом;

Макушками лесов заточена луна,

И песня кобзаря летит над черным шляхом.


В тоске дразнящих струн — предгрозовая хмарь...

Припрятаны ножи и ждут призывных знаков.

На праздник в Чигирин сзываешь ли, кобзарь?

Не будишь ли игрой уснувших гайдамаков?


И кажется, меня, как жертву, сторожит

Фарфор звериных глаз, тупых, как бой баранов;

Кто знает, мне ли жизнь моя принадлежит?..

Но имя отобрать не сможет смерть, нагрянув...


Мне хочется плясать в сетях кровавых смут,

Победно примирясь с затребованной данью,

И звать к себе гостей, которые возьмут

Мой голос заодно с разрубленной гортанью.


Я жив еще! И кровь, как прежде, горяча!

Кому я задолжал? Кто первый алчет крови?..

Восходит месяц твой — топор из-за плеча,

И черною рукой ты закрываешь брови!..


1924

Перевод В. Слуцкого


«Четырегорбые, в отрепьях, маниаки!..»

* * *


Четырегорбые, в отрепьях, маниаки!

Проклятья тяжкого на вас лежит печать.

Вас рынки выслали — в ветхозаветном мраке

И в смраде синагог субботу привечать.

Прижмитесь к господу! Дышите смрадом старых

Отрепий на него и войте во скорби:

«Твои обеты, бог, не сбылись на базарах.

Сойди! И старый зонт, не купленный, купи...»

Уже смеркается. Базары опустели.

Как стая серых крыс, бегут ханжи домой

Совокупляться в честь субботы на постели,

Пропахшей затхлостью подвала, как тюрьмой.

И ветер голосит, по кровлям громыхая:

«Для вас и эта тьма — еще не тьма глухая!»


1925

Перевод Д. Бродского


В ПУТИ


В ПУТИ


Идут рабочие, несут большие пилы.

Огнивом и кремнем дохнули губы их.

Сзывает их ремонт. Скликают их стропила

Разрушенных мостов, Укрaина, твоих.

По мокрому песку, булыжнику и шпалам,

По трактам столбовым, по насыпям и рвам,

Куда бы вы ни шли, — мир путникам усталым!

Хлеб и вода ключей да не скудеют вам!

За рябью ситцевых косынок и рубашек,

За частоколом пил, и заступов, и рук

Да не скудеет новь дымящихся запашек,

Да расцветет опять медвяной ярью луг!

В мельканье тысяч рук дорога развернулась,

И руки плещутся, как полая вода.

Артель сезонников над рельсами согнулась,

Крошится в оползнях песчаная гряда.

Там ветку выстроят. Там семафор поставят.

Пронзительный свисток аукнется в полях.

И кто к тебе придет? И кто тебя оставит?

Прощай, Укрaина! Прощай, червонный шлях!

1926

Перевод П. Антокольского


«Сизое и легкое пламя алкоголя...»

* * *


Сизое и легкое пламя алкоголя...

Разнузданная музыка, нож за голенищем…

Хорошо, по свету побродяжив вволю,

Снова возвратиться к милым пепелищам!..

Жизнь! Твои великолепны грозы!

Только ты ответь мне, что опасней:

Яд ли золотистый в несмертельной дозе

Иль в смертельной дозе мед пчелиных пасек?

Плещутся пожары в прихотливом мраке...

Пеплом осыпается роща золотая...

Славься, славься, пламя!..

Как смолистый факел,

Я над пестрым миром сердце подымаю!..

Сизое и легкое пламя алкоголя...

Разнузданная музыка... Нож за голенищем...

Хорошо, по свету нагулявшись вволю,

Снова возвратиться к милым пепелищам...


1926

Перевод О. Колычева


МОЕ ПОКОЛЕНИЕ


МОЕ ПОКОЛЕНИЕ


Мандат на мир, в боях заверенный мандат

Мое мятежное имеет поколенье.

И всюду гимн гремит, ружейный гимн в раскат,

И море гнева плещет в исступленье.

Под знаменем сверкающим идет

Широкоплечий век, и, в темных далях шаря,

Его глаза обращены вперед,

Как два пылающие полушарья.

И вдаль протянутая правая рука

Винтовку держит, а на левой - рана.

И солнце, раздирая облака,

Прожектором ощупывает страны...

Оно сквозь облаков смолистые слои

Указывает путь во все земные дали

Вам, братья мужественные мои,

Вам, поколенья из упругой стали!

Встает мой гордый век, - величественный рост!

Проносится гроза, в которой гнев и радость, -

И мир изрезан поездами звезд,

Высокими шлагбаумами радуг.

О поколенье буйное! Иди

С путевкою в грядущее, далече!

И, пробужденные, с надеждою в груди

Все пять материков встают тебе навстречу.

Трясутся горы - черные гробы,

Клокочут шахты - кочегарки мира,

И подымаются над Африкой рабы

С рабами Вены, Лондона, Каира.

Матросы Франции тебе несут в руках,

Как знамя каменное, Стену коммунаров,

И паруса морей, и паруса пожаров

Тебя приветствуют, взметая знойный прах!

Мой век, над миром ты занес таран,

Ты семьдесят пробил широких входов

Для всех земных семидесяти стран,

В которых - семь раз семьдесят народов.

Иди же, мудрый век, на площади и веси!

Вспаши вселенную, киркой дробя пласты,

На гранях гор и звезд - багряные - развесив

В двух революциях прожженные холсты.

На грани всех веков стоит над миром Ленин,

И дерзостней, чем мост над пропастью реки,

Народы двигает, скликает поколенья

Протянутый вперед чугун его руки.

Простер он руку вдаль, от снежных гор Сибири

Через окутанный туманами Монблан,

Чтоб гневом подковать страны степные шири,

Чтоб исцелить ее от гнойных язв и ран,

Чтоб вырядить ее в домов и домен дымы,

Чтоб яростью сердец встряхнуть ее простор...

Кудесник всех стихий с глазами огневыми,

Как стрелку компаса, он руку вдаль простер.

Через снега тайги и через всю планету,

Подобно лунному бескровному лучу,

Восходит рикши стон:

"Нет хлеба, риса нету,

И кожу метрами дерут, как чесучу!"

О поколение в лохмотьях из рогожи,

Босой, голодный век! Твои сожгли поля,

Твои ручьи зачумлены, и всё же

Последний каравай ты делишь пополам:

"Откушай, рикша, хлеб - подарок наших пашен,

И наши ешь плоды, и наше пей вино!

Нет чесучи у нас, и поколенье наше

В пространства светлые, как в лен, облачено..."

Сгорает лен пространств, и в синеву эфира

Кольцом уносится седого пепла дым,

Но под сгоревшим льном клокочет сердце мира,

И совесть века светится под ним...

До времени мое седеет поколенье,

На лбу его горят старинные рубцы,

Но на мече его - ни ржавчины, ни тленья,

Суровы и тверды гранитные борцы.

До времени мое седеет поколенье,

И седина его - как новое цветенье!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

От старых пастухов, бросавших города,

Вдыхавших средь пещер пергаментную плесень,

Я унаследовал большой и сладкий дар -

Великолепное вооруженье песен.

И - знак преемственности - ржавый алфавит.

О грандиознейший точильный камень века

Я должен наточить, и голос мой звенит,

Высокий, зычный голос человека:

- Иди вперед, мой век, - величественный рост!

Греми, гроза, в которой - гнев и радость!

И мир изрезан поездами звезд,

Высокими шлагбаумами радуг...


1927

Перевод О. Колычева


ПЕСНЯ


ПЕСНЯ


Полночью старинною

Злые ветры дуют

Над пустыми рынками

В колыбель пустую.

В дали непочатые

Ветры вносят споры:

- Для чего качать ее

И швырять в просторы?

Ярмарки развеяны,

Отшумели - нет их...

На груди камеями-

Медные монеты.

Пепел и отрепья

Расшвыряли в гуле

И дороги-жребии,

Стасовав, тянули.

Кровь на теле - пламенем.

Кровь на теле - миррой.

Развернулся знаменем

Ураган над миром!

Как взорвал он, яростен,

И гремуч, и жарок,

Ветхое от старости

Кладбище хибарок!

Вихрь тряпья и падали,

Нищенские сумы,

Из-за туч не падало

Золото изюмин.

Кто там пытан пытками,

Кто там исковеркан?

Нищие, забытые,

Встаньте на поверку!

С жерновом и молотом,

Розовым от жара,

Выступайте молодо

Через шум базара.

По запевшим улицам

Шагом поколений

Входит Революция

В сумерки молелен,

Где грозой исхлестанный

Разрывает талес,

Пусть под звонкой поступью

Просияют дали...

Входят вереницами

В дали голубые

Нивы - роженицами -

Грозные и злые...

И леса кудрявые

В буре и в брожении

Жаждут - величавые -

Оплодотворения...

Спины выпрямляются,

Песни над полями.

В жилах зажигается

Солнечное пламя.

Блещут спины голые

В знойный день покоса,

О ржаное золото

Ударяют косы.

Прочь, тоска косматая,

Прочь, тоска и горе,

Вызреют богатые

Урожаи скоро!

Поутру отбитые

Полыхают косы,

И жнецы ушли туда,

Яростны и босы.

Чтобы радость радугой

Брызнула вослед им

За страданья прадедов,

За мученья дедов!


1928

Перевод О. Колычева


ПОСЛЕДНИЕ ВСТРЕЧИ

ПОСЛЕДНИЕ ВСТРЕЧИ


Зарисовки из жизни


Шесть долгих лет прошло, а может быть, и пять,

А может быть, к концу подходит третий...

Они сидят вдвоем, не в силах глаз поднять,

Не зная, что спросить, не зная, что ответить.

Ребенок говорит, цепляясь за двоих.

Разлука для него — еще пустое слово.

Не знает ничего он про дела больших

И на руки к отцу карабкается снова.

Гудящий ресторан. Обед среди чужих.

Накрытые тоской столы с казенной меткой...

В угрюмой немоте застыли лица их.

Она глядит в стакан и теребит салфетку.

Молчанье глаз сухих, усталость серых лиц...

Кто больше виноват, кто первый камень бросил?

Печально-сдержанно мигание ресниц.

«Пора, пора!»—один без слов другого просит.

Скорей бы вырваться в мир шума и машин!

Скорей бы утонуть на перепутьях улиц!..

Но с равнодушием глядит на них графин:

Ему ведь не впервой таких вот караулить...

Мужчина крепок, сух, красив, широк в плечах,

Бескровных губ разрез решителен и тонок.

Наверное, ему подумалось сейчас,

Что мало на него похож его ребенок.

Она же думает: «Он не виновен, нет!

Но разве я виной разлада между нами?» —

И тихо говорит: «Малыш, иди ко мне,

Иди, мой маленький, ну подойди же к маме».

Прохожие спешат. Им, людям, всё равно.

Но кажется, что все глядят они сквозь окна.

Чей первый был удар, кто выломал окно,

Покоя разорвал прозрачные волокна?

Гонимая овца — потерянный покой...

Ее полощет дождь, терновник колет ноги.

Овечка, не беги! Страх бесполезен твой.

Тебе назад, домой, уж не найти дороги.

Печально-сдержанно мигание ресниц.

«Пора, пора!» — один без слов другого просит.

Молчанье глаз сухих, усталость серых лиц, —

Кто больше виноват, кто первый камень бросил?

Воспоминания долой с усталых плеч!

Неважно, кто сказал то роковое слово...

Но дни встают, как строй угасших белых свеч,

И просит каждая зажечься, вспыхнуть снова.

«Ну ладно,—он сказал,—отдай ребенка мне,

Отправлю я его на дачу этим летом

И буду добрым с ним и ласковым вдвойне».

Сказал—и развернул перед собой газету.

Ребенка с нежностью целует в лобик мать,

И растекается такая боль по жилам...

С нахмуренного лба отбрасывает прядь

И говорит: «Ты ешь, ведь всё уже простыло».

Ребенку весело. Из хлеба строит дом.

Никто не сердится, что скатерть он закапал.

Играет с матерью, к отцу идет потом:

«Ты почему домой к нам не приходишь, папа?»

Как много дядюшек повсюду у него!

Игрушек — сколько их! — мячей, картинок, пушек!

И среди них одной недостает всего —

Недостает ему отца среди игрушек...

1928

Перевод Д. Маркиша


ЖЕНЩИНЕ


ЖЕНЩИНЕ


Нынче солнце в зените — как прорубь над омутом золота,

Над плотинами света, омытыми первым дождем.

Мы пойдем, мы придем — синева нашим солнцем

расколота,

Мы ковшами ладоней отраду твою зачерпнем!

Сколько в мире костров, сколько гроз, сколько радостей

юных,

Сколько вихрей веселых, голодных, тревожных, лихих!

Я твой голос, сестра, услыхал на весенних трибунах

Пробудившихся к жизни садов, городов, мастерских!

На заляпанных нарах, в траншеях, у братской могилы,

Семя пуль восприяв, ты в годину войны понесла,

И своим молоком ты винтовку свободы вскормила,

Словно первенца смерти. И не было битвам числа.

Путь твой праведно-прям, только долог, и труден,

и вязок:

До тифозных вокзалов, во тьму от родного гнезда,

К лазаретам войны, в гной солдатских бинтов и повязок,

Но уже кирпичи в день грядущий везут поезда!

Нынче — солнцем пропахло твое загорелое тело,

И глаза твои нынче великой надежды полны,

Молотком и киркой ты орудуешь нынче умело,

Славно трудишься ты на бесчисленных стройках страны!

Голос твой, словно колокол, звучен и радостен ныне,

Вот он в дали земные за тысячи верст полетел:

— Знайте, сброшено наземь постылое бремя рабыни,

Вольный труд и борьба — не таков ли мой новый удел?

Нынче солнце в зените — как прорубь над омутом золота,

Над плотинами света, омытыми вешним дождем;

Мы пойдем, мы придем — синева нашим солнцем

расколота,

Мы ковшами ладоней отраду твою зачерпнем!


1928

Перевод А. Голембы


ДЯДЯ ТЕВЬЕ


ДЯДЯ ТЕВЬЕ


Мой дядя Тевье! Вновь ко мне выходит он,

Вкруг пояса его льняные вьются нити.

Он плавно, словно песнь, вытягивает лен

В такую крепкую веревку, хоть рубите!

Посмотришь издали — не сеет ли старик?

Запустит руку в лен, как в ящик с семенами,

Зажмет его в горсти, взмахнет, и в тот же миг

Веревка тонкая закрутится пред вами.

Стекает прядями седая борода

И в лен вливается, расчесанный искусно.

Откуда тянет он веревки и куда,

И почему глаза глядят на мир так грустно?

По локоть рукава засучены. Идет

И крутит, и поет, и странно тают звуки.

И не поймешь никак: лен эту песнь поет

Иль волосатые мозолистые руки.

«Сынок! — он говорит. — Не хочешь повертеть

Немного колесо? Сейчас прибудет смена.

Жди тетю Басю здесь!» И, как ручной медведь,

Не торопясь во двор уходит он степенно.

И голос издали: «Поосторожней будь!

Что слышно у отца?» — Бегут льняные пряди.

И дядя жарится, подставив солнцу грудь.

Как с воза космы льна, свисают годы с дяди.

Он весь — как тучный стог созревших дней труда,

Сам выстроил свой дом, сам продавал веревки.

По слухам, забывал молиться иногда,

Но мастер был зато на удивленье ловкий.

Он любит изумлять наш местечковый люд:

«Мне пишет мой Наум — ведь он теперь

в Чикаго, —

Что электричеством веревки там плетут.

Он «леттер»[6] мне прислал, соскучился бедняга!

„Родные! — пишет он. — Америка у нас —

Страна, по совести сказать вам, золотая,

Но чтобы здесь пробыть хотя бы лишний час,

Трудиться надобно мне, рук не покладая.

Чуть мы приехали, сказал я: — Плиз[7], Наум!

Ты раньше никогда не бегал от работы.

Так что же, так тебе и не придет на ум,

С чего теперь начать? Ведь надо делать что-то!

Ведь нужно как-то жить, и нужно день за днем

Есть хлеб, а к хлебу что-нибудь в придачу.

Так плиз, Наум, берись за дело с огоньком!

Ведь это жизнь иль смерть, — так попытай удачу!

Ведь может без толку вся жизнь твоя пройти,

Костюм ты износил еще прошедшим летом.

И я по-прежнему веревки стал плести,

Когда-то кое-что ведь я кумекал в этом!

Ты поглядел бы, как их крутят, — боже мой!

Всё — электричеством! И быстро и красиво!”»

И дядя радостно качает головой,

Гордясь перед людьми, что есть такое диво.

Не знает Тевье наш, как тяжко в том раю,

Как редко бедняка встречает там удача,

Как трудно тысячи в нем тянут жизнь свою

И по ночам не спят, в подушку тихо плача;

А если вырвется из тысячи один,

Так сотни голод ждет и ранняя кончина.

И радуется он, что вышел в люди сын,

И продолжает нам читать письмо от сына:

«Теперь мы наконец соорудили дом,

У нас шикарный „рум”[8], а в „руме” пианино.

Учу детей играть, — хоть и с большим трудом,

Но что не сделаешь для дочки и для сына!

Хочу достигнуть „бест”[9].— «А что такое „бест”—

Ты знаешь?» — говорит мне, ухмыляясь, дядя.

«Шлем наши фото вам и снимки здешних мест», —

Кончает он читать, в письмо уже не глядя.

«Крути, крути, сынок! Ну, раз, теперь другой!

А что же Баси нет? Крути, скорей доедем!»

И удаляется, чеканя шаг ногой.

Посмотришь издали — как есть, медведь медведем!

А годы катятся, и Бася уж седа,

И ей — за шестьдесят, но трудится прилежно.

Распутывает лен зубами, как всегда,

А после, как дитя, расчесывает нежно.

Вскормила семерых детей своих она.

Троих в холерный год сложила в три могилки.

Двоих Америка, далекая страна,

Богатством завлекла, а два в Сибири — в ссылке.

Крутила колесо для мужа своего,

Крутила, думала и дом вела умело.

Так — лен ее волос, пенька ль в руках его —

Кто знает, что всегда у дяди Тевье пело?

А смерть уж близилась и стерегла их путь,

Чтоб не готовились в далекое кочевье,

И протрубила вдруг: «Америку забудь!

Для самого себя крути веревку, Тевье!»

«Что медлишь, Басеню? — ей дядя говорил. —

О чем задумалась? О том, что есть царица?

Крути, крути еще, хоть из последних сил!

Кто нынче наверху, тот будет вниз валиться!

Еще, еще разок! Последний оборот —

И дети к нам придут. Еще раз! Ну-ка, с ходу!»

И Бася, докрутив, воды ему несет,

И с наслажденьем пьет вспотевший Тевье воду.

Бывало, по ночам, грустя, она ткала

Узоры и цветы на скатерти пасхальной,

И по щеке слеза невольная текла, —

Увидит ли детей она в свой час прощальный?

Когда же слышать ей случалось иногда,

Что в городе во всем нет лучшей мастерицы,

Она, как девочка, краснела от стыда

И опускала вниз крылатые ресницы.

И много лет спустя, и много лет поздней —

Ведь годы всё летят и всё меняют в мире —

Волнуясь и крича, сбежались люди к ней —

Сказать, что сыновья вернулись из Сибири.

И Бася охнула и кинулась бежать

Средь флагов и знамен и скопища людского.

«Вот мать, — кричал народ, — пустите, вот их мать!»

А дети? Дети шли... И даль их скрыла снова.

«Ну, Тевье! — смерть кричит (она уже близка). —

Крути последнюю! Ты подошел к могиле!» —

«Последнюю?» — «Крути! Да чтоб была крепка,

Чтоб даже топором ее не разрубили!»


1929

Перевод В. Левика и С. Надинского


ОКТЯБРЬСКИЕ СТИХИ

ОКТЯБРЬСКИЕ СТИХИ


Путь—в гору! Ввысь! Прямее переходы!

День ото дня увереннее шаг!

Мы с лампами на лбах раскалываем годы,

Как антрацит в седых глубинах шахт!..

И даль шумит, день ото дня огромней,

И в каждом шаге — родовая боль.

Как уголь, глыбами мы катим время к домне,

Переплавляющей всемирную юдоль.

Сплетаются пути, как руки человечьи,

И дали ширятся, день ото дня светлей,

И движется грядущее навстречу

Стогами золотистыми с полей...

Песчинка слабая и исполинский камень

Стать молотом хотят и молят об одном,

И алчут одного: «Возьмите нас руками

И киньте в горн, и мы смешаемся с огнем!»

Дорога — в гору! Ввысь! Прямее переходы!

И горькой кровью битв разит от кирпича...

Мы с лампами на лбах крушим и колем годы,

Как в шахтах уголь колется сплеча.

Наш пульс гремит, как толпы на рассвете,

И сердце пенится, как океанский вал,

Как телеграфные столбы, стоят столетья...

Эй, в гору, в гору, ввысь — и через перевал!

Мелькают города, и даль лежит — огромна.

Взывает к полночи рожок грузовика...

И уголь глыбистый проглатывает домна,

Переплавляющая ржавые века.

Мы — молодость страны, мы — в силе и расцвете

И чувствуем себя день ото дня бодрей,

И, стоя на горе в развернутой заре,

Встречаем первое октябрьское столетье!


1929

Перевод О. Колычева


МОСКВА


МОСКВА


Вот я — песчинка средь пустых песков,

Вот я — кремень среди камней пустыни.

Я должен быть таким —

И я таков.

Возьми, мой век,

Сырой восторг мой ныне,

Сырую скорбь, —

Я к зрелости готов.

Твоих законов мудрых

Не страшусь:

Пасть за тебя?

В передней роте буду!

Сломить строптивых?

Сам переломлюсь...

Не первым, так последним —

Я смирюсь,

Но только бы

С тобою быть повсюду!

Всегда с тобою и всегда вперед!

Не с теми,

Кто отстали и забыты!

Мою мятежность

Время пусть ведет

Над безднами

И ввысь через граниты,

Чтоб утвердить ее и закалить

В огне, в ветрах,

Чтобы ножом убойным

Ее земле в нагую грудь всадить,

Чтоб дрогнул мир

В своем движенье стройном.

Чтоб для меня

Разверзлась глубина

И мне раскрылось

Всех начал начало.

— Внимайте все!

Мятежность мне дана,

Но Время непокорную взнуздало.

И в сердцевине мрака,

В тяжкой мгле

Гудящей ночи,

В завываньях влаги

Ныряют купола,

Как с кораблей

Закинутые в темноту морей,

О помощи взывающие фляги.

Чтобы потом в морях,

Через века,

Поймав, их распечатала рука.

Чтоб чей-то глаз

На рукописи старой

Прочел слова,

Что океан глотал:

«Октябрь... «Аврора»...

Выстрелы... Пожары...

Народ настиг...

Обвал... Обвал... Обвал...

Рабы... Приказываем...

...Не желаем...

...Мы... Палачи...

Владыки... Короли...

Безвестных стран... Распаханной земли…

Мы тонем... Погибаем... Погибаем...»

Несутся купола в просторах тьмы,

Как вплавь пустившиеся корчмы,

Где в комнатах табачных и туманных

Огромные бородачи в кафтанах

Бубнят слюняво,

Сдвинув к заду зад:

«Эх ты, сад,

Зеленый сад...»

И у стены, ослепшей от испуга,

Где сумасбродят черные кусты,

Мяучат прокаженные коты,

Луною мусорною облиты,

Скользящие, как вереницы пугал...

И всё-таки Москва —

Она жива!

Она лежит, вознесшись над веками,

Дорогами вцепившись в шар земной —

Горячими, вопящими руками.

Она лежит, как вылущенный мозг

Убитых

Поколений и столетий,

В лучах планет, под строгим взглядом звезд,

И ночь светлей

В ее нетленном свете.

И каждая пылинка и кирпич

Стремятся к небу

И в простор безгранный

Восходят грозно,

Как призывный клич,

Как возглас рога

В полночи туманной.

Когда же Кремль

Хор будущих столетий

Подымет в ночь

Пылающим бичом, —

В пространствах возникает колыханье,

Гранита сдвиг

И плоскостей порханье...

И грани стен, как песенный порыв,

Восходят вверх, и песен хор безгранный

Восходит вверх,

Как омертвелый взрыв,

Как возглас рога

В полночи туманной.

Тогда встают из-под трухи крестов

Чубатый Разин,

Черный Пугачев.

Как фонари,

Зажженные безумьем,

Подняв в ладонях

Головы свои,

Вниз, с Места Лобного,

В чугунном шуме

Цепей,

В запекшихся кусках крови,

По Красной площади

Проходят молча

Тяжелой поступью,

С оглядкой волчьей,

И в Мавзолей спускаются,

И там,

Надрывно двигаясь

В кандальном гуле,

Один у головы,

Другой к ногам —

Становятся в почетном карауле.


1929

Перевод Э. Багрицкого и В. Левика


МУДРОСТЬ МОЕЙ СТРАНЫ


МУДРОСТЬ МОЕЙ СТРАНЫ


(Отрывок)


Законы точные дерзаний и свершений,

Уменье сокрушать преграды на пути

И сквозь лишения, сквозь ужасы крушений

Неудержимо в даль созревшую идти, —

Законы властные, что прошлое попрали

И к солнцу день за днем по новой магистрали

Ведут, благословив, испытанный твой шаг,

Заклятьем каменным звуча в твоих ушах,

О племя дивное, чью душу открывая,

Так сладко, так светло томится мысль живая!

Сухие, желтые, пергаментные груди

Зловещей старины, карги глухонемой,

Я грязью забросал, камнями — груда к груде,

Как падаль, обложил и отравил чумой,

Истыкал, искромсал безжалостно и грубо,

Чтоб не тянулись к ним возжаждавшие губы,

Чтоб, насосавшимся до пьяной тошноты,

От рабства, горечи, недугов, нищеты

Отвыкнуть наконец, впивая жадным взором

Сок солнечных лучей, текущий по просторам.

Мне прошлое мое кивает издалёка,

Грозится и зовет руками бунтарей,

Руками нищеты, руками злого рока,

Руками немощи манит из тьмы ночей...

А я... а я в пути — в просторах, затопленных

Сияньем солнечным, и жребий мой высок.

Что мне до прошлого, до жестов исступленных!

Я опьянен тобой, борьбы багровый сок,

Тобой, премудрый век, чью тайну открывая,

Так сладко, так светло томится мысль живая.

Как бремя, на плечах еще лежит, чернея,

Наследье прошлого, глухих ночей бедлам,

Еще с моих бровей свисают, словно змеи,

Туманы желтые, и тянутся к глазам,

Из глубины веков являются с попреком

Сведенные в дугу и скрюченные роком

Фантомы, и еще, как приглушенный звон,

Я слышу прадедов протяжный, тяжкий стон.

Я правды не таю, но я открою жилы

И выпущу ту кровь, что рабство осквернило.

Теперь душа моя грохочет голосами

Гигантов, яростно стремящихся вперед, —

Нет времени у них, им тесно, и, как пламя,

У каждого теперь горит открытый рот.

Вскипает крови мол от внутреннего жженья,

И в каждой клетке жизнь лепечет, как дитя.

О, сладостная боль вторичного рожденья!

О, сладостный недуг второго бытия!

Я чувствую, как плоть гудит, перегорая,

Я чувствую, что кровь бурлит во мне иная.

Спадают старины пудовые оковы,

Я вырван из тисков удушливого сна,

В глазах — сияние, и горизонты новы,

Громовым вестником душа потрясена,

Заветным молотом — ударом умной стали,

Которую века к деснице приковали...

И, уходящему от мрака и тоски,

Мне радостно в простор тянуться клеткой каждой

И каждым органом, томимым дивной жаждой,

Глотать познания и знанья родники.

Теперь я бодрствую на пограничной страже

Веков. Я для того поставлен, чтоб в упор

Встречаться с вихрями, чтоб не дать силе вражьей

Скрываться до поры. Еще блуждает взор

В просторах, и еще неведома дорога, —

Но, пьяный от надежд, настойчиво и строго

Я буду вдаль шагать — и мне ли не дойти,

Ни разу якоря не бросив на пути,

Когда как следует мое владеет рвенье

Оружьем вековым познанья и терпенья!

И даже если впрямь чудовищно трудна

Задача управлять пятью частями света,

Не зная четырех, — то нечего на это

Пенять и сетовать, на ком лежит вина.

Я чувствую, как плоть становится иною,

Как творческая кровь кипит, гудя и ноя.

О да, родился я с оружием в руках,

Но в день рождения глаза мне завязали,

Чтоб видеть я не мог той смертоносной стали,

Которую держу, внушая тайный страх.

Восторгов собственных и собственных печалей

Я сбросил мелкий груз — и вот в груди моей,

Как старое вино в объемистом подвале,

Густое, терпкое, час от часу грозней,

Всемирный бродит груз — всемирные невзгоды,

Настороженные, гонимые народы

Друг к другу тянутся, скликаются во мне.

О, ныне в первый раз я углубляюсь не

В пределы одного народа, а в священный,

В огромный материк народов всей вселенной.

Мой путь, моя судьба, мои дела — до гроба

С судьбой и жизнями рабов соплетены,

За каждого из них моя пылает злоба,

За каждого из них меня изводят сны.

И если я не раб, и если радость ныне

Меня пресытила, то горечью полыни

В меня вливается мучительная скорбь

О рикшах загнанных, об индусах, зажатых

В железные тиски, покорно гнущих горб,

О неграх, вздернутых судами Линча в Штатах.

Законы точные дерзаний и свершений,

Уменье сокрушать преграды на пути

И сквозь лишения, сквозь ужасы крушений

Неудержимо в даль созревшую идти, —

Законы властные, что прошлое попрали

И к солнцу день за днем по новой магистрали

Ведут, благословив, испытанный твой шаг,

Заклятьем каменным звуча в твоих ушах,

О племя мудрое, чью душу открывая,

Так сладко, так светло томится мысль живая!

1929

Перевод Д. Бродского


КОМСОМОЛУ

КОМСОМОЛУ


Как налит сладостью и соками гранат,

Как весла сращены с обхватами уключин,

Так — в подвигах своих упорен и крылат —

Ты с мужеством и славой неразлучен.

В них блеск оружия, готового к борьбе,

Свободный дух, завещанный отцами;

Победою они присуждены тебе,

Как родина тебе присуждена боями.

Бесстрашно шли мужи под знойную картечь,

И мужественно гнев вынашивали жены,

Не избегая смертоносных встреч

В полуночи, предгрозьем заряженной.

Но, колыбель твою снастями укрепя,

Тугие паруса над ней раскинул Ленин

И в рейс невиданный напутствовал тебя

Бушующим своим сердцебиеньем.

Оно вещало всем, что молодой побег

И градоносные не поглотили смерчи,

И сердце мудрое он передал тебе,

Чтоб ты сквозь вихри лет пронес его в бессмертье.

Он, как судьба, прошел сквозь канонадный гул,

Спокойствие храня и в бешенстве сражений,

В тебя он мужество свое вдохнул,

И жизнелюбие, и жажду завершений.

Чтоб не легла и ночь преградой пред тобой

И день не обольстил слепящими лучами,

И если грянет бой — да будет бой!

И пламя ли блеснет — да будет пламя!


1931

Перевод Л. Руст


ВОПЛОЩЕНИЕ

ВОПЛОЩЕНИЕ


Другу моему — Э. Лазебниковой[10]


И камню, может статься, нелегко,

Когда его резец жестокий режет...

Быть может, отзвуком на стон его, на скрежет,

На срезах изрубцованных его

Исторгнется из тьмы и выявится в свете

Слепая клинопись тысячелетий...

Быть может, болью скрытою своей

Исходит дерево, когда, влекомы к сини,

Под натиском весны бушуют в древесине

И раздирают ствол зародыши ветвей.

Но только нам, владыкам из владык,

Наследникам времен и поколений,

Дано постичь материи язык

И мудрые законы воплощений.

Быть может, плачет глина в тишине,

Пока ваятель бьется над замесом

И плоть аморфную то сплющивает прессом,

То вновь калит на медленном огне...

Но только нам, единственным из всех,

Питомцам бурь и песнопевцам штормов,

Дано осмыслить боль и сдвиги ветхих вех,

И выплеск вещества сквозь косный панцирь формы.

Не мерим чисел мы и времени не числим,

Как счета им стрела в полете не ведет.

Как ей на тетиву закрыт обратный лет,

Так нам возврат к исходным дням немыслим.

Уж даль распахнута. И, ею окрылись,

Нам стелют вихри путь по судьбам, по годинам...

Мы смотрим в прошлое лишь в помысле едином:

Не для того, чтоб с ним свою упрочить связь,

А чтоб в грядущее стремительней войти нам.

Да, может быть, и камень терпит боль,

Когда его резец жестокий режет...

И только нам доверено судьбой,

И только мы единственные в силе

На стыке тьмы и светоносных зорь

Прославить и осмыслить скорбь

И в воплях, в скрежете, в стенаньях укоризны

Расслышать первый вскрик рождающейся жизни.

1932

Перевод Л. Руст


«И те, чья жизнь — остылый прах и пепел…»

* * *


И те, чья жизнь — остылый прах и пепел,

И те, чей пепел — жадное рожденье, —

Вы все, как кровь, рокочете во мне,

Вы все, вы все растете из меня

И упадаете с меня плодами...

Но поступи вовек не изменю, —

Что силы есть гони вперед, погонщик!

Не развалюсь в прохладе у колодца,

Покуда прах не провожу в закат,

Рожденное не вознесу в зарю...

О время перечеркнутое! Вы,

Распутья перечеркнутые, словно

Утопленники, в памяти туманной

Всплывающие! Тщетно раздвоялось

На вас мое единственное сердце,

Затем, что в обе стороны струиться

Река заведомо не в силах... Путь

Един, как сердце и как боль, затем, что

Закат — преддверье пламенной зари!

Я возложил тебя на рамена,

О век!

Я препоясался тобою,

Как каменным широким кушаком.

Огромной крутизной встает дорога,

И должен я взобраться на нее.

Сквозь вой ветров, сквозь снеговые крутни

Я подымаюсь... Многие погибнут

Среди сугробов. Многие сорвутся...

Я слышу хряск суставов и костей,

Я слышу вопли падающих в бездну.

Вы все, как кровь, рокочете во мне,

Вы все, вы все растете из меня

И упадаете с меня плодами...

Так бейся, сердце, за обоих. Бейся

Для тех, которых я навек отринул,

Для тех, которым дружбы дал обет, —

Ты быть должно гробницей и купелью.

Встает дорога дикой крутизной.

Сквозь вой ветров, сквозь снеговые круты

Вперед, мое единственное сердце!

Один есть путь, ведущий и приведший!

Но долг последний должен я отдать

Покойнику — закрыть ему глаза,

От света отделить и, на вершину

Взнеся останки бренные, достойный

Ему воздвигнуть памятник в веках —

И возложить на памятник, как меч

На ту могилу, где почиет воин,

Его пустую продранную торбу, —

Затем, что с этой торбой за плечами

Шел сквозь века и множился народ.


1932

Перевод Д. Бродского


«О небо!..»

* * *

О небо!

О земля!

Отцы-бородачи

И деды дряхлые!

Ваш сонм сидит печален,

Как древние пророки у развалин,

Над грудами тряпья сидит в глухой ночи,

Убогие лотки, как Библию, листая.

Уже на путь людской

Не ляжет ваша тень.

Как с бочек обручи, отскакивает день

За днем от вас навек —

И бродит ночь пустая.

Облезлой мордою, вся в копоти, пьяна,

Суббота чешется о переплет окна.

Сгибайтесь, торгаши!

Цыган, быть может, днями

Объявится — с шатром, иссохшим, как репье,

Серьгой из олова уплатит за тряпье,

Украсит пальцы вам жестяными перстнями.

Чего еще теперь

Вам нужно на земле?

Что за печаль гнетет

Вас на путях поныне?

Нет, больше вы меня не ждите в черной мгле!

Для вас — теперь и впредь —

Меня нет и в помине.

1932

Перевод Д. Бродского


ПРОДОЛЖЕНИЕ


ПРОДОЛЖЕНИЕ


Не гладиатором в тавернах Афродиты,

Не в черной гущине бурьяна и волчцов,

Где в груду свалены для воронов и псов

Казненные рабы, пираты и бандиты,

Но на Везувии — в сияющей выси —

Свой гнев, свою мечту и жажду вознеси.

Засядь на крутизнах, направленных к восходу,

Фракиец, и, ветра созвав там на собор,

Сенату возвести и миру обнародуй

С надменным Цезарем возобновленный спор!

Минуя мраморный и медный Капитолий,

Минуя портики Помпеи, где, горды,

Текли манипулы, сомкнув свои ряды,

Под крыльями орлов, предвестников неволи,

Сквозь виноградники, спаленные дотла,

Сквозь придорожные несметные могилы,

Сквозь мертвые века, событья и дела, —

Кометой пронеслись живой, огненнокрылой,

Походы грозные и подвиги твои, —

Взойди ж — и с Цезарем борьбу возобнови!

Из плеч твоих, Спартак, разрубленных, играя,

Как ключ, ударивший из каменных пластов,

Сквозь хаос боевой бежала кровь живая;

Бежала, яростный расплескивая зов,

И опаляла кровь багряными волнами

Пески и валуны, въедаясь в них, как яд, —

Песчинка средь песков, валун меж валунами

Воспоминание о ней еще хранят, —

Сгущаясь в облака, струя сквозь Тибр и Сену

В Неву, в широкий Днепр пылающую пену...

В твоем отечестве — затменье... Как тюрьма,

В полях — из края в край — распластанная тьма.

К Везувию, Спартак! Вовеки не впадала

Заоблачная высь в безвыходную тьму!

Там — властвует лазурь, там — огненные шквалы

Кружат над кратером в торжественном дыму...

Засядь на крутизнах, направленных к восходу,

Фракиец, и, созвав созвездья на собор,

Сенату возвести и миру обнародуй

С надменным Цезарем возобновленный спор!

Его узнаешь ты не по морщинам тоги,

Не по бряцанию короткого меча, —

Рубаха черная на Цезаре, и строгий,

Надменно-белый крест глядит с его плеча, —

Чудовищную тень отбрасывают плечи,

И вся страна во тьме, бескрайней и глухой.

Но под Сицилией уже заводят речи

Сигнальные костры, уж факельный прибой

Из Каталонии спешит к тебе сурово...

Взойди же и вещай: твое да слышат слово!

То наши небеса, то наша твердь, наш Рим,

И солнечный огонь, и звездный блеск нетленный,

Всё ярче наш восход над мраком мировым, —

Уж наша родина — шестая часть вселенной,

За нею тянутся и остальные пять!

Уж нашей поступью любая бредит пядь

Земли, — за каждый след, оттиснутый стопою,

За каждый наш кирпич, коль грянет вызов к бою,

Ощерятся леса, стряхнув с ветвей листвьё,

Сбегутся кряжи гор — и станут под ружье.

Вот мир перед тобой — от края и до края,

В нем наша ненависть и наша скорбь глухая.

Он вновь рождается, огромный, огневой,

И вновь — из наших рук — приемлет облик свой!

Теперь вселенная, потрепанная шквалом,

Измученная, спит; в затишье небывалом

Равнины и холмы, как море пред грозой,

А наш резерв стальной — не пастухи-номады,

Не темных батраков нестройные отряды,

Вооруженные дубиной и косой...

Мы возвращаемся с любовью к нашим будням,

Мы ртами жаркими к руинам припадем,

Заводы и поля фанфарами разбудим

И с плачем выплещем в просторе молодом

Столетья скорбные насилий и обмана;

И в час, когда пути из наших рук взойдут,

И в час, когда ветра, натужась, раздадут

Пред нами кругозор — ограду из тумана, —

Мы на могильники укажем, чей редут

Превыше снежных Альп, обширней океана.

Вот мир, начерченный на наших спинах! Вот —

Обремененные в столетьях, как поклажей,

Кровоподтеками материков и вод,

Рубцами рубежей и швами горных кряжей!

В них вражеский свинец переплавлялся в гнев,

Зарницами из ран хлестал, осатанев...

Вглядись и опознай живую карту мира —

Столетьями борьбы начертана она,

Прочти огромные, как время, письмена,

Что вывели копье, булыжник и секира!

Без устали в нее вникали мы стократ,

Когда, враждебные осиливая мили

От гималайских льдов до буковых Карпат,

Сквозь пламя и сквозь тьму победный марш стремили, —

В торжественном пути — с восхода на заход —

Созвездьями взошли республики свобод,

Мы сопрягли хребты с хребтами воедино,

На тучи, на ветра свою простерли власть —

Где надобно, у нас раскинулась долина,

Где надобно, в лазурь вершина вознеслась!

С Эльбрусовой главы мы высмотрели тропы

Свинцовым сумраком затопленной Европы,

Мы видели Стамбул с заоблачной Яйлы;

К лазурной вышине, на снежные валы

Всходили мы — принять привет от всей вселенной

И передать ей страсть Москвы, и от нее,

Нетленной, мудрости набраться вдохновенной,

И стаи туч над ней вспугнуть, как воронье,

И медным грохотом фанфарного прибоя

Призвать к последнему, решительному бою.

Торжествовать со всей вселенной заодно!

Привить себя, как плод, пяти частям вселенной,

И влить в них нашу кровь хмельную, как вино,

И наше рвение, и влить в них пыл священный,

Вскормленный в тайниках чудовищных ночей,

Где пламя изо ртов рвалось, как из печей,

Где безднами сердца свой голод утоляли

И миллионы глаз созвездьями цвели,

В мир семя заронив, из синих далей в дали —

От жаждущих небес до жаждущей земли.

Закончен первый бой, затишье наступило,

И для последних битв мы накопляем силы:

Войска — на отдыхе, в движенье, на постах.

Мы наше торжество явили всей вселенной, —

Впервые вырвали из векового плена,

Оно колышется на нивах и в садах.

Уже перед тобой — не пастухи-номады,

Не темных батраков нестройные отряды, —

Взойди — увидишь их в просторах мировых.

Взойди, прислушайся — и ты услышишь их!

Узнай же первенцев, замученных тобою,

Застреленных у стен, в дыму, в тревоге боя,

Припомни и сочти, коль хватит силы счесть.

Вот — пробужденные — они идут, как тучи,

Их взоры и сердца — суровы и могучи,

Горящие уста гласят за вестью весть, —

С восхода на заход, сквозь гул и гром железа,

Идут, упорные, глася победный час.

Нет, не умножатся могилы Пер-Лашеза,

Могилу первую мы выроем для вас!

Мы всякого судью с презреньем отметаем,

Нас обвинения и кары не смутят, —

Нам время судия, и, праведны стократ,

Мы пламенно идем навстречу вражьим стаям;

Нам больше не знавать застенков и оков.

Мы на весы кладем свинцовый груз веков,

И мощь рассудит нас, рассудит нас терпенье,

Рассудит истина; снарядам никаким

Не превратить нас в прах, не превратить нас в дым, —

Отныне будем мы владыками сражений!


1932

Перевод Д. Бродского


«Встречая ночь…»

* * *


Встречая ночь,

В одежды скорби кутаются дали.

Эй, призраки базаров, сгиньте прочь,

Вернув кладбищу прах изъеденной морали!


И ваши имена, чья древность — напоказ,

С себя сорвите вместе с головами, —

Мне нечего наследовать у вас,

Вам — завещать идущему за вами.


О круглая земля! Страданием казнима,

Варшава ли, Нью-Йорк — во всех приделах света —

От Вильны и Москвы до Иерусалима,

Как старые камеи, носишь гетто!


1932

Перевод В. Слуцкого


«Ночь надвигается. Просторы синевы…»

* * *


Ночь надвигается. Просторы синевы

Уже становятся и немощны, и нищи.

Несите, призраки базаров, на кладбище

Останки истины, прожившейся вдовы!

Старинные свои забудьте имена,

Сорвите маски с лиц, скопцы и маниаки:

Мне нечего от вас наследовать во мраке,

Вам нечего приять во мраке от меня!

О, круглая земля!

В тоске невыразимой

Ты гетто на себе, как темную камею,

От Франкфурта несешь до Иерусалима,

От Иродовых дней до дня Варфоломея.


1932

Перевод Д. Бродского


«Древней надгробных плит обугленные лица!..»

* * *


Древней надгробных плит обугленные лица!

Еще вы бродите средь звездной синевы,

Как средь навозных ям; еще ваш вечер длится, —

Схоластику, как кость, еще грызете вы!

Не выше ворона ваш хилый ум взлетает,

Как ворон, смрадную раскапывает гниль.

Еще раз и еще, юродивая стая,

Цветистой формулой Каббалы щегольни!

Уже царить в сердцах развалины не властны.

Грошовой истине сетей не разостлать.

Нарежьте же ее, софисты и схоласты,

Насытьте ею плоть, сгоревшую дотла!


1932

Перевод Д. Бродского


ДАЛЬНЕВОСТОЧНОЕ


ДАЛЬНЕВОСТОЧНОЕ


1

И день и ночь в раздумье оснежённом

Всё ждет тайга, когда броней экспресс

Загромыхает гулко по уклонам,

Багровый дым держа наперевес.

И, прижимаясь к небесам морозным,

Тоскуют дни и ночи напролет

По сменам зорь, по циферблатам звездным

Громады гор, закованные в лед.

И тишина прозрачная такая,

Что слышно за версту хрустение сучков,

Когда, подстреленный, в чащобу, спотыкаясь,

Уходит зверь унять струящуюся кровь.

Но к исступленному составу вихрем рвется

В тоске, вскормленной сопками, тайга,

Когда он медным горлом разревется

И дым прощальный бросит на снега.

Она манит красой пестрополосой,

Камку и бархат мечет под колеса

И вьюгами гудит средь пустырей:

«Экспрессы, возвращайтесь поскорей,

Чтоб вызволить меня из дремы хмурой

И первозданность соскрести с меня».

Расперты мощью берега Амура,

Он продвигается упорней день от дня

К золотокованым подножиям Хингана.

«Не мешкайте в путях,

Ждут горы-великаны.

Густейший мед — в набухнувших грудях,

Звончайшим золотом расперты жилы.

Есть у меня родник:

Кто, сумрачный и хилый,

К нему хоть раз приник,

Тому чудесное дарует исцеленье, —

Ужели только страждущих оленей

Целить ему назначено вовек?»


2

К трясине облако нисходит золотое

И окунается в зеленые настои;

Туманы ржавые кочуют вдоль озер,

Толчется мошкара над буйною осокой.

Но солнце в небесах вздымается высоко,

Стеклом расплавленным струится кругозор.

Кружитесь, ветры!

Солнце, полыхай!

Дыханьем жги, мороз, морщинистые лица,

Вливай нам силу в грудь, пылающий мороз!

Идет к тебе, тайга, народ омолодиться,

Идет разворошить тебя из края в край,

Исполненный надежд и рвенья;

Он тоже внял движенью звезд,

Божественной премудрости оленей:

С высоко поднятою головой

Идет к тебе, тайга, громадой боевой, —

Не по глухим тропам

В неведомые дали

Бредет, тая печаль и страх, —

Но в пламенных,

Но в бурных поездах

Он по Сибирской мчится магистрали.


3

Здесь в голову мороз кидается, как брага,

Вливает в жилы крепость и отвагу,

На сотни миль простертые снега

Здесь наготой сияют человечьей.

Так радостно ступает здесь нога.

И дерево древнейшее на плечи

Здесь хочется взвалить и понести в простор,

И встать могучей сопкой у границы,

И недругу бросать в упор:

«Взгляни на кряж, что в далях громоздится,

Он в тучи врос гранитной головой,

Из края в край раскинулся, могучий.

Ты видишь ли его издалека?

Он еще выше встанет, грозовой,

Взойдет еще неодолимей,

Когда врага протянется рука

Хоть к малому клочку земли родимой».

1935

Перевод Д. Бродского


БАЛЛАДА О ДВУХ БРАТЬЯХ


БАЛЛАДА О ДВУХ БРАТЬЯХ


Росли, как колосья, два брата родных.

Страна, как мать, воспитала их.

Дала им моря и вершины гор,

Простор полей и таежный простор.

И на поле, солнцу подставив лицо,

Один отливал золотое кольцо.

Работал в жарынь, работал в мороз, —

Любил и берег свой зеленый колхоз.

Любовью к стране своей гордой богат,

Границу стеречь ушел его брат,

Чтоб Родину милую — матерь свою —

И в мире беречь, и в кровавом бою.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Верен глаз, и надежна рука.

Любовь к стране своей трижды крепка.

Не время веселью, не время сну.

Трижды почётно беречь страну.

Верен глаз, и надежна рука.

Трижды разбить и отбросить врага!

Сладостна ночь, радостен день.

Чья это стелется черная тень?

Мчатся армейцы в рассветной мгле.

Доверен им мир и покой на земле.

И ради покоя всегда трезва

Винтовка солдатская и голова...

Ночь раскололась. Эхо вдали.

Восемь бандитов рубеж перешли.

Радостен день, сладостна ночь.

Надо стране родимой помочь!

Скорей в погоню! Открыть огонь!..

Встал на дыбы испуганный конь.

Солдат пришпорил, помчался вперед.

Он целую банду на мушку берет.

Он мать защищает — землю свою.

Он выстоит, сын. Не струсит в бою.

Упали двое. Троим конец...

Но ранен смертельно отважный боец.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А брату — от ветра о брате узнать.

Брат глянет на землю — не плачет ли мать.

Отец его — Ленинский комсомол...

Собрался брат, на границу ушел.

День за днем, за вокзалом вокзал...

И брат командиру заставы сказал:

«Брат умер. Возьмите в солдаты меня!

Дайте винтовку мне, дайте коня.

Пойду я в дозор пограничный — туда,

Где брат мой глаза закрыл навсегда.

Я брата сменю в солдатском седле».

Много братьев на нашей земле!


1935

Перевод Д. Маркиша


ИСПАНИЯ


ИСПАНИЯ


Вернулся я к тебе из дальней стороны,

Нарушил я обет и память предков предал.

Здесь, на твоей земле, разорены

Могилы древние, кладбища наших дедов.

Лежат останки их среди могил бойцов,

Здесь пронеслись бои, столетний плен развеяв,

А мне не воскресить забытый прах отцов —

Гонимых из страны в страну евреев.

Они покорно шли, как гурт овец в загон,

Шли, страхом скованы, кляня свое бессилье,

Под лязг и звон секир, под колокольный звон

Шли в тюрьмы Кордовы и на костры Севильи.

Над головой твоей опять занесены

Орудья палачей — куда страшней секиры.

Пришел я из Москвы, из дальней стороны,

Пришел как брат, не как изгнанник сирый.

Я вновь свою судьбу теперь связал с тобой,

Когда ты стонешь, кровью истекая.

Несу тебе любовь и опыт боевой

Из вольного, прославленного края.

Проснулась ты в годину мук и бед,

Чтоб вольность отстоять в горниле испытаний.

Да сменит звон меча бряцанье кастаньет

И яркой молнией разящий меч твой станет!

Европа вся в дыму, огнем озарена,

Вся кровью залита, а над тобою ныне

Уже занесены, несчастная страна,

Крест Гитлера, секира Муссолини.

Они разносят по земле чуму,

Хотят, чтоб землю трупы заражали,

Летят, как злые демоны в дыму,

Над пеплом городов, над грудами развалин.

Они несут предательство и страх,

Бесправье и разбой, расстрелы, бомбы, пламя,

Они живое всё сжигают на кострах,

И путь их вымощен повсюду черепами.

Но мужество твое, оно всегда с тобой,

С тобою вера твердая в победу.

В Мадриде каждый камень рвется в бой,

Готовы к бою хижины Толедо.

Путь боем озарен, и чувствуют сердца:

Звучит разрывов гром, звучит атаки топот,

Как эхо выстрелов у Зимнего дворца,

Как громовой повтор атак у Перекопа.

Твой путь, твоя судьба, как горы, высоки,

От поступи твоей вскипают волны моря.

И дети в бой идут, и старики,

Чтоб отстоять твои поля и взгорья.

Светла твоя душа и помыслы чисты,

И звонко бьется сердце молодое.

Не хочешь быть женою труса ты,

Ты знаешь: лучше стать вдовой героя!

Не плачет о погибшем друге друг,

Сын об отце убитом, брат о брате, —

Берут оружье из холодных рук,

А губы шепчут клятву о расплате.

Повсюду, как гурты растерзанных овец,

Деревни мертвые лежат в крови и гари,

Любой булыжник рвется, как боец,

По вражеской броне, по свастике ударить.

За всех детей, погубленных врагом,

За брызги крови на листве и травах

Пусть грянет, как обвал, обрушится, как гром,

Народный правый суд и гнев народа правый!

Здесь прошлое мое — среди могил бойцов,

Здесь пронеслись бои, столетний сон развеяв,

И мне не воскресить забытый прах отцов —

Гонимых из страны в страну евреев.

Тех, что покорно шли, как гурт овец в загон,

Шли, страхом скованы, кляня свое бессилье,

Под лязг и звон секир, под колокольный звон

Шли в тюрьмы Кордовы и на костры Севильи.

Я вновь свою судьбу теперь связал с тобой,

Когда ты стонешь, кровью истекая.

Несу тебе любовь и опыт боевой

Из вольного, прославленного края.

Как на вершинах пиренейских снег,

Сынов и дочерей твоих не меркнет слава.

Верней оружья не было и нет,

Чем твердость, мужество, чем гнев народа правый!


1936

Перевод А. Ревича


ТОРЕАДОР


ТОРЕАДОР


Взмахни своим плащом, тореадор, и в бой!

Гул над трибунами - волненья верный признак...

Сегодня ведь не бык стоит перед тобой,

А инквизиции зловещий черный призрак.

Ворота древние истерзанной страны

Распахнуты. Поля полны не плачем - стоном.

Крестом кровавым все в стране осенены -

Так проповедует епископ миллионам.

Темно на улицах. Но нет, не спит Мадрид!

Там пули люди льют, готов там к бою каждый...

Пусть не нарушится там песни четкий ритм,

Пусть мужество бойцов учетверится дважды!

Твоя любимая сейчас в огне, в бою...

И гулом изошли гор обожженных грани.

Твоя любимая, обняв страну свою,

Бинтует знаменем дымящиеся раны.

Так обнажи свой меч! Пусть вспорет он простор!

Пусть вспыхнет горизонт, разорванный тобою...

Так плащ пурпурный свой взметни, тореадор,

И пусть он взмоет ввысь, как знамя боевое!


1936

Перевод Д. Маркиша


ШОТА РУСТАВЕЛИ


ШОТА РУСТАВЕЛИ


На пергаменте лазури,

испещренной блеском молний,

Встали строфы, как законы,

обращенные в века,

И в прозрачности извечной,

в неразгаданном безмолвье

Эту летопись хранили

кряжи гор и облака.

Как зеленые кувшины,

поднимались кипарисы,

Упоенные виденьем,

влагой песен налиты,

И скользили меж утесов

в ослепительные выси

Благородные порывы,

вдохновенные мечты.

Словно цитрусы и пальмы,

месх безвестный из Рустави,

Насадил ты эти песни

среди гор своих родных,

И сегодня, Руставели,

мы поем тебя и славим

На наречьях возрожденных

расцветающей страны.

Сколько дивных и глубоких

афоризмов стародавних

Людям ты послал на крыльях

освежающих ветров!

Мудрость древнего Востока

вдохновенно сплетена в них

С духом вольности и правды

лучших Запада сынов.

В благородных славных братьях —

в Автандиле, в Тариэле —

Дружбу братскую народов

ты торжественно воспел,

И живет в народе память

о великом Руставели,

И века и поколенья

не забудут о тебе.

В озаренные просторы,

к величавой звездной славе

Имена певцов бессмертных

горделиво вознеслись.

Как о Пушкине и Данте,

так о месхе из Рустави

Нам рассказывает ныне

торжествующая жизнь.

На пергаменте лазури,

испещренной блеском молний,

Встали строфы и законы,

обращенные в века,

И в прозрачности извечной,

в неразгаданном безмолвье

Эту летопись хранили

кряжи гор и облака.


25 декабря 1937 Тбилиси

Перевод С. Левмана


ЛЕНИН


ЛЕНИН

Придет одно и сменится другим,

Уходят поколения навеки,

Но никогда народ не разлучался с ним,

Как с морем никогда не расставались реки.

То слово, что, взлетев с броневика,

Над миром, как набат, когда-то прозвучало,

Еще живет в сердцах и будет жить века —

Одержанных побед великое начало.

На строгий монумент, чей сумрачный гранит

Хранит его черты, порывистость движений,

Народ воспрянувший не с горестью глядит,

А с гордостью — мы с ним в труде, в дыму

сражений.

Народ его мечты взрастил, как семена,

И сердце уберег, его заветам внемля.

Цветущая, как сад, раскинулась страна,

Обильный урожай едва вмещают земли.

Что времени незыблемый закон?

Пускай в природе неизбежно тленье,

Но смерть побеждена, и вечно будет он

Великим светочем грядущих поколений.

И полон новых сил, и к подвигам готов,

Идет народ-творец заре навстречу,

Поднявши голову до самых облаков

И богатырские свои расправив плечи.

Во всем, что ныне мы без устали творим,

Сверкает мысль его, великая, простая,

И кажется — он здесь, он жив, и вместе с ним

Любимая страна живет и расцветает.

Ту клятву родине, которую сыны

Народа дали в дни кончины и печали,

Они исполнили, ей до сих пор верны.

В боях закалены, они обет сдержали.

Его простертая в грядущее рука

Сулит свободу, мир, зовет к счастливой доле

Народы всей земли, которые пока

Томятся, как рабы, под гнетом и в неволе.

Народом вскормленный, познал он до конца

Его стремления, и радости, и горе.

Со всех сторон к нему стекаются сердца —

Так воды вешних рек, бурля, несутся в море.

На строгий монумент, чей сумрачный гранит

Хранит его черты, порывистость движений,

Народ воспрянувший не с горестью глядит,

А с гордостью — мы с ним в труде, в дыму сражений.

1937

Перевод С. Надинского


ПУШКИНУ


ПУШКИНУ


Властитель дум — бессмертье ты познал,

Не мир покинул ты, а тьму и безвременье;

И в вихре буйных лет не угасал

Твой гордый и величественный гений.

Во тьме ночей морозная белеет ель,

Как заснеженное минувших дней преданье.

Твоя дуэль с царем, поэт, — твоя дуэль

Народом принята была как завещанье!

В огне гражданских схваток и боев,

Когда взлетали грозные зарницы,

Когда в потоках гнева рокотала кровь, —

Кровь и твоя была засчитана убийцам!

Надежду вечную в борьбе тая,

Ее народ пронес сквозь гул столетья, —

Была, была засчитана твоя

Поруганная кровь пророка и поэта!

Твой неостывший прах, поваленный на сани,

Как в ссылку, проводили ветер и конвой;

Над Русью пронеслось еще одно сказанье

Из летописи тьмы и скорби вековой!

До всей земле, по всей планете снова

Слух о тебе идет потоком лет,

И древний мой народ стихами славословит

Тебя, усыновленный человечеством поэт!


1937

Перевод автора


«Валенсия — твоя сестра, Мадрид!..»

* * *


Валенсия — твоя сестра, Мадрид!

Она изранена, но вновь готова к бою,

Она за твой пример тебя благодарит,

Соперничая мужеством с тобою.

Над нею солнце жаркое горит,

Она измучена, но зубы крепко сжаты.

Валенсия — твоя сестра, Мадрид,

Она, как ты, хранит свободу свято.

Она прикрыла родину, как щит,

Она атаки грудью отражает,

Валенсия — твоя сестра, Мадрид,

Она тебе в геройстве подражает.

Ей светит зарево твоих ноябрьских дней

И грозный штурм высот Гвадалахары.

Валенсия — твоя сестра, и с ней

Разделишь славу ты и тяжкие удары.

Да будет враг от этих стен отбит,

Разбит здесь будет недруг одичалый.

Валенсия — твоя сестра, Мадрид,

Она огнем борьбы отчизну увенчала.

О грозовой Мадрид, за все века

Так пышно не цвели еще оливы эти,

А. ненависть твоя настолько глубока,

Что не было еще такой на свете!

Поруган каждый двор, позором край покрыт,

А кровь детей зовет к отмщенью всё живое.

Валенсия — твоя сестра, Мадрид!

Она изранена, но вновь готова к бою!

Она измучена, но накрепко стоит,

Она — победы лик на бронзовой медали.

Еще твои сыны не бились так, Мадрид,

И дочери твои прекрасней не бывали!

Отвагой ты пылал не только в дни коррид,

Ты шел на палачей, подобен грозной буре,

Когда сверкнуло над тобой, Мадрид,

Как меч разящий, сердце Ибаррури.

Небесная разверзлась глубина,

Дрожат хребты от бранной непогоды.

Валенсия — твоя сестра! Она

Как подпись под воззванием свободы!

Захвачено врагом три четверти страны,

Гробы Альмерии забыли о покое.

Всех звезд лучи к тебе устремлены,

С тобой моя страна, все граждане с тобою!

Над головой твоей уже заря горит,

И пламя мук твоих просторы озарило.

Валенсия — твоя сестра, Мадрид,

А для твоих врагов ее земля — могила!


1937

Перевод А. Ревича


ОБЕЗГЛАВЛЕННЫЙ СООТЕЧЕСТВЕННИК ВЕРГИЛИЯ


ОБЕЗГЛАВЛЕННЫЙ СООТЕЧЕСТВЕННИК ВЕРГИЛИЯ


Снова полночь, и в темной могиле,

Орудийным разбужен огнем,

Просыпается старец Вергилий

И блуждает во мраке ночном.

Здесь кладбище от края до края,

Всюду холмики, всюду кресты;

Не узнаешь родимого края,

Не услышишь напева листвы.

Всюду пусто, и вдруг в отдаленье

Обезглавленный отрок возник,

Он причудливой движется тенью,

И его окликает старик:

— Соплеменник мой, призрак безглавый,

Кто ты? Молви хоть слово в ответ!

— Был наследником дантовой славы,—

Ты о Данте слыхал или нет?

— Соплеменник мой, призрак безглавый,

Как ты мог головы не сберечь?

— Захотел я свободы и права,

Вот и скинули голову с плеч.

— Соплеменник мой, отрок казненный,

Почему ты в земле не почил?

— Сколько пало! В земле миллионы,

И уже не хватает могил.

— Соплеменник мой, призрак безглавый,

Где же песни—отрада сердец?

— Говорят, что нужней для державы

Нынче жерла стволов и свинец.

— Соплеменник мой, отрок казненный,

Что же смолкла мольба нищеты?

— Нет живых. На земле разоренной

Сеют кости — и всходят кресты.

— Соплеменник мой, отрок казненный,

Где же Рим, где мой город родной?

— Там, где пламя сегодня и стоны,

Где охвачены страны войной.

Где твой Рим? — не найдешь и развалин,

Где твой дом? — и его не найти,

Сколько б ты ни оглядывал дали,

Сколько б верст ни прошел ты в пути.

Дали в пламени, дымом одеты,

Блеск секиры врывается в сон.

Римский стяг в Эфиопии где-то

Над горой черепов вознесен.

Не полотнище черное плещет —

Цвет рубахи чернее, чем дым,

И разбойничьим бригом зловеще

Проплывает сегодняшний Рим.

Бродит Рим твой теперь на чужбине,

Нет здесь родины, старец, твоей,

Рим в Мадриде бесчинствует ныне,

Убивая испанских детей.

— Соплеменник мой, призрак безглавый,

Как туда мне дорогу найти?

— Путь далекий лежит и кровавый,

И в Берлине начало пути.

От полуночи и до рассвета

Мимо черных руин и могил

Водит мальчик седого поэта,

Как Вергилий собрата водил.

— Соплеменник мой, отрок казненный,

У кого еще есть голова?

— Лишь у тех, что в борьбе непреклонны,

В ком отвага и честность жива,

В ком мечта никогда не увянет,

Кто на звездный глядит небосвод,

Тот, кто в Риме хозяином станет

И свободу в бою обретет.


1937

Перевод А. Ревича


ДНЕПР


ДНЕПР


Не допел средь базарных майданов кобзарь

О набегах, о битвах, заглохших в былом,

Не оплакали хмурые воды

Над багряным бурьяном багровую гарь

Вдоль дорог, по которым неслись напролом,

Громыхая, мятежные годы.

Старый Днепр! Запрокинута шея твоя

Пред мечом обнаженным грядущих веков,

И сквозь грохот каменьев, сквозь пламя

Вырываются, радость, как зори, струя,

Из-под хлябей твоих и зыбучих песков

Поколенья — густыми рядами.

Из чумацких становищ рассвет над тобой

Возникает, пылая, как в горне металл,

Сквозь леса, что туманом одеты, —

Не с поселков, что пламени предал разбой,

Не с долины мечей окровавленной встал

Огневеющий лагерь рассвета.

И как мост — над тобой молодая луна

Изогнулась прозрачной и узкой дугой,

И по мосту проходят ночами

Сквозь туманы, среди беспокойного сна

Поколения с тысячелетней тугой,

С подневольной тугой за плечами.

Нарастающий гул и тревога кругом,

И простор осеняется звездным крестом,

Перешептываясь с тишиною.

То шумит водопад или, может быть, вдруг

Как стрела с тетивы, прянет узкий уструг

Под медовою низкой луною.

Полыхают костры на глухих берегах,

И впотьмах старики, развалясь у огня,

Под журчанье былин и преданий

Вспоминают о вещем Олеге, чей прах,

И змея, и костяк боевого коня,

Как святыни, таятся в кургане.

И еще вспоминают впотьмах старики,

Созерцая высокие стены дубрав,

По холмам, над зеленой долиной:

«Вон туда, на каменья, средь спутанных трав

Приходила ночами у тихой реки

Предаваться разврату Екатерина».

Старики в исступленье, их взор воспален,

Исхудалые шеи от гнева красны.

— Ну, поведайте, деды, просторам,

Как кончались, как заживо гнили сыны,

Как пытали в плену обездоленных жен

Батогами, бичами, измором...

На завалинках, низко, средь черной тоски

Поколенье дремало, лелея в тиши

Вулканический пламень для мести...

Ну, поведайте вновь, как гуртом за гроши

Отдавали друг другу князья и князьки

Молчаливых рабов и поместья.

Как, томимые жаждой, в просторе пустом,

Задыхаясь под тяжестью дней и ночей,

Голодали, глодали засохшую корку;

Как по праздничным дням, нахлебавшися щей,

Помолившись святым, осенившись крестом,

Отправлялись, покорные, к барам на порку...

И взрываются горы и, лаву меча,

Озаряют пути, по которым, теснясь,

Воспаленные всходят народы:

— Над косматым Днепром никогда уже князь

Не подымет горящего славой меча!

Под ладьями вовек не запенятся воды!

Молодая заря за косматым Днепром

Разливается пурпуром и янтарем

Над лесами, над степью старинной:

— Гей, вы, лоцманы, — вы, что как пена седы!

Никогда уж на камни у тихой воды

Не придет к полюбовнику Екатерина!

То не буйные орды из балок и рощ,

Громыхая, в поту и в пыли, поутру

Прискакали к пылающей влаге, —

Широко по холмам, где качается рожь,

Золотея на синем и сонном ветру,

Поколенье раскинуло лагерь.

Пробудился простор от машинных громов,

Задрожали утесы, и, встав на дыбы,

Разъяренно ощерились воды...

Этот гул для Днепра еще странен и нов, —

То не сумрачный клекот сигнальной трубы

Запорожцам вещает походы.

И раскатисто сквозь паутину лесов

Запевают сирены у древних камней

Голосами грядущих сказаний...

Из простора в простор — полыхающий зов,

Из простора в простор — перекличка огней,

Перекличка забот и дерзаний.

Опьяненные гулом днепровских зыбей,

Потянулись бригады из сел и степей,

Воспаленные, в копоти. Хором

Поклялись, отвечая Днепру на привет;

«Не отстанем, покуда сияющий свет

Не взойдет, как заря, над простором!»

По крутым берегам громоздятся леса,

Над равнинами — двадцать четыре часа

Громыхают стальной канонадой.

От зари до зари — завыванье сирен,

От зари до зари по конвейеру смен

За бригадой несется бригада.

Собрались партизаны эпических битв,

Вместо сабель и пик — инструменты в руках,

И днепровские воды — в осаде.

По старинным холмам, по долинам, в песках

Наступающий труд исступленно трубит,

И бригада — на смену бригаде.

Старый Днепр! Поколенье взнуздало тебя,

Ты рассечен бетонным ножом пополам.

С голубых берегов, громыхая,

Наклоняются краны к покорным валам.

Ты несешься, бессильную ярость дробя

О глухие плотины и сваи.

За ступенью ступень, за подъемом подъем —

Это мудрый закон, что ведет к облакам,

В синеву, над округою старой.

И плотины — как путы на теле твоем,

Полыхающий Днепр! То на диво векам

Приручили тебя коммунары.

— Гей, вы, старые лоцманы, гей, чабаны,

Отплывающие на последних плотах!

Ослепительные приближаются годы.

Эти волны, что в дикий простор влюблены,

Будут сами, пылая, в грядущих портах

Исполинские в путь торопить пароходы.

Не допел средь базарных майданов кобзарь

О лампадах, пылавших, как факелы, встарь,

О походах, о славе священной, —

Но любая грохочет в эфире звезда.

Уж разносят, как музыку, ветры в года

Тот ликующий свет, что зажжен над вселенной.


1938

Перевод Д. Бродского


ЧЕРНЫЕ КОСТРЫ


ЧЕРНЫЕ КОСТРЫ


— Что ж, развлекай толпу,

Венчанный шут,

Кострами черными, угарными кострами!

Умножь число,

Подбрось еще!

Пусть всё костры сожгут!

Пусть освещает тьму

Хотя бы это пламя!

Что ж, развлекай толпу

Убийственным огнем,

Скорее созывай

На торжество парламент!

Пусть радуются все на празднике твоем,

Пивною пеною

Пускай клокочет

Пламя!

Двадцатый век сегодня держит речь.

О, Галилеи плоть! —

Опять в огне истлеть ей!

Опять готовятся Джордано Бруно сжечь.

О, слава,

О, печаль двадцатого столетья!

Но каждая строка

Возносится в дыму,

Как смертный приговор,

Как ярость и дерзанье.

Бросай тома в огонь! —

Пусть разгоняют тьму:

Пусть искра каждая

Летит, как предсказанье!

Что ж, развлекай толпу! Всё, всё бросай

в костер!

Пускай струится кровь племен и рас

«ничтожных»!

Как орден нации, на грудь повесь топор!

Да сгинут на земле мыслитель и художник!

Что? Мало? Так пускай все знания сгорят,

Науки пусть гниют, свисая с перекладин!

Скажи, что здесь твое? Коричневый наряд?

Да, он один тобою не украден.

И ты не забывай,

Державный шут:

Бумага станет черной горсткой пепла,

Живую плоть,

Закон

Твои костры сожрут, —

Но помни: мысль всегда

В огне пожаров крепла!

День похорон своих

Оттянешь лишь на миг

Крестовым шествием

С убийствами, с кострами,

Твой приговор навис разящим острием, —

Пусть радуются все на празднике твоем,

Пивною пеною

Пускай клокочет

Пламя!

Вы мните — мысль горит?

О нет! Наверняка

Уже ваш френч коричневый дымится.

Вы хуже разъяренного быка,

Который

На рога

Планету взять стремится!

Что ж, развлекай толпу! Воспитывай скотов,

Кострами опьяняй, лишай ума и чести!

Но толп голодных крик уже взлететь готов,

И он взорвет вас с площадями вместе!

Читай свой приговор! —

Не на бумаге, нет! —

На свитках времени, развернутых, как знамя,

Читай на лицах толп! —

На них багровый свет.

Из пепла мертвого

Взойдет иное пламя.

Вы сеете огонь, растите сотни бед,

И Средние века бледнеют перед вами!

Так знай же:

Ярче звезд

На бронзовых плечах

Горят сегодня буквы приговора;

И каждый выстрел твой

И плети каждый взмах

Твердят о том,

Что Возрожденье —

Скоро!

Запомни:

В сердце выжженной земли

Отчизна вольнодумцев сохранится,

Они — как загнанные корабли.

— Сюда, собратья! К нам! Через границы!


1938

Перевод А. Ревича


ХО ЛАХМО!


ХО ЛАХМО![11]


1

На что он нужен был, тот хриплый контрабас?

И без него бы все ушли, как уходили...

Все улицы снялись в один и тот же час

И вместе двинулись к распахнутой могиле.

Лег снег на бороды и на пергамент щек,

Перед голодным рвом надменно люди встали...

— Хо лахмо! — вот он, хлеб, который дал нам бог

И языком светил нам предки завещали.

Кто станет в городке поститься в этот час?

К могиле, как к столу!.. Как в храме перед Торой[12],

Накрылся талесом[13] скорбящий контрабас,

Храня достоинство перед кончиной скорой.

Раскрой нам, ангел, черный свой чертог, —

За ним бессмертья солнечные дали...

— Хо лахмо! — вот он, хлеб, который дал нам бог

И языком светил нам предки завещали.


2

Сыпучие пески сковал кровавый лед,

Вот малхамовес[14] встал, большим крылом качая...

А контрабас в ночи отходную поет,

Навеки городок с евреями венчая.

Он помнит танцы свадьб и нищенских пиров,

Он вспоминает всё в минуту смертной муки.

А в это время штык ребенка сбросил в ров,

И мать в отчаянье протягивает руки,

Те руки, что пекли и праздничный пирог,

И в муках родовых к создателю кричали.

— Хо лахмо! — вот он, хлеб, который дал нам бог

И языком светил нам предки завещали.

Отныне мщение — вот он, наш хлеб сухой,

Отныне ненависть совьет гнездо в могиле...

На что был контрабас и плач его глухой?

И без него бы все ушли, как уходили.


1940

Перевод В. Левика и Д. Маркиша


Хо лахмо

(ха лахма, арамейск.) – «вот хлеб», слова из гимна пасхальной трапезы.

Тора – пергаментный список с текстом священного писания.

Талес – молитвенное покрывало.

Малхамовес – ангел смерти.


ДОБРОЙ НЕДЕЛИ, МАТЬ!


ДОБРОЙ НЕДЕЛИ, МАТЬ!


1

Кричали они: «От костра зажжешь ты субботний

светильник!»

Чего же еще ожидать от лютых своих палачей?

Неужто ей станет желать «счастливой субботы»

насильник?

Потупившись, женщина шла и не подымала очей.

Суббота, как тень, в городок задворками кралась уныло.

Веселая россыпь огней ее не встречала теперь.

Но женщина свечи зажгла и веки руками прикрыла.

И в это мгновенье враги прикладами вышибли дверь.

Глазами закрытыми путь она увидала свой тяжкий.

Бесстрастные дула врагов угрюмо глядели сквозь мглу.

И красноармейской звездой с отцовской забытой

фуражки,

Беспечно и звонко смеясь, ребенок играл на полу.

К священному лону тогда фашисты дитя привязали.

По улицам узким во тьме зловеще гремели шаги.

По улицам этим ее когда-то к венцу провожали.

«Моленье твое у костра свершится», — сказали враги.


2

Ей руки потом развязать решили, смеясь, палачи:

Как ветвь семисвечника пусть раскинется пламя упрямо.

...Искала сожженная мать звезду в непроглядной ночи;

Должно быть, пора прочитать молитву «Господь

Авраама».


Обуглились ноги ее и тлели в горячей золе.

То было в дощатом хлеву... Светились глазницы пустые.

И, как на пути в Вифлеем, сквозь стреху мерцало

во мгле

Зеленое пламя звезды, и ясли стояли простые.

К себе прижимая дитя, казалось, от рук палача

Пыталась его уберечь сожженная мать, и ребенок

В негнущихся пальцах ее недвижно лежал у плеча

И матери шею обвил ручонкой, как будто спросонок.

Тугая захлопнулась дверь, и петли ее, заскрипев,

Сказали сожженной: «Теперь ступай... Ты свободна

отныне!»

Из пепла она поднялась и взглядом окинула хлев.

Лежала у ног ее тень, как брошенный посох в пустыне.


3

За тысячи лет искупить ничем не дано ей страданья —

Ни пламенем жгучим костра, ни горечью дыма над ним...

Пускается пепел опять в свое вековое изгнанье,

Он всеми ветрами влеком, он всеми ветрами гоним.

Редеющим дымом дитя окутав, как ветхою шалью,

Во тьме оставляя следы своих пламенеющих ног,

Сожженная женщина шла в смятенье неведомой далью.

Ребенка от плоти ее никто оторвать бы не смог.

Грозой опрокинутый дуб темнел перед ней на дороге.

Холодною сталью ножа река отливала, блестя.

К кому постучаться, дрожа? Кого разбудить ей в тревоге?

Пристанище где отыскать? Ей только укрыть бы дитя!

Колени в суставах согнув, сожженная шла по тропинке.

Полночное небо в тиши дремало, шумела река.

И мать разбудила его... Нельзя ли в плетеной корзинке

Оставить, как прежде, дитя меж зарослями тростника?


4

Ни крова, ни гроба не дав, судьба ее дальше гнала.

Бездомная женщина шла, вокруг озираясь пугливо.

Кричали вдали петухи. Сгущалась и ширилась мгла.

Шумливо толпясь у стола, тянули насильники пиво.

Убийцы своим барышам в ночи подводили итог,

Доход с городов и кладбищ подсчитывая чистоганом.

Сожженная стала в дверях. Взглянули они на порог

И глаз не смогли отвести, подобно немым истуканам.

Мерещилось им наяву, что видит постыдный дележ

Сожженная ночью в хлеву и ставшая пеплом и прахом.

От взгляда бездонных глазниц бросало грабителей

в дрожь.

Во тьме пригибало к столу их головы хлещущим страхом.

...А ветхие стены в хлеву давно от костра занялись.

По-детски заплакал бычок, уткнувшийся в дымные ясли.

И мать, обнимая дитя, глядела в холодную высь:

Над сумраком вечных дорог звезда для нее

не зажглась ли?


5

Подобно обмоткам за ней влачился пылающий след.

Горящие ноги ее во тьме продолжали светиться.

Здесь много разрушенных гнезд. Быть может, украдкой

на свет

Откуда-нибудь прилетит бездомная странница-птица?

Ей дым ниспадал на лицо, совсем как субботняя шаль,

Когда славословье она читала, склонясь над свечами.

Быть может, из чащи лесной, покинув дремучую даль,

Появится мститель святой в ушанке, с ружьем

за плечами?

Ей путь преграждал бурелом. Она продолжала шагать.

Служила ей посохом тень. Вдали перепутья темнели.

Быть может, во мраке ночном, увидя гонимую мать,

Блеснет ей живая звезда в распахнутой ветром шинели?

Бездомную мать и дитя во тьме окружив, как друзья,

Приветливо скажут они: «Изгнанница, доброй недели!»

...Сожженная женщина шла, и неба пылали края.

Великое пламя росло, и жаркие искры летели.


1940

Перевод В. Потаповой


ПОСЛЕДНЯЯ ДОРОГА


ПОСЛЕДНЯЯ ДОРОГА


1

Ни встать ни сесть — такая теснота!

Им не подашь и корку бога ради…

Беда скупила в эшелоне все места

И разлеглась и спереди и сзади…

Беда спешит— вперед, вперед, вперед,

И не свернет состав с пути стального…

Как за руку слепца, ведет беда народ,

Ей на слово доверили слепого…

Предсмертный хрип... Предсмертный звон

в ушах…

Ребята на полу, как сломанные ветки…

Вот смотрит из угла худой еврей в очках:

Беду бы обмануть, бежать из этой клетки!..

Он выйдет на перрон. Он юркнет в никуда,

Прорвется через снег на черных тротуарах…

Ни встать ни сесть — такая теснота,

Беда, одна беда — под нарами, на нарах...


2

И он ушел… Неверные шаги…

И пальцы тянутся за ним во мгле вокзальной…

Печалью глаз задымлены очки,

Как рыжее стекло коптилки поминальной.

В лохмотьях впалая белеет грудь,

На скулах мох, глаза мигают слепо...

Он вышел боль свою излить кому-нибудь

И вымолить немного хлеба.

Но жалости не пробудив ни в ком,

За кипятком поплелся в рваных ботах…

И вздрогнул эшелон, и тронулся рывком…

И наступила ночь, и занялась суббота…

За стеклами в зрачках немая жуть

Горит, как фитилек... И непроглядно небо...

Он вышел боль свою излить кому-нибудь

И вымолить немного хлеба…


3

Насупился завьюженный вокзал,

Железные пути натянуты до боли…

Мороз еврея гнул и обжигал:

Добыть бы кипятку, полкружки бы, не боле…

Был у него когда-то дом и хлеб,

И дочь была, и ожидались внуки...

«О господи! Наверно, ты ослеп, —

Ты видишь — кипятком я грею руки...»

Дом вспомнился, но был ли добрый дом?

Всё отнято. Бредут босые ноги

Из польского местечка день за днем,

Тысячелетьями, без цели, без дороги.

И сводит рот, и хлеба нет, хоть плачь,

И кто он — человек или собака?..

«О господи, как скуп коричневый палач —

Так мало кипятку я взял из бака...»


1941

Перевод А. Кленова


КЛЯТВА


КЛЯТВА


Ты боль свою, как славу, гордо нес,

Как саблю, выхваченную из ножен.

Слезами сон твой мы не потревожим,

Мы честью поклялись красноармейских звезд

У праха твоего, — где б ни лежал твой прах,

Каким песком его б ни заносило время,

Мы будем мстить, сжимая меч в руках,

Пока твоих убийц не уничтожим племя.

Покрылась пеплом скорбная земля,

Покрылись дали траурною сеткой.

Ты шел на смерть — была тверда нога твоя,

На муки шел ты, как идут в разведку.

Ты был от мук своих отчизной отделен,

С отчизною в груди ты миг последний прожил,

Пред сворой палачей стоял ты, обнажен,

С презрением глядел на мерзостные рожи.

Привязан к дереву, как Прометей к скале,

Стоял ты, взорами грядущее читая,

Но не орел клевал тебя в полночной мгле,

А черных воронов тебя когтила стая.

Ты на костер взошел, последний сделав шаг.

Пред пыткою такой померкнут пытки ада,

Но голос родины звенел в твоих ушах,

Нет, ты не зарыдал и не молил пощады.

Рыдали за тебя и ветер, и леса,

Текли, как воины, отряды рек ревучих,

Из недр высоких гор гудели голоса,

И солнце спряталось в густых ненастных тучах.

Сквозь ветви пробиваясь, звуки шли,

И песнь лилась, как буря, нарастая.

Смятенная земля скорбела. А вдали

Простерла руки мать седая,

С тобой страдания предсмертные деля,

На подвиг младшего благословляла сына:

— Сияньем солнечным клянется вся земля,

Клянется родина, могуча и едина.

Клянется битвою последнею своей

Боец, принявший смерть с презреньем небывалым,

Что будет мрак твоих проколотых очей

Могильной пропастью фашистским каннибалам!..

Где камни на земле, чтоб охранять твой прах?

Где приняла тебя земля отверстым лоном?

Потомки пронесут тебя в своих сердцах,

Они тебя найдут, они придут с поклоном.

Свободные пройдут свободною землей.

Они тебя найдут, ты можешь быть спокоен.

Они придут к тебе сквозь холод, ветер, зной,

Замученный врагом, бессмертный воин!

Мы нашу боль должны достойно перенесть,

Но сталью мы сверкнем, мы пламенем взметнемся!

Великой будет месть, и грозной будет месть,

Красноармеец! Мы не плачем, мы клянемся!

1941

Перевод Л. Руст


ОСЕНЬ 1941


ОСЕНЬ 1941


1

Москва! Твои сыны-богатыри

Тебя венчали вечной славой!

Три революции, раздув костер зари,

Одели в сталь твои заставы.

«Всем, всем!..» Как сердца стук в груди,

Приказ твой внятен — и простой и грозный.

Смерть не шагнет за твой порог, пока с пути

Не сбились, угасая, звезды.

Ждут площади. Для подвига созрев,

Ждут все, кто здесь крепили с камнем камень,

Чтоб ты вложила в них и ненависть и гнев,

Дыханья воинского жгущий сердце пламень.

Сыновний долг суров и прост:

«Встань под ружье!» — вот смысл твоих велений.

О город-мир! Огнем багряных звезд

Ты начертал судьбу грядущих поколений.


Перевод Н. Вольпин


2


Твоя печаль как властный зов! Костром горит

Высокий твой удел. И мнится:

Нам каждый камень твой, как летопись, раскрыт,

Где кровью каждая отмечена страница.

На площадях твоих, как на весах судьбы,

Всё бытие. К тебе из тьмы и гула,

Из черных далей в горький час мольбы

Земля дороги протянула.

О город бурь! Ко мне в угар

Ночей бессонных, в боль и в одурь пыток,

Как светлый код грозы, врывается удар

Твоих недремлющих зениток.

Нет, не удар — призыв во все концы земли.

Враг слышит приговор и правильный и грозный.

А в небе белые дороги пролегли,

Чтоб на пути к тебе не заплутали звезды.


Перевод Н. Вольпин


3


Одет в защитный цвет бульваров строгий ряд.

Пусть осень над тобой и ветры точат злобу,

Но ветви легкие вцепиться норовят

Той буре в горло, что сломать их пробует.

Неугомонный дождь. Грядой незрячих гор

Орудья движутся, закованные в латы.

Но за тебя Можайск восходит на костер,

Встав огненной стеной на подступах к Арбату.

По флангам рвется вихрь — в грозе атак

Поколебать Тебя, мой город гордый.

Но Серпухов, подняв фабричных труб кулак,

Размел грабительские орды.

Пусть осень над тобой. Но даже листья все

Готовы опоить врага отравой:

В твою защиту Ленинградское шоссе,

Как обнаженный меч, простерлось от заставы.


Перевод Н. Вольпин


4


Снег, первый снег...

Так бел, так нерушимо чист, что взору странно.

Он боль твою уймет, он тихо, как во сне,

Перебинтует марлей раны.

Фугас ворвался в Телеграф. Но ход

Часы не прекратили. И упрямо

В грядущее сквозь грохот битв идет

Тверская улица в пробоинах и шрамах.

Ты видишь снег, московский первый снег;

Дома, как шаль, его натягивают сонно.

Кружил над площадью стервятник и рассек

Под вздыбленной квадригою колонну.

Но представленье шло. Был ровен рампы свет.

Никто не встал. Со шляпой за спиною

На площади стоит поэт

И голову склонил перед Москвою.


Перевод Н. Вольпин


5


К тебе несется сердце — ночью, сквозь метелицу

К твоим камням припасть, Москва. Родная даль

В снегах и звездном прахе стелется

И шлет навстречу поезда.

Они к тебе спешат, мой город: грудью

Мрак рассекая, не сходя с орбит,

Везут с востока мощные орудья —

Для близких, для упорных битв.

В них кость и плоть твоя, они по твоему

Бессмертному подобью созданы,

И эхо скорбно-грозное сквозь тьму

Летит за ними в холод звездный.

Нет звука радостней, чем стук колес, везущих танки,

Чтоб их сгрузить на твой порог.

Трепещет звездочка: «Не опоздай!» И полустанки

Ей отвечают: «Будут в срок!»


Перевод Н. Вольпин


6


Москва, я видел твой расцвет:

Как складывались кирпичи и стены вырастали,

Как во всю грудь вдыхали окна свет,

Как, раздвигаясь, отступали дали.

Я видел зорь рассвет, раскрывших нараспах

Проснувшимся народам двери жизни;

Навек той зелени пылать в моих глазах,

Хотя бы срок настал осенней тризне.

Мост подымал костяк. Живым бетоном тел

Не мы ль крепили сваи в половодье,

Дома передвигали, чтобы в наш предел

Просторней было проходить Свободе?

Мы снова сдвинем их! А где сверкнет прозор,

Его закроем телом и не дрогнем!

Врага, несущего земле ярма позор,

Спали, Москва, дыханьем огненным!


Перевод Н. Вольпин


7


Теплушки тянутся, разжевывая рельсы,

От них, как от коней, исходит пар крутой.

Все ветры Арктики, отчаливая в рейс свой,

Спешат к тебе, Москва, и с ними на постой

Полуночных краев державный завсегдатай —

Мороз летит к тебе сквозь вихревую даль,

Готовый русского возрадовать солдата

И белым пламенем расплавить вражью сталь.

И, мстительную впрок накапливая силу,

Чтоб смертоносные меха свои раздуть,

Они в дохах из туч по снежному настилу,

От Ледовитого кратчайший выбрав путь,

На тройках удалых несутся без оглядки,

В грознейшую из битв летят на всех парах,

Чтоб на костях врага, на готских черепах,

С тобой, Москва, пропеть веселые колядки!


Перевод Л. Руст


8


Плывет верблюда контур вырезной

На горизонте. Воздух ленью скован.

Ташкент натужился, и, словно из мехов, он

Восточный, спохватясь, выкачивает зной.

Безмолвны тополя в одежде изумрудной,

И солнце паранджой завесилось... И вдруг

Щемящий аромат, как будто майский дух,

Доносит ветерок, растерянный, приблудный.

А на дворе — декабрь. Я чту его устав.

Во мне мираж тепла не обретает друга...

Мне причитаются мороз и вьюга!

Не переуступлю тех первородных прав!

Нет, с болью отвернусь от благодати вешней, —

Мне ль праздновать ее безвременный возврат,

Когда ты ждешь, Москва, грозы из тьмы кромешной

И копят улицы снега для баррикад!


Перевод Л. Руст


9


Поэты, трубадуры! Все за рядом ряд

На перекличку! Вновь сегодня надо,

Как тридцать шесть горячих лет назад,

Идти на улицу и строить баррикады.

Как в годы прежние, но с новою сноровкой

Мы укрепим свой дом, гнездо свое

И песней присягнем, чтоб птицам петь ее

И чтоб она была как за плечом винтовка.

С кремлевской башни звон пробьет сигнал,

Знаменами заплещут зори.

Все по местам! И первым Пушкин стал

На стихшей площади в дозоре.

Мы отдадим сердца за тот грядущий мир,

Где светел каждый дом и каждый день московский.

А если упадет в бою наш командир,

Команду громовым стихом подхватит Маяковский.


1941

Перевод Н. Вольпин


МАТЬ-СТОЛИЦА


МАТЬ-СТОЛИЦА


Пусть заметет нам снег дорогу вспять!

Пусть звезды под ноги камнями ночь подложит!

Не отсылай меня, столица-мать,

Я пригожусь тебе еще, быть может.

Лишь ты одна теперь владеешь мной,

В годину бед, когда пираты рядом.

Твои огни потушены войной, —

Так яблоки гроза сбивает градом.

Что делать с сердцем, если бороздят

Стервятники твой небосвод высокий?

Горит в груди раздавленный гранат,

И в яд я превращу его живые соки.

Я камни отточу твои, дабы им стать

Оружием, что мощь твою умножит.

Не отсылай меня, столица-мать,

Я пригожусь тебе еще, быть может.


1941

Перевод Р. Морана


«Вагоны, лязгая, ползли неторопливо…»

* * *


Вагоны, лязгая, ползли неторопливо,

Сыпнотифозное баюкая дитя,

И ветры, воем душу отводя,

Шли плакальщиками вблизи локомотива.

В окно вперив потусторонний взгляд,

Ребенок возлежал, на груде торб покоясь.

Так, засмотревшийся, и был он смертью взят,

И тут как вкопанный остановился поезд.

Никто не всхлипывал. Одни лишь буфера

Отстукали его душе поминовенье...

А поезд, постояв растерянно мгновенье,

Опять рванулся в путь, им начатый вчера...

Он ляжет — маленький скелетик одинокий —

У самой насыпи, под снеговой завей.

Его потом фашист отметит как трофей,

Захваченный в сраженье на востоке.


1941

Перевод М. Тарловского


К МОСКВЕ


К МОСКВЕ


Столбы мелькают, мчатся под откос,

За провода они в отчаянье схватились.

В какую б сторону нас поезд ни унес,

Москва, мы встретимся. Поверь, мы не простились.

В глаза ты взглянешь нам — они тоску прольют,

И расставание на миг нас больно ранит.

Но птицы бодрость нам свою передают,

И свежесть в души нам вдыхает ветер ранний.

Ударит луч в глаза рассветною порой,

Я контур крыш твоих и твой вокзал узнаю,

Я в проблеске зари увижу Кремль седой, —

Как будто к небу на качелях я взлетаю.

Мне дорог каждый миг, и в блеске светлых снов

Глаза я прогляжу — твои мне звезды снились.

В какую б сторону нас поезд ни унес,

Москва, мы встретимся. Поверь, мы не простились.


1941

Перевод В. Левика


СЕРДЦА МОЕГО ТЕПЕРЬ МНЕ МАЛО


СЕРДЦА МОЕГО ТЕПЕРЬ МНЕ МАЛО


Все драгоценности долой: браслеты с рук,

Сережки — из ушей и ожерелья — с шеи, —

Их каждый отдает, как твой солдат и друг,

И с песнею идет сражаться, рыть траншеи.

Все семьдесят твоих языков шлют полки,

Готовы жизнь отдать за мир, за земли эти.

Теперь нам более всего к лицу штыки,

Теперь ценней меча сокровищ нет на свете,

Чтоб драться за тебя, чтоб каждый камень твой

Собою заслонить, вокруг тебя сплотиться

И кровью жил своих, своею головой

За славу, за твое величье расплатиться!

Нет, сердца моего отныне мало мне!

И пусть я не чета плеяде благородной

Прославленных певцов твоих, но я в огне

Отдам его тебе, твоей земле свободной.


1941

Перевод Р. Морана


ФАШИСТ НА ДОПРОСЕ

ФАШИСТ НА ДОПРОСЕ


Он свой нагрудный крест с кладбища приволок.

Оружие — в грязи, и взгляд потуплен бычий.

Он вспоминает здесь, как весел был пролог,

Когда их вел вожак за легкою добычей.

Плясал по горлам он, оттачивая нож —

Арийской бестии апостол белокурый.

Теперь он присмирел. Во всех поджилках дрожь,

Куда девалась прыть, когда дошло до шкуры!

Тевтонский каннибал! Имперской славы щит!

Борделей мюнхенских герой и завсегдатай,

Палач и истукан, чудовищный гибрид.

В крестах загривок весь, обвис кадык щербатый.

Сей рыцарь черепа и двух костей крестом —

Он, как на пир, спешил к насилью и разбою,

Чтоб славой прогреметь, чужой разграбив дом,

И подло струсил он, за горло взят судьбою.

И мнится: этот зверь к земле бы мог припасть

И, рылом скошенным разрыв навоз вонючий,

Гнильем набить живот, измазать кровью пасть

И, в логово вползя, заснуть на смрадной куче.

Да, он не ожидал, что попадет под суд,

Он — этот паладин непобедимой банды.

Ведь столько дел его сгущаются, ползут:

Поверженные в мрак разгрома Нидерланды,

Париж, попавший в плен коричневым ордам,

Чью славу растоптал сапог его кровавый,

Разграбленный Коринф, сожженный Амстердам,

Разгул на улицах поруганной Варшавы...

Он слышит вопли жертв, нажравшийся шакал:

Детей, зарезанных у материнской груди,

Людей, которых он живыми зарывал,

Глумясь и гогоча: «На кой нам дьявол люди!»

И он устал. Он сыт. И голову ему

Виденья тяжелят. Уснуть ему теперь бы.

Не движутся ль к нему, могил покинув тьму,

Поляки мертвые, растерзанные сербы?

И мох коричневый покрыл его кругом,

И ночь вокруг него растет угрюмой тенью,

И воет в нем тоска, как волк в лесу глухом,

Зовет к насилию, к убийству, к преступленью.

Тевтонский каннибал, палач, кровавый шут,

Ты смирно ждешь суда, труслив, блудлив и гадок:

Не ты ль надменно взял себе почетный труд

Преобразить весь мир, создать в нем свой порядок?

В недоуменье он уставил бычий взгляд.

Его животный страх, тупая злоба гложет.

Он изнемог. По нем разлит бессильный яд.

Его насущных нужд никто понять не может.

Он доблесть в грабеже, в разбое находил,

В насилиях искал германца добродетель,

С триумфом шествовал меж трупов и могил,

«Порядка нового» апостол и радетель.

Он сквозь дурман побед, про «новый мир» крича,

Шагал с трофеями, достойными шакала,

Он блюл убийцы честь и славу палача

И в рыцарство возвел жестокость каннибала.

И, кровожадною галантностью дыша,

Он Гретхен настрочил посланье без заминки:

«Просила ты прислать манто, моя душа,

С еврейки снять его, не то так с украинки.

Я сделал всё, майн шац, манто тебе — как раз:

Ты будешь первою красавицей Берлина.

И золотой кулон. И небольшой алмаз —

Он чист, как наша кровь, искрист, как наши вина.

Вещицы — первый сорт! Затем белье, меха…

И шаль пуховую я снял с какой-то дуры.

Носи — и будь верна. Остерегись греха.

Целую ротик твой, мой ангел белокурый.

Еврейки всё с себя покорно отдают,

Но самому срывать, клянусь, куда милее.

Рванул с нее кольцо — глядишь, и палец тут.

Разрезал нитку бус — ни головы, ни шеи!

Так веселей, дружок! И ты — в чести всегда.

Тебе в глаза глядят таким покорным взглядом!»

Да, он не ожидал допроса и суда,

Раскисший истукан, смердящий трупным смрадом.


1941

Перевод Г. Левина


ЛЕНИНГРАД


ЛЕНИНГРАД


Развернутой старинною гравюрой

Задумчиво стоишь перед лицом времен.

Так некогда стоял над невской гладью хмурой

Создатель славный твой, в раздумье погружен.

У ног твоих залив, ты слышишь моря ропот,

И жерла батарей глядят в простор морской.

Стоишь ты на посту, чтоб сквозь окно в Европу

С Востока лился свет широкою рекой.

Свет справедливости течет через границы,

Стоцветной радугой полмира озарив.

Все двадцать с лишним лет поток лучей

струится, —

Так быстрину свою Нева несет в залив.

Ты, как броней, прикрыт своим стальным

рассветом.

Пусть захлестнуть петлей тебя грозит беда.

Ты грозен, Ленинград, и страх тебе неведом,

Ты славой осенен, бессмертен навсегда.

Береговой гранит готов идти на приступ,

А камни мостовой годны для баррикад, —

По ним когда-то шли на гибель декабристы,

Доныне клятву их торцы твои хранят.

Потомки берегут погибших предков славу,

С оружьем в бой идут полки мастеровых.

Недаром шел народ в январский день кровавый,

Недаром кровь текла на площадях твоих.

Как прежде, конь Петра над постаментом вздыблен,

И всадника никто не выбьет из седла,

Творенья рук его поныне не погибли,

А сталь его меча по-прежнему светла.

Окно прорублено, чтоб лился свежий воздух,

Никто замуровать его не сможет вновь.

Над невскою водой стоят в дозоре звезды,

Рожденные в боях гражданскою войной.

Вся Балтика встает, бескрайна и сурова,

Всю глубь она тебе вручает, Ленинград!

И вновь Балтийский флот берет сегодня слово,

Патроны в гнездах лент, как светлый шрифт, горят.

Пылают заревом вокруг тебя просторы,

Как в час присяги шелк трепещущих знамен.

Недаром объявил когда-то залп «Авроры»:

Не будет Петроград врагами осквернен!

Ты ночью окружен, ты скован затемненьем,

Но светят, как всегда, лучи далеких звезд.

Ты встал, как броневик, тот, на котором Ленин

Когда-то пред тобой во весь поднялся рост.

К тебе, мой Ленинград, ефрейтор руки тянет,

Он хочет кандалы на нас с тобой надеть.

Увидит он в бинокль твой силуэт в тумане —

Последнее, что сможет разглядеть.


1942

Перевод А. Ревича


ПАТРУЛЬ НАД МОСКВОЙ


ПАТРУЛЬ НАД МОСКВОЙ


Когда сумерек видишь игру,

Хмурым дождиком город осыпан,

Поднимается в небо патруль,

Чтоб Москву охранять неусыпно.

Грозен в небе металла отлив,

Долго рокот в сознании длится.

И, любовь глубоко затаив,

Сыновей провожает столица.

Свет из окон не льется. Взгляну —

Фонари все потупились молча.

И патруль устремлен в вышину —

Баррикадой от вражеских полчищ.

Крылья гнев опалил сгоряча,

В сердце — пламень горит безысходно.

Не коснется рука палача

Нашей первой столицы свободной!

С каждой улицы — дым боевой,

Площадь каждая — ширь громовая.

И патруль над моею Москвой

Так бесстрашно и гордо взмывает.

Ястреб ринулся с лету в грома,

Но в наш город прорваться ему ли?

В окнах свет погасив, все дома

Встали рядом, уста сомкнули.

Каждый камень ответит, что тля

Не подточит величье стальное.

Неприступна родная земля,

Неприступно и небо родное.

Пусть же враг свои когти вберет,

Не страшимся их дьявольской меты.

И размеренным шагом грядет

Слава битвы в столицу планеты.

И, вечерний чертеж опаля,

Пламень битвы и зорок и страшен.

Дали слушают голос Кремля,

Орудийную летопись башен.

Векового труда маета

Создавала столицы обличье.

И ничья не наступит пята

На ее вековое величье!

Вся до пояса в глыбах песка

И с мечами прожекторов-стражей,

Вся она для врага далека,

И была и останется нашей.

В небе снова сгущается мгла,

Всё покрыто густой синевою,

Только Кремль подымает крыла,

Как надежный патруль над Москвою!


1942

Перевод Г. Левина


НЕТЕРПЕНИЕ


НЕТЕРПЕНИЕ


Подобно капелькам, что ветер сдул с ветвей,

К вагону брызнули с нагой ветлы пичуги.

С вокзала хмурого, из Пензы, всё ясней

Уже видать тебя, Москва, сквозь дымку вьюги.

Шум площадей твоих уже коснулся нас,

И хлеба твоего отсюда запах слышен.

На улицах твоих гремит: «В последний час», —

И люди головы приподнимают выше!

И телеграфные столбы всю ночь, весь день

Колдуют, душу жгут одним предназначеньем:

К тебе! — сквозь ропот рощ и дрему деревень

По снежным, до небес поднявшимся ступеням

Мы к ночи думаем уже в Рязани быть,

От позывных твоих проснуться в час рассветный...

Уже невмоготу мне песни впрок копить,

Нет сил тебя так жаждать безответно!


1942

Перевод Р. Морана


ВО СНЕ Я ВИДЕЛ МАТЬ


ВО СНЕ Я ВИДЕЛ МАТЬ


Светает за окном... Доехать бы скорее!

Мне слышен стук колес... Уже не задремать.

Во сне я видел мать, и на душе светлее,

Мне так легко всегда, когда приснится мать.

Шлагбаум за окном. А строй гусей гогочет,

Нетерпеливо ждет, пока пройдет состав.

Бежит локомотив и тянет дыма клочья,

Дремоту гонит прочь, протяжно засвистав.

О, сколько сотен верст в дороге я измерил,

О, сколько долгих дней она меня трясла!

Приснилась мне Москва. Входила мама в двери,

Горячие коржи в переднике несла...

Ни слова не сказав, в глаза взглянула прямо, —

Должно быть, поняла: совсем другим я стал...

И оборвался сон... Ответь мне: где ты, мама?

Всё тише стук колес. В окне плывет вокзал.


1942

Перевод А. Ревича


«Забудь, пират, что есть спасенье позади…»

* * *


Забудь, пират, что есть спасенье позади,

Когда выходишь в рейс на пиршество разбоя.

В последний раз на берег погляди,

Он больше не возникнет пред тобою.

Простись с душой преступною своей —

Ревет прибой, норд-остами клубимый,

Стальные каски на крестах снастей

Угрюмо сгрудились в морских глубинах

И ждут тебя в слоистой тишине,

Расставленные смертью, как виденья.

Поведай своякам в их беспробудном сне,

Какое царство им досталось во владенье!

Какой дремучий край, с угодием каким

Зеленых топей и бездонных ямин!

И черный вымпел плещется над ним,

И водит рак по свастике клешнями.

Колышется, травой обвитая кругом,

Колонна кораблей с бронею заржавелой,

У борта каждого зияющим нутром

Чернеет «юнкерса» распластанное тело.

Припав к штурвалу, задремал пилот,

Ему провалы гибельные снятся;

Флажок сигнальный — «Воздух» — не мигнет,

И черным плоскостям со дна не приподняться.

На броненосце — мертвый капитан

Сжимает руль, забыв, куда он плыл в тумане,

Какой был курс ему в приказе дан,

Как путь ему найти назад в Германию...

Шли под эскортом транспорты в морях,

Шли, смерть неся, — уверенны и горды.

Уже пред ними в голубых парах

Крутобережные развертывались фьорды.

Нет, к гавани тебе вовеки не пристать,

Каким бы патрулем ты ни был охраняем;

Ты в море выблюешь погибельную кладь,

Огнем нажрешься ты и орудийным граем.

И ворон весть в Германию снесет,

Что срам ее морские прячут воды, —

Забудь, о бронированный урод,

Что был причислен ты к людскому роду!


1942

Перевод Д. Бродского


МОРЯКАМ


МОРЯКАМ


Раскинулось море широко,

Прибои в простор взметены.

По мутным, по вражьим потокам —

Огонь, Черноморья сыны!

Пусть ярость, как парус раздутый,

Ваш дух понесет, окрылив.

К земле раскаленной пригнуты

Вершины надломленных ив,

Листвой устилают дорогу

И ластятся к вашим стопам.

Безбрежность морская тревогу

Трубит по безбрежным степям.

Тревога несется в предгорья

До южных окраин страны.

В атаку, сыны Черноморья!

Огонь, Черноморья сыны!

Колосья от края до края,

Как копья, сверкают сквозь дым.

Матросская песня лихая —

По знойным дорогам степным.

Предгорья Кавказа прикрыты

Сердцами богатырей,

Где ненависть крепче гранита,

Где ярость алмаза острей.

Матросы, окрепшие в бурях,

Казаки из вольных степей,

На орды убийц белокурых

Всей мощью обрушьтесь своей!

Пусть дерево станет дубровой

И камень гранитной грядой

Подымется в мощи суровой

Пред вражьей разбойной ордой.

Повсюду в пути настигая,

Врага ты в огне утопи!

Тревогу безбрежность морская

Трубит по безбрежной степи.

Возмездье — за кровь и за горе!

Ты слышишь ли голос страны?

В атаку, сыны Черноморья!

Огонь, Черноморья сыны!


1942

Перевод Д. Бродского


БАЛЛАДА О ВОИНСТВЕ ДОВАТОРА


БАЛЛАДА О ВОИНСТВЕ ДОВАТОРА


На конских гривах снег. Клинков блистает сталь.

Пар из ноздрей валит. Сугробы словно горы.

Вот-вот раскроется синеющая даль,

Вот-вот расступятся по сторонам просторы.

Метнется рыбкою падучая звезда

Над снежной белизной нетронутого мира.

Вблизи деревня спит. Лесистые места.

Доваторовцы ждут приказа командира.

Из монолитных глыб тугие торсы их,

Но каждый мускул жив, сердца не знают страха,

Шинель распахнута, как крылья — в ветер, в вихрь,

И лихо набекрень посажена папаха.

В полночный тихий час по снежному пути,

Пока деревня спит, покуда сны ей снятся,

Бойцам Доватора в глубокий рейд идти —

По вражеским тылам без устали скитаться.

На статных лошадях, чья поступь так тверда,

Что даже в бездну, в ночь рвануться вмиг готовы, —

Комбат неугомонный Кабарда

И подполковник Аристов суровый.

Сквозь ночи тишину им слышен стон и зов

Замученных земель, где стынут на просторах

По горло в горестях домишки городов

И сел, где — весь в крови — еще лютует ворог.

В снегу деревья спят, и ветер на лету

Заденет ветви их и сам замрет в испуге,

И видят конники сквозь ночи темноту,

Кто ждет прихода их, кто протянул к ним руки.

Скорей бы в ночь коней пустить одним рывком,

Чтоб ветер ледяной припал к тугим поводьям,

Чтоб вражьи черепа снести лихим клинком

И вражий стан залить весенним половодьем.

Приказа нет еще, зовущего к боям.

Секунды замерли в снегах. Вот чей-то голос,

И вот раздался стон — затрепетал баян, —

Не у дивизии ли сердце раскололось?

Смутила песня тьму, вспугнула снежный сон,

И звуки из-под рук, что искры, полетели,

И Кабарда в седле привстал, — он удивлен:

«Постой, что слышу я? Лезгинка... неужели?»

И он, как молния, стремглав слетел с коня.

Взметнулась бурка вдруг, как буйный вихрь

крылата,

И по снегу пошел он, шпорами звеня,

И все, дивясь, глядят на молодца комбата.

И Аристов с коня сошел и, как во сне,

Как зачарованный, идет за ним по кругу.

Так вьется над землей, так лихо топчет снег,

И в быстрой пляске друг пошел навстречу другу.

А снег кипит, кипит. Две бурки — два крыла.

А руки в стороны, как стрелки часовые.

Казалось, ночь сама вприсядку вдруг пошла,

В такой могучий пляс увлечена впервые.

«Эй, подполковник, жарь!» — Вдогонку ветра свист.

Во тьме храпят и ржут нетерпеливо кони.

То левою щекой, то правой гармонист

Самозабвенно льнет к заливистой гармони.

И льется песня в ночь, и всадники сидят

На конях, и вокруг-везде земля родная,

И всадников сердца стучат и в такт и в лад

Тем звукам, что плывут, бойцов объединяя.

Скорей бы принести весну, свободу, свет

Войной измученным, врагом закабаленным!

Ждут конники в ночи. Еще приказа нет.

И полночь с песнею идет по эскадронам.

И вдруг, вторгаясь в песнь, всех канонад сильней,

Из генеральских уст послышалось родное.

«По ко-ням! — раздалось. — На-пра-во, по три, эй!

Доваторовцы, марш, бойцы, вперед, за мною!..»

Ночь вызвездила. Тишь. Насторожилась мгла.

Деревья скованы ледком и сонной ленью.

По снежному пути из спящего села

Бойцы Доватора рванулись в наступленье.


1942

Перевод Л. Озерова


БАЛЛАДА О ПЯТИ


БАЛЛАДА О ПЯТИ


1

За тополем скользит по скатам тополь,

Как в перебежке, промелькнув.

Они прибудут к ночи в Севастополь,

Прибудут с донесеньем про весну.

Там травка каждая, и лозы винограда,

И волны звонкие на светлом берегу —

Все поклялись повсюду стать преградой,

Дорогу выстлать пламенем врагу.

Сетями цепкими там станут все проходы,

И пропастью — ущелья гор родных.

Священней есть ли что, чем ярый гнев народа?

И есть ли что грозней, чем ненависть страны?

Прорвали тополи кольцо осады грозной,

Для солнечной весны открыли все пути.

Враг гонит пред собой стада овец колхозных,

Чтобы под их прикрытьем подползти

И новым натиском обрушиться нежданно,

Дома и улицы огнем испепели.

Свинцом перепахал повсюду он баштаны,

Телами детскими засеял все поля.

Ордами танков он меж древних скал протопал,

Где ветер и орлы, где горных гнезд не счесть.

Но к ночи тополи домчались в Севастополь

И принесли ему тревожащую весть.

И встали перед ним, и вытянулись гордо,

И тихо молвили листвой своих вершин:

«Иссякнуть может ли луч солнца животворный?

И высыхает ли простор морских глубин?»

Пожар над городом метался исступленно,

Снаряды воющие мчались издали,

Но никогда еще акации и клены

В горящем городе так пышно не цвели.


2

Росой обрызганы вершины гор и тропы,

Долины словно замертво легли.

Вели их оживить прибою, Севастополь,

И тополям твоим оружье взять вели.

Сады склоняются в тревоге постоянной

С мольбой безмолвною к земле, чтоб сберегла

От бурь неистовых, от буйных ураганов,

От стали воющей, сжигающей дотла.

Всё небо затянул зловещий дым пожаров,

Густые облака проносятся вдали.

Где бродят крымские несчетные отары?

Куда угнал их враг из солнечных долин?

Он в третий раз идет на приступ исступленный,

Он в третий раз ведет свои оравы в бой,

Но остаются здесь навеки батальоны,

Не погребенные, не скрытые травой.

В расщелинах меж скал их осень схоронила,

Зима их вьюгами и снегом замела,

А вешних вод стремительная сила

Из щелей выплеснула мертвые тела.

Но трижды умерев средь каменных уступов,

В звериной ярости враг ищет вновь тропу

И вновь шагает он по грудам стылых трупов,

Не удостоенных пристанища в гробу.

Взбешенный, ищет он проход на Севастополь,

Он рвется к городу, истерзанный, в крови,

И танков табуны хотят пройти галопом,

Чтобы стальной броней прибрежье раздавить.

Но черноморцы здесь стоят на страже,

И каждый куст, и каждый выступ скал...

Не дать пройти стальной лавине вражьей

Спокойно комиссар отряду приказал.


3

Акаций аромат сквозь горький дым пожаров

Плывет и зыблется на улицах сквозных.

Стройны, как тополи, явились к комиссару

Пять моряков, пять черноморцев молодых.

И море знает их, и черноморский берег:

Перед врагом они не дрогнут никогда.

Так пусть же комиссар им эту честь доверит —

И танков не пройдет ревущая орда.

Не посрамят они матросского бушлата

И, если смерть придет, не дрогнут перед ней...

Неслись над городом обрывки туч косматых,

И море Черное листало книгу дней,

Читая летопись сражений на просторе

О краснофлотцах, защищавших от врага

Безбрежность синюю родного Черноморья

И неприступные морские берега.

Еще не замер гром и гул минувших схваток,

Когда гигантские сшибались корабли

И бились грудь о грудь и, пламенем объятый,

В морскую бездну опускался исполин.

Кивает море морякам волной державной.

Белеют паруса, как крылья мотыльков.

Простились с палубами юноши недавно

И с колыбелью зыбкою крутых валов.

Как сыновей, она их вынесла на берег

И не покинет их на суше никогда.

Так пусть же комиссар им эту честь доверит —

Сойтись в бою с врагом и отразить удар.

И тихо комиссар им пожелал победы,

И каждому из них он крепко руку жал.

С сердитой нежностью смотрело море вслед им,

С любовной гордостью их берег провожал.


4

Взлетели чайки ввысь, в простор голубоватый,

И замерли на миг, дыханье затая.

Пять моряков готовили гранаты,

Пять моряков готовились к боям.

Как на качелях, шевеля чуть-чуть крылами,

Висели чайки в солнечной дали.

Пять моряков прощалися с друзьями,

Пять моряков простились и пошли.

Еще кружилась долго стая чаек белых,

На солнце крыльями сверкая в вышине.

Пять моряков взошли на сопку смело

И залегли среди утесов и камней.

Их море осеняло ясною лазурью,

И веяло от них бесстрашием его.

Когда на лес могучий налетает буря,

Не борется ли с ней отдельно каждый ствол,

Чтоб замертво не рухнул, не простерся

Поверженным во прах массив лесной?

И в час опасности пять смелых черноморцев

Клянутся солнечным горам страны родной,

Потокам, что с вершин сбегают дальних,

И виноградникам в цветенье золотом,

И стройным тополям, задумчиво-печальным,

Клянутся встать заслоном пред врагом.

Отбросил Чатырдаг туманную завесу,

Яйла с груди своей срывает облака,

И залегли пять моряков среди отвесов,

Забушевало пламя среди скал.


5

Стоит, пылая, осажденный Севастополь,

Открыт ветрам, на светлом берегу,

Любая ветвь и каждый камень сопок

Подходы к городу безмолвно стерегут.

На раны города ложится нежный пух там,

И под ласкающим дыханьем ветерков

Стоит видением чудесным он над бухтой,

Овеян славными легендами боев.

Не внемлет он пальбе и гулу самолетов,

Не могут ослепить его огонь и дым.

Как будто по волнам истории плывет он

И книга всех судеб открыта перед ним.

Он смотрит пред собой, грядущее разведав.

Просторы зыблются в пыланье огневом.

Он видит моряков — сынов, отцов и дедов,

Что бились некогда и бьются за него

Не только ядрами, снарядами и миной,

Но силой верности, могучей, как гранит.

И тополя стоят, как полные кувшины,

И, пенясь в воздухе, с акаций цвет летит.

Над головой его мелькают тени свастик,

Несется долгий вой стервятников стальных.

Дома израненные рвут они на части

И рушат всё вокруг. Но он не слышит их.

Лишь клятву сыновей — матросскую присягу —

В далеких выстрелах всем сердцем слышит он:

«До самого конца не отступать ни шагу!

Разить врагов, пока есть хоть один патрон!»

А буйная весна цветет неукротимо,

И о сражениях над светлой гладью вод

Потомкам некогда расскажут горы Крыма

И море Черное в гекзаметрах споет.


6

Четвертый день они удерживают сопку;

И бой четвертый день грохочет и бурлит.

Здесь к Севастополю проход захлопнут,

Здесь к Севастополю путь наглухо закрыт.

Четвертый день они удерживают сопку,

А танки всё ползут, как черные валы,

Но каждый выстрел перед ними роет пропасть,

Едва покажутся они из-за скалы.

Уже их семь идет, деревья подминая,

За ними двадцать наползают, словно мрак.

Оружие к груди, как друга, прижимая,

По головному бьет неистово моряк.

Встал первый танк. Над ним зонт пламени и дыма,

Жует он камни из последних сил.

В колонне грозной полз он по дорогам Крыма,

Но сразу путь его моряк укоротил.

Уже второй горит с простреленным мотором,

Сраженный яростью матросского свинца.

Но и один моряк лежит, оплаканный простором,

Покрыт шинелью, мертв и верен до конца.

А буйволы в крестах ползут сквозь дым багровый,

И навзничь падают, и в бешенстве ревут.

Сквозь пламя, чад и смерть моряк не видит крови,

Что лентой алою скользит по рукаву.

От жара запеклись потресканные губы,

Но гнев его могуч и ненависть свята.

Чем жажду утолить? Воды теперь ему бы,

Но под рукою лишь холодной Каски сталь.

Вот вражеский свинец в бедро его ужалил,

А всё ж оружия не выпустит рука,

И пулемет в его руках умолк тогда лишь,

Когда навек умолкло сердце моряка.


7

У каждого бушлат уж просверлили пули,

И кровь у каждого на робе запеклась.

В последний раз они на город свой взглянули

И крепко обнялись в последний смертный час.

Патронов больше нет, а танк ползет проклятый.

Задохся пулемет, замолкла высота.

Моряк подвесил к поясу гранаты

И двинулся вперед. Моряк пошел на танк.

Под сопкой — кладбище, куски измятой стали,

Сожженное нутро, куски железных скул.

Моряк в последний раз взглянул в родные дали,

На море Черное в последний раз взглянул.

И ринулся под танк, прижав к груди гранаты,

Как прыгал с палубы в морскую глубину.

Отчизна! Если б жизнь ему опять дала ты,

Ее тебе в бою он снова бы вернул.

Страх пятился пред ним, дорогу уступая,

И каждый камень льнул к его ногам.

Команду подала ему страна родная,

Но смертью в этот миг командовал он сам.

За ним второй моряк пошел неторопливо —

И рухнул танк, рванувшийся к нему,

И горы дрогнули от громового взрыва,

И задохнулась даль в удушливом дыму.

И пятый встал моряк. В последнюю минуту

Он услыхал пальбу с родимых кораблей.

Раскаты грозные звучали, как салюты

И как последнее напутствие друзей.

Как гром, обвешанный гранатами, упал он

Под исполинский танк и землю целовал:

— Пусть на телах взрываются железные шакалы

И кости, как мечи, разят их наповал!


8

Ты слышишь, родина! Да будет их бесстрашье

Навек записано на кряжах Крымских гор,

Чтоб память витязей потомки чтили наши,

Чтоб помнила земля, и ветер, и простор, —

Сожженных буйволов презренные останки

Немыми грудами лежат на всех путях,

И вспять уже ползут оставшиеся танки,

От высоты их гонит смертный страх.

Над Севастополем огней несчетных россыпь,

Стоит он, величав, в легенды облачен.

А там, под сопкою, богатыри матросы

Спят тихо, с родиной обнявшись горячо.

И неприступностью там веет величавой...

Как бескозырка — сопка среди скал.

И родина хранит сынов покой и славу,

И море песню им поет издалека.

За тополем скользит по сопке тополь,

Как в перебежке, незаметно проскользнув.

Они прибудут к ночи в Севастополь,

Они прибудут с донесеньем про весну

И сквозь кольцо врага найдут проходы,

Нет на земле преград для вестников весны.

Священней есть ли что, чем ярый гнев народа?

И есть ли что грозней, чем ненависть страны?


1942

Перевод С. Левмана


НАТЮРМОРТ


НАТЮРМОРТ


Кобылий череп, каски жесть на нем,

И немца голова, в обрывках гривы рыжей,

В болоте илистом, в заплесневелой жиже —

Им под ефрейторской шинелью гнить вдвоем.

Спят, изумленные, в трясине зыбкой навзничь,

Бесславье и позор приял мертвец впервой...

Весна швыряет тающую грязь в них,

Зеленую шинель рвет ветер гулевой.

О дуб поваленный танк чешет рваный бок свой;

Весь точно в желчи он, непоправимо-ржав.

Утробу вспучило, — насилу доволокся.

Свихнулись челюсти, земли не прожевав...

Бокалы битые в окопной глухомани,

Бутылки из-под коньяка во рву...

Вот всё, чем ныне стал он — полк «Германия»,

Летевший пьяным ловчим на Москву.

Еще нет птиц в ветвях березняка-красавца.

Друг в друга смотрят блиндажей ряды...

Идет на запад путь от Малоярославца,

Путь отступления разбойничьей орды.

Они готовились тут к встрече новогодней,

Зазимовать они надеялись в лесу.

Чтоб было снегу их заваливать вольготней,

Их ветры русские хлестали по лицу.

Вино бургундское, норвежские закуски,

И русский спирт, и шпик, и гуси к торжеству...

И письма с перечнем землевладений русских,

С обратным адресом прямехонько в Москву.

Их смертный сон теперь безумьем не тревожим...

То не литавры бьют, то буйствует метель.

Болото стало им победоносным ложем,

Надгробною парчой — зеленая шинель.

Шумит весна в стволах березняка-красавца,

Вспоили землю к пахоте снега.

Бежит на запад путь от Малоярославца —

Путь нашей славы, путь бесславья для врага.


1942

Перевод Л. Руст


ЗИМНЯЯ БАЛЛАДА


ЗИМНЯЯ БАЛЛАДА


Ночами бродит по селениям тревога,

Оповещая замерзающих солдат,

Что, распростершись на заснеженных дорогах,

Полки немецкие разбитые лежат.

Кто нарушает их потусторонний отдых?

Кто будоражит посрамленный их привал?

С крестами грузными в крови на отворотах

Продефилировал немецкий генерал.

Полна кладбищенским молчанием округа.

Он озирается во тьме по сторонам,

Команду «смирно» пересвистывает вьюга,

К ночному смотру нарядиться мертвецам.

«В строй, черепа! Встать, мертвые, повзводно!

Колонны сдвоить!» — унтер проорал.

В завьюженной избе с печуркою холодной

Расположился спать германский генерал.

Тревожно кладбище солдатское дремало,

Одни высовывались каски из оград.

А дюжий генерал устал немало:

Он поспешал в Москву — быть первым на парад.

Весь воздух выстекленел изморозью за ночь,

Когда на выстуженной, скованной земле

Была захвачена одна из партизанок

И в генеральский штаб доставлена во мгле.

«Ну, скажем, сколько вас? Ответьте для начала,

Где ваше логово, за много ль миль и верст?»

И тихо девушка в раздумье отвечала:

«Не сосчитаете. Нас столько же, как звезд».

Под утро высилась в ненастном поднебесье

Кривая виселица, вбитая во льду.

И генерал велел ту девушку повесить,

Сначала вырезав на теле ей звезду.

Глазами тусклыми бог знает где блуждая,

Он всё высматривал, но высмотрел едва,

Где вырисовывалась грозная, седая,

Недосягаемая для него Москва.

Семь одеял его, не грея, укрывали,

Потела плешь его от бабьего платка.

— Кто завывает там? Не вьюга ли? Едва ли...

Кто разбудил его, притронувшись слегка?

Кряхтя, потягиваясь, корчась на полатях,

Фашист приглядывался к меркнувшей звезде.

— Так, значит, девушка сказала: не поймать их,

Они горстями звезд рассыпались везде...

И он откашливался: «Ладно, это вьюга», —

И хорохорился, и подавлял смешок.

А рядом патрулям, притихшим с перепуга,

Пороша сыпала снотворный порошок.

_____________


Тиха земля, мертва. Глядит на землю месяц,

Хрустит, как сахар, снег, блестит едва-едва.

А та, которую осмелились повесить,

Недосягаемая, все-таки жива.

Вот родина ее, деревни в шапках снежных,

Овраги синие, косматые леса.

Вот пробивается из-под земли подснежник,

Вот еле слышные домчались голоса.

Всё, всё повешенная чувствует и слышит:

И шепот партизан, и дальнюю весну,

И то, как генерал германский тяжко дышит,

Как на чужой земле не может он уснуть...

Встает он в егеровских вязаных кальсонах,

Приподымается и чешется сопя.

Он видел тыщи тел, снегами занесенных,

В лоскутьях краденого женского тряпья.

Мученья девушки могли б его утешить,

Он видел судорогу, подошел к ней вплоть,

И вот он чешется, всей пятернею чешет

Свою неряшливую старческую плоть.

И тень на потолке охвачена чесоткой,

Тень тоже чешется, струясь на потолке,

И вся Германия, чей сон со смертью соткан,

Расчесывает струпья где-то вдалеке...

Палач натягивает лихо портупею,

Потом напяливает каску — и на двор,

И у калитки ждет, зажмурясь и тупея, —

Что там метет всю ночь, чей слышен разговор?

И различает он в потемках понемногу

Простую девушку, закутанную тьмой.

Не преградила ли она в Москву дорогу?

Не преграждает ли дороги и домой?

Снег повенчал ее с самим бессмертьем за ночь.

И, вся заиндевев в серебряной фате,

Простая девушка, одна из партизанок,

Недосягаемая, ждет на высоте.

«В строй, черепа! Встать, мертвые, поротно!

Колонны сдвоить!» — каркает пурга.

Германский генерал во всей красе добротной

На этот тихий снег глядит, как на врага.

И чует генерал, что срок уже недолог,

Что партизан в лесах не менее, чем звезд.

И выстрел щелкает из-за мохнатых елок,

И наземь валится фашист во весь свой рост.

«В строй, черепа! Встать, мертвые...» —

и будто:

«Колонны сдвоить!» — вновь повторено.

Но генерал, как тюк, упал на первопуток,

Он хриплых окриков не слышит всё равно.

Ночами бродит затаенная тревога,

Наперебой оповещая рубежи,

Что, распростершись на заснеженных дорогах,

Сам генерал с солдатами лежит.

В Москве не быть ему, не знать ее вовеки.

Взамен Москвы — могила и пурга.

И в первый день весны разлившиеся реки

Из ямы вымоют замерзший труп врага.


1942

Перевод П. Антокольского


БАЛЛАДА О ДВАДЦАТИ ВОСЬМИ


БАЛЛАДА О ДВАДЦАТИ ВОСЬМИ


1

Над сумрачным Волоколамским шоссе

Раскинулся дуб в богатырской красе,

К нему прилетает с безвестных полян

Блуждающий ветер. Он ищет курган,

Он ищет клочок опаленной земли,

Где бились гвардейцы и где полегли.

Кто место укажет? Кто тут на часах?

Кто скажет, где славой увенчанный прах?

Безмолвье заглохших боев на бугре...

В шинели тугой, как в дубовой коре,

Уставясь на запад, где огненный вал,

Из гроба на вахту встает генерал.

О, ветер залетный, скиталец полей,

Здесь родины слава — склонись перед ней.

Лежат здесь герои в обнимку с землей,

Но это всё прежний рубеж боевой.

Величьем приказа в просторах горя,

Гвардейцам побудку играет заря.

Здесь все на местах, продолжается бой.

Зарю не затмить пелене дымовой,

Над строем гвардейцев не властна гроза,

Гранитную мощь не проточит слеза, —

Бессмертье, рождаясь в громах грозовых,

Как стяг, осеняет друзей боевых.

Доспехи из меди с дубрав сорвала

Осенняя стынь, их раздев догола,

Чтоб на золотых коромыслах своих

Снегов натаскали для вьюг молодых.

И, словно орел над изломами скал,

Бессонный, на запад глядит генерал.

Он видит: в свинцовом морозном дыму

Склонясь треуголкой к коню своему,

Плывет император под вьюгою злой,

Навеки прощаясь с российской землей,

И волоколамским снежком голубым

Поземка следы заметает за ним.

Свивается клубами пушечный дым,

Бегут батальоны под небом седым,

Копыта вминают их в мерзлый песок,

Но топит виденье железный поток

Немецких дивизий... Они наяву —

Трехглавой змеею текут на Москву.

Лежит в изобилье осеннем страна,

Земля свои злаки несет ей сполна:

Деревья несут ей роскошный свой плод,

Оружье для воинов город кует,

И каждая область, любое село

В ней мощных и доблестных множит число.

Они охраняют преддверье Москвы,

Долины, и рощи, и шелест травы.

Вот молния блещет, и рушится гром,

И свищут ветра ошалелым свинцом,

Надвинулись танки на гребень крутой

Упрямой, тяжелой железной грядой.

Орел размышляет ли долго, когда

Приметит змею у родного гнезда?

Сын станет ли мешкать, когда его мать

Голодные волки придут растерзать?

Гвардейцам ли думать о смерти в бою —

Им родина душу вручила свою.


Перевод Р. Морана


2


Разорванной лошади вздувшийся круп,

Со скрежетом танк наезжает на труп,

Стволы его пушек клыками торчат,

И буквы «Нах Москау» на брюхе рычат.

Он лапами роет рудую листву,

Вынюхивая магистраль на Москву.

Он рушит деревья и землю грызет,

За ним и другой проползает вперед.

Вон целый табун попер наугад, —

Как дымные факелы, избы горят,

И танки ревут, натыкаясь на рвы:

«Москва! Где Москва? Далеко ль до Москвы?»

Кленовые листья, как смерч золотой,

Кружат по равнине, огнем залитой,

Нагие березы срываются с мест

И мечутся, как привиденья, окрест,

И ветер гудит средь бугров и яруг, —

Не пахнет ли здесь чертовщиной вокруг?

То роща катится в овраг кувырком,

То вдруг погрозится бугор кулаком,

То речка студеною саблей блеснет,

Дорогу, как молния, перечеркнет.

Равнина то вкривь повернется, то вкось,

А может, им сбиться с пути довелось?

Двухверстку! Скорее! Дорога верна —

Она пролегла до Москвы, как струна,

Сквозь дымы пожаров, сквозь стоны и плач.

И в собственном танке проносится вскачь

Приказ, заключенный в сургучный пакет,

За ним бутафория едет вослед.

Мундиры, шинели по рангам лежат.

«Когда ж долгожданный московский парад?

Когда на бортах заблистают кресты?»

И череп, к биноклю прильнув, с высоты

Округу в глазницы вбирает до дна,

Но нет, ниоткуда Москва не видна.

Лишь ветер да вьюга до края земли...

Урочные сроки пришли и прошли...

От злобы уж лопается барабан.

Соскучившись, тянутся в тусклый туман

Тромбоны, висящие вниз головой,

Но ветер вбивает им кляп снеговой.

«Где хриплые марши разбойничьих орд,

Ворвавшихся с воем на площадь Конкорд?

Что медлят секиры в руках палачей,

Казнивших в застенках варшавских ночей?

Где пламя, бурлившее по площадям,

Сжиравшее храмы твои, Роттердам?»

«Ты, череп, видать, заплутал средь дорог,

Могилу ты ищешь? К ней путь недалек!

Тебе ее рыли гвардейским мечом

На Волоколамском шоссе ледяном, —

Увенчаны блеском полуночных звезд,

Кремлевские башни вступают на пост».


Перевод Р. Морана


3


Гвардейцы, воители русской земли,

Дозором в траншее глухой залегли.

Их шлемы подобны стальным куполам,

Шинели — туман по осенним полям,

Их лица обветрены гневом. В те дни

Неделями не отдыхали они.

В баклагах водица, буханка в мешке —

Едят, полулежа на волглом песке,

Вот с воблы сдирают шершавую медь,

Вкусна, хоть совсем незатейлива снедь.

Недавно они разгромили отряд,

Сердца еще пламенем боя горят.

По вкусу краюха ржаная, когда

Прервалась на миг боевая страда.

Врагов было больше в семь раз. Но в семь раз

Сильней был суровый гвардейский наказ.

А сердце не знало в железной груди,

Что самое грозное ждет впереди.

И вспомнил один Казахстана простор,

Там солнце еще горячо до сих пор.

Другой по Кавказу украдкой вздохнул:

«Заждался ты гостя, родимый аул!»

Но сыщется разве роднее очаг,

Чем этот окоп средь лесов и бочаг?

Украинец, русский, казах и узбек, —

Но спаяна боем судьба их навек.

За кровь белоруса отплатит грузин,

За кровь украинца — Киргизии сын.

И в братстве суровом они как в броне,

Судьба их спаялась в смертельном огне.

Снег тычется слепо в туманную ширь,

И ветер ведет его, как поводырь.

Березы ли плачут, тоски не тая?

Иль птицы умчались в чужие края?

Нет, мечутся рощи и реки, спеша

Проститься с гвардейцами у рубежа.

Осеннего ветра немолкнущий звон.

Не будет родимый простор осквернен.

Кругом всё торжественно, просто, легко,

Хоть песней лети в эту ночь далеко.

Снега вопрошают: Россия, ответь,

Почему так легко за тебя умереть?

Дозорный в траншею вернулся. «Друзья, —

Сказал он спокойно, — подсчитывал я:

Штук двадцать их перевалило кювет.

На каждого танк... Да и этого нет,

Ведь нас двадцать восемь! Ни шагу назад!»

И бой принимает гвардейский отряд.


Перевод Р. Морана


4


Над древним Кремлем небеса как шелом.

Столица в морозном тумане седом,

По ней из конца протянулись в конец

Сплетенья ершей; как терновый венец,

Вонзается копьями башенный строй

В рассвет, разлитой над Москвою-рекой.

Москва на походе. На марше Москва.

Звездой осиянна ее голова,

Как шлем запыленный гвардейца-бойца,

Простерлись окопы в четыре конца.

Но мечется даль в огневом колесе:

«Угроза над Волоколамским шоссе».

Там танки ползут, за отрядом отряд.

То охнет земля, то леса завопят.

Качаются черно-стальные горбы,

И танки, шалея, встают на дыбы,

Грозятся бока их крестовым тавром,

И смерть, как погонщик, за вражьим гуртом.

«Москва! Где Москва? Где кварталы Тверской?»

Но залп ударяет — один и другой.

«Где Кремль? Где тут площади Красной гранит?»

Стальная броня, расседаясь, трещит,

И башня зияет разрубленным лбом, —

К соломе гвардейцы припали ничком.

В ней свежесть степная младенческих дней,

Но каплями кровь пробивается к ней.

И боль сквозь шинель ударяет волной,

То холод обнимет, то взвихрится зной, —

К земле припадает гвардеец, томясь,

И боль утихает, смиряясь тотчас.

По капелькам кровь свою в сердце страны

Вливают ее исполины-сыны.

Губами к земле припадает один:

«Россия… Она велика, погляди,

Да некуда нам отступить и уйти,

Во мгле и метелях — Москва позади».

Она, как в дозоре, лежит без огней,

Но дали ночные открыты пред ней.

В столице не спят. Над столицею гул…

Быть может, стервятник в тумане мелькнул,

Быть может, ее осыпает свинцом,

Быть может, ее поливает огнем...

И каждый разбитый кирпич в этот миг

В гвардейское сердце сквозь грохот проник, —

Они кирпичи обжигали, они

Дворцы воздвигали в счастливые дни,

И мрамор метро шлифовали они,

И в звездах Кремля зажигали огни.

В сердцах у гвардейцев родная Москва,

Она тут, в зигзагах окопного рва,

С ней не расстаются роса и трава,

И каждая песня Москвою жива.

В ней птиц перезвоны, в ней ветер полей,

И смерть, как над миром, не властна над ней.

И ветер к траншее гвардейцев прильнул:

«О ветер, пробейся сквозь пламя и гул.

Посланцем ступай и Кремлю доложи:

Мы телом своим отстоим рубежи

В неравном бою, в огневом колесе —

На вздыбленном Волоколамском шоссе».


Перевод Д. Бродского


5


Россия, созревшая в гневе боев,

От края до края раздался твой зов,

Дружины ветров на врага обрати,

Встречай его бурей на каждом пути.

В отвагу и мощь, как в доспех броневой,

Сынов облачи для страды боевой.

Буди в поднебесье вершины хребтов,

Огнем заколдуй беспределье снегов,

Прикличь сребробронные стужи зимы,

Кровавое выжги отродье чумы.

Винтовки — на взводе, надежна рука,

И — свист молодецкий летит с большака.

Гвардейцы! Гранатами крой по врагу.

Удар громовой. Ослепительный гул.

И — дыбом просторы, и даль — ходуном,

И танк — исступленным захлестнут огнем.

В смятенье ноздрями поводит другой,

С распоротой и обожженной броней.

И словно над бездной, в испуге, слепой,

Сожженные лапы подняв пред собой,

Со скрежетом третий, минуя откос,

Бокастое тулово тяжко занес

С налета в затылок четвертому лбом

И замер, застыл в онеменье тупом.

Снега голубые в кровавой росе

На вздыбленном Волоколамском шоссе,

Над люком стрелок запрокинулся, нем,

Слетает подшибленным вороном шлем,

Рука протянулась в простор пустырей:

«В Москву! На парад! Ну, ступай, поскорей!

О русских санях бредил ты наяву

И по первопутку собрался в Москву.

Чего ты закутался в бабий платок?

Что ежишься ты? Иль на стуже продрог?

Раздумье взяло? Не по вкусу свинец?

Иль русской зимой зачарован мертвец?»

Крылатая ненависть, пламенный гнев:

«Без спросу пришел ты сюда, обнаглев».

Израненных танков неистовый гуд...

Они потрохами стальными блюют...

Вот втянут четвертый в огня коловерть,

Вот пятого к счету прибавила смерть.

«Попотчевать пойлом собачьих сынов!» —

Чеканит приказ, непреклонно суров.

Бутылку с горючим — по танкам взахлест,

Метнулись они, как жар-птицы из гнезд,

И, стиснут объятием огненных крыл,

Десяток чудовищ в тоске завопил.

Обвитые дымной волной огневой,

Они громоздятся под грохот и вой,

Как буйволы черные в лаве огня,

Сплетаются, корчась, надрывно стеня,

И прочно к себе их большак пригвоздил:

Колдобины — спереди, ров — позади.

Свинцовый летит над гвардейцами град,

Их руки от ран и натуги горят,

Шинели напитаны кровью густой,

Лежат уже трое, обнявшись с землей, —

Но в сердце по-прежнему бодрость крепка;

Оружие верно, надежна рука.


Перевод Д. Бродского


6


Москва — в изголовье, Москва — под ружьем,

И край, что не дремлет ни ночью ни днем,

Что рядом, в траншее, под градом свинца,

Отвагу и силу вселяет в сердца...

Багрово от крови снегов полотно, —

Еще два гвардейца насмерть сражено.

В равнине, где бурных ветров перебег,

С оружьем в руках повалились на снег,

Легли, прислонясь голова к голове,

Телами заставив дорогу к Москве.

И грозен гвардейцев редеющий строй

Под градом свинцовым, под хлесткой пургой.

Не дрогнуть, не сдать в исступленном бою.

Уже восемнадцать осталось в строю.

У каждого кровью набухла шинель,

Не слышат, как шалая свищет шрапнель;

Пред ними четырнадцать мертвых громад —

Четырнадцать танков в обломках лежат.

На смену подбитым лавиной идут

Четыре десятка под скрежет и гуд,

Гранаты уже на исходе — и вот

Товарищ товарищу передает:

«Гвардейцы! Ударил решительный час:

Три танка принять должен каждый из вас!»

Траншею покинув, навстречу врагу

Выходят они, залегают в снегу.

Гранаты на взводе! Не станет гранат —

Телами дорогу они заградят.

«За родину! Нам умирать череда, —

Давайте простимся, друзья, навсегда».

На миг боевая притихла гроза...

К далекой Москве устремились глаза,

Крутой молодой оглядели снежок,

И губы коснулись обветренных щек.

Прощанье героев услышала высь,

И в крепком пожатье ладони слились.

На каждого жребий отечества лег.

«Ты будешь нетронут, родимый порог».

И двинулись цепью они напрямик, —

Вплотную последний приблизился миг:

«Россия, запомни гвардейцев семью,

Вот их уже восемь осталось в строю».

Пред яростным пламенем, бьющим взахлест,

Гвардейцы во весь поднимаются рост,

Фалангою сказочных богатырей

Идут по сугробам среди пустырей,

Шинели — крылами в ветрах огневых,

Теперь раскрошатся и горы о них.

Пылают их каски. В снегу сапоги.

И непобедимо тверды их шаги, —

И смерти да будет известно о том,

Что сердцу отчизны здесь каждый — щитом,

Что не опрокинуть лавине стальной

Веками сращенных с землею родной.


Перевод Д. Бродского


7


На травах каких, на былинке какой

Роса не сверкнет потаенной слезой?

Булыжник каких безыменных краев

Не дрогнет, откликнувшись эхом боев?

Леса не взметнутся ль, трубя в небосвод, —

По дюжине танков на каждого прет.

Но помнит гвардеец присягу свою,

Он, с дюжиной целой сцепляясь в бою,

Последним усильем железо грызет.

«Кто мощь твою мерой измерил, народ?

Кто благословение взвесил твое?

Гвардейцы! К Москве не прорвется зверье!»

Рукою израненной, тверд и упрям,

Там путь заслоняет гвардеец врагам,

Родимую землю, одетую в дым,

Уже преграждает он телом своим.

Но только лишь трое осталось из всех,

Идут с ними ветер, и время, и снег.

Грядущее с ними в огне кольцевом,

На Волоколамском шоссе грозовом.

И нимбом бессмертья над их головой

Последний, гремя, разгорается бой,

Взывает к ним кровью залитый простор, —

Вот рухнули двое, сраженных в упор.

На снег молодой, обессилев, легли,

И скорбь припадает к морщинам земли:

«Пускай всё живое напомнит о нас,

Цветенье пусть будет сказаньем о нас».

Остался один на меже огневой,

С врагами один принимает он бой.

Один — устремленный к ораве стальной

Сквозь пламя и дым над дорогой родной,

Один — против тьмы без мерил и числа.

Как мать, причитая, его обняла

Бескрайняя ночь меж равнин и высот, —

Но неотвратимо на смерть он идет.

Мигает звезда, как маяк, впереди.

Шагает он, руки скрестив на груди,

Шагает — могучий, сквозь снег и сквозь лед.

Вонзается пуля в него, — он идет,

Вторая!.. И третьей свистящий полет...

Но он на врага неуклонно идет.

Земля здесь его. И дорога, и наст,

Он их никогда никому не отдаст.

И кажется, здесь он шагает давно

Сквозь зарево зорь, что от крови красно,

Здесь маршем идет сквозь мороз и метель

Он с года Двенадцатого — и досель...

Идет он — один против бури стальной,

И, словно с поклоном отчизне родной,

На землю он падает, стон затая,

И вот они — все боевые друзья...

Сигнал «В наступленье!» рокочет трубой,

«На запад, вперед!» — продолжается бой.

О родина-мать! Ты для яростных сеч

Вручила гвардейцам прославленный меч,

И дети твои, уходившие в бой,

Прощались, но не разлучились с тобой...

В обнимку с землей полегли они все

На сумрачном Волоколамском шоссе.


1924

Перевод Д. Бродского


ОДЕССА


ОДЕССА


Сентябрь заплетает твой локон

И бедра поит колдовством...

Добудешь ты славу в жестоком,

Крутом поединке твоем.

Ты словно бесценная ваза

В больших, осторожных руках...

Орудия строки приказов

Печатают на облаках.

Натянут твой лук, и, как правда,

Разят твои стрелы в бою.

Скользит к тебе парусник арфой, —

Сыграй на ней доблесть свою!

Притихли и море, и суша.

Гимн славе еще не пропет...

Твой берег щетинист от пушек,

А с пушками рядом — поэт.

Стоят они молча, сурово,

Открыты ветрам штормовым,

И факел звенящего слова

Становится вихрем живым.

Морскою державой, Россия,

Ты будешь во веки веков!

На буйную скифскую силу

Никто не наложит оков.

Одесса! По праву, по чести,

Наш город, горды мы тобой.

«Потемкин» с линкорами вместе

Вступает с фашистами в бой.

И в черных бушлатах матросы

Фашистов сметают с пути.

Одесса! Развей свои косы,

Тельняшку рвани на груди!

Врагу протруби: «Не надейся

На эту полоску земли!

С высот моих белогвардейцы

В морскую пучину ушли.

Подвинутся парни лихие

И место вам освободят.

Посланцы мятежной стихии

В подводный проводят вас ад».

Скажи им, Одесса, поведай,

Как в душной, горячей пыли

В сраженье за правой победой

Твои горожане ушли.

Ушли они с песней и хлебом,

И, город родимый любя,

Под Синим сверкающим небом

Погибнут они за тебя.

А те, кто в святом исступленье

В кровавом бою не падут, —

К твоим белоснежным коленям —

К ступеням твоим припадут.

К ногам твоим ластится вечер,

И неба краснеют края...

Ты видишь, как гордо на сечу

Уходит пехота твоя!

Со скалами шепчется море.

Искрится закатная гладь.

Ты выстоишь, город! В позоре

Погибнет фашистская рать.

Твой локон, обласканный солнцем,

Прекрасней бесплотной мечты.

Чужая рука не коснется

Священной твоей наготы!


1943

Перевод Д. Маркиша


БАЛЛАДА О ПЛЕННИЦЕ


БАЛЛАДА О ПЛЕННИЦЕ


В неволю, в кабалу ее ариец продал

И с ней еще троих из одного села.

В батрачках бедная промаялась полгода,

Без имени, под номером жила.

А покупатель проверял — крепка ли

И много ли в ней лошадиных сил?

Он двадцать марок дал. Окупится едва ли!

Недешево на этот раз купил!

Чуть свет она в поля работать отправлялась

И затемно назад едва брела.

И восемнадцати ей не сравнялось,

Когда ее угнали из села.

Вернется ли домой, иль суждено иначе —

На дальней каторге найти могилу ей?

Исходит вся Черниговщина плачем:

Увидит ли своих детей?

Тоскливый путь. Гудят израненные ноги.

Нет восемнадцати счастливых лет.

Пред нею путь страданья одинокий,

Нет прошлого, и будущего нет.

Ее усталый взгляд не освежают слезы.

Она идет, с лица не отирая пот.

До крови удила туберкулеза

Врезаются в девичий рот.

И вдруг летит с площадки волейбольной

Веселый мяч, описывая круг,

Как весть былого, как привет невольный

С любимой родины, из чьих-то сильных рук.

И пленница зажглась воспоминаньем юным,

Сжигающим тоску, и боль, и горький стыд.

Все мускулы ее напряжены, как струны, —

Лишь тронуть, и она, как песня, зазвучит.

Она летящий мяч перехватила взглядом,

Ее на миг умчало забытье, —

Она бежит к мячу, он скачет рядом

И ластится, касаясь рук ее,

Уже почти в руках, она его схватила,

Порозовев, дыханье затаив...

Отброшен заступ. Горе отступило.

Чужбину, голод, боль затмил порыв.

Не сердце ль вырывается с дыханьем?

Она глядит кругом, на миг ослеплена.

Жизнь засияла вдруг, как на рассвете раннем,

Вернулась юность, расцвела весна.

И чудится — под ветерком весенним

С друзьями пленница встречается опять,

Она оглушена оркестром, шумом, пеньем,

Ее удар! Ей начинать!

Ей стадион мерещится зеленый,

Весенний день. Лучистый. Голубой.

Она кидает мяч, она следит влюбленно

За ним, за ним — за радужной судьбой.

И всё! Теперь ее не ужаснуть ни бранью,

Ни истязаньями. Тиха, строга, бледна,

Закинув голову, она стоит одна.

К ней палачи бегут — она недвижна, прямо

Глядит в упор, ей муки не страшны.

Удары падают, как будто камни в яму,

Где люди заживо погребены.

На стиснутых губах лишь капли крови,

А бьют безжалостно, во весь размах...

В хлеву прильнула к дремлющей корове,

И застывали слезы на глазах.

И снова день — чужой, скупой, суровый,

Немецкий день — неодолимый год.

И вот пред нею покупатель новый,

Рабыню господин соседу продает.

По дружбе уступает, по соседству.

Теперь и двадцать марок взять нельзя.

А пленница еще не распрощалась с детством.

Застенчиво потуплены глаза.

Кнутом испробовал сосед свою покупку:

«Ну, нет, уж за мячом не побежит она», —

Смеется он, покуривая трубку.

В неволю третий раз рабыня продана.

Где дни, когда она жила с душой открытой?

Где мать? Где молодость? Под свист бича

Ее бандит уводит от бандита,

Палач от палача.

Взвился над нею кнут, взметнулся окрик грубый,

Без сил упавшую надсмотрщик исхлестал.

И молча рукавом она отерла губы —

Рукав от крови красным стал.

Закат на землю льет лучи косые,

Последнее письмо нашептывает ночь,

И адрес у письма был короток — Россия...

Хоть ветер да прочтет, а ей молчать — невмочь,

Хоть камень да прочтет, — молчать не стало

силы…

Веревки не нашлось в сиротском узелке.

Свой головной платок она жгутом скрутила,

Повесилась на балке, в уголке.

С немецкой каторги ждет не дождется вести

И горестные сны разгадывает мать,

И мечется и не находит места, —

О дочке хоть бы слово услыхать!

Не в радость ей весна в сиянии нездешнем,

Стучится смерть в окно с далекой стороны.

Не стон ли дочери донесся ветром вешним,

Не слезы ль дочери в ручьи превращены?

Нет, не строка письма расскажет о неволе

И не зловещий звон тяжелых кандалов, —

Земля, набухшая неутолимой болью,

Она одна поведает без слов:

В сарае сумрачном, средь липкой паутины,

С последней думой о родной земле

Замученная дочь скорбящей Украины

Качается в петле...

1943

Перевод М. Петровых


БАЛЛАДА О ПАРИКМАХЕРЕ


БАЛЛАДА О ПАРИКМАХЕРЕ


1

Его к сырому рву фашисты привели,

Вручили бритву и точильный камень.

Кружился мокрый снег, клубилась мгла вдали,

И обреченных строй мелькал в сыром тумане.

Как в бурю, зыбилась людских голов волна,

Сюда вели толпу босых, простоволосых.

Густая изморось совсем как седина

На этих девичьих, на этих черных косах.

Как побороть слезу, сдержать невольный плач?

Вот люди. Сквозь туман за ними бруствер брезжит.

Скорей бы умереть! Ведь он же не палач!

Нет, первому себе он горло перережет!

Косынки на земле, под вражьим сапогом.

Струятся по плечам распущенные пряди.

Их вымыл талый снег. Что делать? Смерть кругом.

Там впереди штыки, а ров глубокий сзади.


2

Завесой черною весь горизонт покрыт,

Как зеркало в дому, в котором умер кто-то.

Взглянув на циферблат, убийца говорит,

Точнее — каркает: «А ну-ка, за работу!»

Как пена мыльная, на волосах снежок,

А под ногами лед — так будет падать лучше.

Туманный полог дали заволок.

Как шали рваные, ползут по небу тучи.

«А ну-ка, брадобрей, правь лезвие скорей!

Сейчас мы поглядим, как хорошо ты бреешь.

Вон та — твоя жена? Ее ты первой брей!

А остальных потом побрить успеешь».

Веселый смех убийц. Хлыста короткий взмах.

«Ведите первую!» — звучат слова приказа.

У парикмахера темно в глазах,

Не держат ноги, помутился разум.


3

«Чтоб чище выбривать, пусть будет сталь острей!

Позвольте лезвие мне наточить получше».

— «О, сталь немецкая остра! Не мешкай! Брей!

За дело, Фигаро! Не то хлыстом получишь!»

Дрожит от смеха горло палача,

Откинув голову, фашист хохочет.

Сверкнуло лезвие. «Ты — первый! Получай!» —

И офицер упал, зарезанный, как кочет.

На дно сырое рва упал он раньше всех,

Он корчился, хрипя, под глинистою кручей...

Вода стекала в ров. Повсюду таял снег.

Пробился первый луч сквозь темный полог тучи.


1943

Перевод А. Ревича


ОСКОЛКИ /Перевод Л. Руст/


ОСКОЛКИ


Чуть я незрячести переборол тиски,

Паденья под откос открылась крутизна мне.

Подобно зеркалу, упавшему на камни,

И сердце, вырвавшись, распалось на куски.

Лишь суммой тех крупиц отныне ставший, я

Мельчайший отыщу и подниму осколок...

— Не растопчи ж меня, о Время-судия,

Сколь ни был бы мой труд по воссозданью долог!

Но как бы тщательно, — хоть кровь из рук теки, —

Я тех ни свел частиц, — возврата нет к былому;

Пребудет, цельности обманной вопреки,

Мой облик искажен мозаикой разлома.

И я, познавши скорбь крушенья под откос,

Томиться обречен желаньем беспредельным:

В том зеркале себя опять увидеть цельным,

Чьи по семи морям осколки смерч разнес.


1943

Перевод Л. Руст


ОСКОЛКИ /Перевод В. Слуцкого/


ОСКОЛКИ


Сейчас, когда, прозрев, глаза велят: “Гляди!”, —

Сквозь режущую боль в зрачке незамутненном

Я вижу, омрачась, что сердце из груди,

Как зеркало, упав, рассыпалось со звоном.


Я знаю, мне верна, черты мои храня,

Любая из частиц, разбросанных повсюду.

О время – мой судья, не растопчи меня,

Пока в пыли искать свои осколки буду...


И вместе их собрав, изрежусь в кровь стеклом,

Чтоб цельность им придать стараньем напряженным, —

Но как бы ни сложил, приклеив к слому слом, —

В том зеркале себя увижу искаженным.


О, сколько хочешь раз его перекрои —

Лишь плавящая боль позволит возвратиться

Единству моему в той целостности, чьи

По всем семи морям рассеяны частицы.


1943

Перевод В. Слуцкого


У ДОРОГИ


У ДОРОГИ


Истерзанный вокзал, как решето, дыряв.

Купаются в пыли развалины поселка.

Здесь, направление былое потеряв,

Торчит забытая немецкая двуколка.

Из глины высохшей не вырвать ей колес, —

Обречена недвижности и тленью.

Ее обнюхав, пробежавший пес

Заигрывает с собственною тенью.

Но, слыша издали грохочущий состав

И жалостно дрожа от лязга поездного,

Она, как две руки, оглобли вверх задрав,

Дает понять, что в плен готова сдаться снова.


1946

Перевод М. Тарловского


КУСОК МЫЛА


КУСОК МЫЛА


1

Не в этом ли сгустке — плоть сына ее? —

Мерещится матери сквозь забытье:

Так вот он, найденыш, родное дитя!

Вся в струнку, суставами глухо хрустя,

С отчаяньем, стынущим в звеньях глазниц,

Надрывней всех плакальщиц, всех вестовщиц,

Бруску, где сыновнее имя живет,

Последнюю почесть она воздает.

Она погребенью вот это предаст…

Храни его, дерна могильного пласт!


2

Ей это досталось, лишь ей, лишь одной —

Что делать с кирпичиком плоти родной?

В глазах — пустота, на губах — волдыри.

Весь день она шла, не приметив зари.

Всю ночь эту ношу сжимает в руках

И к небу подъемлет невиданный прах.

К земле она снова свой клонит зрачок,

И нет ни слезы на пергаменте щек.

И рот ее замкнут и нем, и суров —

Не вырвется ль сердце само из оков?

Весь мир ей теперь обойти предстоит...

В кирпичике мыла — лик сына сквозит!


3

Весь мир исходить предстоит им вдвоем...

— А если чужой ты, где мать мы найдем?

Не с неба ли ты? Не в земле ли ты рос? —

В бесслезных глазах — неуемный вопрос.

Но что ей до неба! Что ей до земли!

Вот марка, оценка и граммов нули...

Как собственность это к ней на дом пришло:

Сев на пол, покуда не станет светло,

Допрашивать будет находку свою

У грани судеб, у земли на краю!

Но детская зыбка сквозь мыло видна, —

Да, вот оно, то, что вскормила она!


4

Колышется зыбка, но горе не спит:

Рука испытующе прах теребит,

И взор, как стрела, устремляется в пол —

На что ж это там, в темноте, он набрел?

Два новеньких детских стоят башмачка.

Где ж ножки для них? Приведут ли сынка?

Колышется зыбка, но горе не спит:

Какие следы еще темень таит?

Как будто — шапчонка и мех пальтеца?

Не детские ль ручки коснулись лица?

Но — свет! И для бреда нет больше причин:

Да, мыльною щелочью стал ее сын!


5

Весь мир исходить предстоит им вдвоем...

— А если чужой ты, где мать мы найдем?

Не с неба ли ты? Не в земле ли ты рос? —

В бесслезных глазах — неуемный вопрос.

Она погребенью вот это предаст...

Храни его, дерна могильного пласт!

Ни пепла, ни тлена, ни звона костей?..

Кого ж похоронит? — неведомо ей.


1946

Перевод М. Тарловского


ВЫБОР


ВЫБОР


Достоинство пчелы — не жало и не яд,

И соловей поет не только о печали.

И на восход нам путь открыт, и на закат,

И в будущие дни, и в те, что прошлым стали.

Мы, горечи хлебнув, поверим в жизнь опять

И выберем рассвет, встающий над вершиной.

В грядущем сын и дочь сумеют сочетать

Усердие пчелы и посвист соловьиный.

Так снова — в добрый путь, да поведет нас честь,

Да не помянут нас потомки грубым словом!

Пчела не для того летит, чтоб яд принесть,

Но чтобы в улей свой вернуться с медом новым.


1946

Перевод Л. Озерова


ДЕРЕВО


ДЕРЕВО


1

Его сбереги

В глазах изумленных

Взметнувшим круги

Галерок зеленых.

Спешит наяву

В лазурь устремиться,

Вспорхнуть в синеву

Ветвистая птица...


2

В лазурь влюблено, —

Скажите на милость,

Давно ли оно

У вас приземлилось?

Давно ли с высот

Глядит, как на страже?

Зачем стережет

Гранитные кряжи?


3

Стоит на скале...

Средь вихрей летучих,

Корнями в земле,

Вершиною в тучах.

Встречает грозу

В холодных просторах,

А к бездне внизу

Летит его шорох.


4

И гнезда в ветвях

У снежной границы,

И вечно в гостях

Залетные птицы.

И песня слышна

Вблизи небосвода,

Хмельнее вина

И сладостней меда.


5

Медведь и лиса

Совсем ошалели:

Встают чудеса

В гранитном пределе!

Шатер его весь,

Все веточки скопом,

Кто вырастил здесь

Вослед за потопом?


6

Такой же шатер

Листвы беспокойной

Растил с давних пор

Мой дядя покойный.

В таком же гнезде

Устроилась птица,

Искавшая, где

Навек поселиться.


7

Такая же здесь

Цвела вековая

Любовная песнь,

Сердца надрывая.

Явилась чума,

Вся в дымной кудели:

Сгорели дома,

И гнезда сгорели.


8

Осталась зола

От зеленокосых,

Не стало ствола —

Стал нищенский посох.

Листва унеслась,

Но ярость окрепла,

И птица взвилась

С остывшего пепла.


9

Рыданья и смерть,

Земля сиротеет,

И синяя твердь

От гнева бледнеет.

...В соцветьях горит

Ствол дерева стройный,

Под ними зарыт

Мой дядя покойный.


1946

Перевод А. Голембы


С ДОБРЫМ УТРОМ!


С ДОБРЫМ УТРОМ!


Черны глаза ее, а зубы так белы...

Мне море дарит их, как первый луч рассвета.

Она одна в волнах. Бегут, бегут валы.

И ждет она меня с улыбкою привета.

Она мне шлет из волн свой утренний привет,

И зубы жемчугом на солнце ярко блещут.

Не чайка ли кричит, шумя крылами? Нет.

Не сердце ли стучит? Нет, это волны плещут.

Трепещет платьице ее на берегу,

Средь камешков над ним легко летает ветер.

Ее приветствие я здесь подстерегу,

Незаменимое и лучшее на свете.

Вот прянул солнца луч, как дротик золотой.

И обернулся я на зов лучистый,

И зубы белые я вижу пред собой,

И «с добрым утром!»—слышу голос чистый.


1947

Перевод Л. Озерова


СОЛО


СОЛО


Когда всему молчать приходит срок

И засыпают музыканты ночи,

Всё звонче, всё отточенней сверчок

В потемках озабоченно стрекочет.

Он шелковым шуршаньем входит в сон,

Им властвует и ткет в нем всё, что хочет,

И ждет, в свою работу погружен,

Ничем не отделяя дня от ночи.

Поет он всё смелей и горячей,

Кому на горечь, а кому в усладу.

Назначен он хранителем ночей,

Он трудится — с ним никакого сладу.

Таинственен его волшебный труд,

Не знающий границ меж днем и ночью.

С причудами, а то и без причуд

Самозабвенно он во тьме хлопочет.

Свое поет он соло. Минет срок —

И наш сверчок теперь уже сверхсрочник.

Ему подтянет горный родничок

Или свистун — заблудший полуночник.

Они хотят парить над тишиной,

Их голоса взвиваются всё выше,

Но только он царит в глуши ночной,

И спящий мир его лишь пенье слышит.


1947

Перевод Л. Озерова


КАПЕЛЛА


КАПЕЛЛА


И даже не кивнув, а просто так — на слух

Договорившись вмиг со всем зверьем окрестным,

Затерянный в горах ручей проснулся вдруг

И дробно зажурчал в гранитном ложе тесном.

«Кто вступит вслед за мной? — звенит он. — Говори!»

И эхо повторить вопроса не успело,

Как дрогнул над ручьем смешной вихор зари

И в шумный разговор вступила вся капелла.

Как ливень по весне. Вступили. Сразу. Все.

В симфонию любви и скрежета и свиста.

Кузнечик-музыкант почти басит в росе,

И в стебли трав вплелась печаль жука-флейтиста.

Сперва еще слегка смущаются юнцы,

И режет чуткий слух рассветная настройка,

Но вот уже стучат шальные кузнецы,

И тысячи цикад бьют по цимбалам бойко.

Нас может оглушить скрипение цикад,

Оно в рассветный час звучит с нежданной силой.

Давно гудит пчела над венчиком цветка,

Вплетя лазурь небес в свой плащ прозрачнокрылый.

Как сладостно пчеле над венчиком висеть,

Кружиться и жужжать, пускаться в путь окольный.

А кто-то угодил уже в паучью сеть,

И грозно загудел орган янтарноствольный.

В сторонке богомол. Одет в зеленый фрак,

И впрямь он молится. Свисают фалды сзади.

Крючки передних ног — хитрец! — скрестил он так,

Чтоб голову снести распевшейся цикаде.

Но радость бытия не ведает конца,

Сто тысяч голосов слились в один, всецело:

Певец в густой траве приветствует певца,

В рассветной свежести усердствует капелла.


1947

Перевод А. Голембы


В ТРЕТИЙ РАЗ


В ТРЕТИЙ РАЗ


Прочь, дурень ветерок! Не спрашивай — куда!

Дорога горная здесь колдовски петляет.

Машина, мчись вперед, свободою горда!

Встречает ветер нас, а солнце провожает.

Пространств распахнутых здесь не охватит взор,

И солнце на полях, как на стекле, блистает,

Ярясь, кидается прибой на локти гор,

Над ними облаков клубящаяся стая.

А в небе надо мной такая синева, —

Мне замок золотой мерещится под нею!

Вверх задирается невольно голова,

И раскрываются глаза мои жаднее.

Я видеть всё хочу! Там тоже что-то есть!

О жажда, ты всегда, как небо, бесконечна.

Вот ширится оно — его пространств не счесть, —

Как гимн, могучее и молодое вечно!

А ветер выкрики глотает на лету,

И я с прозрачностью как в битвах рукопашных.

Машина к счастью мчит, и эту быстроту

Пронизывает вихрь на поворотах страшных.

Со взглядом — в пропасти, с угрозою шальной,

Чтоб услыхать гудок летящего навстречу!

И налетает шум упругою волной,

Там белизна платков и радостные речи.

Так в третий раз зарю мы поднялись встречать,

Да, в третий раз встречать у вод зеленых Рицы,

Но мало этого! Пусть через год опять

Здесь наши встретятся шаги и наши лица!


1947

Перевод А. Ахматовой


СТАРАЯ РЕЙСОВАЯ МАШИНА


СТАРАЯ РЕЙСОВАЯ МАШИНА


Под коркой грязевой пока еще горит

Ее живая синь, как молодость вторая,

Хоть ветхий верх ее любым ветрам открыт

И порыжел брезент, на солнце выгорая.

Нет, с кузова ее не смоют больше грязь!

На шины намотав с версту дороги бурой,

Резвится старая, на солнце шелушась,

Доверчиво шурша заплатанною шкурой.

Взберись, ее крыло немного накреня:

Облуплена эмаль, бока шероховаты!

Как грива, дрогнет верх. Как ноги у коня,

Подрагивать начнут расхлябанные скаты.

Звучит железное ее «кукареку»,

Встает седая пыль за рейсовой машиной, —

Пора петлять в горах и стлать виток к витку,

Над безднами кружить в отваге петушиной!

И так ей хочется оставить за собой

Хоть этих вот волов медлительную пару!

Пусть дико плещется над бездной голубой

Верх, полный воздуха, раздутый, словно парус!

Погонщик сдвинул свой видавший виды брыль,

Ругнулся, — а волы испуганно застыли.

Мгновенно унеслась клубящаяся пыль,

И стекла, и загар, серебряный от пыли.

Скрежещет и сопит, и воздух в клочья рвет,

И пробивает вмиг сырых туманов бурки,

И бешено гудит, минуя поворот,

По щебню грохоча в невиданной мазурке!

Скорее в воздухе, чем на груди земной,

Скорее в синеве, чем на гудроне черном,

Вторгается она в литой и плотный зной,

Колдунья, что сродни косматым ведьмам горным!

Глотают скалы пыль десятком жадных ртов,

И уступает вихрь дорогу колымаге,

И радугами брызг касаются бортов

Веселых горных рек шумливые ватаги.

Опять над безднами плутает шалый путь,

И вновь приходит блажь скиталице беспечной

Медлительных волов надменно припугнуть

И гневно протрубить в лицо машины встречной.


1947

Перевод А. Голембы


В СУМЕРКИ У МОРЯ


В СУМЕРКИ У МОРЯ


Э. Л.


Быть может, ты сейчас уже идешь домой,

Последняя из всех купальщиц деловитых,

А море за тобой — расплавленной каймой

В расшитых золотом кипящих аксамитах.

А волны говорят: «Нас на плечи накинь,

Дай наглядеться нам на твой загар румяный!»

До неба поднялась морская гладь и синь,

Слепая синева под кровлей златотканой.

Пусть морю по плечу могучие суда,

Ты маленькой ему в мгновения свиданий

Совсем не кажешься... Нет! Даже и тогда,

Когда склоняешься над ремешком сандалий,

Когда, распавшись вдруг, волос твоих пучок

Струится по спине с тревожным черным блеском

И открывается мерцанье плеч и щек,

Как полированный янтарь в луче нерезком.

Ты маленькой совсем не кажешься ему,

Хотя и весела, хотя и тороплива!

Вот встала, вот вошла в лазурную кайму

Лишь на мгновение. И жадно ждешь прилива.

Закат свою кайму над водами простер,

Чтобы в румянец твой его вливалась алость,

Чтоб красоте твоей дивился весь простор

И кроткая волна у самых ног плескалась.

Предела морю нет! И, увидав тебя,

Оно весь мир обнять спешит как бы спросонок, —

Так, чудо увидав, робея и любя,

За юбку матери хватается ребенок.

1947

Перевод А. Голембы


НА ПЛЯЖЕ


НА ПЛЯЖЕ


Как статуя застыв, угрюм и одинок,

Сидит у кромки волн матрос бронзовотелый,

Моряк с одной рукой. Он смотрит, как у ног

Размеренно валы дробятся пеной белой.

Приходит он на пляж, когда пустынно здесь,

Срывает прочь бушлат, зубами помогая,

И долго так сидит, в соленых брызгах весь,

И всем ветрам морским открыта грудь нагая.

С его крутого лба стекает крупный пот,

Пространство мерит он привычным к морю взором.

Он видит где-то там одесский шумный порт

И Севастополь свой за голубым простором.

Его с одной рукой оставила война,

Любовь покинула, навек отметив раной.

Он встарь с любимой здесь бродил, не зная сна,

Вдвоем на берегу встречал восход румяный.

Как вспомнит, мышц бугры заходят ходуном,

Но, сковано культей, стихает их движенье.

Заштопана она непревзойденным швом,

Но для сердечных ран такого нет леченья.

Когда бы мог матрос, на грудь одним рывком

Он взял бы, как баян, всё голубое море,

И про свою печаль сыграл бы он на нем,

Из глубины души свое бы вылил горе.

Приходит каждый день моряк с одной рукой,

Сопровождаемый одной своею тенью,

И смотрит, смотрит вдаль, в слепящий блеск

морской,

У самой кромки волн застывши без движенья.


1947

Перевод В. Тушновой


МОРЕ НА РАССВЕТЕ


МОРЕ НА РАССВЕТЕ


У гор покоя просит море,

Продленья сладостного сна.

На небе ночь с рассветом в споре,

На море — мрака пелена.

И пробуждению не верит

Его дремотная душа,

Оно ощупывает берег,

Цветную гальку вороша.

За камни ухватиться хочет,

В береговой вцепиться склон,

В последнее дыханье ночи,

В последний, предрассветный сон.

Но только собственному стону

Оно внимает в тишине,

И берег стелет тень на лоно,

Мерцающее при луне.


1947

Перевод В. Тушновой


ПОД ДОЖДЕМ


ПОД ДОЖДЕМ


Э. Л.


1


Нас берега не ждут нигде,

Не ждут дороги с их зеленой сенью.

Плывем вдвоем в невидимой воде,

Сквозь ночь плывем мы, под дождем осенним.

Чтоб ничего не видеть — тьмы покров,

Внизу река, и молодость, и бездна.

В глазах огни двух встречных поездов,

Сознанье неизбежности железной.

Тьма говорит, что далям нет конца

И что пространство черное огромно.

Так близко бьются, так стучат сердца, —

Вот-вот река расплещется от грома.

Нас задевает бледный хлыстик света:

Как обруч, в небе катится звезда.

Постой, мы взглядами беглянку эту,

Как чайку, в плен захватим навсегда.


Перевод В. Тушновой


2


Мне кажется — не протекли века,

Мир не существовал — он только-только создан.

И шеи наши, словно два клинка,

Друг к другу тянутся в сиянье звездном.

И мы плывем, плывем вдвоем сквозь мрак,

Разделены и сращены волнами.

Как молния, руки ежеминутный взмах,

Плеч смуглота... косынки белой пламя...

Но свет луны из пены туч скользит,

Нас чернотою яркой зазывая.

Постой! Я слышу — дерево шумит

Вблизи... а где — не вижу я, не знаю...

Скорей дай руку мне! Скорее... Берег вот!

Согреемся, танцуя... Дрогнут плечи.

Нас ветер под руки торжественно берет,

И дерево шагает нам навстречу.


Перевод В. Тушновой


3


Закрой глаза — и вот препятствий нет.

Какой простор вокруг! Я жду тебя. Приди же!

Я не считаю, сколько прожил лет,

Как не считаю звезд. Ведь я их столько вижу.

У них тысячелетья впереди.

Но равным вечности теперь мгновенье стало.

Навеки ты желанна мне. Приди!

И нет для нас конца — и нет начала!

Твое лицо озарено луной

Иль свет горячий излучает тело?

Он, как бесценный дар, мерцает предо мной,

Губами и рукой к нему тянусь несмело.

О ночь, о кров ветвей, благословенны вы!

Пусть на единый миг мне этот мир подарен!

Меня околдовал напевный шум листвы,

За этот сладкий шум я листьям благодарен.


Перевод А. Ревича


4


Пусть ветер и любовь, пусть ночь и дождь косой

Приветствуют тебя, густое древо!

Здесь, под твоей развесистой листвой,

Укроемся мы, как Адам и Ева.

Тебя не тронем мы, нам листья не нужны,

Сегодня наготы своей не прячем.

Мы поздней осенью стучимся в дверь весны,

Распахнуты сердца ее лучам горячим.

Нет на тебе плодов? Познаем всё без них!

Пусть только лунный свет пробьет завесу чащи!

Нам хватит темноты и капель дождевых —

Их пьешь с любимых губ, — они, как мед, пьянящи!

Кружится листопад? Ненастье? Ну и что ж!

Неужто мало нам густой древесной сени?

Неужто юности мешает дождь,

Гостеприимный дождь, прохладный дождь осенний?


1947

Перевод А.Ревича


ВЕЧЕРОМ У МОРЯ


ВЕЧЕРОМ У МОРЯ


Как трудно под вечер из моря выходить,

Когда оно глядит заманчиво и нежно,

И огоньки в горах уж начали бродить,

И легкой дымкою окутано прибрежье.

И голос просит вас вернуться, а потом

Обрывки голоса вечерний ветер носит.

Так хочется к волне прильнуть горячим ртом!

«Помедли, милый друг!»—сама стихия просит.

Беседует волна с огнями маяка,

Темнеет нагота купающихся в море;

Ночь приближается к нагим издалека

Тенями тополей, гудящих на просторе.

Так сладко подавлять щекочущий смешок!

А по небу давно плывет свинец холодный.

Так, оживая вдруг, лепечут лен и шелк,

И грудь колышется, как колокол подводный.

Так сладко ускользать из рук волны слепой!

Чтоб не свалила с ног, прижаться к гальке надо.

А взглянешь искоса: пришло на водопой

Большое, влажное, пленительное стадо!

И хочешь без конца купание продлить,

Но месяца рожок покличет неизбежно.

Как трудно пoд вечер из моря выходить,

Так выглядит оно заманчиво и нежно!


1947

Перевод А. Голембы


НА ПЕРРОНЕ


НА ПЕРРОНЕ


Э. Л.


Обрамлено твое лицо окном вагона,

Ты смотришь мне в глаза, тоскуя и любя.

Темно кругом. Состав отходит от перрона.

Как будет скучно здесь и пусто без тебя!

И только светят мне с последнего вагона

В густые сумерки одетые огни.

Оливы глаз твоих, манящих и знакомых,

Мне в этой зябкой мгле напомнили они.

Зачем так сладостна тоска на расстоянье?

Разлука почему до боли сблизит нас?

Мне долго видятся глаза твои в сиянье

Ночного огонька, хоть он давно угас...

1947

Перевод Д. Маркиша


ВЕТЕР, ПОБУДЬ СО МНОЮ


ВЕТЕР, ПОБУДЬ СО МНОЮ


Э. Л.


Семь лет тому назад пролег здесь мой рубеж.

Как прошлого следы, и он исчез в тумане.

Иль ветер никогда не сыщет прежних меж?

Иль вьюга занесла годов минувших грани?

Прибрежной гальки блеск, и кряжей череда,

И пальма над водой по-прежнему космата,

И только на семь лет я отступил сюда

Оттуда, где любил и сетовал когда-то.

Ты их не видел, вихрь? Прошу, побудь со мной!

Есть времени приказ! Несу плоды работы,

И сердце верное, и день, и труд земной,

И, как пчела, спешу наполнить медом соты.

Я сам сплетаю сеть, я сам влеку улов,

Сам возвращаюсь я в объятия природы,

Я слышу мерный гул больших колоколов,

С ним двинутся мои исчезнувшие годы.

Да, ветер, это я — в исчезновенье весь!

Да, ветер, это я — гость, проходящий мимо.

Ты видишь эту грань? Сейчас рубеж мой здесь!

Я должен от него уйти неотвратимо.

1947

Перевод А. Голембы


ГОРНАЯ МАДОННА


ГОРНАЯ МАДОННА


Женщина утром с ребенком в горах, —

Несет на руках его, словно Мадонна,

И горный рассвет, зажигаясь впотьмах,

Их путь осветил вдоль кремнистого склона.

Женщина утром с ребенком в горах, —

Мерцает над ними рассвет, зеленея,

А верба их путь осеняет в веках...

И вспомнилась мне в этот миг Галилея.

Женщина утром с ребенком в горах, —

Вокруг нее ткань голубая струится,

Трепещет косынка на узких плечах...

Мне вспомнились ясли, и хлев, и ослица.

Женщина утром с ребенком в горах, —

Над ними сияющих радуг свеченье.

Как хорошо, что в безгрешных глазах

Не светится будущих мук отраженье!

Певучей походкой идет на восход,

Легкая, нежная, в воздухе тая...

Нет, не Мадонна ребенка несет —

Казачка идет по тропе молодая.

Казак ее муж? А быть может, еврей?

Крестьянин? Не плотник ли старый скорее?

Я счастлив, колени склонив перед ней,

Что миру не ведать второй Галилеи!


1947

Перевод С. Наровчатова


ГОРЫ ВЕЧЕРОМ


ГОРЫ ВЕЧЕРОМ


1

Они простерли вдаль теней рисунок четкий.

Подобно загнанным верблюдам, в небосклон

Они глядят, — видны одни лишь подбородки,

Их клонит в сон...

Богами в старину казались их вершины.

Мы жертвы им несли — молоденьких ягнят.

Теперь на их челе, как мудрости морщины,

Тропинки ровные лежат.

Падучая звезда им не дает горенья,

Их не разбудит гром, не возмутит обвал,

И только человек величье их признал,

Химеры в них ища начальных дней творенья.


2

Пусть о потопе нам, чтоб радовался глаз,

Напомнит радуга, торжественно сверкая,

Тогда б в ее узду одна гора впряглась,

И, как венец, ее надела бы другая.

За стадом гонится буран. Мы слышим бег:

Как туча, стадо с гор несется, топчет склоны,

Рвет небо на себе, как бы сквозь балахоны

Просовывая головы сквозь снег.

А горы древние пронзают свод небесный,

Велят, чтоб ветерки в разведку понеслись,

И кажется, они затем лишь поднялись,

Чтоб легче было прыгнуть через бездны.


3

Они стоят во весь свой рост,

Одеты в золотое платье,

Как будто ждут с далеких звезд

Гостей желанных на закате.

Но, опустив к траве рога,

Приходит грустная корова.

И пастушок. И тихо снова,

И тишь — божественно-строга.

За ними вслед ложатся тени.

Сума и палка, хлеб сухой...

И горы, сквозь туман осенний,

Обозревают их с тоской.

Идет, хотя повсюду сыро,

Пастух с коровою вперед,

Как будто он хозяин мира,

Как будто горы он пасет!

Он достает кисет пахучий,

Глядит, куда хватает глаз,

И кажется, что он сейчас

Прикурит от звезды падучей.

1947

Перевод С. Липкина


ПОЛМИРА В ТЕНИ


ПОЛМИРА В ТЕНИ


Луч солнца пробует свой блеск на облаках —

Как выглядят они, позолотясь закатом.

И кажутся они с земли, издалека,

Оленьей кожею с оттенком розоватым.

Потом косым лучом, как пекарь помазком

По шапке пирога с чуть подгоревшим краем,

Оно вершины гор раскрасит, как желтком,

И вниз опустится — к избушкам и сараям.

Уже не ранний час. Из кузни слышен звон,

Исчезли в облаках возглавия Памира,

И фольгой золотой сверкает небосклон…

Но всё еще в тени покоится полмира.


1947

Перевод Д. Маркиша


КРАСНЫЕ КАМНИ


КРАСНЫЕ КАМНИ


Без них и эту ель никто б не замечал,

А так — известности она достигла тоже!

Да что ж они? Пустяк. Обломки красных скал

Замшелых — на грибы гигантские похожи.

Они из пухлой мглы высовывают нос:

Быть может, кто-нибудь их ищет втихомолку?

«Прохожий, вот они — ступени в область грез», —

Ветвями влажными призывно машет елка.

Она с себя туман стряхнула на заре,

Как воду мокрый конь отряхивает с гривы,

И ждет кого-нибудь, чтоб на ее коре

Он имя вырезал, тщеславный и счастливый...


1947

Перевод Р. Морана


ЗАБОТА


ЗАБОТА


Лишь только луч цветка коснется, щекоча,

А ветерок, кусты взъерошив, захохочет,

Как, крылья подоткнув, кузнечик сгоряча

У наковаленки своей уже хлопочет.

Усами жесткими он грозно шевелит,

Усы в ногах снуют с зеленым нетерпеньем,

А мошкаре лесной стрекочет он, сердит:

«Мне надобно ковать! Отстаньте с вашим пеньем!»

Кузнечик прыгает — какая суета, —

От кустика к цветку легко перелетая,

Травинку хилую догонит у куста

И спросит: «Припаять? Работа не простая!»

Впивается его зовущий молот сам

Во множество забот, звенящих и летучих.

Кузнечик приумолк. И вновь к своим трудам

Вернется он, когда блеснет заря сквозь тучи.


1947

Перевод А. Ахматовой


БАРЕЛЬЕФ ЛЕНИНА

БАРЕЛЬЕФ ЛЕНИНА


Нужны большие ветви эти

Зеленой ели, чтоб могла

Над барельефом простереть их

Крылами вольного орла.

Вся прочность горного гранита

Нужна граниту, чтоб века

Хранил, как до сих пор хранит он,

Труды резца и молотка.

И даль со снежными горами,

И рощи над речной дугой

Нужны, чтобы в чудесной раме

Нам видеть образ дорогой.


1948

Перевод М. Петровых


ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ


ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ


Уже не ночь, еще не день,

И свет зари пока неведом,

И мышь летучая, как тень,

Влетает в щель меж тьмой и светом.

Она проскальзывает в сон,

Она виденьем из видений

Вдруг прошмыгнет за грань времен

Зигзагом мимолетной тени.

Она торопится домой.

Пора! Она боится солнца.

Ее терзает свет прямой

Слепящего, как медь, оконца.

И перепончатую шаль

Подняв над темной головою,

Она летит куда-то вдаль,

Освистанная синевою.

Как день пришел, как ночь ушла —

Не разобрать летучей мыши.

Сейчас был свет. И снова мгла.

То вниз летит, то взмоет выше.

Утомлена, ослеплена,

Косым лучом не обогрета,

Вмиг улетает прочь она

Над зыбкой гранью тьмы и света.


1948

Перевод Л. Озерова


ФИГАРО


ФИГАРО


Вздох капеллы лесной вдруг на ветке повис,

В сетке радиоволн трепеща всеми фибрами,

Трелью вверх поднялось и обрушилось вниз

Вместе с грустью и радостью радужно: «Фигаро!»

По деревьям промчалась певучая трель,

Покуражилась музыка в листьях раскованных,

В лепестки просочилась капеллы капель,

Задрожали сердца стебельков заколдованных.

Кто щебечет, сладчайшие ноты ища?

Виртуозные трели весьма удались ему!

Очарована роза — и, рукоплеща,

Надрывается, бедная: «Браво! Брависсимо!»

Не видать соловья — лишь рулады слышны;

Где же тень, что жемчужными крыльями двигала?

Только трели в садах леденящей луны —

Колокольцами: «Фигаро! Фигаро! Фигаро!»

Он хохочет и плачет — шальной соловей,

Этот хохот и плач мельче лунного бисера,

И капелла сама в колыханье ветвей

Аплодирует ревностно: «Браво! Брависсимо!»

Выше кряжей и глубже пучины морской

Человеческий голос, звенящий тоской,

Он и в недрах земных, и над снежными высями:

«Славься, Фигаро, Фигаро! Браво! Брависсимо!»


1948

Перевод А. Голембы


СОЕДИНЕНИЕ


СОЕДИНЕНИЕ


Нетрудно веточке согнуться, наклониться

И оказать гостеприимство соловью,

И, захмелев от бражной песенки, забыться,

И, может статься, позабыть про боль свою.

И кажется: поют зеленые расселины,

И звуки с веткою сроднились до конца...

И возникает песнь, в которой нераздельны

И соки дерева и кровь певца.

Не в тягость это ветке—ей желанно

Соединенье любящих сердец.

Что остается ей, когда нежданно

Сорвется плод и упорхнет певец?


1948

Перевод Л. Озерова


РОЗА


РОЗА


Припала к белизне льняного полотна

Недавно срезанная, вянущая роза:

Впервые в жизни спит на скатерти она,

Во власти колдовства, безволия, наркоза.

Еще не замутнен ее прохладный сок,

На горле стебелька не загноилась рана,

Зеленой кожицы стыдливый поясок

С подвязкой круглой схож, надорванной нежданно.

Поодаль лепестки на влажном полотне

Лежат, подобно сброшенной одежде.

Она хватилась их (искала их во сне),

Хотела их вернуть и стать такой, как прежде.

Ужели в духоте, в густом ночном тепле

Не раскрываться ей навстречу дробным трелям

И в предрассветный час, дрожа в одном белье,

Не ждать, когда ж ее согреет листьев зелень?

И так у ней во сне кружится голова,

Как будто вновь ее колючий поднял стебель,

И млеет соловей в томленьях волшебства,

И месяц замерцал: как знать, в душе ль, на небе ль?

Но я не соловей! И я тебе верну

Блаженную луну и пламя вечной жизни, —

Я к телу твоему, к шипам твоим прильну:

— Не медли, кровь моя, — скорей на землю брызни!


1948

Перевод А. Голембы


ДЕВУШКА С КОСАМИ


ДЕВУШКА С КОСАМИ


Она прошла вперед — сразила наповал,

Откинув голову, тревожная, прямая,

А волосы ее неслись, как пенный вал,

Шипя и шелестя и плечи заливая.

Нет, не идет — летит, стремится в вышину,

И разметался шарф, подхвачен вихрем бодрым, —

Затеял с ветром он веселую войну,

А косы, хохоча, спускаются по бедрам

И ноги стройные захватывают в плен,

Сияньем оттенив прожилки нежной кожи.

Им, косам, хочется прильнуть к теплу колен

И успокоиться на их душистом ложе.

Вдруг ветер разметал одну и вверх занес,

Всё затопила блажь русоволосой вьюги,

Но дернулось плечо—и вот волна волос

Метнулась на спину, отпрянула в испуге!

Как гребень солнечный прическу увенчал!

Как щебень захрустел! Вот так, вот так, наверно,

По тропкам ледяным в краю отвесных скал

Стремительно летит трепещущая серна!

Она ушла в пожар бульваров городских,

Туда, где на ветру сгорает листьев груда,

И я ее лица глазами не настиг,

Но щедро награжден одним мгновеньем чуда!

1948

Перевод А. Голембы


ШУМ КРАДЕТСЯ С ГОР


ШУМ КРАДЕТСЯ С ГОР


Прислушайся к ветра угрюмому вою,

К порывам рыданий, сводящим с ума:

То горы рыдают, покрытые тьмою,

Иль плачет сама непроглядная тьма?

Спроси у горы: отчего она плачет?

Не по сердцу, верно, холодный закат?

А ветер-затейник с ветвями судачит,

И ветви в ответ ему смутно гудят.

А может быть, там заблудился прохожий,

Которому с ветром бороться невмочь?

Рыданьями горный покой потревожен,

Ползет по вершинам студеная ночь.


1948

Перевод А. Голембы


«Корова траву прошлогоднюю ела…»

* * *


Корова траву прошлогоднюю ела,

Увядшие стебли ей в глотку не шли,

И вдаль неподвижно корова глядела:

Зеленое дерево было вдали.

Вот странно! Как дерево может колоться?

Корова не видела игол досель.

Чуть тронута ветром, в пыльце-позолотце,

Едва шевелилась колючая ель.

Корова застыла. Не дерево, что ли?

Есть зелень... И запах... Так в чем же тут суть?

И, хвост высоко задирая от боли,

Решилась рогами злодейку боднуть.

Ствол дерева тихо толкнула сначала,

Весьма поразилась — и слух напрягла,

И лоб меж рогами почесывать стала

О шероховатую кожу ствола.

Вздохнула потом без особенной скорби:

«Ну хоть почешусь! Хоть пустяк, да возьму!»

Пастух наклонился к заплатанной торбе,

Пощупал — а хватит ли хлеба ему?


1948

Перевод А. Голембы


ГОСТЕПРИИМНАЯ ПТИЦА


ГОСТЕПРИИМНАЯ ПТИЦА


1

Ни листопад, ни холода

Ее в дремоте не застали, —

Она сама пришла сюда

Приветствовать приход печали.

К земле подсолнечник припал,

О чем-то пчелы зажужжали.

Распутье. Разошлась тропа...

Как распознать лицо печали?

Даров осенних пестроту

Повсюду нивы разбросали,

Вздыхает ветер на лету, —

Не это ли приход печали?

Сухой листвой увенчан луг,

И кущи улетают в дали.

Глядит пернатая вокруг:

Каков же облик у печали?

Печаль? Она промчалась вдаль,

Она в моей душе гнездится.

Взгляни! Ведь я и есть печаль,

Моя приветливая птица!

Листва опавшая — по грудь,

Как будто стружек настрогали,

Шагает птица, держит путь

Навстречу собственной печали...


2

Быть может, это холода,

Леса и землю обнажая,

Лишили бедную гнезда,

И бродит птица, всем чужая?..

Быть может, долгий ливень лил

И, как листву, срывая перья,

Ее, как ветку, оголил,

И не в чем щегольнуть теперь ей?..

Быть может, острою косой

Ее подстерегала осень?

Пусть цвет ее теперь другой,

Другие перья птица носит...

Но тот же голос, тот же взор

И крыл раскинутых величье!

Багряный головной убор

Над гордой головою птичьей...

И хвост, как в августе, широк,

Лишь перья золотыми стали...

Проходит птица вдоль дорог

Навстречу собственной печали...


3

Минуя шумные кусты,

Их осмотреть она стремится.

Меня, должно быть, ищешь ты,

Моя приветливая птица?

В осенних днях усталость есть,

Но нет ни капельки печали.

Меня ждала ты. Вот я — здесь,

И мы друг друга повстречали.

Нет в увяданье боли, нет!

Наступит возрожденье скоро.

Иду к тебе. За мной вослед

Идут леса, поля и горы.

Иду к тебе издалека,

Ты мне нужна, как почва зернам.

Ты будешь славиться века,

Радушна ты, как мир просторный.

Мой путь — по далям золотым,

Как струны арф, они звучали.

Я стану отзвуком твоим,

Но нет во мне твоей печали.

1948

Перевод А. Ревича


ПРОГУЛКА


ПРОГУЛКА


Прогулку по Страстной случайно вспомнил я —

Примчалась стрекоза и на плечо мне села;

Я улыбнулся ей: «Откуда залетела,

Нежданная моя, внезапная моя?»

В небесной синеве, глубокой, полутемной,

Спешит звезда к звезде — разжиться огоньком…

С лучистой спутницей по площади огромной

Я, как с невестою, иду вдвоем.

Звенящей здравицей встречают нас трамваи…

«Куда ты полетишь, нежданная, ничья?

Куда направишь путь, летать не уставая,

Мгновенная моя, внезапная моя?»

Заворожённые, не чувствуем, как поздно.

Стихают улицы, и небо всё темней.

Чуть слышным шелестом бумаги папиросной

Трепещут крылышки нечаянной моей.

Она взвивается к немолкнущей капелле

Крылатых гусляров: «Туда! За мной! В полет!

Там соловьи давно вечерний сбор пропели.

Там одного тебя недостает!»


1948

Перевод М. Петровых


ОСЕНЬ


ОСЕНЬ


Там листья не шуршат в таинственной тревоге,

А, скрючившись, легли и дремлют на ветру,

Но вот один со сна поплелся по дороге,

Как золотая мышь — искать свою нору.

И сад не сторожат — пусть входит кто захочет,

Там вихри, холод, дождь, секущий и косой,

И — никого. Печаль одна здесь слезы точит,

Но вдруг жужжанье слух улавливает мой.

Пчела спешит пешком по рыхлому песочку,

Тяжелым обручем пчелиный сжат живот,

И так она ползет чрез пень и через кочку

И судорожно вдруг на голову встает,

И крылышки свои вдруг задирает криво,

Как зонтик сломанный, они теперь торчат,

И смерть уже слышна в жужжанье торопливом…

На осень тишина переезжает в сад.


1948

Перевод А. Ахматовой


НЕЖДАННЫЙ ПУТЬ


НЕЖДАННЫЙ ПУТЬ


Как мог я толковать с вокзальною стеной,

Когда лазурный бант меня почти сконфузил?

Глядеть на строгий перст, на палец жестяной,

Когда меня сдавил голубоглазый узел?

Лазурный пышный бант на русой голове

Нырял, мелькал и цвел над толчеей платформы.

Так синий василек не спрячется в траве:

К нежданному пути приковываем взор мы!

Мне этот путь сужден, как утро всех дорог!

Как утренний перрон, как солнце над травою!

И вновь к глазам прильнул блеск обнаженных ног

И трепет голубой над русой головою!


1948

Перевод А. Голембы


САМОЗАБВЕНИЕ


САМОЗАБВЕНИЕ


Так как же не любить, отдав себя всего,

Как отдает себя любое существо,

Когда к волне морской, что к молотилке злак,

Луч солнечный припал! Не загореться как,

Когда трещат сверчки запечные всю ночь,

А поутру бренчат цикады во всю мочь,

Когда, как медь, звенит под ветром хрупкий лист

И надрывается кузнечик-цимбалист,

Когда гудит, как гром, живая зелень трав,

И стебель говорит, как флейта заиграв,

И травяной оркестр устал и изнемог,

И кое-кто уже готов свалиться с ног,

И. хоть кукушки нет у синевы морской,

Сдается — и она кукует день-деньской!

Пусть соловьи отсель за тридевять земель,

Напомнит нам о них ручья ночного трель,

И каждый из певцов хрипит и глотку рвет,

И каждый забежать пытается вперед!

Чтоб весь простор земной, чтоб целый мир вокруг

Запомнил золотой непреходящий звук!

Мир полон до краев, звук льется через край:

Хлынь, гомон голубой, звучи, не умирай!

И море синее вливается во тьму

И дремлет: счастье снов является ему,

И голос всё нежней, желанней и ясней,

В нем зреет глубина еще невнятных дней.

Так как же не любить, отдав себя всего,

Как отдает себя любое существо!


1948

Перевод А. Голембы


МУЗА


МУЗА


Раньше, позже ли было всё это?

Сновиденье несет, как волна.

Мама вместе со мной до рассвета,

Словно в детстве, со мною она...

Помню, как просыпалась, не зная,

Сплю, дышу ль я в ночной тишине,

Подбегала к постельке босая

И, дрожа, наклонялась ко мне...

Материнские теплые руки

Нежат ласкою сердце мое,

И я слушаю милые звуки —

Колыбельную песню ее.

Только песню догнать я не в силах,

Мамин взор как туманом укрыт,

Но в напевах далеких и милых

Радость детства, как прежде, звучит.

Буря воет порою ночною,

Непостижною злобой полна...

Мама!.. Мама, как прежде, со мною,

Словно в детстве, со мною она!


1948

Перевод Э. Левонтина


РОСА


РОСА


Взгляни, как поутру украшен голый сад

Росой мерцающей. Как в час восхода солнца

Кристаллы хрупкие на веточках висят —

Осколки, капельки, пылинки, волоконца!

Рассвет не устает алмазы шлифовать,

Дробить, соединять их веткой золотою.

В траве и на небе такая благодать,

И щедрая земля исходит добротою.

Увенчанный росой, смеется каждый куст,

И наш рассветный сад уже сплошная небыль:

Он блещет и горит, как сотни тысяч люстр,

Как мириады ламп, опущенные с неба.

Рассветный сад сравню с холодным хрусталем:

Он полон до краев, он запотел, как ваза,

Морозных огоньков не сосчитаешь в нем, —

Он в этот ранний час наряднее алмаза.

К хрустальным капелькам приникни поутру,

Они на каждый шаг ответят звоном новым,

И там, где листьев медь шуршала на ветру,

Теперь любой алмаз рассветом отшлифован.


1948

Перевод А. Голембы


ЭХО


ЭХО  


Немало летних дней промчалось здесь моих

Подобно журавлям в осеннем поднебесье.

Мне кажется, я слышу голос их

То в ветра посвистах, то в волн призывной песне.

Что, если крикнуть им? Услышу ли ответ?

И вот уже «ау!» летит стремглав к высотам!

Исчезнувшие!.. Вот и это лето вслед

Минувшим, как журавль, готовится к отлету!..

Как бы ладоней всплеск иль моря шумный вал

Вдруг породили отклик семикратный...

Он мне знаком! Я эхо то узнал!

Оно мое! Мое! Не смолк я безвозвратно!

Его б узнал и ты! Как на воде круги,

Всё рос и множился гул эха над долиной.

Здесь я уже провел немало дней других,

Давно промчавшихся станицей журавлиной.


1948

Перевод И. Воробьевой


РАДУГА


РАДУГА


Шел дождь. И дождь ей не мешал. Она одним

концом

На плечи каменной горы легла, как коромысло,

Потом, полнеба охватив сияющим полукольцом,

Черпнув морской воды, над тучами повисла.

Казалось, из морских глубин забил фонтан живой,

И кровь из отворенных жил внезапно запылала.

Кругом толпились облака, и радуга, как верховой,

Переметнулась через них и крепко оседлала.

Шел дождь. Светился дождь. Насквозь пронизанный

зарей,

Переливался, трепетал, почти лишенный веса.

А радуга была за ним и вспыхивала над горой.

И колыхалась перед ней прозрачная завеса.


1948

Перевод Д. Самойлова


ТВОЙ ВЗГЛЯД


ТВОЙ ВЗГЛЯД


Э. Л.


За счастьем призрачным бродя во мгле безбрежной,

Унижен, возвращусь туда, где только ты.

О том, каким я стал, твой взор расскажет нежный,

Мне ласково блеснув с нежданной высоты.

И есть лучистый свет в твоем прекрасном взоре,

Что позволяет мне не опускать глаза

В тот час, когда душа свое оплачет горе

И по щеке течет раскаянья слеза.

Пускай гоняюсь я за призраком летучим.

Всё чаще и светлей мои пути к тебе,

И сердце шлю тебе через моря и кручи,

Хотя даю обжечь себя чужой судьбе.

1948

Перевод А. Ахматовой


БЛУЖДАЮ, КАК В ЛЕСУ


БЛУЖДАЮ, КАК В ЛЕСУ


Э. Л.


Уже не в первый раз заката полосу

Провел угасший день по тверди небосвода.

Я всё еще в тебе блуждаю, как в лесу:

Всё перепутано. Ни выхода, ни входа.

Стук сердца твоего в груди своей несу

Прозрачным родником, журчанием бесследным.

Я всё еще в тебе блуждаю, как в лесу,

Я всё еще в тебе брожу, как в заповедном.

Шагаю медленней... А травы пьют росу,

А тени ворожат, чтоб мне с пути не сбиться!

Я всё еще в тебе блуждаю, как в лесу,

Я всё еще брожу, рискуя заблудиться.

Я, от ревнивых глаз укрыв твою красу,

Сам преградил тропу к тебе в просторном мире.

Я всё еще в тебе блуждаю, как в лесу,

С минутой каждою мои шаги всё шире!

Окутал мрак ночной заката полосу,

Вновь звезды и луна скитальца увенчали.

Я всё еще в тебе блуждаю, как в лесу,

Чтоб к сердцу протоптать тропинку, как вначале.


1948

Перевод А. Голембы


ТВОЯ СЛЕЗА


ТВОЯ СЛЕЗА


Э. Л.


Твой взор меня смиряет и гнетет

И голову мою к земле склоняет,

Когда тоскою искривлён твой рот

И дрожь слезы в твоих глазах мерцает.

Слеза, набухнув, блещет, и она

Вот-вот прольется через край, крупнея,

Но там не я — вина отражена,

Молчит слеза, таить печаль умея.

Она не падает с твоих ресниц,

Но остается между век дрожащей.

В ней мир выходит из своих границ,

А в глубине растет зрачок блестящий.


1948

Перевод А. Ахматовой


У РЕКИ


У РЕКИ



Бегут они стремглав, расплескивая воду,

Визжа, и хохоча, и путая шаги,

И, на берег взбежав, дробь отбивают с ходу,

От холода дрожа, прекрасны и наги.

На пляску их, смеясь, глядит волна речная,

Вбирает их следы податливый песок,

У каждой над косой блестит, не просыхая,

Кувшинок водяных русалочий венок.

Обсохнув в тот же миг под жгучими лучами,

На мокрую траву бросаются ничком,

И, медленно струясь, журча под их ступнями,

Щекочет их волна знобящим холодком!

Сейчас они совсем девчонки-невелички,

Подняв головки вверх, опустят их опять.

Девчонки дружно в такт взметнут свои косички,

Ногами брызги в такт им весело взбивать.

Иль реку вздумали попридержать ногами,

Чтоб не ушла она, была поближе к ним?..

Взрывается их смех, звенит над берегами,

Пугая сонных птиц по заводям речным.

Девичий звонкий смех куда реки свежее...

Тонуть в его волнах, вновь обновляясь в них...

На целом свете нет мне их роднее —

Смешливых, загорелых, молодых!


1948

Перевод С. Наровчатова


НА РАССВЕТЕ


НА РАССВЕТЕ


Рассвет. Предутренняя тишь.

Покой, блаженно-усыпленный.

О чем, цикада, ты стучишь

Над морем в кузнице зеленой?

А море шорохом парчи

Заводит с ветром разговоры:

«То колокольцы иль ручьи?»

— «То вечный снег покинул горы!»

Отлепетало — и молчок!

И вот уже на всех наречьях

С травой беседует сверчок

И заколдованный кузнечик.

Как стол, накрыт простор морской

Созвездий гаснущих затишьем.

Я с ним, я пью его покой,

Мы с ним одним рассветом дышим.


1948

Перевод А. Голембы


ЗИМА ИДЕТ


ЗИМА ИДЕТ


Залетный вихрь по иглам бьет,

Вздыхают елки-недотроги:

«Идет зима! Зима идет!

Зима в пути! Зима в дороге!»

Как знать, успеет ли домой

Вернуться человек проезжий,

К вершинам, скованным зимой,

Заснувшим спячкою медвежьей?

Уже в тиши янтарных смол

Вихрь суматошливый запрыгал

И за стволом ощерил ствол

Десятки тысяч острых игол!

Нарушен трав мертвецкий сон,

Зашевелился листьев ворох,

И ветер, прущий на рожон,

В осенних мечется просторах.

Деревья голые молчат,

Лишь ветер корчится от злости

Да лихорадочно стучат

Ветвей обглоданные кости!

Вихрь пролетел сквозь бурелом

По квинтам плача и тревоги, —

Осенний шорох за окном:

«Зима идет! Зима в дороге!»


1948

Перевод А. Голембы


«Еще не выцвела багряная канва…»

* * *


Еще не выцвела багряная канва,

А свет уже померк, уже не в полной силе.

Вечернею росой унизана трава,

И венчики свои давно цветы смежили.

Цель далека еще. Я всё еще в пути.

И сумерки от плеч растут, с крылами схожи.

Как знать, успею ли я вовремя дойти?

Глаза смежает ночь, — я их смежаю тоже.

Не за покоем я шагаю в эту ночь,

Ведь мне во мгле ночной не обрести покоя!

Весну я не донес. Уходит лето прочь,

Мне на прощание не помахав рукою.

Я бремя дней влеку, я цели не достиг:

Сбивает ветер с ног, угрюмо завывая.

Цветы, оплачьте боль всех горестей моих,

Поймите, что нужна мне теплота живая!

Ужель остановлюсь и я на полпути,

Как скорбная Рахиль, для горестных рыданий?

Багрянца прежнего мне больше не найти,

Последний робкий свет мерцает всё туманней.


1948

Перевод А. Голембы


НАЛИВАЙ ПОЛНЕЙ!


НАЛИВАЙ ПОЛНЕЙ!


Поднимались мы по круче

Выше птицы, выше тучи,

Нами высь побеждена, —

Наливай полней вина.

Так подымем же бокалы,

Чтоб желанье явью стало!

Уводила песня в дали,

Мы пучину побеждали,

Опускаясь глубже дна, —

Так налей полней вина,

Чтоб народной мощи реки

Не иссякли бы вовеки!

Лето кончилось нежданно,

Наступила осень рано,

И зима прийти должна, —

Наливай полней вина!

Мы бокал подымем пенный

За цветенье нашей смены.

Мы седеем! Ну и что же!

Нами век наш славно прожит,

Отдан родине сполна, —

Так налей еще вина!

Пусть, завидуя по праву,

Помнят внуки нашу славу!

Сколько жить на свете белом

До печального предела,

Сколько нам гореть дано!..

Наливай в бокал вино!

Запрокинем к звездам лица —

Пусть заветное свершится!


1949

Перевод А. Ревича


«Идет этот день с золотым решетом…»

* * *


Идет этот день с золотым решетом,

И солнце дрожит в решете золотом,

И сеется солнечный свет с высоты

И вдруг зажигает в долине цветы.

А может быть, день только чудится мне?

А может быть, день только вижу во сне?

Не ночи ль серебряное колдовство

Навеяло, наворожило его?

Ночною прохладой наполнилась грудь,

Трепещет на море серебряный путь,

От края до края струится сквозь мрак...

К тебе я приду и скажу тебе так:

— Разбиты преграды, свободны пути, —

По водам, по воздуху можем идти.

Свое и чужое теперь ни к чему,

Легко, как рубашку, печаль я сниму.

Пойду я серебряной этой тропой,

Измученных тьмой поведу за собой.

Придите же, братья, я жду вас давно,

Кто, чей и откуда — не все ли равно!

Не все ли равно мне — откуда и чей,

Поверим сиянью счастливых лучей.

Для каждого щедро долина цветет,

Пусть радостью будет ваш путь, ваш приход.


Перевод А. Ахматовой


ПОЭМЫ


ВОЛЫНЬ


ВОЛЫНЬ


1

Разлеглись поля в просторах, —

Чтоб не сглазить, нет конца им, —

Разлеглись по-человечьи,

Лица кверху обратя.

Шелковистый слышен шорох —

Это, ветром пробуждаем,

Колос на своем наречье

Что-то шепчет, как дитя.

А кругом шумят дубравы,

Войском зеленоголовым

Выстроились — хоть стволины

До единой сосчитай!

Ждут, по-юношески бравы,

Чтоб приказом или зовом

Некий богатырь былинный

Прогремел из края в край...

Вдаль, за счастьем для округи,

Реки тянутся беззвучно,

Что ни встретят по дороге —

Норовят увлечь вперед,

И вослед любой речуге

Вереницей неотлучной

Берега ползут, отлоги,

Направляя водный ход.


2

Понавалены хатенки,

Что котомки, в отдаленье,

И кумятся с грудой груда,

Лежа в травах и пыли,

От больших дорог в сторонке,

В мире и благоволенье,

Будто бы невесть откуда

Их на ярмарку снесли.

Будто помелом чудесным

Кто-то, ревностью пылая,

Из просторов отдаленных

Всех сюда посмёл их вдруг, —

И пошли в соседстве тесном

Коротать года в том крае

Сонмы сёл одноименных,

Городков и весей круг.

Уточек на речку шибко

Гонят девочки-резвушки;

Мчаться полем что есть духу —

Их любимая игра.

Небеса глядят с улыбкой

На мальцов из деревушки, —

Одному влепили плюху

У крестьянского двора.


3

У местечка у любого

Встретишь древнюю ограду

С валом, с вышками для стражи,

С пустырями в их кольце,

И придут на память снова

Битвы, что столетья сряду

Здесь кипели: приступ вражий,

Дым и пламя в крепостце...

Человек колодец роет,

А соседи трутся сзади

И на труд его часами

Смотрят, потеряв покой,

Если ж вдруг он кость отроет,

Затрубят во всем посаде,

Что скелет, мол, найден в яме,

Найден клад бог весть какой...

Он, усилия удвоя,

На монету вдруг наткнется,

И, блюдя обычай старый,

Спрячет он ее, — и вот

Вольной птицей полевою

По просторам весть несется,—

Из села в село мажары

Весть развозят круглый год...

Путь наезжен — без надсада

В нем звучат колес напевы,

И коням не ошибиться,

Без вожжей идя в пути.

Встретятся возы — и надо

Одному свернуть в посевы.

Знают кони — там пшеница,

Не решаются идти...

Кони вдаль плетутся вяло,

Клонит возчика дремота,

Пассажир щекочет щеки

Стебельком ему слегка.

«Спишь?» — «Избави бог! Нимало!

Просто так — припомнил что-то...»

Небеса добры, глубоки,

Дружелюбны облака...


4

Тянет петь в дорогах края

Вольно и звонкоголосо,

Петь о том, что нет желаний,

Был бы только окоем,

Только шла б, не отдыхая,

Вдаль телега и колеса

Пели в хлебном океане

О бездумном, о своем.

И поют, поют дороги,

Братски льнущие друг к дружке

И оплетшие поселки,

Как веревочная сеть.

День и ночь их топчут ноги,

День и ночь на деревушки

Прут возы, и щебень колкий

Не перестает хрустеть...

Едешь волею-неволей,

У дорог в плену везде ты...

Рожь стоит там, тень отбросив,

Ребятишки ль гонят скот?

Нет, подводы средь раздолий

Без числа растут с рассвета,

И пасутся средь колосьев

Их колеса — чуть восход.

И тоскуешь по подводе

В утро светло-голубое,

Тянет ехать до заката

Под колесный стук и гром...

Вслед за солнцем в синем своде,

Вслед за облачной гурьбою

Ехать — и, прибыв куда-то,

Расплатиться серебром.


5

У корчмы, в тени укрытой,

С лошадей снимают шорки,

И к сараю, где криница,

Их ведут на водопой.

У криницы ждет корыто.

Вот уходят вниз ведерки,

Вытащив их, пьет возница,

Загорелый и рябой.

Жадно пьет, жарой измаян…

И к студеным ведрам кони

Тянут губы в легкой дрожи.

Посвистит им молодец,

Крикнет: «Овсеца, хозяин!..

Рыжий, не спеши, не гонят,

Для тебя достану тоже!» —

Да и сплюнет под конец.

Повалявшись по бурьяну,

Лошаденки в путь готовы.

Скручивает он цигарку:

«Затянусь-ка напослед.

Упряжь ли в порядке, гляну,

И пошли стучать подковы,

Лишь на рыжего я гаркну,

И — версты в помине нет...»


6

Искони живется славно

Края баловню — Горыни.

То в полях средь разнотравья,

То в лесах, где глушь черна,

Берега обходит плавно,

Вся как кубок, полный синей,

Свежей влаги, — хоть за здравье

Осуши ее до дна.

Гонит волны в хлипкой пене

Из дубравы и в дубраву,

В зной и стужу цвет меняя

Расторопных струй своих.

Шепчут боры: «Из владений

Наших что тебе по нраву?

Выбирай, Горынь родная,

Лучшее бери из них!

Травы здесь дерев ярчее,

И как шелк песок прибрежный,

Тень прохладою богата...

Босиком к тебе в жарынь

Изо всей округи жнеи

С шутками и с песней нежной

От рассвета до заката

Всё идут, идут, Горынь!»

Виснут над Горынью боры,

Всюду их разноголосье,

Солнце сучьями тугими

Заслоняют что есть сил.

И в волынские просторы

Всё летят, летят колосья

В посвисте ветров, какими

Бог Волынь благословил...

Морщится Горынь — чего-то

Ей желается; к ней вести

Мчатся с юга... Взоры жмуря,

В даль безвестную плывет...

Всю Горынь берет дремота,

Ей тепло и знобко вместе.

Прошумит в вершинах буря,

И яснеет небосвод...


7

День проездив, перед зорькой

Станут на дворе трактирном,

Лошаденок тихомолком

Распрягут, осмотрят кладь,

Вытянут по рюмке горькой,

Пирогом закусят жирным

И уже не знают толком,

Что еще им предпринять.

Что в трактире за духмяны!

Там в ломтях на стойке студень.

Мягкий, земляной, щербатый

Глиною посыпан пол.

С четвертью корчмарь румяный

Вертится среди посудин, —

Там и чувствуешь себя ты,

Будто бы в свой дом пришел.

Убраны коржи со стойки, —

Сбыту нет им, зачерствелым,

Пряник заперт в шкаф старинный.

«Ну, честной проезжий люд,

Хватим-ка еще настойки!

Что слыхать на свете белом?»

Отвечают с важной миной:

«Что? Живут да хлеб жуют...»


8

Люди в каждом городишке

Взад-вперед снуют жучками

Или же толкутся, стоя

В переулочках кривых.

Кто-нибудь, поймав вестишки

В суетне, в немолчном гаме,

Мчится, как дитя большое,

Высыпать соседям их.

Там, о времени не зная,

Закусить чем свет садятся,

Смерклось — спать идут, ведь надо

Встать с коровою как раз.

Знают лишь от века в крае,

Как молитвенник и святцы:

Если с поля гонят стадо,

Стало быть, уж поздний час...

Вот по уличкам поселка

Поспешает, вам неведом,

Человек, — в нем столько прыти! —

Заработком увлечен,

Мчится он, жужжит, как пчелка...

Если же пуститься следом

И спросить: «Куда бежите?» —

Толком не ответит он...

Да и знать ему нет нужды!

Что имеет он, безвестный,

И чего бы несомненно

Он хотел в своем дому?

Он, вопросов этих чуждый,

Скажет: есть, мол, царь небесный,

Значит, о судьбе вселенной

Печься только лишь ему!..


9

Вот и сумерки настали.

От возов и от скотины

Пыль над шляхом: всё стремится

В нетерпенье ко дворам.

На дверях — замков медали,

Все завалинки — из глины,

Хорошо на них сидится

В тихий час, по вечерам.

Едут люди с сенокоса

Посреди ржаного моря.

Едут — и на всю округу

Песню грусти тянут в лад.

Девушка, откинув косы,

Начинает; парень, вторя,

За руки берет подругу,—

Оба опускают взгляд.

Запевающей деревне

Отзывается вторая;

Две другие поневоле

Пристают; звучна, проста

Песнь — и что ни миг душевней,

И, в раздумие впадая,

Всё внимает ей, доколе

Не сгустится темнота.

Вот зажглись среди равнины

Огоньки — их взор не зорок!

Будто бы во тьме чего-то

Ищут ревностно, без слов.

Вот погасли — до едина —

Керосин, как видно, дорог!

Знать, домишкам спать охота, —

Спите, спите, добрых снов!


10

Подъезжая под местечки,

Видишь кладбище с оградой,

Двор корчемный чуть подале

И аптеку заодно.

Через рвы лежат дощечки,

Коз найдете, если надо,

Молотилку пожелали —

Поезжайте на гумно.

С каждою корчмою здешней

Дружит вывеска из жести,

Зелень крыши, и собаки,

Словно львы, и двор, и сад.

Зреют раньше в нем черешни,

Чем в других садах предместий,

На заборах (помни всякий!)

Гвозди понабиты в ряд.

Но до них какое дело!

Ветви, спелый плод склоняя,

Тычутся в глаза листвою, —

Лезть да рвать — излишний труд!

Нагрузил карманы смело

И подался... Мать честная,

Ведь плодов родится вдвое

В лето будущее тут.

На ступенях и в сторонке,

Ложку ткнув за голенище,

Ожиданием измаян,

Разный кучится народ.

Этот мнет письмо в шапчонке,

Тот со скуки в рюмку свищет, —

Дверь корчмы когда ж хозяин,

Смилостивясь, отопрет?

В день субботнего гулянья

Куст сирени молит жарко:

«Парни, девушки, с собою

Прихватите и меня!»

И, почтя его желанье,

Гроздь за гроздью рвут гурьбою.

Тщетно злобствует корчмарка,

«Жуликов» в окне браня.

А в саду: черешни, дули,

Слива рядом с крутоскулым

Яблоком окраски алой, —

Что захочется, бери!

На поляне виден улей,

Схожий с деревушкой малой;

Пальцем ткни — и грозным гулом

Рой ответит изнутри.

Вишни, тонкие, как трости,

Сплошняком стоят обычно;

Словно индюки, красиво

Надуваются плоды.

Явятся в субботу гости —

И, радушной став на диво,

Их корчмарка самолично

Потчует на все лады.


11

День горит от зноя злого.

Небеса, как губка, сухи.

Щекоча их, в мутной сини

Тучка вялая ползет.

«Боже, как кусают мухи,

Сладу с ними никакого!

Сколько развелось их ныне!» —

Слышны стоны что ни год.

Отобедав, нужно малость

Подремать, — ведь нет спасенья

От свирепых мух, от жара, —

О, как в полдень он тяжел!

Трупом площадь распласталась,

Рты раскрыты, храп, сопенье...

И — на страже у товара —

Дружно вьется пара пчел.

Городишко впал в истому.

Пусты лавки — нет почина...

Мимо них снуют часами

Вихри пыльные одни.

Крамарь[15] поболтать к другому

Ходит; на ступеньки чинно

Сядут — и клюют носами

В жидкой и сухой тени.

Снится им умалишенный:

В полушубке нараспашку

Одиноко по майдану[16]

Он проходит вдалеке.

Знойным солнцем обожженный,

Он, как лист, жует рубашку,

Он шатается, как спьяну,

Стиснув камень в кулаке.

От мясной — он к бакалее:

Нюхает сухие кадки;

Задержавшись на пороге,

Из бутылки масло в рот

Льет, дрожа, как в лихорадке.

Крамарь — палкою в злодея,

Угодил он прямо в ноги —

Прочь спешит, хромая, тот.

Как велит обычай старый,

Торг в четверг идет горячий,

В понедельник в лавках бойко

Что ни есть распродают.

Так сменяются базары,

И, друг другу вновь удачи

Пожелав, густой настойкой

Чокаются там и тут.

Нагружают воз за возом

Всякой всячиной занятной

И пускаются из дому.

Вот уж на пути большом

Городок один к другому

Медленным ползет обозом,

Чтобы, заваль сбыв, обратно

Воротиться с барышом.

Но в особенном почете

В том краю благословенном

Конский рынок — за чертою

Сельской или городской.

Маклер с тростью на отлете,

В лапсердаке[17] неизменном,

Вея блеклой бородою,

Там толчется день-деньской.

Набежит на рынок свора

Забияк — вокруг сначала

Рыщет, разводя руками,

А потом, среди людей

Матерого сцапав вора

И осыпав тумаками,

Вопиет, что опознала

Выкраденных лошадей.

Кони ржут и брызжут пеной,

Свищет кнут — в галоп короткий

Их пускают — ветер-кони!

Вот уж торг заводят там

Немцы — каждый в балахоне

И с подстриженной бородкой.

Вот, сойдясь в цене, степенно

Ударяют по рукам.

В зубы поглядят пытливо

Лошадям — и прочь с базара:

Спрыснуть сделку, рассчитаться

Завернут в шинок тотчас.

«Зверь — вот этот, с красной гривой!

Пегому как раз он пара...»

Вот народ — в шинке, в прохладце,

Глянь, идут и скамьи в пляс.

Обтирая лоб и скулы,

Содовую пьет без счета,

Пьет — и жаждою томится

Продавец. Прищуря взор,

Фыркает: «Тепла водица!»

Пьет сосед, весь мокр от пота,

Прочь отходят балагулы[18],

Кончив дельный разговор.


12

В путь тряпичники с мешками

Выступают на рассвете.

Тощи, полуголы, босы,

Палки выставя вперед,

Осторожными шажками

Ходят женщины и дети, —

Ворошат они отбросы,

Каждый что-нибудь найдет.

И мешкам пихают в зевы

Всякий хлам рукой проворной,

И мешки, раздувшись важно,

Множатся года и дни;

Без распашки и посева

Так вот и растя упорно,

Ближней фабрикой бумажной

Бредят, грузные, они.

Станет вдруг молва глухая

Всем тряпичникам известна, —

Смотришь, скопом сухопарым

Устремляются сюда:

Пыль клубя, возы с товаром

Тянутся в степи окрестной, —

Словно тучи, распухая,

Их чернеет череда.

В гости из большого мира

Приезжает днем счастливым

Коробейник: он с набором

Колец, брошек без числа.

Блещет на колечке дивом

Синий уголек сапфира,

И люба девичьим взорам

Брошка — медная пчела.

И обступят понемножку

Коробейника в местечке

Девушки из всей округи;

К пальцам толстым наугад

Примерять начнут колечки.

С хламом побегут прислуги:

Тряпку дашь — получишь брошку,

Обменяться каждый рад.


13

Доверху полны подвалы.

Громоздятся на подводах

Горы овощей и хмеля —

С урожаем повезло!

День приходит запоздалый

И — торопится на отдых;

Пробежит еще неделя,

И — развеется тепло.

Ищут в поределых травах

Место теплое утрами

Ребятишки на пригорке, —

Грустно солнце светит им.

В кучи сметены ветрами

Листья... Бедняки, собрав их,

Растирают, курят — горький

И душистый вьется дым.

Освежил рассвет крылечки

И на крыши сбросил иней.

Камышом, листвою прелой

Пахнет в воздухе сыром.

Нет купальщиков на речке,

Лишь кассира встретишь ныне:

Он купаться ходит смело

До морозов — день за днем.

Впрочем, утверждает каждый,

Что детина тот могучий

Тронулся, избави боже...

Прачки — слух идет в селе —

Видели его однажды:

На заре, в мороз трескучий

Лез он в прорубь без одежи —

Было это в феврале.

К вечеру, глядишь, по стеклам

Дождь стучит, косой и колкий;

Свесясь, как мотки шпагата,

Тучи низятся к земле.

И под небосводом блеклым

Ловят, ловят их проселки

И проезжих торовато

Оделяют в мокрой мгле.

Дождь три дня над деревенькой

В ней сухой не сыщешь кочки.

В узких улочках вдоль прясел

Бурный катится поток.

Выставляет кадки, бочки,

Чтоб намокли хорошенько,

Всякий, кто еще не квасил,

Не солил на зимний срок.

В липкой жижице на мили

Потонул простор и хмуро

Возвещает: за ворота

Носу показать не смей!

Так вот лето проводили,

В осень въехав, как в болото,

Этот — неизменной фурой,

Тот — подводою своей.


14

Осень — с грязью непроезжей!

За морозцем — слякоть снова.

Но — бессильные потуги:

Одолеть зима должна!

Вот приходит первоснежье,

Кроя голизну округи,

Словно платом из льняного,

Стираного полотна.

Санный путь пролег в просторе

Так теперь езда другая;

Лошадей лишь тронь — и сани

Заскользят средь белизны.

Бодрствуют пути в тумане,

Будто снег оберегая;

Сани мчатся в снежном море,

Как под парусом челны.

Что с того, что стужей небо,

Долгой и крутой, богато.

За певучим самоваром

Нет ни скуки, ни тоски:

Учатся считать ребята,

И выигрывают с жаром

Козок, слепленных из хлеба,

Друг у Друга старики.


15

Есть в краях свои повсюду

Поджигатели и воры.

Гицель[19], кем-то подстрекаем,

Наезжает что ни год,

Вот уж бабьи разговоры:

Мол, опять шалят под гаем:

Что ни год честному люду

Досаждает пришлый сброд.

Гицель с будкой обветшалой

Заявляется, кочуя.

Средь базара, спину сгорбя,

Остановится одёр.

Наутек куда попало

Мчатся псы, беду почуя;

Будто в человечьей скорби,

Молят: спрячь, пусти во двор!

Торжествуют мальчуганы, —

До ученья ли ватаге?

Пламенем горят глазенки,

Молотками бьют сердца.

Мастерит ловец арканы,

Детвора наперегонки

Псам вослед летит в отваге,

И веселью нет конца!

Судный день для псов бездомных, —

Не уйти им от расчета:

«Этот смерть обрящет в муке,

Выживет на время тот».

Настигает жертв охота

Даже в уголках укромных.

Лишь аптекарь «на поруки»

Своего щенка берет.

Любопытствуя, в окошки

Утром ранним кинут взгляды:

Никого не приневолишь —

Гицеля простыл и след!

Что ж? Пускай журятся кошки!

Вот так парень — хвастовство лишь!

Псы же сами, думать надо,

Сдохнут через пару лет.

Лишь вдали, где тын понурый,

Шесть худых собак недобро

Оскаляются в канаве,

Обретя судьбу свою.

Лапы вместе, сняты шкуры;

Спят они, нагие ребра

Солнцу знойному подставя, —

Спят и снятся воронью.


16

Лекаря имеет всякий

Городок, и адвоката,

И доносчика... Чуть ветер

Вздует пламя где-то вдруг,

Побежит со звяком ведер

Рой соседей, кинув хаты,

И стекутся вмиг зеваки,

И сомкнут гудящий круг.

Погибают до единой

Лавки... И от дома к дому

Ходит, за грехи наказан,

Погорелец в злой тоске.

На ухо один другому

Шепчет — дескать, видел раз он,

Как поблизости детина

Рыскал с банкою в руке.

«Лишь к зиме набили клети,

Как послал господь невзгоду —

Будь всеведущ, как пророки,

Отвратить беду сумей!»

Этот — как опущен в воду,

Стиснут рот, в морщинах щеки,

Вон из кожи лезут дети,

Утешая матерей.

Полон город женским воем,

Грудь царапает иная,

Черная пришла суббота —

Не смолкают плач и стон.

«Цыц! Мы лавки вновь построим!» —

Причитанья прерывая,

Вдруг выкрикивает кто-то,

Выкрикнул — и сам смущен.

Вот неделя, вот другая,

И Бердичев, франт чванливый,

Заявляется с кредитом:

«Слово честное — залог!»

Он, товар хваля, твердит им:

«Нужно брать, не рассуждая,

Соглашайтесь — и счастливой

Ярмарки пусть даст вам бог!»

Только минул день субботний,

Смотришь, ввозят доски, бревна;

Начинают строить рьяно;

Спор заводят меж собой,

Лая друг на друга, словно

Шавки из-за подворотни:

Место посреди майдана

Хочет захватить любой.

У проселка посвободней.

По примеру городскому,

Скоро весь завален тесом

Он, как грудой мертвых тел.

«Дал бы место хоть колесам, —

Говорит сосед другому. —

Дом возводишь, а сегодня

Погреб строить захотел!»

Ссорятся, приходят к миру:

Вновь продажа, купля снова;

Крышу хочется повыше, —

Ставь на долгие года!

Выстроены по ранжиру,

Свежей краской блещут крыши:

Глянь, к пожару вновь готова

Стройных лавок череда.


17

Не пришла однажды с луга

Лошадь с доброю уздечкой;

Как-то две коровы к сроку

Не вернулись в хлев. И вот

Высыпало всё местечко,

Взволновалась вся округа,—

Поутру идут к «пророку»:

Он лишь, дескать, их найдет.

Годы средь поселков местных

Он кружил, как бесноватый, —

То ль возница, то ль в погоне

За наживою делец.

С юности он завсегдатай

Пестрых ярмарок окрестных;

Все ему знакомы кони

В крае из конца в конец.

Он в хибарке одноногой

Проживает на погосте...

Дни проводит за Гемарой[20]

И дела вершит старик.

Худ он — кожа лишь да кости,

Заикается немного,

Но любую — жулик старый —

Разрешит загадку вмиг.

Люд он встретит на пороге

С видом грустным, но достойным:

«Что-нибудь стряслось, сыночки?

Подозренье на меня?

Все обследую дороги!»

Можно быть вполне спокойным:

Словеса его до точки

Сбудутся — того же дня.

Но когда малы утраты —

Самовар, часы стенные, —

То к нему ходить бесплодно,

Крест на них поставь тотчас.

«Что тебе еще угодно?» —

Спросит он, к стене прижатый.

«Ты замашки брось дурные», —

Скажет он, прищуря глаз.

Если ж не велит он, нужно

Слушаться его... Из дома

Исчезая беспричинно,

Он к вечерне — тут как тут.

«Дока этот старичина

В лошадях», — толкуют дружно.

«Как букварь, ему знакомо

Это дело», — бает люд.

Пасха — в белом он наряде;

Молится усердно богу;

Бодрствуя, всю ночь Агаду[21]

Он читает... Верой сыт,

Лишь мацу неделю сряду

Он вкушает понемногу...

Льнут к его окошку, глядя,

Как молитву он творит.


18

Вот средь улицы, на тачке,

Ящик: две на нем бутыли

Ярко-красного сиропа;

День-деньской сидит вдова

На припеке, в вихрях пыли.

Улица — в полдневной спячке,

Нет ни голоса, ни топа,

И хмелеет голова.

Напоказ — в коробке чайной

Жареный миндаль, ириски...

Там всегда найдешь их, глянув,

Цвель на них давно легла.

Грязная водица в миске

Для промытая стаканов,

Кружится клиент случайный —

Захудалая пчела.

Разложив, как на базаре,

Скудный свой товар, почина

Ждет старуха, ковыряя

Пальцами в ушах... Полна

Круглая ее корзина

Всяких семечек до края;

Продает, сама поджаря,

Их стаканами она.

Но с водонапорной будки,

Сверху куполообразной,

Издали доходит спорый,

Бодрый, неуемный гуд.

Днями и ночами (шутки!)

Не стоит ни мига праздно.

Слышно, золотые горы

Там без устали гребут!

Кто же в силах с ней сравниться.

«И в субботу — вот проклятье! —

Отпускает людям воду», —

Слышен вдовий шепот злой.

«Чтоб добра вовек не знать ей,

Боже, чтоб ей развалиться!

Но — несчастьям нет к ней ходу,

Хоть о стенку головой!»


19

Дни за днями, словно миги,

Пролетают бесполезно.

От поездки ошалелый,

Вновь еврей в своем дому.

Вот приходит «китель белый»[22],

Предлагает он любезно

Расписаться в толстой книге

И дает листок ему.

Он в карман листка не прячет,

Он — к соседу: «Вам понятно?»

Трепеща, супруга вскоре

В дом во всю вбегает прыть,

На щеках алеют пятна...

То — повестка! Должен, значит,

Быть свидетелем он. Горе!

Что он станет говорить?

Но — зовут — идет на зов он,

Ведь шутить нельзя с властями!

Руки за спину, рысцою

В суд спешит он, страх тая.

Возвращается, взволнован

Садом, разными цветами

И ограды высотою —

Здорово живет судья!

«Я б, признаться откровенно,

Продал этот двор обширный,

Поживился б золотыми, —

Только бы господь помог.

Любо торг вести с такими —

Глядь, урвешь кусочек жирный, -

Здесь же скачешь ежедневно,

А в итоге — лишь плевок!»


20

Ждет весна, когда сменить ей

Зиму, полную упорства.

Медленно отходит лето

У проулков на руках.

Осень, в желтое одета,

Лист дерет рукою черствой,

Но светло ее прибытье,

Рады гостье в городках.

Время так проходит тихо,

Как для пчел в степной долине.

Встав с зарей, ушел из дому —

И пропал средь пустырей.

Кровь согрелась — разве лиха

Не хватает молодому!

Что? Со скарбом воз? — С Волыни

Собирается еврей.

И, во все концы открыты,

Ежатся во мгле проселки,

Лежа с тропами в обнимку

Под сырым ее холстом...

И стучат, стучат копыта,

И леса склоняют челки,

Глядя, как бежит сквозь дымку

В мир бескрайний путь с путем.


1918

Перевод Д. Бродского


ЧАТЫРДАГ


ЧАТЫРДАГ


1

Дороги всех широт меня к тебе вели,

И вижу я — твой плащ весь в облачных заплатах.

Отшельник каменный в щетине чащ косматых,

Каких ты ждешь вестей из дальних стран земли?

Тебя благословил, как сына, свод небесный,

Ты бурями крещен и солнечной тоской.

Зачем бугристый лоб ты устремляешь в бездны?

Считаешь ли светил неисчислимый рой?

Скажи, что ты узрел в огромной звездной дали?

Скажи мне, что прочел на голубой скрижали?

Ты солнцем опьянен, о звездочет и маг!

Спешу к тебе, забыв порывы и желанья,

Твой лик мечтателен, твой торс как изваянье,

Твоею тишиной ульюсь я, Чатырдаг!..


2

Дана Алушта в дар тебе, о властелин!

У ног твоих страна, расцвеченная ярко,

Вся в виноградниках и в зелени долин.

Откажешься ли ты от этого подарка?

Макушкой бритою вдали блестит мечеть,

Гвоздями домиков утыканы отроги,

В мечети той мулла, скрестив кривые ноги,

Визгливо силится свои молитвы петь.

Иду к тебе сквозь мир зеленый, беспокойный,

Где овцы на лугах, где кипарисы стройны.

Ты спишь? Не слышишь ты мой осторожный шаг?

Теснятся хижины пред гордым великаном,

Крадется черный лес взлохмаченным цыганом.

Твоей тревогою дышу я, Чатырдаг!..


3

Куда в рассветный час свой отблеск море денет?

Кому подарит луч, раздробленный волной?

К тебе, о Чатырдаг, как лань, бежит прибой

И пеной золотой далекий берег пенит.

Кому в закатный час ты ослепляешь взор,

Олень, украшенный сверкающей короной?

Ты блещешь предо мной, встав из морского лона,

Соленой грудью волн тебя вскормил простор.

По-братски делишь ты с лазурными волнами

Всё золото лучей, всё солнечное пламя

И огненных овец на склонах, на волнах.

Рассветные лучи резвятся, как ягнята.

Шар солнца над водой встает, а в час заката

Заходит за твоей спиной, о Чатырдаг!..


4

На россыпи камней, шлифованных волной,

Купаются в лучах коричневые спины,

Как будто с крутизны комочки влажной глины

На берегу морском рассыпаны тобой.

Колени, голени мелькают в пене белой,

Песок и серый ил на шеях, на боках,

Как будто к твоему подножью, Чатырдаг,

Погибших выбросил прибой осатанелый.

Стальной кольчугою вздымается волна,

Стеклянным колесом прокатится она

И станет ливнем брызг и белоснежной пеной.

Я в центре хаоса, в бушующих волнах,

Как будто в этот бой меня — мечту вселенной -

Ты бросил с высоты, безмолвный Чатырдаг...


5

Шеренги черных волн ползут, как цепи рот,

Ползут, прикрытые бронею мрака черной.

“В атаку!” — ветер взвыл охрипшей медью горна,

И грозные войска бросаются вперед...

Полки седых вояк, густых бород отряды,

Рты искорежены, блестит зубов оскал.

Вздымаясь, катятся хрустальных гор громады

И рушатся, дробясь о грудь прибрежных скал.

А ты, как ночи дух, чернеешь в царстве мрака,

Твой рот окаменел, ты нем, ты глух, однако

Улавливаешь вдруг далекий гул атак,

От века ни пред кем ты не сгибал колени,

Не видишь сверху ты гремящих волн паденье,

Но издали врага ты чуешь, Чатырдаг!


6

Стихия в клочья рвет свой голубой наряд,

Лохмотья сбросила и прыгает с разбега,

Роняет пену с губ, совсем как хлопья снега,

И гонит к берегу стада седых ягнят...

Ты видишь, Чатырдаг, китов безумных стаи,

И львы крылатые ревут у ног твоих.

Здесь море, боевой короною блистая,

Возводит крепости и разрушает их...

Его дыхание, как сто ветров, могуче,

Разверзло пропасти, нагромоздило кручи,

Швыряет на берег большие валуны;

Бездомных каравелл вдали белеют снасти,

Восставшие валы их снова рвут на части,

Не ищет пристани мятежный дух волны...


7

Растратило свой пыл разгневанное море,

Уснуло, откипев; седой простор затих,

Он держит тишину в объятьях голубых,

И нежность светится в его лазурном взоре.

И чайки, словно пух, парят над синевой,

У каждой в клюве нить сверкает золотая,

Тугой клубок лучей распутывает стая,

Он издали похож на остров огневой...

Большой баталии раскаты отзвучали,

Безмолвьем скованы темнеющие дали,

Лишь изредка волны вздымается кулак;

Заката зыбкий мост морская гладь качает,

Но мира эта хлябь ни с кем не заключает,

И гулу вечных битв ты вторишь, Чатырдаг.



8

О море Черное, в безмолвии ночном

Лежишь, приковано к земле цепями штиля;

Утесы над тобой испуганно застыли,

Дороги сходятся, даль осенив крестом…

Лучи седой луны в твоем трепещут взоре,

Как пальцы призрака, ползут из темноты;

Объятья черные раскрыло миру ты,

Никто не вырвется из рук твоих, о море...

Шеренги скал немых глядят в глаза судьбы,

Их лысины блестят, в чернильных пятнах лбы.

Которую из них пожрет пучина прежде?..

И мнятся вопли скал... Здесь места нет надежде.

Дельфины быстрые стремятся ввысь взлететь,

А скалы замерли, страшатся мрак задеть...


9

Стоишь ты, Чатырдаг, высок и горделив,

Как складки мантии, твои спадают склоны,

И взгорья свитою коленопреклоненной

Покорно держат шлейф, у ног твоих застыв...

Лежат перед тобой косматые долины,

Ползут к твоим ногам дороги, как ужи,

Навытяжку стоит вдали Екатерина,

Хоть птичье молоко подаст — лишь прикажи…

Бросают волны соль тебе в глаза, но, скован,

Стоишь недвижно ты... Неужто заколдован?

Или с рожденья слеп и видишь только мрак?..

Слепец, тебе в глаза смеется даль морская,

Твои рабы молчат, глядят в простор, не зная,

Что ты утратил здесь, что ищешь, Чатырдаг.


10

К тебе, о Чатырдаг, крадутся облака,

Их черным бархатом твое чело увито,

Ползут к твоей груди, касаются гранита,

Твоим страданием обмыты их бока...

Мелькают облака, как птиц полночных крылья,

Как соглядатаи, они ползут с высот;

Их перья черные твой голый торс покрыли,—

Уходит туча прочь, а новая ползет.

И ты растешь, растешь, одетый в покрывало,

Уже стираются все грани, все начала,

Ты, словно перьями утыканный, распух.

Ты в оперенье скал сидишь, как филин старый,

О каменный чабан, мертвы твои отары, —

К тебе ползет из бездн могильный тяжкий дух...


11

Ключи поют хвалу тебе, о Чатырдаг,

На виноградниках они журчат, в садах,

Руками влажными твое лаская тело:

“Пришли мы напоить твой мир, твои сады,

Где гибкая лоза от жажды помертвела;

Нас каждый персик ждет, к нам тянутся несмело

Все стебельки твои, все грядки, все плоды...

Босые девушки, как лани молодые,

Омоют в сумерки свои тела нагие,

Руками смуглыми любимых обовьют”.

В ночных садах — покой, дневной закончен труд.

Ты спишь, и родники не нарушают дрему,

Прибою внемлешь ты, далекому, глухому...


12

И к виноградникам крадутся родники —

Тобой плененные серебряные девы,

Касаясь лунных струн, поют свои напевы,

Целуя тонкие побеги и ростки...

И струи, прыгая, играют на кимвалах,

Стремится каждая к растенью своему,

Рассказывая быль о тех подземных залах,

В твоем, о Чатырдаг, таинственном дому.

В твоей груди сокрыт пьянящий чудо-камень,

И он недостижим, он под семью замками.

Но пленницы твои крадутся наугад,

И, усыпив тебя своим певучим звоном,

Живящей влагою бегут к долинам сонным,

Где бледны персики, где зелен виноград...


13

Тебе, о Чатырдаг, высь соткала повязку,

Священную чалму из девственных снегов,

И седина твоих заснеженных висков

Рассказывает нам времен далеких сказку...

Дробится яркий луч на белизне твоей,

Здесь ветры сходятся над каменистым склоном,

Им этот мир знаком с его начальных дней,

И торс твой закален дыханьем их студеным...

Безмолвный Чатырдаг, над головой твоей

Те ветры празднуют вселенной юбилей

И чащу всех тревог за вечность подымают,

Беседуют о том, как первый луч возник,

О том, как родился из моря материк,

И каждый из ветров о чем-то вспоминает...


14

И вот свои войска остановило море,

Отряды грозных волн сковало немотой,

Смолою черною им залил рты покой, —

И слышно в тишине: о прошлом ветры спорят…

Нам ветры говорят, как пахнет плоть долин,

Как пламя, затвердев, грядою горной стало.

Здесь каждая скала торчит куском металла —

Ползучей зеленью обвитый исполин...

А море, как всегда, лежит котлом бездонным,

И, как всегда, кипит под солнцем раскаленным,

И, обнажив клыки, на штурм земли идет;

Ни с кем не знается оно, глядит угрюмо,

Не хочет никому свои доверить думы,

Лишь пенистым волнам — хребтам бегущих вод.


15

На лбу твоем видны соленых брызг следы,

Они — как оспины на коже виноградной:

Седой простор морской — твой недруг беспощадный

Грозит, о Чатырдаг, убить твои сады.

На вотчину твою, прозрачный шлейф раскинув,

Жестокий свой налет свершает саранча,

Тебя сжигает жар полдневного луча,

И вгрызлись ящерки под ногти исполину…

Размотанный тюрбан на голове твоей,

И виноградники на рубище полей

Пришиты стежками, как свежие заплаты;

Побеги гибкие испепеляет враг,

Твои рабы молчат, как будто виноваты,

Как будто им грозит твой суд, о Чатырдаг!..


16


ИЗ АЛУШТЫ В ГУРЗУФ


1

Как вехи на пути — массивы цепи горной,

Толпится стадо гор кудрявой барантой,

Спускаясь к берегу, бредет на водопой,

А в воду не идет — страшится глуби черной.

Но как сюда попал гранитный носорог? —

Он пьет, припав к воде, и ноздри раздувает,

Посеребрен луной его округлый бок,

Одетый мглой Гурзуф с его хребта свисает.

Тропинки вдаль ведут, шагает пешеход,

И юный кипарис, недвижный, полусонный,

Целует облако в голубизне бездонной;

Фасады белые бегут за поворот, —

Их кто-то разбросал на всем пути далеком,

Чтоб снова не попасть в Алушту ненароком…


2

Но позади Гурзуф — уже в семи верстах,

Навстречу нам — хребты, зеленой чащи полог

И цифры черные на верстовых столбах,

Шесть верст проехать нам — и Ялта: путь

недолог…

Еще две-три версты — и кончился подъем,

Теперь, дружок, держись — покатимся с откоса;

Повозка дребезжит, внизу гремят колеса,

И оглушает нас порожних ведер гром...

И снова поворот. Шарахаются кони.

Навстречу вынырнул шальной автомобиль,

Он мимо пролетел, подняв завесой пыль,

И прячем лица мы за пыльный тент, в ладони,

Дорожной пыли шлейф взметнулся и повис.

И вновь берем подъем, и вновь съезжаем вниз.


17


СИМЕИЗ


Тиха морская даль, одета грустью сизой,

У ног утесов спит стальная гладь воды;

Ей снятся груды лун и скал седых ряды,

Прикрывшие собой молчанье Симеиза...

Как замки, над водой утесов строй навис,

Русалки здесь живут, а там — жилье дракона;

И ночью чудится, как из морского лона

Тайком на бережок выходит Симеиз...

Устало море, спит, а полночь голубая

Над ним склоняется, как нянька, обнимая,

И чутко слушает немую глубину...

Но, сбросив лунный сон, ворчун очнулся старый

И просит, засверкав, чтоб ночи темной чары

Вернули Симеиз в подводную страну...


18


КУРБАН-БАЙРАМ


На берег сумрачный, ворча, волна плеснула —

Вот так бросается к телеге волкодав.

Сняв бубенцы с коней и четки в руки взяв,

Татары шепчутся: “Письмо из Истамбула!..”

Ждет отдых лошадей, спят тропы по горам,

Забравшись в огород, стоит овца уныло, —

Она бы все кусты, все травы расспросила:

Не завтра ли в селе справляется байрам?..

Ползет в долины ночь, и синий сумрак плотен,

Он кутает сады, вершины гор и крыши;

Тоскливый плач муллы взлетел над тишиной.

А волны всё ворчат, как псы из подворотен,

Прижались домики к подножьям гор, как мыши,

И чутко слушают, что шепчет мрак ночной...


19

Мне солнце до крови подошвы обожгло,

И захлестнул меня густых колосьев пламень.

Дневной истомою глаза заволокло,

И тело всё блестит, как под волною камень.

Чешуйки на щеках. Целуется со мной

Песок. Я весь горю. Я говорю с камнями.

О плечи молнией дробится луч дневной,

Он шею мне оплел злачеными ремнями.

В ресницах блещет луч. Я пеною омыт.

Мне снится: надо мной вселенная простерла

Орлицы гнутый клюв — Ай-Петри гордый щит.

Нет, я от солнца пьян, я солнцем сыт по горло,

О плечи молнией дробится луч дневной.

Болтаю сам с собой...


20

С трудом я сбросил ночь... И день во весь размах

Раскрылся предо мной от скал до окоема, —

За мною по пятам он шел, в его зубах

Желтела длинная, хрустящая солома.

Он всё с меня сорвал, и я остался гол,

Он в плоть мою вонзил соломы острой пламя,

За мною по камням по раскаленным шел

И окружал меня, касаясь губ губами.

Он обхватил меня железною рукой,

Опутал ноги мне, перехватив дыханье.

Мой лоб отяжелел, и пот со лба — рекой...

Под скалами вода, и сини полыханье —

Внизу и предо мной, и весь я в голубом.

Я сбросил ночь с трудом...


21

О берег тычется слепой верблюд — бурун,

Он хочет здесь прилечь, он здесь задремлет вскоре.

Ты к тайной вечере уже готово, море,

И голубых гостей ты ждешь с наземных лун.

Как у тебя светло, в субботнем блеске, в пене!

С короной звезд к тебе склонился небосклон.

Но лодки мечутся, как жаб двуногих тени,

И серых далей холст весь кровью окроплен.

Благослови хребты. Их головы припали

К чернеющей воде, покой прибрежный пьют.

И трет свой мшистый бок о берега верблюд.

Безмолвье прервано. Вновь посветлели дали.

Ты что-то говоришь гостям с наземных лун.

О берег тычется слепой верблюд — бурун.


22

Кто путь вам преградил, о горы, кто в скитанье

На вас навьючил груз просторов и тоски?

Вам давит небосвод на плечи и виски,

Мечты гранитные, скалистые страданья!..

Увязли вы, как рать, попавшая в пески,

Как опухоли вы — на теле мирозданья.

Что слаще для людей, что выше, чем желанье

Проникнуть в недра гор — пусть кручи высоки!

Но в час, когда плывут созвездья над землей,

Уже не слышите вы наш призыв немой, —

В просторах он летит, но к вам дойдет едва ли...

Вы — каменная боль, гранитные мечты.

Не скажут никому теснин глубоких рты

О том, кто преградил вам путь к бескрайней дали.


23

Ты сотней челюстей грызешь материки,

Грохочут сотни гроз на голубой равнине,

В бесчисленных когтях ты держишь гор твердыни,

Обглоданы тобой утесов костяки…

В завесу вечных тайн вонзаешь ты клыки,

Ты тянешь сотни лап к заоблачной пустыне,

Чтоб жажду утолить, упиться далью синей,

Чтоб сердце охладить, чьи муки нелегки.

О море, в бездне ты рычишь осатанело,

Ты хочешь выпрыгнуть, но непослушно тело, —

Кто в глубину тебя столкнул с прибрежных круч?

Тебе бросает высь кровавый шар светила,

Чтоб снова небесам ты солнце возвратило,

Но к сердцу твоему, как трос, привязан луч...


24

Всё отдано тебе! Всё — в этих берегах!

Но дух твой закален, все блага отвергает.

Волна, как носорог, на отмель выбегает,

И ветры прочь летят, их гонит в горы страх.

Все земли — клавиши, а ты — нутро органа,

Как щебень, брошен в мир протяжный твой хорал;

Простор твой, как меха, он дышит беспрестанно,

То исторгает звук, то снова звук вобрал...

Твоя душа — из брызг, из пены — покрывало,

Твое дыханье — снег, а тело — мрак провала!

Повсюду гибель ждет! Повсюду — глубина!

Скажи, какая страсть тебя волнует, море?

Скажи, какая боль в тебе, какое горе?

Скажи, какой тоской твоя душа полна?..


25

Извивы молнии, как пляска маяков,

Поверхность черных вод огнем изрешетило,

Как будто брызнуло осколками светило,

Клинками пламени просторы распоров…

И волны вздыбились, бои и беды множа,

Синеют пасти мук в соленом вихре брызг.

Несите, ветры, весть о том, что божье ложе

Топтали ноги толп и разодрали вдрызг!..

Присели берега, дрожат утесы в страхе,

И крестят молнии далеких гор папахи,

А волны скалятся, и зубы их блестят.

Ты, море, — шумный пир, как саранча — перуны!

Багровой брагою запенились буруны,

Пьют брагу молнии, как пьют безумцы яд...


26

У черных пристаней на белой пене вод

Баркасы прыгают, как на снегу вороны;

В венке морской травы под рокот похоронный

Плывет на спинах волн погибший мореход.

Жилье — как нетопырь. Его хранят иконы,

Но в окнах ураган о гибели поет;

Лучина грустный свет на стол дощатый льет,

Рыбачку юную пугает мрак оконный.

На пляже свалены топчанов костяки,

Весы — как черепа, дырявы их виски,

Ложатся на весы свист ветра, гул прибоя...

Волна в седом венке — как ложе гробовое.

Гадалка старая рыбачке ворожит,

И карта каждая, как молния, разит...


27

Уснуло сердце вод. Во мгле твои седины,

Волна ползет, скуля, как виноватый пес,

И лижет галечный береговой откос.

О море, скорбь твоя темней твоей пучины.

Ты днем громило дно, песок прибрежных кос,

Ты било в берега, как в лопасти турбины;

И прыгали валы, вздымались, выгнув спины,

Похожие на рой крутящихся колес.

Как бешеный верблюд в погоне за подругой,

Волна гнала волну — и лезли друг на друга,

Вздымала их горбы нахлынувшая страсть.

А ныне ты лежишь, как содранная шкура,

Ты дремлешь в сумерках, пустынно и понуро,

И суша кулаком твою заткнула пасть...


28

Садятся ужинать. Уходят на покой

И морю говорят: “Спокойной ночи, море!”

Но море морщит лоб — раздумье в синем взоре,

И лодки на песок выносятся волной...

Ладони чешуей покрыты, ноги — тиной.

Спят лодки килем вверх, как стадо черепах.

Закатный дождь лучей повис, как паутина,

И отсвет розовый на пенистых гребнях.

А море всё дрожит раскинутой паневой;

В нем — неба синева, и солнца круг багровый

Приложен пластырем к больному сердцу вод.

Закончив ужинать, артель рыбачья встала.

Усталость сброшена — ее как не бывало, —

Стекла с тяжелых плеч, как брызги волн, как пот…


29

Уже ночной улов увозят на возах,

В корзинах слитки рыб — им не уйти из плена;

Хватают воздух рты, в глазах застывший страх,

А в жабрах трепетных сопит морская пена...

Устали рыбаки, бредут безмолвно вслед,

Иной перевернет в корзине рыбье тело;

Опасность позади, тревога улетела,

На лица рыбаков зеленый лег рассвет.

Как на похоронах, плетется конь уныло,

На морде — чешуя, и ноздри залепила,

Чихает бедный конь, дробинки слез текут.

Рыбачьи невода колышутся на кровле,

Просохнув на ветру, висят до новой ловли.

Кричит возница: “Н-но!” — и лихо свищет кнут.


30

Огромной рыбою на берег выполз бот,

Облеплен чешуей, он под лучами блещет,

Над ним задумчиво широкий парус плещет,

Как струйки рыбьих слез, вода с бортов течет...

А лодка на спине лежит у свай причала,

Похожая на сельдь со вскрытым животом,

Уловом, как икрой, набит он до отвала;

Попали рыбы в сеть, не ведая о том...

А люди паруса, как фартуки, свернули,

На влажной гальке сеть пустую растянули

И стягивают с ног сырые сапоги,

Глядят в немой простор, как будто ищут что-то,

И, мокрым рукавом стирая капли пота,

Соленый черный хлеб ломают рыбаки…


31

Шерстистый горб горы густой травой порос,

Телята прыгают, резвясь на косогоре;

Следя за их игрой, лежит в немом дозоре

Четвероногий страж — большой косматый пес...

Он лапы вытянул, блаженно зубы скалит:

— Резвитесь, милые! В запасе день у вас. —

Как зелен этот мир, он весь лучами залит,

И радостно звучит овчарки хриплый бас...

Привольно здесь телкам, их не кусают мухи,

Щекочет солнце пса, совсем как стебель в ухе,

И пес пытается зубами луч поймать;

Он высунул язык, залаял через силу,

Стреноженную прочь он отогнал кобылу

И, глядя на телят, улегся в тень опять.


32

Висящее белье читает ветерок,

Как строчки белые на голубой скрижали;

И светлых бликов ряд, сверкая, как медали,

На грудь сырой земли воскресным утром лег.

Белы, как простыни, у моря хаты встали,

Как будто выстиран и сохнет хуторок:

Он скован, как баркас, канатами дорог,

Щетинясь веслами, он жадно смотрит в дали…

На вышке белый флаг, привязанный к шесту,

Похож на аиста и рвется в высоту;

А ветер дочитал все строчки на скрижали,

Он травы и листву целует на лету

И норовит сорвать блестящие медали…


33

У вьющейся тропы, как две сутулых ивы,

Босой старик рыбак с подругою седой,

Они свой хлеб жуют под чахлою листвой,

Их ноги высохли и, словно корни, кривы...

У старца голова — в известке седины,

А белой бородой играет ветер ярый;

Как сморщенный мешок, лицо рыбачки старой,

А руки, как земля, корявы и черны...

В ушах у старика еще волна грохочет,

Он всё еще плывет с уловом к берегам,

А бабке чудится еще базарный гам,

Ее рука дрожит — за что-то взяться хочет...


34

По склону горному спускаюсь к темным долам

Покинув день, иду к полночной тишине,

Внимают ветви чащ моим шагам тяжелым,

И серебро луны в дороге светит мне.

Шаги считая, путь уводит в ночь сырую,

Костяшками камней, как счетами, стучит;

Тебе, о тишина, немой напев дарую,

Который, может быть, вовек не прозвучит.

Еще я вижу склон и лозы в гроздьях спелых,

На виноградниках крестьянок загорелых, —

Как дети к матери, к ним тянется лоза.

Садовник думает о ветках оголенных,

А я гляжу в твои зовущие глаза, —

Не слышишь ли и ты моих шагов бессонных?..


35

Прохожий, по ночам тебя мой ждет порог,

Кто б ни был ты, приют найдешь под этой крышей.

Деревья здесь шуршат, как полевые мыши,

Мне гладит волосы прохладный ветерок...

Я буду ждать. Приди. Под этой кровлей старой

Я тайну тишины тебе открыть могу;

Здесь ветер гонится за пенистой отарой,

Чего же я ищу на этом берегу?..

С Ай-Петри я принес кувшин подземной влаги,

Душистых, терпких трав нарвал на Чатырдаге,

Полуночным костром мой пламенеет рот;

Открыта дверь моя, зайди в мой дом, прохожий,

Я для тебя покрыл овчиной мягкой ложе,

Порог мой ждет тебя, случайный пешеход!..


1919

Перевод А. Ревича


ШАЛОСТЬ


ВЕСНА


ВЕСНА


1

Все засовы прочь отбросьте,

Хлыньте к сонному окну:

Ждите ласковую гостью,

Синеглазую весну!

Нынче ветви ввысь взметнулись,

И кипит у самых глаз

Торжество садов и улиц,

Пьяных вихрей перепляс!

Ветвь исходит вешним соком,

Днепр грохочет у дверей,

Солнце на небе высоком:

Эй, на улицу скорей!


2

Утираясь рушниками,

Стужу зимнюю губя,

Вы, Земля и Небо, — сами

Не узнаете себя!

Ветви громко затрещали,

Воздух влагой освежен,

Лес не ведает печали,

Голубеет небосклон!

Плачьте вы, гнилые крыши,

Руки к небу я простер:

Всех шатров на свете выше

Неба синего шатер!


3

Листьев нет еще покуда,

Ветви голые черны,

Но уже свершилось чудо

Птичьих щебетов весны!

Лес угрюмый и лохматый

Зябнет — стаяли снега;

В мокрой пуще бородатой

Вьется птичья мелюзга.

Птица вьется в синей глуби,

Вся одета синевой:

С веточкой, с былинкой в клюве,

С прошлогоднею травой!

Только ласточке не сладко:

Весть летит во все концы,

Что в ее лепную хатку

Вторглись новые жильцы.


4

Ветер сдул отрепья стужи,

Колет льдистое стекло;

Шапку натяни потуже,

Чтобы вихрем не снесло!

Он по зимним бьет заплатам,

Вешней яростью томим;

Шапку сбросил — да куда там,

Не угонишься за ним!


5

Вновь канавки в дымке синей,

Снова в мареве поля,

Снова черные трясины,

Снова черная земля.

Снова черные трясины,

Вновь щербатый лик полей,

Снова влажные равнины

Угля черного черней.

Над землею — испаренья,

Пар над новою тропой:

Вешних туч столпотворенье,

Спор ветров наперебой!


6

Тихий крест на перепутье,

Рядом — ясень смотрит в синь;

Ты к стволу приникни грудью,

Отчий дом навек покинь!

Мы с тобой постигнуть сможем

Разговор ветвей ночных.

Кажут путь они прохожим

И ушедшим от родных.

Здесь расходятся дороги,

Здесь воспрянут зеленя;

Уведи от их тревоги

Повзрослевшего меня!

Каждый день к кресту хожу я,

Расскажу ему, любя,

Про тебя, еще чужую,

Про желанную, тебя!

Жду тебя за перепутьем,

Где закатные огни;

Алый вбрось передник в сутемь,

Руки другу протяни!

Небо меркнет понемногу;

Распусти своих коров.

Коль страшит тебя дорога,

Сам приду под милый кров...


7

С мальчишками я лошадей поил,

Мутила реку рать полунагая;

Я с девушками песню заводил,

Зарю встречал, смеясь и распевая.

Ночною нивой пахнет от меня,

Во мне живет рассветной песни голос,

И, золотом цвет кожи оттеня,

Забрался в мой рукав усатый колос.

И камни я швыряю ввысь — го, го!

И кажется, весь свет за мной в погоне!

Зачем я нужен им и для чего?

Я у реки, я в полевом трезвоне.

С мальчишками я лошадей поил,

Мутила реку рать полунагая;

Я с девушками песню заводил,

Зарю встречал, смеясь и распевая...


8

Качаясь и смеясь, весна бельем развесится,

Отчаянная грязь под сапогами месится.

Чего мне у тебя просить, скажи, пожалуйста,

Мятежная земля, столь щедрая на шалости?

Мне кажется, что ты впервые мной увидена;

Блаженствует весна. Совсем теряет стыд она.

А я — совсем дитя. И это детство раннее

Сменилось, не шутя, отрадой обладания!

В ложбину грязно-черную, спокойные и мирные,

Коровы с гор спускаются, в грязи их туши жирные,

А в сердце — радость тихая ложится, неожиданно,

А в сердце то свершается, что никогда не видано!


9

Поле в марте окаймила

Снеговая полоса;

Ветер прячется уныло

За студеные леса.

У обочин, у обочин

Желтой глиной оторочен

Чернозем больших дорог.

Слякоть чавкает по-жабьи,

На заре разверзлись хляби,

Мир просторен и широк!


10

Пляшет Днепр на солнечной печи,

Волны покатились, горячи,

Движется их гневная орда,

Яростная длится чехарда!

И одна берет другую в плен,

В кружева, в сорочку белых пен,

Кружится, смеется, как дитя,

Волоконца струй переплетя!

Берег, как песчаная гора,

В ласковых объятиях Днепра, —

Снова подчиняются сады

Ласке подступающей воды!


11

Лодки на днепровском плесе

Словно черные жучки;

Снова взмахи тонких весел,

И наклоны, и рывки.

Снова волны в белой пене,

В легкой пене кружевной, —

По мерцающим ступеням

Хорошо скользить весной!


12

Всё шагает ночь слепая

В праздных шорохах дорог;

Что нашел ты, здесь порхая,

Влажный вешний ветерок?

Ветер, я светло и смело

На луга твои дохну!

Нет, трава не приодела

Обнаженную весну.

Я овса просыпал короб

На прогалины твои!

Надо мной рассветный ворох

Утра-золотошвеи!

Ветер, ветер, взвейся, светел,

Круг печали заверши:

От ночей остался пепел

В росных россыпях души!

Если встретишь утром ранним

Ты красивую мою, —

Молви, что искать свиданья

Я обет себе даю!


13

Обещал тебя искать я

И нигде не находить;

Голубыми облаками

К золотой заре поплыть!

Если бог оденет ливнем

Пробужденные луга, —

Я узнаю, вправду ль милой

Удаль сердца дорога!

Устыдившись, убегу я,

Долю скромную избрав...

Ах, глаза твои чернее,

Чем земля до вешних трав!

И в земле разбухнет семя,

Лес оденется листвой,

И когда придешь, скажу я:

«Нет, отныне я не твой...»


14

Дважды был сегодня здесь я

И еще приду сюда;

Вьется ветер в поднебесье,

В колеях журчит вода.

Луч весенний с бою добыт,

Поле голо как ладонь,

Громыхнул тележный обод,

Жарок солнечный огонь!

Я стою на черноземе,

В колеях речная муть.

Растопивший снега комья

Мне пускай укажет путь!

Дважды был сегодня здесь я

И еще приду сюда;

Вьется ветер в поднебесье,

В колеях журчит вода.


15

Вновь бежит ко мне водица,

Вновь спешат навстречу мне

Все успевшие родиться

В ближней, в дальней стороне

Ручейки, ручьи и реки, —

Точно был большой пожар,

Точно стаявший навеки

Снег — водою прибежал!

Вы, ручьи, видать, омыли

Ненаглядную мою:

С вашей влагою в бутыли

Запляшу и запою!


16

Вновь земля напропалую

Мылит голову седую, —

Кони смотрят из-за шор,

Мыши пялятся из нор!

И уже весна окрепла,

Где сосулек бахрома?

Понеслась, как черт из пекла,

Вся замызгана, зима!

Ты выходишь ей навстречу,

Холода в земле зарыв,

А в конюшне, недалече,

Пар валит от мокрых грив!

Вихри злятся друг на друга,

В плоть земную влюблены,

И летят к нам письма с юга,

От разбуженной весны!


17

Бугорок чернеет хитрый,

Стал лазорев окоем;

Воду черпают макитрой[23]

Где втроем, а где вдвоем!

Спорить рыхлый снег не вправе:

Блекнет, мокнет, тает он:

Он, как серый волк в облаве,

Обречен и окружен!

Он ушел в ручьи и в лужи,

Рухнул в балку за лесок;

Каждый миг от сердца стужи

Отсекается кусок!


18

В слякоти до половины,

Колыхаясь на ветру,

Как утопленницы — льдины

Проплывают по Днепру.

Их влечет ко дну теченье,

Но песок их вновь отверг,

Ветра алчного влеченье

Их подтягивает вверх!

На реке большой и голой,

В клочьях вешней кутерьмы,

Льда осколок невеселый —

Как плевок в лицо зимы!


Перевод А. Голембы


ЛЕТО


ЛЕТО


1

Колосья воспрянули —

В нарядах из золота,

Колышутся молодо,

Танцуют, румяные.

С ветрами уклончиво

И ласково шепчутся,

Меж травами мечется

Семья колокольчиков.

Монетками круглыми,

Ладошками смуглыми,

Сестрички ли, братья ли,

Любви не растратили!

А в почве таимые

Волосики ясные

Полнее, прекраснее

Коровьего вымени.

С напевами-звонами

Колосья колышутся.

День в золоте движется

Над нивами сонными.

Накормлены солнышком,

Светилом-кормилицей,

В рост ринуться силятся

Червонные зернышки.

И вербочки дарят им,

Торопятся — тратятся,

Платочки и платьица,

И шапочки с гарусом.

К ним тучки с дождинками,

Землица к ним с влагою,

К ним ветры с отвагою,

К ним ночи с росинками.

Вот соками за ночь их

Наполнили вескими:

Колосья чудеснее

Сверкающих бабочек.

Загадкою тайною

Спят зерна безгневные,

И дремлет напевная

Земля урожайная.


2

Тучка, вольная дикарка,

Налетела — в небе стала;

Струйка — так, что небу жарко,

Всю округу прочесала!

Со спины, со щек и с шеи

Капли катятся шальные,

От дождинок я пьянею:

Хороши дожди ночные!

Мне и холодно, и знойно,

Вихрь меня ласкает дробный,

И легко идти с сумой мне:

Теплый воздух тело обнял.

Разбежитесь, тучи-хмари,

Войском двигайтесь летучим -

Я руками в небе шарю,

Тучей я взвиваюсь к тучам!


3

Степь в золоте лежит меж раздорожий,

Над ней закатный мечется костер;

Дождем омыт, и весел, и тревожен

Неисходимый ласковый простор.

Ей видятся во сне стада коровьи,

И косяки стреноженных коней,

И девушки с простою их любовью,

Бредущие в пыли степных путей.

Пастушка загорелая явилась,

Свистит в два пальца и подруг зовет,

У ней сейчас овечка заблудилась,

Но, может быть, еще сама придет.

Чудесным зацелованы загаром

Лицо и руки, кожа стройных ног;

Ей платье вихрь приподнял в танце яром,

Цветной подол — как полевой цветок.

Кнутом взмахнула, головой тряхнула

И затянула песню, весела, —

Друзей, подруг в края степного гула

Своим напевом властно повела.

Что ж — на плечи суму (в ней всё, конечно,

Ее добро), в руках ременный кнут;

И к ней со всех сторон бегут овечки,

На звуки песен издали бегут.

Нагая степь во сне длинней и шире,

Задумчивости горестной полна, —

Ее друзья — в другом, шумливом мире,

А для нее приходит тишина.

Всё кажется — скрипят сухие доски:

Сняв и сложив свой пестрый балаган,

Сидит в своей несмазанной повозке

Бродяга неприкаянный — цыган.


4

Мы в садах привольно дышим, —

Грязь лежит между стволами,

Только россыпь алых вишен

Кличет — дразнит огоньками...

Подтолкну — захочешь, нет ли!

Дотянись, моя отрада, —

Лестницы, гвоздей и петли

Нам для этого не надо.

Ну, карабкайся, срывая,

Сосчитаем вишни вместе,

Мякоть сочную впивая,

Мы разделим их по чести!


5

И нива пир устроила великий,

Колосьями крутыми шевеля;

Со всех сторон несутся счастья крики,

Со всех сторон ко мне бегут поля.

Рассветы бледнолицые, стыдливы,

Встают над золотым простором нивы,

Ко мне ползут и льнут наперебой,

Разбросаны по тверди голубой.

И травы и цветы — из аксамита[24],

И ветерки порхают деловито,

Срывают бусинки из-под ресниц,

И держат эту радость наготове,

И отдают пахучей летней нови.

Когда ж приходит солнце, то цветы,

И травы и цветы на нить большую

Нанизывают россыпь луговую;

И то, что сердцем искренним согрето,

Они спешат надеть на шею лета.

А в поле у накрытого стола

Медовые листочки зазвенели!

Играют мотыльки в степном пределе,

Вонзаются в живую синь тепла!

Полны деревья песнями надежды

И обновляют свежие одежды,

И где-то у дорог стволы кривые

Под бременем листвы сгибают выи

И шепчутся, смешны и разодеты,

Слагая песню молодому лету!

И музыканты всюду и везде:

Таланты самой благородной школы, —

На жарких струнах пляшут в высоте,

Поют, кружатся золотые Пчелы, —

Начало лета — тема их сонат!

И туча барабанит во сто крат

Сильней — в хмельном столпотворенье

грома…

И в звездных лентах млеют небеса,

И радуга нам заглянуть в глаза

Спешит... и старость лету незнакома!

Гордясь волшебной юностью своей,

Несет нам лето множество затей, —

Ах, молодость, она дороже клада, —

И нищий счастлив, словно богатей,

Такому лету радоваться надо!

Ах, летний полдень! Юный ювелир!

Ах, перстни! Ожерелья из кораллов!

Его подарков ждет широкий мир,

Лицо от счастья жарко запылало!

Ах, лето! Эта бездна серебра,

И золото в зрачках речного плеса,

И солнце на траве, и в травах косы,

И свежих трав шуршащая игра!

Гудит под солнцем пробужденный пчельник,

Лучи звончее струн виолончельных.

И лето, сбросив ветошь, на траву

Легло — нагое: и об этом чуде

Мы помним и во сне и наяву.

Мы помним, как дрожат устало груди,

Как жаркие соски раскалены,

Неутоленной жаждою полны!

Оно, корону лесу подарив,

Раздаривает щедрое дыханье,

Свой день, свое тепло и колыханье,

И новых кладов золотой прилив,

И новых нитей яркое мельканье!

Колесный обод в небе покатав,

Оно малюет ленту звездных высей...

Вспорхнули ветерки, потом повисли,

И радость пляшет в заводях реки.

Кружится

Голова шального света, —

Справляем праздник молодости лета!


6

Вихри вьются над сиренью,

Вой ветров суров и густ,

И, внимая их боренью,

Весь дрожит поникший куст.

Вот один наехал сзади,

Вот другой — он ввысь рванул,

Бьются оба, славы ради,

Неуемен вихрей гул.

Бедный куст им колет очи —

Вихрям в зареве любви,

И кричит им что есть мочи:

«Ветки высохли мои!»


7

Голоса пастушьи слышу,

То не ты ли, дорогая?

Но в полях безлюдье дышит,

Нас с тобою избегая.

Ждать тебя уже недолго:

Женщин вижу я румяных,

Ветошью прикрыты волглой

Горлышки молочных банок.

А куда ж исчезло стадо?

Выгон в сумеречной гуще,

Лес кругом — чернее ада,

Непроглядней дикой пущи.

Ночь ползет. Темнеет воздух.

Где ж замешкалась ты, право?

Где ж ты — ведь уже так поздно,

Где плутаешь ты лукаво?

Где твое ночное стадо?

Погляжу из-под руки я,

Но куда глядеть мне надо,

Вихри спрашивать какие?..


8

Может быть, не здесь примяты

Травы? И искать не надо?

Может быть, уже куда-то

Увела ты это стадо?

Здесь ли горечь трав полынных?

Или скошена под корень?

Здесь вечерний ветер схлынул,

День ушел к закатным зорям.

Может быть, другой дорогой

Гонишь ты свою скотину?

Ночь дождит слепой тревогой,

Листьев шум в душе покину.

Ночь спускается на долы,

Омрачились чудо-дали,

Спят трясины, дремлют села,

Очи луж яснее стали...

Окроплен росой слепою,

Я не сплю — ничто усталость.

Где же ты? У водопоя?

Иль овцы недосчиталась?..


9

Я в сорочке белоснежной,

Причесавшись лихо как-то,

Развеселый и мятежный,

Босиком пойду по тракту:

Кто меня в селе красивей,

Ну-ка — пусть его поищут!

Очи словно пламень синий,

И железные ножищи!

Пусть медведь из леса выйдет.

С ним померяюсь я силой!

Милую хочу увидеть,

Подарить косынку милой.

Поясок крученый — тонкий,

Ворот с синею каймою;

Я тебя, моя девчонка,

Уведу в поля с собою!


10

С каждым часом день бесплотней,

Солнце стало давней басней, —

Знаю чудных песен сотни,

И одна другой прекрасней!

Сыплю сено под копыта

Твоего ночного стада;

На устах моих забыта

Песня — мука и отрада.


11

За мной несутся злые псы,

Орут прохожие, злорадно-боязливы,

И из-за пазухи — как в лавке на весы —

Посыпались отчаянные сливы!

Я эти сливы с дерева смахнул.

Такие сливы — не для швали всякой, —

Глухой крестьянин псом меня пугнул,

Но мы друзья с кудлатою собакой!

Глухой мужик живет там. Богатей.

Всё задевает душу скупердяя!

Он вороватых подстерег парней

И рожи им соломой натирает.

Мой брыль сорвал он тоже прошлый год.

Я с дерева летел, ломая ветки,

По псиной морде хлобыстнул — и вот

Несусь по переулочкам, как ветер...

За мной несутся злые псы,

Орут прохожие, злорадно-боязливы,

И из-за пазухи, как в лавке на весы,

Всё сыплются отчаянные сливы!


Перевод А. Голембы


ОСЕНЬ


ОСЕНЬ


1

Дремлет степь, и вместе с нею

Полегли колосья немо, —

Ветер, ветер, тихо вея,

Укачай поля и небо!

Каждый колос — колок, светел,

Спит он, усыплен раздольем.

Никому топтать их, ветер,

Мы с тобою не позволим!

Пусть колосья снятся полю,

Знобкий холод, росный вечер,

Песни девичьи на воле,

Сновидений тихих речи.


2

Сад уснул, мертво и немо.

Изморось ползет по стеклам.

Бабочка окаменела

На цветке сухом и блеклом.

Ветерок заснуть не может:

Тронув крылышки невольно,

Венчик высохший тревожит,

Но цветку уже не больно.

Да из странствий бесконечных

Принесла пчелу усталость, —

И она, потрогав венчик,

Пожужжала и умчалась.


3

Лист багряный, рыжий, медный

Не удержится в лазури, —

Вихрь из дремы заповедной

Мчит листву в угодья бури.

Влажный вихрь листву скирдует,

Как ему не надоело!

Непоседа веет-дует,

А листва-то помертвела...


4

Река в огне, и в золоте камыш.

Камыш всё тише шепчет, глуше.

И ветрен вечер, и тягуча тишь,

И падают с деревьев груши.

Кипит кулеш у тихого костра,

Столпились лодки у осины,

II плещет рыба, и река пестра,

И спят амбары, рты разинув.

Лежат крестьяне на снопах ржаных

На мягкой полевой постели.

Домой ползут возы; увязнув в них,

На небо грабли загляделись.


5

Собачий хриплый лай и грузный скрип ворот,

Да и груженый воз поскрипывает осью;

Не поднимая глаз, мужик с земли берет

Упавшие колосья.

Высокая скирда посереди двора

Тоскует по второй — пшеничное богатство!

Мужик наморщил лоб — вечерять уж пора!

Но вот хозяина позвали домочадцы.

Пшеницы у него полно — отличный хлеб!

И в поле у него еще несжатой много!

А на току вдали — легко взлетает цеп.

Хозяин смотрит вдаль внимательно и строго.

Он лошадей распряг — они к воде идут.

Он чмокает, свистит, — не справиться с шальною!

Он вяжет лошадей — им не уйти от пут,

С конями сын его отправится в ночное!


6

Спит закат, а даль румяна.

Речка высохла, мелка.

Плоский берег словно рана,

Подзажившая слегка!

Обнажило солнце мели.

Речка — желтая черта.

Так вот дышит еле-еле

Щель старушечьего рта.

Здесь журавль лягушек ловит,

Полускрыт густой травой,

И не скучно лишь корове

Над речушкой неживой!


7

На плетень горшки надели,

Вся деревня спит, сыта.

Петушиные дуэли,

Шелест желтого листа!

Вихрей синие оравы.

Ствол и ветви в отрубях.

И еще не сникли травы,

Небосвод листвой пропах.

Полдень, словно козье вымя,

Весь раздулся и разбух,

И над грушами гнилыми

Вьется рой осенних мух.


8

Тучки нынче целый день

Хороводы затевают,

Растопыренный плетень

Нам дорогу преграждает.

И скулит бездомный пес,

Лай унылый, стон протяжный.

Ветер дремлющий понес

По дороге лист бумажный...


9

Ревет бугай. Осенний меркнет день.

По улице бредет рогатый дурень,

Рогами уцепился за плетень

И заревел под стать осенним бурям.

Вновь слышится мушиный сиплый звон:

Как бьются мухи о прозрачность стекол!

Им велено тянуть стеклянный стон,

Пока по ставням дождик не зацокал.


10

Дремлет лес, в лазурь вонзаясь,

Дремлют листья на весу,

И, должно быть, серый заяц

В дальнем прыгает лесу.

Паутинок тонких прелесть!

Замерцала высота!

Облетевших листьев прелость

Греет рыжего кота.

Воздух дымкой отуманен,

Спят деревья в холодке,

Где-то тащится крестьянин

С добрым посохом в руке.

Осень спит на ближних пожнях,

Дремлют крылья ветряка,

Только скрип возов порожних

Слышится издалека.


Перевод А. Голембы (1-3, 5-10) и Д. Маркиша (4)


ЗИМА


ЗИМА


1

Мне ль страшны твои набеги?

Выйду, свежий наст потрогав:

У меня коньки-норвеги,

Ты с ключами от сугробов.

Не грози мне снегопадом,

Исполин седоголовый, —

На Днепре, со старым рядом,

Я каток расчищу новый.

Подставляешь ты мне ножку,

Верховод ветров колючих, —

Пусть ушибся я немножко,

Подскочу и вырву ключик!

Разотри мне щеки, стужа,

Истопчу твою порошу.

Подпоясавшись потуже,

Колким снегом в рожу брошу!

Запустил в тебя снежком я,

Их слепить могу я сотню,

Я скатал такие комья,

Что не влезут в подворотню!


2

Эй, за дело! Нам не зябко!

Пару углей мне хотя бы,

Да еще достать бы шапку

Для дородной снежной бабы.

Мы из белой снежной пыли

Развеселою гурьбою

Круглую башку слепили,

Дым взметнули над трубою.

Поглядите выше, выше:

Кровли вон куда взлетели!

Все в снегу, пышнеют крыши,

Как подушки на постели!

Не уйдем от этой туши,

Не свернем мы с полдороги,

А прилепим нос и уши,

Присобачим руки-ноги!

Да еще на лбу две складки

Нужно сделать осторожно:

Ну, как будто всё в порядке,

И подуть на пальцы можно!


3

Вихри дуют в хвост и в гриву,

Пляшут спереди и сзади,

И привольны, и гулливы,

Разбрелись по снежной глади!

Разыскали дыры, щели,

Ямки в почве плодородной,

В них упрятать захотели

Белый клад зимы холодной.

Здесь сорвали ставни с петель,

Там завесою трепещут, —

В черных трубах воет ветер,

По сугробам вихри хлещут.

Ветром злобным и упрямым

Ночь наполнена до края, —

По сугробам и по ямам

Вился он, в снегу плутая.


4

Ночь, окутанную пряжей,

Тормошат густые тени, —

Снег летит, как пух лебяжий,

Вихри рушатся в смятенье.

Вихри вьются снежным полем,

Пляшут сотнями булавок,

Бьются медью колоколен,

Спят в сугробах седоглавых.

Бубенцы бренчат на шее

Ветра вечного, ночного,

Что, дичая и шалея,

В дальний путь пустился снова!


5

Как девчонки расцветают,

Как согрет румянцем город!

На губах снежинки тают,

Заползают и за ворот.

Нынче с вихрем плохи шутки,

Снегопад не знает правил:

Вейтесь, белые минутки,

Я вам голову подставил!

Вьюги, вьюги налетели,

Их увидел я воочью, —

Женихом слепой метели

Стану я сегодня ночью!


6

Вихрь, оставь свои кочевья,

И тебе полезен роздых:

Что за кровли и деревья

Разрослись в снегах морозных?

Босоногие планеты,

Лунных тучек деревеньки, —

Выходи, тепло одетый,

И снежком меня задень-ка!

Острый вихрь поземку режет,

Вновь его узнаю спесь я:

Это что за конькобежец

Не теряет равновесья?

Ветер, стужа и поземка,

Я ваш верный запевала!

Чьих ладоней снега кромка

Никогда не обжигала?


7

Кто боится скрипа наста,

Кто страшится простудиться,

Пусть выходит часто-часто

На мороз румянолицый!

Пляшут белые метели,

Снежный вихрь по птицам тужит.

Что за страны, в самом деле,

Где никто не знает стужи?

Грей ладошки, если зябок,

С ветром спорь на льдистой сини!

Что за край, где все без шапок,

Где морозов нет в помине?!

Выходил уж на мороз ты?

Шлепнулся?.. Ну, это к росту!

Что за люди, что за души

Берегут от ветра уши!


8

С листами жести, сорванными с крыши,

С кристаллами игольчатого льда,

С той ночью, что над нами мглу колышет,

С плотинами, где снегом спит вода,

Метель сбивает чалых и буланых,

И тьма ползет из-под полозьев санных...

Ах, поле, поле, ты — глухой козел,

С озябшим сердцем, с вьюжной хворью давней!

От хуторов, от позабытых сел

До вьюгами запорошённых плавней

Кружатся вихри в смертной наготе,

В мерцанье искрометной канители, —

И на твоем обвисшем животе

Сама метель — и пасынки метели;

Они сугробы гложут, лижут лед,

Вниз головой ныряют в дымоход!..

И вот они уже в селе, где хаты

Пищат в снегу, как белые мышата,

Боками трутся, трутся о плетни,

Давно должны бы

Околеть они...

И вихри дуют в сердце, как в лукошко;

Как будто привязали к кошке кошку,

Как избиваемых слепых котят,

Связав хвостами,

Их волочит вьюга;

По перепутьям страха и испуга,

Пугая лошадей, летит пурга

Коровам выворачивать рога...


9

— Милый друг, бровей не хмуря,

Стихотворца не кляни:

Протяни навстречу буре

Руки белые твои!

Снегом устланы дороги,

Это всё не сон, а явь.

Выходи — и на пороге

Горе горькое оставь!

Снег повил твои оплечья,

В долах белят полотно,

Я дарю тебе овечье

Белоснежное руно.

Выше веток оробелых,

Светлолик и седовлас,

Бог стрижет баранов белых,

Посыпает шерстью нас!

И над нашим ветхим кровом

Синий полдень ледяной

Натуго перебинтован

Телеграфною струной.

Вдоль моих путей и тропок

Снеговая суетня,

Беспокойный снежный хлопок

Вьется в сердце у меня!

Белых роз не пожалею

Ни во сне, ни наяву,

И тебя — ты всех милее —

Белоснежную, сорву!..


10

Разведчики на снежный тракт

Пришли — пришла сорочья стая, -

Следы их лапок на полях;

Озябли, непогодь листая.

Вновь жаркий дых мужицких уст,

И где-то громко кличет кочет, —

День пробудился — гол и пуст —

Иль только пробудиться хочет

И на душе моей легко

От густо выпавшего снега:

Легли сугробы высоко,

Пушистый снег не сдержит бега.


11

Белый вихрь на черных углях,

На стекле в метельной шали:

Десять заповедей смуглых

Появилось на скрижали.

Взводам вихрей тонкошеих

И деревьев по окружьям

За городом стать в траншеях

С инструментами, с оружьем.

Змей-река идет на приступ,

А голов у змея тыща,

Алчный блеск в глазах огнистых,

«Днепр» речного змея кличут.

У него на брюхе — когти,

Из ноздрей шибает пламя, —

Заслоним ему дороги,

Перекроем путь ветрами!

Ты скользи, скользи, тревога, —

Сталь с железом в заговоре:

Где сплелось метелиц много,

Будет пляска в снежном море!

Топоры звенят и пилы,

Крепко стиснутые клещи, —

Глухо бейте в лед, зубила,

Колокольцы, бейте резче!

Вьюгу молотом ужалим,

Пусть приходят сотни кузниц,

Сотни горнов, наковален:

Нет, мы змея не отпустим!

Прикуем язык мы к нёбу, —

Тыща вихрей в сердце змея,

В сердце змея зреет злоба,

Душит, в сердце пламенея!

Мир степной — всё смертью скован,

Вихри, вейтесь вновь и снова!

По раздольям по Днепровым

Гул встает со дна речного!

Вихрь, несись, — мы степь расстелем,

Ведьмы в поле дышат хмелем,

Мы потом тебя наделим

Зельем сонным и метельным!

В некий час передрассветный

«Доброй ночи!» — крикнуть силюсь...

Молот — шкворень — звон ответный:

Берега соединились!..


12

Белыми колосьями высь полна,

Воздух в хлопьях, в мерцающих зернах!

Пляс мотыльков у стекол окна,

Желтые пчелы играют на горнах!

Снежною лентой прорезана высь,

Полдень пронизан хлопьями белыми;

Камни и плиты, ликуя, слились,

Пьяный шагает походкой несмелою!

Белые тени жниц и жнецов,

Белых серпов и колосьев клич,

Белые призраки белых костров,

Девушки, всех вас хочу я настичь!

Жизнь моя в этом краю зажжена,

В этих снегах и сугробах узорных.

Пляс мотыльков у стекол окна,

Желтые пчелы играют на горнах!


13

В пляске гиганты слились-спаровались,

Россыпи снега, дикий галдеж,

Разбушевавшихся вихрей вальсы,

Разгоряченных морозная дрожь.

Крики — и по снегу льдистые лодки,

Дикие жребии — раз, два и три!

Воют, сзывая студеные сходки:

Ну-ка, безвестных в осаду бери!

Дерево плачет всё глуше и глуше,

К ставням, к окну и к холму наклонясь;

Домик лежит освежеванной тушей,

Вихри кружатся, гудя и смеясь.

Стены, ворота — в руках снегопада,

Голые руки за пазуху сунь, —

Вихри — как снежная синь и отрада,

Песни — как рыбы в сетях на весу!

Видят они меня зрением снега,

Тщатся завихрить, огреть по плечу, —

Только по насту, без тропок, с разбега

Я, как сорока-воровка, лечу!

Хлопья в корзинках колышутся полных,

Движутся вихри (с тяжким трудом —

Вихри — иду) — завтра вспенится холмик:

Будет в снегах мой мерцающий дом...

Мечутся вихри у стен и флюгарок,

Реют в ветвях оголенных берез, —

Там, надо мною, у кровель хибарок,

Кто-то вам, вихри, ребенка принес.

Вот мое сердце, и вот мои губы,

Рот мой поющий с пьяной душой, —

Сердце хмелеет от жажды сугубой,

Я как разбойник с дороги большой!

Далей впиваю я разноголосье,

Голубизну бесконечного дня, —

Я превращен в голубые колосья,

Снежные бури, возьмите меня!

В пляске гиганты слились-спаровались,

Россыпи снега, дикий галдеж,

Разбушевавшихся вихрей вальсы,

Разгоряченных морозная дрожь!


14

Тысячекрылая буря,

Чрево мое раскромсай!

Башнями в выси и хмури,

Белый дворец мой, врастай!

Рухнула тяжесть строений,

Крепок гончарный круг;

Руки в трепещущей пене,

Вихри вздымают пух.

Высь предо мною пала, —

Снова я весь,

Снова я здесь,

Я снова здесь.

Вихрь — в огне, в дыханье жарком,

Он на шее белым шарфом, —

Эй, пожар, я снова жив,

Забелели ветви ив, —

Вихрь, — ты мне раскроешь веки,

Вихрь — мерцанье снежной деки, —

Лей в сугробы из ведра,

Сыпь, что спереди, что сзади,

В белой кузне, в снежной глади,

Ковали-то — мастера!

Город в хлопьях, в хлопьях весь.

— Град и весь,

Я снова здесь!..

Ах, метели колыханье,

Для тебя ль мое дыханье?

Тыщу раз средь бела дня

Обними собой меня!

Белый снег, секунды в белом,

Даль белеет в мире целом, —

Режь меня, верни мне боль,

Путь сыскать мне не позволь, —

Поутру я, в хлопьях весь,

Повторю: — Я снова здесь,

Снова здесь!..


15

Едут сани, сани, сани

По сугробам, по ухабам, —

Иль не видите вы сами:

Лед ваш полоз искарябал!

На катке в средине — прорубь,

А под ней гудит протока, —

Сани, ваш противен норов,

Что ж вы портите каток нам?

Эй, ребята-конькобежцы,

Эти сани прочь гоните, —

Лед полозьями не режьте,

Прочь вы, сани, уходите!


16

Налегла на окна стужа,

И пошли по стеклам травы,

Подымаются и кружат,

Серебристо-раскудрявы.

Пауки на паутине,

Белый рой букашек легких,

Сани в стуже, мы в теплыни,

Тихий скрип в полях далеких.

Все поля полны печали,

Долы хлопьями набиты,

Вейся-лейся вместе с нами,

Ветер, снежным утром взвитый!

Не устал ты, ветер, виться

И срывать цветы снежинок:

Я хочу с тобой кружиться

В пеленах неудержимых!


1919

Перевод А. Голембы


ПОСЛЕДНИЙ


ПОСЛЕДНИЙ


1

Ни крыши, ни стола. Кровать моя жестка мне.

Над изголовьем свеч родные не зажгли.

Я на твоем пути лежу щербатым камнем,

Смерть! Растопчи меня. Перешагни в пыли.


Нет в очаге золы. Оторван дым от крыши.

Стенаньям траурным быть надо мной не след.

Одни горбы торчат всё круче и всё выше.

Приди! Возьми! Конец. Над нами неба нет.


Горбат со всех сторон. Четырекратно сгорблен.

Так выпирает стыд из тела моего.

Так пухнет опухоль неизлечимой скорби.

Так сохнет мех с вином. Всё гибнет. Всё — мертво.


Кто черный катафалк мне кночи приготовит?

Где погребальных кляч в упряжку я найду?

Смогу ли променять мой ветхий могэндовэд[25]

На пятикрылую военную звезду?


Отдай мне жадный рот, желание рождаться,

Свежо и слепо жить, без смысла, без конца!

Личинки в падали жиреют и плодятся,

И правнуки ко мне не повернут лица.


Дай мне топор, кирку, мотыгу дай простую!

Не богохульник я, не книжник, не пророк.

Мне на смех грамоту всучили и пустую

Котомку странничью связали поперек.


Как мельничным крылам — безветренные тучи,

Как пересохшим ртам — холодная вода,

Дай мне оленем быть, плясать на острой круче

И падать в бездну дай, не ведая куда...


2

Становища пустынь, пергаментные строки,

Черновики распутий, письменность путей.

Мир не причалившим в столь медленные сроки

Скрижалям, выветренным, словно пыль костей!


Ты помнишь пастухов тобой избранных племя?

Ты на песке пустынь растил их чахлый хлеб.

Но нет как нет вестей. Приди! Настало время.

Прошли века с тех пор. Остыл мой гулкий склеп.


Собака тощая грызет в ущелье гетто

Кость непотребную, и щелкают клыки.

Мне нужен гневный нож, а не гиена эта,

Не гнусная труха, забитая в мешки.


3

Не рослым всадником, не храбрым фантазером

Крылатый нищий встал на горный кряж времен.

Он памятных Голгоф не обошел дозором,

Един под множеством загадочных имен.


Крылатый нищий встал во фраке и с моноклем,

Коллекционер вещей и выдумщик систем,

Ведущий звездам счет, — горят или поблекли.

Его прибежище — шифскарта[26]. А затем


От вавилонских рек до пристаней Европы,

От Сирии до рвов московского Кремля —

Лишь телеграфных струн щемящий гуд и ропот

Цыганит арфами Давидова псалма.


Прикована к ногам, седая гибнет ярость,

И в пальцах скрюченных мерцает горсть монет.

Всё прочее в дыму небесном потерялось.

Приди! Возьми! Конец. Над нами неба нет.


Обглоданная кость — не бог весть что за блюдо.

Сосредоточенный, он мрачен, как декабрь.

И кормит мысль его, как кормит горб верблюда,

И сплывает взор, как свечи канделябр.


Вот краденый мешок по улицам влачит он.

Причалить некуда — ни крыши, ни стола.

— Ты видел прадеда? Он до доски прочитан,

До астмы выдохся и пережжен дотла.


4

Вот он прикинулся старьевщиком Севильи,

С лицом заржавленным, как ржав табачный лист.

В Америке его агенты гнезда свили,

И в Турции его бордели завелись.


Вот в черной гондоле везет он кладь златую,

Считает свой баланс, и в дряблых пальцах зуд.

И вся Венеция, сгнивая и танцуя,

Швыряет серебро его процентных ссуд.


Заплатан и потерт его столетний бархат.

Как сроки векселей, бесчувственны глаза.

Так выдыхается отродье патриархов,

Отгромыхавшая синайская гроза.


Ждет нож. И ждут весы. Тоскует плесень морга.

Фунт мяса[27] — правый суд. Истец неумолим.

О, нищенская рвань кладбищенского торга!

Но выжжено на лбах твоих — «Иерусалим».


Ты это Шейлоку, Венеция, позволишь:

Фунт мяса — и конец. Он сам вонзает нож.

О, лжец обманутый, мой прадед! Фунт всего лишь!

В тысячелетиях потерянная ложь...


И камень двинулся и катится под ноги,

Дается в руки сам. Но будь хоть сто камней, —

Мне бросить не в кого. Я здесь один в дороге.

И камень брошенный опять летит ко мне.


5

Так и пойдут они, орава попрошаек,

Кривляясь и хрипя о барыше плохом,

Взывая к небесам, божбу и торг мешая,

Неся горящий зуд чесоток и трахом.


Как исступленно выть в кладбищенском ненастье,

Как под полой вести торговлю на гроши —

Всем: водкой, женщинами, пурпуром династий, —

Всё, всё им ведомо под струпьями парши.


Вот в царственных чалмах, мехах, златых кафтанах

Кордова мудрая, пять родников легенд,

Звезда теологов и спорщиков гортанных.

Кто скажет, на какой толкучке их агент?


Вот он сидит, мудрец, туберкулезом скрючен,

Впился в газетный лист — космат, рыжебород,

К осенней сырости и нищете приучен,

Кто этот Агасфер — богач или банкрот?


6

— Дом богоматери[28], какой ты грусти полон?

О чем колокола мечтают, замолчав?

Химерам скрюченным, двуполым и бесполым,

Какие оргии мерещатся в ночах?


Но вот под сводами — торгаш всемирный, янки.

Он в розовых очках. Он страстный антиквар.

Он думает о том, не взять ли в содержанки

Твою историю. Он оценил товар.


Он так почтителен к твоим великолепьям,

К разлету этих дуг и ромбам симметрии.

Он смотрит, как болван, на известковый пепел,

Листает Библию и час, и два, и три.


Не сбросить ли химер с твоих рогатых вышек?

Пусть прахом красота собора полетит.

Десяток этажей надстроить, чтобы вышел

Бетонный небоскреб, его отель «Сплендид».


Но нет, стервятнику над мертвецом не взвиться!

— Гей, Квазимодо, бей в свои колокола!

— Химеры древние, воспряньте в огневице,

Чтоб на святыню тень позора не легла!


Ты ведь влюблен, звонарь, и благороден.

Качни-ка бронзовые языки!

С тобою говорят сто тысяч мертвых родин

Тысячелетьями безвыходной тоски.


Во рту моем дремучий гул жаргонов,

Наследие невозвратимых рас,

И пыль, и жажда дальних перегонов,

Проделанных в последний раз.


7

Летает над падалью черная птица,

Угрюмая, злая, столетняя птица.

— Стой, ворон! Куда ты сквозь темень и осень?

— «Птенцы мои плачут, стервятины просят.


Осенние ночи без корма не сладки».

— Ну что же, слетайтесь, живите в достатке!

Слетелось крикливое черное вече.

И ворон к птенцам обращается с речью:


«Поля опустели. Куда нам податься?

Не худо бы тут на зимовье остаться!

Отрадно усопшим и доли не знавшим

Им карканье наше над садом опавшим.

Отрадно им грезить, травой зарастая».

— Плодись, размножайся, столетняя стая!


8

Мерцает грустно камень Галилеи.

Далеких гор тосклив и синь узор.

На этих долах, бледный, как лилея,

Бродил ягненком странный фантазер.


Стоит закат в оранжевом пыланье.

Стоит вверху простоволосый серп.

Кто там несет овечку на закланье,

Босой и обреченный на ущерб?


Весь Назарет сияньем опоясан,

А плат пространств всё шире и серей.

Спустилась ночь. Мне все-таки неясно,

Зачем вознесся в небо Назарей?


Наймусь поденно чабаном к верблюду,

Кочевником пройду, как бедуин.

Семь лучших жен и нож кривой добуду

И пальму посажу среди долин.


Пристану ли к певучим караванам,

Спрошу у них, где отыскать мне путь...

— Спи, голова Синая! Я незваным

Пришел к тебе. Не слушай и забудь.


И черный брат в лицо мне смотрит дико

И отвечает: «Я здесь, как и ты,

Чабан наемный, гость, а не владыка,

Поденщик этой ветхой нищеты».


И он меня утопит в Мертвом море,

И я спрошу руками, как немой:

«Ответь мне, бедуин, какое горе

Несло меня? Зачем я шел домой?»


9

Ой вы ноги бестолковые мои,

Зря я гнал вас от зари и до зари.

Чью раскрытую горюющую дверь

Миновать на белом свете мне теперь?


В чьем окошке огонечек мне моргал?

Там хозяина я в доме не видал.

Там, как кошка у дверного косяка,

Нежилая спит нахлебница — тоска.


В окна выбитые ломится закат.

Хоть войди он — не услышат: крепко спят.

Ой вы ноги бестолковые мои,

Зря я гнал вас от зари и до зари.


10

Был Млечный Путь белее молока.

По пригородам кошки завизжали.

Тьмы мертвецов сошлись издалека

Вернуть Синаю ветхие скрижали.


Дымятся рты. Клубится шерсть бород.

— Вставай, базар! Сочтите, горожане,

Во что вам обошлось из рода в род

Всех ваших заповедей содержанье.


Как хартия, обуглен их жаргон.

На головах зола и прах созвездий.

— Прощай, Синай! Последний перегон —

И звездный прах дымится на разъезде.


1924

Париж

Перевод П. Антокольского


СПЕЛЫЕ НОЧИ


СПЕЛЫЕ НОЧИ


1

Кости звенят, пересохло во рту,

И сердце колотится о пустоту.

— Дай крылья мне, ветер, в полет запусти!

Поют в вышине голубые пути.

Поет голубая дорога, поет...

— О, запусти меня, ветер, в полет!

А вечер так пахнет дождем и росой,

Росой и землей, и смертью босой.

Смертью и жалобой полнится ночь.

— Пусти меня, ветер, пусти меня прочь!..

Жара расцветает. Одна за другой

Молнии блещут над головой.

Свет ли? Иль темень? Тишь ли, иль гром?

Бусинка крови на теле моем...

Секунды в минуты сплетаются, в дни,

И каждый мой шаг отмеряют они.

Во всем моем теле костей перезвон.

«Дин-дон!» Вот опять. Ты слышал: «Дин-дон!»

И звон, и плач улетают вдаль...

— Так что же за боль? Так что ж за печаль?

Когда пахнут дали дождем и росой,

Росой и землей, и смертью босой,

И смерть наполняет шуршанием ночь,

Пусти меня, ветер! Пусти меня прочь!


2

Есть время такое, есть час такой —

Я шорох могу уловить любой.

Пришел ли кто иль крадется вдали,

Но к каждому руки простерты мои.

Пускаюсь, как зверь, напрягая слух:

Откуда здесь овцы, откуда пастух?

— Кто здесь, пастух, нарушил покой?..

Есть время такое, есть час такой.

Всё вижу я, вижу издалека:

Откуда ручей здесь, откуда река?

Зверя сюда привела вода:

Ну что ему делать? Пойти куда?

Перед питьем, в прибрежных кустах

Зверя сковал, исковеркал страх.

— Не хочешь ты, зверь, от реки уйти:

Яма есть на твоем пути...

Солнечный путь золотой на реке!..

Я восхожу, я ищу вдалеке.

Я не покоя ищу, не питья.

Ласкаю капкан, глажу сети я...

Птицы летят в свои гнезда, в лес,

И на реке — серебристый плеск.

Солнечный диск рекою одет —

Золото с оловом на воде.


3

За мною идет ветерок по пятам,

Одежд твоих плеск никому не отдам!

Тело взывает к земле и к воде:

Кто плеск этот смел не услышать и где?

Как влажен сегодня степной ковыль...

Земля дорогая, любимая пыль!

Скажи мне, ответь, горизонта нить:

Как долго нам радость с тобою делить?

В сумерках ветер сладок, как мед.

Кому же сегодня до дум, до забот?

Навстречу мне — синий закатный дым...

Как долго я буду таким молодым?

Крылья ветрянок поют в вышине —

Как ветер сегодня ласков ко мне...

Жадные руки мои протяну.

Закат опоясал, зажег вышину.

Шелестом, плеском, дыханьем огня

Пышет одежда простая твоя.

Руки с моими руками сплети,

Чтоб телу из тонких одежд не уйти!

Иду я с охапкой ветров тугих.

Судьбу свою вижу на чреслах твоих...

Соки мои и крепость костей,

Где же скрещенье моих путей?..


4

Две мертвые птицы на землю легли.

Удар был удачен... Что лучше земли?

Здесь, в солнечной этой блаженной стране,

Упасть так упасть! Так мерещится мне.

Две вольные птицы пустились в полет,

Куда же им падать, куда их влечет?

Лететь так лететь! Как слепителен свет!

Широки просторы, и края им нет.

Довольство и мир, довольство и мир,

Земля зазывает нас будто на пир.

Но воля и солнце безмерно влекут,

Ведь там одиночества верный приют...

Птиц этих на свете не жаль никому;

Лишь мне захотелось уйти одному,

Но я позабыл и зачем, и куда.

Иду, предо мною заката гряда.

Лететь так лететь, а упасть так упасть.

Я землю забыл и небесную власть.

Вот солнце заходит, как пышный павлин.

Где путь мой, где путь мой? Я в мире один.

Шагнул я, пойдем же, ты слышал, пойдем!

Упал так упал. Не жалей ни о чем.

Лететь так лететь. Как слепителен свет!

Широки просторы, и края им нет.


5

В сиянии ночи бурлит моя кровь.

Земля, обогрей меня! Высь, укрой!

В сиянии ночи всхожу в тишине...

Но кровь моей родины дышит во мне.

В сиянии ночи, над шелестом трав,

Лечу я, всю землю руками обняв.

— Дорога! Ты — песнь... Не расстаться

с тобой...

Где здесь земля, где простор голубой?

Вспыхнула ночь в оперенье златом...

— Прильну к тебе грудью и жаждущим ртом!

Тобой я зажжен на средине пути,

Роди меня! Снова потом поглоти!

Горит моя плоть, и летуч я, как дым.

Один я в дороге, совсем один...

Светло от жары, брызжет светом она...

— Где же ты? Где твоих рук белизна?

Тропа ли ночная, дневной ли путь...

— Ты ли здесь? Может, другой кто-нибудь?

Ты — тайна жизни, само бытие,

Весь хочу влиться я в тело твое...


6

И скалится вечером темень сама:

— Сума с требухой! С мясом сума!

И вечер на улицу гонит меня:

— Эй, люди! Вставайте, пленники дня!

Туда, где скрещенье концов и начал,

Безмолвие гонит меня по ночам.

В ручьи переулков, в моря площадей

Ночь гонит меня от уснувших людей.

Гонит, как нищего гонит всегда

С рыжей сумою за хлебом нужда.

И скалится вечером темень сама:

— С руками сума! С глазами сума!

Я весь переполнен печалью дорог,

Как древний, вином переполненный рог.

На улицах пусто, и гомон утих...

Лишь свет голубой на ресницах моих.

И скалится вечером темень сама:

— Сума с требухой! С глазами сума!


7

— Возлюбленный! — тихо сказала она. —

Прислушайся — темень тревогой полна.

Сегодня никак не могла — отчего? —

Я запаха тела узнать твоего.

Мне чудятся стоны, мне чудится вой!

Мне душно, темно мне, как перед грозой.

Ты слышишь — вдали, ты слышишь — в ночи.

Я долго ждала... Почему? Не молчи!

И ночь тишину за собою влечет.

И боль изо рта ее тихо течет.

— Опять этот вой... Расслышал ли ты?

Как будто зверь воет: «Мяса! Еды!»

Когда тигру мясо дадут — почему

Он мясо целует, никнет к нему?

В глазах его — радость, в глазах его — боль,

Он тянется вширь, он тянется вдоль.

И мяса не рвет сверкающий рот:

Тигр слушает, смотрит, чего-то он ждет.

Но темная тяжесть придавит потом

Тяжелую голову с жаждущим ртом.

И голод горяч, и глаза горячи...

От воя вдали... От плача в ночи...

Спросила она: — Не могу — отчего —

Я запаха тела узнать твоего?..


8

Печально бело нынче ложе мое,

Тоскующе-холодно стен забытье.

Кто нынче спокойным остаться бы смог?

Проснувшись, дрожит в эту ночь потолок.

Всё ли я сделал? Да или нет?

Считаю я строй холостых моих лет.

Я их, как рубашки, считаю опять,

Которые надо в починку отдать.

Вот уже скоро... сейчас... — Обожди!

Есть еще день, еще ночь впереди!

Очаг не сужден мне ни мой и ничей.

О, спелость моих холостяцких ночей!

Созревшие ночи и сочные дни...

Как груши с деревьев свисают они.

Кто радостно рвать их сегодня придет,

Их соком, как хлебом, насытится тот.

Ну, так придет? Сок бродит в ночах...

Когда бы имел я дом и очаг!

Не пять прошло и не десять лет, —

А всё очага у бездомного нет!

Печально бело нынче ложе мое,

Тоскующе-холодно стен забытье.


9

Шагов твоих стежка ложится на снег.

Бегу за тобой я — и легок мой бег.

Просыпала вьюга миллион лепестков...

Я слышу напев торопливых шагов.

На стрелки ресниц снежинка легла...

— Как этот напев создать ты смогла?

Долго не тает снежинка... И пусть!..

В напрасный я, верно, отправился путь.

Шагов твоих стежка ложится на снег.

Настигну тебя? Догоню или нет?

Тебя догоню я. Настигну... Скажи,

Зачем поколенье мое так спешит?

Торопится век мой в боях и в пути,

Не смеет дыханья он перевести.

С рождения взяв небывалый разбег,

Не знает покоя стремительный век...

Не тают снежинки, белей лепестков...

Влечет меня песнь торопливых шагов.

В бою никакой, ни в какой из стран,

Ты не касалась бинтом моих ран.

Ушли, отгремели эти бои...

Но так же певучи колени твои...

Шагов твоих стежка ложится на снег.

Бегу за тобой я — и легок мой бег.


10

Я сердце свое наколол на крючок.

О, спелых ночей моих приторный сок!

Чтоб птицы смелей прилетали в наш сад,

Я зерен тугих им насыпать был рад.

— Клюйте же, птицы, из чашки простой!

На пользу послужит вам хлеб золотой.

Чтоб птичьи птенцы, набирались сил,

Я в блюдце росы серебристой налил.

Чтоб ты не исчезла в пучине дорог,

Я сердце тебе выношу на порог.

К порогу приблизишься ты моему.

Молча... Но я ведь и так всё пойму!

Неси свое сердце за мной по пятам!

И я понесу... Никому не отдам...

Пойду за тобой и найду твой дом:

— Вот оно, сердце! Что делать потом?

Олень где-то чащу во мгле пересек,

Радость дорог на рогах он несет,

Радость дорог на ветвистых рогах,

И вечера привкус на мягких губах.

Деревья, земля... Милый мир голубой!

Вечер... И я возвращаюсь домой.


11

Будит она меня, вдруг: — Оглянись!

Путь твой так долог был. Слышишь?

Проснись!

Руками угасшими я отвечал.

Я видел: и счастье, и гнев, и печаль...

— Ну, оглянись же! — велит мне она. —

Что значат на лбу у тебя письмена?

Я отвечаю ей из пустоты:

— Тебе показалось. Ошиблась ты.

Тихо и душно. И на весы

Ночи прошедшей ложатся часы.

Снова будит: — Проснись, живей!

Иней лежит на твоей голове.

Сонно я ей бормочу в ответ:

— Это не иней, а жизни след.

— Дай твою руку, — шепчет, — ну, дай!

Чего-то боишься ты... Смерти, да?

Я говорю, покачав головой:

— Не знаю чего, сам не знаю чего.

Свалены годы и ночи в углу,

Как рваное, в дырах белье на полу...

День на дворе. И солнце, и свет.

А мой день ушел. Моего дня нет!

Нет моего дня. Нет! Не найти!

Но мне всё равно по другому пути...


12

Вишни она принесла на заре.

Молча. Без слов... Пустота на дворе.

Вишни. К постели. — Не раздави!

Кровавое ложе, ложе в крови!

Где эта ветвь родилась, где росла?

Босая и тихая их принесла.

По две и по три. И рядом листки.

Вишни — как розовые соски.

Провод и крыша в открытом окне.

Песня грачей прилетает ко мне.

— Вишен горящих не раздави!

Кровавое ложе, ложе в крови!

Грачи улетают в зеленый рассвет.

— Где мы теперь? — Но ответа нет.

День начинается. Птицы, в полет!

Песня вернется, песня придет!

Синий свет ночи зачах, зачах!

Горят, расцветают вишни в лучах.

По две и по три. И рядом — листок.

День у твоих опускается ног!

Где же ты? Где? Отвечай, не таи!

Еще мне любимей руки твои!..

Вишни она принесла на заре.

Молча. Без слов. Пустота на дворе.


1929—1930

Перевод Д. Маркиша (1-3, 5-12) и А. Ахматолвой(4)


ТАНЦОВЩИЦА ИЗ ГЕТТО


ТАНЦОВЩИЦА ИЗ ГЕТТО


Стансы


1

Стремительно блистанье легких ног —

Моя любовь танцует перед вами:

Встречается с клинком стальной клинок

И объясняются, сверкая лезвиями.


Бушуют складки платья и фаты,

Подобно говорливому прибою.

И буйный ветер, разбросав цветы,

Зовет тебя и тянет за собою.


И вот — гора и бездна... Снег какой!

И на скале отвесной — поединок...

Не упади! — Молю тебя тоской

Изгнанья, слез, скитальческих тропинок.


От плеч струится серебристый ток,

Но что-то недосказано ногами...

Встречается с клинком стальной клинок

И объясняются, сверкая лезвиями.


2

Куда тебя зовет, куда ведет

Холодный ветер и ночное горе?

Метель метет, в полях метель метет,

Калитки и ворота на запоре.


Ненастной ночью, дымной и седой,

Слепому року ты себя вручила,

И он не разлучается с тобой,

И требует, чтоб ты его любила,


Чтоб ты ему плясала на заре

И забывала нищету и голод...

Кому не сводит ноги на костре?

Кому не сводит ноги зимний холод?


Сама земля пылает, как костер,

А небо дышит стужей ледяною...

И ты танцуешь... И висит топор

Над запрокинутою головою.


3

Твой грозный рок отныне всем родня

И всем чужой... Не жалуйся. Ни слова!

Танцуй ему, запястьями звеня;

Веди его, как поводырь слепого.


Он вездесущий — он на всей земле;

Не отставай — ему дала ты клятву.

Он меч волочит в непроглядной мгле

И отовсюду собирает жатву.


В любой стране его узнает ночь:

Оброк с живых и мертвых собирая,

Он всех готов принять и всем помочь:

— Покойтесь в бозе — вот земля сырая!


Испей свою беду, как пьют вино;

Танцуй ему в харчевнях и в острогах.

И не стыдись — веди его... Темно

И пусто на заплеванных дорогах.


4

Сравню я разве океан с рекой?

И разве буре гавани по нраву?

Из сердца шумно вырвался покой

И улетел, как золотая пава.


Мне следовало паву привязать,

Как старую козу, к ветле веревкой...

Коза ушла... И горевала мать...

И дом ушел, с чуланом и с кладовкой...


Была коза... Безрогая коза...

Ей миндаля хотелось и изюма...

Ушла коза за долы, за леса,

Подальше от хлопот людских и шума...


Осталась сказка — больше ничего!

А детства нет... В моих скитаньях долгих

Ищу его и нахожу его,

И вновь теряю на ночных проселках.


5

Сказанье о козе, что вдруг ушла,

И о ветле, из коей вяжут метлы...

А впрочем, где коза и где ветла?

На пустырях не зеленеют ветлы.


Сказанье о несаженной ветле,

Но выметнувшей вверх в цвету и в силе:

Ее всегда срубали на земле,

Срубали много раз, и не срубили.


Сказанье о железном топоре,

Что занесен над гордой головою...

Вот — хлеб и кров! Не стой же во дворе,

Войди, моя любовь, в мой дом со мною.


Сказание о четырех углах,

Которые под палкой не покину:

Я сам стоял с отвесом на лесах

И светом звезд поил сырую глину!


6

Был свет уже погашен. В темноте

Светились только белые колени.

Ты появилась в призрачной фате,

И боль твоя рванулась на ступени.


И я подумал: «Так в ночных горах

Кочует неприкаянная птица...»

Тебя шаги пугают?.. Это — страх.

Он заставляет сердце громче биться...


В начале ночи отворилась дверь,

Гляжу — покой с котомкой у порога.

«Прощай! — сказал. — Один живи теперь.

Я ухожу. Меня зовет дорога».


И я спросил, как будто сам не знал:

«Что у тебя в котомке, за спиною?»

Не глядя на меня, покой сказал:

«Я сердце уношу твое с собою...»


7

Червонный жар волос, как суховей,

Сжигает обнаженные колени,

И ты еще нежней, еще стройней,

На наготе ни облачка, ни тени.


Заткать себя в лучистый твой клубок?

Но где потом найду его начало...

Твой рот открытый сладок, но далек,

Ищу его, ловлю, и — всё мне мало!


Я слышу грохот валунов и скал.

В горах разбушевались камнепады.

Поток сегодня до утра искал

Дорогу к морю и крушил преграды.


Поток устал, но отдохнет потом.

Его так долго море ожидало...

Беда — никак с твоим не слажу ртом!

Ищу его, ловлю, и — всё мне мало!


8

День наступил. Сиянье пролилось.

А месяц светит, тонкий, но заметный.

Наверно, это жар твоих волос

Мне лег на губы золотом рассветным,


День будет славный, но зачем он мне?

Мне разве без него не хватит света?

Блуждающие руки, как в огне,

Идут к тебе, не ведая запрета.


Доверчивость вокруг летящих птиц!

Они меня приветствуют, как сестры.

Зачем же в чистом небе без границ,

Как гнутый нож, сверкает месяц острый?


Он ждет. Он недалёко. У земли.

Кто у него сегодня на примете?

Ну что же, если хочешь — заколи!

Я всё равно счастливей всех на свете!


9

Кто вспомнит — сеял ли в такую рань,

Косил ли я? — Не вспомню, как нарочно.

А тени требуют: «Плати нам дань!

Мы будем появляться еженощно!»


Они, как дыма серые столбы,

Бредут и шарят жадными руками.

Они встают, как кони, на дыбы

И мнут меня тяжелыми боками.


Стяжатели — канючат над душой;

Ростовщики — берут с меня расписку.

За радость жить, за этот день большой

Я семикратно заплачу по иску.


Я заплачу, а ты, мой друг, не плачь!

Я не торгуюсь. Я на всё согласен.

Пусть — семикратно! Получай, палач!

Лишь был бы миг один высок и ясен.


10

Они и на тебя кладут оброк.

Расчет один — мы платим семикратно.

Утверждено! Я рассчитаюсь в срок.

Готов на всё и не пойду обратно.


Где в сердце грань меж смехом и слезой?

Мы выплатим! Была бы ты со мною!

Пойду босой с лопатой и косой,

Подставлю спину холоду и зною.


Не солонеет черный хлеб от слез,

И молния не меркнет от зигзагов...

У ног твоих провалы и хаос,

Над головою — кипень черных флагов...


А вот — родник, дитя крутых вершин.

Он настоялся на росе и ветрах,

Но, вытекая из земных глубин,

Напоминает об опасных недрах...


11

Я с ветром говорю, взойдя на мол:

— Я ждал тебя, ты не напрасно прибыл.

Благодарю, куда бы ты ни шел!

Благодарю, откуда бы ты ни был!


Простерло солнце два своих крыла,

И молодость явилась на подмогу.

— Спасибо, ветер! Бросим все дела

И налегке отправимся в дорогу.


Надуй мой парус и лети, лети.

Я нынче миру сердце поверяю.

Пространства измеряются в пути,

А новым далям ни конца, ни краю.


Но не вели слезам катиться с гор!

Глаза утрите, клены и березы!

Моя любовь восходит на костер —

Она сама за всех роняет слезы.


12

Не пей, мой друг, до дна, не пей до дна:

Вино темнит и будоражит чувства.

Вот гроздья звезд в лиловой мгле окна

Созрели и висят светло и густо.


Мы их сорвем и, перейдя черту,

Услышим, как за нею, запрещенной,

Твою божественную наготу

Поет в стихах мой голос обнаженный.


Здесь всех миров начало и конец.

Здесь меры нет — горим и не сгораем.

Пусть льют в постель расплавленный свинец,

Мы ни на что ее не променяем!


Твои колени светятся. Твой рот —

Порог открытый в беспредельность чуда!

Нас снова юность за руки ведет.

Куда же? — Никуда и ниоткуда.


13

Искать друг друга и встречать весну!

Земля мала для нашего кочевья.

Нас занесло в такую сторону,

Где плачут птицы и поют деревья.


Искать друг друга в поле и в лесах.

И быть вдвоем. И не терять друг друга.

Так звездам суждено на небесах.

И что с того, что разгулялась вьюга?


Снег почернеет. Прилетят грачи.

Листва в нагие рощи возвратится.

Находят море реки и ручьи.

Далеких гнезд не забывают птицы.


Подстегивают память соловьи.

Я помню, помню всё, что есть и было.

На струны арфы — волосы твои —

Душа не все слова переложила!


14

Волна, переливая серебро,

Нам тихо стелет ложе голубое.

Она упруга, как твое бедро,

Но разве я сравню ее с тобою?


Крутые горы на исходе дня

Зовут меня к заоблачному краю.

Они твое подобье и родня,

Но я тебя на них не променяю!


А ветер, навевая забытье,

Зовет меня и тянет за собою.

Он сладок, как дыхание твое,

Но разве я сравню его с тобою?


Я клинописи древней не читал

И не срывал запретный плод познанья,

Но глаз твоих магический кристалл

Мне раскрывает тайны мирозданья.


15

С самим собой в разладе и в борьбе,

Не сплю, томлюсь бессонницей постылой.

Я боль невольно причинил тебе, —

Наказан я, и ты меня не милуй!


Но я опять ищу тебя, ловлю.

На горных тропах шуму сосен внемлю.

Я всеми песнями не искуплю

Твоей слезы, уроненной на землю.


Светает. Стало холодом тянуть.

И ветерки натянуты, как струны.

Не знаю, как мне руки протянуть

К твоим рукам и взять их отсвет лунный.


Встречаюсь с ветерками на тропе,

Слежу за их игрой простой и милой.

Невольно горе причинив тебе,

Наказан я, и ты меня не милуй!


16

Стада с лугов спускаются домой.

День потускнел, и засыпают горы.

В пастушьей дудке слышу голос твой

И в рокоте волны — твои укоры.


Твой голос может жажду утолить,

Он как ручей, бегущий с гор в долины...

Я снова буду с ветром говорить,

Есть у меня для этого причины.


— Пожалуйста, — так просят только мать,

Я утружу тебя тоской моею:

Хочу письмо с тобою отослать,

Оказии другой я не имею.


В нем, как в душе, о прожитом рассказ, —

Ей до утра, наверно, хватит чтенья.

Но есть пробелы и на этот раз.

Что делать, письма для меня — мученье.


17

Тяжелый колос выгнулся, устал

И острому серпу подставил шею...

Я сам не знаю, что я написал, —

Писать, как пишут все, я не умею.


Я так спешил — за скоропись прости,

Хотелось всё сказать без промедленья.

Читай сама — к соседям не ходи...

Что делать, письма для меня — мученье!


Но не спеши сложить листки — постой!

Перечитай — важна любая малость:

От черточки до точки с запятой —

Всё, как ножом, на сердце начерталось.


Прости меня, я, кажется, устал:

Как под ножом, строка склоняет шею...

Я сам не знаю, что я написал, —

Писать, как пишут все, я не умею...


18

Шум свадеб во дворах. Вино. Цветы.

И плач торжеств. И кружева. И банты...

Разбиты, правда, скрипки и альты,

Зарезаны певцы и музыканты.


Но ты танцуй — пять, десять дней подряд!

И муку спрячь! И боль впитай, как губка!

И, совершая свадебный обряд,

По горлу полосни себя, голубка!


Откинута печально голова,

В глазах раскрытых — звезды и смятенье.

Так, увязав смолистые дрова,

Шли матери на жертвоприношенья.


Но ты танцуй и жги слезой зрачки,

Пляши и мни трепещущие банты...

Разбиты, правда, скрипки и смычки,

Зарезаны певцы и музыканты!


19

Орлиный клекот слышался вдали.

Громада громоздилась на громаду.

Меня тропинки за руку вели

К могучему Агуру-водопаду.


С вершины низвергается вода,

Над пропастью вздымаются чертоги.

Приди, моя бездомная, сюда,

Седой Агур тебе омоет ноги.


Чья скрыта гибель здесь, чье торжество?

Какие бури здесь служили требу?

Вода и камень — больше ничего,

И лестница из черной бездны к небу.


На языке усталых ног своих

Поведай водопаду на рассвете,

Как ты в оковах из низин сырых

К вершинам рвешься два тысячелетья.


20

Рассказывай, любовь моя, пляши!

Перед тобою сонные громады.

Трава и камни — больше ни души;

Ни братьев, ни сестер — совсем одна ты.


Скитаются — ни кликнуть, ни позвать!

Кочует в море утлая лодчонка.

Ребенок потерял отца и мать,

Мать не найдет убитого ребенка.


За солнечные гимны — жгли уста;

За гимны небу — очи выжигали.

Мерцающая синяя звезда

Не слышит нашей боли и печали.


И горы спят, но ты их сна лиши,

Пускай их потрясут твои утраты!

Рассказывай, любовь моя, пляши.

Ни братьев, ни сестер — совсем одна ты,


21

Отдай им всё — нам незачем копить.

Исхода нет — отдайся им на милость.

За то, что ты осмелилась любить,

Ты до конца еще не расплатилась.


Привыкла с малых лет недоедать.

Долги росли, и множились заботы.

А ты хотела мыслить и мечтать,

И быть свободной, — так плати по счету!


Разграблено и золото, и медь;

За колыбелью — братская могила.

И ты должна сгореть, должна истлеть

За то, что ты людей и мир любила.


Сумей же стыд от тела отделить

И тело от костей — судьба свершилась!

За то, что ты осмелилась любить,

Ты до конца еще не расплатилась!


22

Когда-то здесь под грозный гул стихий

Над замершей толпой пророкотало

Торжественное слово — «Не убий!».

Теперь убийство заповедью стало.


Но не смолкает правды гневный гром,

И мысль не уступает тьме и страху.

Погиб не тот, кто пал под топором,

А тот, кто опустил топор на плаху!


Да будет всем известно наперед,

Что тьме и страху мысль не уступает.

Герой не тот, кто кандалы кует,

А тот, кто кандалы свои ломает!


Танцуй же у подножья грозных гор, —

Еще заря от дыма не ослепла.

Сгорит не тот, кто всходит на костер,

А тот, кто умножает груды пепла!


23

Идет, идет с секирой истукан.

Он свастику и ночь несет народам.

Он тащит мертвеца. Он смел и пьян.

Он штурмовик. Он из-за Рейна родом.


Он миллионам, множа плач и стон,

На спинах выжег желтые заплаты.

Он растоптал и право, и закон.

Он сеет смерть бесплатно и за плату.


Лоснятся губы. Пахнет кровью рот.

Но людоед взывает нагло к богу.

Еда ему, видать, невпроворот.

Он в страхе. Он почувствовал тревогу.


Заплата стала горла поперек.

Мычит. Хрипит. Промыть бы горло водкой.

Пожалуй, стоит дать ему глоток,

Чтоб вырвало заплату вместе с глоткой!


24

Станцуй ему, бездомная, в горах, —

Он проклят до десятого колена.

Нет больше толку в буквах и в словах,

Их смоет крови розовая пена.


Заря проснулась в гневе и в огне,

Вершины расстаются с облаками...

Мы благодарность на его спине

Напишем беспощадными штыками.


Гора камнями вызвалась помочь.

Разверзлось море. Поднялись дубравы.

Могилы, будоража злую ночь,

Встают от Роттердама до Варшавы.


Ни летопись и ни рассказ живой

Не воссоздаст их муки и тревоги.

Об этом в вихре пляски огневой

Кричат твои скитальческие ноги!


25

Выстукивай свой звонкий мадригал,

Греми, моя подруга, каблуками.

Палач твой пол-Европы заплевал

Отравленными желтыми плевками.


Танцуй — благодари его — не стой!

Он беден — ты всегда слыла богатой

И заплатила ранней сединой

За то, что ты отмечена заплатой.


Но что еще он требует с тебя?

Хлеб из котомки? Ладно, кинь котомку!

Сожрал и лег, зевая и сопя,

И пояс распускает, как постромку.


В расчете мы. Auf wiedersehen! Пока!

Заткнули глотку, словно горло жбану.

Но шарит, шарит жадная рука...

Так что же снова нужно истукану?


26

Он сердце просит? Мозг... Ну что ж, как гад,

Он высосет их и забьется в страхе...

Змея на свет выносит только яд,

Всё остальное пребывает в прахе.


Могильная трава — ее предел,

Ее удел — царить в могильной яме.

Она там отдыхает между дел

И кормится с могильными червями,


И меряется с ними в толщине

И в жадности, тупой и бесноватой...

Змея свернулась на трухлявом пне,

Она твоей любуется заплатой.


Носи ее и не сойди с ума!

Заплата нам, быть может, пригодится,

Когда, к змее ворвавшись в закрома,

Ты с ней, как на корриде, будешь биться!


27

Мужайся! Да не будет тяжела

Тебе твоя постылая заплата.

Иди спокойно, как праматерь шла

Оттуда, где любовь была распята.


Тебя узнают, ветлы у дорог,

Тебе напомнит каждая дорога

Борцов, что шли на запад и восток,

Не ожидая милости от бога.


Безжалостен палач — на старый счет

Ссылается с ужимкой обезьяньей.

Он требует расплаты за почет,

За желтую заплату, за вниманье.


Он никогда не сеял и не жал,

Он только брал чужое без возврата...

Шагай же, как прапрадед твой шагал

Оттуда, где любовь была распята.


28

Вспорхнет ли, затрепещет ли твой бант?

Так много горя, что куда уж больше!

Вот Брест-Литовск, как древний фолиант,

Раскрылся перед беженцами Польши.


Идут пешком. Детишки — на руках.

Бородки — кверху. И маршрут — по звездам.

Изгнание — узлом на поясах.

Пергаментные лбы — в крутых бороздах.


У гаснущих огарков — рты согреть.

Уселись, словно в трауре, на камень.

И некому бездомных пожалеть.

И звезды как мечи за облаками.


Над старым Бугом вьюга дует в рог,

И снег слепит глаза, сырой и липкий...

На семисвечники разбитых синагог

Они тоску развесили, как скрипки.


29

В который раз ведет тебя нужда

К чужим домам?.. Чужие крохи черствы...

Я не спрошу, откуда и куда.

Вот — хлеб и кров. Забудь нужду и версты.


С тобой танцует вековая жуть,

Боль вековая над тобой нависла...

Вперед, вперед! Еще не кончен путь.

Струись, исполосованная Висла!


Ступни босые резал Иордан,

На Рейне измывались над тобою,

И все-таки светили сквозь туман

Рубины звезд над русскою рекою.


Пусть дом мой будет для тебя гнездом

На дереве зеленом, — это древо

Еще не подрубили топором...

Пляши, моя любовь и королева!


30

Я соберу посев твоих шагов

На всех дорогах долгого изгнанья:

За двадцать пять скитальческих веков

Мой тайный клад, мой дар и достоянье.


Я на спину взвалил снопы. Я — рад

И весело иду на голос трубный

Туда, где бубны жалобно бубнят,

Где бьют в набат загубленные бубны!


Залягу под ракитовым кустом,

Упьюсь твоей любовью и слезами.

Я птичьим песням научусь потом,

Я убаюкаю тебя стихами.


Они да ты — мой трудный дар, мой клад!

Они да ты, да голос ветра зыбкий

В краю, где дроги жалобно скрипят,

Где зыбки тихо плачут, словно скрипки.


31

Без крова, без дороги, без жилья,

Без языка, опоры, утешенья

Идешь, тоску свою не утоля,

И под ноги кидаются каменья.


Пожар твоих волос — горят леса! —

Ложится красным пламенем на плечи.

Бывало, мать, прикрыв рукой глаза,

Таким огнем благословляла свечи.


Оплачь, сестра, свой пламенный костер,

Оплачь свою последнюю разлуку.

Станцуй вершинам вековой позор,

Станцуй долинам вековую муку!


Над головой твоей — топор и крест.

Леса молчат. И замер птичий гомон.

Меч занесен — враги стоят окрест.

Меч занесен — но скоро будет сломан!


32

Не хватит сердца одного, мой друг,

Чтоб выплакать в стихах твои печали.

Я слышал, как стонал и плакал Буг,

Когда тебя насильники пытали.


«Веселую!» — приказывал палач

Ночному ветру... И терзались ноги,

И под бичами вьюги мчалось вскачь

Безумье белых хлопьев и тревоги...


Усталый поезд покидал перрон

С заплаканными мертвыми глазами.

А злая ночь за ним неслась вдогон,

Пугая волчьим воем и лесами.


Как возместить тебе, моя краса,

Любовью и стихами муки жажды?

Врагов накроют пеплом небеса,

Запляшет танец смерти дом их каждый!


33

Пора! Свои скитанья усыпи,

Пусть спят спокойно возле ветел голых.

Ты всё раздала в поле и в степи,

Всё раздарила в городах и в селах.


Простись с бедой и не печалься впредь!

И не стыдись босых ступней, подруга!

Теперь и листьям стыдно зеленеть,

И белизны своей стыдится вьюга.


Я слышу легкий шаг твой — ты идешь,

Моя любовь, мой друг, моя невеста.

Ты хочешь ветер взять ко мне? Ну что ж,

Просторно в сердце — в сердце хватит места.


Но будь тверда к скитаниям своим, —

Они кричат, как брошенные дети...

Не слушай их... Ты не вернешься к ним!

Рассвет... Прощаться легче на рассвете.


34

Кого еще ты хочешь взять с собой?

Еще что принести ко мне желала б?

Возьми с собою горы и прибой...

Я жду тебя... Душа болит от жалоб!


Уснула моря голубая гладь,

Заря уснула, ясно догорая.

И ветру удалось туман убрать,

Чтоб я тебя увидел, дорогая.


Я слышу рокот мерный и густой.

Я сплю, но разбудить меня нетрудно.

Волна зовет меня на мол пустой:

«Вставай скорей. Проходит мимо судно!»


Бегу. Не поспевает тень за мной.

Открытый мол недалеко от дома.

Но судно проплывает стороной,

Касаясь парусами окоема.


35

Прошло и скрылось судно. Тишина.

Я так спешил и — опоздал, конечно.

Негромко с галькой говорит волна,

И слушать их могу я бесконечно.


Быть может, там, где звездный полукруг,

Ты бросишь якорь — море там глубоко.

Пора! Нам надо встретиться, мой друг,

Мне трудно без тебя и одиноко.


Чутье такое есть у легких птиц:

Летят друг к другу над водой и в поле,

Свободные, не ведают границ

И, вольные, встречаются на воле.


Но, думается, и они грустят,

Когда в лесу берется за работу

Веснушчатый и рыжий листопад,

Когда они готовятся к отлету.


36

Погашен свет. За окнами гроза.

И в темноте твои белеют руки.

Я целомудренно закрыл глаза.

Я не желаю этой сладкой муки.


Мне кажется — я на гору иду,

Глаза закрыты, но светло на диво.

Я взял с тобой такую высоту,

Что никогда не устрашусь обрыва.


Напоминает мне мой каждый шаг,

Что мы навеки отданы друг другу.

Пусть между нами горы, камни, мрак-

Тропа, как друг, мне протянула руку.


Не оступлюсь. Не ринусь с высоты.

Напрасно бездна мне готовит место...

Скажи мне, перед кем сегодня ты

Танцуешь, ненаглядная невеста?


37

Магнолия, дав волю лепесткам,

Заворожила цветом все пороги,

Связала по рукам и по ногам

И заняла тропинки и дороги.


Недаром, перепутав тень и свет,

Шагают ливни вдоль шоссе размытых:

Кругом засады — троп открытых нет;

Везде ограды — нет дорог открытых.


А дома что-то давит на меня,

С постели гонит, не дает покоя.

Погреться бы немного у огня,

Но нет, как назло, спичек под рукою.


И шумный ливень бродит по дворам,

И голос твой чуть слышен в отдаленье.

Магнолия, дав волю лепесткам,

Заворожила цветом всё селенье.


38

Мне утешенья больше не нужны!

Ты платье подвенечное надела

И спрятала, как острый меч в ножны,

В атлас шуршащий трепетное тело.


Сегодня удивится сам Казбек

И не поймет за много лет впервые,

Кружит ли у его подножья снег,

Цветы ли опадают полевые?


А ты на гору даже не глядишь,

Исчерпанная мукой и любовью.

И новый мир, в котором ты не спишь,

Дары тебе приносит к изголовью.


И я не сплю на берегу морском.

Я камешками развлекаю горе

И жду письма, и прочитаю в нем:

«Прости, я не приду...» Уснуло море.


39

Ты — золотая пава. Грусть и тень

Отныне задевать тебя не вправе.

Шафраном пахнет долгожданный день,

Заря зашла в волос твоих оправе.


Я к заговорам древним прибегу;

В силок, как птице, положу приманку;

Настигну на лету и на бегу,

Но от скитаний отучу беглянку.


Не в клетку заключу, как повелось, —

Совью гнездо из звуков, зацелую.

В густой червонный лес твоих волос

Я сам попал, как в клетку золотую.


Заговорили на ветвях птенцы.

Заря взошла и подожгла дубраву.

Я жду. Летите птицы, как гонцы,

И приведите золотую паву.


40

Спокойно море, и прозрачны дни.

Блуждает белый парус на просторе.

Не ты ли это? На берег взгляни

И поверни сюда — спокойно море.


Оставит парус ветер озорной

И, расставаясь, скажет: — До свиданья!

Пусти здесь корни. Расцветай весной.

Забудь свое изгнанье и скитанье!


Здесь человеку предана земля,

Здесь всех целит голубизна сквозная,

Здесь дружбу предлагают тополя,

Здесь каждая песчинка — мать родная.


Ночное море отдает вином.

Я предаюсь моим мечтам и думам...

Нас ждет здесь, друг мой, детство с миндалем

И с самым сладким на земле изюмом...


1940

Перевод А. Кленова


КАВКАЗ


КАВКАЗ


1

Дорога вверх, дорога вниз,

Храп задремавших горных кряжей,

Белеет каменный карниз,

Окутан облачною пряжей.

Храп горных кряжей, черных рек

И пропастей морозный воздух,

Орлов заоблачный ночлег

В мансардах зорь, в угрюмых гнездах.


2

Прохожий, ты прервал свой путь,

Ты званый гость, в мансарду вхожий:

К ручью припасть и пыль смахнуть, —

Чего еще тебе, прохожий?

Взлететь к орлиному гнезду

Сумеет только ветер вольный.

Здесь друга я себе найду,

Не по душе мне путь окольный!


3

Туманам спутанным грозят

Вершин гранитные оскалы, —

Откинув головы назад,

Ждут зова дремлющие скалы.

Над ними молния-змея,

Они к громам полночным глухи,

На их вершинах, знаю я,

Пасутся дьяволы и духи.


4

Видать, пасутся. Если ж нет,

То этих духов, тьму проказ их

Я выведу на божий свет

Из незабытых бабьих сказок.

Я эту нечисть призову

На пир магических полотен,

Я не усядусь на траву,

А проскользну, как тень бесплотен.


5

Здесь ребра каменной гряды,

Там камень вьется турьим рогом,

А там — журчание воды,

Ручьи шныряют по отрогам.

Здесь мир, объятый синевой,

Каменья корчатся в лазури;

Кавказ, порог приветен твой

И для затишья и для бури!


6

Нет, то не шорох ветерка,

Не волн глухое заклинанье:

Всё ясно — горная река

К нам донесла свое дыханье,

Сверкнула, исчезая с глаз.

Мерцают водные каскады,

Доносят нам ее рассказ

Лишь брызги, полные прохлады.


7

А солнца огненный топор

Сечет морозные каменья.

Ему не в силах дать отпор,

Седые тают укрепленья.

Пусть так! Журчанью нет конца!

Ревет река, со льдами споря,

И отблеск моего лица

Несет к вратам ночного моря.


8

Мерцают камешки на дне,

Блистают чешуей зеленой,

Волна покорствует волне,

Чуть слышен шепоток влюбленный.

Летят ручьи вниз головой,

В них клочья туч мелькают смутно,

Непостоянный облик свой

Ручьи меняют поминутно.


9

Клокочет яростный ручей,

За ним другой в кремнистом ложе,

Над ними празднество лучей,

Они спешат на свадьбу тоже.

Коросте льдистой вопреки,

Пробиться к солнцу каждый хочет,

Несутся наперегонки,

Вода в проталинах грохочет.


10

В скалу горбатую впились, —

Дрожит скала — спина верблюжья,

И вот уже взмывают ввысь

Веселых радуг полукружья.

В изъяны каменной гряды

Вода вонзается седая,

И под напором той воды

Скрипят осколки, оседая.


11

И вешней залиты водой

Гранитной лестницы ступени,

Как будто вспять поток седой

Потек в снегу, в холодной пене.

Как будто снова в облака

Потек, бессонницей колышим,

Но к морю катится река,

И мы ее дыханье слышим.


12

Здесь, где летят раздумья прочь,

Где листья пальм от ветра сини,

Я летнюю припомнил ночь

В местечке мертвом на Волыни.

Лягушек слышен разговор,

Луны мерцает повилика,

С пуховиками спать во двор

Идут — от мала до велика.


13

О чем ты, ветер, шелестишь?

6 чем шуршит смешная речка?

Заплачет где-нибудь малыш,

И всполошится всё местечко!

Спят, как дорожная трава,

Как белых коз волынских стадо,

И вновь проснулась, вновь жива

Река — и снова трель каскада.


14

Ручьи бубнят, бубнят вдали.

Я здесь. Мне стало душно сразу:

Усопшие моей земли

Приснились мне в горах Кавказа,

Чтоб справил тризну я сперва

По ним. Чтоб не забыл в дороге.

Снег наверху. Внизу трава.

И камни на лесном пороге.


15

Нежданное гуденье пчел.

Лужайка. Пасека и соты.

Старик мечты мои прочел,

Седой, как горные высоты.

Столетний, с белой головой,

На зоркого орла похожий...

«Воды отведать ключевой

Не пожелает ли прохожий?»


16

Исходит миром добрый взор,

И за старания в награду

Пчела несет с янтарных гор

Ему сладчайшую отраду.

И сладость сделалась травой,

И солнце плещется в лазури.

Кавказ, порог приветен твой

И для затишья и для бури!


17

Живителен напиток гор,

Их мощь в потоках вод студеных.

В безбрежный тянутся простор

Деревья в париках зеленых.

И кажется, что старый дед

Не только этих пчел хозяин,

Что покорился мощи лет

Весь кряж — от центра до окраин!


18

Он с плеч моих снимает вмиг

Воспоминаний тяжких бремя,

И вновь мне возвращает их

И освежает в то же время!

Поклон отвесив седине,

Звучанью голоса внимаю, —

Чужой язык приятен мне,

Хоть смысла слов не понимаю.


19

Гора любая — отчий дом,

Сосна любая станет кровом,

И в каждом волосе седом

Рассказ о времени суровом.

Здоровьем славится старик,

Лучей он не страшится жгучих,

Сражаться с солнцем он привык

И с паводком на горных кручах.


20

Он сонмы всех природных сил

Стал приручать неутомимо:

Взмахнул — и дождь проколесил,

Свинцовый гром проехал мимо!

Ласкает уши старика

Потоков сумрачный молебен,

И сок любого корешка

Издревле для него целебен.


21

И старец руку поднял ввысь,

Земная тяжесть в каждой жиле...

«Сюда враги не добрались,

Мы их от спеси отучили!»

Здесь лед синей любого льда

Над миром вешним и зеленым, —

И недруг не дошел сюда,

Каменья он дробит под склоном.


22

Расколот солнцем черный грот,

Закраины металла ржавы,

Уже коррозия грызет

Пробитый шлем чужой державы.

Вползает ящерка в него,

Змея застыла у обрыва.

В том шлеме зрело торжество

Густого мюнхенского пива.


23

Давно утих вороний грай,

Смерть бутафории помпезной!

В пещере старой умирай,

Ты, шлем стальной, и крест железный!

Ты шел сюда, угрюмый шлем,

Чтоб стать царем в пределе горнем, —

Теперь ты в гроте пуст и нем

И оплетен крапивным корнем!


24

Шлем скажет пляске вихревой,

Как с горных троп, с карнизов голых

Низвергся в пропасть головой

Поток орудий и двуколок.

Покрылся шлем могильным мхом,

Лежит небытия на страже,

К нему не долетает гром

Реки, летящей с горных кряжей!


25

И трижды праздник в сердце гор,

В ущельях, в облаках лебяжьих,

Затем, что смолк с недавних пор

Зловещий топот полчищ вражьих.

Я сердцем благодарен всем

Друзьям в сраженье и в работе

За то, что этот вражий шлем

Ржавеет в отдаленном гроте.


26

Наш гимн военных трудных дней

Летел к предгорьям неустанно

От подмосковных рубежей

И от Мамаева кургана.

И вторят годы и века

Той песне, что промчалась пулей,

Ей вторят губы старика,

И каждый дом, и каждый улей!


27

А разве не было людской

Жужжащей пасекой местечко,

Где до реки подать рукой,

Где по ночам скрипит крылечко?

Не там ли свет луны порой

Мерцал в слепом стекле оконном,

Когда уснул пчелиный рой

По человеческим законам?


28

Там, на Волыни, отчий кров

Сорвали вихри лихолетья,

И наземь пали слезы вдов,

И стали сиротами дети.

Что ж, слезы горькие утри!

Ночами сердце не согрето:

Ночей тех было трижды три

На зябкость одного рассвета!


29

Подолия была в крови,

Была Волынь в золе и в пепле,

Но вызрели хлеба твои,

Страна, леса твои окрепли!

Тысячелетний скорбный путь

По Бессарабии и Польше,

Но солнце, отметая муть,

Взошло — и не погаснет больше!


30

И в память грозных, горьких лет

Волынь, забрызганная кровью,

Свой обезглавленный рассвет

Свечою ставит к изголовью!

А здесь, под ношей снеговой,

Вершины гор цветут в лазури.

Кавказ, порог приветен твой

И для затишья и для бури!


31

Кавказ, хочу к тебе прильнуть,

Пусть ты во льдах оцепененья!

Меня ведут под Млечный Путь

Твои кремнистые ступени.

Но, если даже и дойду

До опечаленной вершины,

Своей беды не разведу,

Не разгоню своей кручины.


32

Здесь, у подножья снежных гор,

Я, скорбный, плечи не расправлю:

Надену траурный убор

И по ушедшим тризну справлю.

Сквозь тысячу кровавых лет

Пройду — сквозь тьму местечек стертых,

Пока не озарит рассвет

Меня, восставшего из мертвых.


33

Но и тогда, в заветный час,

Твои гремящие каскады,

Твои снега, седой Кавказ,

Мне в сердце не прольют отрады!

И как бы ни блистал твой снег

Багрянцем в час рассвета ранний,

Забыть я не смогу вовек

Тысячелетья тех страданий.


1948

Перевод А. Голембы


МИХОЭЛСУ – НЕУГАСИМЫЙ СВЕТИЛЬНИК /Перевод А.Штейнберга/


МИХОЭЛСУ – НЕУГАСИМЫЙ СВЕТИЛЬНИК


1


Прощальный твой спектакль среди руин, зимой...

Сугробы снежные, подобные могилам.

Ни слов, ни голоса. Лишь в тишине немой

Как будто все полно твоим дыханьем стылым.

Но внятен смутный плеск твоих орлиных крыл,

Еще трепещущих на саване широком;

Их дал тебе народ, чтоб для него ты был

И утешением, и эхом, и упреком.

В дремоте львиная сияет голова.

Распахнут занавес, не меркнут люстры в зале.

Великих призраков бессмертные слова

В последнем действии еще не отзвучали.

И мы пришли тебе сказать: "Навек прости!" —

Тебе, кто столько лет, по-царски правя сценой,

С шолом-алейхемовской солью нес в пути

Стон поколения и слез алмаз бесценный.


2


Прощальный твой триумф, аншлаг прощальный твой...

Людей не сосчитать в народном океане.

С живыми заодно, у крышки гробовой,

Стоят волшебные ряды твоих созданий.

К чему тебе парик? Ты так сыграешь роль.

Не надо мантии на тризне похоронной,

Чтоб мы увидели — пред нами Лир, король,

На мудрость горькую сменявшийся короной.

Не надо вымысла... На столике твоем

Уже ненужный грим, осиротев, рыдает.

Но Гоцмах, реплику прервав, упал ничком,

Хоть звезды в небесах не падают — блуждают.

И, пробужденные зловещим воплем труб,

Вдоль складок бархатных плывут их вереницы,

Столетиям неся твой оскверненный труп,

Шурша одеждами и опустив ресницы.


3


Разбитое лицо колючий снег занес,

От жадной тьмы укрыв бесчисленные шрамы.

Но вытекли глаза двумя ручьями слез,

В продавленной груди клокочет крик упрямый:

— О Вечность! Я на твой поруганный порог

Иду зарубленный, убитый, бездыханный.

Следы злодейства я, как мой народ, сберег,

Чтоб ты узнала нас, вглядевшись в эти раны.

Сочти их до одной. Я спас от палачей

Детей и матерей ценой моих увечий.

За тех, кто избежал и газа, и печей,

Я жизнью заплатил и мукой человечьей!

Твою тропу вовек не скроют лед и снег.

Твой крик не заглушит заплечный кат наемный,

Боль твоих мудрых глаз струится из-под век.

И рвется к небесам, как скальный кряж огромный.


4


Течет людской поток — и счета нет друзьям,

Скорбящим о тебе на траурных поминах.

Тебя почтить встают из рвов и смрадных ям

Шесть миллионов жертв, замученных, невинных.

Ты тоже их почтил, как жертва, пав за них

На камни минские, на минские сугробы,

Один, среди руин кварталов ледяных,

Среди студеной тьмы и дикой вьюжной злобы.

Шесть миллионов жертв... Но ты и мертвый смог

Стать искуплением их чести, их страданий.

Ты всей Земле швырнул кровавый свой упрек,

Погибнув на снегу, среди промерзших зданий.

Рекой течет печаль. Она скорбит без слов.

К тебе идет народ с последним целованьем.

Шесть миллионов жертв из ям и смрадных рвов

С живыми заодно тебя почтят вставаньем.


5


Покойся мирным сном, свободный от забот, —

Ведь мысль твоя жива и власть не утеряла,

Реб Лейви-Ицхока свирель еще поет,

Еще лучится твой могучий лоб Марала!

Твоей любви снега не скажут — замолчи!

Твой гнев не заглушит пурги слепая злоба.

Как две зажженные субботние свечи.

Мерцают кисти рук и светятся из гроба.

Ты щуриться привык, обдумывая роль.

Так видел ты ясней, так собирал ты силы;

Теперь под веками ты прячешь гнев и боль,

Чтоб их не выплеснуть из стынущей могилы.

Блистают зеркала, и кажется — вот-вот

Ты вновь наложишь грим к премьере величавой,

Глазами поведешь, упрямо стиснешь рот

И в небо звездное шагнешь, как прежде, "с правой".


6


Распадом тронуты уже твои черты.

Впитай же музыку в себя, ручьи мелодий

Из "Веньямина Третьего", — недаром ты

Любил истоки их, живущие в народе!

Под этот струнный звон к созвездьям взвейся ввысь!

Пусть череп царственный убийцей продырявлен,

Пускай лицо твое разбито, — не стыдись!

Незавершен твой грим, но он в веках прославлен.

Сочащаяся кровь — вот самый верный грим.

Ты и по смерти жив, и звезды ярче блещут.

Гордясь последним выступлением твоим,

И в дымке заревой лучами рукоплещут.

Какой-нибудь из них, светящей сквозь туман,

Ты боль свою отдашь, и гнев, и человечность.

Пред ликом Вечности ни страшных этих ран.

Ни муки не стыдись... Пускай стыдится Вечность!


7


Распахнут занавес... Ты не для смертной тьмы

Сомкнул свои глаза. И дар твой благородный

С благоговением воспримем ныне мы,

Как принял ты и нес бесценный дар народный.

Тебе со сценою расстаться не дано.

Ты прорастешь в века, вспоен родимым лоном.

Исполнен зрелости, как спелое зерно

Под небом благостным, на поле пробужденном.

Мы никогда в твою не постучимся дверь,

Мы больше к твоему не соберемся дому, —

Без стука в сердце мы в твое войдем теперь,

Открытое для всех, доступное любому,

Доступное, как лес, как пена вольных вод,

Как солнце; и с тобой, с мечтой о лучшей доле,

В бескрайний небосвод, в грядущее — вперед!

Всем человечеством, как в золотой гондоле!


Перевод А.Штейнберга 


С. МИХОЭЛСУ — ВЕЧНАЯ СВЕЧА У ГРОБА /Перевод В. Слуцкого/


С. МИХОЭЛСУ — ВЕЧНАЯ СВЕЧА У ГРОБА


1


Последний выход твой перед народом

Среди заснеженных руин.

Ни слова твоего, ни голоса — один

Застывший вздох под мерзлым небосводом...


Но и теперь мы слышим, как поет,

Взывая к нам, незримое движенье

Орлиных крыльев. Их вручил народ

Тебе, в ком отзвук бед его и утешенье.


Открыта сцена. Образы живой,

Забвенью не подвластной вереницей

Проходят над твоей, как прежде, яснолицей,

В сон погруженной львиной головой.


К тебе идущим нет конца,

Сюда, где ты дарил, властитель зала,

Слезой Шолом-Алейхема сердца,

Чтобы она алмазом заблистала...


2


Аншлаг. Последнее из действ. Перед тобой

Качнулись лица в скорбном гуле.

Твои герои призрачной гурьбой

Спускаются к одру в почетном карауле.


К чему теперь парик и мантия? Финал

Трагедии твоей величьем равен трону.

Ты сердцем — Лир, который обменял

На мудрость королевскую корону...


В гримерной плачут краски. Там темно.

Без лицедейства смерть, без бутафорской крови...

Лишь Гоцмах падает на полуслове —

Блуждать, не падать звездам суждено.


Они под траурные звуки

Очнутся и, тебя в сиянье облача,

Дрожащий взор опустят в муке

И в вечность гроб внесут на бархате луча.


3


На дорогом лице засыпал раны снег,

Чтоб не были они покрыты мраком ночи,

Но боль взывает сквозь недвижность мертвых век,

И скорбный крик в груди растоптанной клокочет:


“О Вечность, приглядись к кровавому клейму,

Свидетельством стою перед твоим порогом, —

Узнай, так суждено народу моему

Истерзанным брести по всем земным дорогам.


Мой крик в тебя вонзится, омрача

Покой твоей надмирности. Запомни,

Что каждая из ран, рассекшая лицо мне,

Мать и дитя спасла от палача...”


Не скроет снег следов злодейской своры,

И в миг убийства взор твой не погас;

Вздымаясь криком, боль разбитых глаз

Сквозь веки рвется, точно к небу — горы.


4


Поток прошел, и вновь поток. Скорбя,

Людская движется лавина.

Убитые встают почтить тебя,

Шесть миллионов — павшие безвинно.


Как ты почтил их, пав за них тогда

Среди руин пустынного квартала

На минский снег. И вьюга заметала

Осколки обагрившегося льда.


Не побежден злодейскою расправой,

К земле приникший мертвою щекой,

За память их вступившись, их покой,

Бросаешь миру ты укор кровавый.


И траурный поток не убывает, шквал

Народной боли в отворенном зале.

Тебя почтить шесть миллионов встали,

Как ты, чтоб их почтить, на минский снег упал.


5


Спи. Спи спокойно. Кажется, что ты

В раздумьи замер. Вспыхнувшей из мрака,

Еще ты озарен звездою доброты,

Внимая дудочке Леви Ицхака.


Любовь не гаснет в вихре снежной мглы,

И гнев не замести его налету...

Как две свечи, зажженные в субботу,

Над гробом руки трепетно-светлы.


Задумавшись, глаза ты закрывал подчас –

Так взору мысли виделось яснее.

А нынче боль хранишь под сном смеженных глаз,

Чтобы и в смерти не расстаться с нею.


Как в час премьеры, празднично чиста

Лучистость в глубине зеркал, продливших стены...

Еще мгновенье — оживут уста,

И “с правой” к звездам ты шагнешь со сцены...


6


Черты лица — увы, не уцелеть им,

Их смерть разрушит, праху возвратив;

В последний раз впитай любимый твой мотив,

Звучавший здесь в “Вениамине Третьем”.


А ныне эта музыка скорбит

Над сном знакомых черт, и в смерти первозданных.

Твой выход! Не стыдись лица в жестоких ранах,

Того, что череп царственный пробит.


Последний выход. Вечность — твой помост,

Где крови суждено стать высочайшим гримом,

Быть голосом твоим, над смертью возносимым

Туда, где ждут тебя аплодисменты звезд.


Там вспыхнет твое имя в ореоле

Сияния, как новая звезда;

Иди и не стыдись попрания и боли,

Пусть Вечность содрогнется от стыда!


7


Открыта сцена. Взор твоих смеженных глаз

Над смертью жив. И мы, у изголовья стоя,

Вбираем, чтоб хранить, твой дар, как ты для нас

Воспринял и сберег наследство золотое.


Истоки смысла видевший в былом,

Ты в нас и с нами их несешь сквозь время, —

Так, в почву проникая, всходит семя,

Разбуженное солнечным теплом.


Твоим гостям в гримерной луч софита

Не высветит уже волшебной полутьмы, —

Без стука в твое сердце входим мы,

Которое для каждого открыто.


Оно, преодолев небытие,

Принадлежит нам, как моря и горы...

И в нем — с мечтой — в надзвездные просторы

Возносимся, как в золотой ладье.


1948

Перевод В. Слуцкого


© Составление, оформление, В.И.Кишиневский, 2002, 2004.


Примечания

1

Давид Бергельсон (1884 - 1952) – еврейский писатель.

(обратно)

2

Мрак Вавилонии – имеется в виду библейская легенда о пленении иудее Вавилонским царем Навуходоносором.

(обратно)

3

Липе Резник (1890 - 1944) – еврейский писатель.

(обратно)

4

«Марш-фюнебр» — похоронный марш.

(обратно)

5

Фрейлехс — еврейский свадебный танец.

(обратно)

6

Леттер (letter, англ.) – письмо.

(обратно)

7

Плиз (please, англ.) – пожалуйста.

(обратно)

8

Рум (room, англ.) – комната.

(обратно)

9

Бест (best, англ.) – лучший.

(обратно)

10

Эстер Лабезникова – жена Переца Маркиша.

(обратно)

11

Хо лахмо (ха лахма, арамейск.) – «вот хлеб», слова из гимна пасхальной трапезы.


(обратно)

12

Тора – пергаментный список с текстом священного писания.

(обратно)

13

Талес – молитвенное покрывало.

(обратно)

14

Малхамовес – ангел смерти.

(обратно)

15

Крамарь – торговец в мелочной лавке.

(обратно)

16

Майдан (укр.) – площадь.

(обратно)

17

Лапсердак – долгополый кафтан.

(обратно)

18

Балагула – извозчик.

(обратно)

19

Гицель – живодер.

(обратно)

20

Гемара – часть Талмуда.

(обратно)

21

Агада – пасхальный обряд.

(обратно)

22

«Китель белый» – полицейский

(обратно)

23

Макитра – глиняный горшок.

(обратно)

24

Аксамит – плотная шелковая ткань.

(обратно)

25

Могэндовэд – шестиконечная звезда, национальная эмблема евреев.

(обратно)

26

Шифскарта – билет на пароход.

(обратно)

27

Фунт мяса – правый суд – в трагедии Шекспира «Венецианский купец" еврей Шейлок требует от неплатежеспособного должника фунт его мяса.

(обратно)

28

Дом богоматери – Собор Парижской богоматери.

(обратно)

Оглавление

  • "По телу голому земли"
  • «Я сам — земля!..»
  • «Приходит час ночной ко мне…»
  • «Ай да кони, что за кони!..»
  • «Я только стебелек, затерянный в полях…»
  • «Ты влюблен в меня, ветер дорог…»
  • «Ты никогда еще так не была свежа…»
  • «На песчаных белых высях…»
  • ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ
  • «Вышел я нынче в зарю и в росу…»
  • «На заре я был разбужен…»
  • «Выйди утром в поле, брат мой…»
  • «И молод день, и прям…»
  • «Утром пробуждаются сонные поля...»
  • «Благословил деревья синий вечер…»
  • «Я не знаю, где я…»
  • «Как только я встаю…»
  • «О, кто вам рты залил клокочущею лавой…»
  • ОКУНЬ СЧАСТЬЯ ЗОЛОТОЙ
  • «Ладоней мисочки уже полны до края…»
  • «Приткнулась к берегу понурая хатенка…»
  • «Как вырубленный лес, застыл пустой базар…»
  • «Буря мне внушала тайно: «В высях ждет тебя твой дом»…»
  • ПРЕДВЕЧЕРЬЕ
  • ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА
  • «Я раздаю себя, ликуя…»
  • «Я — человек!..»
  • «Расту я в поле…»
  • ВИНОГРАД
  • «Лес мне другом хорошим стал…»
  • «Гроза и ветер пляшут на плечах…»
  • «Стою, молчу...»
  • «Чу... поют! Всё ближе, ближе...»
  • ВСТАВАЙ, ЗАРЯ!
  • СИРЕНЬ
  • «Я не петляю, не кружу…»
  • «К колючим головам остриженных полей…»
  • «Хлыст солнца полоснул меня …»
  • ГОСТЬ
  • ПРЕЛЮДИЯ
  • БЕЛЫЕ КОЗЫ
  • «Какой сегодня день! Какой огромный!..»
  • «Радио — в мир, радиовесть!..»
  • ПУТНИКИ
  • БЕРЛИН
  • «Бог дал тебе детей и руки золотые…»
  • «Солдат, как жито, как колосья, косят…»
  • ЛУЖАЙКА
  • «От моря Черного до Вис