загрузка...
Перескочить к меню

Энциклопедия пиратства (fb2)

файл не оценён - Энциклопедия пиратства (пер. Елена Печерская) (и.с. Пиратские истории) 2075K, 526с. (скачать fb2) - Жан Мерьен

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Жан Мерьен «Энциклопедия пиратства»

1. ПРОИСХОЖДЕНИЕ СЛОВА

Кто же такой пират?

Слово это — греческое, и его первоначальный смысл — «предприимчивый человек», «охотник за удачей». И, конечно, в открытом море? Утверждение о жизни пиратов как о «морском приключении» в такой же степени является нормальным для древних островитян и жителей изрезанных берегов, окаймляющих тихие бухты, как для современных англичан — назвать сегодня обычный переезд «путешествием».

В Древней Греции, еще до рождения Гомера, «пейратес» — это всего лишь моряк, выходящий за пределы прибрежных вод и не довольствующийся только работой по перевозу товаров или людей из одного греческого порта в другой греческий порт или ловлей рыбы недалеко от берега, в пределах видимости своего дома (ловля рыбы в открытом море еще только в далеком будущем, да и то лишь в небольшом объеме, так как в Средиземном море рыба водится, в основном, вблизи берега).

Что может он предпринять в эту эпоху в дальнем море или хотя бы в прибрежных водах чужих стран?

У греков еще не развита торговля; первыми начинают вести торговые перевозки египтяне, вернее их финикийские наемники, сначала в Красном море, на берегах которого уже существуют более развитые цивилизации, чем на европейском и африканском Средиземноморье, затем постепенно и здесь создаются торговые конторы. Особо надо сказать о положении египтян среди народов Средиземноморья. Их страна, вытянувшаяся вдоль гигантской реки, имеет лишь узкий выход в море с относительно маленькой прибрежной зоной, не представляющий для них интереса (в первых тысячелетиях существования египетской цивилизации), но, тем не менее, этот маленький кусочек берега неуязвим: пираты, которые захотели бы его атаковать, были бы отброшены назад, не достигнув сокровищниц.

Возможно, другие народы, заселяющие в эту эпоху берега Персидского залива, тоже ведут морскую торговлю, но их пути ограничиваются рамками залива с возможным заходом в Аравийское море к берегам Индии. У них нет пока связей с нашими греками. Что же касается Черного моря, Понта Эвксинского, то его берега в эту эпоху заселены свирепыми варварами, возможно даже людоедами; только много позже какой-нибудь пират рискнет заплыть в эти края.

Для греков, живших до Троянской войны, относительно дальнее мореплавание не может иметь целью торговлю за неимением партнеров да, по правде сказать, и самих товаров для обмена: у них только и есть, что морские чайки, гнездящиеся на утесах.

Нищета в родных местах заставляет людей искать другие земли, где можно было бы обосноваться навсегда (в северных странах так же поступят первые викинги, заселяя Исландию и Гренландию) или хотя бы отправить туда наиболее нуждающихся. Для похода в неизвестное требуется смелость. С этой точки зрения «пейратес» являются первооткрывателями и пионерами. Такими первооткрывателями были Ясон и Одиссей, Торвальд, Эйрик Рыжий и Лейф Счастливый, позже — выдающиеся европейские мореплаватели XV и XVI веков. Все эти моряки, эти «предприимчивые люди», эти «пейратес» в изначальном смысле слова точно соответствуют понятию авантюрист, которое имеет два аспекта: с одной стороны, оно несет в себе романтику и просвещение, а с другой — излишества и алчность. По воле случая смелый моряк может стать разбойником. Что, если ему встретится на пути необитаемая страна? Тем лучше: новую землю можно исследовать, прежде чем обратить ее богатства в звонкую монету, а затем ее можно постепенно колонизировать. А если встретится богатая заселенная страна? Ну что ж, если жители ее сильны, то можно наладить с ними будущую торговлю; если же они слабы, то их можно ограбить и затем вернуться, чтобы попытаться подчинить их себе. Люди, разбогатевшие таким простым способом, будут ли они заботиться о процветании такой страны? Да им на все наплевать: они грабят, нагружают доверху корабль сокровищами, то есть колониальными товарами, обладающими исключительной ценностью в их родной стране, и, не пойманные и невиновные, возвращаются к себе, чтобы пожить всласть до новой экспедиции.

ОТ МОРЕПЛАВАТЕЛЯ ДО ГРАБИТЕЛЯ

Вылазка на берег и грабеж — вот первая ветвь широкого понятия «пиратство» в новом смысле этого термина. Во времена Гомера, если даже это слово приобрело оттенок насилия, то оно не допускает никакого осуждения. Точно так же, как еще в более далекие времена среди негритянских и индейских племен (можно ли с уверенностью сказать, что это не происходило и среди людей белой расы, но только под другим названием?) воины, приносящие добычу, отбитую у «врага» (иногда вполне миролюбивые, «никогда не нападающие первыми»), рассматривались не как бандиты, злоупотребившие оружием, а как наиболее ценные добытчики и самые мужественные люди; подобным образом уважаются и «пейратес» времен Гомера. Нажито ли их богатство в результате сбора плодов или путем обмена, более или менее ловкого, более или менее надувательского (стеклянные бусы да всякие безделушки того времени), либо в результате захвата — это никого не волнует: жертвы нападения — в далекой стране, их никто не знает, и они не могут принести никакой пользы, эти несчастные люди не в счет; и надо обладать воображением на более высоком уровне, то есть мыслить, как в цивилизованном обществе, чтобы осуждать преступления, которых не видишь. Хотя надо задуматься: а наше сострадание современных людей, является ли оно глубоко честным и искренним? Не были ли они менее лицемерными по сравнению с нами, эти древние греки, которые, как свидетельствует Фукидид, иногда открыто спрашивали у мореплавателей, не являются ли те пиратами. И, возможно, вопрос этот уже в то время считался обидным? Подтверждение этой мысли мы находим у Гомера (надо всегда помнить, что поэт доносит до наших дней факты и легенды, которые были древними для него самого): не спрашивает ли Нестор у Телемаха после оказанного ему царского приема (Одиссея, III, 71): «Чужестранцы, кто вы? Дело ли привело вас сюда или вы скитаетесь по морям без цели, как пираты, плывущие в поисках приключений, играя своей жизнью и принося несчастья народам?» Мудрый Нестор осуждает принцип пиратства, заключенный в его последних словах, как философ, опережающий свое время и видящий лучше других, к чему ведет насилие; и это терзает его душу. Его же современники избрали себе царем Менелая, который простодушно похваляется перед Писистратом и Телемахом своим богатством, полученным в результате пиратства (Одиссея, IV, 90). Ремесло пирата, разве оно не является самым почетным из всех, так как требует «больше сил и храбрости, чем ловкости и осторожности»? И к тому же оно совершенно не опасно для жителей своей страны; что же касается своих солдат, то к ним относятся с опаской, причиняя им этим страдания: солдаты могут повернуть оружие против своих же сограждан, да и к тому же их надо кормить и содержать, а пиратам это не требуется. Если пират не возвращается из плавания, то это небольшая потеря; если же он возвращается, то это приносит доход, в первую очередь, ему, но и общество в целом обогащается.

По правде говоря, удивительно, что именно греки, сами страдая от этого, создадут новый образ пирата как грабителя морей, хотя в первых веках Греция, а еще раньше береговые народы, вошедшие позже в ее состав, жили в основном за счет берегового пиратства. В этом заключается историческая ирония: когда хорошо оснащенные флотилии египтян-финикийцев или критян (время правления Миноса еще впереди), уставшие от грабежей, давали грекам отпор в море, закаляли их в морских боях, заставляли их развивать у себя цивилизацию, то единственное, что они получили взамен, это термин «пират» в своем новом смысле. Так же и в наши дни мы называем порой «террористами» людей, оказывающих «гордое сопротивление» противнику, «кровожадными скотами» («свирепые солдаты» в «Марсельезе») — своих «героических защитников», «пиратами» — вольных стрелков или людей, плавающих на каперских судах, иногда на военных кораблях, а между тем все эти понятия очень разные; отсюда происходит путаница в умах людей, несмотря на усилия историков. Мы еще вернемся к этому позднее.

МОРЯКИ СПЕШАТ НА БЕРЕГ

Греческий пират в древности занимается грабежом на берегах, совершая набеги с моря. Мы встретим такой способ пиратства и много позже повсеместно и во всех видах: наиболее простой, налет банды грабителей, существовал и практиковался достаточно долго еще и после высадки Колумба жителями Караибских островов, особенно среди обитателей Пуэрто-Рико, нападающих на очень мирное население Санто-Доминго: «Жители Караиба (Пуэрто-Рико), — пишет Колумб, — о которых ходят слухи, что они свирепые и едят человеческое мясо, обладают многочисленными пирогами, на них они снуют по морям и высаживаются на всех индейских островах, чтобы забрать там все, что найдут. Они используют луки со стрелами из бамбука, заостренными на конце, так как у них нет железа». Вот так выглядят первые пираты до эпохи железа, лодки которых выдолблены с помощью огня. Они привозят к себе, к общей радости и без малейшего осуждения со стороны собратьев, свою добычу, так же как и наши греки, некоторые племена Малайзии, а впоследствии норманны IX и X веков, берберы XVI и XVII веков. Все эти люди, безусловно, являются моряками, совершающими более или менее далекие выходы в море (в общем-то, ограниченные), но моряками, нападающими на берег, грабя его, и возвращающимися на свою землю, где их ждут пристанища и жены, где они в почете, на ту землю, для которой они привезли добычу. Первые пираты способны это сделать по двум, одинаковым для всех, причинам: первая состоит в том, что их жилища неуязвимы с суши и находятся вне досягаемости для военной экспедиции противника или возмездия; второй, серьезной, причиной является тот факт, что они не имеют на море врагов, способных помешать им достигнуть намеченных берегов, уничтожить их в море или явиться для захвата их жилищ.

Опасность возмездия (как и предвидит Нестор) приводит в действительности к первому ослаблению энтузиазма населения по отношению к «своим пиратам». По мере того как берега все больше заселяются, обрабатываются, прибыль от «морских экспедиций» становится меньше, чем ущерб от набегов чужих пиратов. Цивилизованные народы приходят к взаимопониманию и объединяются против всех пиратов, ставя их «вне закона». Увидим в дальнейшем, что из этого получится. Существует, однако, целая группа пиратов, которые абсолютно не обеспокоены этим запретом. Речь идет о народах стран, не присоединившихся к «соглашению» более развитых стран, так как они не боятся возмездия ввиду своей природной защищенности (удаленность, береговые очертания местности) или возведенных на берегу защитных построек, и, как следствие, они не нуждаются в поддержании регулярной торговли, по крайней мере, со странами, принявшими соглашение. Эти народы теперь рассматриваются другими как пираты, подлежащие гонениям. Это обстоятельство заставляет их порой не считаться ни с чем (средневековые скандинавы) либо стоит им независимости (берберы), тем не менее, некоторые из этих стран, находясь даже в состоянии анархии, беспорядка, упадка, но густо заселенные, никому не позволяют управлять собой (Китай прошлого века).

ЗЛО ПОРОЖДАЕТ ЗЛО

Что касается пиратов этих отвергнутых стран, этих поставленных вне закона «детей моря», отказавшихся от покровительства своей страны, то их первым ответом будет попытка настроить против нее и других моряков. Истинные моряки, уставшие от перетаскивания своих лодок по суше, как это делали с давних времен «перевозчики» с берега на берег, всегда готовы выйти на них в открытое море для того, чтобы преследовать пирата или помочь ему сбежать. Вечный результат прогресса, в основе которого лежит насилие: к тому времени, когда пираты создадут свои первые быстроходные корабли, страх перед их набегами в большой степени будет способствовать строительству крупных судов, крепких, маневренных, хорошо вооруженных. Это не будут «военные корабли»: за очень редким исключением такая узкоспециализированная категория кораблей появляется только в наше время, а в прошлом во всех странах и практически во все времена вооруженный корабль ведет торговлю, а торговое морское судно вооружается, чтобы иметь возможность противостоять пиратам и вооруженным вражеским судам.

Развитие кораблестроения, однако, оказывается не только благом, так как снова приводит в разное время к первоначальной путанице: будучи оснащенным оружием или имея на борту вооруженных людей, «мирное торговое судно» сможет все время прикидываться то волком, то овечкой. Вместо того чтобы купить товар, расплатившись деньгами или собственным товаром, завалившим весь корабль, перевоз которого тягостнее, чем… удар меча, топора или оружейный выстрел, моряки могут не устоять перед соблазном этот корабль захватить. В черной Африке это наблюдалось еще раньше. Точно так же команда хорошо вооруженного корабля, снаряженного вождем, может перейти в стан противника, объединиться с врагами правителя или действовать по своему усмотрению. Защита от пиратов (в военное время от корсаров) приведет к укреплению мощи пиратских судов. Все больше солдат, объявленных бунтовщиками, все больше капитанов и экипажей торговых кораблей поддадутся соблазну пиратской жизни. Другие группы людей для пополнения рядов пиратов — дезертиры или вольные стрелки, которых безуспешно ищут власти. Таков состав будущих флибустьеров, по крайней мере, частично.

По мере того как развиваются цивилизации на морских побережьях, укрепляются береговые поселения жителей: нападению с моря противостоят крепкие стены, иногда они защищают целый город (обычно порт), иногда представляют собой крепостные стены с укреплениями вокруг небольшого поселения, иногда, наконец, это форты с башнями, предназначенные служить точками опоры с целью помешать пиратам проникнуть в эти земли и не быть захваченными с тыла. Берега Европы, а затем и всего мира, покрываются сетью крепостных сооружений, и если нападения разбойных банд на испанцев, высадившихся на побережья Антильских островов и Америки, еще продолжались, то это потому, что такие огромные пространства не могли быть существенно укреплены малочисленными завоевателями. К тому же их окружало непокорное местное население, всегда готовое повернуться к ним спиной, либо их защищали неспособные вояки. Кроме этого факта, устраненного в XVIII веке, и некоторых аналогичных, — но менее значительных, так как не все завоеванные земли были столь богаты (однако, доход от торговли неграми в целом сравним), — а также некоторых полупустынных областей, вот уже несколько веков во всем мире и почти тысячелетие в Европе, как пираты не нападают на жителей побережий.

В ПОИСКАХ НОВОЙ ДОБЫЧИ

Однако пираты нашли другой источник богатства, так как параллельно с развитием крепостных береговых сооружений прокладывались все новые морские пути. Отныне пираты из моряков, грабящих на суше, превратятся в моряков, грабящих моряков (при этом и те, и другие могут оказаться флибустьерами). Наилучшая для них добыча — большой неповоротливый корабль, который не может сопротивляться легкому пиратскому судну, экипированный командой, уступающей пиратам в жестокости и умении вести бой, зачастую плохо вооруженной из-за нехватки денег; они получают корабль, на котором отправители имели несчастье собрать, тщательно рассортировать и аккуратно сложить вещи исключительной ценности (так как в те времена перевозка морем менее дорогих товаров только начиналась); немного дешевле стоили богатые пассажиры, за которых можно было взять выкуп.

Но «сокровища», основная часть товаров и пленные имеют цену для захватчика только в том случае, если он сумеет их продать. Иначе говоря, он должен сохранить контакт с портом, с берегом, где с ним согласны вести торговлю: это должен быть цивилизованный порт или хотя бы порт, имеющий связь с цивилизованным портом и согласный служить посредником. Так как речь идет о слоновой кости, золотых подсвечниках, дублонах, дорогих тканях, гвоздике или драгоценных камнях, а также о благородной даме или юноше из богатой семьи, то все это можно обменять на еду, вино, одежду, ткань для парусов, такелаж… и на обещание лучшей жизни (забота каждого человека) только в цивилизованных странах за исключением «пиратских народов» наподобие берберского.

Проблема места сбыта становится существенной. Управляющим портами будет предложено иметь в своем распоряжении большую часть моряков «с пиратской душой» и сделать из них корсаров.

Мы увидим, что в средние века во Франции и Англии происходит перемена в трактовке понятия пиратства. Пират наподобие Гинимера начинает действовать только в своих интересах (и это подводит последнюю черту под определением термина «пират»). Перед ним стоит та же проблема, что и перед современными похитителями, — сбыт награбленного. Он находит себе покровителей; но помогать пирату становится все опаснее, и они все больше требуют с него за услуги. Еще не успел родиться Макиавелли, а какой-нибудь правитель уже высказывает его реалистические идеи и рассуждает следующим образом:

«Что, если сделать так, чтобы „веселые“ пираты служили мне? Можно извлечь тройную пользу: пираты перестанут нападать на моих подданных (будем надеяться), разобьют врага, привезут мне богатства, часть которых я оставлю им. Отдать им всю их долю? Нет, пусть пираты нуждаются во мне. Дать им совсем немного? Тогда они могут покинуть меня; каждый солдат в цене, тем более такой — морская душа, свободный как ветер, или, точнее, обязанный всем только ветру, морю, своей сноровке в управлении кораблем и умению драться. Но, простите, это не совсем так. Возможно, у него есть жена и дети в этой стране; они залог того, что он не перейдет на сторону врага. Кроме того, я удержу его с помощью страха и надежды. Страх быть повешенным вполне обоснован ввиду существования соглашения между принцами на этот счет. Если у пирата нет „разрешения“, то его будут везде разыскивать и однажды поймают и повесят, тогда уж лучше ему „пойти на жертвы“ (что в высшей степени разумно) и попросить у меня это „разрешение“ в виде клейма в ухе, этот знак ограничит его свободу, но спасет ему жизнь. Теперь, если враждебный мне правитель повесит моих „пиратов“ — нет, моих корсаров, — я повешу его пиратов, которых он давно ждет, как и я своих. Цивилизация — это признание равновесия сил, это искусство управлять миром посредством сложения и вычитания цифр, посредством слов, а не числом убитых и стрельбой.

Надежда? Для моего пирата это имеет большое значение. Для чего ему копить богатство, если он не может им воспользоваться? Самый жестокий бандит в глубине души является обычным буржуа, стремящимся уйти на покой. Пока он чувствует себя в силе, он готов получать небольшую „ренту“ не без задней мысли ее последующего увеличения. Если я его заверю в эффективном использовании его сокровищ — вернее, части сокровищ, о чем я не забываю, — и, зная человеческую душу, добавлю что-нибудь вроде будущей почтенной жизни, то я получу себе корсара.

Конечно, я не смогу проконтролировать, как поступает мой корсар в море, каким способом ведет бой. Ведь не изобрели еще прибор, позволяющий передавать сообщения с берега на корабль и с корабля на берег. Корсар может делать в море, что захочет, он ни за что не отвечает. Но со временем цивилизация коснется и его. Вначале корсар будет вести себя, как дикий пират; но постепенно понимание, что тирания приводит к еще большей тирании, общий настрой окружающих его людей, разговоры в порту, пробуждение собственного сознания смягчат его нравы. Он станет таким же подданным, как другие, таким же воином, как другие, только вознагражденным другим способом: возможностью самому снарядить корабль, который будет принадлежать ему или на паях еще с кем-то, кого он сам найдет, а затем получить комиссионные с захваченного груза. Впрочем, можно корсару доверить и собственный „королевский корабль“. Слово „захват“ сродни слову „добыча“; в этом мой человек, нападающий на торговые суда, обычно хуже вооруженные, чем суда, начиненные ядрами, остается пиратом, но пиратом легальным, он — один из моих верных и законных воинов, а иногда я могу произвести его в морские офицеры и даже назначить его командующим эскадрой».

Вот так выглядят корсары, как прекрасная цветущая ветка на грубом пиратском дереве. Красивый поэтический образ! И такими были Рене Дюгэй-Труэн, Жан Бар, Сюркуф и другие многочисленные корсары благородные по своему происхождению или велению души.

Программа действий, высказанная подобным правителем, удалась лишь наполовину, породив флибустьеров, хотя некоторые из них — временами — вели себя как корсары, а другие — при других обстоятельствах — как настоящие пираты.

Эта неудача до недавних времен объединяла корсаров, флибустьеров и пиратов одним словом «пират», которое в современной трактовке этого термина имеет точное его определение: тот, кто грабит в открытом море для своей собственной выгоды.

К ВОПРОСУ О ТЕРМИНАХ

Мы можем, наконец, классифицировать всевозможные значения термина «пейратес», начиная с Древней Греции и до наших времен; это производные слова «пирата» (латинское) и «пират» (французское), а также сходные с ним по смыслу французское слово «флибустьер» — морской разбойник и голландское «vrij-buiter» — свободный добытчик, переведенное на английский язык как «фрибутер» или впоследствии, в результате путаницы, о которой мы еще поговорим, — «буканьер».

«Пейратес» во времена до рождения Гомера представляет собой рискового моряка, любителя приключений, авантюриста со всеми нюансами этих трех родственных понятий: во время своего рейда, являясь одновременно исследователем, даже первооткрывателем, и «джентльменом удачи» (еще один великолепный образчик термина с двойным смыслом), он использует все способы — торговлю, дипломатию, грабеж, — которые мы называем в разных случаях либо порядочностью, либо бандитизмом, а для него все способы хороши для разрешения сложных ситуаций и достижения успеха, к тому же его действия находят полную поддержку со стороны земляков.

Далее этот термин на греческом, на латинском и на всех современных языках вбирает в себя два достаточно разных вида пиратской деятельности:

а) Так называемое «народное пиратство»: пират является морским эмиссаром с поставленной целью разграбления берега, нанесения ущерба кораблям, какому-нибудь племени, какому-нибудь народу. Когда речь идет о племенах или народах, не соблюдающих «законы войны», то эти племена и страны рассматриваются целиком как пиратские — и нередко они сами о себе так и заявляют (караибы, норманны, еще не завоевавшие будущую Нормандию, в какой-то степени берберы, жители некоторых островов Дальнего Востока). Когда народы устанавливает между собой юридические отношения, то они принимают компромиссные решения и по поводу своего поведения на море; только во время войны (хотя бывали и исключения) пиратам разрешено преследование противника; мы не говорим здесь о корсарах, быстро превратившихся в настоящих военных моряков.

Флибустьеры рождаются из «народного пиратства» как результат взаимного преследования пиратов в море, а также и из следующего вида пиратства.

б) «Индивидуальное пиратство». В этом случае морской воин не служит никакому обществу, даже своему племени. У него нет больше «разрешения», молчаливого или легального, от кого-нибудь; он не отчитывается не перед каким начальством. Его не заботит, идет ли сейчас война в данных местах, равно как и национальность жертвы. Он грабит для своей пользы или ради своих компаньонов. Его корабль — «один во вселенной», и он может рассчитывать только на свои силы.

ФИЗИОЛОГИЯ ПИРАТА

Как же так?

Разве не нуждается одинокий пират в пристанище? В домашнем очаге? Разве не нужны ему честь и почести? Или надежда на обеспеченную старость?

Что касается домашнего очага, то он ему не нужен. Многие люди прекрасно обходятся без него, именно это присуще их авантюрным характерам. Настоящий морской волк, настоящий пират, и тем более флибустьер, всегда остается холостяком, мы бы сказали «старым мальчишкой». А как же секс? Да не так уж секс необходим пиратам, как об этом принято считать. История безошибочно свидетельствует: изнасилования, даже в наихудшие времена, случались относительно редко, впрочем, их и нельзя рассматривать как сексуальную жизнь. Моряки, особенно те, которые действуют силой, могли бы быть вполне сравнимы с монахами-затворниками. Конечно, не все адаптируются в таких условиях; но большинству это удается (и это, действительно, удача), одни просто привыкают, другие переключаются на борьбу со стихией, на физическую работу. Если на борту случайно оказывается женщина, то команда, мающаяся от безделья, может превратиться в полупомешанных из-за мощного зова плоти. Бывает и так, что пират для развлечения берет с собой в море красивую безотказную девушку, и больше ни о чем не беспокоится, а она тем более. Об этом написано много пошлых и в высшей степени лживых романов для тех, кто всю жизнь провел на берегу. Короче, можно выдвинуть аксиому: в море нет времени на «пустяки». Пусть уж лучше пираты наверстывают упущенное на земле, во время отдыха, но такой вид «передышки» может быть очень редким и очень коротким. Что же касается извращений, то об этом мало известно; но, за исключением некоторых рас, создается впечатление, что у этой легенды крепкое основание, если можно так выразиться.

Честь? У пирата она своя, мы это еще увидим; в чем-то он очень щепетилен, а иногда на удивление набожен.

Почести? Об этом пират тем более не думает. И самое непереносимое для него — на склоне лет скрывать от всех свое прошлое, не иметь возможности похвастаться своими подвигами. В противном случае ему надо было бы специально искать надежных слушателей.

ПИРАТСКИЕ ПРОБЛЕМЫ

Надежда на обеспеченную старость? Она почти всегда является его далекой целью, хотя бы в мечтах, даже для тех, кто оказывается вне закона. Вечное противоречие: с одной стороны, каждый «удар» пират наносит, надеясь на удачу отвоевать сокровища, которыми он сможет насладиться, только имея контакт с берегом, а с другой стороны, каждый удар, будь он удачным или нет, делает этот контакт все более невозможным. Аналогично пират, объявленный вне закона, если только он не сумасшедший, все чаще отдает себе отчет, что он гоняется за химерой, что он сам приговорил себя к скитаниям по морям до самой смерти, применяя насилие за насилием, без передышки, несмотря на груз прожитых лет, становясь все более невезучим и беспокойным, подвергаясь все чаще угрозам, в том числе и со стороны своей же команды, становясь от всего этого еще более грубым и жестоким, что выпадает на долю каждого главаря банды. Но какой бы он ни был сумасшедший, разделяя со всеми пиратами безумие, называемое надеждой вопреки любой очевидности, он всегда держит в голове могущую подвернуться возможность покончить с бродячей жизнью. Так, в героическую эпоху он вполне может закопать в землю свои пока бесполезные для него сокровища (дав тем самым тему для литературы, позволившую Стивенсону создать свой шедевр), рассчитывая, что в будущем он заживет, как король; во времена более «цивилизованные» пират имеет дело с целой сетью покровителей и посредников, о которых он прекрасно знает, что те заберут себе львиную долю сокровищ, а затем предадут его.

Остается проблема береговой базы, места сбыта. Преследуемый по пятам, где он сможет починить свой корабль? Где он сможет привести себя в порядок, найти необходимые материалы, оружие, порох?

Где же, как не в море! Имея небольшое судно, пират завоевывает большой корабль; на старом суденышке или относительно новом, но требующем тщательной очистки своей подводной части от морской растительности, утяжеляющей и замедляющей его ход, пират атакует с помощью хитрости попавшийся ему на пути корабль, весь такой новенький и чистый. И вот в его распоряжении продовольствие, одежда, он имеет всего вдоволь на борту своей добычи, даже уголь и мазут, остающиеся трудно разрешимой проблемой и в наши дни, позднее мы это увидим на примере «псевдокорсаров-офицеров» двух последних войн. Раньше съестные припасы были сухими, что очень печально; питаясь только ими, можно было заболеть цингой, особенно пирату, совершающему бесконечные перемещения в открытом море, не подходя к пристаням; необходимо было добавлять в пищу мясо, фрукты, свежие овощи; все это могло находиться на кораблях, идущих с островов (около Европы было бы слишком рискованно), все это грабилось либо просто покупалось в маленьких незащищенных портах и гаванях с единственным условием — сделать все быстро, не дожидаясь прихода мощных вооруженных кораблей; вот почему пиратство практиковалось лишь в некоторых районах. Сегодня при наличии на борту ледников и витаминизированных консервов… Но, нет, сегодня родились два врага корсаров: беспроволочный телеграф (радио), который делает слышным на весь мир последний крик жертвы, и авиация, позволяющая пусть не сразу, но рано или поздно найти нападавшего. К сожалению… Именно это «сожаление» звучит часто со страниц книг: писатель часто похож на адвоката и разделяет точку зрения своих героев. К сожалению, для пиратов не существовало эпохи бортовых ледников, но без радио; в общем такой жизни, в какую Жюль Верн поселил своих персонажей — Немо, Робура или героя романа «Равнение на знамя», что принесло ему невероятный успех.

Таким образом, главное заключается в том, что пират и его узаконенный собрат корсар, с точки зрения моряков, абсолютно не нуждаются в базах на берегу. Захват снабжает пиратов сразу всем необходимым: съестными припасами, одеждой (в давние времена порой разношерстной и комичной), топливом, оружием, порохом и даже другим пиратами, новыми членами экипажа, призванными заменить мёртвых, так как среди экипажа захваченного корабля всегда найдутся матросы, соблазненные приключениями, некоторые соглашаются остаться на корабле в силу привычки, а потом вынуждены хранить верность капитану, так как сами уже участвуют в пиратских налетах. Рассматривая крайний случай, можно отметить — и это очевидно, — что пират бороздит моря годами (корсар — до объявления мира, о чем он должен быть сразу информирован во избежание превращения его в пирата), не ступая на землю; и он может продолжать свои морские набеги бесконечно долго, вплоть до несчастного случая. Он — настоящий моряк, единственный настоящий морской волк, в чем он сам не сомневается, тогда как все другие осуществляют просто пересечение морей, пусть даже длительное, но всегда с надеждой увидеть желанный берег. Они именно «пересекают» море, а не живут в нем.

РАЗГОВОР В ЗАГРОБНОМ МИРЕ

Пусть это звучит парадоксально в наши дни, но попробуем представить себе ежедневный нескончаемый спор в царстве мертвых между тенями «безупречных» моряков.

Пират: И вы называете себя моряками? Вы, которые, подобно кроликам, прыгаете с одного клочка земли на другой?

Рыбак из Нового Света: Лучше уж услышать такое, чем быть вообще глухим! С двенадцати лет, с тех пор как я впервые глотнул морской пены, я провел в море триста месяцев и двадцать два дня…

Пират: В поисках рыбы ты мог находиться в море не более сотни дней; а я провел на волнах семнадцать месяцев и три дня, не ступая на берег! Я участвовал в сорока трех осадах, из которых сорок две были удачными, а в результате сорок третьей я попал сюда… Но мои Братья продолжили бой; и если бы не эта гнусная пуля…

Корсар: А я во время войны, развязанной Аугсбургской лигой, провел двадцать семь месяцев и девять дней в море, перебиваясь с хлеба на воду, вынужденный пересесть с красивого английского корабля в проклятое корыто, которое вскоре с треском развалилось; но Поре нас подобрал, и я остался с ним; это был настоящий черт, иногда он становился хуже дикой кошки, этот «Господин Советник»! И что же! Я провел с ним двадцать два месяца вдали от своей страны. Подсчитай, браток, двадцать два и двадцать семь — сорок девять, это выходит, что более четырех лет я провел, курсируя у мыса Сент-Винсент, у берегов Больших и Малых Антильских островов.

Флибустьер: Антильские острова? (Он с отвращением сплюнул.) Вы думаете, что знаете Антилы? Я провел там семнадцать лет. С чего все началось? С несчастного куска камедного дерева, выдолбленного посередине! Однако мы атаковали на нем большие барки. Вот это была схватка, настоящий штурм и не такой, как ваш, с высоты ваших палуб. Я был среди тех, кто занял остров Тортуга, высадившись на нем из пироги с наветренной стороны, — вы слышите меня? — с наветренной стороны при полном приливе с одним оставшимся матросом, пьянчугой, который стал потом хорошим флибустьером…

Матрос с мыса Горн: Ха! Это все теплые моря. А вот я плавал восемь раз между «тремя мысам» (Горн, Доброй Надежды, на острове Тасмания) и тринадцать раз к мысу Горн. Вот когда канаты были тяжелыми ото льда, что моя ляжка. Однажды мы застряли, три месяца не могли пройти, пришлось огибать с другой стороны, а это еще три месяца на «сорока ветрах», когда паруса рвутся один за другим, а мы, питаясь только тухлым салом да водой с червями, не можем уже пошевелить рукой от слабости…

Охотник на тюленей: Разве это холод? Ты не знаешь, что такое мороз. Две зимовки подряд на льдине…

Современный рыбак: А мы тянем километры веревок с ужасными рыболовными крючками, выводя их из гавани в моря, похожие на кромешный ад, в туман, в непогоду, на наших маленьких кораблях…

Викинг: Маленькие корабли! Да это плавучие дворцы, внутри которых можно согреться, где есть столько разных приборов, позволяющих управлять кораблем, определять свое местонахождение, видеть сквозь снег и дождь. А если бы вы могли видеть наши дракары или, тем более, шнекары! Чуть больше ваших старых парусных суденышек, до краев залитые водой; вы полагаете, что это веселая прогулка — идти на веслах (до чего же они тяжелые!) в северные моря под покровом вечной северной ночи навстречу яростным снежным бурям, туману и ужасным северным сияниям? И, однако, не пользуясь никакими приборами, кроме своих чувств, ориентируясь по волнам (звезд у нас не всегда дождешься), мы плыли против ветра из Норвегии в Исландию, из Исландии в дикую Гренландию, из Гренландии в Винланд к мысу Код…

Пират: Возможно; но ваши пираты шли все время вдоль берегов от стоянки к стоянке, ночуя почти каждую ночь на берегу. Разве это моряки? Вроде сборщиков морских водорослей. Мореплавание среди прибрежных камней. Ограбление монастырей, откуда сбежали монахи, да беззащитных деревень. Пиратство без усилий!

Ахилл и Одиссей в один голос: Пиратство без усилий! Мореплавание среди прибрежных камней! Но это как раз то, что сделано нас бессмертными навсегда.

Все хором:

— Благодаря вашему Гомеру! Писатель слишком вас всех превознес.

— А флибустьеры без Эксквемелина?

— Флибустьеры Тихого океана без Равено де Люссана?

— Английские «буканьеры» без Джонсона?

— Норманны без их саг?

— Смельчаки из Исландии без Пьера Лоти?

— Моряки с мыса Горн без Вилье и капитана Лакруа?

— Пираты, гоняющиеся за сокровищами, без Стивенсона?

Пират: Корсары без Гарнерея; без всех этих благородных сеньоров, имеющих хороший доход, уважаемых благодаря печатному листку бумаги, пишущих свои приукрашенные мемуары от моего имени, засунув ноги в теплые домашние тапочки. Я — это он. Настоящий моряк, и кончим на этом.

Все: Ну уж нет! Потому что если тебе уж и есть, чем гордиться, то это веревкой, а не листком бумаги.

Нептун-Посейдон-Огерран: Все хорошо, все хорошо! Вы все моряки. Но для меня, мало заботящегося о людской морали, пираты стоят выше всех, я могу с уверенностью сказать это, я один это точно знаю. По этой причине им надо все простить. Что делает моряк, когда встречает другого моряка? Он чокается с ним! За здоровье пиратов и всех бесстрашных моряков!

С этими словами на Небе и в Аду, во всех их уголках, поднимаются в знак уважения тяжелого морского ремесла бурдюки, древние сосуды, кубки, чаши, рога, котелки, кувшины, кружки всех размеров, стаканы, бочонки, бутыли и бутылки — и все их содержимое переливается в глотки, и стекают по бородам и усам «безупречных» моряков вино, мед, сидр, шнапс, ром, водка, джин, виски и сотня других напитков, которые «заставляют сердце матроса биться в его желудке».

Потом каждый из них, удобно устроившись во избежание «бортовой качки» после выпитого, слушает очередного моряка-балагура (вот уж общее веселье!), который может поведать много поучительных историй о пиратском ремесле, для кого-то — эти истории касаются последующих поколений пиратов, а для кого-то — они произошли в далеком прошлом.

2. ДРЕВНИЕ ПИРАТЫ

Где же была моя голова, когда я, описывая историю одиноких мореплавателей, забыл поставить во главе них Улисса? Улисса — Одиссея, который имел веские причины покинуть прекрасную женщину и вернуться к себе на родину, Улисса, который сам соорудил для себя лодку наподобие плота усложненной конструкции, как сделал свой плот Виллис, а Марсель Бардио — свой маленький корабль.

С помощью «топора, по руке ему сделанного, крепкого, медного, с двух сторон изощренного, насаженного плотно, с ловкой, красиво из твердой оливы сработанной ручкой»[1] он срубает и распиливает несколько «тополей черных, и ольх, и высоких, дооблачных сосен, старых, иссохших на солнечном зное, для плаванья легких»:[2]

«Двадцать он бревен срубил, их очистил, их острою медью
Выскоблил гладко, потом уровнял, по снуру обтесавши.
Тою порою Калипсо к нему с буравом возвратилась.
Начал буравить он брусья и, все пробуравив, сплотил их,
Длинными болтами сшив и большими просунув шипами;
Дно ж на плоту он такое широкое сделал, какое
Муж, в корабельном художестве опытный, строит на прочном
Судне, носящем товары купцов по морям беспредельным.
Плотными брусьями крепкие бревна связав, напоследок
В гладкую палубу сбил он дубовые толстые доски,
Мачту поставил, на ней утвердил поперечную райну,
Сделал кормило, дабы управлять поворотами судна,
Плот окружил для защиты от моря плетнем из ракитных
Сучьев, на дно же различного грузу для тяжести бросил.
Тою порою Калипсо, богиня богинь, парусины
Крепкой ему принесла. И, устроивши парус (к нему же
Все, чтоб его развивать и свивать, прикрепивши веревки),
Он рычагами могучими сдвинул свой плот на священное море,
День совершился четвертый, когда он окончил работу».[3]

КТО СЧАСТЛИВ, КАК УЛИСС…

И вот он совсем один в море, ведет свой плот, ориентируясь не на полярную звезду, а на небесный круг, совершаемый Колесницей (Большой Медведицей):

«В пятый его снарядила в дорогу богиня Калипсо.
Баней его освежив и душистой облекши одеждой,
Нимфа три меха на плот принесла: был один драгоценным
Полон напитком, другой ключевою водою, а третий
Хлебом, дорожным запасом и разною лакомой пищей.
Кончив, она призвала благовеющий ветер попутный.
Радостно парус напряг Одиссей и, попутному ветру
Вверившись, поплыл. Сидя на корме и могучей рукою
Руль обращая, он бодрствовал; сон на его не спускался
Очи, и их не сводил он с Плеяд, с нисходящего поздно
В море Воота, с Медведицы, в людях еще Колесницы
Имя носящей и близ Ориона свершающей вечно
Круг свой, себя никогда не купая в водах океана.
С нею богиня богинь повелела ему неусыпно
Путь соглашать свой, ее оставляя по левую руку.
Дней совершилось семнадцать с тех пор, как пустился он в море;
Вдруг на осьмнадцатый видимы стали вдали над водами
Горы тенистой земли феакиян, уже недалекой:
Черным щитом на туманистом море она простиралась».[4]

Такие прекрасные строки так и просятся, чтобы великолепный художник изобразил причаливание великого героя! Да, земля, которая появляется из моря, похожа на щит с вырезанными на нем рельефами гор.

Но Посейдон, бог морей, «земли колебатель могучий», в гневе «великие тучи поднявши, трезубцем воды взбуровил и бурю воздвиг, отовсюду прикликав ветры противные; облако темное вдруг обложило море и землю, и тяжкая с грозного неба сошла ночь».[5] Что нас удивляет немного, так это то, что поэт уточняет: «Разом и Евр (ветер ост-зюйд-ост), и полуденный Нот (влажный южный ветер), и Зефир (юго-западный ветер), и могучий, светлым рожденный Эфиром, Борей (норд норд-вест) взволновали пучину». При таком «ветре отовсюду» можно с уверенностью ожидать шторма, и, действительно, не просто волнение началось в море, а разбушевались огромные волны:

«В это мгновенье большая волна поднялась и расшиблась
Вся над его головою; стремительно плот закружился;
Схваченный, с палубы в море упал он стремглав, упустивши
Руль из руки; повалилася мачта, сломясь под тяжелым
Ветров противных, слетевшихся друг против друга, ударом;
В море далеко снесло и развившийся парус, и райну.
Долго его глубина поглощала, и сил не имел он
Выбиться кверху, давимый напором волны и стесненный
Платьем, богиней Калипсою данным ему на прощанье.
Вынырнул он напоследок, из уст извергая морскую
Горькую воду, с его бороды и кудрей изобильным
Током бежавшую; в этой тревоге, однако, он вспомнил
Плот свой, за ним по волнам погнался, за него ухватился,
Взлез на него и на палубе сел, избежав потопленья;
Плот же бросали и туда и сюда взгроможденные волны:
Словно как шумный осенний Борей по широкой равнине
Носит повсюду иссохший, скатавшийся густо репейник,
По морю так беззащитное судно всюду носили
Ветры; то быстро Борею его перебрасывал Нот, то шумящий
Евр, им играя, его предавал произволу Зефира».[6]
Вот что называется качаться на волнах «в зоне всех ветров»!

Богиня Левкотея «нырком легкокрылым… взлетела на твердо сколоченный плот»; она советует Улиссу покинуть плот и достигнуть земли феакиян вплавь с помощью «чудотворного покрывала», одетого на грудь как защита от «в волнах потопленья».

Будучи настоящим моряком, который больше доверяет своему плоту, чем барахтанью среди волн, кому невыносима мысль покинуть верного спутника его многодневного плавания, Улисс колеблется. Но тут:

«Поднял из бездны волну Посейдон, потрясающий землю,
Страшную, тяжкую, гороогромную; сильно он грянул
Ею в него: как от быстрого вихря сухая солома,
Кучей лежавшая, вся разлетается, вдруг разорвавшись,
Так от волны разорвалися брусья. Один, Одиссеем
Пойманный, был им, как конь, убежавший на волю, оседлан.
Сняв на прощанье богиней Калипсою данное платье,
Грудь он немедля свою покрывалом одел чудотворным.
Руки простерши и плыть изготовясь, потом он отважно
Кинулся в волны».[7]

Улисс является самым подлинным пиратом; вот что он рассказывает, рисуя пророческую картину того, как он потерял своих друзей-пиратов:

«Ветер от стен Илиона привел нас ко граду киконов,
Исмару: град мы разрушили, жителей всех истребили.
Жен сохранивши и всяких сокровищ награбивши много,
Стали добычу делить мы, чтоб каждый мог взять свой участок.
Я ж настоял, чтоб немедля стопою поспешною в бегство
Все обратились: но добрый совет мой отвергли безумцы;
Полные хмеля, они пировали на бреге песчаном,
Мелкого много скота и быков криворогих зарезав.
Тою порою киконы, из града бежавшие, многих
Собрали живших соседственно с ними в стране той киконов,
Сильных числом, приобыкших сражаться с коней и не мене
Смелых, когда им и пешим в сраженье вступать надлежало.
Вдруг их явилось так много, как листьев древесных иль ранних
Вешних цветов; и тогда же нам сделалось явно, что злую
Участь и бедствия многие нам приготовил Кронион.
Сдвинувшись, начали бой мы вблизи кораблей быстроходных,
Острые копья, обитые медью, бросая друг в друга. Покуда
Длилося утро, пока продолжал подыматься священный
День, мы держались и их отбивали, сильнейших; когда же
Гелиос к позднему часу волов отпряженья склонился,
В бег обратили киконы осиленных ими ахеян.
С каждого я корабля по шести броненосцев отважных
Тут потерял; от судьбы и от смерти ушли остальные.
Далее поплыли мы в сокрушенье великом о милых
Мертвых, но радуясь в сердце, что сами спаслися от смерти.
Я ж не отвел кораблей легкоходных от брега, покуда
Три раза не был по имени назван из наших несчастных
Спутников каждый, погибший в бою и оставленный в поле.
Вдруг собирающий тучи Зевес буреносца Борея,
Страшно ревущего, выслал на нас; облака обложили
Море и землю, и темная с грозного неба сошла ночь.
Мчались суда, погружаясся в волны носами; ветрила
Трижды, четырежды были разорваны силою бури.
Мы, избегая беды, в корабли их, свернув, уложили;
Сами же начали веслами к ближнему берегу править;
Там провели мы в бездействии скучном два дня и две ночи,
В силах своих изнуренные, с тяжкой печалию сердца.
Третий нам день привела светлозарнокудрявая Эос;
Мачты устроив и снова подняв паруса, на суда мы
Сели; они понеслись, повинуясь кормилу и ветру.
Мы невредимо бы в милую землю отцов возвратились,
Если б волнение моря и сила Борея не сбили
Нас, обходящих Малею, с пути, отдалив от Киферы».[8]

ОСТРОВА И КОРАБЛИ

Грабеж носит иногда как бы мирный характер; так, во время одной из высадок на берег Улисс подстрелил только несколько диких коз, которым циклопы позволяли свободно пастись на соседнем пустынном острове. Поверим ли мы, если прочтем подобный рассказ о пиратах с «Испаньолы», плавающих где-нибудь вблизи Антильских островов, и сможем ли представить себе моряка, молча сожалеющего о никем не возделанном плодородном острове, представшим перед ним; вряд ли, очень уж часто моряк в душе одновременно и авантюрист, и колонизатор:

«Есть островок там пустынный и дикий; лежит он на темном
Лоне морском, ни далеко, ни близко от брега циклопов,
Лесом покрытый; в великом там множестве дикие козы
Водятся; их никогда не тревожил шагов человека
Шум; никогда не заглядывал к ним звероловец, за дичью
С тяжким трудом по горам крутобоким с псами бродящий;
Там не пасутся стада и земли не касаются плуги;
Там ни в какие дни года ни сеют, ни пашут; людей там
Нет; без боязни там ходят одни тонконогие козы,
Ибо циклопы еще кораблей красногрудых не знают;
Нет между ними искусников, опытных в хитром строенье
Крепких судов, из которых бы каждый, моря обтекая,
Разных народов страны посещал, как бывает, что ходят
По морю люди, с другими людьми дружелюбно знакомясь.
Дикий тот остров могли обратить бы в цветущий циклопы;
Он не бесплоден; там все бы роскошно рождалося к сроку;
Сходят широкой отлогостью к морю луга там густые,
Влажные, мягкие; много б везде разрослось винограда;
Плугу легко покоряся, поля бы покрылись высокой
Рожью, и жатва была бы на тучной земле изобильна.
Есть там надежная пристань, в которой не нужно ни тяжкий
Якорь бросать, ни канатом привязывать шаткое судно;
Может оно простоять безопасно там, сколько захочет
Плаватель сам иль пока не поднимется ветер попутный.
В самой вершине залива прозрачно ввергается в море
Ключ, из пещеры бегущий под сению тополей черных.
В эту мы пристань вошли с кораблями; в ночной темноте нам
Путь указал благодетельный демон: был остров невидим;
Влажный туман окружал корабли; не светила Селена
С неба высокого; тучи его покрывали густые;
Острова было нельзя различить нам глазами во мраке;
Видеть и длинных, широко на берег отлогий бегущих
Волн не могли мы, пока корабли не коснулися брега.
Но лишь коснулися брега они, паруса мы свернули;
Сами же, вышед на берег, поражаемый шумно волнами,
Сну предались в ожиданье восхода на небо Денницы.
Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос;
Весь обошли с удивленьем великим мы остров пустынный;
Нимфы же, дочери Зевса эгидодержавца, пригнали
Коз с обвеваемых ветрами гор, для богатой нам пищи;
Гибкие луки, охотничьи легкие копья немедля
Взяли с своих кораблей мы и, на три толпы разделяся,
Начали битву; и бог благосклонный великой добычей
Нас наградил: все двенадцать моих кораблей запасли мы,
Девять на каждый досталось по жребью коз; для себя же
Выбрал я десять. И целый мы день до вечернего мрака
Ели прекрасное мясо и сладким вином утешались,
Ибо еще на моих кораблях золотого довольно
Было вина: мы наполнили много скудельных сосудов
Сладким напитком, разрушивши город священный киконов.
С острова ж в области близкой циклопов нам ясно был виден
Дым; голоса их, блеянье их коз и баранов могли мы
Слышать. Тем временем солнце померкло, и тьма наступила.
Все мы заснули под говором волн, ударяющих в берег».[9]

Другой отрывок из «Одиссеи» показывает нам вечное противоречие между капитаном и его командой, а также сложность «держать команду в руках», когда люди голодают, когда требуют пристать к берегу, чтобы оправиться от усталости, и когда пиратские души просыпаются в них.

Один из матросов так говорит капитану на правах старого друга:

«Ты, Одиссей, непреклонно-жесток; одарен ты великой
Силой, усталости нет для тебя, из железа ты скован.
Нам, изнуренным, бессильным и столь уж давно не вкушавшим
Сна, запрещаешь ты на берег выйти. Могли б приготовить
Ужин мы вкусный на острове, сладко на нем отдохнувши.
Ты ж нас идти наудачу в холодную ночь принуждаешь
Мимо приютного острова в темное, мглистое море.
Ночью противные ветры шумят, корабли истребляя.
Кто избежит потопления верного, если во мраке
Вдруг с неожиданной бурей на черное море примчится
Нот иль Зефир истребительно-быстрый? От них наиболе
В бездне морской, вопреки и богам, корабли погибают.
Лучше теперь, покорившись велению темныя ночи,
На берег выйдем и ужин вблизи корабля приготовим.
Завтра ж с Денницею пустимся снова в пространное море».
Так говорил Еврилох, и товарищи с ним согласились.
Стало мне ясно тогда, что готовил нам бедствие демон.
Голос возвысив, безумцу я бросил крылатое слово:
«Здесь я один, оттого и ответ, Еврилох, твой так дерзок.
Слушайте ж: мне поклянитесь великою клятвой, что, если
Встретите стадо быков криворогих иль стадо баранов
Там, на зеленых лугах, святотатной рукой не коснетесь
К ним и убить ни быка, ни барана отнюдь не дерзнете.
Пищею вас на дорогу обильно снабдила Цирцея».
Спутники клятвой великою мне поклялися; когда же
Все поклялися и клятву свою совершили, в заливе
Острова тихом мы стали с своим кораблем крепкозданным.
Близко была ключевая вода; все товарищи, вышед
На берег, вкусный проворно на нем приготовили ужин;
Свой удовольствовав голод обильным питьем и едою,
Стали они поминать со слезами о милых погибших,
Схваченных вдруг с корабля и растерзанных Скиллой пред нами.
Скоро на плачущих сон, усладитель печалей, спустился.
Треть совершилася ночи, и темного неба на онпол
Звезды клонились — вдруг громовержец Кронион Борея,
Страшно ревущего, выслал на нас, облака обложили
Море и землю, и темная с грозного неба сошла ночь.
Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос;
Черный корабль свой от бури мы скрыли под сводом пещеры.
Где в хороводы веселые нимфы полей собирались.
Тут я товарищей всех пригласил на совет и сказал им:
«Черный корабль наш, друзья, запасен и питьем и едою.
Бойтесь же здесь на стада подымать святотатную руку;
Бог обладает здесь всеми стадами быков и баранов,
Гелиос светлый, который все видит, все слышит, все знает».
Так я сказал, и они покорились мне мужеским сердцем.
Но беспрестанно весь месяц свирепствовал Нот; все другие
Ветры молчали; порою лишь Евр подымался восточный.
Спутники, хлеба довольно имея с вином пурпуровым,
Были спокойны; быков Гелиосовых трогать и в мысли
Им не входило; когда же съестной наш запас истощился,
Начали пищу охотой они промышлять, добывая
Что где случалось: стреляли дичину иль рыбу
Остросогбенными крючьями удили — голод томил их.
Раз, помолиться желая богам, чтоб они нам открыли
Путь, одинокой дорогой я шел через остров: невольно,
Тою дорогой идя, от товарищей я удалился;
В месте, защитном от ветра, я руки умыл и молитвой
Теплой к бессмертным владыкам Олимпа, к богам обратился.
Сладкий на вежды мне сон низвели нечувствительно боги.
Злое тогда Еврилох предложение спутникам сделал:
«Спутники верные, слушайте то, что скажу вам, печальный;
Всякий род смерти для нас, земнородных людей, ненавистен:
Но умереть голодною смертью всего ненавистней.
Выберем лучших быков в Гелиосовом стаде и в жертву
Здесь принесем их богам, беспредельного неба владыкам.
После — когда возвратимся в родную Итаку, воздвигнем
В честь Гелиоса, над нами ходящего бога, богатый
Храм и его дорогими дарами обильно украсим;
Если ж, утратой своих круторогих быков раздраженный,
Он совокупно с другими богами корабль погубить наш
В море захочет, то легче, в волнах захлебнувшись, погибнуть
Вдруг, чем на острове диком от голода медленно таять».
Так говорил Еврилох, и сопутники с ним согласились.
Лучших тогда из быков Гелиосовых, вольно бродивших,
Взяли они — невдали корабля темноносого стадо
Жирных, огромнорогатых и лбистых быков там гуляло, —
Их обступили, безумцы; воззвавши к богам олимпийским,
Листьев нарвали они с густоглавого дуба, ячменя
Боле в запасе на черном своем корабле не имея.
Кончив молитву, зарезав быков и содравши с них кожи,
Бедра они все отсекли, а кости, обвитые дважды
Жиром, кровавыми свежего мяса кусками обклали.
Но, не имея вина, возлиянье они совершили
Просто водою и бросили в жертвенный пламень утробу,
Бедра сожгли, остальное же, сладкой утробы отведав,
Все изрубили на части и стали на вертелах жарить.
Тут улетел усладительный сон, мне ресницы смыкавший.
Я, пробудившись, пошел к кораблю на песчаное взморье
Шагом поспешным когда ж к кораблю подходил, благовонным
Запахом пара мясного я был поражен; содрогнувшись,
Жалобный голос упрека вознес я к богам олимпийским:
«Зевс, наш отец и владыка, блаженные, вечные боги,
Вы на беду обольстительный сон низвели мне на вежды;
Спутники там без меня святотатное дело свершили»…
Я, возвратясь к кораблю своему на песчаное взморье,
Спутников собрал и всех одного за другим упрекал; но исправить
Зла нам уж было не можно; быки уж зарезаны были.
Боги при том же и знаменье, в страх нас приведшее, дали:
Кожи ползли, а сырое на вертелах мясо и мясо,
Снятое с вертелов, жалобно рев издавало бычачий.
Целые шесть дней мои непокорные спутники дерзко
Били отборных быков Гелиоса и ели их мясо;
Но на седьмой день, предызбранный тайно Кронионом Зевсом,
Ветер утих, и шуметь перестала сердитая буря.
Мачту поднявши и белый на мачте расправивши парус,
Все мы взошли на корабль и пустились в открытое море.[10]

Но наказание не заставляет себя долго ждать:

Но, когда в отдалении остров пропал и исчезла
Всюду земля и лишь небо, с водами слиянное, зрелось,
Бог громовержец Кронион тяжелую темную тучу
Прямо над нашим сгустил кораблем, и под ним потемнело Море.
И краток был путь для него. От заката примчался
С воем Зефир, и восстала великая бури тревога;
Лопнули разом веревки, державшие мачту; и разом
Мачта, сломясь, с парусами своими, гремящая, пала
Вся на корму и в паденье тяжелым ударом разбила
Голову кормщику; череп его под упавшей громадой
Весь был расплюснут, и он, водолазу подобно, с высоких
Ребр корабля кувырнувшися вглубь, там пропал, и из тела
Дух улетел. Тут Зевес, заблистав, на корабль громовую
Бросил стрелу; закружилось пронзенное судно, и дымом
Серным его охватило. Все разом товарищи были
Сброшены в воду, и все, как вороны морские рассеясь,
В шумной исчезли пучине — возврата лишил их Кронион.
Я ж, уцелев, меж обломков остался до тех пор, покуда
Киля водой не отбило от ребр корабельных: он поплыл;
Мачта за ним поплыла; обвивался сплетенный из крепкой
Кожи воловьей ремень вкруг нее; за ремень уцепившись,
Мачту и киль им поспешно опутал и плотно связал я,
Их обхватил и отдался во власть беспредельного моря.[11]

ОТВЕТ ФИНИКИЙЦЕВ

Улисса в общем можно рассматривать как пирата по воле случая, посягающего лишь на богатства земли; записи, относящиеся к немного более поздней эпохе, показывают, как вели себя береговые пираты, которые сами вышли из мореплавателей.

В те времена моряки вели свои корабли, не теряя из виду землю, следуя всевозможными путями от одной стоянки до другой. Пираты на своих небольших суденышках, легких, быстрых, таких как «Селес», которые как будто были созданы для этих целей — легко скользя по воде, укрываться в небольших бухтах, куда более солидные корабли не могли проникнуть, — следили за этими кораблями, ожидая, пока те не остановятся на ночь; действительно, моряки в те времена плыли только днем. Пираты, не выдавая себя, быстро подыскивали место на берегу для лагеря. Среди ночи им было легко «нагрянуть» с моря на чужой торговый корабль, вытащенный на сушу и особенно уязвимый, отрезая ему путь к бегству. После того как захваченное судно превращалось в обломки, а матросы его были убиты или обращены в бегство, можно было спокойно заняться грабежом, а затем уйти морем без риска быть преследованными; иногда даже, если торговое судно оставалось на ночь качаться на волнах вблизи берега, пираты захватывали его, но не для плавания на нем (оно было слишком тяжелое), а для того, чтобы превратить его либо в свое логово либо продать, либо сжечь.

Береговые пираты, объединяясь в группы, как позднее флибустьеры, были также выходцами из небольших прибрежных поселений. Но эти земли в целом были бедны, и пиратам приходилось в качестве добычи брать пленников — мужчин, женщин, детей, которых они продавали как рабов на постоянно действующих рынках. Такой рынок на острове Делос в Эгейском море был воистину международным, собирая пленных со всех уголков Средиземноморья; здесь они покупались либо своими же соотечественниками (вроде уплаты выкупа), либо чужеземцами, нуждающимися в рабочей силе. Прибыль была большая; объединения пиратов, специализировавшихся на продаже рабов, все более процветали, становясь столь мощными, что могли «заставить плясать под свою дудку» даже сильные страны, создавая что-то вроде «рэкета», используя который они не подвергались нападению… по крайней мере, со стороны членов своей банды, которые всегда получали свою долю прибыли, угрожая в противном случае передать все «сведения» другой банде, так сказать противнику. Система старая, как мир.

Первыми, кто откликнулись на усиление пиратства, были финикийцы.

Хотя финикийские моряки гораздо чаще других выходили в открытое море и даже плыли ночью, чтобы достичь своих торговых контор, которые они быстро открывали по всему побережью внутреннего моря и куда они везли товары из Азии в обмен на товары с Запада, но и эти опытные мореплаватели были еще привязаны к многочисленным гаваням.

На некоторых пристанях финикийцы строили военные гарнизоны со сторожевыми башнями, на которых они в случае опасности разжигали огонь, дым от огня днем и яркое пламя ночью сигнализировали гаваням о приближении пиратов; именно эта причина послужила появлению в будущем береговых прожекторов в большей степени, чем забота о безопасном мореплавании. Финикийские пристани являлись ядром будущих точек торговых контактов с «пиратским народом», который изначально состоял из греков, эти пристани были источником смешения рас и, наконец, здесь местное население имело возможность внушить пиратскому народу (с некоторым опозданием, увидим почему) настоящие законы мореплавания и побудить их, к примеру, вести честную торговлю; таким образом, финикийцы получали себе цивилизованного врага.

Но и то правда, что финикийцы, движимые идеей возмездия, сами действовали, как пираты, применяя способ, вызывающий у нас наибольшее отвращение: хитрость. Это не был деревянный конь, которого они бы вводили в греческие порты, но это могло быть «мирное торговое судно», груженное восточными тканями, благовониями и… воинами. Они раскладывали свои товары на палубе (наподобие будущих работорговцев и многочисленных исследователей Тихого океана, увы!); когда на борту собиралось много желающих, мужчин и женщин, поглазеть на диковинные вещи и все были заняты торговлей с продавцами, судно тихо выходило в море, и прекрасные дамы сами превращались из покупательниц в товар.[12]

МОГУЩЕСТВО И СТАВА

Все это: укрепленные пристани, отмщение врагу — могло служить лишь временными способами борьбы с пиратами. Необходимо было действительно уничтожить греческое пиратство. Честь сделать это выпала финикийскому царю с острова Крит из Минойской династии, который, разумеется, начал сам пиратствовать, что позволило ему лучше разобраться в существе проблемы. Он захватывал и привозил на остров греческих пиратов и «рэкетиров»: легенда о Миносе и Минотавре, доставка молодых людей ужасному Миносу I есть не что иное, как отражение подчинения слабых пиратов более могущественному, опытному моряку, владеющему более совершенным оружием.

Потомки царя Миноса были, однако, очень богаты; у них хватило ума вложить свое богатство в строительство крупных кораблей взамен легких скользящих лодок и мощно вооружить их. Один из них, названный Миносом, как и его предок, предпринял «чистку» бухты за бухтой, острова за островом (и только Бог знает, как это происходило) — и так всех эллинских берегов, — и он призвал все племена к послушанию, одно за другим. Он запретил им строить корабли, на которых можно разместить более пяти человек.

Только для одного корабля было допущено исключение — это знаменитый корабль «Арго» или «Аргос», который греки обязаны были хранить как «береговую охрану» для защиты от иноземных пиратов, но на котором аргонавты отправились в путь на поиски Золотого руна под предводительством Ясона, ведя жизнь во время морского кругового путешествия, очень похожую на пиратскую.

Со времен правления Миноса II (или его династии) воды восточного бассейна Средиземного моря стали достаточно безопасны для нового витка исследований, финикийской колонизации и торговли. Но затем морская мощь Крита быстро ослабела и пиратство вновь стало для греков одним из основных способов существования.

Оно приняло более организованные формы, но не исчезло к началу классической эпохи. В VI веке до н. э. тиран Самоса, Поликрат, владел более чем сотней вооруженных кораблей и устанавливал свои законы на всем Эгейском море, позволяя заплывать в его воды только тем кораблям, которые платили ему дань, да местным разрозненным пиратам. Вскоре, прямо как сегодня между бандами гангстеров и рэкетиров, разразился конфликт между пиратскими группами Милета и Лесбоса. Одержав победу над смутьянами, Поликрат получил контроль над всеми берегами Малой Азии, включая ужасных пиратов Киликии (которых он не оставил без работы, но немного усмирил) и саму Финикию, пришедшую к тому времени в упадок, но навигация которой, благодаря Поликрату, получила новый толчок из-за связей на этот раз с греками, принесшими стране прибыль.

Триумф Поликрата, провозглашение его законным царем не смогло заставить его забыть вкус к пиратской жизни и свои методы; иногда даже на ум приходит выражение «мальчишеская выходка»: Поликрат умудрился захватить корабль своего «друга» Фараона, снаряженный со всей пышностью для передачи в качестве подарков «нагрудного льняного корсета, вышитого золотыми нитями» и великолепной вазы, инкрустированной драгоценными камнями, другому его «другу», знаменитому Крезу. Видимо, Поликрат не утруждал себя соблюдением дипломатических отношений!

Правда, он обладал одним качеством, которое хоть как-то извиняло его поступки, — это любовь к красивым вещам. В Самосе, который Поликрат сумел превратить в самый богатый город своей эпохи, он воздвиг дворец, поставленный в один ряд с «чудесами света» (их к тому времени было уже далеко за семь). Он привлек лучших художников, выплачивая им огромные вознаграждения и обеспечивая им беззаботную жизнь, для украшения дворца и города, лучших поэтов (Анакреонт стал его близким другом), самого лучшего врача того времени, Демокеда, которого он выманил из Афин, посулив ему «золотые горы». Любопытный прообраз эпохи Возрождения, где мы увидим Анжу, который благодаря богатству и морскому могуществу, приобретенным такими же пиратскими методами, создаст блестящий двор настоящего монарха в Дьеппе и Варанжевиле, собирая там художников и поэтов, которые, впрочем, сами когда-то были корсарами.[13] Корсарами, но не пиратами. Разница была довольно незначительная как с нравственной точки зрения, так и с точки зрения закона, раз Франциск I, живя в мире с королем Португалии, только и мог сказать своему «кузену»: «Это не я с вами воюю, это — Анжу!»

РИМСКОЕ ПРАВО

Возвращаясь к Древнему миру, отметим, что пиратство уменьшилось на некоторое время после смерти Поликрата, но снова вошло в силу после победы Рима над греками и Карфагеном (середина II века до н. э.), это обычное явление и на земле, и на воде: остатки разгромленных армии или флота, воины, ставшие «безработными» в мирное время, продолжают воевать в своих собственных интересах, что приводит к «Великим кампаниям» или смутному времени флибустьеров.

Чтобы очистить от них моря, Рим, до сих пор ничтожная страна с морской точки зрения, создал первый настоящий военно-морской флот; и, вообще, именно римское право создало современное понятие пиратства: люди, ведущие военные действия в море или с моря, не подпадающие под «Закон», который Рим умело использовал, объявляя своих непокорных противников мятежниками, бандитами, преступниками, — все они назывались пиратами.

Но море принадлежит, в первую очередь, хорошим морякам; и в этом римляне не были на высоте: за спиной их противника оставались тысячелетние традиции и та наследственная приспособленность к морской жизни, называемая «чувством моря». К тому же, многочисленные пиратские корабли, быстрые, легкие, ведомые искусными моряками, лучше всех знающими капризный климат Средиземного моря и его извилистые берега, бросали вызов тяжелым римским галерам, подвергая суровому испытанию Республику, заставляя ее снова и снова снаряжать свой флот, искать новые морские пути, чтобы сохранить свои завоеванные земли и привозить оттуда богатства, ставшие необходимыми для все более требовательного населения метрополии. Пираты создавали в море трудности для римлян: в период между завоеванием Греции и экспедицией Помпея, длившийся, надо отметить, восемьдесят лет. Много раз зерно и всевозможные экзотические продукты не доходили до места своего назначения, чем был вызван голод в Республике.

Самые ужасные пираты, пираты Киликии, оказывали поддержку Митридату, королю Понта (т. е. моря), который доверил свои боевые галеры предводителю пиратов, Селенсусу, и даже, по достоверным сведениям, сам находился на одной из них.

Первой заботой Помпея, как только он получил все полномочия, стало уничтожение пиратов. Для этого побережье было поделено на тринадцать секторов, каждый находился под командованием так называемого «охотника на волков», которому было поручено выманить пиратов из всех извилистых бухт, преследовать их и потопить. Именно Помпей взял на себя командование родосским флотом, который за сорок дней очистил от пиратов Африку, Сардинию и Сицилию, в то время как такого же успеха добились у себя морские офицеры Испании и Галлии.

Оставались воды Греции и Малой Азии. Сопротивлялись только киликийцы, хорошо организованные и имеющие умелого предводителя; они были побеждены только в настоящем морском сражении вблизи Корацесиума. Применив старую как мир тактику «использования бандита как полицейского», Помпей, будучи далек от мысли уничтожить всех моряков Митридата, доверил им охрану Киликии. Известно, что во время сорокадневной кампании 10000 пиратов оказались уничтожены и 20000 взяты в плен. За три месяца море было очищено от пиратов.

Но где-то за двенадцать лет до этой «чистки», в 78 году до н. э., произошел небольшой случай пиратства, который мог бы изменить ход мировой истории: молодой римский «денди» (если мы осмелимся его так назвать) с женственной внешностью («юноша в женском платье», сказал про него Сулла, когда подверг его гонениям за родство с Марием), получив звание, как мы сказали бы сегодня, «адвоката-стажера», отправился на остров Родос, чтобы брать там уроки риторики, и был схвачен без сопротивления пиратами вблизи острова Фармакуссы.

Главарь нападавших острым взглядом окинул добычу, которую он только что присвоил себе, как говорится, не за «спасибо». Увидев молодого римлянина, он направился к нему и спросил его имя. Молодой человек, который продолжал читать, как будто ничего не произошло, на миг поднял глаза, а затем вновь принялся за чтение. Пират сделал угрожающий жест, и сосед юноши, опасаясь за его жизнь, пробормотал его имя: «Гай Юлий Цезарь!»

Известна классическая шутка.

Генерал Гюго объявил о рождении своего сына.

— И как вы его назовете?

— Виктор.

— Виктор Гюго! О! Мои поздравления, мой генерал.

Итак, на карийского пирата это имя не произвело такого впечатления, как сейчас бы на нас. Но одежда молодого человека (который, к тому же, был еще жрецом Юпитера) не могла ввести в заблуждение: на нем можно было больше заработать, потребовав выкуп, чем продав его в рабство, этого умника с вялыми мускулами, ни на что не годного.

— Сколько у тебя денег? — обратился к нему суровый моряк, всем своим видом выражая презрение.

Никакого ответа.

Капитан, как водится, всегда имел под рукой сведущего человека, «второго офицера» (необходимого при торговых сделках), который тут же обыскал юношу, путаясь в дорогой ткани его одеяния и втягивая носом тонкий аромат косметических средств (тогда еще у Цезаря были густые волосы), и протянул пирату солидную сумму:

— Десять талантов.

Опять никакой реакции со стороны юноши.

— Ах, так? — резанул пират. — Тогда я удваиваю сумму. Двадцать талантов или смерть.

Молодой наследник рода Юлиев поднял наконец глаза, рассерженный и полный презрения как никогда, затем он пожал плечами:

— Двадцать талантов? И это тогда, когда я стою по меньшей мере пятьдесят[14]; вы не знаете ваше ремесло.

Представляем оторопевший взгляд капитана: перед ним сумасшедший! Но нельзя было пренебрегать такой удачей. Именно эта сумма была указана посланному за выкупом негоцианту, а пока Цезарь и другие пленники были доставлены в деревню, состоящую из жалких лачуг и служившую пиратам пристанищем.

ПОЭТ В ПЛЕНУ У ПИРАТОВ

В этой деревне молодой «сумасшедший» пользовался огромным успехом у пиратов. Весь день он занимался «физической культурой», бегал, прыгал, соревновался в метании камней и копий со своими стражниками, собирая вокруг себя все больше зрителей. Что питает гений великих людей, так это их умение всегда использовать любые обстоятельства, пытаясь извлечь из них что-нибудь полезное для себя: находясь среди людей, для которых ценность составляли только мускулы, Цезарь обратился к ним с просьбой помочь ему в совершенствовании своей физической формы.

Но, будучи поэтом (молодой человек считал, что его будущее — литература), он не отказывается с легкостью от своего призвания. Так, в моменты отдыха он сочинял стихи и писал их на дощечках, а вечером… Поэт не отказывал себе также в возможности выступить перед публикой. Вечером «благовоспитанный молодой человек» читал свои произведения невежественным матросам, и одни из них при этом, напрягая извилины, пытались действительно понять смысл стихов, тогда как другие хохотали во весь голос.

Только представим себе такую картину: будущий император, повелитель мира, в изысканной расшитой тоге, правда слегка грязноватой, держа свои дощечки в вытянутой руке, самозабвенно декламирует стихи перед бородатыми весельчаками, хлопающим себя по ляжкам или застывающим с видом отвращения на лице, тогда как на его собственном лице отражается глубокое разочарование, присущее любому автору в подобных обстоятельствах. Жаль, что эти поэмы не сохранились и специалисты не могут судить, был ли у пиратов дурной вкус или стихотворец не стоил будущего прозаика.

Его красноречие, которое молодой оратор пробовал на этой аудитории, не имело никакого успеха. Так же, несмотря на огромную разницу в общественном положении, при которой великие люди с высокой культурой внушают уважение и страх наихудшим бандитам (главарь пиратов дошел до того, что заставлял своих людей молчать, чтобы уважать сон аристократического пленника), пираты не принимали его всерьез, когда Цезарь грозился их распять (тогда казнь на кресте существовала для бандитов всех мастей), как только те попадут в руки Рима. Цезарю могло и не удаться выйти свободным из этого приключения, так как, оценив себя столь высоко, он не знал одного досадного обстоятельства: Сулла захватил все его богатства и богатства его жены; это создало большие трудности при сборе требуемой суммы выкупа. Однако деньги были собраны и сданы на «хранение» самому легату, Валерию Торквату, где пираты могли их забрать, не опасаясь за свою жизнь, что показывает, на каком уровне официальная власть вынуждена была входить в переговоры с разбойниками. После 38 дней плена Цезарь и его спутники были освобождены в обмен на выкуп в Милете, карийском городе в устье реки Меандр.

В Милете, вместо того чтобы продолжить свой путь на Родос, молодой патриций — это была его первая военная экспедиция — одолжил у легата четыре галеры и пятьсот вооруженных людей, с которыми он вернулся на остров Фармакуссы. Здесь он нашел своих старых приятелей, веселых тюремщиков, отмечавших удачную сделку; застигнутые врасплох, они с трудом пытались сопротивляться, некоторым из них удалось скрыться, но 350 пиратов были взяты в плен и все их корабли потоплены. Не теряя чувства реальности, Цезарь также возвратил с лихвой свои деньги.

Он доставил своих пленников в Пергам, где обратился с просьбой к претору Юнию, — которого он отыскал на некотором расстоянии от города, так как тот совершал небольшое путешествие, — казнить бандитов или хотя бы их главарей.

Юний с неудовольствием выслушал просьбу Цезаря: во что вмешивался этот благородный молодой человек, не облеченный официальной властью и даже находящийся в изгнании? Его просьба могла подождать. Кроме того, что представляет для нас наибольший интерес, Юний полагал невозможным нарушить таким образом давние обычаи. Пусть даже торговые суда обеспечивали безопасность своих передвижений, платя дань пиратам, это считалось в порядке вещей, так как тем самым эти суда находились под защитой «своих народных пиратов», осуществляющих в общем охрану берегов от чужеземных пиратов. Если сильно нажать на первых, то некому будет противостоять вторым и результат будет еще хуже. Наконец, возможно, претор имел и свой личный мотив: пираты, будучи достаточно богатыми людьми, обладали убедительными аргументами.

Короче говоря, претор отказал Цезарю в просьбе и продолжил свое путешествие.

Цезарь вернулся в Пергам и от своего имени, напустив на себя важность, повелел казнить 320 пиратов, находящихся в тюрьме; с тридцатью главарями он провел небольшую беседу (удовлетворившись, наконец? сомнительно), поблагодарив их за деликатное с ним обращение и объявив взамен на это свою великую милость — перед тем, как распять их, как им было обещано, им перережут горло.

Никогда не говорите поэту, что его стихи плохи.

Тем временем наш поэт должен был поспешить, чтобы избежать ярости Юния, и он, не теряя ни минуты, погрузился на корабль и поплыл к острову Родос навстречу своей судьбе.

Мы, французы, иногда мечтаем: если бы карийские пираты не были в целом слишком учтивы, если бы их главарь меньше любил деньги и преисполнился ярости против претенциозного стихоплета, то мы не говорили бы, возможно, на этом латинском невнятном языке, похожем на бормотание, каким стал французский язык, а на каком-нибудь вроде бретонского или фламандского, и северная часть Франции, что логически можно представить, явилась бы ядром кельто-германской федерации, где законы обычаев, соответствующих нашему духу, не были бы порушены римским правом.

Еще больше, чем от носа Клеопатры, ход мировой истории зависел от истории пиратов.

РАСЦВЕТ И УПАДОК ПИРАТСТВА

Устранение пиратов на всем Средиземном море, предпринятое Помпеем и подхваченное под влиянием сильного импульса Цезарем (который на себе испытал тяготы пиратского плена), обеспечило безопасность передвижения по всем соседним морям, но это длилось недолго: через двадцать лет, после смерти Цезаря (44 год до н. э..), в результате анархии, царившей в Риме, вновь появились ужасные пиратские флотилии, состоящие из людей вне закона.

Идет ли здесь речь о пиратах в настоящем смысле этого слова?

Без всякого сомнения; команды состояли частично из бывших пиратов, обязанных жизнью только известному милосердию Помпея или его сыновей, а их капитаны, их главари были политики или военные, которые, будучи изгнаны или находясь в бегах, вели в море настоящую гражданскую войну, создавая часто альянсы более странные, чем на суше. Например, довольно комичный факт: одним из наиболее могущественных капитанов непокорных эскадр был Секст Помпей, сын Помпея Великого, очистившего когда-то моря от пиратов! Он подыскал среди рабов подходящих людей (с его точки зрения) и, став во главе настоящего флота, приняв за опорную базу Сицилию, подчинил себе все западное побережье Италии. Начинание Секста Помпея вмиг было подхвачено «независимыми ремесленниками», если можно их так назвать, объединившимися на время с другими врагами Рима, нанявшись к ним на службу за большие деньги, или занимающимися разбоем в собственных интересах; в море началось брожение и сложилась ситуация, какая и была до энергичного вмешательства его отца, — снова стало невозможным свободное плавание в Средиземном море.

Рим стремился получить нейтралитет или что-то вроде оплаченного покровительства, аналогичного тому, как в подчинившихся воле пирата странах — Сицилии, Сардинии и других. Но Секст Помпей не сдержал свои обещания, снова начинал грабить и вымогать, и так до тех пор, пока не был побежден в крупном морском сражении Агриппой.

Морские пути снова стали свободными. И когда святой Павел предпримет поездку по морю в Рим, он будет бояться шторма, а не пиратов; и зарождающееся христианство многим будет обязано этой безопасности. В дальнейшем, если подобная ситуация и могла более или менее сохраняться, то в основном потому, что упадок и распад Римской империи, быстрое падение цивилизации постепенно настолько сократили число морских торговых путей, что пираты после нескольких попыток восстановить свое былое могущество исчезли. Им просто стало некого грабить.

Надо было ждать периода морского возрождения, византийского и венецианского, затем крестовых походов, чтобы в Средиземном море вновь возникло «пиратское ремесло» на беду всем мореплавателям. Свою роль в этом сыграли и норманны, пришедшие из дальних стран, и берберы.

3. ВИКИНГИ

В течение нескольких веков северные люди, или норманны, скандинавы, представляли собой пиратствующий народ, или, вернее, скопление пиратских народов. Сначала они грабили друг друга, а затем постепенно «осваивали» с удивительным постоянством и даже с некоторой организованностью все более и более удаленные страны, опустошая их берега, а потом проникая в глубь их территорий, двигаясь против течения рек. Но почему?

Потому что этот плодовитый народ, здоровый, крепкий, защищенный своим климатом против эпидемий, не возделывающий землю, живущий только за счет охоты, рыбной ловли и разведения оленей на севере и лошадей на мясо на юге, не мог на своей родине найти возможность прокормить все возрастающее население. Подобная ситуация сложилась и у других народов, например у германцев; они решали эту проблему, перемещая огромные массы населения вглубь континента, путь для которых расчищали воины, двигаясь пешком или сидя верхом на лошадях. Это было не что иное, как вторжение германцев в чужие земли.

Скандинавы же были людьми моря; и действительно, они жили в островных странах, таких как Дания (которая не была еще сельскохозяйственной), или в районах, как Норвегия, со скалистыми изрезанными берегами, с бесчисленным количеством фиордов, где связи даже между двумя соседними поселениями устанавливались только по воде. И, в отличие от греков, они не боялись выйти в открытое море, потерять из виду землю, предпринимать случайные причаливания в очень опасных местах на каком-нибудь скалистом мысе в условиях бушующего моря и почти нулевой видимости. Но всем известно, что в морском деле трудности и суровый климат не только не умеряют отвагу настоящих моряков, но и приумножают ее. Очень скоро скандинавы, пришедшие, однако, как и германцы, с континента, стали «королями моря».

В действительности это было продиктовано необходимостью: по праву своего рождения (или по воле рока) один из сыновей наследовал все нехитрое богатство своего отца, другие его сыновья должны были покинуть родину и отправиться в поисках лучшей жизни в открытое море.

Получив отпор у соседних скандинавских народов, они искали счастья все дальше и дальше от дома.

Частично они превратились в колонизаторов: острова Шетландские, Гебридские, Оркнейские, Фарерские не были совсем пустынными, когда искатели счастья их достигли, а были незначительно заселены неизвестным народом (возможно, лапландским), цивилизованным и обращенным в христианскую веру ирландскими монахами-отшельниками. Эти места было легко завоевать, но трудно использовать для нормальной жизни.

Исландия, к тому времени освоенная ирландцами, была достигнута скандинавами только в 860 году, Гренландия — в конце X века, а попытка закрепиться в Америке (в Винланде) была предпринята в первых годах XI века, то есть после пиратского периода. В любом случае, эти территории не могли служить выходом из положения, они имели мало мест, пригодных для жилья, по отношению к множеству молодых людей, вынужденных покинуть свою родину.

Таким образом, они были вынуждены нападать на земли, к тому времени плотно заселенные, цивилизованные, но уступавшие им в военной силе, то есть, в первую очередь, на соседние кельтские народы, заселявшие британские острова и Галлию.

Эти земли, вначале более или менее романизированные (подчиненные Риму только в административном плане), обращенные в христианство и, как результат, ослабленные в боевом отношении, были затем подвергнуты в V и VI веках на большой части своих территорий нашествию захватчиков (сухопутных): сильное противостояние франков вновь охватило Галлию, оно проявлялось немного слабее в ее западных районах и было сломлено в Арморике бретонцами, чужеземцами, отличающимися особенной силой. Орды англов и саксов, которые не владели наукой мореплавания, а просто были перевезены через узкий пролив Па-де-Кале или с юга Северного моря, из Нидерландов, заняли всю территорию современной Англии.

К НОВЫМ ЗЕМЛЯМ

Когда в VIII веке возрастающий рост населения в скандинавских странах заставил северных людей искать другие возможности выхода из сложившегося положения, кроме взаимного грабежа или набегов на маленькие островки Шотландии, первые викинги были вынуждены искать места с наименьшим сопротивлением в относительно богатых странах.

Англы, саксы и в какой-то мере шотландцы (пикты и скотты) оказывали им жестокий отпор, но часто, однако, достигалось что-то вроде соглашений, а точнее, создавались небольшие пристани для взаимной торговли, хотя нельзя с уверенностью назвать их торговыми конторами. Нужда гнала викингов дальше.

Непобедимые бретонцы Корнуолла и Галлии внушали им страх; Ирландия же, страна многочисленных монастырей, более набожная, философская и культурная, чем военная, ослабленная чрезвычайной раздробленностью гражданских властей и соперничеством кланов, представляла собой относительно легкую добычу.

Первые экспедиции викингов, пришедших с Шетландских островов на ирландскую землю, имели целью переселение; после сооружения на берегу небольшого защищенного порта некоторые их корабли возвращались в Свои скандинавские страны и привозили женщин, а также все необходимое для колонизации новой обретенной земли. Так викингам удалось обосноваться на берегу Ирландского моря, где они основали несколько городов — в их числе Дублин, — которые никак не могли добиться своего расцвета, пока, начиная с XI века, не произошло полное слияние скандинавских переселенцев с кельтским местным населением.

Но на этом ставим точку и возвращаемся к нашей теме пиратства. Надо сказать, что новые города, порты и разные сооружения на южном берегу Ирландии до этого времени служили викингам опорными базами для молниеносных нападений на другие берега Ирландии, особенно на ее западные земли.

Западный берег был менее богатым с точки зрения земледелия и менее подходящим для строительства здесь жилищ, но он располагал двумя источниками добычи: значительными стадами овец, которые можно наблюдать здесь и сегодня, и сокровищами многочисленных монастырей, которые играли важную роль в христианской цивилизации средних веков именно потому, что эти земли были единственными, не подвергшимися нашествиям варваров.

Метод викингов состоял в следующем: захватить — в целом, довольно легко — несколько скалистых островов, расположенных вдоль ирландского берега, и поставить на них часовых. Некоторые острова до сих пор сохраняют скандинавские названия, например, Викилан (Викингланд) — дикий остров, этакое нагромождение камней, расположенный на краю архипелага, прикрывающего Дингл-бей, и представляющий собой один из форпостов вблизи западного берега, создающий вместе с соседним островом относительно защищенный участок для рейда своих кораблей.

С этих опорных точек викинги выслеживали, как птицы, добычу на континенте[15], атаковали монастыри, где жили «папас» (так называли они христиан), быстро захватывали ценности и овец, закидывая при случае невод на небольшую глубину в широком устье реки, рассчитывая поймать лосося, — к такому виду рыбной ловли они привыкли у себя на родине, она состояла в том, чтобы загнать рыбу на мелководье и здесь перебить ее палками, — а затем быстро возвращались обратно к себе на скалистые острова. Искали ли они возможности поселиться на западном берегу Ирландии или, приплывая разрозненными группами, не могли это сделать, а может быть, встречали все-таки сопротивление со стороны местных ирландцев? Об этом слишком мало известно; ясно только то, что они довольно быстро ограничились подобными набегами, то есть типичными пиратскими методами. Именно в Ирландии викинги освоили это ремесло, довольно почетное в их глазах, с тем чтобы потом применить его на большинстве берегов Европы.

ПОДЫМАЯСЬ ПО ТЕЧЕНИЮ РЕК

После берегов Ирландии, которые наиболее подходили викингам для быстрых набегов, — захват разом всевозможной добычи — они с начала IX века применяли свою тактику на берегах пришедшей в упадок Франкской империи от Эльбы до Луары и даже спускались намного южнее вдоль западного побережья Европы.

На берегах, опустошенных ими с соседних островов, викинги отыскивали широкие устья судоходных рек и, двигаясь против печения, заплывали на своих кораблях в глубь континента. Можно ли предположить, что местные жители могли бы ждать их возвращения тем же путем и отрезать захватчикам дорогу к морю? Нет, так как в те времена практически нигде не было мостов через реки; стрелковое оружие той эпохи не имело большой дальности действия и, если говорить о стрелах, пущенных с берега реки, гребцы на корабле их не боялись, защищенные своими выставленными вдоль бортов щитами (отсюда родилась идея постройки фальшборта) или самими высокими бортами корабля. В этом кроется причина, по которой в драккарах и снеккарах весло проходило через отверстие (орудийный люк) в самом корпусе судна, что, конечно, делало корабли менее маневренными в море (весло «затягивалось» волной и могло привести к серьезным поломкам), но хорошо защищало команду от нападения неприятеля; таким образом, конструкция кораблей скандинавов была обязана своим видом не только необходимости противостоять высоким морским волнам, но и опасности нападения с тыла со стороны других кораблей и нежеланию оказаться чьей-нибудь добычей; эти причины побудили строителей кораблей надежно защитить гребцов от града стрел. Итак, только укрепленный мост мог служить эффективной защитой от захватчиков, и по этой причине в 862 году парижане приступили к строительству моста Пон-де-л’Арш через Сену.

Подымаясь вверх по реке, викинги искали островок, где они могли бы сделать стоянку на одну ночь или даже основать базу для зимовки, если они уже заплыли достаточно далеко в глубь континента. Таким образом заняли они острова вблизи Руана, определив тем самым его судьбу, а также укрепились на острове Осцель (с 854 года по 861 год) около Жефосса во время своих нападений на Париж.

Нужна была невероятная ловкость, чтобы так далеко продвинуться по территории врага до самого Парижа, — куда эскадра из 120 кораблей только что спокойно привезла под Пасху 846 года сосновые бревна из Сен-Жермен-де-Пре для плотников, а в это же время Карл Лысый не осмелился выйти из аббатства Сен-Дени! — и до Мелена, откуда, идя вверх по реке Луэн и, вероятно, исчерпав все возможности ее судоходства, перетащить по земле часть своего флота до Луары, что представляет собой «перенос» — или, без сомнения, «перевоз» с помощью толстых брусьев — на расстояние более 25 км кораблей, из которых самые небольшие (7 м, но, похоже, такие корабли редко применялись викингами во Франции) весили 3 тонны, а наиболее часто используемые (от 20 до 40 м) — от 12 до 15 тонн. Спустив корабли на воду широкой Луары, команды викингов вновь начали действовать по их излюбленному методу: они заняли для своих баз острова Нижней Луары, что предоставило города Анже, Нант и другие в их полное распоряжение.

Берега современных Пикардии, Нормандии не имеют ни островов, ни точек на берегу, могущих выполнять ту же роль удаленных укреплений, за исключением Hougue (скандинавское слово, означающее «укрепленная высота») или Hague (происхождение слова оспаривалось саксами) вблизи Шербура. Но у берегов Бретани островов великое множество, и там уж викинги могли сполна применить свой ирландский метод: возможно, остров Уесан, безусловно, Нуармутье и бесчисленные маленькие островки или неприступные каменистые участки берега, которым нет числа вблизи мыса Фрель, в дельте Морле (укрепление в Примеле, например) служили им когда временной гаванью, когда постоянной опорной базой. И с этих баз предпринимались набеги, все более и более удачные и прибыльные, на население, которое, доведенное до крайности грабежами, спасалось бегством во главе с духовенством, и можно было сказать про период сначала между 850 и 880 годами, а потом между 907 и 931 годами, что «Бретань не подавала больше признаков жизни», не считая лишь одиночных крестьян, брошенных своими господами на произвол судьбы и покорившихся завоевателям.

Именно в эту эпоху, когда викинги обосновались в Бретани не хуже, чем в их будущей Нормандии, они решили поселиться в этих местах; как известно, они задержались сначала в Арморике, укрепились в Нейстрии, а затем уступили свои завоевания в других районах (Турин, Аквитания) в обмен на Нормандию. Эта история не имеет больше ничего общего с пиратством, а является историей настоящего завоевания с моря, правда, с одной небольшой особенностью, состоящей в том, что завоеватели не привезли с собой жен и не отправились за скандинавскими девушками, а забрали себе женщин побежденного народа, что доказывает тот факт, что их дети говорили на латинском языке франков, а не на нормандском. Такая форма исключительно мужской миграции довольно часто встречается в истории, когда речь идет о воинах, живущих в чужой стране и оказавшихся отрезанными от своей родины; но это довольно удивительно для морского народа, который легко сохранял контакт — морские пути — со своей далекой Скандинавией. Нужно ли из этого сделать вывод, что галло-франкские женщины нравились больше нашим северным богатырям, чем их соотечественницы, красота которых, однако, без конца воспевается в их сагах? Или можно заключить, что, пожив некоторое время на континенте, пересекаемом во всех направлениях реками и дающем много разнообразной пищи, более приятной, чем в их стране, «короли моря» больше не хотели выходить в море, плавать туда и обратно до Балтики? Боялись ли они, что по возвращении на родину найдут свое место занятым? Еще можно добавить: их корабли с единственным прикрытием от непогоды в виде разрисованного страшного паруса не нравились их скандинавским женщинам, которые испытывали отвращение при мысли взойти на эти плавучие «драконы». Обычная для того времени ситуация: как только норманны поселяются в каком-нибудь районе Франции, их связи с родными скандинавскими странами ослабевают очень быстро до уровня простых торговых обменов, да и то весьма ограниченных.

Во время пиратского периода, когда добыча увозилась викингами обратно в родную Скандинавию, на борту их кораблей, действительно, могли находиться и женщины; среди мужского экипажа могли присутствовать прекрасные воительницы, о которых нам рассказывают саги (увы, слишком коротко) очень романтичные и классические приключенческие истории: влюбленная девушка наперекор всем осваивает военное ремесло и, сражаясь против своего возлюбленного, побежденная им (или наоборот), срывает с себя маску и падает в его объятья. Мелодрама не является новым жанром, и скальды наполняют саги историями, которые найдут потом свое место в «Откровениях»; так этот жестокий воинственный народ выращивал голубой цветок, и всем известно, что здесь нет никакого противоречия. И был еще знаменитый корабль принцессы Эльвиды, весь экипаж которого состоял из женщин и который был (по крайней мере так говорят скальды) что-то вроде «флагманского корабля» лучшей пиратской эскадры до тех пор, пока вспыльчивая Эльвида не была побеждена на дуэли своим поклонником, который искал ее по всем морям. Нас не заставляют верить этому роману в духе времен Людовика XIV. Наоборот, больше похоже на правду то, что парижане за своими городскими стенами, осажденными норманнами, слышали голоса женщин, поющих кантилены, похожие на колыбельные песни; но сегодня вроде бы доказано, что это были сестры милосердия или кто-то вроде женского обслуживающего персонала, в задачу которого входили кухня и уход за одеждой, так как в скандинавском обществе было сильно развито разделение труда. Но эта северная цивилизация была столь богатой и имела столько особенностей, что описать ее понадобился бы целый том.

ВСЕГДА ВПЕРЕД

С начала эры «народного пиратства» викинги спустились к югу вдоль западного побережья Европы значительно ниже устья Луары: берега Испании и Португалии, а также, разумеется, и Гаскони подверглись их нашествию, но, похоже, увенчались малым успехом; без сомнения также, что в этих местах необходимо было проделывать длинные пути для доставки добычи из глубины континента на берег.

Доказано, что викинги переплыли напрямую Бискайский залив, что для нас неудивительно, если принять во внимание, как они бесстрашно противостояли стихиям ужасных северных морей, омывающих Гренландию. В любом случае этот факт указывает на очень сложную задачу навигации, которая была ими решена.

Действительно, мы знаем, что викинги плыли на запад или на восток, то есть на одной широте, вдоль одной и той же параллели; для ведения корабля строго по курсу они с самого начала отплытия наблюдали за перемещением яркого пятна на дне лодки, порожденного лучом солнца, проходящим сквозь отверстие в скамье, при этом мачта должна была стоять вертикально; они могли сразу заметить, что поднялись на север (пятно отклонялось от середины днища) или спустились к югу (пятно возвращалось назад). Плыть из Норвегии в Шотландию, к Шетландским или Фарерским островам, в Исландию, в Гренландию — это всегда называлось «идти на запад» или «подправлять» это западное направление по лучу солнца. И, наоборот, пересекать Бискайский залив, не идя вдоль берегов залива (из-за их страшной опасности), означало идти с юга или юго-запада или, при возвращении, с севера или севера-востока, в любом случае приходилось менять широту, сохраняя тот же меридиан или отклоняясь от него, что невозможно было определить с помощью солнечного пятна.

Финикийцы уже давно осуществили пересечение залива с помощью своих таинственных приспособлений, но скорее всего, — и есть серьезные основания так думать — и те, и другие были знакомы с «магнитом», прообразом компаса. Какими бы мы не представляли себе скандинавов, нельзя забывать о том, что они покорили большую часть Руси, перемещаясь по рекам Днепр, Дон и Волга; шведские варяги с IX века и, без сомнения, с более ранних времен часто налаживали связи с Константинополем, иногда это были торговые отношения, а иногда варяги нападали на город; у северных людей были также связи с арабскими торговцами и моряками. А практически точно известно, что арабы к тому времени умели пользоваться намагниченным камнем, вывезенным из Азии (но, возможно, через финикийский канал), вот так все и может проясниться. Добавим еще, что мы сами, французы, в XIII веке найдем компас (буссоль, приспособленную к морскому применению) в Пуйи, который являлся норманнским королевством.

Наши пираты не замедлили войти в воды Средиземного моря. Действительно, они были потрясены Гибралтарским проливом. Если бы кто-нибудь, как я, плывя однажды на корабле таких же размеров, как у викингов, почувствовал здесь на себе силу восточных ветров и был бы буквально вытолкнут в несколько приемов в Атлантический океан, то он прекрасно понял бы сон святого Олафа, увидевшего в этом месте «человека, величественного и прекрасного, который ему приказал вернуться на север».

Мы не можем здесь проследить все пути, по которым шли северные люди, разоряя берега Испании и Прованса, — как первые берберы, — достигнув Сицилии, Пуйи, Калабрии, создавая в этих местах королевства; в действительности, это было похоже больше на военные действия, чем на пиратские, и менее всего это было «народное пиратство», так как они не возвращались более в свою Скандинавию. Именно на французских берегах викинги свирепствовали с наибольшей силой.

До наших дней дошли описания действий северных людей, причем с двух сторон — с их точки зрения и с точки зрения жертв грабежа и насилия, но, к сожалению, в недостаточном объеме, чтобы можно было точно их сопоставить. Скандинавские саги, которые воспевают на большом количестве страниц морские походы (с невероятной поэтичностью), сложены, в основном, на темы любви, соперничества или поединков скандинавов между собой, описывая грабежи чужих земель лишь в нескольких словах: «береговое ремесло»; именно так, в общих чертах, опуская тяжелые подробности, писали свои произведения видные романисты до появления Золя. Описывая повседневную жизнь убийцы скота, писатель никогда бы не стал подробно описывать сам процесс «зарезания» свиньи; он бы сказал так: «Он зарезал свинью, затем…». Примерно так же даются описания событий и в сагах, и мы никогда не узнаем, как все происходило на самом деле.

Такая же история неполного описания событий наблюдается и со стороны жертв. Рассказы о норманнских набегах бесчисленны, и все они отмечены ужасом, чего, впрочем, и добивались нападавшие — так запугать людей, чтобы затем победить их без малейшего сопротивления. Монахи, один за другим, рисуют одну и ту же картину: над спокойным или волнующимся морем внезапно вырастает лес мачт, возвышающийся над смутной массой эскадры черных кораблей с высокими изогнутыми носами, на которых вооруженные люди издают громкие крики: «Норманны! Норманны!».

НОЧЬ УЖАСА

Все начинали молиться: «От неистовства норманнов избави нас, Господи». Они уже близко! Это Господь послал их в наказание за грехи! Уже слышны их грозные крики, звон кольчуг, стук их боевых топоров, мечей и пик о деревянные щиты и обшивку судов.[16] Носы их кораблей, ярко раскрашенных всеми цветами, представляли собой изогнутые устрашающие головы драконов и больших змей, которые дали кораблям названия: драккары и снеккары. Что касается самих воинов, то их кольчуги и могучие плечи покрыты шкурами тюленей, плохо обработанными, масляными, чудовищными; они носят на косматых головах поверх низких рогатых шлемов кожу моржей, содранную живьем с животных, что придает им еще более кровожадный вид. Стиснутые со всех сторон все прибывающими к берегу новыми кораблями, не обращая внимания на бьющие по ним волны, высаживаясь на берег или прямо в воду прибрежной бухты, оставляя кого-нибудь сторожить корабли или трубить отбой, норманны широким потоком устремляются в глубь берега и бегут с криками и воплями, впереди над головами этого страшного заморского войска реет кроваво-красное полотнище или знамя, выполненное из ворона с распростертыми крыльями, которое создает дополнительный шум. Но при этом надо отметить, что норманны — вовсе не дикий народ и их атаки великолепно продуманы для устрашения людей. Чтобы еще больше в этом преуспеть, норманны перед нападением выпивают изрядную дозу алкоголя.

Все бегут от них, тщетно пытаясь спастись.

А они, убивая на своем пути всех, кто не успел убежать, заставляя их тоже кричать от ужаса и боли, применяя оружие против тех, кто осмеливается защищаться (что случается очень редко), двигаясь всегда к одной цели, методично все грабят и с победным кличем уезжают.

Викинги снискали славу как самые сильные и жестокие воины, Фритьоф так представляется королю:

«Меня называли служителем моря,
Когда я плавал в компании с викингами;
Служителем мира,
Когда я заставлял плакать вдов;
Служителем оружия,
Когда я метал копья;
Служителем копья,
Когда я нападал на воинов;
Служителем островов,
Когда я разорял прибрежные острова;
Служителем ада,
Когда я захватывал младенцев;
Служителем поля битвы,
Когда я усмирял людей;
С этих времен я блуждаю
В компании поджигателей земли».

На борту каждого корабля, впрочем, находится скальд, поэт, который сражается, как и другие, но который, как нам рассказывают саги, «прекращает битву, чтобы спеть одну строфу», делая при этом какое-нибудь поэтическое обобщение или стремясь что-то изменить в происходящем.

Каждый корабль находится в подчинении какого-либо знатного лица, обычно это местный вождь, который предпочел приключения службе при дворе своего короля; он ведет точно такой же образ жизни, как и другие (которые, повествуют саги, часто обсуждают его решения), возможно поэтому он остается сидеть в присутствии посланника короля в то время, как его помощник стоит, вытянувшись, как часовой. Иногда экипаж состоит из двух типов людей: воины, которых мы могли бы назвать рыцарями с достаточной точностью и которые не сидят на веслах во время плавания, и моряки, плебеи по происхождению, которые в принципе не сражаются, а остаются сторожить корабли во время битвы; иногда, наоборот, если корабль небольшой, то не существует никаких различий в положении людей на борту — все моряки, именно так чаще всего и бывает при осуществлении быстрых береговых набегов, а разделение экипажа на рыцарей и плебеев чаще наблюдается при подъеме по течению рек и осадах городов.

Каждый корабль викингов независим. «У нас нет „главного“ корабля, мы сражаемся все вместе», — отвечают они на вопрос одного из франков. Однако, чаще всего требуется разрабатывать план действий и следовать ему; на этот момент выбирается при всеобщем согласии «главный» для руководства битвой или другой кампанией; во время действий ему подчиняются все беспрекословно, но сразу же после окончания кампании — и, особенно, в море — каждый корабль вновь обретает независимость, к которой они все очень ревниво относятся.

Методы ведения боя у викингов похожи на варварские: они идут на штурм разрозненными группами, колют и режут своими длинными тяжелыми мечами, наносят удары топором, бросают копья. Если они подвергаются контратаке, то группируются, прижавшись друг к другу и укрывшись щитами, образуя тем самым «черепаху», неуязвимую для стрел противника. Их хитростям нет числа: симулированные похороны, предпринятые с целью заставить врага приблизиться; запуск птиц, несущих в своих когтях горящую солому; ямы, покрытые наломанными ветками, к которым они бегут, заманивая противника.

Викинги не берут пленных, так как они не смогли бы увезти их с собой, — корабли их для этого не приспособлены; тем более, что в Скандинавии не нужны мужчины, даже рабы, — их, наоборот, экспортируют, а иногда и просто убивают, — не нужны и женщины: и так в стране много своих женщин, вынужденных оставаться старыми девами и, как следствие, становящихся ведьмами, гадалками и в каком-то смысле жрицами, или «девственницами со щитами», служащими богу Одину. Но наши воины все же являются пиратами, так как они, придя с моря, увозят морем к себе свою добычу; их поведение можно так называть, по крайней мере, до их первых постоянных поселений в чужих странах с начала X века.

Викинги не занимаются пиратством в море, нападая на торговые корабли, по той простой причине, что подобных кораблей нет ни в проливе Ла-Манш, ни тем более в Атлантическом океане. Очевидно, что в большой степени причина прекращения морской торговли в этом районе обусловлена страхом перед северными людьми. Великобритания, которая с того времени, как была захвачена саксами, контролировалась только ими, оказалась изолирована от континента. Даже сами бретонцы Арморики, которые на протяжении нескольких веков поддерживали тесные связи через Ла-Манш со своей исконной родиной (полуостров Корнуолл и земли Галлии) не рискуют больше выходить в море и отказываются даже от береговой торговли, монополию на которую они делили на западе Европы с арабами и евреями, наследниками финикийцев; что касается Франкской империи Карла Великого и его наследников, то, кроме Средиземного моря, торговля здесь ведется исключительно на континенте, далеко от моря. И, наконец, ирландцы; их корабли, как и сегодня, у своего западного побережья, груженные каракулем, шкурками, натянутыми на обручи, не могут противостоять легким драккарам.

Итак, море свободно для скандинавов. До XI века, кроме небольших стычек между собой и против малочисленных объединений пиратов, которых Карл попытался им противопоставить, не наблюдалось ни одного значительного морского сражения. И если викинги могли сказать о себе — «короли моря» (в прямом смысле слова), то их королевство не имело ни подданных, ни оппозиции. Также можно с большей точностью назвать их корабли как «перевозчиками войск», чем военными кораблями.

Драккары принято считать возможными потомками тех кораблей, которыми любовался Тацит уже в начале II века, «их изогнутые носы с двух сторон корабля придают им вид всегда готовых к бою», что, однако, ошибочно, так как корабли северных народов не имели двух носовых частей; мы это прекрасно знаем, благодаря тому обстоятельству, что скандинавы использовали свои корабли в качестве усыпальниц и они великолепно сохранились в торфяных болотах Скандинавии.

ПОХОРОНЫ В 920 ГОДУ

Мы располагаем, к слову сказать, рассказом о похоронах викинга примерно в 920 году, составленным неким арабом, Ахмедом бен Фосланом (или Ибн Фосланом), который повстречал на Волге «русский корабль», то есть корабль, приведенный против течения реки на русскую землю шведскими варягами.

«Я узнал, — говорит он, — что один из их знатных людей недавно умер. Его переложили в гробницу, покрытую крышкой, он должен был там находиться в течение десяти дней, необходимых для выкраивания и изготовления его последних одежд. Когда речь идет об умершем бедняке, то считается достаточным построить для него небольшой корабль, последнее его пристанище, но когда умирает богатый человек, то все его богатства делят на три части. Первая часть предназначается его семье, вторая идет на оплату похоронных одежд, а третья — на покупку крепких напитков, которые будут выпиты в тот день, когда юная девушка, добровольная жертва, будет сожжена вместе со своим хозяином. Эти „русские“ со всей страстью наслаждаются вином; они пьют без остановки день и ночь. Часто случается, что кто-нибудь из них умирает со стаканом в руке.

Сразу после смерти знатного человека его семья собирает всех его рабов, больше мужчин, чем женщин, и спрашивает у них: „Кто хочет умереть со своим хозяином?“ — „Я“, — звучит ответ. Тот, кто таким образом себя предложил, немедленно бывает схвачен, связан и лишен свободы навсегда, даже в случае, если бы он захотел взять свои слова обратно. Чаще бывает, что какая-нибудь женщина соглашается добровольно принести себя в жертву, поэтому на этот раз собрали только женщин и спросили у них: „Кто хочет умереть со своим хозяином?“ Одна из них ответила: „Я“. Она сразу же была взята под стражу двумя другими женщинами-рабынями, которые с этой минуты будут следить за каждым ее шагом, за каждым ее движением, даже мытьем ног. Тем временем, начались приготовления к пышным похоронам и изготовление одежд. Все эти дни молодая девушка гуляла и пела, казалась счастливой и веселой.

В день, назначенный для сжигания умершего господина и девушки, я пришел на берег реки, где качался на воде специально приготовленный корабль, но он был уже вытащен на берег. Перед ним были вкопаны в землю четыре деревянных столба и вокруг них высились большие скульптуры людей, выполненные также из дерева. Корабль был перетащен на костер. А тем временем люди все прибывали и прибывали, произнося слова, которые я не понимал. Но умерший находился пока еще в гробнице. Принесли ложе для отдыха, которое водрузили на корабль и покрыли ватой, сотканной вручную материей, греческими тканями с золотым шитьем и такими же подушками. И вот выступила вперед старая женщина, которую называли „духом смерти“; она разложила аккуратно на ложе все ткани и подушки. Именно она руководила кроем и шитьем похоронных одежд и всеми приготовлениями. Она тоже была рабыней умершего господина. Я хорошо разглядел ее, это была женщина маленького роста с хмурым и злым взглядом.

Затем люди пошли к месту временного погребения своего знатного господина, сгребли в сторону землю, покрывавшую крышку гробницы, приподняли эту крышку и вытащили покойника, облаченного еще в тот костюм, в котором он встретил смерть. „Как почернел он от смерти и холода“, — сказал я себе. В гробницу уложили хмельные напитки, фрукты и лютню; все это унесли. Мертвец еще не разложился, но цвет его уже изменился. Умершего одели как „хазара“: шальвары, сапоги, куртка, кафтан из расшитой золотом ткани, украшенный золотыми пуговицами; на голову ему надели шапку из расшитой золотом плотной материи, отороченную собольим мехом. Затем его отнесли в шатер, установленный на корабле, и усадили на мягкое ватное ложе, обложив подушками. Упоительные напитки, фрукты, благовонные травы были разложены вокруг него, а перед ним лежали мясо, хлеб, лук. Затем привели собаку; разрубили ее пополам и обе половины бросили в корабль. Оружие господина положили с двух его сторон. Два коня, истекающих потом после быстрого бега, были разрублены на части его мечом, и их мясо было брошено в корабль. Наконец, были зарезаны курица и петух и также брошены в корабль.

Все это происходило в пятницу; в полдень рабыню-жертву поставили на что-то вроде носилок, которые специально сделали и с которых, казалось, она могла улететь. Она выпрямилась, стоя на широких досках, опирающихся на ладони мужчин, посмотрела вниз с носилок и произнесла несколько слов на „русском“ языке, после чего мужчины опустили ее на землю. Потом они снова подняли девушку, и она повторила все движения, сделанные в первый раз. Мужчины снова опустили ее на землю и снова, в третий раз, подняли ее, как и два раза до этого. Жертве принесли курицу, которой она свернула голову и которую далеко отбросила от себя, но курицу подобрали и бросили в корабль. Я попросил у переводчика объяснить мне значение всего того, что произошло. Он ответил: „Первый раз девушка сказала: „Смотри, я вижу здесь моего отца и мою мать“; во второй раз: „Смотри, я вижу теперь собравшихся вместе всех умерших моей семьи“; и в третий раз: „Смотри, это мой хозяин, он в раю, как прекрасен цветущий рай! Перед ним — его люди. Он меня зовет, соедините меня с ним“. Между тем, девушка приблизилась к кораблю. Она сняла с себя два браслета и протянула их старухе, которую называли „духом смерти“ и которая должна будет ее убить; затем она сняла два кольца с ног и отдала их двум женщинам, которые везде сопровождали ее и которых называли „дочери духа смерти“. Затем рабыню внесли на корабль, но она не вошла сразу в шатер. Тем временем появились несколько мужчин со щитами и палками в руках; они протянули ей кубок, наполненный игристым вином, она взяла его, спела красивую песню и выпила все до дна. Таким образом сейчас, как объяснил мне переводчик, она прощается со всеми, кто ей дорог. Девушке поднесли второй кубок, она приняла его и затянула длинную песню. Но старуха прервала пение и приказала ей поспешить опорожнить кубок с вином и войти в шатер, где возлежал ее хозяин. Но молодая девушка все не решалась; она хотела войти, но остановилась на полпути, ноги ее уже шагнули за занавес шатра, а лицо было обращено к дорогим ей людям. Внезапно старуха обхватила голову девушки руками, втолкнула бедняжку в шатер и сама вслед за ней скрылась за занавесом. Мужчины при этом принялись стучать палками по своим щитам, заглушая крики жертвы, чтобы они не привели в ужас других молодых девушек, так как такое потрясение не располагало к желанию следовать в могилу за своим господином, если представится такой случай“».

Ибн Фослан рассказывает дальше, что шесть мужчин вошли в шатер и грубо схватили девушку. Ее уложили вдоль тела хозяина, двое мужчин держали ее ноги, а двое других — ее руки. Старая женщина, которую называли «духом смерти», обвила шею молодой девушки веревкой, два конца которой она протянула оставшимся двум мужчинам, которые должны были ее натянуть; после этого она вонзила большой нож с широким лезвием в живот девушки и тотчас же вынула его из раны, а в это время двое мужчин душили жертву до тех пор, пока она не умерла.

«Закончив таким образом обряд, ближайший из участников убиения жертвы, обнаженный, взял кусочек дерева, поджег его и, пятясь, держа одну руку за спиной, а в другой руке неся горящий факел, подошел к костру и поднес огонь к сложенным под кораблем кускам сухого дерева. Затем пришли другие мужчины, каждый нес кусок горящего дерева за его верхний конец и каждый бросил свой факел на костер. Костер разгорался, а с ним вскоре загорелись и корабль, и шатер, и господин, и рабыня, и все, что находилось внутри корабля. Поднялся сильный ветер, огонь разгорался с удвоенной силой, и все выше поднимались языки пламени.

Рядом со мной стоял один из этих „русских“, которого я видел беседующим с переводчиком. Я спросил у последнего, что ему сказал собеседник. „Вы, арабы, — ответил он мне, — бестолковый народ, вы закапываете ваших умерших в землю, где всякие пресмыкающиеся и черви их едят, в то время, как мы их сжигаем, и, таким образом, они прямиком попадают в рай, не томясь в ожидании ни одной минуты“. При этих словах его разобрал сильный хохот, отсмеявшись, он добавил: „Любовь, которую дарует нам наш Бог, побуждает его послать сразу после совершения обряда сильный ветер, который вознесет к нему умершего в мгновение ока“. И действительно, небольшой отрезок времени понадобился, чтобы превратить в пепел костер, корабль, девушку и ее господина.

На месте, где сгорел корабль, насыпали круглый могильный холм и на вершину его водрузили длинный столб, на котором были написаны имя умершего и имя „русского“ короля. После этого все разошлись по сторонам».

НОС И КОРМА

Классификация, которую мы обычно используем для описания кораблей викингов, является достаточно условной; в действительности известно, что различные лангскипы, или длинные корабли, созданные для высадки, назывались «drekkis» (все их называют «драккарами»), их высокие изогнутые форштевни были украшены резными головами драконов (отсюда их название) и они составляли основу флота; более маленькие были «snekkja» (угорь), называемые «снеккарами» или «эшнеками», украшенные головами, похожими на змеиные (корабли с ковра из Байе — будущие шнеккеры), или еще «скута», предки нидерландских «skute», используемые, в основном на реках. Грузовое судно, или кнорр, было более широкое, чем лангскип, и лучше держалось на море.

Но классификация кораблей по категориям не так важна. Сам корпус судна несет в себе огромное количество информации.[17] В одной только Норвегии в 1917 году было обнаружено под курганами более 550 кораблей. Очевидно, что не все они представляли собой крупные суда, много среди них было небольших лодок, некоторые едва достигали трех метров в длину. Но рядом с последними были найдены корабли, достигающие в длину почти 24 м. Корабль из Нидама, обнаруженный в 1863 году, имел 23 м 55 см в длину и 3 м 30 см в ширину, он был построен из дуба примитивным способом, насчитывал четырнадцать весел с каждого борта, но не имел мачты. Время постройки корабля — около 400 года н. э.

Корабль Туна в Норвегии, обнаруженный в 1867 году, своими упругими деревянными пластинами и досками обшивки, связанными, а не соединенными заклепками, похож на корабль Нидама. В длину от 16 до 19 м и шириной чуть больше 4 м, имея осадку 1 м 40 см, плавучий дом Туна приводился в движение десятью парами весел. Построенный из дуба и сосны, низкий корабль насчитывал двенадцать досок обшивки с каждой стороны и тринадцать деревянных пластин.

Корабль из Осеберга в Норвегии, найденный в 1903 году, имел на борту гробницу с двумя женщинами, одна умерла в тридцать лет, другая — между сорока и пятьюдесятью годами примерно в 850 году. Построенный из дуба, он имел 21 м 44 см в длину, 5 м 10 см в ширину и осадку в 1 м 60 см. Предназначенный для коротких выходов в море при хорошей погоде, что-то вроде приятной прогулки, он не был таким крепким и устойчивым, как корабль Гокштада, о котором мы поговорим позже. Тем не менее подсчитали, что, неся на борту тридцать пять человек, включая тридцать гребцов с веслами (от 3 м 70 см до 4 м каждое), он имел водоизмещение 11 тонн. Его якорь имел размер около 1 м, руль, расположенный сзади с правой стороны судна, как на всех кораблях того времени, был в длину 3 м 18 см.

Корабль из Гокштада в Норвегии, найденный в 1885 году, к счастью очень хорошо сохранился. Его размеры составляют 23 м 80 см в длину на 5 м 10 см в ширину при осадке 1 м 70 см, при этом его киль достигает длины 20 м 10 см, а украшенный резьбой руль — 3 м 26 см. Построенный из дуба по методу крепления деревянных пластин в накрой, беспалубный, некрашеный, содержащий шестнадцать досок обшивки с каждого борта и семнадцать дубовых пластин, он имел шестнадцать пар весел длиной от 5 м 35 см до 5 м 85 см. Этот лангскип с крепко поставленной мачтой нес экипаж, состоящий, по крайней мере, из шестидесяти четырех человек, защищенных с каждого борта тридцатью двумя круглыми щитами, раскрашеными двумя контрастными цветами. На корабле обнаружили гробницу мужчины примерно пятидесяти лет, высокого роста — 1 м 88 см, умершего около 900 года н. э.

Надо еще особо отметить среди найденных, наиболее значительных, судов корабль Бора, относящийся, вероятно, к началу VIII века и имеющий около 16 м в длину, новые корабли Вендела длиной от 7 м 10 см до 10 м 40 см, корабль Гуннарсхога, имеющий длину 20 м и кажущийся больше, чем корабль Гокштада, и многие Другие. Все эти корабли, особенно предназначенные для военных действий, были построены рабочими двух профессий: плотниками и столярами. Раскопки и литературные произведения позволили установить, что в своей работе они пользовались топорами, ножами, молотками, клещами, наковальнями, напильниками, сверлами, долотами, пилами, рубанками; два последних инструмента мало использовались.

Корпуса судов, построенные из деревянных пластин в накрой, и доски обшивки, связанные между собой или соединенные с помощью заклепок и металлических колец, конопатили шерстью скота; сверлили в них отверстия для весел. Иногда весь корпус целиком смазывался рыбьим жиром.

Корабль не имел палубы, а только капитанский мостик; корабельные канаты были выполнены из конского волоса или шерсти скота; имелись и корабельные шлюпки, которые поднимались на борт при выходе в открытое море.

Корабли, собранные вместе, часто образовывали весьма значительный флот. Объединения из 600–700 парусных судов не было редкостью; например, Кнут Великий имел под своим началом 1440 больших кораблей, парусных и весельных.

Велось много споров о максимальной длине кораблей викингов. Очевидно, что те, которые были найдены, не были в числе самых больших. По рассказам скальдов, существовали гораздо более длинные корабли. Так, установлено, что знаменитый драккар «Большой Змей» Олафа Трюгвассона, должен был иметь киль длиной 34 м 82 см. И по остальным меркам он рассматривался в свое время как гигант, очень широкий и очень высокий. Он имел на борту тридцать четыре отсека, или промежутка между скамьями гребцов, и его экипаж должен быть очень большим, ведь только двести четыре человека приводили в движение шестьдесят восемь весел.

К 1060 году Харальд Грозный построил корабль на семьдесят весел.

Исходя из числа скамей для гребцов дю Шайо попытался ввести единицу измерения длины кораблей, о чем свидетельствует следующий факт. Он определил, что при интервале 3 ступни и 2 больших пальца между веслами могут быть установлены следующие размеры:

14 скамей — длина корабля: 76 ступней, т. е. 23 м,

25 скамей — длина корабля: 110 ступней, т. е. 33 м,

30 скамей — длина корабля: 155 ступней, т. е. 46 м,

34 скамьи — длина корабля: 180 ступней, т. е. 59 м,

60 скамей — длина корабля: 300 ступней, т. е. 100 м,

последний принадлежал Кнуту Великому, хотя, возможно, это только легенда.

Измерение ширины корабля представляет собой более сложную задачу. В этом вопросе приходится пользоваться лишь приблизительными оценками. Тем не менее, как свидетельствует документ, в 1200 году во льдах был пробит канал шириной 7 м 53 см для прохождения самых больших кораблей короля Сверра, что позволяет примерно оценить их ширину как 6 м 30 см.

На корабле Гокштада упругие дубовые пластины высоко поднимались с двух бортов. На планшире с просверленными отверстиями, который проходил по верхнему краю борта, закреплялся низ тента, удерживаемого с другой стороны тремя резными подставками, которые располагались вдоль оси судна и поднимались над полом более чем на два метра. Траверсы, под которыми можно было с легкостью проходить и которые можно было перекрывать съемными деревянными пластинами, служили опорой для реи и паруса, который спускался при ведении боя или при плавании против ветра. Мачта, поддерживаемая вантами и подпорками, несла квадратный парус, примитивно вытканный из шерсти или сделанный из кожи. Руль, расположенный сзади с правой стороны судна, представляющий собой деревянный брус, работающий наподобие длинного тонкого бурава, заставлял широкое судно ввинчиваться на некоторую глубину в воду. Весла, которые не располагались на верхнем краю борта, проходили через отверстия в обшивке на расстоянии 47 см над водой. Механическая система дощечек, скользящих по продольным пазам, закрывала эти отверстия в случае необходимости. На борту находились, по крайней мере, три запасные шлюпки.

Скамьи гребцов располагались на всю ширину длинного нефа и вмещали до восьми человек.

«Украшения» форштевня были съемными, законы языческой религии предписывали убирать безобразные головы и широко раскрытые пасти, могущие напугать титулованных представителей дружественных стран. При переговорах команда часто поднимала щит на верхушку мачты в знак мира.

Названия кораблей (похоже, они не были написаны на корпусах, так как немногие могли их прочесть), иногда, можно сказать, «классические», такие как «Ястреб», «Бизон», «Журавль», «Длинный Змей», «Короткий Змей», иногда удивительные («Железная корзина», «Летящий в Уфа»), метафоры, к которым прибегали скальды, описывая корабли в своих сагах, — все это дополняет информацию о жизни викингов, приукрашивает ее, создает романтический ореол, порой повествуя о ней в стихах:

«В дали морей
От кромки прибоя,
Вскинув носы,
Уйдут корабли
Табуном боевых коней.
Полоса земли впереди.
К ней бег устремлен
Коня-корабля,
Кем правит Грон,
И легкий конек Ати.
Стрелою несется Унн,
Не боясь глубин,
Могучие кили
Коней Эккилля —
Как моря большой таран.
С красой лебедей,
Проворностью рыб
Воды касаясь, как лань,
Летят корабли
Сквозь лютый холод морей.
Как щепка в воде,
Несомый волной
Дубовый конь
Скользит легко
В своей дубовой узде.
Вытянув шеи,
Готовые к бою,
В брызгах волны,
Как уголь древесный,
Чернеют над морем
Дубовой обшивкой
Морей скакуны».

Прекрасные, как их названия, корабли сияли золотом, и их борта были фантастическим образом украшены. Генри Веатон рассказывает, что «Годвин поверг в изумление Хардакнута королевской галерой, корма которой была покрыта золотыми пластинами, восемьдесят гребцов приводили ее в движение, и на руке у каждого из них сиял золотой браслет весом в шестнадцать унций…».

То обстоятельство, что корабли викингов в последние годы эпохи пиратства были богато украшены, порой удивительным образом, с большей претензией, чем со вкусом, имели парус из красного шелка, такелаж из плетеной кожи, флюгер из золота, серебряные статуи, нас не удивляет, мы знаем, откуда взялись все эти сокровища!

Но викинги все-таки были наилучшими моряками и невероятно энергичными людьми; современные мирные нормандцы имеют полное право гордиться, что они являются потомками… пиратов.

4. ПИРАТЫ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Тот факт, что к середине средних веков на западном берегу Европы, уже после норманнов, существовали настоящие пираты, грабящие только ради личного обогащения и представляющие угрозу для моряков всех стран, не вызывает сомнений; история ничего нам не говорит об этом, но утверждать, что подобные люди были окончательно изгнаны из общества, объявлены «вне закона» (общего закона не существовало), означало бы не полностью знать эпоху, когда каждый сеньор мог вести войну в собственных интересах; очевидно, что в море он встречал противника, равного себе по происхождению, и некоторые острова превратились в великолепные базы «сеньоров наживы», как и их замки, удобно расположенные на материке и снабжающие их всем необходимым.

В общем, рано или поздно, эти хищники моря служили в какой-то мере (сначала, разумеется, удовлетворив свою страсть к наживе) тому или иному коронованному властителю. Это приводило к тому, что в результате всевозможных альянсов или лучших «приглашений на работу» они становились как бы наемными солдатами; капитаны наподобие Бертрана дю Гесклена могли служить то в одном лагере, то в другом, а иногда даже (в случае Бертрана) против своих собственных сограждан, причем никто не трубил об этом как об измене, так как понятие родины еще не существовало.

Что не вызывает сомнений, так это то, что благородные сеньоры, как в море, так и на суше, искали возможности завладеть богатствами, не беспокоясь ни о фамильной чести, своем происхождении, ни даже, и довольно часто, о своих методах.

ГИНИМЕР, АРХИПИРАТ

Именно таким был Гинимер, живший в конце XI века. Его имя, вернее, его прозвище, ясно отражало его характер: тот, кто «выжидает в море» добычу, как морская чайка. Как древние греки, он не стыдился, когда его называли пиратом, а наоборот, гордился этим. Причем настолько, что когда Годфруа де Буйон захотел взять Гинимера на службу, он не нашел ничего лучшего, чем пообещать ему возможность называться «архипиратом».

Архипират! Смачное прозвище. Но крестоносцы использовали все возможности, потому что им надо было пересечь море, и они «крестили» даже наихудших пиратов.

Первый крестовый поход требовал безопасности морей, по крайней мере, Средиземного.

А Гинимер, покинув холодные и, несомненно, бедные воды родного Ла-Манша, уже восемь лет разбойничал в этом богатом Средиземном море только в своих интересах. И когда другой пират забирал себе какую-нибудь стоящую добычу, он, не раздумывая, — опять же, как морская чайка, — отбирал ее силой и расправлялся с побежденным врагом по своим законам.

Нельзя было найти лучшего защитника, чем этот моряк.

Как он был обласкан, произведен в офицеры? Никто не знает. Всегда было так, что приняв участие в крестовом походе, ему удавалось сплотить вокруг себя небольшие группы местных пиратов, в каком-то смысле «рэкетиров». С такими проверенными в море бойцами в 1097 году он участвовал в морском сражении при взятии Тарса в Киликии во главе значительной флотилии. И снова он дал согласие на поддержку крестоносцев при взятии Лаодикеи.

Эта эскадра уж точно не состояла из ангелов, а архипират был, конечно, не архидьякон.

Мы судим о морских обычаях этой эпохи и о людях, которых надо было держать в повиновении, изучая «Морское право» XII века, сформулированное в двадцати четырех статьях Олеронских свитков, отражающих решения судов по торговым морским делам, и введенное в силу повсеместно в Западной Европе вплоть до Амстердама и Балтики:

«Хозяин судна имеет право набирать свою команду по своему усмотрению; никто не может его заставить взять моряка, который ему не нравится. Матросы должны спать одетыми. Те, кто ночуют в порту, а не на судне, считаются вероломными и способными на клятвопреступление. Хозяин должен держать правонарушителей под арестом и передать их в руки правосудия по прибытии на берег. Он не должен вымещать свой гнев на матросе, а должен выждать момент, когда снова обретет хладнокровие…

Моряк должен сносить пощечину или удар кулаком от своего хозяина, но если хозяин его преследует, то он может укрыться за какой-нибудь перегородкой и приготовиться защищаться, призывая в свидетели своих товарищей». Если он ударит своего хозяина или поднимет на него оружие, то «он прикрепляется за руку к мачте с помощью остро заточенного ножа».

«За брань налагается штраф. Вору остригают голову, а затем льют на нее кипящую смолу. Того, кто убил своего товарища на борту судна, привязывают к жертве и обоих бросают в море; если это происходит на суше, то убийцу и жертву вместе зарывают в землю».

И это речь идет о законах регулярной морской торговли… Можно представить, как вели себя пираты, завербованные для крестового похода!

МОНАХ ЕВСТАФИЙ

История, приключившаяся сто лет спустя после «подвигов» Гинимера с другим архипиратом, показывает с некоторым юмором, что с союзниками такого типа надо быть начеку. Поступив на службу к Филиппу-Августу, монах Евстафий, сомнительный архипират, зарекомендовал себя как бесспорный хозяин Ла-Манша. На этом участке морских просторов, как когда-то давно римская власть правила миром, царила власть Евстафия. Казалось, его «хозяин», король Франции, мог бы рассчитывать на безопасное передвижение своих друзей через пролив. Увы! Посланнику папы, Вило, который в 1216 году обращается с просьбой предоставить ему охрану для путешествия в Англию, где Людовик Французский, сын короля, на короткое время стал счастливым конкурентом Иоанна Безземельного, Филипп-Август отвечает: «Мы дали бы добровольцев для сопровождения вас на территории нашего королевства, но если вы случайно попадете в руки монаха Евстафия или других людей Людовика, которые охраняют побережье пролива, и случится какое-нибудь несчастье, то пеняйте на себя…»

Монах Евстафий, однако, ведет себя, если от него это требуют, как первый состоящий на постоянной службе корсар, преследуя понемногу одного противника, Алена Траншмера, — красивая фамилия — который, будучи без сомнения норманном, служил лоцманом у Ричарда Львиное Сердце и, возглавив порученный ему флот из семидесяти корсарских кораблей, тоже установил свою бесспорную власть над Ла-Маншем и впадающими в него реками.

Это, действительно, тот случай, когда слово «корсар», примененное к кораблю, появляется в данном тексте. Слово это латинское; Гийом Бретонец в своей «Филиппиде» так выражает свое мнение по поводу многообразия значений этого слова:

«Septuaginta rates quibus est cursoria nomen
Quas pelagi struxit Richardus et amnis ad usum». (Лат.)
«Семьдесят способов существует для быстроходного судна
В море снискать Ричарду реки чужой собственности».

Этот текст, написанный до 1226 года, показывает, что термин существовал уже на общераспространенном французском языке. Этимологи уточняют нам, что он произошел от итальянского слова «корсарио» — «тот, кто добывает средства в результате морских набегов, в результате преследования врага». Без сомнения, в начале XIII века это слово означало скорее корабль, чем человека (любой быстроходный корабль, любого «преследователя»), потому что монах Евстафий еще получал удовольствие, играя роль архипирата. А между тем он мог считаться корсаром, так как мы находим, и уже не в первый раз[18], но, наконец, абсолютно точно, подписанный документ (25 мая 1206 года), который с полным правом можно считать корсарским патентом, «разрешением». Конечно, он не имеет еще строгой формы, которая будет фиксирована много позже, но он обеспечивает Евстафию безнаказанность всех военных действий против врагов короля.[19]

С другой стороны, корабли, которыми пользуется Евстафий, принадлежат ему, что открывает для него широкое поле деятельности даже при соблюдении условий, которые для корсара довольно многочисленны — не нападать на своих сограждан, на их союзников, на «нейтральных» (термин достаточно расплывчатый).

Здесь мы можем рассматривать его как пирата, и его история стоит того, чтобы ее поведать.

ОТ РЕЛИГИИ К БАНДИТИЗМУ…

Через шестнадцать лет после смерти Евстафия легенда о его жизни была у всех на устах; французская поэма неизвестного автора в двух тысячах трехсот стихах «Монах Вистасий» и британские хроники сделали из Евстафия, или Вистасия, колдуна, грозного чародея и, в то же время, шутника, плохого и хорошего, в лучших пикардо-фламандских традициях, развлекающегося тем, что с помощью магии заставлял бегать бочки, а девушек — плясать, высоко задрав юбки, или тем, что придумывал кулинарные хитрости, например, подавал гостям пирог со смолой. Уленшпигель и корсар уживались в одном человеке.

Но его настоящая история для нас представляется еще более живописной.

Вистас, Евстафий, как мы его называем, был дворянином по своему происхождению и даже именитым сеньором, сыном Бодуэна Бюска, пэра Булони, хозяином многочисленных феодальных владений. Тем не менее он действительно ушел в монахи, что любопытно, так как дальнейшая история показывает, что он не был в семье младшим сыном.

Евстафий мирно жил в монастыре бенедиктинцев в Сен-Вильмере в Пикардии, когда его отец был убит неким сеньором Гамфруа де Герсингеном, который оспаривал у него один из феодов. Евстафий, не имея брата, должен был покинуть монастырь, чтобы преследовать убийцу. Сначала он абсолютно не помышляет о том, чтобы ответить насилием на насилие, но потом все же нарушает установленный порядок той эпохи, который отдает всех на «суд Господа».

Будучи верующим, Евстафий не может сам брать в руки оружие, поэтому он находит себе представителя из военных; когда же этот последний терпит поражение со стороны убийцы отца, Евстафий смиряется и восстанавливает отобранное владение через суд.

Но теперь он является единственным наследником всех титулов, земель и высокой должности отца, и он решает сбросить монашескую рясу и становится сенешалем при доме графа Булонского, Рено де Дамартена, заклятого врага Филиппа-Августа. Должность сенешаля такого титулованного вассала в то время считается блестящей: управление графским домом и его финансами, место возле графа как его хоругвеносца, принятие судебных решений от имени графа и выполнение поручений, направленных на укрепление его владений особенно, плотины в Ньюпорте. Евстафий женится на девушке из благородной семьи, которая дарит ему прекрасную дочь.

Жизнь Евстафия протекает в заботах благородного сеньора и счастливого отца, о которой, будь это так, мы бы здесь, конечно, не рассказывали.

Но Гамфруа де Герсинген, без сомнения завистливый, не сложил оружия. Убив отца, он принимается за сына, обвинив того в использовании богатств графа в своих целях. Аргументы Гамфруа должны были быть очень весомыми, так как граф выгоняет Евстафия, отбирает у него все владения и доходит даже до того, что сжигает «его» урожаи (бедные крестьяне!).

Клевета или справедливый донос? Ярость Евстафия вполне объяснима в этих обстоятельствах, как и ранее, после убийства отца; в гневе он сжигает две мельницы своего сюзерена. И вот он объявлен вне закона.

Удалившись в леса, Евстафий становится бандитом с большой дороги. Схваченный во время одной из переделок, он должен быть казнен, но он успел приобрести столько друзей среди простого народа, его «лесных братьев», и среди сеньоров, что граф, испугавшись бунта, отправляет Евстафия на суд королевских сенешалей и пэров.

Тем временем, — а это были времена Робина, лесных разбойников, — старые приятели-грабители Евстафия освобождают его. Как только Евстафий воссоединяется со своей женой и дочерью, они вместе бегут в Англию. Там, надеясь снова вести жизнь знатного сеньора, он находит короля Иоанна Безземельного и предлагает ему сразу и свои услуги, и свою дочь.

Иоанн Безземельный, находящийся в крайне тяжелом положении, так как только что потерял все свои провинции на континенте, с радостью соглашается на это подкрепление. Он посылает Евстафия к архидьякону Таунтону, охраняющему знаменитые Пять портов (Гастингс, Нью-Ромни, Ист, Дувр и Сэндвич), которые тогда служили главными морскими базами королевского флота. Архидьякон немедленно доверяет Евстафию командование своим дивизионом из семнадцати галер.

…И ОТ БАНДИТИЗМА К ПИРАТСТВУ

Но почему корабли? Знал ли он море?

Легенда, более заботящаяся о логике, чем история, повествует о том, что Евстафий прежде, чем уйти в монастырь, предпринял путешествие в Италию и там обучался методам ведения морского боя, которые потом он с успехом применил в водах Ла-Манша. Очевидно, это не может быть невозможным, но серьезные документы об этом ничего не говорят. Более правдоподобно то, что Евстафий был направлен на морскую службу, потому что знатный сеньор в то время считался способным возглавить любое подразделение, а также еще потому, что только там, в море, он мог встретить тех, кого ненавидел.

Впрочем, сначала он не выполнял работу моряка; он успешно занимался высадкой военных на разные острова, называемые сегодня Нормандскими, захватил Гернси, разграбил Джерси, затем, обогнув полуостров Котанген (что позволило ему изучить науку навигации, начав с самого трудного), подошел к дельте Сены. Здесь, в его первом настоящем морском бое, судьба противопоставила ему… Кадока, жителя Уэльса, еще более далекого от морской жизни, чем Евстафий, и которого, тем не менее, Филипп-Август назначил командующим своего флота. Такие казусы часто случаются в эту эпоху.

Евстафий или его лоцманы перехитрили Кадока и с легкостью прошли мимо него. Находясь в обычной лодке и имея команду всего из девятнадцати человек, наводящий страх монах-сеньор-бандит-адмирал поднялся против течения Сены до Понт-Одемар, как делали это норманны много веков назад.

Кадок ждал его на выходе. Евстафий вновь сыграл с ним шутку, сбежал от противника и вернулся на свои базы.

В 1206 году, как мы уже сказали, Иоанн Безземельный сделал из Евстафия не просто главного смотрителя за погрузкой и разгрузкой кораблей, а настоящего корсара. Повсеместно признанный как сеньор всего архипелага Ла-Манша, Евстафий создан здесь свой личный флот, состоящий из пяти галер и трех парусных нефов.

Здесь дадим некоторые уточнения по поводу кораблей.

Галеры этой эпохи имеют длину до 40 м при ширине всего 6 м и даже менее, а высота их от киля составляет 2 м 70 см, что дает осадку около 1 м 50 см. Такая сильно вытянутая форма корпуса удобна в тех случаях, когда требуется развить большую скорость — при атаке или при бегстве. Высота над уровнем воды небольшая; гребцы и воины защищены своими щитами, расположенными вокруг наподобие фальшборта. Передняя часть галеры продолжена страшным тараном. В качестве стрелкового оружия применяются арбалеты.

«Галерные гребцы», выполняющие каторжную работу, представляют собой пока добровольцев, а не приговоренных к каторге. Они сгруппированы по пять человек на одно огромное весло длиною пятнадцать метров.

Парус может использоваться только при попутном ветре. Когда ветер встречный или вообще отсутствует, галера прекрасно идет на веслах (при условии, что море не слишком штормит, особенно при поперечных волнах), что дает ей огромное преимущество перед парусными нефами. Ее скорость может достигать пятнадцати римских миль в час в спокойной воде, то есть двенадцать узлов (цифра удивительная, но, кажется, доказана).

Парусные нефы, очень тяжелые, представляют собой, как их порой называют, «круглые корабли», они очень широкие при небольшой длине. Их единственный квадратный парус с рифами не позволяет, конечно, идти против ветра, тем более, что корпус корабля приподнят и спереди, и сзади, это «замки» для использования во время военных действий; на борту имеются и весла, но в небольшом количестве. Эти корабли, маломаневренные, ждали благоприятных ветров. Галеры могли их буксировать во время штиля.

Что касается Евстафия, то историки утверждают, что он обосновал свою главную базу на острове Сарк. Этот маленький островок с очень высокими скатами, на который можно попасть только через проход, пробитый непосредственно сквозь одну из них, подходил наилучшим образом для естественного укрепленного замка; но на нем нет порта; флот вынужден был, без сомнения, искать пристанище и «техническую помощь», то есть килевание, ремонт корпуса и т. д., в Сент-Питере на острове Гернси, расположенном неподалеку. Просто переплыть с одного острова на другой через мощные течения Малый Рюсель и Большой Рюсель, разделяющие острова, и течение, омывающее Сарк, было сродни «спортивному упражнению», дававшему возможность за короткое время научиться противостоять всем трудностям открытого моря.

Не обошел эти «тренировки» и Евстафий. Сначала он нападает не на корабли, а по примеру викингов на прибрежные поселения, причаливая в каком-нибудь пустынном месте и внезапно атакуя города, которые он грабит, и увозит добычу. Однако, когда Кадок ищет и находит Евстафия, чтобы помериться с ним силой, архипират одерживает победу и забирает у противника шесть галер. Итак, монах Евстафий становится бесспорным королем северной части Ла-Манша, от своих островов до Па-де-Кале. Он подчиняет своим законам, как когда-то Гинимер, пиратов более мелкого масштаба и бросает их против Фекама, Дьеппа и других городов.

РУКА ГОСПОДА И ПАПЫ

Но в 1212 году произошли события, подтвердившие еще раз, что «весь мир — театр».

Наш «архипират» благородного происхождения не уважает никого, кроме Бога и его римского викария — папы. И вот происходит непредвиденное — папа отлучает от церкви Иоанна Безземельного! Мгновенно Евстафий отрекается от него. Его старые друзья, жители Пяти портов, становятся его жертвами, хотя позже он захватит соседний Винчестер. Однако он «не меняет свой курс» на противоположный: чтобы свести счеты с отлученным от церкви, он выступает посредником перед Рено де Дамартеном (с которым он, выходит, заключил мир? это ненадолго) и уговаривает его возглавить английскую коалицию против Филиппа-Августа. Нравы средневековья часто напоминают восточные. Но Евстафий имеет и личные интересы, желая навредить Иоанну Безземельному: этот последний присвоил себе богатства архипирата, которые были в его распоряжении, и позволил старому врагу Евстафия, Филиппу д’Обинье, организовать морскую экспедицию из Джерси, которая разграбила Сарк и увезла с собой дочь Евстафия и его «брата», неизвестно откуда взявшегося, по крайней мере, речь не идет о шурине. Затем, не задумываясь о нормах морали, отдав Сарк в залог, Евстафий, как и все другие корсары, предлагает свои услуги королю Франции, победителю на этот момент.

Французский король, используя благоприятный момент отлучения от церкви своего врага, занят подготовкой «Булонского лагеря» для нового завоевания Англии. Он уже собрал тысячу семьсот кораблей. Иоанн Безземельный — не похожий на Иоанна Бесстрашного — решает, что самым умным будет сдаться.

А что делать с подготовленной армадой? Филипп-Август бросает ее против Брюгге и порта Дама с целью призвать к порядку своего мятежного вассала Феррана Фландрского. Многочисленные пираты, или корсары типа Евстафия, принимают участие в этой кампании и грабят все на своем пути с легким сердцем. Но дело принимает плохой оборот: Гийом — Длинный меч, граф Солсбери, и Рено Булонский нападают на французский флот с тыла и уничтожают или захватывают четыреста крупных кораблей, остальные же, блокированные неприятелем, сжигаются на месте.

«Французы плохо разбираются в морских делах», — заключает с горечью Филипп-Август, который так верно формулирует урок французской истории и предостережение своим потомкам, но, увы, будущие века его не услышат.

Он сожалеет, что не согласился принять услуги Евстафия, и призывает его к себе.

Евстафий начинает с того, что сводит личные счеты со своими врагами, отдав на разграбление Фолкстон. Затем он откликается на призыв разбитого короля.

В Англии ситуация снова меняется: английские бароны поднимают мятеж против своего короля, труса, неверного своему слову, расточителя, и призывают на трон Людовика Французского, сына Филиппа-Августа и супруга Бланш Кастильской. Людовик дает согласие.

Но надо привезти его в Англию. Кто может это сделать? Евстафий.

На борту восьмисот кораблей — сделанных плохо и наспех, но достаточных в качестве «шлюпок для высадки на берег», — сгрудились двенадцать сотен рыцарей, их оруженосцев и их воинов. На борту большого судна Евстафия заняли место Людовик со свитой и архиепископ из Йорка.

Какая слава! Монах, затем первый сеньор именитого пикардийского барона, затем лесной разбойник, затем командующий английской эскадрой, пират, корсар, находящийся на постоянной службе против Франции, посол, вновь пират против своих старых приятелей из Пяти портов, а теперь как бы главный адмирал Франции, сопровождающий нового Вильгельма-Завоевателя во главе своей армады! Какая судьба! Какой триумф!

Море… О море надо сказать особо. На первый взгляд оно не благоприятно: плохая погода рассеивает по всему Па-де-Кале стройные ряды огромной флотилии. По окончании пересечения пролива адмиральский корабль остается в окружении всего семи крупных кораблей. Опять катастрофа? Нет, так как та же погода раскидывает по морю и английский флот, предупрежденный о прибытии французской армады и спешащий на всех парусах ей навстречу из Дувра в Кале. Людовик высаживается без труда; он принят в Лондоне с энтузиазмом, в то время, как Иоанн Безземельный и не думает о сопротивлении, а просто сбегает.

Евстафий на своем корабле вновь отправляется в плавание по проливу, чтобы собрать разбросанную флотилию и обеспечить ей беспрепятственное достижение английского берега. Он с этим успешно справляется. Затем, переложив заботы о королевском флоте на своих лейтенантов, он сначала отправляется отвоевывать Сарк и Гернси, перевозит туда свою семью, захватывает неф Рено де Дамартена (какая жалость, что его самого не оказывается на борту!), а потом возвращается блокировать с моря Дувр, который Людовик осаждает с суши.

Худшие противники Евстафия — его старые друзья из Пяти портов, которые, впрочем оказываются его соседями, так как он установил морские верфи в Винчестере. И, действительно, необходимо как можно быстрее строить большие и крепкие корабли. Для себя самого Евстафий приказывает построить превосходный корабль с деревянным «замком» на борту, превышающим корпус плавучего чуда и превосходящим по высоте все вражеские корабли; тактика ведения морского боя в ту эпоху такая же, как у стен крепости: нависать над противником и сверху бросать в него камни и лить кипящую смолу. Кроме того, можно, подойдя близко к противнику, рубить его мачты, то есть перерезать канаты серпами, насаженными на рукоятки. Все это снаряжение еще дополнялось огромным стенобитным камнем, способным сломать перекрытия кораблей.

КОНЕЦ ГОСПОДСТВА

В самом деле, Евстафий оказывается запертым в своем порту. Должен ли он без промедления ввести в действие все свои силы, чтобы пробить себе дорогу в открытое море? Нет, так как две сотни нефов, пришедшие из Франции, заставляют врага снять осаду.

Но Иоанн Безземельный умирает; английские сторонники принца Людовика сразу же отрекаются от него: они его поддерживали при плохом короле, а не при законном наследнике. Двор Людовика, его окружение становятся армией оккупантов, которую надо снабжать оружием, деньгами, людьми. Филипп д’Обинье беспрестанно нападает на торговый флот Людовика; Евстафий защищает французского принца, охраняет его и препровождает в безопасный порт. Как сторожевой пес при стаде!

Случившееся поражение еще больше увеличивает опасность. Необходимо любой ценой выслать Людовику значительное подкрепление. Бланш Кастильская вооружает семьдесят небольших кораблей, собранных со всех берегов, и отправляет их в море из Кале под охраной Евстафия. Подувший юго-восточной ветер — для них самый благоприятный, о таком можно только мечтать. Но вот навстречу им движется флот Филиппа д’Обинье и Хьюберта де Бурга. Будет бой! Но нет. Англичане продолжают бороться с ветром и приближаться к континенту. На борту французских кораблей моряки таращат глаза, ничего не понимают, они волнуются о судьбе Кале. Кале? Это хороший вопрос! Д’Обинье начинает маневр, который подхватывают сразу все его корсары и корабли, более быстроходные, чем у их противника, и постепенно разворачивается по ветру. Когда вся небольшая французская эскадра оказывается перед ним в направлении ветра, он разворачивает по ветру свои остальные корабли один за другим, после чего весь его флот устремляется за французами на всех парусах.

Евстафий мог бы помешать этому маневру, так как находился в выигрышном положении, двигаясь по ветру, но он об этом не думал, он думал только о том, чтобы побыстрее привести свое стадо в устье Темзы.

Подобно молнии налетают англичане на маленькие французские корабли. Затем четыре больших английских нефа сходятся около корабля Евстафия, оставшегося позади, и берут его на абордаж. Знаменитый стенобитный камень не может быть использован и только занимает место на корабле, мешаясь под ногами. Разумеется, во главе атакующих — «предатель», бывший вассал Евстафия с острова Гернси.

Тридцать шесть французских рыцарей, находящихся на борту корабля, защищаются, как львы. Евстафий нашел в качестве оружия только весло, которым он пользуется, как дубиной. Но они не выдерживают натиска превосходящего числом противника.

Рыцари захвачены с целью получения выкупа, их слуги и матросы зарезаны. Евстафий пытается спрятаться в нижней части судна, но он схвачен и узнан.

Он предлагает за себя королевский выкуп; разве он не дворянин и очень богатый человек? Он клянется также в «…нерушимой верности королю Англии»!

Это, похоже, был не самый умный ход. Ричард, внебрачный сын Иоанна Безземельного, приходит в ярость и кричит ему в лицо:

— Никогда больше, подлый предатель, ты никого не соблазнишь своими лживыми клятвами!

И своей собственной рукой отрубает Евстафию голову, которую позже он провезет вдоль улиц Кентербери, чтобы никто больше не трясся при мысли увидеть появляющегося на горизонте ужасного архипирата.

Духовенство в церковном облачении предстало с благодарностью перед Филиппом д’Обинье, победителем дьявольского француза; а тем временем Людовик Французский отказался от английского трона.

Но простой народ не был удовлетворен: такая смерть — не для такого человека. И такой человек не мог так долго держать всех в страхе без помощи потусторонних сил.

Так почти сразу родилась легенда о «Монахе-колдуне»: если Евстафий смог победить столько мощных эскадр, так это потому, что он заколдовал свой корабль — сделал его невидимым, а затем внезапно появлялся около противника и брал его на абордаж. Но однажды один из его бывших приятелей, более сведущий в колдовстве, сумел увидеть корабль-невидимку и запрыгнуть в него, к ужасу своих товарищей, наблюдавших, как он ходит и с кем-то дерется над водой. После продолжительного боя этот «приятель» отрубил голову архипирату-чародею; и тогда расколдованный корабль появился на какое-то время, прежде чем навсегда погрузиться в морскую пучину.

ЖИЛЬБЕР ДЕ ФРЕТОН

Перенесемся в XV век.

Некто Жильбер де Фретон, дом которого был сожжен в Артуа, потому что он отказался принести клятву королю Англии, снаряжает два корабля и полностью опустошает Олдерни, самый северный среди Нормандских островов, маленький островок, но удобный порт посреди стремительных течений; Жильбер здесь берет в плен несколько сотен человек, которых он «перепродает» в Кротуа; речь не идет о работорговле, но, несомненно, о предоставлении работников по найму за деньги. Цена на моряков, захваченных у неприятеля, установлена почти постоянная: шесть экю за матроса, шестьдесят экю за капитана или боцмана. Жители островов вынуждены подчиниться своей судьбе и установленным ценам в зависимости от их социального положения. Таким образом, месть Жильбера обернулась для него прибыльным делом. Но несколько месяцев спустя он встречает в море английскую эскадру; спасаясь бегством, он налетает на скалу и погибает.

ВАЛЕРАН ДЕ СЕН-ПОЛЬ: ОЖЕСТОЧЕННЫЙ ВОИН

А вот история о еще одном дворянине, который тоже вышел в море, ничего о нем не ведая, и стал пиратом ради возмездия.

Валеран, граф де Сен-Поль, приходился шурином Ричарду II, королю Англии, будучи женатым на его сестре. Когда герцог Херифорд лишил короля трона и казнил его, Валеран рассматривал Генриха IV не иначе, как узурпатора, наложившего руку на имущество его жены.

Он посылает королю прошение рассмотреть этот имущественный вопрос, но остается без ответа. Тогда Валеран вооружает «корсаров», которые, выйдя из Гравелина, неотступно преследуют английские корабли, обеспечивающие связь с Кале. Никакой пощады: любому человеку, находящемуся на борту судна этих «английских собак», любому, попавшему ему в руки, перерезают горло. Жаль: весь во власти своей ярости, Валеран не уважает даже морской закон, старый, как морская профессия, который требует сначала спасти тонущих, а затем думать, что с ними делать, но граф топит всех, оказавшихся за бортом, ударами копья или багра.

Мирная жизнь его больше не интересует; законы теперь не для него — так полагает именитый сеньор (и с полным правом, так как кто их ему смог бы предъявить?). Воспользовавшись передышкой, он вооружает в Аббевиле и Онфлере двадцать девять барж[20], которые он превратил в пиратские корабли, и высаживается на острове Уайт. Но здесь наш воин, слишком изнеженный бывшей придворной жизнью, позволяет усыпить себя на три дня старому священнику, который после этого бесследно исчезает. Далекий от каких-либо подозрений, Валеран использует очаровательный холмистый остров для отдыха и приведения в порядок обмундирования рыцарей и починки кораблей. Рыцари, рыцарство, рыцарские… Отряды англичан тем временем высаживаются на острове, и у Валерана есть время только на то, чтобы погрузиться на корабль и бежать.

На следующий год король Англии Генрих IV, воспитанный в лучших королевских традициях, направляет несколько солдат оказать ему услугу и разорить графство Сен-Поль.

Но не все моряки его флота законопослушны, хотя у них нет ни жестокой беспощадности Фретона, ни наивного любительства Валерана. Разночинцы и моряки, они уходят вперед, имея свои личные цели обогащения; в Онфлере они называются звучными именами и прозвищами: Битва, Капитан — далее следуют фамилии прославленных военных: Гектор, Гюртибилио, Самсон Барт (один Барт уже есть), прозванный Пинта; в Трепорте появляется Жан Тюен. Их корабли имеют названия «Обезьяна», «Медведь», «Журавль», «Сирена», «Орел» и др.

Эти авантюристы преследуют английские корабли в проливе и отряды на дорогах, которые проложены с юга, здесь они захватывают богатые товары, особенно вино из Бордо. Они так хорошо выполняют свою «работу», что главный адмирал Франции даже снабжает их оружием и всем необходимым. Каждый нечаянно встретившийся им корабль должен немедленно по их приказу спустить парус, иначе он рассматривается как враг и подлежит разграблению; но если он повинуется, то не исключено, что он тоже будет разграблен!

Пираты? Корсары? Грядущий век окончательно классифицирует всех по категориям и представит их нам на тщательное рассмотрение в данной книге.

ЖАННА ДЕ БЕЛЬВИЛЬ: ЖАЖДУЩАЯ БИТВЫ

Если и нормально для этой эпохи, что Гинимер, монах Евстафий демонстрируют некоторую жестокость, что даже находящийся на постоянной службе корсар Маран, хотя и был благородным сеньором (Шарль Дискудер де Маран), стал ужасным дикарем, перерезая горло всем побежденным врагам, то все же удивительно увидеть купающуюся в крови, стекающей с ее собственных рук, молодую женщину, мать двоих сыновей, супругу одного из лучших дворян Бретани, Оливье де Клиссона, урожденную де Бельвиль.

Сначала она действует на суше: в каждом соседнем с бретонской границей районе она с бандой верных людей врывается в замки, которые без труда открываются перед ее сподвижниками, половина из которых имеет на щитах прославленные гербы, и убивает, убивает, убивает.

Она сошла с ума? Да, от ненависти.

Ибо ее муж, принадлежащий к партии Монфора, выступающей за независимость Бретани и опирающейся на поддержку Англии, отправился в Париж в надежде заключить перемирие с Малеструа, союзником противника Блуа. Здесь он был арестован по обвинению в измене и в этом же 1343 году повешен на виселице в Монфоконе; затем его голова была отправлена в Нант — город партии Блуа, — чтобы там быть «выставленной на всеобщее рассмотрение на воротах Сов-Ту как голова изменника».

Изменник! Он изменник?! Это французы — настоящие предатели, да еще их союзники Блуа, решила для себя Жанна, объятая гневом и жаждой мести.

От замка к замку несет она смерть и пожар.

Но против нее в скором времени будет брошена вся армия, она это знает. И тогда, продав свои драгоценности, она на эти деньги вооружает три английских корабля, берет на себя командование эскадрой, забирая с собой своих двух сыновей, еще совсем мальчиков, которых заставляет (Оливье-младшему в ту пору только семь лет) принести клятву мести перед головой своего отца. Жанна нападает на любой французский корабль, будь то военный или торговый. Можно ли считать ее корсаром? Пожалуй, так как у нее есть «разрешение» от Эдуарда.

Но она не делит ни с кем добычу; она сохраняет ее, чтобы вести свою войну, войну ненависти, все более и более беспощадную. Пират, корсар, командующий военными действиями, — ей все равно, как ее называют. Жанна грабит и топит корабли, даже стоящие в порту, нападает на замки нормандского берега и вновь уходит в открытое море, и всегда с ней ее сыновья. Перед ними под их возгласы энтузиазма, возможно, она сама бросается на врага и идет на абордаж — всегда победительница и не дающая никому пощады.

Филипп де Валуа бросает против Жанны несколько своих лучших кораблей, но она их захватывает и разбивает один за другим. Тогда король выставляет против нее настоящий флот, который окружает корабль «трагической вдовы». Спастись невозможно. Вдова будет схвачена.

Ничего подобного. Жанна покидает свое судно, сбегает с сыновьями в маленькой шлюпке, никем не замеченная.

В течение шести ужасных дней она находится в море за пределами видимости с земли, затерянная среди волн, без еды и, что страшнее всего, без воды. У наиболее слабого мальчика начинается агония, и он умирает у матери на руках. Могилой его будет море, а Жанна изо всех сил цепляется за жизнь ради другого сына…

Этот другой ее сын станет суровым (после такого детства!), ужасным, всемогущим, великодушным, блестящим коннетаблем Оливье де Клиссоном.

А вдова-пират по воле случая выносится волнами на родной берег Бретани, благодаря морским богам. Она вновь становится благородной дамой, такой же, как все, и ведет обычную жизнь супруги Готье де Бентлея.

Цветок ненависти увял.

5. XIV ВЕК — «МОРСКИЕ ГЕЗЫ», СОЗДАВШИЕ СВОЮ РОДИНУ

Можно ли их назвать пиратами? С точки зрения испанцев — безусловно. С точки зрения принца Вильгельма Оранского — конечно нет; для него и для всех мятежных жителей Нидерландов они являются корсарами, немного дикими корсарами, но верными; за неимением официальных патентов они могут считаться вольными стрелками, морской фракцией освободителей угнетенной родины, первыми предвестниками свободолюбивой мысли, направленной против власти инквизиции, которой король Испании хотел подчинить свои северные владения.

Вся благородная знать Нидерландов восстает против испанцев. Но у нее нет средств для борьбы. С презрением окружение Маргариты Пармской, или Австрийской, незаконной дочери Карла, представляет перед ней бедных сеньоров как «безвредных нищих» (гезов).

Это прозвище пристало к ним, а их символом стали сума и посох нищих. И в дальнейшем вся страна поделилась на «городских гезов», буржуа, и «лесных гезов», крестьян.

Но те мятежники, которые взяли в руки оружие, были казнены; другие ушли в «маки»; в Голландии «маки» — это вода: реки, бесчисленные каналы, проливы между островами, море. К ним устремляются многочисленные изгнанники, которые не имеют другого пристанища, кроме корабля или лодки, и которые, чтобы выжить, вынуждены грабить — увы! — своих собственных береговых сограждан, когда никакой добычи не удается отнять у позорных оккупантов или их сообщников. Они сами называют себя «морскими гезами» — «zeegeuzen». Враги называют их «zeeganzen» — «морскими гусями», этими большими перелетными птицами, которые иногда дерутся между собой на польдере и здесь же и пасутся в ущерб домашним гусям… Подводя итог, можно сказать, что такая жизнь вполне устраивала мятежников.

Когда Вильгельм Оранский, терпя поражение за поражением, спрашивал сам себя, как ему продолжать борьбу, то как раз в это время его французский единоверец, адмирал де Колиньи, дал ему совет: собрать морских гезов, сформировать из них эскадру, захватить какой-нибудь большой порт, который будет служить ей базой, как Ла-Рошель во Франции.

Принц Оранский мог бы в то время раздобыть денег, разделив захваченные корсарами богатства, и это позволило бы ему предпринять войну на континенте.

Принц ясно осознавал трудности, которые его ожидали при попытке собрать воедино разрозненные банды морских гезов. Но он надеялся, что главари банд подчинятся его приказам и натренируют солдат.

НЕКОТОРЫЕ ГРАБИТЕЛИ МОРЕЙ И ЦЕРКВЕЙ

Вот какими были[21] в конце 1569 года — в тот момент, когда Вильгельм предпринял попытку организовать их под своим командованием, — наиболее известные капитаны голландских «пиратов»: Жан Абель из Доккюма во Фрисландии, который еще до всех этих беспорядков служил во флоте; в 1568 году капитан оказался в Делфзейле с двумя или тремя кораблями, на борту которых насчитывалось по 40 человек команды, и с этой «эскадрой» он сумел противостоять всей вражеской флотилии. При одном упоминании его имени буржуа тряслись, судовладельцы приостанавливали экипировку своих судов, испанские солдаты в страхе крестились.

Тьерри Соной (или Сной, или Сноэй), родившийся в Клеве, но женившийся и обосновавшийся в Голландии. В молодости он служил, как всякий дворянин, при доме Максимиллиана Бургундского, маркиза де Веера. Его лицо с подвижными, правильными, чертами украшали огромные, закрученные вверх усы. Суровая натура морского геза смягчалась глубоко засевшими привычками к милосердию, человечности и терпимости, что не раз было им доказано по отношению к пленникам и католическому духовенству.

Фок Абель, сын Жана Абеля. Молодой Фок представлял собой наиболее великолепный тип морского геза, ярого противника папы: низкорослый, с плотной фигурой, волосы рыжие, глаза серо-зеленые, нос курносый, неутомимый борец против католических священников, ненасытный грабитель церквей, монастырей и священных сокровищ. Что он особенно любил, так это хорошее вино, которое святые отцы используют для алтаря и которое он пил из золотой чаши. Каждый член его экипажа также имел чашу, присвоенную при разграблении церквей. На самом верху мачты своего ужасного корабля под названием «Галера» Фок Абель прибивал драгоценную католическую святыню. Когда ему доводилось захватывать в плен священника, он показывал тому великолепный шедевр, вырезанный из дерева:

— Знаете ли вы, — спрашивал он у испуганного служителя церкви, — почему мы поместили «святая святых» на самое видное место на нашем корабле?..

— Нет, — каждый раз отвечал священник.

— Итак, я вам скажу. Это, чтобы показать, что у нас почитание веры значительно выше, чем у католиков.

После этой шутки его рот раскрывался во всю ширь и из горла вырывался раскат смеха, который можно было принять за грозное рычание:

— А теперь, — продолжал пират, — ты отслужишь мессу перед этим святым изображением.

Священник пытался сопротивляться, но ему напяливали ритуальную одежду и он вынужден был под страхом смерти выполнять церемонии, предписанные его верой, среди гиканья, насмешек и взрывов хохота всех членов экипажа, которые повторяли, кривляясь, его жесты, коленопреклонения и религиозные песнопения.


Гом Хеттинга, один из наиболее могущественных сеньоров Фрисландии, снискавший большую известность среди морских гезов. Лишенный своего имущества герцогом Альбой, он стал солдатом, чтобы вернуть себе свое богатство. Герцог Альба победил его. Тогда Гом Хеттинга, чувствуя себя неспособным бороться на суше, поступил, как многие другие: он снарядил барк и при поддержке отряда неукротимых фрисландцев под командованием двух его сыновей сам себя назначил суверенным правителем: он давал своим сторонникам, известным под страшным названием мародеры, документы, которые уполномочивали их добыть для него путем грабежа компенсацию в счет конфискованного имущества; и действительно, он получал десятую долю всей добычи, доставляемой мародерами.


Вильгельм д’Амбиз в 1572 году возглавил флотилию из нескольких судов и несколько лет отчаянно сражался с солдатами герцога Альбы.


Генри Лаер из Амстердама, герой одного эпизода в великолепной поэме, в которой Онно-Цвиер воспел войну морских гезов; он особенно прославился, как и Соной, дав отпор всем силам Франсуа де Бошайсена, вице-адмирала герцога Альбы.


Одна из самых жестоких банд морских гезов находилась под командованием Хартмана Гома и его брата Ватце, оба были родом из Аккрума во Фрисландии.

Хартман, однако, не был рожден для ненависти и мести. Благородный, богатый, молодой, элегантный, образованный, он казался предназначенным судьбой провести свои счастливые дни рядом с любезной и… снисходительной супругой, так как, по рассказам, «его беззаботная жизнь оставляла ему время для досуга, и он посвящал его служению музам и ухаживанию за дамами». Но однажды по приказу инквизиции он был арестован. Улучив момент, Хартман сбегает; все его имущество захвачено. Странник, бродяга, вынужденный скрываться под двадцатью именами и двадцатью различными одеждами, гонимый от одного убежища к другому, он заканчивает тем, что тоже становится морским гезом.

С этого дня у католиков не будет более беспощадного врага, чем благородный гез. Хартман объединил вокруг себя отряд фрисландцев, таких же кипящих гневом, как и он. Несчастье тем церквям, монастырям, священникам, монахам и монахиням, которые попадались им под руку. Они не оставляли на своем пути ничего: ни священных ваз, ни сокровищ богачей, ни церковного вина, ни целомудренных монахинь.

В течение года герцог Альба тратил огромные силы и деньги, чтобы схватить этих доведенных до крайности пиратов. Хартман каждый раз уходил от него. Бесполезно сожгли около двадцати крестьян по подозрению в шпионаже в пользу неистового пирата. Также тщетно надеялись поймать его в расставленные ловушки. Хартман разгадывал все комбинации; его называли «бич божий».

Один раз, однако, он чуть было не дал себя захватить. Ворвавшись как-то раз в женский монастырь, он нашел, что жизнь здесь не лишена удовольствий, и остался в божеской обители почти на неделю, радостно пируя со своими спутниками. В это время испанские солдаты подошли к монастырю и окружили его. Вместо того чтобы сдаться, Хартман забаррикадировался, поджег массивное строение с четырех углов и сбежал через подземный ход со всеми монахинями, которых он позаботился связать по рукам и ногам и заткнуть им рот кляпом.

Испанцы нашли посреди горящих развалин записку, прикрепленную к дереву:

«Praelia magnatum cemes et sanguinis undas,
Et terras populis vacuas eontusaque regna;
Fana domusque cadent et erunt sine civibus urbes,
Inque locis multis teilus inarata jacebit.
Strages nobilium fiet procerumque ruina,
Fraus erit inter eos, confusio magna sequetur».[22]

Эти латинские стихи написаны самим Гома, как мы видим, весьма просвещенным сеньором.

ИСПОЛЬЗОВАТЬ БЕСПОРЯДОК

Итак, к концу августа 1569 года принц Оранский, следуя советам Колиньи, принял решение организовать этих не ведающих порядка пиратов и заставить их служить во славу родины.

Он назначил главнокомандующим флота гезов одного из авторов компромиссного решения — Адриена де Берга, сеньора де Долхейн и де Кохем, но сеньора без замка и без средств с тех пор, как гонения заставили его бежать из своих владений.

Выбор принца Оранского оказался не из лучших. Адмирал, которого он поставил над морскими гезами, был бравым солдатом и хорошо служил принцу, но он ничего не смыслил в морских делах. Маленького роста, худой, некрасивый, с редкими волосинками на подбородке, одетый в бедный зеленый плащ, он сразу не понравился морякам, не расположенным вообще к какой-либо дисциплине. Валлон по рождению, он сначала окружил себя валлонами, великолепными солдатами, но неспособными с полной отдачей служить во флоте и не выносящие моря. Позже возникла необходимость заменить их на фламандцев, хороших моряков, но на языке которых адмирал изъяснялся с большим трудом.

Тогда незадачливому офицеру с малым морским опытом был прислан вице-адмирал Ланселот де Бредероде, брат знаменитого Генриха де Бредероде и самый красивый мужчина Нидерландов. Такой же горячий, как его брат, но более фанатичный, он ничего так не страшился как отдыха. Фрибутьеры[23], как это звучит по-французски, любили служить под его началом, потому что с ним они никогда ни в чем не нуждались. Он умел обеспечить их в избытке вином и едой. За неимением кораблей он нападал на суше на маленькие поселения и забирал выкуп натурой. У одного торговца он брал 200 локтей драпа, у другого — 40 бочек вина, у булочника — хлеба, у мельника — муки; и так красавец-фрибутьер у каждого забирал то, что можно было с него взять. В тот момент, когда ему доложили о назначении его на должность вице-адмирала, он как раз развлекался тем, что пил вино со своими друзьями-пиратами, вино, которое он «взял» у торговца из Девентера.

Ланселот сам подобрал себе блестящий экипаж из пиратов, выбрав среди них наименее развратных и распущенных; впрочем, все они были хорошими моряками, готовыми умереть по знаку своего капитана, смелыми парнями, предпочитавшими смерть жизни в ссылке.

Под началом Долхейна с его многочисленными приказами оказались сначала Альбер д’Эгмонт, Крепин ван Сальтбрюгге, Бертод Энтес де Ментада, Жиль Эльсима, Мейнерт Фриз, все изгнанные и собравшиеся вместе, чтобы свергнуть испанскую тиранию и поделить с принцем Оранским всю добычу, отобранную у врага.

В ту пору разыгрывались настоящие сражения демонов, раздраженных до крайности, с одной стороны, своей невозможностью подчинить себе весь мир, а с другой стороны, безуспешной местью; это был чисто пиратский период истории Нидерландов.

Горячая натура и авантюрная душа отважных гезов, а также их малочисленные небольшие корабли заставляли пиратов предпочитать, как правило, стратегические комбинации, стремительные действия с использованием быстрых маневров, которые они умели делать мастерски.

Мирные дворяне и буржуа, а также крестьяне, ставшие волею судьбы капитанами флота, действовали каждый в силу своей отваги и фантазии, по своему усмотрению, объединяясь для успешного нападения с другими такими же изгнанниками и гоняясь без разбора за всеми испанскими парусниками.

Поднявшись на борт своих маленьких суденышек, эти морские ястребы носились по морю перед носом противника, выводили его из себя своим легким бегом по волнам и провоцировали пускаться за ними в погоню, а затем вдруг исчезали перед превосходящими силами испанцев; после предпринятого маневра пираты дожидались шторма или глухой ночи, чтобы атаковать вражеские корабли, разбросанные по морю или плохо управляемые.

Морские гезы укрывали свои лодки за рифами, в глубоководных бухтах, в местах с дурной славой; они подстерегали проходящий мимо одинокий корабль и внезапно бросались на него. Пираты действовали таким образом у берегов Голландии и Зеландии, в устьях Эмса и Эльбы, а так же около Ла-Рошели, их пристанища, такого же, как Дувр, Лондон и Эмден.

Боевые операции, проводимые без какого-либо общего плана, не могли привести к желаемому результату.

Хотя морские гезы, как и лесные их братья, взяли в руки оружие ради освобождения родины, многие, однако, искали облегчения страданий ссылки только в звоне стаканов; другие дрались просто, чтобы драться, чтобы выплеснуть всю накипевшую ярость и успокоить страсти, пожиравшие их изнутри.

Все поклялись вести войну до истребления инквизиторов, членов кровавого трибунала, их соучастников и единомышленников. Среди борющихся против тирании папы было много иностранцев: англичан, шотландцев, датчан, французов, льежцев. Преследуемые герцогом Альбой, они отвечали на его нападения своими действиями, такими же кровавыми и, часто, еще более омерзительными, и, можно сказать, что убийства и преступления со стороны борцов за свободу были равны по своей жестокости преступлениям тиранов. Два народа и две религии насчитывали одинаковое число жертв и палачей.

НЕЗАДАЧЛИВЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ

Поставив адмирала, сеньора Долхейна, во главе недисциплинированных капитанов, принц Оранский надеялся объединить их в могучий флот, способный на великие дела. Но Долхейн не знал для начала, как поставить эту задачу перед капитанами. Каждый из них признавал его за командующего, это верно, но он был для них только номинальным шефом. Адмирал не умел командовать, и его никогда не слушались. Чтобы укротить гезов нужен был человек другой закалки.

То ли адмирал ничего не понимал в ведении войны объединенными силами, то ли он везде встречал одно непослушание, но ему не удалось собрать флот. Капитаны по-прежнему действовали изолированно друг от друга; один из них сжег замок Жана де Мепша, лейтенанта короля, в Дронгене; одна из банд разграбила и сожгла аббатство Феер во Фрисландии; другая, возглавляемая бывшим католическим священником, разрушила замок графа д’Аренберга в Терсхеллинге.

Некоторые, менее удачливые, главари были схвачены и обезглавлены.

В это время Долхейн удалился в Англию, где в спешном порядке снаряжал эскадру. Наконец, 15 сентября, он появился у берегов Нидерландов. Пять или шесть капитанов были всего под его началом. Корабль, на который он поднялся, насчитывал только 150 солдат, плохо одетых, плохо вооруженных аркебузами и мало дисциплинированных.

Ланселот де Бредероде, вице-адмирал гезов, командовал другим кораблем; Гийом д’Эмбиз — третьим. Эскадра насчитывала только 6 кораблей с экипажем менее чем 600 человек.

16 сентября эта небольшая армада подошла к острову Влиланд, где гезы захватили богатую добычу, ограбив два торговых флота, состоящих каждый из 100 парусников и пришедших из Балтийского моря. Затем они разрушили две церкви, единственные на острове.

Флотилия их получила некоторое подкрепление. Многочисленные фрисландцы, изгнанные из своей страны, присоединились к гезам. Они перемешались с валлонами, которые до сих пор составляли экипажи Долхейна.

Вскоре по всем берегам Нидерландов разнеслась новость, приведшая морских гезов в неописуемую ярость. Один из их капитанов по имени Жан Броек был схвачен гамбуржцами, рассматриваемыми до сих пор в качестве союзников. Ему сломали шею. Голова его была насажена на кол, а тело зарыто в землю.

Эта экзекуция вопияла о мести. Морские гезы в ответ немедленно принялись грабить гамбургские суда, находившиеся в водах Голландии.

Буржуа из Гамбурга, не имея военного флота, способного отстоять их торговые корабли, отправили к адмиралу гезов своего депутата для переговоров. Тогда все разъяснилось. Жан Броек был виновен в нападении с целью грабежа на многие гамбургские суда вопреки договоренности, по которой гезам запрещалось вредить городам, землям и жителям Империи, Англии, Дании, Швеции и Франции.

Однако, и после таких объяснений враждебные настроения гезов полностью не утихли, несмотря на приказы Долхейна, не желающего иметь еще одного врага, кроме герцога Альбы.

К концу месяца адмирал гезов находился во главе флота из 29 кораблей, из которых 9 были крупные, а 20 остальных — мелкие. Он получил приказ захватить какой-нибудь участок земли на берегу моря, чтобы устроить там пиратское логово. С этой целью он подошел к Делфзейлу! Но управляющий провинцией Гронинг заботился об охране своих владений; город был укреплен. Можно было, конечно, напасть неожиданно и захватить город, что называется, одним движением руки. К сожалению, Долхейн не обладал необходимой сноровкой для применения партизанских методов военных действий. Поэтому он удовлетворился грабежом нескольких близ лежащих деревень, где он вдоволь напился вина из украденных церковных чаш. Затем он отправился на зимние квартиры в Несселанд. Бедные жители графства Восточная Фрисландия в Германии приняли адмирала с распростертыми объятиями, потому что его гезы несли им доходы своими невероятными тратами на сытную и веселую жизнь. Сеньоры, приглашенные разделить кутежи адмирала, заверяли его в своей дружбе. Единственно только, чтобы не скомпрометировать себя перед лицом герцога Альбы, граф Эдцер не разрешил гезам остановиться в их столице Эмдене.

В то же самое время другие гезы обосновались на Зюйдерзее. В основном это были ларошельцы, завербованные королем Наваррским для графа Гийома ле Таситюрна. Прибывшие в Англию слишком поздно, они не смогли присоединиться к флоту Долхейна. Тогда они объединились с единомышленниками, англичанами и шотландцами. В течение многих месяцев гезы наводили ужас на берега Зюйдерзее и особенно отличались тем ожесточением, с которым они грабили и жгли церкви и монастыри.

ОТВЕТ ИСПАНЦЕВ

Герцог Альба, непобедимый на суше, начал обращать серьезное внимание на действия пиратов, к которым он сначала относился с презрением. Он снарядил флот в Доккюме, который охранял берега, но не чувствовал себя достаточно сильным для преследования гезов в открытом море.

Граф де Меген, Карл де Бримен написал герцогу Альбе о горестном положении, сложившемся в морских провинциях. По его сведениям, армия морских гезов состояла из 5000 человек. Граф рассчитывал на 60 рвущихся в бой кораблей, на необходимость всего одной военной кампании, на жителей, оставшихся верными своему королю.

В ответ на непрекращающиеся разбои гезов Амстердам вооружил один корабль и несколько лодок. Три пирата были схвачены и казнены.

Испанский офицер по прозвищу Билли привел свою флотилию, чтобы курсировать у острова Влиланд в надежде поймать нескольких пиратов.

В начале 1570 года 5 из его кораблей были рассеяны по морю в результате шторма. Только одному испанскому кораблю удалось встретить пиратское судно.

Испанцы смело пошли в атаку, надеясь на легкую победу. Но достаточно крепкий пиратский корабль под командованием неустрашимого капитана Спееринка успешно оборонялся, отвечал ударом на удар и «сделал котлету» из королевских моряков.

Удивленный таким сопротивлением, испанский капитан решил отступить. Его трусость вызвала негодование королевского экипажа. Капитана заставили возобновить бой, который стал вопросом чести, ибо его корабль превосходил пиратский по своему оснащению.

Стрельба пиратов начала стихать; вскоре весь запас их оружейных средств истощился. Спееринк, которому предложили сдаться, ответил решительным отказом. Он выбрасывает в море мешки с деньгами, чтобы они не достались испанцам; затем приказывает одному из солдат проткнуть ему сердце шпагой. Солдат повинуется. Все его оставшиеся в живых товарищи прыгают за борт, пытаясь спастись. Но испанцы преследуют их на шлюпках и вылавливают из воды одного за другим. Почти все пираты были обезглавлены, и их головы, просоленные в морской воде, перевезены на испанский корабль. С триумфом входя в Гронинген, Билли заставил пленников, которых он пока пощадил, нести перед собой эти кровавые трофеи и поклясться ему в верности; после чего он подверг их мученической смерти.

Спустя несколько дней Жан Рол, бургомистр Хоорна, принял командование одной из флотилий и пустился в погоню за гезами, сбежавшими к берегам Англии. Буря уничтожила несколько их кораблей; пираты потеряли адмиральский корабль и еще три крупных судна.

Такое количество неудач пошатнуло положение Долхейна.

В это время он полностью доверился Роберту де Бейлилю, фламандцу, и Ландасу, валлону. Как всегда, он окружил себя 5 кораблями и 2 барками под командованием другого валлона по имени Плике, а также благородного Антуана Антенхова, «маленького и рыженького». Еще несколько кораблей находились под командованием Жана Луи (Ганса Лодвика), другого фламандца, обосновавшегося в Англии. Корабли эти имели малочисленные команды, но были снабжены великолепной артиллерией. Матросы и солдаты часто сходили на землю, чтобы выпить вина; обычно это происходило в Дувре или на острове Уайт. Корабельные пушки небольшой флотилии весом от тринадцати до четырнадцати фунтов изрыгали железные ядра, снабженные длинными цепями и предназначенные для сокрушения мачт вражеских кораблей.

Малочисленные, но крепкие, молодые, коренастые, быстрые и смелые гезы абсолютно не боялись королевских галер, по которым они стреляли горящими снарядами.

Адмирал имел в своем распоряжении еще 3 корабля и «яхту», то есть разведчика, с которыми он подкарауливал суда, идущие из Данцига. Он нашел существенную помощь в оснащении своей скромной флотилии а Англии, где жена мечтательного Габриэля Монтгомери, невольного убийцы короля Франции Генриха II, снарядила для гезов большой великолепный корабль, известный под именем «Графиня».

Когда добровольных участников войны за освобождение от испанской тирании уже не хватало, гезы вербовали простых людей на морскую службу, зазывая их в кабаки, накачивая вином и перетаскивая их затем на корабль, метод, который практиковался во все времена и который мы называем «шэнгаяж»; примененный к вербовке «патриотов», этот термин выглядит достаточно смешным.

Герцог Альба, обеспокоенный растущей мощью гезов, поручил Максимилиану де Геннину, графу де Бусс и правителю Голландии, вооружить 12 кораблей в Амстердаме, в то время как Билли подготовит десяток таких же у себя. Бусс и Билли вскоре подняли паруса и вышли в открытое море; они захватили в плен 3 больших корабля гезов и сожгли 8 или 10 кораблей поменьше.

Чтобы отомстить за себя, Долхейн продумывает вместе с Ланселотом де Бредероде нападение на аббатство Олденклоостер. В апреле гезы разграбили этот богатый монастырь. Аббат клятвенно обещал целый поток индульгенций для вассалов-крестьян, которые придут ему на помощь, но никто даже не шевельнулся.

Почти в этот же момент пират Жан Тройен, сын лодочника из Роттердама, наводил ужас на жителей голландских берегов. Находясь на борту обычного барка с командой из 35 человек, он захватил корабль, совершавший рейсы между Амстердамом и Энвером. Объединившись с Адриеном Меннинком и Никола Рихове из Хаарлема, он решил атаковать Бусса, находившегося на Влиланде. 14 июня 1570 года они встретились лицом к лицу с испанским адмиралом.

Девиз пиратов был: «Бог помогает Оранскому»! Их флаг: желто-красное полотнище; их отличительный знак: белый платок, обернутый вокруг правой руки.

15 июня пираты набросились на врага. Но в результате ошибочного маневра корабль Жана Тройена, отбившийся от двух других кораблей гезов, оказался окруженным со всех сторон.

Тройен понял, что это конец, и быстро прыгнул в море; вплавь он добрался до бросившего неподалеку якорь торгового судна, где попросил убежища. Но был выдан Буссу и препровожден с еще тремя гезами в тюрьму Амстердама.

Потеря такого капитана вывела из себя морских гезов. Они угрожают Буссу возможностью полностью разграбить Энкхейзен и Амстердам и «поджечь» Голландию с четырех углов, если их капитан будет казнен.

Бусс пугается таких угроз, судьи, которым поручено приговорить морских гезов к смерти, чувствуют угрызения совести; дело затягивается; Тройен остается в тюрьме до октября. Наконец, герцог Альба, не могущий больше терпеть бесконечных отсрочек, отдает приказ повесить пленника.

МГНОВЕННЫЙ ОТВЕТ ГЕЗОВ

Узнав о казни капитана ван Тройена, гезы дают выход своей ярости. Они начинают с того, что подвешивают на бушприте одного из своих кораблей испанского лоцмана, захваченного в плен, а затем используют этого несчастного как мишень. После этого они топят всех пленников. Гезы предпринимают бесчисленные высадки на берег и подвергают пыткам богатых буржуа[24], которые имеют несчастье попасться им под руку.

Будучи ответственным в глазах цивилизованного мира за действия, которые позволяли себе гезы, Вильгельм Оранский решил заменить адмирала Долхейна, который не сумел найти общий язык с капитанами. Кроме того, принц, нуждающийся в деньгах для выплаты вознаграждений за службу — достаточно постоянных теперь, так как некоторые государства признавали его как представителя воюющей стороны, — надеялся использовать часть добычи; но Долхейн показал такую невероятную небрежность в части взыскивания награбленного, что грабежи «корсаров» не приносили абсолютно никакого дохода; вызванный в Дилленбург, где находился Гийом ле Таситюрн, Долхейн вместо того, чтобы выплатить сумму, на которую предводитель революционеров был вправе рассчитывать, наоборот, потребовал с него 5000 экю, которые адмирал собирался потратить.

После этого случая произошел полный разрыв отношений между принцем и адмиралом. Долхейн, впавший в немилость, бежит в Англию, где гезам удается его схватить. Выпущенный на свободу по приказу принца, он был отстранен от своей должности. Ему предложили командование двумя или тремя кораблями, но он отказался и уехал во Францию. В 1572 году Долхейн вновь сражался за свою родину и пал смертью храбрых.

Вильгельм Оранский одно время думал заменить Долхейна его братом Луи де Бергом, который командовал восемью кораблями, стоящими на рейде в Лондоне. Но его окончательный выбор пал на Гюислена де Файена, сеньора де Ломбре, человека энергичного, разбирающегося в дипломатии, настоящего солдата, который до этого времени был ему чрезвычайно полезен. Посланный в Ла-Рошель, он сумел уговорить французских протестантов выступить на стороне Нидерландов. Успех, с которым он выполнил эту миссию, дал возможность Гийому ле Таситюрну составить высокое мнение об уме де Файена. Он подумал, что такой крепкий главнокомандующий, наделенный диктаторской властью, сумеет привести всех капитанов к повиновению. 10 августа 1570 года Гюислен де Файен был назначен адмиралом морских гезов. В будущем он один имел право выплачивать вознаграждение своим морякам, которые, тем самым, окончательно становились корсарами на постоянной службе; все назначения, сделанные его предшественником, были аннулированы и взамен них сделаны новые. Гюислен де Файен получил приказ поступать так, чтобы на борту кораблей царило «чистое слово Божье», прогнать всех преступников, которые наводняли флот гезов, поместить на каждом корабле пастора и, наконец, главное условие — делить добычу на три части: первая — в пользу принца, вторая — для капитанов, третья — для экипажей, а десятая доля всей добычи предназначалась адмиралу.

Самозащита требовала от гезов атаковать любого противника, не только герцога Альбу или его сподвижников.

Ниже представлена копия патента, выданного Гюисленом де Файеном:

Мы, Гюислен де Файен, рыцарь, сеньор де Ломбре, адмирал и главный капитан кораблей и флота монсеньора принца Оранского, графа Нассау и т. д., всех тех, кто увидит настоящие бумаги, уведомляем, что в силу нашего поручения и договора, учитывая опыт сеньора Гома ван Хеттинга, дворянина, в военных делах, рассматривая его как доверенное и назначенное лицо, доверяем ему и назначаем настоящими бумагами капитаном военного корабля, на котором он будет вести войну с герцогом Альбой и его единомышленниками по нашему поручению, и, введенный в состав флота по велению сеньора и принца, сверх того, он должен вести себя в соответствии с приказами, пунктами и статьями данного патента и в целом следовать порядку, установленному Его превосходительством на флоте, и так до тех пор, пока не поступит другой приказ. Подтверждая данный патент, мы подписали настоящие бумаги нашим именем и скрепили нашей гербовой печатью. Выполнено в XX день октября, года 70-го.

Здесь подписано.

Здесь гербовая печать, два льва на фоне развевающегося знамени.

Гюислен де Файен.

Вильгельм Оранский надеялся, что гезы захватят какой-нибудь город на море, где устроят свой плацдарм. Но новый адмирал с самого начала не мог ничего предпринять, потому что граф Эдцер, который до этого времени покровительствовал пиратам, захватил все их крупные корабли, находящиеся в водах Эмдена. Он сослался на то, что гезы разграбили большое количество его кораблей, но на самом деле он выполнял приказ императора Германии, который хотел сохранить хорошие отношения с Испанией.

Уже по распоряжению Карла IX порты Франции были закрыты для всех революционно настроенных кораблей. Для патриотов оставалось только одно пристанище — Ла-Рошель, которая была слишком удалена, да еще английские порты, которые не замедлили тоже закрыться перед гезами.

Отвергнутые Германией и Францией, бунтовщики сошлись в большом количестве у берегов своей родины. Все города оказались под угрозой морских гезов одновременно. В Энкхейзене люди дрожали от страха, в Девентере уже готовы были увидеть гезов в стенах города. Корабль, который курсировал между Энвером и Буа-ле-Дюк, стал добычей одного из мятежных капитанов; этот корабль вез богатый груз и 4500 риксдаллеров, по тем временам большие деньги.

МЕСТЬ ОКЕАНА

Гезы готовили неожиданную атаку с целью завоевания города, расположенного на Зюйдерзее, когда неожиданное бедствие перечеркнуло их замыслы.

В ночь с 31 октября на 1 ноября 1570 года разразился ужасающей силы ураган и гигантские океанические волны обрушились сверху на голландские молы и разбили их на тысячу кусков. Страна буквально скрылась под водой, 100 000 человек стали жертвами этой катастрофы. Во Фрисландии и Голландии тела людей, трупы животных, мебель, обломки плавали вперемешку на затопленных полях, и уже нельзя было различить, где земля и где море.

Страна была опустошена. Только те гезы избежали смерти, кто успел удалиться от берега.

Когда, наконец, успокоилась эта страшная буря, католические священники воспользовались общим состоянием ужаса населения, чтобы обвинить мятежников в ниспослании беды на их страну разгневанными святыми, изображения которых богохульники громят ежедневно. Религиозные преследования усилились. Однако гезы, находясь какое-то время в тяжелом положении, вскоре вновь собрались с силами.

Им удалось хитростью захватить Филиппа Абю, шпиона Билли. Его под горячую руку приговорили к отсечению головы и расчленению несчастного ка четыре части, чтобы потом выставить их на всеобщее обозрение в четырех местах северной Голландии.

Но затем капитан гезов Энтес сам председательствовал на военном совете, перед которым предстал Филипп Абю. Сей капитан начал свою речь такими словами:

— Мы, дворяне, судьи и капитаны военных кораблей, принадлежащих великому и могущественному сеньору, принцу Оранскому, который предписал нам и выдал соответствующий патент помогать хорошим людям, наказывать злых и прощать тех, кто этого заслуживает; мы, как истинные сторонники христианской веры, обещаем тебе сохранить жизнь, если ты скажешь правду; иначе, ты умрешь в страшных мучениях.

Энтес держал подобную речь, чтобы позволить пленнику найти какой-нибудь предлог, который мог спасти ему жизнь. Но его напыщенные слова вместо того, чтобы запугать обвиняемого, вызвали у того непроизвольный взрыв смеха. Выйдя из себя от ярости, Энтес приказал немедленно вздернуть весельчака. Когда веревка уже сдавила шею несчастного, его вновь сняли с реи; ему дали немного отдышаться, чтобы спросить, как он находит службу у испанского короля. Наконец, его отпустили при условии уплаты выкупа в 395 флоринов.

К концу ноября отряд гезов, промышляя вдоль берегов Фрисландии, разграбил церкви и 60 домов Воркюма. В том же месяце, внезапно напав на Ставерен, пираты подняли с постели аббата Никола ван Ландена, которого они увели с собой в компании труппы комедиантов и женщин легкого поведения.

Они угрожали аббату повесить его на мачте, если тот не согласится в течение 15 дней уплатить выкуп в размере 6000 экю; а чтобы церковник имел представление о процедуре повешения, пираты на его глазах вздернули двух пленников, захваченных ими несколько дней ранее (таким методом позже будут пользоваться флибустьеры).

Аббат написал своим монахам в аббатство, находящееся в Хемелуне, вблизи Ставерена. Монахи сумели отправить требуемую сумму, когда император Германии уже вмешался и освободил ван Ландена без выкупа.

Гезы утешились тем, что переманили на свою сторону многих бельгийских и голландских капитанов, до сих пор остававшихся верными королю Испании Филиппу II. Так, они заполучили в пиратский лагерь отважного Зегера Жансена из Меденблика, который дезертировал со всем своим экипажем. Его лейтенант, Элой Рюдам из Лилля, принял участие во всех славных битвах за независимость и умер в 1587 году как капитан гезов в Мидделбурге.

Ужасы, творимые герцогом Альбой, все более разжигали горячие головы людей. Посланцы разъезжали по всей стране в поисках денег. Народные поэты распространяли повсюду тысячи сатирических песенок, подогревающих углы, призывали к мятежу и предсказывали успех национальному восстанию.

«В вышине над дюнами и молами Зеландии и Голландии, — напишет лирический прозаик, — издалека был виден трепещущий на ветру флаг гезов; и раскаты грома их пушек возвещали угнетенным братьям, что пробил час освобождения. Эти пираты, жестокие и развращенные, более беспутные, чем сарацины, становились, вопреки всем их преступным действиям, спасителями Нидерландов и основателями славной республики».

ПОБЕДЫ И РАЗРУШЕНИЯ ПАРТИЗАНСКОЙ ВОЙНЫ

Между тем поэт Тьерри Волкертсен Коорнхерт склонял Эдцера вернуть гезам их имущество, на которое этот сеньор Эмдена наложил руку. Граф Эдцер, род которого происходил от императора Германии, не осмеливался навлечь на себя гнев своего сюзерена, фактически запретившего ему способствовать пиратам; но он любил этих «морских гусей», которые приплывали в его столицу, чтобы растратить все награбленное богатство. И он вернул все-таки пиратам их корабли.

Но некоторое время спустя, не осмеливаясь более себя компрометировать, Эдцер приказал арестовать одного из самых блистательных капитанов гезов Гийома де Блуа де Треслона. Род капитана, обосновавшийся в Нидерландах в XIV веке, происходил от Жана де Блуа, родного сына графа Жана де Блуа. Гийом де Блуа де Треслон отличился ранее во время кампаний Карла V против французов и турок; будучи сначала другом Бредероде, он покинул ряды патриотов при появлении герцога Альбы, но затем снова вернулся, чтобы предложить свои услуги принцу Оранскому для ведения морской войны.

Пробыв в заключении 14 недель, Треслон был выпущен на свободу под залог и с обещанием не покидать город. Едва освободившись, он сбегает на небольшом корабле и присоединяется к гезам.

Ночью 2 марта 1571 года отряд гезов направился к Монникендаму на Зюйдерзее, название которого означает «монах» (monnik) и выразительный герб которого был сделан из серебра и представлял собой румяного монаха, одетого в песочного цвета длинную рясу с капюшоном, придерживающего правой рукой дубину из темно-красного кварца, лежащую на его плече.

Около 10 часов несколько пиратов стучатся в северные ворота города, прикинувшись запоздалыми горожанинами. Жена привратника отпирает ворота; они накидываются на нее, связывают по рукам и ногам и удерживают до прихода 300 других гезов, которые бросаются на улицы города. Все немедленно подлежит разграблению: городская гостиница, церковь, богатые дома. Пленники, томящиеся в тюрьме по обвинению в ереси, освобождаются. И уже до наступления дня наши пираты садятся на корабли под победные звуки флейты и барабана. Они увозят с собой церковные чаши, серебро и все драгоценные предметы, которые только сумели обнаружить. Они увозят с собой также и капеллана.

В конце этого же месяца тот же отряд пиратов напал внезапно на остров Тексел, сжег изображения святых, поджег многие дома и монастырь августинцев. Избавиться от этой банды можно было, только уплатив огромную сумму денег.

29 марта отряд из 700 морских гезов подошел к деревне Петген, опустошил церковь и потребовал контрибуцию в 80 флоринов.

Многие другие приморские деревни, третируемые таким же способом, не оказывали больше никакого сопротивления, так как крестьяне не двигались с места то ли потому, что были очень запуганы, то ли из-за тайных связей с бунтовщиками.

Дела зашли уже так далеко, что все боялись нападения на Ла-Хайе. Жители этого города бежали из своих домов, захватив все, что они могли унести с собой.

Успехи гезов заставляли герцога Альбу все чаще задумываться о тактике войны с пиратами; не имея возможности преследовать их в море, он искал другие пути, например закрытие для них портов Германии. Император этой страны, союзник Испании, приказал более жестко, чем обычно, графу Эдцеру не допускать ни единого корабля гезов в воды Восточной Фрисландии. Эдцер, вынужденный подчиниться, но тайно разделяющий идеи принца Оранского, сделал вид, что серьезно настроен изгнать всех пиратов из своих владений; он снарядил корабли и принялся за их поиски. Но графу «не удалось» найти ни одного пирата. Если же ему действительно доводилось повесить кого-нибудь, то это были преступники, приговоренные к смерти более по обвинению в других грехах, нежели в пиратстве. Граф умел ловко извлекать прибыль из любых обстоятельств. Он выдавал сопроводительное письмо всем тем, кто хотел пройти здоровым и невредимым сквозь флот гезов. За каждое такое письмо он взимал всего одно экю, но так как он мог выдать подобную бумагу только жителям своего графства, то многочисленные иностранные торговцы становились его подданными, уплатив за это по 3 флорина.

К ВСЕОБЩЕЙ ВОЙНЕ

Несмотря на рост своих сил, гезы еще не были в состоянии вести серьезную войну, войну длительную и упорную.

Их флот не имел баз, а главное был построен в таких условиях (отсутствие нормальных мощных верфей), которые не позволяли гезам нести большие потери. Корабли гезов представляли собой торговые суда, снабженные малым количеством артиллерийских орудий. Этот флот, скорее торговый, чем военный, вначале в основном состоял из двухмачтовых суденышек — флейтов. Позднее он включал в себя уже многочисленные галеры с низкими и высокими бортами, затем барки, яхты, бойеры, брандеры, каравеллы, хольки.

Но среди кораблей, снаряженных в Ла-Рошели, были и еще более крупные, так как в водах Франции и Фландрии удавалось захватить, в основном, большие испанские корабли типа каракки, большинство из которых были очень неудобны для военных действий.

Начиная с 1571 года, Вильгельм Оранский устанавливал тайные связи с каким-нибудь важным городом своей страны; наиболее отличившиеся капитаны морских гезов тоже последовали его примеру: они видели в этом единственный способ держать в узде свои отряды, одичавшие от бродячей жизни, которую он вели; ибо какими бы ни были суровыми правила дисциплины, установленные на флоте, даже во время военных действий недисциплинированность была в порядке вещей. Каждый рассчитывал только на себя, и все большее количество кораблей отделялось от общей массы, чтобы промышлять самостоятельно.

Очевидно, что этот беспорядок должен был бы прекратиться, по крайней мере частично, если бы удалось устранить его причину: иначе говоря, авантюрную жизнь гезов, что станет возможным только, если у них появится пристанище, база, в одном из городов Голландии или Зеландии.

Принц Оранский предпринял все, чтобы добиться такого результата, но его попытки не увенчались успехом к большому сожалению жителей, особенно города Утрехта.

Их отвращение к герцогу Альбе было настолько велико, что фанатики, говорят, предлагали Оранскому расположить в их домах зажженные фитили, чтобы иметь возможность поджечь город, если не будет сил противостоять представшему перед ними герцогу.

В перерыве между выходами в море гезы вели веселую жизнь, пили смеха ради из церковных чаш и других украденных ваз, превращали различные украшения церквей в объекты своих пьяных насмешек.

В проливах промышляли 50 их кораблей, грабя все, что попадалось им на пути. Другие корабли курсировали между Дувром и Кале, чтобы нападать на торговые суда, которые должны были идти из Зеландии в Англию, и даже неожиданно нагрянуть на Зеландию, чтобы прибрать ее к рукам.

Герцог Альба, встревоженный непрекращающимся ростом мощи морских гезов, решил направить в Ла-Бриль и другие небольшие местечки 250 солдат, чтобы помочь Ла-Хайе в случае необходимости. Он немного приободрился, узнав, что между Дувром и Кале находятся только 3 холька и 18 маленьких суденышек гезов, большинство из которых плохо экипировано и имеют на борту команды, погрязшие в анархии и мало опасные. Ла-Бриль представлял собой городок, настолько бедный и находящийся в таком упадке, что солдаты не смогли бы здесь удержаться без денег.

25 мая 1571 года солидный флот, экипированный в Амстердаме, подвергся нападению и был разбит гезами вблизи Ла-Бриля, твердо решившими победить или погибнуть, затем они высадились в Катвейке, где полностью разграбили церкви.

3 июня торговый флот из 28 кораблей, груженных солью, был атакован пиратами. С двух дерущихся сторон раздавалась несмолкаемая канонада и было много раненых.

18 июня флот из 16 кораблей гезов взял курс на Эмден, чтобы продать там награбленное добро. Испанский вице-адмирал Бошайсен пустился за ним в погоню во главе эскадры из 11 боевых кораблей.

Накануне праздника Святого Иоанна, в три часа пополудни, они неожиданно появились перед своими врагами, застав врасплох гезов, которые бросили якорь вблизи устья Эмса. Сразу же завязался бой. После третьего залпа гезы обратились в бегство. Испанцы устроили ужасающую резню: только четырем пиратским кораблям удалось прорваться в открытое море. Остальные укрылись в порту Эмдена. Бошайсен, не боясь нарушить нейтралитет этого германского порта, захватил их и по приказу герцога Альбы повесил всех пленников на реях своего корабля. Капитаны гезов были подвергнуты пыткам, в результате чего вице-адмирал смог доставить герцогу сведения, вырванные из несчастных, не выдержавших страшных мучений.

С высоты своих крепостных стен жители Эмдена видели эту ужасную экзекуцию. Они были настолько разгневаны происходящим, что поспешили на мол и стали угрожать испанским морякам перерезать всем им горло, если те осмелятся приблизиться к стенам города. Граф Эдцер тщетно пытался протестовать против нарушения его нейтралитета. Бошайсен только смеялся над ним.

Окрыленный этим первым успехом, испанский вице-адмирал повел свой триумфальный флот к берегам Англии, где он разбил 17 кораблей морских гезов, стоящих на рейде вблизи Дувра.

КТО ПОСЕЕТ ВЕТЕР…

Но сразу же после того, как испанский флот удалился на зимние квартиры, пираты вновь появились в северных водах и полностью уничтожили весь торговый флот Нидерландов.

Жалобы буржуа стали столь многочисленны, что герцог Альба, чтобы хоть как-то уменьшить их поток, направил испанских солдат в основные приморские города. Это была странная идея. Солдаты не только не могли защитить вассалов герцога, но стали для них невыносимыми своим фанатизмом и огромными денежными запросами.

Это было настолько накладно, что умные буржуа начали серьезно спрашивать себя, не было бы более выгодно встать на сторону мятежников, чем кормить два правительства; ибо надо заметить, что буржуазия платила слишком много герцогу Альбе за то, чтобы он защищал их от пиратов, а сами пираты обходились им еще дороже из-за ошибок герцога Альбы, который показал себя беспомощным в деле прекращения гражданской войны.

Нищета достигла такого предела, что население уже могло прокормиться только разбоем.

Вновь появились лесные гезы, о существовании которых все уже давно забыли. Вооруженные аркебузами, пистолетами, палками и ловко изготовленными орудиями взлома, они вновь начали войну, разрушая церкви и монастыри. Опираясь на помощь гугенотов, бежавших из Франции, они вторгались в города Фландрии, Артуа, Гент и Турне. Лесных гезов не могли победить из-за нехватки денег, которые надо было платить солдатам; а горожане, радуясь возможности избавиться от испанской солдатни, объединялись с гезами, как только те появлялись у их городских стен.

Герцог Альба имел и другие причины с беспокойством смотреть в будущее. Ересь свирепствовала повсюду. Тщетно святые из рая низвергали на землю поток удивительных чудес; никто, казалось, им не верил.

С другой стороны, отношения с императором Максимилианом II Габсбургом становились все более натянутыми; император высказывал справедливые претензии по поводу того, что испанские отряды так широко рассеялись по территории Восточной Фрисландии, не имея на это права. Граф Эдцер отказался прогнать из своих владений беженцев, если те были не из числа военных. Он заявил, что Эмден, свободный торговый город, должен быть открытым для всех иностранцев. Его столица продолжала оставаться приютом бельгийских и голландских мятежников.

Две указанных причины беспокойства герцога привели его к мысли снять с себя ответственность за исход войны с мятежниками. Но Филипп II полагал, что только Альба сможет одержать победу над морскими гезами, один из капитанов которых, Гийом, граф де Ла Марк, барон де Люмей, Серен, Борее и т. д., в это время набирал новые отряды пиратов в Веселе и Эмдене.

Этот ужасный пират, один из отцов голландской независимости, был правнуком знаменитого Арденнского вепря, который в конце XV века убил епископа из Льежа и, казалось, передал по наследству своему потомку застарелую ненависть к священникам.

Гийом напоминал Яна Жижку, грозного предводителя гуситов, пепел которого и по прошествии ста пятидесяти лет приводил в трепет императора Фердинанда I: он сравнивал его с бароном из Адре, «это разъяренный бык, который своими рогами переворачивает церкви и целые батальоны католиков и которого боятся больше, чем урагана, проносящегося над широкими засеянными полями».

Люмей был льежцем по своему отцу Жану, графу де Ла Марк, но гордился своим голландским происхождением по линии матери, Маргариты де Вассенер, а также своим дядей Генрихом де Бредероде. Он находился в родственных связях также с графом Эгмонтом, который был казнен герцогом Альбой после вынесения судебного приговора.

В компании с Бредероде Люмей принимал участие во всех революционных выступлениях; один из первых он переоделся в серый костюм гезов, за что был удостоен прозвища Капитан лисьих хвостов. Обвиненный «советом возмущенных» в ношении в Брюсселе одежды мятежников, он вынужден был в спешке бежать; сначала он скрывался среди лесных гезов, а после их поражения присоединился к морским гезам.

Жестокий от природы, Гийом де Ла Марк становился диким и кровожадным в драке с не менее лютым врагом. Он поклялся не стричь волосы, бороду и ногти, пока не отомстит за смерть графа Эгмонта. Его заросшее лицо казалось воплощением ненависти.

Гийом взял на себя роль исполнителя божьего гнева. Он объединил нескольких авантюристов и снарядил корабль, над которым развевался флаг с изображением десяти кусков монеты как намек на налог, десятую часть выручки, установленный герцогом Альбой на каждую сделку по продаже предметов мебели. После его первых успешных боев он был замечен де Файеном, адмиралом гезов, который предложил Гийому командование частью всего флота морских гезов и титул вице-адмирала.

Его сильный характер, невероятная энергия, безграничное самопожертвование были столь притягательны, что принц Оранский не мог препятствовать этому новому назначению. Кроме того, 20 июня 1572 года он произвел Гийома де Ла Марка в ранг правителя Голландии: титул абсолютно номинальный, так как принцу Оранскому не принадлежал даже кусочек голландских земель. Но номинальный правитель обещал завоевать свои владения. Ожидая подходящего момента, Гийом продолжал командовать флотом, адмиралом которого был де Файен, а Бредероде и Меннинк в сентябре были официально назначены вице-адмиралами.

К концу 1571 года де Ла Марк находился возле Эмдена, где он начал вербовать солдат для своей армии, дело довольно сложное из-за нехватки денег. Ему удалось обойти эту вечную военную трудность, заполучив нужную сумму путем удачного грабежа.

28 декабря он покинул Эмден. Его флот состоял из 18 кораблей, из которых 14 держали курс на Влиланд, захватывая все, что попадалось им по дороге.

Зима и сковавший море лед остановили так хорошо начавшуюся кампанию: 2 корабля были раздавлены, остальные встали, не имея возможности двигаться дальше. Многие гезы оказались захваченными испанскими отрядами. Только нескольким одиночным кораблям удалось достичь берегов Англии.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ СВОБОДА!

Но здесь патриоты были поражены ошеломляющей новостью. Королева Англии Елизавета, ведя двойную игру и желая задобрить короля Филиппа II, приказала гезам покинуть ее земли. Ее подданным было запрещено снабжать гезов продовольствием и предоставлять им какое-либо жилье. Такой удар вызвал растерянность в рядах пиратского флота. Одни поговаривали, что пора расстаться с ремеслом морских разбойников, другие хотели идти войной к берегам Испании.

Как раз в это время богатый торговец из Амстердама Гийом ван Рик, который в течение долгого времени служил патриотам банкиром и который только что снарядил для них корабль, прибыл на английские земли с отрядом смельчаков.

Он собрал капитанов на борту судна, управляемого Ла Марком, и обратился к ним с горячими словами, подымая их смелый дух и возвращая им веру в себя:

— Граждане, — сказал он, — этот указ об изгнании, подписанный английской королевой, безусловно, даст новый поворот нашим делам. Теперь вы сможете бросить все силы на осуществление плана принца Оранского. Вместо того чтобы распылять свои силы, вы объедините ваши усилия. Вы разобьете корабли герцога Альбы у Влиланда; вы захватите Энкхейзен; вы спасете вашу родину. Этот указ делает для вас необходимым занять любой ценой некоторые порты в Нидерландах и там удержаться.

«Ничто больше не остановит успех нашего святого дела. Угнетенный народ ждет вас с нетерпением, чтобы сбросить ярмо ненавистного хозяина. Введение новых налогов довело до крайности общее недовольство. Буржуазия получила удар по своим интересам; любовь к деньгам сделает то, что не смогли сделать потоки крови, пролитые герцогом Альбой. Буржуа восстанут, как только они почувствуют нашу поддержку. Уже сейчас их противостояние становится опасным. Торговцы закрывают свои лавки, чтобы не платить налоги. В Брюсселе люди питаются одной рыбой, так как остался только один мясник, не прекративший свою торговлю. Герцог Альба вынужден был покинуть свою столицу, чтобы избежать ярости торговцев и промышленников.

Повсюду булочники перестают печь хлеб. Герцог обращается за помощью к бездельникам судьям своей страны, но они не хотят быть инструментом в его руках, творящих насилие.

Вот почему я пришел к вам, к главной силе патриотов, и я вас умоляю принять окончательное решение, согласующееся с интересами родины. Все предвещает грядущую революцию, которая окончится победой, если вы ее поддержите. Испанцы не представляют большой опасности: они заняты безнадежным поиском денег на содержание армии. Одно ваше присутствие будет, что огонь для пороха: прогремит взрыв. Прислушайтесь к моему голосу, и пойдем все вместе к освобождению».

Эти слова были встречены аплодисментами. Капитаны клянутся сделать все, чтобы создать себе родину. Среди них особенно выделяется своей восторженностью Ла Марк.

Вице-адмирал запевает патриотическую песню о Вильгельме Нассау, принце Оранском, которой суждено стать национальной и которую первый раз спели на борту корабля гезов:

«Я — Вильгельм Нассау, наследник германского рода.
Я останусь верным родине до самой смерти.
Я — принц Оранский без страха и ужаса.
Я всегда уважал короля Испании».[25]

«Я всегда стремлюсь жить в страхе перед Богом; я изгнан и нахожусь вдали от моей страны и моих близких, но Бог поведет меня, как послушное свое орудие, и приведет вновь к кормилу власти.

Вы, люди с преданным сердцем, удрученные вашей безрадостной жизнью, Бог не покинет вас; вы, которые хотите жить с верой в душе, молите Его день и ночь, чтобы Он дал мне силы вам помочь.

Я не пощажу ради вас ни моей жизни, ни богатств; и мои братья, также носящие громкие имена, доказали вам такое же самопожертвование. Граф Адольф остался лежать на поле боя во Фрисландии; его душа, отлетевшая в вечную жизнь, ждет последнего суда.

Вы мой щит и моя сила, о Боже, о мой Сеньор! На Вас я полагаюсь; не покидайте меня никогда, пока я могу оставаться Вашим преданным слугой и уничтожить тиранию, которая разъедает мне сердце.

Как Давид, вынужденный скрываться от тирана Саула, так и я должен был бежать с моими верными и благородными рыцарями; но Бог вытащил Давида из глубины бездны и в Израиле дал ему большое царство.

Если мой Сеньор пожелает, то мое желание принца — умереть с честью на поле боя и завоевать вечное царство, как царственный герой.

Ничто не вызывает во мне такой жалости в моем бедственном положении, как видеть обедневшей прекрасную мою страну и испанцев, мучающих ее народ. Когда я думаю об этом, о милая и благородная страна Нидерланды, мое сердце истекает кровью.

Заручившись силой моего оружия, я поднялся на борьбу, как подобает принцу; я принял бой со спесивым тираном. Те, кто лежат в земле при Маастрихте, почувствовали мою мощь. Видны были мои дерзкие смельчаки, преследующие врага по всей долине.

И если бы такова была воля Сеньора, я бы отвел далеко от вас эту бурю; но Сеньор с высоты небес, который правит всеми нашими делами и которого мы не устанем восхвалять, он не пожелал этого».[26]

Капитаны хором повторяют каждую строфу этого гимна, все слова которого созвучны чувствам и стремлениям гезов.

Под крики «Да здравствуют гезы!», «Да здравствует свобода!», «Да здравствует принц Оранский!» капитаны расстались, чтобы вернуться каждый на свой корабль.

КУРС НА НИДЕРЛАНДЫ

В одно мгновение флот покидает негостеприимные берега Англии. Он состоит из 24 кораблей разной величины. Флот выходит из Дувра в последние дни марта и движется к берегам Голландии с одной только целью: достать продовольствие, так как гезы уже полумертвы от голода. Корабли разворачиваются в сторону Энкхейзена, богатого морского порта, где принц насчитывал большое количество тайных приверженцев.

В вербное воскресенье, когда флот только-только потерял из виду британские острова, поступил сигнал о появлении на горизонте парусников. Это была флотилия богатых испанских кораблей, которые тотчас обратились в бегство, как только заметили гезов. Пираты погнались за ними, и им удалось захватить в плен два парусника (30 марта 1572 года).

Эти два больших корабля были тут же переделаны в военные. Командование одним кораблем было доверено капитану Адаму ван Херену, бывшему лейтенанту Рюйтера. Другой корабль перешел под командование Маринуса Бранда, прославленного офицера, окончившего свою кровавую карьеру в 1574 году.

Гезы продолжили свой путь к северу, но почти сразу же ветер сменил свое направление на противоположное; стало невозможным обогнуть Гельдер или Тексел, чтобы попасть на Зюйдерзее.

Не имея времени на ожидание смены направления ветра, гезы повернули к югу, полные решимости напасть на любое поселение, если только там можно будет разжиться продовольствием. Они спустились к берегам Зеландии и вошли в широкую дельту Мааса. В направлении устья этой реки, в трех лье от Делфта и в четырех лье к северу от Роттердама, находится на острове Воорн красивый маленький городок Ла-Бриль, или Бриель, который станет первой вехой в борьбе за независимость.

В мае прошлого года название Ла-Бриль впервые было произнесено за столом Ланселота де Бредероде молодым человеком двадцати лет Фредериком Хендриксоном, который сменил свою профессию портного из Амстердама на службу юнгой на корабле вице-адмирала. С этого дня Бредероде лелеял мечту захватить Ла-Бриль врасплох ночью, когда горожане погружены в сладкий сон. Он поручил Фредерику Хендриксону с еще тремя гезами разузнать о силах испанцев в городе. К несчастью, Фредерик был предан. Католики подвергли его пыткам перед тем, как повесить. Нестерпимая боль вырвала из него признания. Через него герцог Альба оказался в курсе нападения, задуманного Бредероде. Он направил в Ла-Бриль маленький гарнизон, и гезы были вынуждены моментально отказаться от своих смелых замыслов.

Но по странной непредвиденной причине герцог Альба в ноябре 1571 года вывел из Ла-Бриля испанский гарнизон, который за несколько месяцев до этого с умом разместил в городе. Предупрежденный об ошибке, допущенной правителем, флот гезов встал около этого маленького городка. Ла Марк не мог найти лучшего случая, чтобы провозгласить себя его хозяином; им двигало не столько желание утвердиться в городе, сколько надежда раздобыть еду. Гезы голодали.

ПЕРВЫЙ БАСТИОН СВОБОДЫ

Во вторник 1 апреля 1572 года, около 4 часов после полудня, два корабля-разведчика бросили якорь перед Ла-Брилем. Это были корабли испанской конструкции. Один находился под командованием ван Херена, другой — под командованием Бранда.

Как только якоря были брошены, Маринус Бранд окликнул своего товарища:

— Есть ли у вас что-нибудь из еды? — спросил он его.

— Есть, — лаконично ответил ван Херен.

— Много?

— Мало.

— Что у вас есть?

— Сыр.

— Можете дать нам половину? Мы умрем с голоду. Мы не доживем до вечера, все упадем от истощения.

Ван Херен сразу же послал на борт корабля своего товарища половину своей единственной головки сыра. Когда некоторые гезы из его команды ужаснулись подобной щедрости в такой ситуации, он показал им рукой на Ла-Бриль:

— Там полно сыра, — просто сказал он.

В это время другие корабли в количестве 24 подошли, чтобы бросить якорь около городка.

В тот же момент лодочник из Ла-Бриля Пьер Коппелсток, приверженец принца Оранского, покинул Мааслюс, деревню, расположенную в одном лье от города. Его барк был полон пассажиров, направляющихся в Ла-Бриль.

Вид огромного флота привел пассажиров в ужас.

— Что это за корабли, которые спускают свои паруса? — спросили они.

— Это корабли морских гезов, — ответил Коппелсток.

Взволнованные путешественники упросили его повернуть назад и отвезти их снова в Мааслюс, что он и сделал. Затем он вернулся, очень веселый, чтобы встретиться с гезами.

Коппелсток просит разрешить ему поговорить со своим земляком Треслоном, сыном старого бальи из Ла-Бриля. Треслон узнает его и проводит к Ла Марку.

Коппелсток рассказывает двум командующим, что город может оказать сопротивление, но он лично в силах устроить так, что город сдастся без сопротивления, если только капитаны удостоят его своим доверием.

Треслон, который знает Пьера с давних времен, дает тому все полномочия и отпускает его, вручив свой перстень с печатью вместо доверительного письма.

Отважный лодочник вскоре прибывает в Ла-Бриль. Ворота города заперты, правители города собрались на совет, горожане вооружились. Коппелстока проводят к зданию муниципалитета. От имени морских гезов он призывает город встать на сторону принца Оранского; он показывает перстень как доказательство его полномочий вести переговоры; он уверяет, что жителям города нечего бояться, так как гезы хотят освободить страну, а не поработить.

Старый бургомистр Жан-Пьер Неккер перебивает посланника, чтобы спросить у него:

— Сколько моряков во флоте гезов?

— Не менее пяти тысяч, — невозмутимо отвечает Коппелсток.

— Пять тысяч! — повторяют в волнении магистраты, впечатленные этим ложным утверждением.

— У нас нет возможности сопротивляться, — проворчал один из них. — Надо отправить двух делегатов, чтобы обсудить условия капитуляции. Но кто захочет войти в состав этой делегации?

Ни один магистрат не чувствует в себе смелости подняться на борт пиратского корабля. Наконец, два городских старшины поднимаются с места и предлагают себя в роли депутатов.

Представшие перед Ла Марком, уже спустившимся с корабля на землю, депутаты смиренно склоняются перед ним и спрашивают, какие будут условия капитуляции. Вице-адмирал голодного флота требует немедленно открыть ворота. Он показывает делегатам отряды гезов, которые под дробь барабанов и с развернутыми знаменами приближаются к стенам города.

Депутаты возвращаются в Ла-Бриль, чтобы объявить о необходимости немедленно сдаться во избежание осады города. Горожане, скомпрометированные поддержкой герцога Альбы, сбегают через южные ворота, в то время как Люмей собирается атаковать северные.

Магистраты совещаются. Неккер первый голосует за сдачу города; своим голосом он показывает пример и другим своим коллегам.

Решение о капитуляции было подписано вовремя. Уже Треслон в сопровождении одного отряда добрался до южных ворот и арестовал беглецов. Рооболл, один из самых свирепых капитанов, уже разложил горящие предметы около северных ворот. Считая, что огонь разгорается слишком медленно, он начал долбить ворота старой мачтой вместо тарана; наконец, видя, что этот способ тоже не подходит, он прибегнул к мине. Ворота как раз соскочили с петель, когда горожане объявили, что магистраты проголосовали за сдачу города.

Уже спустилась ночь, когда гезы смогли войти в Ла-Бриль. Их насчитывалось всего 600 человек, 300 из которых составляли французы и валлоны, вооруженные аркебузами, а 300 других включали в себя голландцев, англичан и шотландцев.

Так город Ла-Бриль был завоеван без единой пролитой капли крови. Первой заботой гезов стала забота о еде. Ла Марк забрал казенные доходы, находившиеся в руках Неккера и сборщика ренты острова Воорн. На следующий день, 2 апреля, гезы приступили к разграблению церквей и монастырей города и всего острова. Они разрушали и уничтожали все попадавшиеся им под руку предметы католической веры. Они не пощадили даже изображение Христа, которого, войдя в раж, называли Великим Ваалом. Из деревянных святых они жгли костры. Они со смехом рядились в церковные облачения и расшитые ризы духовных отцов. Священники, монахи и монахини были изгнаны с острова. Но ни один из них не был убит, ни к одному из них не была применена сила.

Капитаны гезов заняли дома, покинутые сбежавшими богатыми горожанами, и предались радости опустошать их подвалы и уничтожать их съестные припасы.

Не чувствуя себя в безопасности в Ла-Бриле, вице-адмирал велел перевезти добычу на корабли. Но его капитаны дали ему понять, что лучше было бы удержаться в этом маленьком городе, чем плыть к Энкхейзену, который, возможно, не удастся так легко захватить.

Люмей прислушался к их умным советам, и все единогласно поклялись превратить этот мирный городок во вторую Ла-Рошель.

Немедленно все принялись за работу, чтобы привести город в такое состояние, при котором возможна его эффективная защита от врагов; были построены крепостные сооружения; на стены города втащили артиллерийские орудия; в пригородах снесли дома и хижины, в которых могли бы укрываться солдаты осаждающей армии; выгрузили с кораблей все военное снаряжение, имеющееся во флоте.

Жители города, мужчины и женщины, соревновались в усердии, помогая гезам в их работах.

Угнетенный народ с энтузиазмом и восторгом принял известие, что морские гезы, наконец, закончили строительство крепости. Каждый чувствовал, что надвигается революция. В ожидании момента, когда можно будет взяться за оружие, горожане повторяли двустишие:

«Den eersten dag van april
Verloos due d’Alva synen bril».[27]

Здесь заканчивается история про морских гезов, рассматриваемых как пираты; взятие Ла-Бриля дало им родину, которая вскоре окрепнет и превратится в Голландию. Гезы еще надолго сохранят свое название, которое они прославили; но они станут воюющей стороной, признанной другими народами. Впрочем, лучше дисциплинированные, они утратят свой независимый характер, который к данному моменту нашей истории превратил их из разбойников в борцов за свободу своей родины.

6. XVII ВЕК. ФЛИБУСТЬЕРЫ

Начиная с времен позднего средневековья, пиратство в чистом виде практически исчезло с европейских берегов то ли из-за того, что пираты настойчиво преследовались всеми морскими силами цивилизованных народов, не оставлявшими им никакой надежды на успех, то ли они постепенно перешли на службу: вопрос, можно ли термин «корсар» со всеми привилегиями, согласованными с постоянно воюющей стороной, применить к берберам или морским гезам, был в целом лишь словесной уловкой международного права, спором о законности действий правительства. В любом случае корсары находились в руках властей, хотя бы по причине необходимости пополнять свои запасы еды, военного снаряжения, корабельных снастей и т. д., а в Европе к этому времени уже не существовало берегов, не доступных морским или наземным силам упомянутых властей.

Когда открытия Христофора Колумба и его последователей показали миру тысячи километров девственных (с нашей точки зрения) берегов, контроль над которыми будет устанавливаться еще в течение длительного времени, то ситуация изменилась: бесчисленное количество авантюристов ринулось в эти далекие моря, чтобы там грабить либо воздвигнутые к тому времени постройки на суше, либо транспортные суда, везущие сказочные сокровища из Центральной Америки.

Заслуга Франции, благодаря беспрестанной войне, которую она вела вплоть до конца XVII века против Испании (по крайней мере у Антильских островов), а также созданию настоящей военной колонии на маленьком острове Тортуга, напротив Санто-Доминго или Эспаньола (ныне Гаити), состояла в привлечении этих авантюристов на службу, с тем чтобы сделать из них солдат постоянной армии и флота… или почти. Так появились флибустьеры, официальное название колониальных корсаров. Очень похожие на пиратов, пока их деятельность слабо контролировалась или когда театр военных действий удалялся, оставляя «актеров» вне досягаемости, или когда наступало перемирие, почти так же хорошо организованное, как военные действия метрополии в течение нескольких лет XVII века. Флибустьеры использовались французскими властями в своей колониальной политике, потому что эти авантюристы реально существовали, могли пополнить колониальные войска и лучше было их иметь на своей стороне, чем против себя; потом на деятельность флибустьеров наложили запрет, когда стало возможным заменить их более мощными военными отрядами и когда были найдены способы ввести в силу этот запрет.

В другой ситуации находилась Англия: ведя гораздо чаще мирную жизнь, она не чувствовала себя способной покорять другие земли, становиться метрополией, заниматься мирными или военными проблемами в колониях, разбираться со своими «свободными добытчиками». Последних власти объявили вне закона, повесили всех (или почти всех), кого сумели схватить, а с ними заодно и всех других «десперадос», в общем, всех пиратов. Термин «свободный добытчик» воспринимался как синоним слов: разбойник, мародер, пират.

Итак, надо поделить историю авантюристов Антильских островов на две части, начинающиеся почти одинаково, но затем расходящиеся все больше и больше.

ПОРТРЕТ ФЛИБУСТЬЕРА

Первые французские владения на Антильских островах, Больших и Малых, существовали вначале только фактически, оспариваемые не только главным противником, но и всеми остальными. Эти владения или зоны влияния позволяли эмигрантам (в основном, морякам, так как добраться сюда можно было только морем) прокормиться на новой земле, построить себе жилища или иногда отнять их у врага.

Здесь кроется объяснение двойного смысла, одновременно наземного (буканьеры и колонисты, называемые тогда «обитателями», занимающиеся добычей пищи и вербовкой солдат) и морского (проще говоря, флибустьеры, или, в более широком смысле, «авантюристы»), такого понятия, как «береговые братья», о жизни которых повествует нам Оливье Эксквемелин.[28]

В действительности об этих чудесных приключениях мы не узнали бы ничего (официальные рапорты губернаторов Тортуги были очень сухие и набрасывали на все, что нас интересует, стыдливое покрывало: это не предназначалось для королевского двора…) без протестанта из Онфлера, родившегося в 1646 году, который, выучившись на хирурга, внезапно оказался в год получения диплома сражен новостью о запрете врачебной практики для сторонников реформации католической веры и который в результате такого рода гонений ринулся искать счастье в «Индию», как многие с похожей судьбой, и здесь стал «хирургом флибустьеров». К счастью для нас, он оказался прирожденным наблюдателем и великолепным писателем.

Мы не можем воспроизвести в данной книге все то, что он рассказывает о буканьерах, этих колонистах, которые, несмотря на запрет испанцев, обосновались на огромных незаселенных пространствах Санто-Доминго и здесь жили, охотясь на буйволов (быков и коров) и «одичалых» свиней, то есть свиней, сбежавших в леса из загонов испанцев; они коптили на кострах туши быков, насаженные на вертела (место коптильни называлось буканом), а продавали только шкуры, так как остальное было нетранспортабельно, они также засаливали и продавали мясо свиней. Заметим только, что такая торговля — обмен на соль, на несколько кусков ткани и необходимое оружие — осуществлялась их «морскими братьями», флибустьерами; затем, когда испанцы вздумали их прогнать, бросив против них ужасных «кровожадных псов», обитатели лесов сами стали флибустьерами, представляющими отныне для испанцев более опасного врага, чем будучи раньше мирными охотниками.

Оставим также историю острова Тортуга, которая уведет слишком далеко, и даже историю ее губернаторов[29], от которых происходят, однако, все превратности судьбы флибустьеров, плохие и хорошие, и посмотрим, как Эксквемелин нам их представляет:

«Они собираются вместе, пятнадцать или двадцать человек, все хорошо вооруженные, с одноствольной пушкой на четырех опорах, выстреливающей от одного до шестнадцати ядер подряд, и обычно с одним или двумя поясными пистолетами, стреляющими очередью от двадцати до двадцати четырех пуль; кроме того, у них есть острая сабля и тесак. Сформировав команду, они выбирают себе вожака, грузятся на каноэ, маленькую беспалубную лодку, сделанную из ствола дерева, которую они покупают в складчику, если только их вожак не покупает ее для себя лично при условии, что первый захваченный ими корабль будет принадлежать ему. Они набирают с собой немного провизии на то время, что будут добираться от данного места отплытия до места назначения, где, они знают, смогут раздобыть пищу, а также запасные матросские штаны и пару рубашек на всех. Экипировавшись таким образом, они приближаются к какой-нибудь речке или испанскому порту, откуда они предвидят появление барков[30], и, завидев один из них, бросаются на него и побеждают, присваивая барк себе. И всегда на корабле оказываются продовольствие и товары, которыми испанцы обмениваются между собой, и, воспользовавшись ими, они остаются сытыми и довольными, а также получают себе новую одежду.

Если барк находится в плохом состоянии, то его препровождают на какой-нибудь маленький островок, который они называют Кай, и здесь пользуются услугами захваченных в плен испанцев, чтобы починить корабль, так как сами они мало что в этом понимают. В то время, пока испанцы приводят в порядок барк, флибустьеры наслаждаются всем тем, что им повезло захватить, поделив добычу поровну. Когда корабль готов, они отпускают своих пленников, оставляя себе только рабов, если таковые имеются на борту. Если же их нет, то они оставляют одного испанца для работы на кухне; после чего приступают к вербовке команды, чтобы отправиться на новое дело. Когда их насчитывается тридцать или сорок человек, число, соразмерное по всеобщему согласию с размерами барка, то они начинают готовиться в путь, не тратя при этом ни монеты. Для этого они отправляются на поиски испанцев, у которых есть много корралей или загонов для свиней, и, если им удается поймать нескольких зазевавшихся пастухов, напав неожиданно из засады, то их заставляют пригнать две или три сотни жирных свиней, чуть больше или чуть меньше, в зависимости от сиюминутной потребности в мясе; если испанцы отказываются, то они вешают их, предварительно изрядно помучив.

Пока одни флибустьеры заняты засолкой свинины, другие собирают дрова и раздобывают воду для морского путешествия; решив на общем собрании, куда они поплывут, они заключают договор, который между собой называют „шасс-парти“ (по аналогии с половинной хартией, то есть „разделенной картой“, листком бумаги, разорванным на две половины; приложив друг к другу две части документа, можно восстановить оригинал), чтобы узаконить, какая часть добычи причитается капитану, хирургу и калекам, в зависимости от степени их увечий. Команда выбирает пять или шесть наиболее авторитетных матросов, включая вожака или капитана, для составления этого договора, который содержит следующие статьи:

1. В случае, когда корабль принадлежит всему экипажу, устанавливается, что они отдадут капитану первый корабль, который будет захвачен, а его доля будет равна долям других членов экипажа; если корабль изначально принадлежит капитану, то предусматривается, что он забирает себе первый захваченный корабль и две доли добычи и что он обязан сжечь худший из них, либо тот, который он возглавлял при атаке, либо захваченный у врага; в случае, когда корабль, принадлежащий капитану, потерпит крушение, экипаж обязан не покидать своего капитана до тех пор, пока он не приобретет другой корабль.

2. Хирургу полагается двести экю для покупки сумки с медикаментами, не зависимо от того, будет ли захвачена добыча или нет, и сверх того он имеет такую же долю добычи, как и другие, в случае, когда будет захвачен корабль. Если причитающихся ему денег нет, то он получает двух рабов.

3. Все остальные офицеры получают поровну, если только кто-нибудь не отличился в бою; в этом случае с общего согласия ему выдается вознаграждение.

4. Тому, кто первый увидит вражеский корабль, полагается сто экю.

5. За потерю глаза полагается сто экю или один раб.

6. За потерю двух глаз полагаются шесть сотен экю или шесть рабов.

7. За потерю правой кисти или правой руки полагаются двести экю или два раба.

8. За потерю двух рук полагаются шесть сотен экю или шесть рабов.

9. За потерю пальца или уха полагается сто экю или один раб.

10. За потерю ступни или ноги полагаются двести экю или два раба.

11. За потерю двух ног полагаются шесть сотен экю или шесть рабов.[31]

12. Если флибустьер имеет рану на теле ему дают двести экю или два раба.

13. Если кто-нибудь потерял не полностью часть тела, но лишен возможности ее движения (парализованная рука), он тем не менее получает компенсацию, как если бы он потерял ее полностью».

Иные историки и исследователи пиратства дают другие цифры, хотя во многом и совпадающие с данными Эксквемелина.

«Составленный таким образом „шасс-парти“ подписывается капитаном и уважаемыми членами команды, которые его сочинили. Затем все члены экипажа разбиваются на пары, чтобы заботиться друг о друге в случае ранения или болезни одного из них. Они заключают об этом письменное соглашение, что-то вроде клятвы, под которой оба ставят свои подписи; в частности, по этому соглашению, если случится так, что один умрет, то другой имеет право забрать все его имущество. Иногда такие договоры между матросами длятся всю жизнь, а иногда только в течение одного плавания.[32]

Покончив со всеми приготовлениями, они отправляются в путь; берега, на которые они обычно наведываются, это берега Кампече, Картахены, Никарагуа и другие, на которых есть много портов, часто посещаемых испанскими кораблями. Они выжидают подходящий случай близ портов Каракаса и Маракайбо. В губернаторстве Картахена они ждут корабли близ портов Ранчериа, Санта-Марта, Порто-Бельо (ныне Порто-белло). А на побережье Никарагуа — у входа в лагуну с тем же названием. На острове Куба испанские корабли часто заходят в города Сантьяго, Сент-Кристофер, Гавана. Что касается Гондураса, то есть только один сезон в году, когда можно достичь этих мест, но так как нет полной уверенности в успехе, то флибустьеры редко туда заплывают. Самую богатую добычу представляют собой большие корабли, идущие из Новой Испании через Маракайбо, которые перевозят по проложенному в этих местах морскому пути зерна какао для приготовления шоколада. Когда флибустьеры нападают на корабли, плывущие за какао, то они забирают себе все деньги, а когда они их подстерегают на обратном пути, то забирают какао. Для этого они поджидают суда у выхода в море у Каймановых островов между мысами Сан-Антонио и Каточе или у мыса Корриентес, где они должны проходить всегда.

Что касается добычи, забираемой у берегов Антильских островов, то это корабли, везущие из Испании всякого рода кружева и другую мануфактуру.

Те суда, которые они захватывают на выходе из Гаваны, нагружены золотом, серебром и товарами для Испании, такими как кожа, сандаловое дерево, какао и табак. Те же суда, которые идут из Картахены, обычно осуществляют торговлю в многочисленных небольших местечках, куда королевский испанский флот и не заглядывает.

Пока авантюристы[33] находятся в открытом море, они все живут душа в душу, называя друг друга „береговыми братьями“.

Чтобы ни случилось, они обходятся друг с другом гуманно, никто не ворчит и не говорит „я выполняю больше работы, чем он“. Утром, часов в десять, кок ставит на огонь котел, чтобы сварить засоленное мясо в пресной воде, а за неимением таковой, иногда и в морской. Одновременно он варит просо, измельченное до размеров вареного риса, затем берет немного жира из котла с мясом и добавляет в котел с кипящим просом, как только кушанье готово, он раскладывает все по блюдам. Экипаж собирается около дымящихся блюд по семь человек на каждое. Капитан и кок подчиняются на корабле общему закону, то есть, если случится, что их блюдо покажется кому-нибудь лучше, чем у других, то каждый имеет право поменять его на свое, то же правило касается и офицеров. Тем не менее, несмотря на это, капитан авантюристов пользуется авторитетом среди своей команды, как никакой другой военный капитан на королевском корабле.

Ибо авантюристы подчиняются ему безоговорочно с того момента, как сами его выбрали. Но случается, что он им чем-нибудь не нравится, тогда они сговариваются между собой высадить капитана на необитаемом острове, оставив ему его пистолеты и саблю; а затем через семь или восемь месяцев, если возникнет такая необходимость, приплывают посмотреть, жив ли он еще.

Обычно флибустьеры готовят еду на корабле два раза, когда у них вдоволь провизии; в другом случае только один раз. Перед тем как сесть за стол, они горячо молятся. Французы как католики читают главы из книги пророка Захарии, англичане как реформисты читают главы из Библии или Нового завета и произносят наизусть псалмы.

Когда авантюристы замечают на горизонте какой-нибудь корабль, они моментально бросаются за ним в погоню, разворачивают в нужном направлении пушку, каждый готовит свое оружие и порох, за которыми он сам следит в течение всего времени плавания. Что касается пороха для пушки, то он покупается для пользования всего экипажа; иногда капитан ссужает им свою команду, и тогда, если удается взять порох среди прочей добычи при захвате вражеского корабля, экипаж освобождается от уплаты за него. Если вдруг они обнаруживают в море испанский корабль, то они неистово молятся, как будто речь идет о настоящей мировой войне, и просят Бога послать им победу над ненавистными испанцами и побольше денег; после этого все занимают боевую позицию, опершись животом о борт верхней палубы и приготовив оружие; только рулевой по-прежнему стоит на своем посту, ведет корабль в сторону врага и управляет парусами с помощью двух или трех матросов. Изготовившись таким образом, они при сближении с испанским кораблем берут его на абордаж, молниеносно перебираются на него, не обращая внимания на стрельбу, и где-то меньше чем через час корабль обретает себе нового хозяина.

После приведения в порядок захваченного судна приходится думать о раненых с двух сторон и о том, чтобы высадить врагов на землю, и если судно богатое и стоит того, чтобы его сохранили, то они берут курс на обычное место своего убежища, которым для англичан служит остров Ямайка, а для французов — остров Тортуга. На захваченном корабле располагается треть экипажа флибустьеров, и никто не имеет никаких привилегий решать, кому идти на новый корабль. И тем более никто не может назначить себя его капитаном. Для решения таких вопросов тянется жребий, и тот, на которого он выпадает, уже не может отказаться от выбора судьбы, даже если ему это отвратительно, кроме тех случаев, когда он болен или испытывает недомогание; тогда больного должен заменить его матрос или компаньон.

Когда все благополучно добираются до места своего пристанища, то в первую очередь (и это важно отметить) платят оговоренную сумму вознаграждения губернатору, затем выплачивают причитающиеся суммы хирургу, калекам и капитану, если тот покупал что-нибудь для команды за свои деньги. После чего перед тем, как поделить все остальное, члены экипажа обязаны принести все, что им удалось добыть, включая мелкие вещицы стоимостью в пять солей; затем их заставляют положить руку на Новый завет и поклясться в том, что они ничего не украли. Если кто-нибудь бывал уличен в ложной клятве, то он лишался своей доли добычи в пользу остальной команды или ее отдавали в виде дара какой-нибудь часовне. Наконец каждый получает свои деньги, а если удавалось захватить на этот раз драгоценности, то их продают на аукционе по самой большой цене, а вырученные от продажи деньги также поровну делятся на всех. Что касается всякого добытого скарба и товаров, то для их дележа команда разбивается на несколько групп по шесть или десять человек в зависимости от ее численности. После чего из этих товаров делается столько лотов, на сколько групп разбился экипаж; и каждая группа дает какую-нибудь свою метку некоторому выбранному всеми распорядителю, причем он не знает, какая метка принадлежит какой группе его товарищей; затем распорядитель в произвольном порядке раскидывает метки по разным лотам. Каждый лот затем делится уже своей группой между собой, используя аналогичный способ деления „большого лота“ на более мелкие по числу человек в группе.

Когда, наконец, вся добыча полностью поделена, капитан может оставаться сторожить свой корабль, если хочет, но никто не возвращается на корабль, пока не потратит все деньги; для этого не требуется много времени, так как в играх, женщинах и кутежах не бывает недостатка.

Так авантюристы прожигают свою жизнь; когда же деньги кончаются, они вновь принимаются за поиски добычи, и иногда с трудом наскребают средства на покупку свинца и пороха. Среди них многие остаются должны хозяевам кабаков. Когда на остров прибывают корабли из Франции и среди них какой-нибудь корабль искателя приключений, то кабатчики пользуются этим случаем, чтобы покрыть свои расходы за счет очередного авантюриста, швыряющего деньги направо и налево без счету, пока он не оказывается и без денег, и без кредита; тогда он снова грузится на корабль, заботясь только о том, где бы ему почистить подводную часть своего плавучего жилища и, вообще, привести его в порядок.

Местами, которые флибустьеры облюбовали себе для этих целей, служат маленькие острова под названием Южные Кайкос, расположенные вдоль вытянутого берега острова Куба. Они вытаскивают корабль на берег и развлекаются охотой на черепах; питаясь исключительно нежным черепашьим мясом; они поправляют свое здоровье, подточенное бесконечными кутежами. Если они не останавливаются на этих островах, то плывут дальше к островам близ Гондураса, где могут найти все, что пожелают, и среди прочего — множество прекрасных туземных женщин. Они плывут также на остров Бока-дель-Тауро, к берегам Кастиллии-дель-Оро или Золотого острова, Картахены, Санто-Доминго и сотне других мест, которые можно еще долго перечислять.

После поправки своего здоровья, приведения в надлежащий вид своего корабля, отдохнув и развлекшись, они начинают подумывать о новом путешествии в открытое море за добычей и приключениями и осуществляют его так, как я описал выше».

По рассказам Эксквемелина мы можем представить себе, как жили наиболее известные капитаны флибустьеров.[34]

ПЬЕР БОЛЬШОЙ, ИЛИ МУДРЕЦ

Уроженец Дьеппа, этот моряк прибыл в «Индию», чтобы заняться торговлей; но он быстро понял, что в здешних морях торговля ведется с помощью пушечных выстрелов. Тогда он оборудовал свой корабль — почти каноэ, похожий на будущие люгеры, — четырьмя небольшими артиллерийскими орудиями и экипажем в двадцать восемь человек и, имея на руках или нет, никто этого не знает, патент корсара, отправился на поиски удачи в многочисленные проливы между сотнями островов.

Проходили дни, но никакая добыча не плыла к ним в руки: единственным результатом выбившего их из сил курсирования между островами явилось истощение запасов продовольствия; воды, конечно, было вдоволь, но это была морская вода, со всех сторон окружавшая бедное старое «корыто».

Наконец около мыса Тибурон, у самой западной точки острова Санто-Доминго, показалось несколько испанских галионов. Но они были слишком хорошо вооружены, полуголодный экипаж «корыта» не решался напасть на них.

Пока моряки совещались между собой, сигнальщик оповестил их о появлении на горизонте еще одного корабля, который не уступал в размерах предыдущим, а даже наоборот.

— Тем лучше, — воскликнули хвастуны, — тем больше будет наша добыча.

И окрыленные надеждой они бросились за ним в погоню.

Но их отвага, бьющая через край вдали от противника, начала стихать так же быстро, как сокращалось расстояние между кораблями. Пьер из Дьеппа, — который уже к тому времени получил прозвище Большой, — заявил всем, что принятое решение о нападении на испанский корабль будет выполнено и что он уверен в успехе:

— Единственная наша трудность будет взобраться на борт этого высокого галиона; испанцам не придет в голову, что такое маленькое суденышко, как наше, осмелится атаковать их плавучую крепость; они даже не подумают принять меры предосторожности; мы захватим каюту капитана и зарядный погреб с порохом, который подожжем, если не найдем другого способа овладеть вражеским кораблем.

Ободренная словами своего капитана команда поклялась всеми святыми следовать за ним и беспрекословно выполнять его приказы. Но Пьер не очень-то верил этим клятвам и поручил корабельному хирургу, единственному, кому он полностью доверял, не «сжигать корабли», а потопить их собственную посудину; он должен будет последним взойти на борт испанского корабля, предварительно пробив дыру в боковой обшивке корсарского суденышка.

Тем временем на борту галиона несколько матросов заметили приближающийся маленький корабль и предупредили об этом капитана. Капитан, который был чрезвычайно занят игрою в карты, вышел на палубу, бросил взгляд на море и с презрительной ухмылкой вернулся к прерванной партии.

В скором времени ему опять сообщили, что приближающийся корабль похож на корсарский; не нужно ли приготовить на всякий случай хотя бы два артиллерийских орудия?

— Нет, — отмахнулся идальго. И добавил, пошутив: — Пусть приготовят только тали, мы втащим этого корсара на борт, как шлюпку или тяжелый тюк!

Корабль флибустьеров, однако, уже подошел близко к испанскому кораблю; море было спокойное, дул легкий бриз, и маленький корабль без труда встал своим бортом вплотную вдоль высокого борта галиона, скрытый от глаз испанцев. Несмотря на высоту этого борта, все флибустьеры, один за другим, вооруженные каждый двумя пистолетами и острым тесаком, смогли быстро и ловко взобраться на испанский корабль. Стоящие вдоль перил испанские часовые, не верящие своим глазам, смотрели на их действия с безразличием и иронией.

Как только все флибустьеры оказались на борту галиона, Пьер Большой помчался со своей бандой в заднюю часть корабля; он вломился в каюту капитана и приставил ему к голове пистолет, в то время как его люди захватили ключи и все военные припасы, после чего они заставили весь испанский экипаж спуститься в трюм.

Кроме часовых, быстро пришедших в себя, никто из членов этого экипажа не принял никаких мер самозащиты и даже не успел увидеть корсарский корабль, так как проломленный в нескольких местах верным врачом, как было им условленно с Пьером, старенький корабль быстро затонул. Напуганные до смерти испанцы с ужасом взирали на страшных пиратов, «упавших с облаков» на их корабль; вместо того чтобы защищаться, они начали неистово креститься и вопить: «Иисус! Это дьяволы!»

Когда все враги, если можно так сказать, были закованы в цепи, Пьер Большой и его люди смогли с криками безудержного восторга и радости наконец установить размеры своего триумфа: захваченный ими корабль был флагманом «серебряного флота», везущим на своем борту вице-адмирала испанских галионов! Он был набит доверху сокровищами и продовольствием, и, что особенно вселяло надежду на будущее, он был вооружен пятьюдесятью четырьмя пушками, в основном бронзовыми, с огромным количеством боеприпасов.

Именно с этого места данная история становится наиболее удивительной.

Высадив на пустынном берегу Санто-Доминго своих пленников, оставив при себе, однако, нескольких испанских матросов для ведения корабля (отдавших предпочтение новым хозяевам по сравнению со старыми), что, казалось бы, должны были сделать флибустьеры?

Может быть, имея в руках такой мощный вооруженный корабль, они начали наводить ужас на все близлежащие берега? Или, возможно, они накапливали где-нибудь захваченные сокровища, как поступило бы большинство корсаров?

Но нет!

Они преспокойно вернулись в Европу, где, окончательно покончив с поисками приключений после единственного нападения, зажили спокойной жизнью добропорядочных буржуа, обеспеченные добытым за морем богатством.

Пьер из Дьеппа, который несколько мгновений был Большим, а скорее, хорошим психологом, ловким и «везучим», заслуживал все-таки прозвище Пьер Мудрец.

По рассказам Эксквемелина пример его единственного удачного штурма явился надолго движущей силой, толкающей других флибустьеров на поиски объектов испытания судьбы и применения их невероятной ловкости.

ПЬЕР ФРАНЦУЗ, ХИТРЕЦ

Другой известный Пьер был родом из Дюнкерка. Вооружив небольшую бригантину со своими двадцатью шестью товарищами, он также прибыл в далекие моря, чтобы попытать счастья в местах, где проходили морские пути торговых кораблей; но он также добился лишь того, что провизия вся закончилась, а корабль пришел в полную негодность и держался на плаву только потому, что матросы постоянно работали насосами для откачивания воды.

Пьер решил, что пора сменить и корабль, и способ поймать удачу.

Он хорошо знал, что в устье реки Ачи, на близлежащих отмелях, испанцы организовали добычу жемчуга. Несчастные туземцы использовались ими как ныряльщики — иногда они умирали, нырнув на большую глубину, — с дюжины лодок, сгруппированных около более солидного барка «Капитан»; вся эта группа защищалась военным кораблем «Армадилла», вооруженным двадцатью четырьмя пушками и двумя сотнями людей.

Приняв невинный вид молодого волчонка, бригантина Пьера Француза подошла к маленькой эскадре. Понимая, что имеют дело с грабителями морей, лодки подтянулись ближе к своему «Капитану», переправив на него своих лучших людей, в то время как их «сторожевой пес» медленно приближался к ним, с трудом преодолевая сильный бриз.

Ночью Пьер Француз без труда захватил «Капитана», пятьдесят членов экипажа которого никогда не держали оружия в руках. И, надо сказать, вовремя, так как бригантина, считая, что уже достаточно послужила на своем веку, воспользовалась этим моментом и пошла ко дну, без сомнения рассерженная тем, что ее насосы были на мгновение оставлены бойцами.

Но военный корабль «Армадилла» был уже близко. Что делать?

Пьер Француз заставил всех испанцев спуститься внутрь корабля и, приставив к ним вооруженных и решительных стражников, приказал им молчать. Когда глубокой ночью при свежем ветре военный корабль наконец подошел совсем близко к захваченному «Капитан», Пьер начал кричать на чистом испанском языке:

— Победа! Победа! Старая развалина, которая хотела нас захватить, сама попалась! Посмотрите на ее обломки крушения, плавающие в воде!

Затем он заставил своих товарищей горланить «Победа!», стараясь четко произносить окончание слова на испанский манер.

Военные с «Армадиллы», услышав такие радостные крики, поверили, что каким-то образом «Капитан» взял верх над корсарским судном, что было безусловно удивительной победой для барка, занимающегося исключительно добычей жемчуга. Но национальная гордость взыграла и усыпила их подозрения. При нестихающем ветре операция по пересадке людей с одного борта на другой представлялась весьма сложной. Поэтому решено было заняться пленниками завтра утром.

На превосходном кастильском наречии Пьер Француз, а скорее Пьер Обманщик, отвечал, что ничего не случится с пленниками за одну ночь, тем более, что большинство «грабителей» было убито при нападении.

Как только военный корабль мирно расположился неподалеку, Пьер велел поднять паруса и под покровом черной ночи выйти в открытое море.

Но, увы! Ветер начал стихать и совсем прекратился. Экс-«Капитан» жемчужной флотилии застыл в объятьях полного штиля в нескольких милях от вооруженного до зубов корабля и в таком положении встретил рассвет; утром, разумеется, он был замечен, обман раскрылся и началась погоня. Весь день два корабля кружились друг около друга среди абсолютно спокойного моря, так и не сумев ни сблизиться, ни, увы, разойтись. К вечеру долгожданный бриз дал преимущество испанцам, и Пьер Француз, надеясь больше на свой разум, чем на свой новый корабль, велел спустить паруса.

Партия была проиграна, но не жизнь. Он запер испанских пленников в трюм и вступил в переговоры с капитаном военного корабля: либо он пустит ко дну захваченный барк, при этом он погибнет сам, а с ним и пленники, и добытый жемчуг, либо он сдастся при условии, что ему и всем его товарищам будет сохранена жизнь и их не отправят, как этот часто случалось, работать каменщиками на строительстве какой-нибудь крепости. Ибо, как свидетельствует Эксквемелин, флибустьеры не уважали ручной труд.

Военные соглашаются на второе предложение и препровождают флибустьеров в Картахену, где губернатор, полагая, что и так к ним была проявлена высочайшая милость в том, что им сохранили жизнь после того, как они убили многих испанцев, в том числе Альвареца, заставил их работать на строительстве бастиона. Но, надо сказать, сей губернатор оказался столь любезен, что по прошествии двух лет отправил пленных флибустьеров в Испанию, откуда, уже свободными, они перебрались во Францию, а потом снова в Америку, чтобы «возместить убытки за счет испанцев, которые заставили их работать два года бесплатно»!

Эта небольшая история, которая, в общем, более комичная, чем прославленная боями, показывает с одной стороны изобретательный ум флибустьеров, а с другой — поведение испанцев, которые неплохо относились к своим противникам и даже отпускали их на свободу, точно так же, как это делалось в Европе по отношению к корсарам, не заботясь ни в том, ни в другом случае о риске когда-нибудь встретить их среди своих врагов. Подобные нравы, несмотря на некоторую дикость, имевшую место, все-таки были менее безжалостные, чем современные.

ЧУДЕСНЫЙ ПОБЕГ БАРТОЛОМЬЮ

Он был родом из Португалии и на Ямайке, базе английских корсаров, снарядил для морских боев плохонький барк, оседающий под тяжестью четырех огнестрельных орудий, выстреливающих подряд по три ядра, и тридцати человек команды.

Недалеко от мыса Корриентес (на юго-западе Кубы) Бартоломью атаковал испанский корабль и, подойдя к нему вплотную, умудрился взять его на абордаж. Сплотившись на корме своего барка, флибустьеры во главе со своим капитаном подняли бешеную стрельбу, причем с такой меткостью, что каждый выстрел укладывал одного противника. Преувеличение? Нет. Флибустьеры были великолепными стрелками.

Короче, через пять часов, они стали хозяевами испанского корабля; флибустьеры потеряли при атаке десять человек и, посадив своих побежденных противников в лодки вместе с провизией, чтобы те сумели добраться до своих, остались только в количестве пятнадцати человек на борту захваченной громадины. Могли ли они противостоять трем испанским вооруженным торговым кораблям, которые им повстречались некоторое время спустя?

Бартоломью, однако, был хорошо принят испанским капитаном, но губернатор Сан-Франциско и Кампече (Мексика), раздраженный жалобами торговцев, уверявшими его, что Бартоломью «совершил больше злодеяний, чем все остальные авантюристы вместе взятые», велел заковать его в цепи по рукам и ногам на борту одного из рейсовых кораблей в ожидании казни через повешение.

Однако Бартоломью нашел способ освободиться от цепей; затем он отыскал два глиняных кувшина, которые тщательно закупорил и прикрепил на спине наподобие спасательного жилета, после чего убил часового и бесшумно погрузился в море. Ему пришлось плыть несколько часов среди черной ночи, стараясь не сбиться с пути, пока он не выплыл на берег, где недалеко от кромки прибоя высился лес; в этом лесу он и спрятался. Но он не чувствовал себя в безопасности на суше, где знаменитые «кровожадные псы» не замедлили бы его выследить. Тогда Бартоломью решил пойти по воде вдоль реки и шел так три дня и три ночи, не выходя ни на шаг из воды, правда теплой, благодаря здешнему климату.

Наконец, решив, что все считают его утонувшим, он снова вышел на берег моря и пошел в сторону залива Тристе (Юкатан), до которого надо было преодолеть расстояние порядка 175 км и где, как он знал, в любое время года можно было найти «береговых братьев». На суше эта дорога представляла собой нелегкий путь из-за большого количества диких животных и наличия многочисленных рек и их рукавов, кишащих кайманами, аллигаторами и акулами. Перед тем как войти в реку, наш путешественник должен был бросить в воду камни, чтобы разогнать этих чудовищ и идти вперед, полагаясь на удачу, которая, надо заметить, его не покидала. Пройдя половину пути, он оказался в мангровом лесу, настолько заросшем, что ему пришлось пробираться сквозь него около тридцати километров, не касаясь ногами земли. Наконец, только через двенадцать дней, питаясь исключительно моллюсками из раковин, Бартоломью прибыл на берег залива Трист, где нашел своих старых знакомых, французов и англичан, из которых сразу сколотил команду, горя желанием вновь заняться морским разбоем.

В распоряжении Бартоломью и его новой команды были лишь каноэ, выдолбленные в кусках дерева. Но они надеялись применить свой проверенный способ для получения в свою собственность настоящего корабля.

На одной из лодок Бартоломью с дюжиной друзей, смешавшись с лодками рыбаков, достигли Кампече и ночью подплыли к испанскому кораблю.

— Кто здесь? — окликнул их часовой.

Бартоломью, который тоже превосходно говорил на кастильском наречии (это было обычное явление для тех мест), ответил, что они испанцы и им поручено доставить на борт корабля кое-какой товар, минуя таможню. Поэтому, продолжат он, надо действовать бесшумно!

Любой моряк любит «надуть таможенника»; часовой позволил им подняться на борт, где флибустьеры, действительно бесшумно, убили его, как и всех его товарищей, затем перерубили канаты и вышли в море. Днем они были уже за пределами видимости из Кампече. Зайдя в Тристе, чтобы забрать остальных своих товарищей, они взяли курс на Ямайку, намереваясь там оснастить свой новый корабль, который был чисто торговым, подходящим оружием. Но вблизи южной части Кубы их корабль попал в шторм и налетел у острова Пинос на рифы Хардинес.

Потерян корабль, потерян огромный груз какао.

Тем хуже для испанцев. Надо начинать все заново. Наши незадачливые флибустьеры кое-как добрались до Ямайки, откуда Бартоломью еще не раз отправится, как пишет Эксквемелин, на поиски многочисленных приключений, которых хватило бы на множество романов, прежде чем, будучи менее удачливым, чем Пьер Большой, и более упрямым в своих действиях, окончит свои дни в нищете, но в своей кровати — или убогом ложе, — а не в бою.

КАПИТАН РОК, ОПРАВДЫВАЮЩИЙ СВОЕ ИМЯ

Уроженец Гронингена, сын голландского торговца, он получил, однако, прозвище Бразилец, так как, будучи юношей, в сопровождении родителей прибыл в эту страну, где к тому времени жило уже довольно много его соотечественников. Когда в 1641 году португальцы снова стали хозяевами этих земель, Рок, уже достигший возраста молодого мужчины, занялся торговлей на Антильских островах, принадлежащих Франции, где он выучил французский язык так же великолепно, как до этого португальский и диалект бразильских индейцев.

Но здесь он не сумел договориться со своими соотечественниками и переправился на Ямайку, где с присущей ему легкостью выучил и английский язык. Рок со своими новыми английскими друзьями участвовал в трех морских набегах в должности простого матроса, прежде чем ему доверили командование бригантиной, с которой ему удалось захватить большой красивый галион и привести его в качестве трофея на Ямайку.

Эксквемелин, который знал Рока в то время, так рисует нам его ужасный портрет:

«У него мужественный вид и крепкое телосложение, рост средний, но выглядит он солидно, лицо в ширину больше, чем в длину, глаза и брови достаточно большие, взгляд гордый и всегда смеющийся.

Он ловко обращается со всеми видами оружия, которыми пользуются индейцы и европейцы; он такой же хороший лоцман, как и бравый солдат, но в драке бывает ужасен, ничего не видя от ярости. Он ходит всегда с обнаженной саблей в руке, и горе тому, кто позволит себе хоть малейшее замечание в его адрес: Року не составляет ни малейшего труда разрубить обидчика пополам или снести ему голову. Он наводит страх на всю Ямайку, но, однако, можно сказать, что его любят больше, когда он пребывает натощак, чем боятся, когда он изрядно выпил.

К испанцам Рок относится с крайним отвращением и поступает с ними настолько жестоко, что, когда он берет в плен некоторых из них и те отказываются говорить, где прячут деньги, или отвести к своим загонам, где пасут кабанов, то он заставляет их умирать мученической смертью. Иногда он применяет даже варварские методы, привязывая некоторых несчастных к вертелу и жаря их над огнем. Многие из его жертв считают, что он испанец, так как он великолепно говорит на их языке. Они называют его злодеем, позорящим свой народ».

Однажды, когда корабль Рока был выброшен штормом на берег и разрушен в районе испанского побережья Кампече, капитан с тридцатью товарищами тоже направился в сторону залива Тристе, но не прячась, а шагая по проторенной дороге.

Более сотни испанцев бросились за ним в погоню и вскоре настигли небольшой отряд, но все они были перебиты безжалостными флибустьерами, которые потеряли в бою только двух человек, да двое были ранены; они забрали себе лошадей поверженного противника, а также всю провизию, вино и тростниковую водку. Два дня спустя, достигнув берега моря, Рок и его спутники увидели барк, хозяева которого были заняты рубкой сандалового дерева; один, без товарищей, Рок тихо подошел к самому берегу и спрятался в кустарнике, где просидел всю ночь, а рано утром, когда рубщики снова принялись за свою работу, он завладел судном.

К несчастью, на судне не оказалось никаких съестных припасов, кроме соли. Соль? Флибустьеры быстро забили нескольких лошадей, засолили их мясо, чтобы оно могло сохраниться под тропическим солнцем. Рок милостиво оставил испанским дровосекам других лошадей (отнятых у солдат) и обратился к ним с такими словами: «Я вас вовсе не надуваю, эти лошади стоят больше, чем ваш барк, к тому же вы не рискуете утонуть!»

Барк доставил Рока и его оставшихся двадцать шесть товарищей к Кампече, где они надеялись захватить более крупный корабль. Но они оказались менее счастливыми, чем Пьер Француз, и их затея не удалась. Взятые в плен, флибустьеры были извещены, что их ожидает виселица.

Тогда Року пришла в голову чудесная мысль. Он собственноручно написал письмо на испанском языке от имени грозного, мощно вооруженного флибустьера. Если, писал этот мифический, но ужасный персонаж, Рок и его спутники не будут содержаться как военнопленные и не будут отправлены в Европу, то он и его люди атакуют Кампече, перекроют все выходы и убьют всех испанцев, которые им попадутся.

Подобная угроза не казалась абсурдной: город уже один раз был захвачен отрядом флибустьеров, и это вполне могло повториться и во второй раз. К тому же, письмо было доставлено губернатору рабом, выдавшим себя за пленника ужасного неизвестного капитана (и которому Рок обещал даровать свободу за удачно выполненное задание); этот губернатор решил проявить осторожность, никого не повесил, а отправил Рока с его людьми в Испанию с первой королевской флотилией.

На борту галиона, который нес пленников к берегам Испании, Рок сумел так расположить к себе капитана, что ему предложили перейти на службу к испанскому королю. Он отказался. Но, пользуясь хорошим к себе отношением команды, он на борту корабля занимался тем, что с помощью гарпуна или стрел, пущенных из лука, с невероятной ловкостью поражал рыб, которых богатые испанцы не отнимали у него, а покупали! За время пересечения океана Рок заработал таким нехитрым образом 500 экю.

По прибытии в Испанию это небольшое денежное пособие позволило ему перебраться в Англию, затем… на Ямайку, где он снова начал свою войну против испанцев, объединившись с двумя французами, один из которых, Трибитор, имел славу опытного и доблестного флибустьера.

Трое закаленных в боях мужчин решили больше не нападать на торговые корабли в море, которые проходили в этих местах все реже и реже, а защищены были все лучше и лучше, а напасть на порт — такая тактика после данного случая стала применяться повсеместно. Они выбрали Мериду на Юкатане. Выданные туземцем, флибустьеры потерпели страшное поражение, но Рок, хотя и вел в атаку своих людей в первых рядах, сумел скрыться, в то время как Трибитор расстался с жизнью. Рок же еще долго продолжал вести жизнь флибустьера, полную удач и поражений.

ЖАН ДАВИД, СПЕЦИАЛИСТ

Нападения флибустьеров на города участились. Одна из первых удачных попыток захватить порт была предпринята Льюсом Шотландцем, который ворвался в Сан-Франциско в Кампече, разграбил город и, погрузив добычу на свой корабль, беспрепятственно ушел в море. Мансфельд тоже сделал несколько удачных вылазок на том же побережье, но потерпел неудачу у Картахены из-за раздоров между французскими и английскими матросами своей команды, не поделивших между собой съестные припасы.

Жан Давид был родом из Голландии. Прибыв с Ямайки, он «специализировался» на нападениях на корабли, идущие в Никарагуа.

Когда одна из его боевых кампаний не принесла желаемого результата, он с невероятной ловкостью проник в огромное озеро в Никарагуа, расположенное примерно в 300 км от берега моря, плывя против течения в глубь страны на корабле, управляемом индейцем, сначала вдоль узкой речки Сент-Жан, а потом и по самому озеру. Здесь он спрятал свой корабль под большими, нависающими над водой деревьями, оставил десять человек на борту, а остальных восемьдесят пересадил в три лодки; затем ночью лодки поплыли к городу Гранада, расположенному в самом дальнем конце озера и находящемуся, однако, под защитой гарнизона из 800 хорошо вооруженных солдат.

Подплыв в полночь к городу, Давид ответил часовому, что он вернулся с рыбалки. Два его человека, выпрыгнув из лодки на берег, бесшумно убили доверчивого часового. Проводник-индеец провел большую часть отряда флибустьеров к городу, в то время, как другой туземец отвел лодки в условленное место, где остальные члены отряда должны были ждать своих товарищей, чтобы быстро погрузить добычу.

Как только флибустьеры подошли к городу, они разделились; индеец начал стучать в двери горожан; те открывали и их сразу хватали за горло; под страхом смерти испуганные люди отдавали бандитам все, что у них было. Затем были подняты с постелей ключники самых больших церквей, у которых отобрали ключи, а затем вынесли из божьих обителей всю золотую и серебряную утварь, которую только смогли унести.

Этот тихий грабеж длился уже два часа, когда несколько слуг смогли вырваться из рук авантюристов и известить всех жителей, что в город проник враг, они звонили в колокола и призывали всех к оружию. Авантюристы проворно перенесли всю добычу в поджидавшие их лодки и уплыли, не помышляя о продолжении грабежа. Испанцы бросились было за ними в погоню, но не смогли им помешать уйти. Наоборот, флибустьеры привезли на свой корабль нескольких пленных, которые получили обратно свободу только за выкуп в 500 коров; такое стадо было необходимо флибустьерам для пополнения своих съестных запасов для обратного пути. Испанцы предприняли атаку на флибустьерский корабль, но были вынуждены отойти.

Добыча составила, больше за счет серебра, чем за счет драгоценностей, примерно 40 000 экю, не считая мебели, которую грабители, хватая все на своем пути, побросали в лодки. Экспедиция в целом длилась всего восемь дней; добычи хватило на время, не намного большее, так как флибустьеры вдоволь выпили и съели, вернувшись на Ямайку!

Жан Давид еще раз дал о себе знать, захватив с горсткой людей Сент-Огастен во Флориде, порт, защищенный крепостью. Но жители города были столь бедны, что добычи хватило лишь на два дня загула.

ДРЕЙФУЮЩИЙ ВЕТЕР, ИГРОК

Чтобы дать понять, что такое «загул», расскажем коротко историю одного флибустьера с острова Тортуга, который был награжден данным прозвищем, немного смешным, так как для моряков это корабль может дрейфовать (остановленный принудительным образом, не взирая на рвущийся из рук парус) на ветру, а не сам ветер, разве только при полном штиле. Прозвище появилось, безусловно, после какой-нибудь авантюры, достойной этого шумного хвастливого человека.

Итак, Дрейфующий Ветер вернулся на Тортугу, получив деньги за свою корсарскую службу в размере 500 экю.

Он не собирался пропить все деньги, а хотел сыграть. На борту корабля игра была запрещена; игроки отыгрывались Только на берегу, хотя многие компании флибустьеров в своем кругу договаривались о запрете игры даже в порту.

Дрейфующий Ветер быстро все просадил. Он одолжил у своих товарищей сто пистолей (около 25 000 франков 1956 года), которые он с таким же успехом проиграл. Его компаньоны были в ярости и заставили его работать в порту, пока он не получит нужную сумму денег. Он быстро заработал требуемую сумму, расплатился с долгами, но как только у него на руках оказалось чуть больше, чем пятьдесят пиастров, он их все поставил на игру. На этот раз его ожидал триумф: он выиграл 12 000 экю.

Это была большая удача, которая требовала бережного к себе отношения: необходимо было сохранить свалившееся с неба сокровище. Дрейфующий Ветер покупает корабль и отправляется со своим огромным состоянием к месту своей «службы», в Англию, через Барбадос. Но здесь он встречает еврея, у которого выигрывает 12 экю серебром, затем целый груз сахара, мельницу для сахара и в придачу еще двадцать рабов.

Дальнейшее можно предугадать: Дрейфующий Ветер снова все это проигрывает, а кроме того и собственное состояние, и даже свою одежду.

Ему оставалось только снова вернуться на Тортугу и оттуда провести несколько морских набегов. В течение ряда месяцев Дрейфующий Ветер «заработал» 6000 или 7000 экю, которые собирался частью пропить, а часть поставить на игру. Но вмешался губернатор господин д’Ожерон, который заставил его отдать ему деньги в обмен на кредитный чек на большую сумму, подлежащий оплате во Франции, и на хороший совет ехать лечить свой ревматизм в свою родную страну, где бывший игрок заживет по-королевски, как когда-то Пьер Большой.

Так и было им сделано? Сначала Дрейфующий Ветер так и поступил. Но потом он стал изнывать от скуки, сожалея о покинутых жарких тропиках, и, не выдержав французской жизни, отправился в путь к дальним островам на борту большой каравеллы с латинскими парусами, груженной всякими товарами, в которые он вложил все свои деньги. К несчастью, каравелла была захвачена в бою двумя голландскими судами из Остенде, управляемыми испанцами, но лишь после того, как Дрейфующий Ветер был убит.

Можно сказать, что он умер «при исполнении».

МОНБАР, ГУБИТЕЛЬ

Флибустьеры, в целом, безусловно не являлись образцом хорошего воспитания. Но случались исключения, хотя эти исключения не приводили к появлению менее жестоких грабителей морей.

Монбар, лангедокский дворянин, был по натуре пылкий и благородный молодой человек. В хорошем колледже, где Монбар получил образование, он изучил неприглядную историю завоевания «Индии» испанцами, прочитал рассказ доброго «индейского епископа» Лас Касаса, ставшего на защиту несчастных туземцев и заклеймившего позором своих братьев по вере. В результате Монбар затаил жгучую ненависть к иберийцам.

Рассказывают, что во время праздника в колледже, принимая участие в постановке комедии, он играл роль французского дворянина, с которым некий идальго должен был вести «блистательную» дискуссию. Во время репетиций Монбар вел себя сдержанно, но когда наступило время представления спектакля, он, разгорячившись от своих амбиций в споре с «испанцем», заменил свою очередную реплику ударом кулака с последующей попыткой задушить партнера.

Узнав, что разразилась война, Монбар сбежал из родительского дома и предстал перед одним из своих дядей, офицером морского флота, стоящего в Гавре, с просьбой взять его на корабль. Дядя зачислил юношу в команду корсарского корабля, которым сам командовал.[35]

Про каждый парус, появлявшийся на горизонте в море, Монбар спрашивал всех, не испанский ли это корабль. Наконец он дождался: далеко в море показались паруса ненавистного врага. Молодой человек был так возбужден предстоящей встречей, что дядя, полагая опасным такое повышенное проявление эмоций, запер племянника на ключ в своей каюте.

Как? Абордажная схватка, шум которой отчетливо был слышан Монбару, пройдет без него?

Он выламывает дверь, прыгает на борт вражеского корабля со шпагой в руке. Он наносит удары во все стороны, колет, рубит, больше похожий на демона, чем на фехтовальщика, как «ангел-губитель». Потом Монбар должен будет всю жизнь подтверждать это прозвище.

Эксквемелин, который знал его и ухаживал за ним, так рисует его портрет:

«Монбар был живой, возбужденный и горячий юноша, настоящий гасконец. Высокого роста, широкоплечий, ладно скроенный, он имел благородный и бравурный вид, доказывая преимущество сильной расы во время битвы. Это был смуглый черноволосый красавец; что же касается его глаз, то только любимая женщина могла бы увидеть их на близком расстоянии и разглядеть их форму и цвет, так как густые лохматые брови нависали арками над глазами и выдавались вперед так далеко, что глаза исчезали под ними, как под темными сводами. Одно только его появление, его угрожающий вид вселял в противника ужас. Говорят, в схватке он сначала обеспечивал себе победу своей выправкой и всем своим поведением, деморализуя врага, завершая в конце свой триумф ударами сильной руки».

Вернемся к первой битве — и к первой победе — Монбара, трофеи оказались богатыми: 30 000 тюков хлопковых тканей, великолепные ковры, 2000 тюков шелковых тканей, сотни бочонков с бесценным фимиамом и другие не менее ценные вещи, такие как пряности, огромные бриллианты. (Монбар говорил про них: «Как пуговицы для одежды».) Дядя был очарован сокровищами. Монбара радовал только вид крови многочисленных убитых испанцев.

На Тортуге буканьеры принесли на борт корабля копченую свинину в обмен на водку и пожаловались на свою жизнь, на то, что больше не смогут снабжать флибустьеров мясом, так как испанцы разрушили их буканы.

— А почему вы терпите это? — прервал их жалобы молодой Монбар.

Буканьеры утихомирили пылкого юношу и ответили с яростью:

— Мы, молодой человек, не терпим их действий, но испанцы пользуются моментами для своих злодеяний, когда мы уходим на охоту. Ну, ничего, вот мы соберем отряд и…

— И, — перебил снова с горячностью молодости Монбар, — если вы позволите, я возглавлю ваш отряд…

— Возглавишь наш отряд?

— Послушайте меня! Я это сделаю не для того, чтобы командовать вами, а для того, чтобы испанцы увидели меня в первых рядах!

Этот прямой и гордый ответ почти подростка пришелся по душе суровым буканьерам, которые сразу почувствовали в нем эту смесь высокого ума и отваги, развиваемых в молодых дворянах системой воспитания того времени. Конечно, буканьеры обладали опытом, выносливостью и недюжинной силой, но этот мальчик обладал «сердцем», как тогда говорили, и умом. Несмотря на его юный возраст и белые руки, они согласились считать его своим главарем.

ДО ПОСЛЕДНЕГО

Но что скажет на это дядя? Он не может отпустить молодого человека в такую авантюру.

Монбар дает дяде слово, что вернется до начала подготовки кораблей к отплытию.

Затем он садится в лодку буканьеров и плывет с ними к берегу Санто-Доминго.

Удача улыбается ему: он сразу замечает на берегу отряд испанских кавалеристов. Монбар рвется в бой, как сумасшедший.

— Подождите, капитан, — обращается к нему старый буканьер, подмигнув одним глазом, — мы возьмем всех этих людей, и ни один не сбежит.

Тогда, как будто не заметив врага, благородный капитан велел поставить палатки для ночлега на большом расстоянии друг от друга, после чего буканьеры пустили по кругу бутылочные тыквы с водкой, делая вид, что напиваются.

Испанцы, завидев небольшой отряд буканьеров, спрятались за деревьями, ожидая, пока охотники опьянеют, чтобы потом напасть на них и всех перебить.

А в это время посланцы устремились в лес, чтобы вызвать на подмогу соседних буканьеров. Как только наступила ночь, хозяева палаток тихо покинули свои временные жилища и рассредоточились в кустах вокруг лагеря.

На рассвете произошло то, что и предвидел хитрый старый охотник. Испанцы, полагая, что все буканьеры напились и спят, в открытую направились к их лагерю, выпустив впереди себя индейских рабов.

Как только они подъехали к палаткам, буканьеры с криками бросились на испанцев, которые из-за большого расстояния между палатками оказались разделенными на маленькие группы, мгновенно окруженные нападавшими.

Монбару удается завладеть лошадью, он бросается на пытающихся сбежать врагов и истребляет их всех одного за другим, оставляя открытым путь для индейцев, которым он кричит «amigo, amigo» и обещает свободу. Эти несчастные приветствуют его, сплачиваются вокруг него и поливают стрелами своих бывших хозяев. И среди этих индейцев, выполняя клятву мести, которую еще в колледже он дал перед душой умершего Лас Касаса, Монбар добивается обещанной блестящей и полной победы: ни один испанец не спасся.

Страшная битва как раз закончилась, когда вдалеке раздался гром пушечного выстрела: дядя начинал готовить корабли к отплытию. Монбар спешит к морю, рассаживает по лодкам своих новых товарищей, а также и индейцев, которые не хотят с ним расставаться, и в назначенный час возвращается на Тортугу.

Дядя решил доверить своему отважному племяннику испанский трофей — великолепный корабль, а также несколько матросов для поддержания его в надлежащем порядке и лейтенанта, опытного в навигации, чтобы восполнить невежество молодого человека в науке управления кораблем, которую нельзя заменить отвагой и горячим нравом. Буканьеры и индейцы, проверенные в бою, получили должности «военных» на борту корабля.

Два корабля, оборудованные всем необходимым, вышли в море на поиски врага.

Вскоре они встретили четыре мощно вооруженных испанских корабля, по два на каждый корсарский корабль.

Можно лишь догадываться, что произошло дальше. Скорее всего, дядя Монбара слишком сильно послал свой корабль навстречу противнику: произошло страшное столкновение, корсарский корабль со всего размаху врезался в одного из своих врагов, отбросив его на второе испанское судно; в результате, все три корабля, получив огромные пробоины, пошли ко дну со всеми, кто был на борту.

Монбар в это время потопил первого своего противника, затем после абордажной схватки завладел вторым испанским судном, сбросив в море весь его экипаж.[36]

Во главе двух новых кораблей, быстроходных и мощно вооруженных, — и не забыв произнести надгробную речь о своем дяде, «великом человеке на море и на земле», который, несмотря на свою подагру, всегда неотступно преследовал врага, — Монбар стал королем этих вод, выходящих из пролива вблизи Санто-Доминго, окруженный верной командой индейцев, которые его боготворили.

В отличие от других флибустьеров Монбара не интересовали сокровища, размеры добычи, загулы, азартные игры и даже женщины. То, что он хотел больше всего, была пролитая кровь испанцев.

Однако Монбар никогда не прибегал к пыткам; он удовлетворялся даже тем, что испанцы просто сдавались в плен, и хорошо обходился с пленниками.

Добавим с сожалением: Монбар всегда продолжал вести бой как можно дольше, чтобы убить больше врагов, отомстить за индейцев и как можно дольше получать наслаждение от пролитой крови.

Никто не знает, как он окончил свои дни.

НАУ ОЛОННЭ: ПЛОХОЕ НАЧАЛО

Жан-Давид Нау, родившийся в 1630 году в местечке Сабль-д’Олоннэ в Пуату, был одним из самых знаменитых флибустьеров и, без сомнения, тем, кто «больше других послужил идее показать испанцам в Америке величие французского оружия и укрепить наши зарождающиеся колонии в самом начале их создания».

В возрасте двадцати лет Жан-Давид взошел на корабль в Ла-Рошели как нанятый на службу к одному плантатору Антильских островов, заключив с ним обычный контракт: три года практически рабской работы на плантации, бесплатной, но оплачивался переезд и по истечении срока можно было самостоятельно обосноваться в колонии.

Когда прошли эти тяжелые три года, Олоннэ примкнул к буканьерам на Санто-Доминго, где сразу выделился в непрекращающихся схватках с испанцами. Но, как повествует Эксквемелин, он «заскучал» от такой жизни и проникся желанием вести морские набеги вместе с флибустьерами острова Тортуга; после первых же рейсов он показал себя одним из лучших бойцов; очень быстро его товарищи выбрали Олоннэ своим капитаном; господин дю Россе выдал ему постоянный патент о корсарской службе.

Но после нескольких добытых вражеских судов неудачный выход в море молодого корсара привел его к потере своего корабля. Господин де Ла Плас, который с 1663 по 1665 годы управлял Тортугой, сам лично доверил Олоннэ новый корабль, который тот тоже разбил. Решительно, новая служба начиналась плохо. К тому же, его команда, потерпевшая кораблекрушение, едва добравшись до берега, безоружная, была схвачена испанцами, которые убили почти всех; самого Нау, раненного в короткой схватке, и несколько его товарищей было решено доставить как пленников в Кампече. Но по дороге им удалось обезоружить некоторых конвоиров и освободиться. Вновь завязалась жестокая драка. Но, чудом оставшийся невредимым, не считая неглубокой раны, Олоннэ вымазался кровью убитых и лег на землю между ними. Когда испанцы удалились, оставив многих своих солдат лежать на земле и даже не позаботившись об их захоронении, Нау поднялся, снял одежду с одной из своих кастильских жертв, надел ее на себя и добрался до ближайшего города; здесь он собрал нескольких индейских рабов, которым обещал, как это было принято, свободу; маленький новый отряд похитил лодку, на которой они могли бы достичь берегов Тортуги. Сначала они пересекли Юкатанский пролив, имеющий ширину 200 км и очень опасный, это морское путешествие еще более удивительно, чем подобное, предпринятое Диего Мендесом[37], но которое, кажется, было обычным делом для флибустьеров, и особенно, в сторону Ямайки, что похоже на чудо. Затем надо было пройти 1200 км вдоль берегов острова Куба, что таило другие опасности, так как здесь хозяйничали испанцы, особенно в районе Сантьяго. Наконец оставалось преодолеть, если повезет обойтись без неприятных встреч, пролив, который сегодня называется Наветренный, между Кубой и Санто-Доминго, имеющий ширину 80 км и мало судоходный для каноэ.

Завершив этот удивительный морской переход, Нау, освободив индейцев, больше ни о чем не думал, кроме мести за себя и за своих товарищей, погибших от руки испанских варваров, позволивших себе убивать безоружных, потерпевших бедствие людей; он рвался в бой отомстить испанцам и, одновременно, разбогатеть за их счет.

ФОРТУНА РАЗВОРАЧИВАЕТСЯ

С командой в двадцать одного человека и с одним врачом-хирургом Олоннэ снарядил небольшой корсарский корабль, который через некоторое время вместе с еще одним завоеванным рыбачьим барком подошли сообща к Кубе.

Но они были обнаружены с острова; добыча ускользала из рук флибустьеров; да еще туземцы объявили о приближении легкого испанского фрегата, вооруженного десятью пушками и с экипажем в восемьдесят человек, спешащего для защиты берега от пиратов.

Не ведая страха, Олоннэ вскричал:

— Отлично, братья мои! Мы скоро пересядем на этот прекрасный корабль!

Военный корабль уже появился близко от берега и встал на якорь в очень маленькой бухточке, зажатый между береговыми косами, на которых росли раскидистые деревья, склонив над водой свои густые ветви. Ночью в полной тишине флибустьеры проскользнули на своих каноэ под деревья и устроили засады на двух выдающихся в море береговых косах при выходе из бухты, пользуясь своими лодками, вытащенными на сушу, как прикрытием. На рассвете они предприняли беспорядочную стрельбу по фрегату. Испанцы моментально дали отпор, но они не видели противника и поэтому, несмотря на частые ружейные залпы, не могли его поразить, при этом сами они несли тяжелые потери. Слишком поздно они догадались выйти в море. Только к полудню флибустьеры увидели, что фрегат начал маневрировать в сторону выхода из бухты, но «завидев кровь, льющуюся из щелей» военного корабля, они решили, что враг сломлен, и, столкнув свои лодки в воду (никто не говорит, сколько они сами при этом получили пуль), без труда взяли испанский фрегат на абордаж с двух сторон; это большое судно как раз в это время начинало отходить от берега, и поредевший экипаж не мог успеть одновременно проводить маневр (корабль все время запутывался в ветках деревьев) и защищаться от нападавших флибустьеров.

Олоннэ, по-прежнему полный ненависти и злобы, приказал прикончить всех раненых.

Один из рабов бросился на колени перед Нау и стал молить о пощаде: он «расскажет всю правду». — Правду? Какую правду?

Заинтригованный, Нау обещал этому человеку жизнь и даже свободу. Тогда раб признался, что он был взят на корабль в качестве палача: «Я должен был повесить всех пленников, которых взял бы мой капитан, чтобы устрашить ваш народ (Францию) и чтобы отныне вы не смели подходить к этому берегу».

Только колоссальное усилие воли и уважение к данному слову не позволили разъяренному Нау убить палача прямо на месте. Но он с лихвой отыгрался на его хозяевах и товарищах по команде: Нау заставил их по одному подниматься по трапу на палубу и, когда они постепенно появлялись над палубой, он собственноручно ударом сабли отсекал им головы.

Это ужасное обезглавливание — так любимое Монбаром — длилось, пока все пленники не были убиты, кроме одного последнего. Этот последний был отправлен с письмом к губернатору Гаваны. Нау писал ему, что выполнил его указания, проделав с его людьми то, что он сам хотел сделать с флибустьерами. Олоннэ добавил еще, что ему было очень приятно получить такие указания именно от него и что губернатор может быть уверен в том, что все испанцы, которые будут взяты в плен, будут подвергнуты той же процедуре. В конце письма Олоннэ пожелал губернатору самому оказаться в их числе, но что касается самого Нау, то он скорее покончит с собой, чем попадет в руки к испанцам.

Разумеется, губернатор захотел ответить на такое издевательское письмо еще большими жестокостями: он решил отправить посланцев во все порты «Индии» с приказами повесить всех французских пленных, которые находились в заключении, ожидая отправки в. Испанию.

Но члены его правления знали, к чему приводит война с пиратами, жаждущими возмездия, и заметили ему, что каждый месяц число испанцев, плененных англичанами или французами, было в сто раз больше, чем выходцев из этих стран, которых удалось схватить испанцам, и что реакция противника, которая незамедлительно последует после подобных официальных мер, как предлагает губернатор, будет иметь гибельные последствия для Испании. В результате, пока только один Олоннэ был объявлен вне закона.

Его это абсолютно не волновало. Он имел уже то, что ему было нужно: хороший корабль. В 1666 году на Тортуге Олоннэ повстречал другого известного флибустьера Мигеля Баска, который только что «поднялся» на корабль таким же способом, то есть взяв штурмом, под дулами пушек гавани Порто-Бельо, галион эскадры Тьерра Фирма с миллионом пиастров на борту. По указанию французских властей, которые примкнули к испанским и знали хорошо восточный берег Южной Америки (где они всего лишились), было решено сформировать небольшую эскадру. Олоннэ стал ее адмиралом, Баск возглавил «сухопутный отряд». После вербовки в матросы флибустьеров и буканьеров на Тортуге и на Санто-Доминго эскадра насчитывала почти 400 человек, находящихся на борту пяти небольших кораблей.

ОБРАЗЦОВАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

С самого начала выхода в море эскадре удалось захватить два корабля, из которых один был доверху нагружен какао, а другой начинен оружием, и оба трофейных корабля были значительно крупнее любого из эскадры.

Выгрузив какао на Тортуге для магазинов господина д’Ожерона, бывшее торговое судно, получившее новое название «Какаовая плантация», присоединилось к эскадре, имея на своем борту большую шумную команду молодых людей, включая двух племянников губернатора. Таким образом, эскадра уже насчитывала семь боевых единиц: Нау, возглавлявшего трофейный военный корабль, фрегат с 16 пушками и 120 членами экипажа; Муи Вокелена, вице-адмирала, находившегося на борту другого фрегата с 10 пушками и 90 членами команды; А. Дюпюи, командовавшего «Пороховницей», набитой боеприпасами и везущей также деньги для выплаты жалованья (видимо, практиковался уже не только дележ добычи в соответствии с долей каждого; это жалованье, несомненно, предназначалось «военным»), с 10 пушками и тоже 90 членами команды; Пьера Пикардийца, хозяина бригантины, с 40 матросами; Муизе, имевшего в своем распоряжении такую же бригантину; и, наконец, еще два небольших барка, имевших на борту по 30 человек каждый. Всего эскадра насчитывала 440 человек, наиболее многочисленное объединение флибустьеров за все время с начала открытия Америки.

Договор с флибустьерами заключался особенно строгий: не выполнивший приказ лишался своей доли добычи; кроме того, капитаны, проводники (отвечающие за неудачу своей жизнью), возможные раненые, должны были получать дополнительное вознаграждение.

Итак, эскадра взяла курс на Маракайбо (город в современной Венесуэле), находившийся в глубине огромного залива с тем же названием (200 км) около узкого входа в большую лагуну, вдававшуюся также на расстояние 200 км к югу в материк, на берегу которой располагался крупный по тем временам город Гибралтар.

Вход в лагуну был перекрыт многочисленными песчаными мелями, которые надо было проходить очень осторожно, делая все время замеры глубины, но кроме этого он был защищен фортом, который надо было разрушить, чтобы попасть в лагуну. Маракайбо был быстро захвачен эскадрой. Правда, богатые жители города успели сбежать в лучше защищенный Гибралтар. Но и этот город был захвачен. Данная экспедиция стоила эскадре жизней 100 человек, но испанский гарнизон был уничтожен почти полностью и добыча, увеличенная еще за счет выкупа, оказалась ошеломляющей: более 360 000 экю, не считая корабля, груженного табаком, уведенного эскадрой как боевой трофей. Возможно, самое сложное было «сложить воедино» все ценности, которые удалось захватить при грабеже города каждому матросу, солдату и даже юнге. Нау Олоннэ справился с этой задачей, и добыча была поделена по справедливости согласно принятому договору.

Ущерб, нанесенный флибустьерами в результате данной кампании, превысил сумму в миллион экю.

Вернувшись на Тортугу, все предались безудержному веселью. Заключение, сделанное Эксквемелином из предпринятой авантюры, стоит того, чтобы быть здесь приведенным:

«Пока не иссякли деньги, наши авантюристы были со всеми любезны; между ними происходили сплошные пирушки, танцы, веселье, клятвы в вечной дружбе. Некоторые из них, которым повезло в игре, заработали еще новые значительные суммы денег и уплыли со всем своим состоянием во Францию с намерением купить кое-какие товары, а потом по возвращении торговать ими здесь, как многие другие, разбогатевшие на торговле вином и водкой, а особенно ликером, который флибустьеры любили с такой страстью, что готовы были отдать за него все, что имели самого ценного. Это было на руку хозяевам кабаков и женщинам, так как большая часть денег разгульных авантюристов оседала в их кошельках. Губернатор тоже получил свою выгоду от этой кампании, так как он купил у Олоннэ груз какао вместе с захваченным кораблем, который он велел привести в порядок и отправил затем во Францию с тем же товаром; на этом он заработал 120 000 новеньких ливров. Он заслуживал этого барыша больше, чем кто-либо другой, ибо он рисковал своим положением и всем своим имуществом, а также нес существенные траты на содержание колонии. Впрочем, он любил честных парней, бесконечно оказывал им разные услуги и всегда следил, чтобы они ни в чем не нуждались».

Известно, что от всей этой удачной операции в действительности, господин д’Ожерон не получил ничего.

ЯРОСТЬ ОТ ОТЧАЯНИЯ

Олоннэ не был таким разумным, как Пьер Большой: он спустил всю свою долю и наделал долгов. В 1667 году он был вынужден снова отправиться в море на поиски добычи. Ему не составило особого труда найти себе множество компаньонов, которые почти все находились в таком же бедственном положении; к этим испытанным морякам примкнули также многочисленные «обитатели» острова, табачные плантаторы, которые даже «забросили карточный пикет, чтобы заняться морскими набегами».

Несмотря на отступничество Мигеля Баска, — который отплыл один и с 40 членами команды сумел снова завладеть Маракайбо, — Олоннэ с легкостью воссоединил шесть кораблей и 600 человек в свою эскадру. Закончив оснастку кораблей, он повел свою парусную флотилию на этот раз к озеру в Никарагуа, где мы уже видели чудесный успех Жана Давида.

Но Олоннэ, как он уже успел это продемонстрировать, потеряв ранее в борьбе с морской стихией два корабля, был куда более худшим моряком, чем воином: он не справился с течением, которое сносит всех к западу в сторону Гондураса, где его большой тяжелый корабль не смог лавировать и встать по ветру. Наши авантюристы вынуждены были задержаться вблизи этого скудного берега, не представляющего для них никакого интереса, на долгие месяцы, вынужденные грабить нищих индейцев, чтобы хоть как-то продержаться.

Наконец они прибыли к маленькому городку Сан-Педро, который был ими захвачен, несмотря на густую ограду из терновника с длинными иглами — ужасное испытание для людей с босыми ногами и имеющими на теле только рваные рубахи и матросские штаны. Во время этой операции по дороге к городу имела место страшная сцена — Нау заколол одного взятого в плен испанца, вырвал из груди несчастного сердце и съел его, еще трепещущее, для устрашения других пленных. Он совершил это варварское злодеяние, придя в отчаяние от невозможности выпытать у пойманных местных жителей секретную дорогу к городу, которой не существовало, а у пойманных жителей города узнать под страхом смерти расположение тайников, где спрятаны сокровища, которых тем более не существовало. Конечно, в городе было много разных товаров, но изможденные флибустьеры не взяли на себя труд их перетаскивать на корабль; они просто разрушили город и подожгли его. Эта история, очень жестокая, не имеющая никакого отношения к военным действиям, дошла до Франции в числе многих аналогичных, что привело в дальнейшем к осуждению вообще всех флибустьеров.

А пока наши герои, если можно так выразиться, не много преуспели: они все также находились у «негостеприимного» берега и все также нуждались во всем необходимом. Чтобы прокормиться, они были вынуждены соорудить из фибры и шильной травы сети и с помощью такого примитивного приспособления ловить черепах, надо сказать, любимое кушанье всех жителей островов.

Олоннэ поджидал какое-нибудь испанское грузовое судно; наконец одно появилось на горизонте. Судно было вооружено 56 пушками и всякой пиротехникой: гранатами, факелами, порохом в оболочках, зажигательной смесью, что было для него более полезно, чем артиллерия, чтобы защищаться от стаи маленьких флибустьерских кораблей. Первая атака пиратами испанского корабля была отбита. Но вторая, проведенная под покровом утреннего тумана, оказалась удачной: мощный корабль был взят на абордаж.

Увы! Он был нагружен писчей бумагой, товаром, с которым наши бравые парни не знали, что делать.

Покинутый своими лейтенантами Муи Вокеленом и Пьером Пикардийцем, которые увезли с собой значительную часть отряда флибустьеров, Нау снова начал курсировать в поисках объектов нападения перед заливом Гондураса, но снова потерпел аварию: налетел на рифы в Панамском заливе вблизи острова Перл.

Единственным выходом из положения было построить новый корабль. Но эта операция требовала много времени. Чтобы не умереть с голоду, пока будет идти строительство, флибустьеры охотились на обезьян, собирали крабов и даже выращивали овощи, в первую очередь, горошек, который созревал за шесть недель. В таких условиях могло возродиться людоедство, но, к счастью, ни один из потерпевших кораблекрушение не был съеден своими товарищами. Такая жизнь «Робинзонов» длилась почти год.

Наконец корабль был готов и Нау спустил его на воду реки Сент-Жан, чтобы попытаться достичь озера в Никарагуа. Но испанцы с помощью местных индейцев отбросили их; флибустьеры понесли при этом большие потери.

В начале 1671 года Олоннэ с горсткой людей, еле живых от голода, причалил на своем полуразрушенном корабле к берегу самого маленького из островов Бару в заливе Дарьен недалеко от Картахены.

Этот остров был населен индейцами племени «бравос», свирепыми и непримиримыми воинами, они-то, действительно, были настоящими людоедами.

Взяв в плен Олоннэ, они не стали его мучить, а просто убили, разорвали на части и часть жертвы изжарили на костре, а часть закоптили на своем букане, как знаменитый пират сам когда-то коптил «одичалых» свиней со своими друзьями буканьерами; изобретение такого способа заготовления мяса впрок, вообще, было придумано очень давно этими дикими туземцами, и теперь такой страшной ценой знаменитый флибустьер как бы оплатил им авторские права.

Нау Олоннэ было в момент смерти сорок один год.

В течение какого-то времени он был «многообещающим» флибустьером, и губернаторы Тортуги, господа де Ла Плас и д’Ожерон, в нем тогда ошиблись. Но затем с того момента, как он подменил морские сражения осадой городов, он превратился в простого пирата, бандита, дикое животное.

«ГЕНЕРАЛ» ДЕ ГРАММОН

Кавалер де Граммон, урожденный парижанин, кажется, был сыном одного из офицеров гвардии Людовика XIII. В четырнадцать лет, возмущенный некоторым обстоятельством, задевающим честь его сестры, он убил на дуэли офицера. Это случилось в самый разгар кампании по запрещению дуэлей; если мальчик будет замешан в таком неприглядном деле, то… В общем ему было необходимо незаметно скрыться, и его определили юнгой на корабль, отплывающий к далеким заманчивым берегам Антильских островов.

Сын офицера, он быстро завоевывал чины и в двадцать один год уже командовал королевским фрегатом, вооруженным для морских набегов с острова Мартиника. Великолепная добыча принесла Граммону при его доле в двадцать процентов сущую безделицу в 80 000 ливров. Красивая сумма. Однако ему удалось растратить практически все деньги почти за восемь дней на пирушки и на азартные игры. Такое мотовство и сопутствующие ему разгулы казались властям мало соответствующими погонам королевского офицера. Граммон не заставил себя долго просить: он вышел в отставку, полагая, что выгоднее будет продолжить совершенствование в своей профессии на борту собственного корабля. Поставив на игру все, что у него еще оставалось, он выиграл, купил на эти деньги большой корабль с пятьюдесятью пушками, который снарядил на Тортуге.

Хотя Граммон был по своему рождению дворянином (но школа юнги — это не колледж в Клермоне), он обладал вульгарными манерами, простецким неряшливым видом и частенько позволял себе грязно выражаться. Маленького роста, смуглый, черноволосый, с живым взглядом, он походил на испанцев, с которыми собирался воевать; обожаемый своими людьми, он умел, тем не менее, заставить их подчиняться его приказам «без роптаний и колебаний». Любя больше удовольствия и деньги, чем славу, он был почти единственным среди известных флибустьеров[38] «распутником», то есть безбожником, заявляющим, что пусть ему покажут ангелов и демонов, иначе он не поверит в их существование; такие взгляды в тот период истории способствовали его изгнанию из королевского морского флота намного больше, чем даже его дебоши.

Его прозвали «генерал» де Граммон; в то время этот титул применялся к главе эскадры, так же как к главе армии, и обычно обозначал командующего флотилией. Именно такую должность занимал Граммон, стоя во главе своих флибустьеров, но он не претендовал, конечно, на высшие офицерские погоны ни в армии, ни в королевском флоте и не делал на них ставку.

В начале своей самостоятельной деятельности «генерал» отличился взятием (еще раз!) многострадальных городов Маракайбо и Гибралтар, к которым он еще добавил их соседа, город Торилья; эти события происходили в 1678 году, у Граммона был корсарский патент, выданный господином де Пуанси, так как еще не было подписано в Нимвегене соглашение о мире.

В 1680 году Граммон атаковал берег Терра Фирме (Венесуэла) выбрав для начала южный берег острова Маргарита.

1680 год! Мир в Нимвегене был ратифицирован 15 сентября 1678 года. Мог ли господин де Пуанси покрывать Граммона? Да, с помощью уловки, которая ясно показывает молчаливое согласие между губернатором и флибустьерами в предвестии подписания мира, его желание всячески противостоять приказам из Версаля: корсарские патенты подписывались на короткое время, например, на одну экспедицию, прямо как современные разрешения на навигацию. При подготовке очередной экспедиции такой патент уже был выдан Граммону, когда господин де Пуанси получил из Франции извещение, что подписание мирного договора состоялось. Отнять официальную бумагу у генерала… Это потребовало бы применения власти, что могло привести к конфликту. Задержать отправку кораблей под предлогом нехватки пороха? Но не было уверенности, что Граммон не отправится за порохом на Ямайку. В результате сложились такие отношения между флибустьером и губернатором, при которых последний позволял Граммону производить морские набеги, но имел свои десять процентов от захваченной добычи у новых испанских друзей, часть этих средств предназначалась королевскому дому.

Итак, Граммон отправляется в новую экспедицию в июне 1680 года. Он атакует среди бела дня форт Ла-Гуайра (город Каракас), настоящую крепость, с развевающимися на ветру знаменами и под бой барабанов, как регулярная армия (без применения бесчеловечной практики пускать впереди солдат священников и женщин). Флибустьеры овладели небольшим укреплением и с таким воодушевлением голосили «Да здравствует король»(!), что остальные защитники крепости сами сдались.

Отступление с добычей к морю оказалось гораздо труднее, так как приходилось сдерживать напор 2000 человек, которых выслали испанцы в качестве подкрепления; Граммон был тяжело ранен в голову. Добыча оказалась довольно скудной, но флибустьеры привезли с собой 150 пленников, за которых получили выкуп (и это при подписанном мире), существенно увеличив добытую в боях сумму, поделенную с королем.

ШОКОВЫЙ ПРОЕКТ

Вернувшись на Тортугу в 1682 году, Граммон вместе со своими соратниками начал вынашивать идею атаки Веракруса, находящегося в глубине залива Кампече, одного из самых значительных, богатых и хорошо укрепленных городов Мексики, а также новой стоянки военно-морского флота Новой Испании.

Похоже, что для этой экспедиции губернатор Тортуги господин де Пуанси еще раз должен был выдать корсарские патенты, несмотря на состояние мира с Испанией.

Но когда в 1685 году Граммон захотел подготовить новую экспедицию, на этот раз в Кампече, то новый губернатор Тортуги господин де Кюсси, назначенный после смерти де Пуанси, как раз прибыл из Франции с жесткими инструкциями: остановить деятельность флибустьеров, которая в мирное время рассматривается не как свободная добыча в пользу воюющей страны, а как разбой; завербовать тех флибустьеров, которые не захотят «осесть на земле», в королевский флот, задача которого свелась к роли наблюдателя и гарнизона.

Однако у флибустьеров были доводы в свою защиту: испанцы продолжали по-прежнему считать французов и буканьеров с острова Санто-Доминго своими врагами.

Граммон отправился сначала на остров Васкес (в пиратских источниках — Коровий остров), расположенный у самой западной точки Санто-Доминго, где он должен был встретиться с другими капитанами. Отсюда он полагал направить посланцев с просьбой о выдаче патентов, когда увидел господина де Кюсси, самого спешащего причалить к острову. Он опередил флибустьера, чтобы по приказу короля помешать любому выходу в море.

Граммон весело заметил ему:

— Господин губернатор, как Его величество могло узнать о наших намерениях, когда наибольшая часть нашего флота еще об этом не знает? Невозможно, чтобы Его величество дало вам знать о своем мнении на этот счет. Что касается жестокостей, которые мы якобы применяем по отношению к испанцам, то я вам гарантирую, что их не будет: мы постараемся так тщательно хранить в секрете наши планы о внезапном нападении на город, что не прозвучит ни одного выстрела и жители не успеют даже заметить, что их ограбили, и тем более не успеют вызвать подмогу. Как говорится, с овцы состригут шерсть, не сдирая шкуры, и она не успеет издать даже слабого блеяния!

Господин де Кюсси вышел из себя, заявив, что сейчас не время для шуток. Губернатор призвал Граммона отказаться от своей затеи, а он тем временем попросит у Двора выгодные должности для каждого флибустьера исходя из его заслуг и умения.

Граммон сделал вид, что согласен на это предложение, но он должен, следуя обычаю, узнать мнение своих товарищей, которых к тому времени уже набралось 1200 человек. Можно только представить, какой в ответ ему поднялся гвалт, прерываемый всевозможной бранью и криками.

Наконец один из «братьев» сумел перекричать других и высказал общее мнение:

— Уже много сделано, чтобы теперь все бросить. Если губернатор не желает давать нам патенты, разрешающие нападать на испанцев, то обойдемся и без них. Воспользуемся разрешением, какое у нас есть для охоты и рыбной ловли. Братья знают, что нам и его достаточно.

Эти слова, загадочные для нас, но имевшие абсолютно точное значение для жителей островов, обезоружили господина де Кюсси и давали шанс флибустьерам, так как, несмотря на рыболовные патенты, испанцы сами мгновенно начнут нападать на этих «мирных рыбаков». А что произойдет дальше, можно будет назвать законной самозащитой…

Господин де Кюсси вынужден был отплыть ни с чем, сопровождая свой отъезд пустыми угрозами типа «использования силы, чтобы заставить вас выполнять свой долг перед королем», которые были достаточно смешны: флибустьеров насчитывалось 1200 человек (и каких!), а корабль губернатора имел на борту несколько сотен бойцов, которые вряд ли могли бы победить пиратов в «честном бою».

Таким образом, все осталось по-прежнему до появления санкции о неподчинении приказам, о которой речь пойдет впереди.

ЛОРЕНС ДЕ ГРАФФ: ЗНАТОК СВОЕГО ДЕЛА

Флибустьер голландской национальности (его фамилия вовсе не дворянского происхождения и не должна писаться с частицей «де»), Лоренс Графф служил сначала испанцам, а позднее стал мужем известной бретонской охотницы-буканьера Марии Богоугодной, вдовы Пьера Длинного, основателя Порт-Франсе (очевидно Порт-о-Пренс) на Санто-Доминго. Вот как описывает этого бравого флибустьера Эксквемелин:

«Капитан Лоренс — высокого роста, но не сутулящийся, лицо его красиво, но без всякой женственности, волосы — светло-золотистые, но не рыжие, и главная его гордость — усы испанского вида, которые ему идут более, чем кому-либо в мире. Никогда мы не знали лучшего канонира; при наведении дула пушки на цель он всегда точно рассчитывает точку, куда должно ударить его ядро, равно как и его пуля при стрельбе из ружья. Капитан — человек смелый, быстрый и решительный. Задумать дело, организовать его и выполнить — это для него три обязательных пункта любой операции. Опасности его не страшат, но он всегда слишком нетерпелив и горяч. В остальном он прекрасно владеет техникой ведения боя с испанцами, он их хорошо понимает, так как в молодости долго находился среди них.

Лоренс всегда возит с собой в море скрипки и трубы, игрой на которых он любит развлечь себя и других, кто предпочтет такой способ отдыха в перерывах между драками. Он явно выделяется среди других флибустьеров своей воспитанностью и хорошим вкусом. В конце концов он так прославился, что как только становится известным о его прибытии в какой-нибудь порт, то сразу со всех сторон сбегаются люди, чтобы увидеть собственными глазами, что он такой же обычный человек, как и они.

Что отличает его все-таки от других, так это то, что он довольно долго служил испанцам на море, даже сражаясь против самих флибустьеров, к которым сам теперь относится. Если бы он и дальше продолжал им служить, то избавил бы их от многих неприятностей и потерь, а о дальнейших событиях, вообще, нельзя что-либо предугадать. На самом деле Лоренс успел побывать на островах Санто-Доминго, Тортуга и Ямайка и после многочисленных боев, принесших ему большое количество пленников, он был схвачен сам. Оказавшись среди людей, цену которым он прекрасно знал, не раз испытав на себе их боевые качества, Лоренс принял решение остаться у них и отныне бороться с испанцами еще более яростнее, чем французы, которых он ранее сам брал в плен. У него было много времени, чтобы узнать коварство и жестокость своих бывших начальников, и теперь он страстно желал найти возможность их наказать».

Самой блистательной операцией, проведенной Лоренсом, — не считая его участия в экспедициях к Кампече и Веракрусу, о которых мы еще поговорим, — считается его спасение от двух мощнейших испанских кораблей, имеющих на борту по 60 пушек и 1500 человек, один из которых был адмиральским галионом, а другой — вице-адмиральским.

Увидев слишком поздно, с кем он имеет дело, капитан Лоренс уже не мог спастись бегством. Отдав приказ взорвать свой корабль, если полностью будет ясно, что дело проиграно, он рискнул пройти между двумя галионами под вражеским обстрелом из 60 орудий, беспорядочно стреляя по испанцам из ружей и пушек с двух бортов таким образом, что вражеский расчет никак не мог точно прицелиться.

В результате бешеной перестрелки сам Лоренс был сбит с ног ударом ядра, задевшим его на излете, но со словами «Ничего страшного» быстро поднялся и направился к пушке, которую сам навел на цель. С первого залпа он сбил большую мачту адмиральского корабля; испуганный капитан вице-адмиральского корабля не осмелился идти на абордаж, несмотря на огромный перевес в силах.

Испанский двор не мог допустить, что 1500 человек спасовали перед какой-то несчастной посудиной флибустьера, за голову которого, тем более, была назначена награда. И тогда голова нерешительного офицера легла под топор палача.

Лоренс же, напротив, после этого удачного маневра снискал себе большую известность и громкое имя.

Другой раз, когда он попал в засаду около Картахены с капитанами Мигелем, Жонке, Лесажем и Бруажем, он был окружен тремя испанскими военными кораблями, имеющими на судах более 800 человек и 80 орудий; Лоренс захватил адмиральский корабль с 38 пушками, а Жонке завладел вице-адмиральским.

После этого приключения, имея прекрасные корабли, Лоренс, Мигель и Бруаж объединили свои силы. Однажды Лоренс без единого выстрела завладел кораблем с 14 пушками, груженным хиной и 47 фунтами (примерно 23 кг) чистого золота. Приведем здесь интересное уточнение по поводу корсарского патента:

«Прежде чем что-нибудь предпринять, — пишет хроникер, — он отбыл в сопровождении лишь сотни человек на берег Санто-Доминго (в Порт-де-Пэ, без сомнения), чтобы заставить губернатора оставить такую прекрасную добычу в полное распоряжение флибустьеров и обновить свой патент, срок которого уже истек (патент был выдан на определенное время, а не для авантюр)».

Далее хроникер добавляет:

«Между прочим надо здесь отметить, что хотя флибустьеры и отправились в путь с целью уговорить губернатора оставить за ними захваченное золото, но это было сделано лишь для соблюдения формальностей, так как частенько они распоряжались добычей сразу же после ее захвата. Они анализируют, насколько ценны для них все боевые трофеи; после проведения оценки ценностей они оставляют, в лучшем случае, часть добычи дня губернатора, как если бы он сам присутствовал среди них, а затем делят между собой все остальное. Если же так случается, что флибустьеры не занимались дележом до прибытия на место их базы, то их капитан сходит с корабля и отправляется к губернатору с донесением о проведенной операции и размерах захваченной добычи. Он рассказывает ему, что все захваченные ценности являются боевыми трофеями, добытыми во время корсарской экспедиции согласно выданному патенту. После выполнения таких цивилизованных формальностей губернатор анализирует ситуацию и лично забирает себе примерно десятую часть стоимости всей добычи».

КАПИТАНЫ МИГЕЛЬ И БРУАЖ

Два этих человека известны нам лишь в связи с совместными действиями с Лоренсом де Граффом и после следующего случая, который проливает свет на одно важное обстоятельство: трудность отличить, как и при современных войнах, настоящих «нейтралов» от фальшивых, занимающихся военной контрабандой.

Итак, Мигель и Бруаж проводят осмотр двух кораблей, экипаж которых выдает себя за голландцев — соотечественников Лоренса де Граффа. Капитаны уже собираются покинуть корабли. Но маленький раб, обнаруженный ими в трюме, кричит, что расскажет правду и выдает заговор: два корабля везут из Картахены груз — 200 000 экю золотом и серебром, который они должны доставить этим путем в Испанию, так же как и одного епископа.

Мигель приказывает доставить груз и епископа (за которого можно взять выкуп в 50 000 экю) на борт его корабля. Заметим, что он поступает весьма благородно, не забирая себе корабли «нейтралов», что в Европе было (да и сейчас есть) обычным делом. Но все равно голландские капитаны высказывают недовольство.

— Действительно? — отвечает им на это Мигель. — Ну ладно! Я согласен драться один против вас двоих.

Капитан Бруаж будет наблюдать за нашим боем. Но если я выйду победителем, то я стану хозяином не только испанских денег, но и двух ваших кораблей.

Два разумных голландца предпочли оставить флибустьерам деньги и прелата и поспешно удалились.

Но случилось так, что Бруаж, потеряв мачты в неравной борьбе с ветром, вынужден был сделать остановку на острове Сент-Томас. На этом острове — деталь, которая показывает, какая путаница царила на «Индийских островах», — проживали датчане, но их король только что стал членом электората Бранденбурга. Германский губернатор сразу освободил прелата без всякого выкупа, а Бруажу продал необходимые материалы для строительства новых мачт за все золото, какое было у того на корабле, золото, о существовании которого он прекрасно был осведомлен!

ВАН ДООРН, ГОЛЛАНДСКИЙ НАГЛЕЦ

Другой голландец, служивший французскому королю, был маленького роста, «сложен ни хорошо, ни плохо», как писал о нем с неудовольствием Эксквемелин, ценивший красивых мужчин.

Еще больше он сожалел о том, что Ван Доорн «носил на шее нитку жемчуга (колье) с бесценными жемчужинами огромной величины и рубином удивительной красоты». Безусловно, эта шейная цепочка больше бы подошла красавцу Лоренсу де Граффу! Но Эксквемелин с важностью добавляет: «Мужчин ценят не за внешность, а за ум». А Ван Доорн был не только хорошим лоцманом, но и умным и отважным капитаном. Мы еще увидим его в Веракрусе. Но надо добавить: чрезмерно независимым.

Ван Доорн начинал простым матросом в Голландии. Скопив немного денег, он прибыл со своим товарищем во Францию, и оба записались в «каперы», то есть в корсары, на службу к французскому королю. Их небольшой корабль с тридцатью хорошо вооруженными людьми на борту, замаскированный под рыбачье судно (часто применявшаяся хитрость), так же как и патент на рыбную ловлю, был записан на имя Ван Доорна. Последний без всякого стыда нападал на своих бывших соотечественников, как и многие товарищи Жана Бара, который сам был французом по воле случая в результате того, что многие семьи породнились с двух сторон новой границы.

Проведя несколько удачных захватнических операций, Ван Доорн смог купить (в Остенде!) военный корабль и занялся вновь морскими набегами, да с таким успехом, что через несколько лет он уже находился во главе небольшого флота, с которым достиг берегов Вест-Индских островов.

«Непомерно возгордившийся», он уже не давал себе труда разбираться, какому народу принадлежал встречный корабль — врагу, «нейтралу» или союзнику, приказывая принести ему флаг поверженного противника; единственное исключение для него были корабли Франции. Он «забывался до такой степени», что, если запаздывало вознаграждение за его службу, «он наносил оскорбление и самой Франции». Ван Доорн делал это чисто пиратскими методами; в конце концов господин д’Эстре получил ордер на его арест и бросил за ним в погоню корабль, который нагнал пирата в открытом море. Не имея возможности уйти от погони, Ван Доорн пересел в шлюпку и сам предстал перед капитаном губернаторского корабля, утверждая, что он атаковал корабли под французским флагом, так как ему стало известно о некоторых людях, которые под прикрытием этого флага хотели от него спастись.

Но его оправдания никто не слушал; видя, что его хотят взять под стражу, Ван Доорн пришел в сильную ярость и поднял голос на командующего:

«Что вы собираетесь сделать? Неужели вы думаете, что мои люди позволят вам увести меня на их глазах, без борьбы? Знайте же, что все мои флибустьеры знают свое дело и быстры на расправу, они безоговорочно подчиняются моему лейтенанту, они встречали и не такие опасности и не боятся смерти».

Что же сделал королевский офицер?

«По решительному виду флибустьеров он понял, что Ван Доорн говорит правду; а так как у него не было приказа рисковать королевскими военными силами против таких воинов, то он принял решение отпустить пирата, руководствуясь больше политическими мотивами, чем какими-либо другими. А Ван Доорн, узнавший в то время, что группа галионов короля Испании дожидалась в Пуэрто-Рико благоприятного случая в виде военного эскорта, чтобы выйти в море, на всех парусах устремился туда и, войдя в порт под звуки труб, дал знать местному губернатору, что пришел предложить свой флот в качестве эскорта галионов на всем их пути следования в далекую Испанию».

Так Ван Доорн второй раз переходит на другую воюющую сторону.

Испанцы согласились. На свою беду. Кто предал один раз, предаст снова: сторожевой пес набросился на охраняемых им баранов; он потопил несколько галионов, присвоил себе самые богатые грузы и погнался за другими! Контрабандисты не всегда оказываются хорошими жандармами…

Вероятно, что после этого случая, «ненавидимому в равной степени французами, испанцами и голландцами», не говоря об англичанах, Ван Доорну было бы трудно раздобыть для себя корсарский патент на постоянную службу. Так случилось, что он принял участие в экспедиции к Веракрусу в качестве члена экипажа, а не капитана.

Смерть вспыльчивого пирата в результате глупой ссоры с Лоренсом де Граффом поставила точку в его шараханье от одного народа к другому…

Богатая вдова Ван Доорна (ни одно из преданных им государств не наложило руку на его имущество) перебралась в Остенде, где жила счастливо до самой смерти.

ЭКСПЕДИЦИЯ В ВЕРАКРУС

Объединение флибустьеров для этой экспедиции включало в себя Граммона и Ван Доорна, находившихся вместе на борту настоящего военного корабля с 50 пушками, а также Лоренса де Граффа, Годфруа, Жонке и других, командующих шестью менее значительными кораблями. Маленькая эскадра насчитывала 1200 человек.

Значительное количество для объединения флибустьеров. Но они замахнулись на самые сильные позиции испанцев, на центральный «редут» защитных укреплений Мексиканского залива с гарнизоном в 3000 солдат, который еще мог быть усилен за несколько дней подкреплением от 15 000 до 16 000 человек, не считая 600 защитников цитадели Сен-Жан де Улуа, вооруженной 60 пушками и держащей оборону города и порта. Это было, пишет автор «Истории Америки» (1770), такое же безрассудно смелое предприятие, как если бы 1200 басков, сидя в десяти утлых лодках, осмелились бы атаковать Бордо.

Однако именно это попытались сделать наши флибустьеры и добились успеха.

Они высадились ночью в нескольких лье от города, к которому подошли уже на заре. И тогда было реализовано предсказание Граммона, которое он выскажет позже по поводу предстоящей операции в Кампече: напуганные до полусмерти защитники города открыли ворота без малейшего сопротивления.

Флибустьеры растеклись по улицам, заняли все укрепления, перекрыв жителям все дороги к бегству из города, затем заперли знатных горожан в соборе. Окружив здание бочками с порохом, они объявили, что взорвут его, если им не выплатят выкуп в размере двух миллионов пиастров.

Один миллион им принесли сразу. Остальная сумма должна была быть собрана за три дня. Все эти три дня банда флибустьеров методично грабила город.

Второй миллион, — а скорее третий или четвертый, так как грабеж принес колоссальную прибыль, — еще не был собран, когда дозорные возвестили о появлении в море семнадцати испанских кораблей, а со стороны берега — облака пыли, что означало приближение к городу отряда испанских солдат.

Три пушечных залпа пробили сигнал тревоги с первыми лучами солнца.

К счастью, добыча и 1500 рабов были уже погружены на четыре самых больших корабля. Со всех ног бросились флибустьеры к своим кораблям, таща на себе последнее, что удалось украсть, и толкая перед собой пленников и заложников.

По легенде, а надо помнить, что это только легенда, именно в этот момент произошла драка между Ван Доорном и Лоренсом де Граффом. Момент был явно неподходящим. В действительности ссора, в результате которой де Графф нанес смертельную рану Ван Доорну, возникла несколькими днями раньше (видимо, до осады города) в двух лье от Веракруса на Кайе дю Сакрифис.[39] Ничтожным мотивом ссоры явилась возможная клевета, простая болтовня одного англичанина о никем не виденном «кожаном кофре, украшенном арабесками», куда Ван Доорн якобы складывал свою персональную добычу, права на которую оспаривались Лоренсом де Граффом.

На этом закончим с легендой и вернемся к нашим флибустьерам. Спешный отъезд их из Веракруса произошел без какого-либо значительного инцидента, что можно считать просто чудом. И когда прибыл в город вооруженный отряд испанцев и достиг порта испанский флот, грабители в полном составе были уже далеко и возвращались домой на свою базу с победой, притом на кораблях, оседающих под тяжестью сокровищ.

В действительности только одна удача позволила пиратам вернуться домой: флибустьеры оказались в плену у полного штиля и их провизия была уже на исходе, когда течение чудесным образом пригнало буквально им в руки галион с мукой, который при такой погоде они никак не смогли бы догнать.

Спустя некоторое время Лоренс де Графф и Граммон расстались с довольно резкими выражениями (похоже, что Граммон обвинял Лоренса в убийстве Ван Доорна), а потом после нескольких самостоятельных удачных набегов оба вновь оказались на Ямайке. Почему на Ямайке? Для Лоренса де Граффа, очевидно, потому что после его драки с Ван Доорном он не посмел вернуться на Санто-Доминго, куда он отправится только много позже.

Вот как рисует Эксквемелин картину загулов вернувшихся с победой на Ямайку флибустьеров:

«Когда они прибыли на Ямайку, одежда их была рваная и грязная, лица худые и бледные. Но никто не замечал беспорядка их внешнего вида, все смотрели только на сокровища, которые они несли.

Все с восхищением и удивлением глазели, как одни из них тащили большие мешки с серебром на своих плечах и головах, другие несли в руках все, что только человек может унести. Каждый радовался их приезду и принимал участие в общем веселье согласно своей профессии и таланту, ожидая возможности поживиться и поделить добычу флибустьеров между собой, особенно это касалось торговцев и хозяев кабаков, женщин и игроков.

Сначала победители отправились в кабаре, где все было к их услугам: из запасников доставалась любая еда и вино, которые они хотели съесть и выпить для поправки своего расшатанного здоровья, но довольно быстро они восстановили свои силы и перешли от необходимого рациона к излишествам. На столах появились только изысканные блюда и отменное вино. Обилие съеденного и выпитого ударило им в голову: они подбрасывали вверх стаканы, переворачивали горшки и блюда; на столах и под ногами валялись осколки стаканов, смешанные с остатками еды и пролитым вином; пир превращался в отвратительную оргию, в результате которой за ущерб приходилось платить больше, чем за удовольствие.

Некоторые, утомленные такой жизнью, шли к торговцам, выбирали красивые ткани и шили себе изумительные одежды. В таком виде они предстали перед дамами, затем засели за игру и в скором времени спустили все, что имели. Тогда они отбыли с Ямайки в таком же виде, как и прибыли сюда накануне, практически без денег, такие же утомленные и побитые в результате загулов, как ранее от голода и трудностей скитания по морям.

Когда спрашиваешь у флибустьеров, какое удовольствие они получают, спуская так бездумно все свое богатство, добытое с таким трудом, они простодушно отвечают: „Мы ежеминутно подвергаемся бесчисленным опасностям, поэтому наша судьба не похожа на судьбы простых людей. Сегодня мы живы, а завтра можем умереть, зачем нам копить богатства и заводить хозяйство? Мы живем только сегодняшним днем и не думаем о завтрашнем. Наша единственная забота — жить в удовольствие, а не отказывать себе во всем ради непонятного будущего“».

УМЕНИЕ ТОРГОВАТЬСЯ

Чем заняться после такого успеха? Начать все заново.

Но не стоящее на месте время многое изменило. Версаль все настойчивее требовал уважения к его испанскому «другу», даже если последний сам не менял своей позиции на островах «Индии». Господин де Кюсси стремился исполнить приказы короля как можно лучше. Он сам предстал перед Граммоном, чтобы попытаться его остановить. Но губернатор вынужден был прикрывать свою неудачу в этих переговорах, бросая в лицо строптивым флибустьерам страшные, но невыполнимые угрозы. Однако появилось новое существенное обстоятельство: корсарская деятельность на «Индийских островах» была запрещена.

Между тем в 1685 году Граммон вместе с Лоренсом де Граффом вновь выступил против испанцев и без французских патентов.[40] Их это мало заботило, так как царило всеобщее неподчинение приказам.

Эскадра насчитывала один большой корабль, три корабля поменьше, двадцать две лодки и 1100 человек.

Высадка на берегу Кампече прошла гладко.

Но на этот раз предсказание Граммона, которое он высказал непосредственно перед данной экспедицией, не сбылось: завязался бой, и бой беспощадный. Жители города возвели баррикады на всех перекрестках. Однако город был взят после того, как 800 неприятельских солдат обратились в беспорядочное бегство.

Добыча оказалась значительно меньше, чем в Веракрусе, и Граммон послал несколько отрядов флибустьеров прочесать окрестности с целью ее пополнения.

Один из отрядов попал в засаду.

Чтобы освободить своих людей, Граммон предложил губернатору провинции обмен: коррехидор и офицеры городского совета против пленных флибустьеров. В случае отказа Кампече будет сожжен.

На это «честное» предложение, более сообразное военному времени (а надо не забывать, что уже подписан мир), губернатор ответил, что у него нет недостатка в деньгах, чтобы восстановить город после разрушений, а также в людях, чтобы его потом заселить, и что он не будет ничего обсуждать с бандитами. Гордый ответ, но только не с точки зрения заложников и имущих жителей города.

Граммон, в свою очередь, велел передать, что поджигает город, и в присутствии посланника губернатора приказал отрубить головы пяти знатным горожанам. Посланник (неприятная роль!), стремясь защитить свою голову, обязался добиться обмена пленными. И обмен состоялся.

Перед тем как уйти из города, Флибустьеры захотели отпраздновать день Святого Людовика. Они разожгли костер из ценного кампешевого (сандалового) дерева, и в огне сгорело «дров» на кругленькую сумму в 200 000 экю.

По возвращении Граммон и Лоренс де Графф разделились. Лоренс подвергся нападению со стороны трех кораблей с 50 пушками на борту, его собственный корабль был захвачен вместе со всей добычей, а ему самому, тяжело раненному, удалось скрыться. Вернувшись в Санто-Доминго, он начал восстанавливать свои силы, когда к нему присоединился и Граммон, который сумел сохранить свой богатый груз.

Здесь, кажется, их должен был бы настичь карающий меч Архангела…

Но нет!

Кавалер де Граммон, дуэлянт, блестящий офицер морского флота, ставший флибустьером, а по существу пиратом, был назначен королевской грамотой от 30 сентября 1686 года лейтенантом короля в южной части острова Санто-Доминго. Но, отправившись в свою последнюю экспедицию, он погиб в море в одном из боев.

Лоренс де Графф получил свидетельство о прощении ему убийства Ван Доорна (однако после строгого расследования) и назначение «майором» острова Санто-Доминго с поручением наладить на острове полицейскую службу; позднее он тоже был назначен лейтенантом короля.

В те времена и в тех местах было разрешено не подчиняться приказам, но при условии успешной операции.

УПАДОК ПРОФЕССИИ

Морские набеги и береговые грабежи были теперь действительно запрещены на Антильских островах; губернатор заявлял об этом со всей убежденностью.

Некоторые флибустьеры ему поверили и отправились в «Южные моря», то есть на американские берега Тихого океана, где уже Равено де Люссан, принимавший участие в экспедиции, описал для нас их приключения. В действительности эти приключения не имеют ничего общего с морем: они свелись к грабежам на суше, к ужасным жестокостям, внутренним войнам (экипажи представляли собой сборища людей всех национальностей) и к более устрашающим действиям в содружестве с местными главарями самих испанцев. Морские набеги? Возможно, существовали патенты, но они не были подписаны, что их полностью обесценивало; и отсутствовал главный элемент постоянной колониальной корсарской деятельности (флибустьерской): ни один капитан не имел полномочий — ни военных, ни финансовых.

Так что скорее речь идет о пиратстве, что соответствует нашей теме, но о пиратстве мрачном и жестоком. Здесь, до того как приведем отрывки из книги Равено де Люссана (чьи писательские качества значительно ниже, чем у Эксквемелина), дадим в качестве вступления и примера повседневной жизни пиратов Тихого океана фрагменты из «судового журнала» Борделе Массерти. Мы увидим, что приключение потеряло всю свою дикую поэзию.

Но еще раньше скажем несколько слов о том, кем стали флибустьеры, оставшиеся на Антильских островах.

Некоторые из них все же не подчинились запрету и продолжали свои экспедиции: в 1685 году они атаковали город Мерида, находящийся на территории многострадальной провинции Кампече, так часто подвергающейся нападениям. В 1686 году флибустьеры разграбили пригороды Картахены, захватив здесь такую существенную добычу, что в первый раз они не смогли договориться между собой о ее дележе и прибегли к помощи арбитра, в качестве которого выступил губернатор, запрещающий морские набеги и грабежи.

И что же произошло дальше?

Господин де Кюсси провел такое необычное судейство с большим умом, что дало ему в руки «рычаг управления» этими людьми, которые иначе все стали бы обычными пиратами. Большинство из флибустьеров ему удалось (невероятный успех!) переделать в плантаторов.

Так постепенно морские набеги и грабежи в здешних морях совсем исчезли.[41]

ПРИГОВОР ФЛИБУСТЬЕРАМ

Но деятельность флибустьеров возродилась во времена войны Аугсбургской лиги с Францией[42], хотя в другом виде: знаменитая военная кампания, проводимая против Картахены бароном де Пуанти, капитаном королевских кораблей, главнокомандующим эскадрой, прибывшей из Франции, задействовала в качестве вспомогательного подразделения флотилию из 1200 флибустьеров, объединенных под личным командованием Ж.-Б. дю Касса, губернатора уже не Тортуги, а Санто-Доминго.

Эта кампания имела успех. Но флибустьеры, которые, между прочим, являлись главной силой при высадке не берег из своих пирог в тех местах, куда не могли причалить корабли, и которые затем пробирались первыми сквозь лес и первыми шли на штурм города, эти флибустьеры посчитали себя обманутыми, когда узнали о смехотворной доле, причитающейся им от полученного огромного выкупа за город. Разъяренные несправедливостью, они отделились от регулярных отрядов и начали сжигать дома в городе, убивать и мучить несчастных мирных жителей, нарушая своими действиями договор о капитуляции и «слово короля».

Эти пиратские действия флибустьеров вызвали негодование в рядах флота метрополии и привели на этот раз к окончательному запрету всей флибустьерской деятельности.

Удачей Франции можно считать то обстоятельство, что только очень незначительное число флибустьеров превратилось в пиратов, по крайней мере на Антильских островах. Некоторые пираты подались на Мадагаскар.

В основном же флибустьеры стали плантаторами или торговыми моряками. Когда позже разразилась Семилетняя война, которую назвали «флибустьерской» как пережиток прошлого, то просто существовала база французских морских сил на Мартинике, что-то вроде «преемников» корсаров.

В «ЮЖНЫЕ МОРЯ», ТО ЕСТЬ К БЕРЕГАМ ТИХОГО ОКЕАНА ГОЛОДНЫЕ ФЛИБУСТЬЕРЫ И ОТЕЦ ИЕЗУИТ (ЖУРНАЛ МАССЕРТИ)

Настоящие судовые журналы корсаров были очень редки; что касается флибустьеров, то известен только один, — не считая упорядоченных рассказов Эксквемелина и Монтобана, — журнал на французском языке: тот, записи из которого мы приводим ниже.

Массерти, который, как другие флибустьеры, участвовал во многих операциях на Антильских островах, был единственным, кто обогнул Америку (через Магелланов пролив) на маленьком корабле, чтобы сражаться на берегу Тихого океана, который в те времена называли «Южные моря», даже ту его часть, которая лежит в северном полушарии.

Его судовой журнал написан кратко и сухо, как все подобные записи. Но он один может поведать правдивую историю, без литературных приемов, о нищенской жизни флибустьеров на суше. Все, что мы знаем о приключениях других флибустьеров, особенно на ужасном «москитовом берегу» на востоке Мексики, подтверждают полностью его описание: страх, голод, нищета, преступления от страха и голода были «долей» этих людей, которых легенды нам рисуют обладателями сокровищ и прожигателями жизни в вечных пирушках.

Итак, приводим журнал Массерти:

«4 января 1688 года, утром, мы подняли якорь, чтобы двигаться вдоль берегов от Новой Испании к Калифорнии».

Вход в лагуну

«14 января, в полдень, мы бросили якорь перед полосой суши, отделяющей от моря большую лагуну, которую мы назвали Лавиель. Без промедления мы пересели в лодки и поплыли к узкому проливу, чтобы войти в лагуну. Я шел впереди на моем каноэ, очень удобном для плавания на мелководье. Лодку, которая следовала за мной, разыгравшееся море перевернуло. Один человек утонул. Другие спаслись, добравшись до лодок, шедших сзади и не решающихся войти в лагуну. Я, который уже был далеко впереди, не понимал причину, по которой они не хотят входить в лагуну, так как не видел опрокинувшуюся лодку. Мои товарищи отправили ко мне вплавь матроса, который рассказал о потере и об общем решении остальных переждать, пока успокоится море, а затем причалить к берегу как можно быстрее. Мне с моим экипажем необходимо было решить проблему ночлега посреди лагуны в ожидании остальных. Было очень холодно».

Высадка

«15 января другие лодки тоже вошли в вышеупомянутую лагуну, по которой мы двинулись вглубь к берегу, высадились и пошли по широкой тропе, приведшей нас к эстансии — большому поместью, где мы провели ночь, голодные, потому что здесь ничего не было».

Сушеная рыба и лошади

«Утром мы снова пошли по тропе. В полдень наткнулись на городок, в котором не нашли ни одного человека. Но мы нашли достаточное количество сушеной рыбы. Здесь мы переночевали и раздобыли лошадей.

17 января, на рассвете, мы погрузили на лошадей рыбу и немного испанского зерна (маиса), найденного в городке. Вечером мы прибыли к месту, где оставили наши лодки. 18 января мы погрузили в одну из больших лодок всю рыбу и убили всех лошадей, чтобы перевезти их туши в этой же лодке на борт корабля и там засолить. Вечером лодка возвратилась. 19 января мы вошли в другой рукав все той же лагуны, проплыли 5 или 6 лье, пристали к берегу и пошли опять по широкой тропе, показавшейся нам более исхоженной. Мы шли весь день, ничего не обнаружив, и заночевали прямо в лесу, где думали, что умрем от холода».

Холод. Пленные семьи

«20 января, на заре, мы снова зашагали по дороге, потому что не могли больше выносить страшный холод, а разжечь костер не осмеливались; холод заставлял нас быстрее двигаться. Мы шли до полудня и вышли к городку. Здесь мы взяли в плен две или три семьи, мужчин, женщин и детей, которых увели на берег лагуны, где договорились с одним из мужчин об их выкупе, состоящем только из провизии. За пленных мы потребовали приносить нам по две туши буйволов каждый день. Мы отпустили его, чтобы он начал „выплачивать“ выкуп один за всех. Он нам приносил в течение трех или четырех дней то, что мы потребовали, но в день, когда должен был быть выплаченным весь выкуп, никто не пришел, что вселило в нас подозрение и заставило насторожиться».

Ложная тревога

«25 января, когда мы уже были начеку, в наш лагерь прибыл кавалерист, вселив в нас кратковременную надежду, что он прибыл поговорить с нами о выкупе. Но он сразу же развернулся и ускакал, что нас сильно удивило и заставило подозревать, что в лесу расположился отряд, который ждет ночи, чтобы напасть на нас. Мы приняли решение немедленно выяснить, прячутся ли за деревьями люди, чтобы иметь возможность провести спокойно ночь. Разбившись по 20 человек, мы углубились в лес, где никого не нашли. Еще одну ночь провели мы на берегу. На следующий день наш отряд погрузился в лодки со всеми пленниками и поплыл к выходу из лагуны. Здесь мы обнаружили, что наш барк снесло течением. Тогда мы пристали к маленькому острову и отсюда отправили лодку с приказом кораблю отправляться искать барк. 26 января, вечером, мы снова поплыли вглубь лагуны и высадились на островке, расположенном недалеко от знакомой широкой тропы».

Угрозы по отношению к пленникам

«27 января 1688 года мы направили к испанцам гонца с письмом, требуя, чтобы кто-нибудь принес нам выкуп либо пришел переговорить с нами. Иначе мы отрубим головы всем пленникам; мы будем вынуждены это сделать, так как у нас совсем не осталось провизии».

Выкупы

«28 января было решено проверить, получили ли испанцы наше письмо. Наш гонец нашел мужчину, сестра которого была среди пленников. Тот нам рассказал, что губернатор, руководствуясь приказом короля, запретил давать какой-нибудь выкуп, особенно продовольствие. Но в том случае, продолжал он, если мы отпустим его сестру, он постарается сделать все, что сможет. Ему было обещано отпустить сестру и ее семью, если он доставит тележку с испанским зерном, запряженную пятью лошадьми».

Трусость губернаторов

«30 января, в день, когда он должен был привезти зерно, он предстал перед нами ни с чем. Он рассказал нам, что в городе находится губернатор провинции со своими 700 людьми, которые помешали ему привезти нам обещанный выкуп. Мы отпустили его, не сказав ни слова. Когда же мы собрались вместе и рассказали о губернаторе, то все пришли в ярость и стали кричать, что надо навестить этих господ, надо драться с ними, надо их победить, или пусть они победят, но надо сделать последнее усилие, прежде чем совершить казнь над пленными. Если и после этого испанцы не захотят их выкупить, то тогда мы будем вынуждены применить к ним крайние меры. Хотя население городка хотело бы дать нам провизии, но губернаторы им не позволяли это сделать, потому что сами они всегда находятся на таких позициях, где их не могут ни взять в плен, ни убить наши храбрецы, которых они заставляют выполнять приказы короля. Но если им случится спасаться бегством, то здесь они всегда впереди своих людей, как хорошие командиры».

Поход в глубь берега

«Вечером мы высадились на берегу, нас было 35 человек; мы шли всю ночь, прежде чем достигли вышеупомянутого города, в котором расположились 700 солдат губернатора провинции. Мы пришли к городу за час до рассвета, очень уставшие, так как пришлось пройти 7 длинных лье. Подойдя к подножию холма, на котором стоял город, мы остановились отдохнуть на четверть часа, и каждый подготовил свое оружие. Затем без промедления, стремясь скорее покончить с этим делом, мы бесшумно взобрались на холм. Здесь были видны горящие огни лагеря солдат. Мы сделали так, чтобы они заметили нас и это заставило бы их уйти из лагеря. Наш отряд оставался здесь до полудня. В полдень, поев немного, шесть человек отправились в разведку на берег небольшой реки».

Взятие в плен Иезуита

«Так как матросы были опечалены, а с ними и другие члены нашего отряда, тем, что ничего не удалось достать из еды, то они с грустным видом сидели на берегу реки и смотрели на тех, кто решил искупаться. И тут они услышали топот копыт лошадей. Они мгновенно вскочили, схватили свое оружие и в ожидании стали смотреть на дорогу, которая как раз проходила вдоль берега реки. На дороге показался Отец Иезуит, который тут же был взят в плен. Переполненные радостью, со смехом и песнями наши товарищи возвращались к городу, где мы их поджидали. Утомленные не столько длительным переходом, сколько отсутствием еды, мы были удивлены их радостным пением, слышным издалека. Мы спросили у нашего часового, что там происходит. Он ответил с радостным криком, что, похоже, наши люди ведут Отца Иезуита, и в этот момент они сами прокричали нам об этом. Все сразу поднялись. И даже те, кто до этого не могли и рукой пошевельнуть, теперь прыгали от радости чуть ли не четверть часа и благодарили Бога за его милость, как будто они взяли в плен самого короля Испании. Через некоторое время все успокоились и отошли от бедного пленника, который в страхе гадал, что с ним сделают — то ли съедят, то ли еще что-нибудь ужасное».

Выкуп за Иезуита

«Как только все остыли, мы сказали Отцу Иезуиту, что он должен заставить своих дать нам провизию. Он ответил, принимая нас за бедных дикарей, что нам надо только сказать ему, что нам нужно. Он заверил нас, что даст за себя 400 мешков с пшеничной мукой и испанским зерном (маисом), 400 засоленных туш буйволов и сало, табак и 50 000 экю. Он все это нам клятвенно обещал, но я видел по его словам, что у него есть свой расчет, так как он хотел сам идти за своим выкупом; я сказал ему: „Отец мой, я думаю, вы ждете, что вас отпустят, с тем чтобы вы принесли нам выкуп?“ Он ответил утвердительно и сказал, что только он сам сможет достать все и что нам ничего не остается, как довериться ему. Отец Иезуит стал клясться всеми святыми, что вернется. Пришлось ему сухо объяснить, что если он принимает нас за дикарей, то сильно ошибается, и что ему надо только молиться, чтобы принесли выкуп, иначе ему отрубят голову; такие слова сильно удивили и испугали святого отца. Остаток дня и ночь мы провели без еды, если не считать нескольких зерен испанского зерна, найденных в лагере солдат».

Отец Иезуит под присмотром мулата

«1 февраля 1688 года, на рассвете, мы двинулись в обратный путь к нашим лодкам. Отец Иезуит вынужден был идти с нами, причем так же быстро, как мы. Особые страдания ему доставляло то, что к нему на короткое время приставили мулата, который должен был присматривать за пленником во время похода. Когда я увидел его таким грустным, то спросил, в чем дело. Он пожаловался, что очень странно, что такого человека, как он, сопровождает мулат и что, если бы это был белый человек, то дорога не показалась бы ему такой тяжелой. Я ответил ему, что он должен считать себя счастливым, так как попал к нам в руки, и что я сочту за честь позаботиться о нем. Тогда Отец Иезуит почувствовал себя спокойнее и бодро продолжал свой путь. На полпути мы увидели в лесу несколько коров. Мы остановились, чтобы попытаться подстрелить хоть одну. В это время Отец Иезуит спросил у мулата, который его сопровождал: „Ты же испанец, как тебе не стыдно развлекаться с этими презренными людьми? Положись на меня, убежим вместе, и я заверяю тебя, что ты будешь жить прекрасно“. Мулат сразу же нам передал эти слова, что нас немного развеселило. Тем не менее, так как люди этой расы не обладают большим умом, мы ему сказали: „Он обязательно обманул бы тебя“. Затем мы подозвали 5 или 6 человек и приставили их к святому отцу, а сами занялись подстреленными тремя или четырьмя коровами; после этого все продолжили путь. К вечеру, вернее уже к часу ночи, наш отряд вышел на берег лагуны, где находились наши лодки с другими пленными. Здесь мы, наконец, поели и переночевали».

Парламентер

«2 февраля мы отправились к тому месту, где было оставлено письмо Отца Иезуита. Там мы встретили испанца, который был послан своим губернатором и которого мы препроводили на остров. Когда он оказался на острове, то так перенервничал, что не мог сказать нам ни слова. Ему предложили поговорить сначала с Отцом Иезуитом и другими пленниками, чтобы он удостоверился, что все они живы. Все, что он смог сделать, это поцеловать руку и подол рясы Отца. Взволнованного парламентера заставили войти во временное жилище Отца вместе с ним, чтобы он пришел в себя. Но все, что он смог, наконец, сказать, было следующее: он послан от имени своего губернатора, чтобы узнать, что мы собираемся делать с Отцом Иезуитом. В ответ на это мы написали письмо, в котором просили губернатора прислать нам более решительного человека для переговоров. После этого мы перевезли парламентера на берег и сказали ему, что он может и сам вернуться для переговоров, но только с большим доверием к нам и с большей решимостью, и что если мы даем слово, то держим его, как честные люди. Он обещал нам вернуться. Прошло четыре дня, а ответа все не было, и это нас сильно огорчало. А в это же время наш корабль, который отыскал уплывший барк, вынужден был его сжечь, что очень порадовало испанцев, полагающих, что сгорел наш большой корабль».

Письмо губернатора

«7 февраля мы отправились к тому месту, где высаживали на берег парламентера. Здесь мы нашли письмо от губернатора, в котором он уведомлял, что, если мы отпустим Отца Иезуита и остальных пленников, то он пришлет нам 20 мешков с испанским зерном. Мы послали ему ответное письмо такого содержания: что касается Отца Иезуита, то мы не собираемся возвращать его за такой выкуп, а что до остальных пленников, то губернатору ничего не остается, как доставить нам 20 тележек с испанским зерном, после чего все они будут высажены на берег, иначе он может быть уверен, что мы отрубим заложникам головы. Ответа губернатора мы ждали очень долго».

Попытка к бегству Отца Иезуита

«Отец Иезуит, видя, что ответа все нет, начал опасаться за свою жизнь. И так как он располагал даже большей свободой, чем мы сами, то однажды мы обнаружили наши лодки в плачевном состоянии: одна имела вид изъеденной червями, была перевернута кверху днищем, в котором зияла дыра величиной с большую монету, другая лежала на боку, а третья затонула вблизи берега. В это время Отец Иезуит, имея разрешение прогуливаться по всему острову в сопровождении стража с саблей, воспользовался общей суматохой вокруг лодок. Он незаметно оказался на другой стороне острова и, сделав вид, что у него развязался шнурок, внезапно одним движением стянул с себя рясу и скинул башмаки, после чего изо всех сил бросился к морю. Страж быстро спохватился и прибежал на мыс с криками: „Отец Иезуит убегает!“ Нас это сильно удивило. Мы бросились затыкать дыру в лодке и толкать ее к морю. Не теряя времени, некоторые из нас легли на землю и из этого положения начали стрелять по беглецу; после трех или четырех нажатий на курок им удалось ранить его. С другой стороны к Отцу уже подплывала лодка. Она успела вовремя подплыть, так как беглец уже начал тонуть. Его погрузили в лодку совсем голого, как он был, без единой нижней одежды, и привезли в лагерь. Ему сразу дали рубашку, затем повалили на землю и несколько раз ударили, чтобы выместить на нем свое негодование. Я спросил у него, как пришло ему в голову бежать, когда ему жилось даже лучше, чем нам. Он ответил мне, что сегодня как раз тот день, когда Господь принял мучения ради него, и поэтому он тоже захотел рискнуть своей жизнью. Я же ответил ему, что он должен страдать, доказывая этим свою любовь к Богу. Итак, его заперли в его временном жилище, запретив выходить, и поставили у двери часового, а также предупредили, что если он опять вздумает сбежать, ему отрубят голову».

Ответ губернатора

«15 февраля мы опять поплыли на большую землю к условленному месту. Здесь мы нашли письмо губернатора, в котором он извещал нас, что ему запрещено приказом вице-короля Мексики под страхом смерти давать нам продовольствие или другие богатства этой земли, что повергло нас в большую печаль, так как мы находились на ограниченном кусочке земли, не имея возможности добыть себе еду и не зная тех мест, где ее искать. В сердцах мы собрались написать губернатору, что отрубим головы всем пленникам; но так как необходимо держать слово с людьми такого сорта, то мы ответили, что, если в течение двух дней он пришлет нам два мешка с испанским зерном, то мы отпустим всех пленных, но если он ничего нам не пришлет, то пусть присылает кого-нибудь забрать тела своих людей. Губернатор прислал ответ, что мы можем поступать, как нам вздумается, его это не волнует».

Казнь пленников

«Этот ответ нас сильно задел. Он поверг нас в отчаяние, так как мы были обязаны сдержать слово, которое дали против веления сердца; но мы удовлетворились казнью лишь двух пленников, а остальных отправили домой с письмом к губернатору, в котором писали ему, что это вовсе не мы виноваты в смерти его людей, а он, не захотевший в обмен на безделицу спасти их жизни, и раз он принял такое жестокое решение, то отныне он может быть уверен, что всех испанцев, которые нам попадутся, мы будем беспощадно убивать, а также он может быть уверен, что мы сделаем все возможное, чтобы захватить кого-нибудь из губернаторов, и тот заплатит за все мучения казненных. И еще, добавляли мы в письме, хотя губернаторы окружены охраной, но будь это хоть вся армия Испании, все равно они не могут быть уверены, что не попадутся к нам в руки».

Отплытие из лагуны

«16 февраля мы погрузились в лодки, чтобы спуститься ко входу в лагуну. Здесь, у самого выхода в море, мы провели ночь, чтобы утром выйти из лагуны через узкий пролив, который таил в себе много опасностей».

Пролив

«С первыми лучами солнца мы сели в лодки вместе с Отцом Иезуитом, чтобы выйти из лагуны в открытое море. Когда мы оказались в коварном проливе, то сразу почувствовали, что море здесь неспокойно и мы можем погибнуть. Полагаясь на Бога и Деву, мы вошли в пролив на наших лодках, вмиг наполнившихся водой; волны перекатывались над лодками и удары их были столь сильны, что мы могли погибнуть в любой момент; ко всем прочим несчастьям сломался руль моей лодки. Наконец Бог смилостивился над нами и помог моей лодке проскочить между двумя огромными волнами, 40 человек были спасены и с нами Отец Иезуит, который впервые в жизни попал под такой душ. Все, кто смотрели на нас с палубы корабля, были в отчаянии от невозможности помочь нам, видя, что мы можем погибнуть на их глазах. Какое-то время мы долго не появлялись, скрытые от них волнами. Но Бог, я верю, послал ангелов, чтобы помочь нам выскочить из пролива в море, не потеряв ни одного человека», хотя удары волн бросали нас из одного конца лодки в другой и друг на друга, но не выбросили никого за борт, где смерть была бы неминуема. Бог явил милость, сделав так, что мы не потеряли управление при выходе из пролива, иначе при малейшем отклонении в сторону мы потерпели бы крушение. Наконец мы прибыли на борт корабля в абсолютно плачевном виде, где мы сразу возблагодарили Бога за все его милости. На следующий день мы пустились в обратный путь вдоль берега в надежде раздобыть какой-нибудь еды или вернуться на старое место, где мы солили мясо; может быть удастся еще засолить немного.

Поиск еды. Флибустьер, застигнутый врасплох

«19 февраля, ночью, мы высадились на берег в количестве 40 человек, чтобы идти в глубь берега через горы в городок, расположенный в 7 лье от моря. 20 февраля, в полдень, мы подошли к вышеупомянутому городу, названному нами Алузи; здесь мы не нашли никакой провизии. Мы обыскали всю округу, но собрали только несколько испанских зерен да еще какую-то мелочь, которые послужили нам пищей. Мы слишком дорого заплатили за то немногое, что нашли, так как один из нас решился пойти на поиски еды в город, но был замечен испанцем. Испанец, видя, что наш человек идет один, спрятался за деревьями, чтобы неожиданно напасть на флибустьера, что он и сделал. Испанец выскочил из засады, качалась драка, на шум прибежали другие испанцы, обезоружили флибустьера и нанесли ему множество ударов саблей и камнями. Но так как некоторые наши люди были неподалеку и прибежали на помощь своему товарищу, то испанцы испугались и бросились бежать. Раненого смельчака, потерявшего сознание, перенесли на место временной стоянки, где наши хирурги его быстро привели в норму, сказав, что ничего страшного с ним не случилось. 21 февраля мы ушли от этого города, ведя за собой пленников, которых удалось поймать, и к вечеру вышли на берег моря, где нам предстояло провести ночь».

Письмо губернатору

«22 февраля мы отправили женщину с письмом к губернатору, чтобы сообщить ему, что за пленных, взятых в его городе, мы просим выкуп в виде продовольствия, после чего мы сразу отчалим от берега и увезем все на наш корабль».

Охота

«23 февраля мы снялись с якоря, чтобы войти в порт, называемый Горный и находящийся на расстоянии одного лье от места нашей прежней стоянки, и здесь попытаться раздобыть немного мяса. Около большого луга, где паслись животные, мы провели восемь дней, ожидая ответа на наше письмо, который все не приходил. В конце концов мы были вынуждены покинуть эти места вместе с пленниками, не имея никакой еды, кроме небольшого количества мяса, и плыть туда, где можно было его засолить».

Бананы

«2 марта 1688 года мы подняли якорь, чтобы посетить заброшенные поселения, где можно было раздобыть немного бананов для подкрепления наших сил. В полдень мы причалили к берегу, где находились эти старые жилища и здесь нашли очень мало бананов, еще не созревших, но жестокая необходимость заставляла нас собрать их и такими. Вечером этого же дня мы снялись с якоря, чтобы плыть к дельте Бандерес, где мы когда-то засаливали мясо, и там идти в город, который нам указал один из пленников, сказав, что там можно будет раздобыть продовольствие».

В поисках еды. Виселица для проводника

«3 марта мы бросили якорь в вышеупомянутой дельте и вечером высадились на берегу в количестве 35 человек. Мы прошагали всю ночь, потому что наш пленный проводник не хотел показывать нам дорогу в город. Всю ночь мы провели в поисках. С рассветом мы отыскали ее. Тогда наш проводник заверил нас, что эта дорога ведет в город, где мы обязательно найдем еду. Отшагав 5 лье, мы еще при свете дня пришли в городок, который был покинут жителями уже более шести лет назад. Тогда мы спросили у проводника, тот ли это город, о котором он нам говорил. Он ответил утвердительно. Все были очень рассержены тем, что он нас обманул таким образом. Так как все очень устали от долгого перехода и несносной жары, то всех мучила жажда. Но в городке не было ни капли воды. Мы были вынуждены, не отдохнув ни минуты, идти искать воду. Чтобы, казалось, разъярить нас еще больше, проводник отказался опять куда-то идти, надеясь, что мы его оставим здесь. Так как мы знали, что находимся в 3 или 4 лье от большого города, столицы Новой Бискайи, то мы сказали проводнику, что если он не пойдет с нами, он будет повешен на дереве. Он ответил, что это его не пугает. Из боязни, что этот упрямый проводник навредит нам, так как мы успели разглядеть несколько испанских кавалеристов в окрестном лесу, мы повесили его с помощью одного негра, выбрав для этого большое дерево у дороги. Мы прошагали 3 лье и к часу ночи вышли к месту, где паслись одинокие коровы, а люди давно все ушли. Остались только стены. Мы немедленно убили несколько коров и унесли их туши в лес. Каждый наконец наелся, так как с того момента, как мы покинули борт корабля, ни у кого не было и кусочка во рту, да и на корабле мы, прямо сказать, не объедались. Здесь мы заночевали…

4 марта, съев еще по куску мяса, так как больше у нас ничего не было, мы пошли обратно к берегу моря. Перед отходом мы подожгли остатки построек вблизи нашей последней стоянки и уже к двум часам пополудни вышли на берег моря, принеся немного мяса для других наших товарищей, которые сторожили корабль и тоже не имели вдоволь еды».

Охота на коров

«5 марта, на рассвете, мы подняли якорь, чтобы бросить его в час пополудни в глубине бухты перед речкой с прозрачной водой, впадающей в море. Мы сразу высадились на берегу, чтобы убить нескольких коров, которые здесь пасутся в большом количестве. В этой бухте мы оставались до 15 апреля, чтобы засолить побольше мяса, прежде чем пуститься в дальнейший путь. Мы должны были найти большую реку, чтобы сделать себе новые лодки, так как наши уже пришли в полную негодность».

Выкуп за Отца Иезуита

«В это же время Отец Иезуит, видя, что мы доведены до крайности, и будучи сам не в лучшем положении, предложил нам, если мы согласны, достать выкуп в виде 100 мешков с испанским зерном, 100 засоленных туш коров и немного табаку. Что же касается денег, то их у него нет. Мы, которые испытывали острую нужду в продовольствии, тем более, что приближалась зима и надо было ставить корабль в безопасное место, согласились на его предложение, хотя все-таки потребовали прибавить к этому 2000 экю. Договорившись с ним, что все обещанное он даст нам в порту Горный, куда мы должны были отправиться за новыми лодками, мы решили выйти в море раньше, чем когда-либо. Итак, 15 апреля мы снялись с якоря в дельте Бандерес, чтобы идти в порт Горный. 20 апреля мы отправили большую лодку на берег, чтобы раздобыть мяса. Когда к вечеру на море наступило затишье, они вернулись с двумя коровами. Пересекая узкий пролив вблизи берега, они чуть не погибли».

Порт Горный

«25 апреля мы бросили якорь в порту Горный, который был определен как место получения выкупа, и сразу послали женщину с письмом от Отца Иезуита, которое тот писал настоятелю монастыря, расположенного в 14 лье от моря, с просьбой послать ему указанный в письме выкуп и как можно скорее, так как он уже три долгих месяца соблюдает вынужденный строжайший пост».

Река в Сантьяго. Ответ на просьбу о выкупе

«26 апреля 30 человек поплыли вверх по реке под названием Сантьяго.[43] Они плыли примерно 4 лье вверх по течению и здесь нашли пригодные большие деревья. Были сделаны две лодки, одна — на 24 весла, другая — на десять весел…

Мы получили ответ настоятеля монастыря на наше письмо, в котором он сообщал нам, что, видя наше бедственное положение и оторванность от своего народа, он предлагает нам, если мы сумеем поверить ему, прийти в монастырь без оружия, откуда он сможет переправить всех по суше в Белль-а-Крус[44], а там он посадит нас на галионы, отправляющиеся в Испанию. Он даст каждому по 50 экю, чтобы мы могли добраться каждый до своих, и даст клятву духовного лица, что нам не сделают ничего плохого. В знак верности своему слову он послал нам приспособления для подъема в горы, полагая, что их у нас нет…

Мы сразу послали ему ответ, поблагодарили за его доброту, но добавили, что на этом его миссия по нашему наставлению на путь истинный заканчивается, а если он не побоится взойти на борт нашего корабля, то мы можем сами перевезти его во Францию и это избавит его от многих мучений путешествия верхом на муле, так как дорога по суше намного тяжелее, чем по морю. Мы написали также, что премного ему обязаны, но это не то, что мы у него просили, и пусть лучше поторопится с выкупом, потому что мы собираемся идти к берегам Перу и хотим попасть туда до зимы. 30 апреля настоятель опять прислал нам ответ: что касается провизии, то он пришлет нам ее, чтобы мы поскорее отбыли из этих краев, но что касается денег, то их у него нет, так как монастырь сам находится в бедственном положении. Отец Иезуит, который с нетерпением ждал момента уйти от нас, хотя мы заботились о нем лучше, чем о самих себе, немедленно ответил, чтобы присылали выкуп как можно скорее. И если вице-король или какой-нибудь офицер в любом чине захочет этому воспрепятствовать, то пусть настоятель воспользуется своими привилегиями и авторитетом».

Выкуп

«1 мая 1688 года пришел ответ, что настоятель уже отправил нам кое-какую провизию, которую ему удалось найти в городе, он велел также передать на словах, что будет искать по всей провинции остальную часть требуемого нами выкупа. Он обязался каждый день присылать нам по две незасоленные коровьи туши. Мы его особо не торопили, так как нам нужно было время, чтобы спокойно сделать лодки. Мы оставались здесь до конца месяца, и, наконец, 4 июня получили полностью весь выкуп. Тогда мы высадили всех пленников на берег вместе с Отцом Иезуитом. Потребовалось еще четыре дня, чтобы закончить работу с нашими новыми лодками. 8 июня 1688 года мы подняли якорь в порту Горный, чтобы выйти на поиски какого-нибудь удобного для зимовки порта на острове Калифорния[45], потому что зимой наступает плохая погода с сильным южным ветром и проливными дождями; в это время очень опасно идти к берегам Перу».

7. XVII–XVIII ВЕКА. АНГЛИЧАНЕ АНТИЛЬСКИХ ОСТРОВОВ, ИЛИ ФЛИБУСТЬЕРЫ, ВЫРОДИВШИЕСЯ В ПОДЛИННЫХ ПИРАТОВ

Как мы уже знаем, на Антильских островах существовали и настоящие британские флибустьеры, может быть, не опирающиеся на поддержку английских властей, но, по крайней мере, известные в далекой Англии.

Самый знаменитый среди них был Морган, который действовал в содружестве с французскими флибустьерами.

НЕМНОГО О «ВОЙНЕ В КРУЖЕВАХ»

Сын валийского земледельца, соратник Мансфельда, с которым он принимал участие в нападениях на Кампече, Морган специализировался в проведении береговых атак: вместе с экипажами кораблей, сформированными главным образом из французов, он разграбил часть Кубы, захватил остров Провиденс, разорил Гренаду и берега Коста-Рики.

В 1669 году он набрал еще один отряд бравых французов, которых он привлек для создания флота из восьми кораблей. С этим флотом Морган захватил Порто-Бельо, основной испанский рынок товаров на Антильских островах.

Его поведение никогда не отличалось галантностью — чтобы войти в этот город, не подвергаясь пушечному обстрелу, он пустил впереди своих головорезов женщин и монахов. Но тем не менее, именно эта победа, — несмотря на грабежи и последующие за ними оргии, — породила довольно удивительный эпизод «войны в кружевах», который скрашивает немного картину привычных ужасов.

Узнав о сдаче важнейшего торгового центра, дон Хуан Перес де Гусман, президент Панамы, прибыл к воротам города под видом негоцианта. На самом деле это была ловушка: отвлечь внимание Моргана от спешащего в Порто-Бельо картахенского флота. Но эта уловка была шита белыми нитками, если можно так выразиться, так как Морган был немедленно предупрежден о подходе эскадры. Дальнейшие события были достойны пера Александра Дюма: испанский гранд послал Моргану великолепный изумруд и свои поздравления, осведомляясь при этом, каким образом ему удалось захватить такой сильно укрепленный город, который ранее сумел противостоять лучшим армиям Европы. Морган в качестве ответа послал «негоцианту» свое лучшее ружье (под названием «Буканьер»), добавив при этом, что готов нанести ответный визит в Панаму, чтобы научить пользоваться его подарком.

Исполнив красивый жест, Морган, разумеется, не стал дожидаться прибытия испанской эскадры, а, получив миллион пиастров в качестве выкупа за город, убрался восвояси.

С тем же сборным экипажем он, в свою очередь, атаковал Маракайбо, стоящий на берегу большого озера (лагуны). Несчастные жители города, которые уже привыкли к набегам такого сорта, успели сбежать в соседний Гибралтар, а Морган оказался в ловушке испанской эскадры, которая, идя за ним по пятам, блокировала узкий выход из лагуны. Тогда Морган пошел на хитрость: приказал «вооружить» брандер деревянными пушками и колодами с напяленными на них одеждой и шляпами флибустьеров, на главной мачте подняли черный флаг с черепом[46] и пустили подожженный корабль по ветру на неприятельский флот. Три испанских корабля окружили брандер; в этот момент он взорвался, огонь перекинулся на соседние корабли, которые затонули со всем своим имуществом. Удалось спастись только адмиралу дону Альфонсо дель Кампо, который организовал мощную защиту крепости у выхода из лагуны, приготовясь к атаке флибустьеров. А флибустьеры бесшумно среди ночи вышли из лагуны через небольшой проливчик на своих кораблях, груженых богатой добычей.

Авторитет Моргана был в те времена огромным на всех Антильских островах и на всем побережье Центральной Америки; он считался великолепным моряком, а также честным и великодушным военным командиром.

Черный флаг с черепом является отличительным знаком пиратов — водрузить на мачте такой флаг означало приблизиться к виселице. В данном эпизоде Морган использует этот символ пиратов точно по смыслу, так как деревянные моряки, управляющие брандером, конечно не страшатся никакой кары!

Совершенно неизвестно, какие флаги использовали флибустьеры; они были, безусловно, весьма разнообразные. Среди корсаров практиковалось применение флагов, которые могли ввести в заблуждение противника, и только в последнюю минуту они поднимали флаги своих воюющих стран. Флибустьеры, без сомнения, использовали ту же хитрость, только не вывешивали никаких национальных флагов. Это нас не удивляет — сам королевский флот в XVII веке не имел на этот счет никакого закона. В проекте такого закона от 1669 года говорится: «Королевские корабли не имеют никаких строго установленных отличительных знаков для ведения боя. Во время войн с Испанией наши корабли использовали красный флаг, чтобы отличаться от испанских, которые выступали под белым флагом, а в последней войне наши корабли шли под белым флагом, чтобы отличаться от англичан, воюющих под красным флагом».

ТОН МЕНЯЕТСЯ…

В 1670 году Морган вооружил двадцать четыре корабля с 1600 членами экипажей, в основном французами с островов Тортуга и Санто-Доминго, так как договор, заключенный между Англией и Испанией, угрожал виселицей английским «пиратам».

Морган планировал не больше, не меньше, как сдержать данное обещание дону Хуану Пересу де Гусману — разграбить Панаму, главный центр сосредоточения сокровищ Перу. Этот город, однако, стоял на берегу Тихого океана (называемого в те времена «Южным морем»), поэтому необходимо было пересечь по суше перешеек, называемый тогда Дарьенским.

Предпринятая экспедиция, которую мы не будем описывать в данной книге, имела грандиозный успех. 1200 испанцев, из которых 400 были на лошадях, в сопровождении 600 индейцев в стройном порядке предстали перед флибустьерами, «одетые, как на бал», — пишет хроникер «Истории Америки». Флибустьеры же, наоборот, «контрастировали с этим великолепным обмундированием испанских воинов своим жалким видом; вся их одежда состояла из окровавленных рубашки и штанов, и ремня через плечо, на котором болтался кусок сырого мяса».

Морган бросил 200 добровольцев «пропавших людей», то есть вольных стрелков, составивших отряд против кавалеристов, которых они рассредоточили по всему полю боя своими точными выстрелами. Оставшиеся в живых благородные испанцы с криками и стонами спасались бегством. В этом сражении погибли 600 испанцев, в то время как флибустьеры понесли потери двумя убитыми и двумя ранеными.

Панама, оставшаяся без защиты, сдалась без сопротивления и была полностью разграблена. Сокровища в большом количестве были спрятаны в спешке жителями города в колодцах, подвалах, лесах, откуда были без труда изъяты флибустьерами. Испанские грузовые корабли, вынесенные на сушу во время прилива, были также полностью опустошены.

Пытки, применяемые к несговорчивым жителям города, помогли найти все остальное.

Флибустьеры закатили невиданный пир. Но Морган в этой блестящей операции повел себя сначала как безнадежно влюбленный, затем как трус и даже предатель. Невероятно, но это так.

Красота молодой креолки, мужа которой убили разбойники Моргана, тронула его сердце. Далекий от мысли быть с нею грубым, «тронутый ее болью, которой он явился причиной, он желал только угождать ей со всей любовью, вымаливая себе ее прощение».

Мы цитируем здесь хроникера, так как не хотели бы, чтобы нам приписали подобные строки до появления жанра романтической литературы, так не свойственной той жестокой эпохе, тем местам и тем людям, о которых ведется наш рассказ. В действительности же наш валиец (бретонское имя которого означает сирену, морскую фею), был по происхождению кельтом. Можно считать его предшественником Шатобриана…

Но в один прекрасный вечер Морган отбросил свою напускную учтивость и вломился в комнату молодой женщины. Красавица выхватила кинжал и стала им угрожать Моргану, который, превратившись вмиг из льва в ягненка, не рассердился, а, обезоружив добродетельную вдову, стал уверять ее в своем обожании, смешанном с отчаянием…

Время проходило в наслаждениях лишь платонической любви. Разбойники Моргана, которые сначала подсмеивались над его чувствами, начали выражать ему свое презрение.

Мог ли бесстрашный флибустьер вынести такое отношение? Вместо того чтобы взять себя в руки, наказать дерзких насмешников, поступить, наконец, по-мужски, как от него и ждали, он пересек перешеек под предлогом необходимости проследить, как ведется погрузка добычи в устье реки Чагрес, впадающей в Атлантический океан. И здесь…

Здесь он подтвердил жестокую поговорку, которую англичане применяют по отношению к валийцам (возможно, родственникам наших бретонцев, которые «никогда не совершают предательство»): «Кто предает Бога, тот предает своего короля». Ночью Морган уплыл на своем лучшем корабле, увозя с собой все сокровища! (Впрочем, сей факт маловероятен.)

Для того, кто знает, какое уважение и поклонение вызывало для флибустьеров данное слово, какое равенство и братство царили среди них, даже среди самых падших, самых диких, такой поступок главаря выглядит неслыханным.

Морган тем временем прибыл на Ямайку, где, разумеется, к губернатору стали постепенно просачиваться сведения о нарушении прославленным героем морей священных законов флибустьерской «корпорации». Но его престиж был настолько велик, что никто не осмелился усомниться в его честности, и он даже женился на дочери одного из влиятельных офицеров колонии (история ничего не говорит о том, рассыпался ли он в любезностях перед своей будущей женой, как перед креолкой).

Однако над Морганом нависла другая опасность: в силу договора, о котором мы говорили выше, испанский двор высказал претензии лондонскому двору. Морган намеривался установить свое собственное правление на острове Санта-Каталина. Однако не дошел до реализации этой своей безумной идеи, и, когда пришел приказ короля Англии о его препровождении в Лондон, он счел за лучшее подчиниться.

И хорошо сделал. Так как, применив свою природную ловкость, он вновь обрел авторитет и с триумфом вернулся на Ямайку с назначением на должность вице-губернатора острова! Умер Морган в 1688 году.

Что касается его французских компаньонов, то они возвратились на Тортугу, немного охладевшие по отношению к британцам. Но военный и морской урок, преподанный им Морганом, не пропал для них даром; они сформировали наиболее сильные объединения Французских флибустьеров, начиная с 1672 года.

АНГЛИЙСКИЕ ПИРАТЫ

Как мы уже говорили, британское Адмиралтейство не пошло по пути французов: за исключением нескольких редких случаев оно не использовало в своих целях «фрибутеров», не пыталось делать из них офицеров королевского флота, а рассматривало их как пиратов, объявив их вне закона.

Эти британские грабители морей и берегов были, однако, многочисленны. Капитан Чарльз Джонсон, неизвестный моряк, который плавал с пиратами в 1720 году и благодаря которому мы знаем их историю (английский Эксквемелин, но меньшего литературного таланта, что весьма печально), так дает объяснение разрастанию английского пиратства:

1. Первая причина состоит в том, что Антильские острова включают в себя множество маленьких необитаемых островков с удобными бухточками, где можно починить корабли и где вдоволь всякой еды. Действительно, здесь водятся в неограниченном количестве птицы, черепахи, устрицы и множество разной рыбы; и привезя с собой только крепкие напитки, пираты могут здесь отдыхать перед очередной экспедицией сколько угодно, пока им никто не мешает.

2. Вторая причина, по которой пираты облюбовали эти моря, — оживленная торговля, которую здесь ведут испанцы, французы, голландцы и, особенно, англичане. Они уверены, что часто смогут захватить здесь добычу, раздобыть одежду и провизию для долгого плавания, а кроме того и деньги, которые в виде огромных сумм везутся в Англию на обратном пути, а также деньги вырученные от продажи рабов в Вест-Индии; не считая к тому же, что через эти острова везутся все богатства серебряных рудников Потоси (Перу).

3. Третья причина вытекает из трудностей преследования пиратов на военных кораблях в этом районе со множеством узких проливов и одиноких островков, которые служат грабителям одновременно портом и пристанищем и укрывают их от всех нападок со стороны властей.

Именно из таких мест пираты обычно начинают производить свои морские набеги. Они отправляются в путь сначала с небольшими силами, затем они разоряют ближайшие моря и моря Северной Америки; если им повезет, то они набирают столько богатств, что скоро оказываются в состоянии предпринять более значимые экспедиции. Тогда они берут курс на Гвинею, идя вдоль Азорских островов и островов Зеленого Мыса, затем плывут в Бразилию и, наконец, в Ост-Индию. Если их путешествия оказываются удачными, они удаляются на остров Мадагаскар или на соседние с ним острова, где наслаждаются жизнью в кругу своих верных товарищей, растрачивая приобретенные богатства.

Невозможно привести здесь красочное описание всех значительных представителей человеческого рода пиратов, которое предоставляет в наше распоряжение Джонсон. Среди них были и насильники, и дилетанты, и сентиментальные фантазеры.

ГАЛЕРЕЯ НЕОБЫЧНЫХ ТИПАЖЕЙ

Был среди них Эдуард Лоу, настоящий садист, который развлекался тем, что изощренно убивал пленников и искал все новые жертвы для пыток: он заставлял пленников убегать от него, чтобы добавить к удовольствию убить их еще и удовольствие поохотиться, иногда эта охота перемещалась в море, причем охота на земле и в воде проводилась одинаковым оружием наподобие гарпуна для китов. Когда Лоу находился в хорошем настроении, он ограничивался мелкими уродованиями пленников, а именно, рассеченными губами, отрезанными ушами, обрубленными носами, иссеченными телами — по крайней мере, хоть не вспарывал жертве живот и не вытаскивал из него внутренности. Однажды он заставил одного пленника съесть собственные уши наподобие «стейка с перцем», приказав ему проделать это в полном молчании под страхом смерти. Даже его собственная команда была страшно напугана этим варварским действом и бросила его одного в лодке посреди открытого моря без весел и еды. Подобранный французами, Лоу был повешен на Мартинике.

Были среди пиратов и абсолютно противоположные представители сурового ремесла, такие как Хоуэлл Дэвис и Робертс: оба, желая произвести впечатление на своих людей, соревновались в хороших манерах и в галантном обхождении с дамами. Дэвис добился таким способом приглашения на обед к британскому губернатору Гамбии… и по окончании приема нацелил на него пистолет, дав возможность своим людям разграбить форт. На острове Принсипи в сопровождении своих пиратов, одетых в костюмы лордов, водрузив на голову шляпу с султаном, он предстал перед португальским губернатором, но на этот раз тот, кто хотел обмануть других, попался сам и всем «благородным» сеньорам по-простому перерезали горло.

Что касается Робертса, то он очень любил покуражиться и покрасоваться: в тех случаях, когда другие пираты прибегали к хитрости, он выбирал метод запугивания «плащом и шпагой» — он появлялся перед вражеским портом «с черным флагом, по ветру летящим, под бой барабанов средь труб звенящих». Для предстоящей битвы «он надевал костюм из малиновой дамасской ткани с золотыми цветами и шляпу с красным пером; золотая цепь с крестом, украшенным брильянтами, висела на его шее; шелковая перевязь для поддерживания пистолетов и сабли, на эфесе которой покоилась его рука, придавали ему вид более ужасающий, чем величественный». Робертс был убит пулей в горло в тот момент, когда, считая себя побежденным, подносил горящий факел к бочке с порохом; его товарищи сбросили тело убитого командира в море, в большую могилу, как он их просил.

Еще один пират, Льюис, был очень молод и любил окутывать себя тайнами. Однажды пойманный, он был принят за подростка и не был повешен со всеми; воспользовавшись случаем, он сбежал. Никто никогда не знал его происхождения; он одинаково превосходно говорил на английском, французском, испанском языках, а также на языках индейцев. Несмотря на свое нежное девичье лицо, Льюис был одним из самых ужасных пиратов, его часто принимали за падшего ангела, за демона.

Можно было бы еще рассказать, опираясь на Джонсона, о Чарлзе Вейне, Мартеле, Анстисе, Уорли, Лоутере, Эвансе, Филиппсе, Спригсе, Роше, Беллами; удовольствуемся тем, что дадим ему слово поведать (с пуританской стыдливостью, увы!) истории о самых знаменитых пиратах, таких как Тич, удивительный майор Стид Бонне, этот Дон Кихот, чуть ли не робкий и застенчивый (и очень скверный моряк), и женщины — подруги Джона Рекхэма, или Ситцевого Джека, этого красавца!

КАПИТАН ТИЧ ПО ПРОЗВИЩУ ЧЕРНАЯ БОРОДА

Эдуард Тич был родом из Бристоля. Он предпринял множество морских набегов с корсарами Ямайки во время последней войны против французов. И хотя он всегда выделялся своей неустрашимостью в боях, ему никогда не удавалось получить командную должность вплоть до конца 1716 года, когда, став уже пиратом, он получил от капитана Хорниголда командование захваченным шлюпом.

В начале 1717 года Тич и Хорниголд отбыли с острова Нью-Провиденс, держа курс на американский материк. По дороге они захватили барк со ста двадцатью бочонками с мукой и с корабельной шлюпкой, который плыл с Бермудских островов под началом капитана Тюрбара; пираты взяли с него только вино и отпустили. Затем им удалось захватить корабль, нагруженный в Мадере для Южной Каролины, с этого корабля они забрали богатую добычу. После приведения в порядок своих плавучих средств на побережье Виргинии, пираты пустились в обратный путь к Вест-Индским островам. Севернее 24-х градусной широты они присвоили себе французский корабль, шедший из Гвинеи на Мартинику.

Тич стал капитаном этого корабля с согласия Хорниголда, который вернулся на остров Нью-Провиденс, где с прибытием губернатора Роджерса подчинился властям и не был казнен в соответствии с королевским указом о помиловании.

Тич вооружил свой новый французский корабль сорока пушками и назвал его «Реванш королевы Анны». На нем он отправился курсировать в окрестностях острова Сент-Винсент, где захватил большой торговый корабль, находившийся под командованием Кристофа Тейлора. Пираты сняли с этого корабля все, что могло им понадобиться, и после того, как высадили экипаж на острове Сент-Винсент, подожгли его. Через несколько дней Тич встретил «Скарборо», военный корабль с сорока пушками на борту, с которым он вступил в бой. Бой длился несколько часов; военный корабль, почувствовав силу пиратов, вышел из игры и повернул на Барбадос, к месту своей стоянки. Тич, направив свой корабль в сторону испанской Америки, наткнулся на пиратский шлюп с десятью орудиями под командованием майора Бонне, этого джентльмена с отличной репутацией и даже владеющего небольшим имуществом на Бермудах. Тич нагнал шлюп и, убедившись через некоторое время в неопытности Бонне в морском деле, поручил командование судном некоему Ричардсу. В то же время он взял майора на борт своего корабля, сказав ему, «что тот не предназначен для трудностей и забот такого ремесла и что будет лучше расстаться с ним и жить в свое удовольствие на таком корабле, как этот, где майор сможет всегда следовать своим привычкам, не нагружая себя излишними заботами».

ОТ ЗАХВАТА К ЗАХВАТУ

Пираты вошли в воды Гондурасского залива и встали на якорь вблизи низменных берегов. Пока они стояли здесь на якоре, в море появился барк. Ричардс быстро перерубил канаты на своем шлюпе, названном Бонне «Реванш», и бросился за ним в погоню. Но барк, заметив черный флаг Ричардса, спустил паруса и подплыл прямо под корму корабля капитана Тича. Барк назывался «Приключение», принадлежал Дэвиду Харриоту и прибыл в эти воды с Ямайки. Весь его экипаж был взят на борт большого корабля, а Израэль Хэндс, старший офицер с корабля Тича, был назначен с несколькими своими товарищами командующим нового трофея. 9 апреля пираты подняли якорь и покинули Гондурасский залив, где они удачно провели почти неделю. Теперь они направили свои паруса в сторону одной из бухт, где обнаружили корабль и четыре шлюпа, три из которых принадлежали Джонатану Бернарду с Ямайки, а другой — капитану Джеймсу. Корабль был из Бостона, назывался «Протестант Цезарь» и находился под командованием капитана Виара. Тич поднял свои черные флаги и дал один залп из пушки; в ответ на это капитан Виар и весь его экипаж быстро покинули судно и на ялике добрались до берега. Тич и его люди подожгли «Протестанта Цезаря», предварительно полностью его разграбив. Они поступили так, потому что судно пришло из Бостона, где многие их товарищи были повешены за пиратство; между тем, три шлюпа, принадлежавшие Бернарду, были ему возвращены.

Отсюда пираты взяли курс на Большой Кайман, отнюдь не большой остров примерно в тридцати лье к западу от Ямайки, где они захватили маленький барк; отсюда их путь лежал на Багамские острова, а затем, наконец, они отправились к Каролине, прихватив по дороге бригантину и два шлюпа. Тич со своей уже разросшейся флотилией оставался пять или шесть дней у выхода пролива Чарлстон, захватив сразу по прибытии корабль под командованием Роберта Кларка, везущий в Лондон богатый груз и несколько пассажиров. На следующий день пираты захватили еще один корабль, выходящий из Чарлстона, а также две длинные лодки, которые хотели войти в пролив, и бригантину, имеющую на борту четырнадцать негров. Все эти захватнические операции, проходящие на виду у города, нагнали такой страх на мирных жителей и повергли их в еще большее отчаяние, чем другой знаменитый пират Вейн, который нанес им недавно похожий визит. В порту стояли восемь кораблей, готовые поднять паруса, но никто не осмеливался выйти навстречу пиратам из страха попасть к ним в руки. Торговые суда находились в таком же положении, опасаясь за свой груз; можно сказать, что торговля в этих местах была полностью остановлена. Дополнительное несчастье доставляло жителям города то обстоятельство, что они были вынуждены претерпеть уже одну войну против местного населения, от которой они все обессилели, и теперь, когда та война только что с трудом была закончена, появились новые враги — грабители, пришедшие разорить их моря.

Перед тем как отправиться вновь на поиски приключений, Тич женился на молоденькой девушке шестнадцати лет или около того. По английскому обычаю заключение браков проводится в присутствии священников, но в этих краях функцию церкви берет на себя магистрат: поэтому церемония бракосочетания пирата и его избранницы была проведена губернатором. Нам известно наверняка, что это была четырнадцатая жена Тича и что у него их будет еще двенадцать. Жизнь, которую он вел со своей новой женой, была в высшей степени необыкновенной. Пока его шлюп стоял на якоре у острова Окракок, он шел на плантацию навестить свою жену, где и оставался с нею всю ночь. На следующее утро он имел ужасную привычку приглашать к себе пять или шесть своих компаньонов и в его присутствии заставлял бедную девочку удовлетворить их всех по очереди.

В июне 1718 года Тич предпринял новую морскую экспедицию, направив свои паруса к Бермудским островам. По дороге он встретил два или три английских корабля, с которых забрал только провизию и некоторые другие необходимые ему вещи. Но когда он оказался вблизи островов, о которых я только что упоминал, он встретил два французских корабля, плывущих на Мартинику, один из которых был нагружен сахаром и какао, а другой — пустой. Тич приказал экипажу первого сдаться и перейти на борт второго, после чего он привел корабль с грузом в Северную Каролину, где губернатор и пираты поделили между собой всю добычу.

Как только они прибыли на место, Тич и четверо разбойников из его отряда пошли навестить губернатора; они все поклялись, что обнаружили в море этот корабль, на котором не было ни единого человека; в ответ на эти заявления было вынесено решение считать данный корабль удачной добычей. Губернатор получил свою долю в виде шестидесяти ящиков сахара, а некий мистер Найт, который был его секретарем и сборщиком налогов в провинции, получил двадцать ящиков; остальное было поделено между пиратами.

Тич опасался не без основания, что обман рано или поздно раскроется; корабль мог быть узнан кем-нибудь, кто причалит к этому берегу. Поэтому он обратился к губернатору, сказав ему, что этот большой корабль имеет пробоины в нескольких местах и что он в любое время может пойти ко дну, причем есть опасность, что, затонув, он перекроет выход из бухты. Под этим вымышленным предлогом Тич получил разрешение губернатора отвести корабль к реке и там сжечь его, что и было немедленно проделано. Верхняя часть корабля пылала над водой, как яркий цветок, а киль тем временем погружался в воду: так пираты избавились от страха быть преданными суду за обман.

ТОРГОВЛЯ ИЛИ ГРАБЕЖ

Капитан Тич, или иначе Черная Борода, провел три или четыре месяца на реке: иногда он стоял на якоре в бухтах, иногда он выходил в море, чтобы курсировать от одного острова к другому и торговать со встречными шлюпами, которым он отдавал часть добычи с борта своего корабля в обмен на продовольствие, разумеется, если он был в хорошем настроении; чаще случалось, что он забирал себе все, что попадалось ему на пути, не спрашивая на то разрешения, совершенно уверенный в том, что никто не осмелится попросить с него плату. Несколько раз он отправлялся в глубь берега, где день и ночь развлекался с хозяевами плантаций. Тич был достаточно хорошо принят среди них; случались дни, когда он был с ними очень любезен, дарил им ром и сахар в обмен на то, что мог получить с их плантации; но что касается вольностей, которые он и его друзья позволяли себе по отношению к их женам и дочерям, то я не могу быть уверен, что пираты платили за это настоящую цену.

Хозяева шлюпов, которые плавали туда и обратно по этой реке, так часто становились жертвами ограблений со стороны Черной Бороды, что начали искать способы прекратить эти беспорядки. Они были убеждены, что губернатор Северной Каролины, который должен был по их мнению наладить порядок в данном районе, не обратит никакого внимания на их жалобы и что пока они не найдут помощь в другом месте, Черная Борода будет безнаказанно продолжать свои грабежи. Тогда правдоискатели тайно обратились к губернатору Виргинии с настойчивыми просьбами выслать значительные военные силы, чтобы схватить или уничтожить пиратов. Губернатор повел переговоры с капитанами двух военных кораблей «Жемчужина» и «Лима», которые в течение десяти месяцев стояли в порту, но не договорился. Тогда было решено, что губернатор наймет два небольших шлюпа, чтобы укомплектовать их членами экипажей военных кораблей, и предоставит командование ими Роберту Мейнарду, первому офицеру «Жемчужины», командиру опытному, отважному и решительному, как мы сможем убедиться по его поведению во время предстоящей экспедиции. Шлюпы были снабжены в большом количестве всевозможными боеприпасами и мелким оружием, но не пушками.

Губернатор также собрал совет, на котором было решено опубликовать прокламацию, которая предусматривала выплату наград тому, кто сможет в течение года схватить или убить пирата. Ниже приводим ее содержание.

«От имени губернатора Ее величества и Главнокомандующего колонии и провинции Виргиния. Прокламация, обещающая награды тем, кто захватят или убьют пиратов.

Настоящим актом Совета в Уильямсбурге от 11 ноября в пятый год правления Ее величества, названным „Актом содействия уничтожению пиратов“, среди других положений оговаривается, „что любой человек, который в период времени от 14 ноября 1718 года по 14 ноября 1719 года между 33-им и 39-ым градусами северной широты и в районе, простирающемся на сто лье от континентальной границы Виргинии, включая провинции Виргинии, в том числе Северную Каролину, схватит или в случае сопротивления убьет пирата на море или на суше таким образом, что для губернатора и Совета будет очевидно, что пират действительно убит, получит из общественной казны и из рук казначея данной колонии следующие награды: за Эдуарда Тича, прозванного в народе капитаном Тичем или Черной Бородой, — 100 фунтов стерлингов; за каждого пирата, командующего большим военным кораблем или шлюпом, — 40 фунтов; за каждого лейтенанта, старшего офицера, старшего унтер-офицера, мастера или плотника — 20 фунтов; за каждого младшего офицера — 15 фунтов; за каждого матроса, взятого на борту аналогичных большого военного корабля или шлюпа, — 10 фунтов“. Те же награды будут выданы за каждого пирата, который будет захвачен каким-нибудь большим военным кораблем или шлюпом, принадлежащими данной колонии или Северной Каролине, согласно квалификации и должности этого пирата. Вот почему, чтобы воодушевить тех, кто рад служить Ее величеству и данной колонии, принять участие в таком справедливом и почетном деле, как истребление той части народа, которую справедливо можно назвать врагом рода человеческого, я нашел правильным среди прочих документов с разрешения и согласия Совета опубликовать данную прокламацию: заявляю настоящей бумагой, что упомянутые выше награды будут выплачены точно в срок деньгами, находящимися в обращении на территории Виргинии, согласно размерам, установленным вышеприведенным Актом. И приказываю сверх того, чтобы данная прокламация была опубликована всеми шерифами и их представителями, а также всеми священниками и проповедниками церквей и приделов.

Составлена в зале заседаний Совета в Уильямсбурге 24 ноября 1718 года, в пятый год правления Ее величества.

А. Спотсвуд».

17 ноября 1718 года лейтенант Роберт Мейнард вышел в плавание, и 21 ноября вечером прибыл к маленькому острову Окракок, где и застал пиратов. Эта экспедиция держалась в строгом секрете и проводилась военным офицером со всей необходимой для этого осторожностью; он арестовывал все корабли, которые встречал на своем пути, чтобы помешать Тичу получить от них предупреждение и одновременно самому получить сведения о месте нахождения скрывающегося пирата. Но несмотря на все предосторожности, Черная Борода был извещен самим губернатором провинции о планах, замышляемых против него.

БОЙ ПО ПРАВИЛАМ

Черная Борода часто выслушивал подобные угрозы, но никогда не видел, чтобы они выполнялись, поэтому и на этот раз он не придал значения предупреждениям губернатора, пока сам не увидел шлюпы, с решительным видом подходящие к его островку. Как только он понял реальность нависшей над ним опасности, он привел свой корабль в состояние боевой готовности, и хотя его экипаж насчитывал только двадцать пять человек, он распространил везде весть, что у него на борту находятся сорок отпетых разбойников. Отдав все необходимые указания для боя, он провел ночь, распивая вино с хозяином торгового шлюпа. Тем временем лейтенант Мейнард встал на якорь, так как в данном месте было много мелей и он не мог ночью ближе подойти к Тичу; но на следующий день он поднял якорь и, пустив впереди шлюпов ялик для промеров глубины, прибыл наконец на расстояние выстрела из пиратской пушки, который не заставил себя долго ждать. В ответ на это Мейнард поднял королевский флаг и приказал поднять все паруса и приналечь на весла, чтобы устремиться вперед к острову. Черная Борода в свою очередь обрубил канаты и сделал все возможное, чтобы избежать абордажа, ведя продолжительную пальбу из пушек. Мейнард, у которого на борту не было пушек, стрелял не переставая из своего мушкета, в то время как большинство его людей изо всех сил налегали на весла. Шлюп Тича вскоре сел на мель; но, так как корабль Мейнарда имел большую осадку, чем пиратский корабль, лейтенант не мог к нему подойти. Поэтому ему ничего не оставалось, как бросить якорь на расстоянии, меньшем, чем расстояние выстрела из вражеской пушки, с намерением облегчить свой корабль, чтобы иметь возможность идти на абордаж. С этой целью он приказал выбросить в море весь балласт и откачать всю воду, которая могла залиться в трюм, после чего он устремился на всех парусах к пиратскому кораблю. Тич, увидев, что враг уже на подходе, с яростью спросил у него, кто он и откуда взялся. На что лейтенант ответил: «Вы можете видеть по нашим флагам, что мы не пираты». Черная Борода приказал ему пересесть в свой ялик и подплыть к нему, чтобы он смог поближе рассмотреть, с кем имеет дело. Мейнард добавил, что не может полагаться на ялик, но прибудет сам на борту своего шлюпа как можно быстрее. На что Черная Борода, приняв стакан ликера, прокричал в ответ, «что пусть дьявол заберет его к себе, если он пощадит врага или сам попросит пощады». Мейнард ответил: «Я не жду от тебя пощады, и ты тоже не дождешься ее от меня».

Пока шли эти «дружеские» переговоры, сильная волна сняла шлюп Черной Бороды с мели и он вновь помчался в открытое море, стремясь уйти от преследователя. Королевский корабль из-за всех сил пытался догнать пиратов. Когда он подошел уже близко, пиратский корабль выстрелил по нему из всех своих орудий; что привело к наибольшим потерям среди экипажа лейтенанта, так как выпалила заряженная картечью пушка. Мейнард имел на своем борту двадцать человек убитых и раненых и девять человек — на другом шлюпе. И так как на море наступило затишье, то он был вынужден пользоваться только веслами, чтобы помешать пиратскому кораблю скрыться.

Лейтенант заставил всех своих людей спуститься в трюм из боязни, как бы еще один такой залп не положил конец всей экспедиции и не разрушил полностью его корабль. Он остался один на верхней палубе, кроме рулевого, который постарался по возможности укрыться. Те, кто находились в трюме, получили приказ держать наготове ружья и сабли и подняться на палубу при первой команде. У палубных люков приготовили лестницы. Как только шлюп лейтенанта взял на абордаж шлюп капитана Тича, пираты бросили на его палубу несколько гранат новой модели: бутылки, наполненные порохом, кусками железа, свинцом и другими составляющими, которые произвели невероятные разрушения на корабле, повергнув экипаж в крайнее замешательство; к счастью, гранаты не причинили большого вреда. Основная часть команды лейтенанта находилась, как было сказано, в трюме, поэтому Черная Борода, не видя никого на палубе, окутанной дымом, обратился к своим людям: «Все наши враги погибли за исключением, возможно, трех или четырех. Разрубим их на куски и сбросим их трупы в море».

Сразу после такой короткой речи, под покровом густого дыма от одной из бутылок, он с четырнадцатью своими разбойниками прыгнул на палубу шлюпа лейтенанта Мейнарда, который заметил непрошеных гостей только тогда, когда дым немного рассеялся. Тем не менее он успел подать сигнал тем, кто находились в трюме, и они разом выскочили на палубу и напали на пиратов со всей отвагой, какую можно было от них ожидать в подобной ситуации. Черная Борода и лейтенант выстрелили друг в друга из пистолетов, и пират был ранен. Затем они начали драться на саблях; к несчастью, сабля Мейнарда сломалась, он отступил немного, чтобы перезарядить свой пистолет, и в это время непременно был бы проткнут огромным палашом Тича, если бы один из людей лейтенанта не успел вовремя разрядить свой пистолет в шею пирата; это спасло Мейнарда, который отделался лишь легкой царапиной на кисти руки.

Схватка была жаркой, и море покраснело от крови вокруг сцепившихся кораблей. Мейнард, который имел вокруг себя только двенадцать человек, дрался, как лев, против Тича, окруженного четырнадцатью пиратами. Черная Борода получил еще одну пулю из пистолета лейтенанта. Тем не менее, он продолжал драться с бешеной яростью, несмотря на свои двадцать пять ран, пять из которых были получены от огнестрельного оружия, до тех пор, пока не упал замертво в тот момент, когда перезаряжал свой пистолет. Большинство пиратов тоже были убиты; оставшиеся в живых, почти все раненные, попросили пощады, что продлило их жизни лишь на короткое время. Второй королевский шлюп в то же самое время атаковал пиратов, оставшихся на борту корабля Тича, и те тоже попросили пощады.

Так погиб несчастный капитан Тич, который при своей силе и отваге мог бы стать героем, если бы применил их для справедливой и законной борьбы. Своей смертью, имевшей большую важность для местных плантаторов, он был обязан только высочайшим боевым качествам лейтенанта Мейнарда и его людей, которые понесли бы меньшие потери, если бы находились на борту военного корабля, оснащенного пушками. Но они были вынуждены воспользоваться скромными шлюпами со скромным вооружением, так как было невозможно подойти на больших кораблях к тому месту, где скрывались пираты.

Лейтенант приказал отрубить голову Черной Бороды и поместить ее на конец бушприта своего шлюпа, после чего он направился в Бат-таун, где хотел вылечить своих раненых. На шлюпе Черной Бороды были найдены письма и другие бумаги, которые открыли всем договор, заключенный между пиратом, губернатором Иденом, его секретарем и некоторыми торговцами из Нью-Йорка. Можно с уверенностью полагать, что капитан Тич в случае потери всякой надежды на спасение сжег бы все эти бумаги, чтобы они не попали в руки его врагов, если бы ему не вздумалось отправиться на небо.

Как только лейтенант Мейнард прибыл в Бат-таун, он забрал из магазинов губернатора шестьдесят ящиков сахара и двадцать ящиков — из магазинов Найта, его секретаря, которые были частью добычи с французского корабля, захваченного пиратами. Этот секретарь не прожил долго после такого позорного разоблачения, так как страх предстать перед судом и ответить по закону за свой поступок свалил его в постель в ужасной лихорадке, от которой он через некоторое время скончался.

РЕКВИЕМ ПИРАТУ

Когда все раны были залечены, лейтенант подставил ветру паруса, чтобы вновь присоединиться к военным кораблям, стоявшим на реке Сент-Жак в Виргинии; на бушприте его шлюпа по-прежнему торчала голова Черной Бороды, а на борту находились пятнадцать пленников, тринадцать из которых были потом повешены. Похоже, что один из пленников по имени Самюэль Оделл был схвачен ночью, предшествовавшей бою, на борту торгового шлюпа. Этот несчастный человек слишком дорого заплатил за свое новое место пребывания, так как во время описанной жестокой схватки он получил около семидесяти ран. Второй пленник, избежавший виселицы, был уже известный нам Израэль Хэндс, старший офицер с корабля Тича и одно время капитан захваченного барка, пока большой корабль «Реванш королевы Анны» не потерпел крушение вблизи маленького острова Топсел.

Хэндс не принимал никакого участия в бое, но был схвачен в Бат-тауне. Он был незадолго до этого покалечен Тичем, что произошло следующим образом: ночью, когда Черная Борода пьянствовал в компании с Хэндсом, лоцманом и еще одним пиратом, он незаметно вытащил из кармана два пистолета, зарядил их и положил около себя. Пират заметил эти действия капитана и посчитал за лучшее покинуть веселую компанию; он поднялся на верхнюю палубу, оставив Хэндса и лоцмана с капитаном. В этот момент Черная Борода, потушив свечу, выстрелил из двух пистолетов, хотя никто не дал ему ни малейшего повода для такого поступка. Хэндс был ранен в колено и остался калекой на всю жизнь; лоцман отделался просто испугом. Когда у Черной Бороды спросили, какова причина этого его поступка, он ответил, что «если он не будет убивать время от времени кого-нибудь из своих людей, они забудут, кто он есть на самом деле».

Хэндс был схвачен, как я только что сказал, и приговорен тоже к виселице; но в то время, когда казнь должны были привести в исполнение, прибыл корабль с королевским указом, который гарантировал помилование тем пиратам, которые подчинятся приказам властей и прекратят разбойничать. Хэндс получил помилование.

Я думаю, что читатель не рассердится, если прежде, чем закончить историю капитана Тича, я скажу пару слов о его бороде и его страшном лице, которые сыграли не последнюю роль в том, что капитана считали одним из самых ужасных злодеев в этих местах. Плутарх и другие историки давно заметили, что многие великие римляне получили свои прозвища от некоторых особенных примет на своих лицах. Так Марк Туллий получил имя Цицерон от латинского слова «cicer», бородавки, которая украшала нос знаменитого оратора. Вот и наш герой получил прозвище Черная Борода из-за своей пышной бороды, которая почти полностью покрывала его лицо. Эта борода была иссиня-черной; хозяин позволял ей расти, где вздумается; она закрывала всю его грудь и поднималась на лице до самых глаз. У капитана была привычка заплетать бороду в косички с лентами и оборачивать их вокруг ушей. В дни сражений он обычно носил что-то вроде шарфа, который был накинут на плечи с тремя парами пистолетов в футлярах наподобие портупей. Он привязывал под своей шляпой два зажженных фитиля, которые свешивались справа и слева от его лица. Все это вкупе с его глазами, взгляд которых от природы был диким и жестоким, делало его таким страшным, что невозможно было себе представить, что в аду проживают еще более ужасные фурии.

Его нрав и привычки были под стать его варварскому виду; дадим здесь два или три примера его экстравагантного поведения, которые покажут, до какой злобы может дойти человеческое существо, если даст волю своим страстям.

Среди пиратского общества тот, кто совершил наибольшее число преступлений, рассматривался с некоторой завистью как человек выдающийся, необыкновенный; если к тому же он выделялся среди других каким-нибудь умением и был полон отваги, то, безусловно, это был большой человек. Наш герой по всем пиратским законам подходил на роль главаря; у него были, правда, некоторые капризы, столь экстравагантные, что он порой казался всем сущим дьяволом. Однажды в море, будучи немного пьяным, он предложил: «Давайте здесь сейчас устроим себе сами ад и посмотрим, кто дольше выдержит». После этих диких слов он спустился в трюм с двумя или тремя пиратами, закрыл все люки и выходы на верхнюю палубу и поджег несколько стоявших здесь бочонков с серой и другими воспламеняющимися материалами. Он молча сносил мучения, подвергая опасности свою жизнь и жизни других людей, до тех пор, пока пираты в один голос не стали кричать, чтобы их выпустили из этого «ада», после чего он был признан самым смелым.

Накануне дня своей смерти Черная Борода пировал со многими друзьями и хозяином торгового корабля, а так как все знали, что завтра будут атакованы вражескими шлюпами, то кто-то спросил у капитана, знает ли его жена, где спрятаны его деньги, потому что всякое может случиться во время боя; капитан ответил, «что только он и дьявол знают это место и что последний, кто останется в живых, заберет себе все». Те пираты из его отряда, которые были схвачены в результате памятного боя, рассказывали историю, совершенно невероятную, но так как я узнал ее из их собственных уст, то привожу рассказ здесь.

При выходе в море с целью заняться морским разбоем они заметили среди экипажа необычного человека, который в течение нескольких дней то прогуливался по палубе, то спускался в трюм, и никто не знал, откуда он появился; затем незнакомец исчез незадолго до того, как корабль потерпел крушение. Пираты верили, что это был дьявол.

МАЙОР СТИД БОННЕ И ЕГО ОТРЯД

Майор Стид Бонне был дворянином, который пользовался очень хорошей репутацией на острове Барбадос, где он проживал. Ему часто улыбалась удача, и, кроме того, он имел преимущество перед другими благодаря своему хорошему образованию. Никто его не подбивал стать пиратом, принимая во внимание занимаемое им высокое положение; более того, на острове все были чрезвычайно удивлены, когда начались разговоры о странном поведении майора. Так как он пользовался всеобщим уважением, то его скорее жалели, чем осуждали, особенно те, кто часто посещали его гостеприимный дом. Общество было уверено, что мания сделаться пиратом появилась у майора в результате умственного помешательства, которое замечалось за ним и до этого. Поговаривали даже, что мозговое расстройство у него произошло из-за бесконечных переживаний, которые он претерпел в результате своей неудачной женитьбы. Как бы там ни было, но майор был мало приспособлен к пиратской жизни, потому что абсолютно ничего не знал о навигации.

Экипировав на свои собственные сбережения шлюп с десятью пушками и семьюдесятью членами команды на борту, который он назвал «Реванш», майор под покровом ночи отплыл с острова Барбадос. Его первым делом на новом поприще была экспедиция к мысам Виргинии, где он захватил несколько кораблей, с которых забрал продовольствие, одежду, деньги, боеприпасы и др. Отсюда он на всех парусах направился в сторону Нью-Йорка. Когда майор прибыл на восточный берег Лонг-Айленда, ему удалось захватить еще один шлюп, державший курс в Вест-Индию, после чего он сделал остановку на острове Гарднера, где высадил несколько человек и закупил провизию для своего экипажа, причем за все заплатил; затем продолжил путь, не причинив вреда ни одному человеку.

Через некоторое время, то есть в августе 1717 года, Бонне подошел ко входу в бухту Северной Каролины. Здесь он присвоил себе шлюп, принадлежавший острову Барбадос, нагруженный сахаром, ромом и несколькими неграми, хозяином которого был Жозеф Палмер; он захватил также бригантину, шедшую из Новой Англии и принадлежавшую Томасу Портеру, которую он отпустил после того, как полностью разграбил; но шлюп майор увел с собой на маленький остров Северной Каролины, где занялся чисткой днища своего корабля; позднее он сжег захваченный шлюп.

Подремонтировав свой корабль, Бонне снова вышел в море; но, не зная, какое выбрать направление, команда разделилась во мнениях на этот счет.

Майор был очень плохим лоцманом и поэтому был вынужден уважать мнение своей команды и согласовывать с ней все свои действия.

Наконец случилось так, что эти начинающие пираты встретились со знаменитым Эдуардом Тичем по прозвищу Черная Борода. Капитан Тич был искусный моряк, но жестокий бандит, смелый до безрассудства, которому ничего не стоило совершить любое преступление. Он был главарь этого отвратительного сборища головорезов и справедливо занимал эту должность, так как превосходил всех в гнусностях и жестокостях.

Отряд майора присоединился к другим пиратам, и некий Ричардс взял под свое командование шлюп Бонне, хотя он принадлежал лично майору, а сам майор вынужден был подняться на борт корабля Черной Бороды, где оставался до тех пор, пока этот большой корабль не потерпел крушение около маленького острова Топсел. У него было много времени подумать о той глупости, которую он сделал, связавшись с пиратами; теперь он раскаивался, но слишком поздно; все эти безрадостные мысли привели майора в состояние глубокой меланхолии. Когда он думал о своей прошлой жизни и нынешних условиях существования, то покрывался краской стыда и проклинал тот день, когда ему пришла сумасшедшая мысль сделаться пиратом. Он доверился некоторым друзьям, которым высказывал свое желание найти возможность покончить с такой жизнью, которая вызывала у него теперь только отвращение, добавляя при этом, что не осмелится более показаться на глаза какому-нибудь англичанину и что его единственное желание — удалиться в какую-нибудь провинцию Испании или Португалии, чтобы провести там остаток дней, забытым всем миром; а иначе лучше уж оставаться среди пиратов, чем возвращаться в свою страну.

СОВЕСТЛИВЫЙ ПИРАТ ПО ДОРОГЕ НА СЛУЖБУ

И действительно, он туда не вернулся, так как, когда Черная Борода потерпел крушение вблизи острова Топсел, майор принял решение подчиниться условиям королевского указа о помиловании; он снова взял на себя командование своим шлюпом и прибыл в Бат-таун в Северной Каролине, где также объявил о своей готовности выполнять волю короля. Когда разразилась война между конфедератами Тройного союза и Испанией, Бонне вознамерился добиться разрешения главнокомандующего атаковать испанцев. С этой целью он покинул Северную Каролину и взял курс на остров Сент-Томас. Когда он вновь оказался на острове Топсел, то обнаружил, что Тич и его отряд уже уплыли отсюда на небольшом корабле и что они увезли с собой все деньги, оружие и другие вещи, которые представляли собой хоть какую-нибудь ценность, с борта своего разбитого гиганта и, как следствие, высадили семнадцать человек из своего экипажа на песчаном острове, находившемся на расстоянии примерно мили от обжитой земли. Так как остров был пустынный, и к тому же на нем нельзя было раздобыть никакой пищи, чтобы хоть как-то поддержать свои силы, а также никаких материалов, чтобы самим построить корабль или хотя бы шлюпку, то похоже, что Тич оставил бедняг на этом островке на верную погибель от голода. Они провели здесь уже два дня и две ночи без еды, потерявшие всякую надежду на помощь и охваченные страхом неминуемой голодной смерти, когда вопреки всем ожиданиям оказались спасены следующим образом. Майор, узнав от двух пиратов, которые укрылись в деревне недалеко от порта, чтобы избежать жестокостей Тича, об этих несчастных, отправил к ним шлюп, чтобы проверить, живы ли они еще.

Как только изголодавшиеся пираты увидели со своего пустынного островка паруса шлюпа, они тот час подали знак; шлюп подошел к острову и взял бедняг на борт. Майор объявил всему отряду о своем намерении идти на Сент-Томас, чтобы получить разрешение воевать с испанцами, и заявил, что те пираты, которые хотят попытать счастья вместе с ним, будут хорошо приняты на борту его корабля; все с радостью согласились на его предложение. Но когда шлюп уже был готов к отплытию, на остров прибыл барк, груженный яблоками и сидром, от команды которого майор узнал, что капитан Тич с всего лишь восемнадцатью или двадцатью людьми находится на острове Окракок. Бонне, который испытывал к Тичу смертельную ненависть за ряд нанесенных ему оскорблений, решил сначала плыть к месту убежища капитана, но упустил его; после безрезультатного курсирования в течение четырех дней в районе Окракока, не имея никаких сведений о своем враге, он взял курс на Виргинию.

Вскоре майор избавился от всякого рода угрызений совести, а так как совсем недавно он получил помилование короля под именем Стид Бонне, то он принялся за старое под именем капитана Томаса и стал настоящим пиратом, захватывая и грабя все встречные корабли. Он захватил у мыса Генри два больших корабля, державших курс из Виргинии в Глазго, на котором обнаружил сто фунтов табака. На следующий день пираты завладели маленьким шлюпом, с которого забрали двадцать бочонков свинины и свиного сала, а в обмен дали две бочки риса и одну бочку сахарного сиропа.

Все это была мелкая добыча; казалось, что единственная их цель была запастись продовольствием, пока они не прибыли на остров Сент-Томас. До сих пор они благосклонно относились к тем, кто имели несчастье попасть к ним в руки; но потом изменили свое поведение. Севернее 32-го градуса широты, недалеко от Филадельфии, пираты захватили два крупных судна, шедших в Бристоль, на которых они забрали немного денег сверх товаров, цена которых достигала 150 фунтов стерлингов; в то же время они захватили еще и шлюп водоизмещением в шестьдесят тонн, плывший из Филадельфии на Барбадос, который они опустошили и отпустили плыть дальше, так же как и два других судна.

Пиратский шлюп, который майор назвал «Король Жак», дал течь, вследствие чего пираты были вынуждены сделать остановку у мыса Жан на целых два месяца, чтобы заняться ремонтом. На реке они завладели небольшим шлюпом, который пришлось сломать, чтобы использовать его материалы для починки своего шлюпа.

В это время Совет Южной Каролины узнал, что какой-то пират стоит на реке у мыса Страха с захваченными товарами, занятый починкой своего корабля. Полковник Гийом Рет, проживавший в данной провинции, милостиво согласился лично возглавить два шлюпа, чтобы идти к мысу и напасть на пиратов, пока они не причинили вреда колонии. Губернатор немедленно согласился на данное предложение Совета и выдал полковнику разрешение со всеми полномочиями по использованию двух предлагаемых кораблей, которые представлялись ему наиболее подходящими для этой экспедиции.

ПРИГОТОВЛЕНИЯ К БОЮ НА КОРАБЛЕ

Два шлюпа были снаряжены за два дня; один с названием «Генри» был отдан под командование капитану Жану Мастерсу и экипирован восемью пушками и семьюдесятью членами команды; второй, «Морская нимфа», — капитану Фейреру Холлу с таким же количеством пушек на борту и экипажем в шестьдесят человек. Оба шлюпа были в подчинении полковника Рета, который 14 сентября на борту «Генри» вышел из Чарлстона со своей очень маленькой эскадрой и взял курс на остров Суилливантс с намерением отсюда начать операцию против неизвестного пирата. В то же самое время сюда прибыл небольшой корабль из Антигуа; хозяин корабля Кок рассказал, что он был захвачен и ограблен пиратом по имени Чарльз Вейн, капитаном бригантины с двенадцатью пушками на борту и экипажем в девяносто человек, и что этот пират еще раньше захватил два корабля, из которых один, небольшой шлюп, был под командованием капитана Дилла Мэтра, а второй, бригантина, находился под командованием капитана Топсона Мэтра и вез из Гвинеи 90 негров, которые были пересажены в другой пиратский шлюп под командованием некого Йетса, компаньона Чарльза Вейна, с командой в двадцать человек. Далее история по словам Кока развивалась следующим образом. Такое перераспределение добычи между пиратскими кораблями оказалось на руку владельцам корабля из Гвинеи, так как Йетс, делавший уже несколько попыток покончить с опасным ремеслом морского разбойника, воспользовался темнотой ночи, чтобы тихо покинуть Вейна; он добрался до реки Эдисто на юге Чарлстона, где подчинился условиям королевского указа о помиловании. Таким образом, владельцы корабля из Гвинеи вернули назад своих негров, а Йетс со своими компаньонами получили правительственные сертификаты.

Вейну потребовалось некоторое время, чтобы подойти к отмели, отделяющей небольшую лагуну от моря, где он надеялся отыскать Йетса. Два корабля, вышедшие на свое несчастье из лагуны в открытое море, держа курс на Лондон, были тут же захвачены; в то время, пока пленники находились на борту пиратской бригантины, несколько пиратов проговорились о своем намерении направиться к одной из рек, впадающих в лагуну с юга. Один из пленников позже поведал об этом Коку.

Узнав такую длинную и интересную историю, полковник Рет решил своим долгом проучить Вейна и 15 сентября, пройдя через узкий пролив в упомянутую лагуну со своими двумя шлюпами, погнался при попутном северном ветре за пиратским судном. Он обследовал все речки и маленькие островки на юге лагуны, но, не получив никаких известий о Вейне, вернулся к своему первому заданию, а именно взял курс на мыс Страха. 26 сентября к вечеру он вошел в воды реки у мыса Страха со своей маленькой эскадрой и сразу обнаружил здесь три корабля, стоящих на якоре: один принадлежал майору Бонне, а два других были им захвачены. Но случилось так, что лоцман шлюпа полковника, поднимаясь вдоль течения реки, врезался в берег; пришлось ждать добрую половину ночи, чтобы вновь оказаться на плаву, а нападать на пиратов в темноте полковник не решился. Пираты тем временем тоже увидели приближающиеся шлюпы и немедленно вооружили три ялика, которые они направили им навстречу с приказом захватить непрошеных гостей. Но посланные быстро поняли, что в воздухе пахнет большой битвой, и вернулись к своим компаньонам как можно быстрее, чтобы передать им эту тревожную новость. Всю ночь майор отдавал приказы по подготовке к предстоящему бою. С рассветом пираты подняли паруса и спустились на воду реки с намерением вести бой издалека. Полковник Рет также поднял паруса и устремился вперед на врагов с целью взять их корабль на абордаж; пираты прижались к берегу и здесь застряли. Шлюпы из Каролины оказались в таком же положении из-за малой глубины реки и тоже застряли, сев на мель; при этом «Генри», на борту которого находился полковник Рет, стоял без движения на расстоянии пистолетного выстрела от пиратов, а другой его шлюп — на расстоянии, превышающем расстояние пушечного выстрела, это означало, что он ничем не мог помочь полковнику.

ТОЙ ЖЕ МОНЕТОЙ!

Пираты имели существенное преимущество, так как их шлюп, застряв у самого берега, развернулся таким образом, что оказался под прикрытием береговой растительности, в то время как экипаж полковника Рета был полностью на виду. Тем не менее полковник и его люди вели непрекращающийся огонь все то время, пока сидели на мели, что продлилось примерно пять часов. Пираты, считая себя в безопасности, выписывали в воздухе всякие знаки своими шляпами, насмехаясь над командой шлюпа, и в шутку приглашали противника навестить их корабль, а те с решительным видом отвечали, что они действительно жаждут прийти к ним и познакомиться поближе. Что и произошло в скором времени, так как шлюп полковника первый сошел с мели; желая восполнить неудачное начало боя, Рет устремился к пиратскому кораблю, все так же намереваясь взять его на абордаж. Но пираты предвидели этот маневр и быстро подняли белый флаг, сдавшись в плен. Полковник забрал в свое ведение пиратский корабль и был рад узнать, что капитан Томас оказался не кто иной, как майор Стид Бонне, которого он неоднократно встречал в Каролине.

На борту «Генри» оказалось десять человек убитых и четырнадцать раненых, а на борту «Морской нимфы» потери составили только двое убитых и четверо раненых. Пираты потеряли в перестрелке семь человек, и пятеро были ранены, из которых двое почти сразу скончались. Офицеры и матросы полковника вели себя во время этой операции с достойной отвагой, и, конечно, они бы завладели пиратским кораблем с меньшими потерями, если бы не сели на мель. Полковник Рет поднял якорь 30 сентября и прибыл в Чарлстон 3 октября с пленниками на борту, что наполнило радостью сердца жителей провинции Каролина.

Спустя два дня Бонне и его отряд были высажены на берег; пиратов заперли в помещении охраны города за неимением тюрьмы; сержант как тюремный смотритель получил приказ сторожить Бонне в своем доме, куда отослали также старшего офицера Девида Херриота и мастера Игнасия Пелла, которые были отделены от остальных пиратов с целью добиться от последних свидетельских показаний против своих главарей. Для большей надежности перед домом каждую ночь дежурили два часовых. Тем не менее, то ли охранники были подкуплены, то ли с небрежностью отнеслись к порученному делу, майор и Херриот сбежали; мастер Пелл отказался следовать за ними. Этот побег наделал много шума в провинции: население открыто обвиняло губернатора и других членов правления в пособничестве преступникам. Оскорбления в адрес властей были следствием страха, который жители Каролины испытывали перед Бонне, опасаясь, что он сколотит новый отряд и станет нападать на них, чтобы отомстить за то зло, которое власти причинили ему в последнем бою. Но этот страх не продлился долго, потому что как только губернатор узнал о побеге майора, он опубликовал воззвание, обещая вознаграждение в 700 фунтов стерлингов тому, кто сможет поймать его, и направил несколько вооруженных барков на север и на юг провинции на поиски беглецов.

Бонне нанял маленький корабль и взял курс на север, но нехватка продовольствия и плохая погода вынудили его причалить к берегу. Он высадился на острове Суилливантс около Чарлстона, чтобы раздобыть здесь провизию. Узнав об этом, губернатор послал полковника Рета схватить беглеца. Полковник в ту же ночь отбыл на остров Суилливантс и после недолгих поисков обнаружил майора Бонне, а вместе с ним и Херриота. Люди полковника открыли по ним огонь, убив Херриота на месте и ранив одного негра и одного индейца. Бонне сдался и был препровожден на следующий день в Чарлстон, где по приказу губернатора его поместили под строжайшую охрану в ожидании судебного процесса над ним.

ПРОЦЕСС

28 октября 1718 года открылся процесс, возбужденный против пиратов, захваченных на шлюпе с первоначальным названием «Реванш», а в дальнейшем названным «Королем Жаком», под председательством судьи вице-адмиралтейства и верховного судьи Николаса Трота и в присутствии других членов суда.

Королевский патент судьи Трота был зачитан, присяжные заседатели принесли клятву бесстрастно разобраться в обвинениях, и верховный судья произнес перед ними ученую речь, по форме напоминавшую инструкцию, в которой он утверждал следующее:

I. «Хотя Бог создал море для использования его всеми людьми, но оно тоже подчиняется разделу на области, находящиеся в чьем-то подчинении, как и земля».

II. Особенно он подчеркнул, «что король Англии является суверенным правителем всех британских морей».

III. Далее судья рассмотрел вопрос о том, «что торговля и навигация не могут развиваться без поддержки законов и что всегда существовали особые законы для регулирования морских дел». Он привел историческую деталь принятия таких законов и причин, их породивших.

IV. Он довел до их сведения, «что уже давно существуют судьи и трибуналы для разбора криминальных и гражданских дел».

V. Особенно долго он распространялся о «конституции и юрисдикции адмиралтейского ведомства».

VI. В конце речи судья поговорил о «преступлениях, которые попадают под юрисдикцию адмиралтейства» и указал, что полномочия этого органа специально распространяются на «дела о пиратах», одно из которых и предстоит разобрать на данном процессе.

Обвинения были сформулированы, судьи принесли клятву, и перед судом предстали для вынесения решения майор Стид Бонне и еще тридцать пиратов; все они за исключением четверых: Томаса Николаса, Ролана Шарпа, Джонатана Кларка и Томаса Жерарда — были объявлены виновными и приговорены к смерти.

Перед нами два главных обвинительных заключения, на основании которых пираты были осуждены. Первое составлено в таких выражениях:

«Судьи, именем короля, нашего суверена, находясь под клятвой, доводят до сведения суда, что 2 августа в пятый год правления короля Георга Стид Бонне, проживавший последнее время на Барбадосе, моряк Роберт Такер и т. д., будучи в открытом море, держа курс на некий мыс Жак, иначе мыс Энлопен, расположенный примерно в двух лье от материка на 39-ом градусе широты и находящийся под юрисдикцией короля, или вице-адмиралтейства Южной Каролины, подвергли вооруженному пиратскому нападению торговый шлюп под командованием Пьера Мэнуэринга. Против законов божьих и людских пираты схватили Пьера Мэнуэринга и остальных членов экипажа, подвергая их жизни опасности. Присвоив себе вышеупомянутый шлюп, пираты забрани его с собой со всем грузом, что абсолютно противозаконно, и этим оказали неподчинение королю, нашему суверену, и нанесли оскорбление его короне и достоинству».

Такова форма обвинительного заключения, по которому пираты предстали перед судом; и хотя было множество других фактов, которые доказывали их вику, но суд почему-то предъявил им только два. Второе обвинение касалось захвата другого шлюпа под названием «Фортуна» и под командованием Томаса Рида и было составлено в таких же выражениях, что и первое.

Пленники заявили в суде о своем несогласии с этими двумя главными обвинительными заключениями, кроме Жака Вилсона и Жана Леви, которые с самого начата признали себя виновными в обоих преступлениях, и Даниэля Пери, который признался в совершении одного из них. Пираты выдвинули очень слабые аргументы в свою защиту, а именно: находясь на корабле майора, направлявшегося к острову Сент-Томас, они оказались в тяжелом положении из-за нехватки продовольствия, а так как при этом они находились в открытом море, то вынуждены были поступить, как все другие на их месте. Майор также поддержал своих товарищей, высказав в суде, что у них была суровая необходимость поступить таким образом. Но факты, будучи полностью доказаны, привели пиратов к осуждению, кроме четверых, о которых упоминалось выше.

Верховный судья выступил с патетической речью, представив перед глазами осужденных «глубину их преступлений, печальную ситуацию, в которой они оказались, и необходимость принятия решения о чистосердечном раскаянии». С этими словами он передал их в руки церковников провинции для подготовки заблудших к смерти, так как, заключил он, «губы священников хранят божественные знания и вы вновь обретете истину из их уст, так как они есть вестники Бога и посланники Христа и им даны слова примирения». Затем он огласил смертный приговор и через некоторое время, 8 ноября, двадцать два человека были казнены. Бегство капитана отсрочило его смерть на несколько дней, но в конце концов он был осужден 10 ноября и, будучи признан виновным, получил тот же смертный приговор. Судья Трот опять произнес речь, и хотя она немного длинновата, но представляет собой ценный документ.

РЕЧЬ ЛОРДА, ВЕРХОВНОГО СУДЬИ ПО ПОВОДУ ПРИГОВОРА МАЙОРУ СТИДУ БОННЕ

«Майор Стид Бонне, вам предъявляются два обвинения в пиратстве; первое со стороны судейской коллегии, второе — с вашего собственного согласия.

Хотя вы обвиняетесь только в двух преступлениях, вам, тем не менее, известно, что с тех пор, как вы ходите под парусом в водах Северной Каролины, вы захватили и ограбили не менее тринадцати кораблей.

Таким образом, вам можно было бы выставить еще одиннадцать обвинений в преступлениях, которые вы совершили, начиная с того времени, как получили прощение короля и обещали покончить с позорной жизнью пирата.

Я не касаюсь здесь всех тех преступлений, которые вы совершили до этого времени и за которые будете отвечать перед Богом, хотя они направлены против людей, живущих на земле.

Вам должно быть известно, что все ваши преступления, будучи гнусны сами по себе, противоречат не только жизненным законам, но и божьему закону, который гласит: „Не укради“. А апостол Святой Павел говорит, что „воры никогда не попадут после смерти в царство божье“.

Вы виновны не только в мелких кражах, к ним вы добавили грех убийства. Сколько невинной крови пролили вы, убив тех, кто оказывал сопротивление вашему несправедливому насилию? Этого мы никогда не узнаем, но нам известно, что, кроме раненых, за вами числится смерть восемнадцати человек из тех, кто были направлены против вас, чтобы покончить с грабежами, совершаемыми вами изо дня в день.

Возможно, вы скажете, что это произошло во время боя, но на каком законном основании вы обнажили вашу шпагу против кого бы то ни было? Все, кто погибли во время боя, выполняли свой долг перед королем и страной; они убиты, и их кровь вопиет о мести и справедливом наказании виновника, то есть вас; эти человеческие чувства подтверждаются законом божьим, что „прольется кровь того, кто прольет кровь ближнего“.

Смерть является не единственным наказанием убийцам, еще им угрожает „оказаться в кипящем котле среди огня и страданий, что означает вторую смерть“.

Вот ужасные слова, которые должны заставить вас дрожать от страха, чтобы вы хоть на миг задумались о всех ваших злодеяниях, ибо „найдется ли тот, кто сможет пребывать в вечных муках?“.

Угрызения совести должны терзать вас за все прегрешения перед Богом, и огромное число ваших преступлений может вызвать у него только презрение и справедливую месть. Я полагаю, вы и сами знаете, что единственный путь получить у Бога прощение и отпущение грехов — это чистосердечное раскаяние и глубокая вера в Иисуса Христа; только если он решит, что вы достойны его любви и смерти, он простит вас.

Так как вы дворянин и получили хорошее образование, причем имеете репутацию сочинителя, то я не стану вам объяснять, что такое раскаяние и вера в Иисуса Христа. Без сомнения, вам это известно, я даже слишком долго говорил с вами на эту тему; ко когда я окидываю взглядом вашу жизнь, у меня есть все основания полагать, что принципы религии, которые вам преподали в юности, сильно разрушены, если не сказать, что вообще стерты, в вашей душе неправедной жизнью и увлечением современной литературой и пустой философией, которые не дали вам серьезно изучить волю и законы Божьи, приведенные в Священном писании, ибо „только тот познает радость жизни по законам вечности, кто размышляет об этом день и ночь“. Изучив Священное писание, вы бы поняли, что „слово Господа было светильником на ваших ногах, освещающим вам дорогу“ и что все другие науки есть только суета по сравнению с „превосходным знанием Иисуса Христа, нашего Господа“, которое „для тех, кто познал его, дает силу Бога“ и скрытую мудрость, „которую он несет в себе с незапамятных времен“.

Вы узнали бы случайно для себя, что в писания есть истинные небесные хартии, что они дают нам наилучшие правила жизни и что они показывают нам способы получить от Бога прощение за грехи наши, так как только в них заключена тайна обращения грешника, при котором „ангелы жаждут заглянуть в самую глубину души“.

Они бы просветили вас, что грех — это обесценивание человеческой души, так как уводит человека в сторону от справедливости, правды и святости, в которой Бог нас создал, и что добродетель и религия — вот пути, которыми надо следовать, живя по закону божьему, а не вставать на пути греха и Сатаны, ибо „пути добродетели доставляют радость и все дороги ведут к благоденствию“.

Я надеюсь, что божественное провидение и настоящая скорбь, которую оно послало вам, выведут вас из заблуждений, в которые вы впали из-за вашей небрежности в изучении святых слов или их поверхностного прочтения; и хотя до этого вы процветали, совершая тяжкие грехи, теперь вы узнаете, что рука Господа опустилась над вами и что она привела вас на публичный суд. Я надеюсь, что эти тяжелые обстоятельства заставят вас прийти в себя и что после серьезных раздумий над своими действиями в недавнем прошлом вы почувствуете всю тяжесть ваших грехов и их непереносимый груз.

По этой причине вы оцените как самые истинные знания те, которые откроют вам способ примирения с Богом, которого вы так оскорбили, и поведают вам о том, кто является не только могущественным защитником нашим „перед Отцом“, но кто заплатил собственной смертью на кресте долги грешников и этим удовлетворил сполна Божий суд.

Но истинные знания можно почерпнуть только в Священном писании, которое учит нас, что „агнец Божий, который отпускает грехи человечеству“, это Иисус Христос, сын Бога; так что знайте и будьте уверены, что „нет под небом другого имени, данного людям, которое могло бы спасти нас“, кроме единственного имени — Иисус.

Вслушайтесь в то, что он приглашает всех грешников придти к нему.

Так как он уверяет нас, „что он пришел, чтобы спасти заблудших“. И он обещал, „что он не прогонит никого, кто придет к нему“.

Таким образом, если вы хотите вернуться к нему, хотя и поздно, как одиннадцатичасовые рабочие в иносказании про виноградарей, он еще сможет вас принять.

Нет необходимости повторять вам, что способы получить его прощение — это вера и раскаяние.

Но помните, что смысл раскаяния не только в простом сожалении о своих злодеяниях и готовности понести наказание сейчас, но это сожаление должно происходить от глубокого раскаяния в том, что вы нанесли своим поведением оскорбление Богу, такому безобидному и милосердному.

Я не претендую давать вам пространные советы о сущности раскаяния; я вижу, что говорю с человеком, оскорбительное поведение которого скорее вызвано презрительным и небрежным отношением к своему долгую, чем невежеством. Тем более, что давать вам подобные разъяснения не входит в сферу моей профессии.

Вы узнаете гораздо больше об этом вопросе у тех, кто специально изучат божественную науку и кто в силу своих глубоких знаний и по должности, будучи „посланниками Иисуса Христа“, призваны вас просветить.

Мое самое горячее желание видеть, что все мои разговоры не прошли даром для вас и что в такой гибельной ситуации вы вновь обретете утраченную веру и найдете в своей душе силы на чистосердечное раскаяние.

Вот почему, выполняя мой долг христианина и дав вам лучшие советы, какие я только способен подобрать для спасения вашей души, я должен теперь выполнить мой долг председателя суда.

Приговор, который вынесен за ваши преступления и который закон обязывает меня зачитать, — следующий:

Вы, Стид Бонне, пойдете отсюда к тому месту, откуда вас привели, и оттуда будете препровождены к месту казни, где будете повешены; приговор считать исполненным в момент наступления смерти.

И пусть бесконечно милосердный бог сжалится над вашей душой!»

ЖЕНЩИНЫ-ПИРАТЫ: МЕРИ РИД И ЭНН БОННИ

Перед нами история, полная невероятных событий и приключений, которая для многих может показаться романом, написанным для развлечения читающей публики, если бы реальность ее не была подтверждена тысячью свидетелей, выступавшими на процессе против пиратов Мери Рид и Энн Бонни, двух женщин, о которых я хочу рассказать.

Только на этом процессе они раскрыли свою принадлежность к слабому полу; на этом же процессе жители Ямайки узнали все особенности этой истории, такой правдоподобной, и то, что в мире действительно существовали такие люди, как пираты Черная Борода и Стид Бонне.

Мери Рид родилась в Англии. Ее мать очень рано вышла замуж за моряка, который вскоре ее покинул, чтобы пуститься в путешествие, оставив свою жену беременной; спустя несколько месяцев она родила сына. То ли ее муж умер в дороге, то ли потерпел кораблекрушение, но молодая мать не имела от него никаких новостей. Так как она была молода и легкомысленна, то вскоре вдовство наскучило ей и в один прекрасный момент она вновь оказалась беременной. Она пользовалась хорошей репутацией среди соседей и, чтобы сохранить ее, решила распрощаться со всеми родственниками мужа под предлогом, что хочет удалиться в деревню и жить там среди простого народа. Она действительно уехала со своим маленьким сыном, которому не было еще и года. Вскоре после ее переезда мальчик умер. Тем временем наступило время родов, и молодая мать произвела на свет второго ребенка: девочку, Мери Рид.

Мать Мери прожила вдали от всех четыре года до того момента, пока не кончились деньги; тогда она решила вернуться в Лондон и, зная, что ее свекровь готова помочь ей, решила выдать свою дочь за мальчика и представить свекрови как внука. Хотя это было достаточно трудно и существовала неприятная необходимость обманывать старую женщину, но мать Мери рискнула; и ее затея более, чем удалась, так как бабушка захотела оставить «внука» у себя и воспитывать его. Но невестка не соглашалась, объясняя это тем, что не может расстаться со своим обожаемым «сыном». Тогда они договорились, что ребенок останется при матери, а бабушка будет выдавать им по одному экю в неделю для поддержания их скромного существования.

Мать Мери, добившись таким способом небольшой ренты, продолжала воспитывать дочь как мальчика. Когда девочка достигла некоторого возраста, мать воспользовалась подходящим случаем, чтобы раскрыть ей секрет рождения и посоветовала держать в тайне ее принадлежность к женскому полу. Через некоторое время бабушка умерла, и мать с дочерью оказались на краю нищеты. Тогда мать решила пристроить свою дочь, которой в то время было уже тринадцать лет, в дом богатой дамы в качестве выездного лакея. На этой должности Мери долго не задержалась; становясь все более сильной и смелой и чувствуя склонность к жизни с оружием в руках, она нанялась на военный корабль, где прослужила некоторое время. Затем она покинула эту службу и уехала во Фландрию, где была зачислена в пехотный полк в должности кадета; и хотя везде демонстрировала отчаянную смелость в боях, она все-таки никак не смогла добиться продвижения по службе. Тогда она распрощалась с пехотой и пошла служить в кавалерию, где провела несколько таких блестящих операций, что заслужила уважение со стороны всех офицеров. В то время, когда она добилась таких больших успехов в военной школе бога Марса, богиня Венера нанесла ей неожиданный визит: Мери влюбилась без памяти в одного фламандца, красивого юношу, который был ее товарищем. С этого момента Мери уже не так волновали прелести войны, она стала небрежно относиться к своему оружию, которое раньше всегда содержала в безукоризненной чистоте, она не неслась сломя голову выполнять поручения, если только не требовалось сопровождать объект ее любви, а уж в этом случае она часто подвергалась опасности погибнуть только ради того, чтобы быть рядом с ним. Члены отряда были далеки от понимания причины такого поведения «молодого кавалериста», ее товарищ сам не мог понять этих странных знаков внимания; но любовь всегда изобретательна, и в один прекрасный день, когда два товарища оказались в одной палатке, Мери нашла способ как бы случайно раскрыть свою тайну.

Юноша был крайне изумлен этим открытием и поздравил себя с обретением возлюбленной, которая будет принадлежать только ему, что было необычно в армейской среде. Но скоро он понял, что ошибся в своих планах: Мери так заботилась о сохранении своей девственности, что несмотря на все его попытки, он ничего не смог от нее добиться. Она сопротивлялась его атакам с такой силой и в то же время осыпала его словами такой горячей любви, что он решил сделать ее своей женой вместо того, чтобы пытаться сделать любовницей.

Именно к этому она стремилась всем сердцем. Они наконец договорились, и когда полк отошел на зимние квартиры, Мери купила себе женскую одежду и они открыто поженились.

Свадьба этих двух кавалеристов наделала много шума, большинство офицеров из любопытства устремились поздравить новобрачных, договорившись между собой, что каждый подарит новой семье что-нибудь полезное для хозяйства, так как всех связывали с женихом и невестой узы крепкой военной дружбы. Молодые супруги вышли в отставку, чтобы заняться каким-нибудь более выгодным делом: они сняли дом около замка в Бреда и оборудовали его под корчму. Их необычная любовь, овеянная духом приключений и романтики, притягивала многих клиентов, а большинство офицеров гарнизона постоянно ходили к ним обедать.

Но это счастье не продлилось долго. Муж Мери вскоре умер; неожиданно заключенный мир в Рисвике привел к тому, что армейские гарнизоны в Бреда были уже не столь многочисленны; как следствие, число клиентов ее заведения резко сократилось. Таким образом, вдова осталась практически без работы.

Небольшая сумма денег, которую ей удалось скопить, скоро иссякла, что заставило вдову расстаться с профессией хозяйки корчмы. Мери вновь переоделась в мужское платье и отправилась в Голландию, где поступила в пехотный полк, стоящий в гарнизоне у границы. Но обстановка мира не давала никакой возможности надеяться на продвижение по военной службе, и Мери приняла решение покинуть этот полк и попытаться найти удачу в другом месте. Так она оказалась на корабле, отправляющемся в Вест-Индию.

Случилось так, что этот корабль был захвачен английскими пиратами, которые его отпустили плыть дальше после того, как разграбили, но Мери Рид, «единственный англичанин» на борту невезучего корабля, была ими оставлена на пиратском шлюпе.

Через некоторое время был опубликован повсеместно в Вест-Индии указ короля, который прощал всех пиратов, которые подчинятся королю в сроки, указанные в этом воззвании. Все пираты отряда, среди которых была Мери Рид, решили покончить с разбоями и получили прощение короля, после чего удалились в одно тихое местечко, чтобы жить там спокойно. Но вскоре у них кончились деньги, и, когда они узнали, что Вудс, губернатор острова Нью-Провиденс, снаряжает суда для выступления против испанцев, Мери Рид и многие другие отправились к этому острову, полные решимости добиться удачи тем или иным способом.

Не успели вооруженные суда губернатора поднять паруса, как экипажи некоторых из них восстали против капитанов и вновь вернулись к старому ремеслу пиратов; в их числе оказалась и Мери Рид. Правда, она часто заявляла, что была в ужасе от такой жизни и что ее силой заставляли принимать участие в разбойничьих налетах. Однако, когда она предстала перед судом, два человека засвидетельствовали под клятвой, что в каждом пиратском деле ни один пират не был так решительно настроен идти на абордаж или навстречу опасности, как Мери Рид и Энн Бонни.

СТРЕЛЫ АМУРА

Данные показания были лишь частью обвинения, выдвинутого на процессе против Мери Рид, но она все отрицала. Как бы там ни было, безусловно она не испытывала недостатка в смелости и не отличалась особой скромностью, так как никто никогда не усомнился в том, что перед ним мужчина, до тех пор, пока Энн Бонни не влюбилась в нее, приняв за красивого юношу. Мери Рид была вынуждена рассказать ей, что она тоже женщина, как и Энн, и, как следствие, не может ответить на ее любовь. Большая дружба, установившаяся между двумя женщинами, дала повод к ревности со стороны капитана Рекхэма, любовницей которого была Энн Бонни, и он пригрозил даже перерезать горло ее новому возлюбленному, но Энн Бонни, чтобы предотвратить несчастье, открыла ему секрет Мери Рид, взяв с него клятву свято хранить все в тайне.

Капитан Рекхэм сдержал слово и так хорошо хранил доверенный ему секрет, что ни один из членов его команды никогда ни о чем не подозревал. Но несмотря на все предосторожности, опять любовь нашла Мери Рид под ее мужской одеждой и дала ей вскоре почувствовать, что она женщина, как мы уже видели это. Пираты, вновь принявшиеся за свое ремесло, во время морских набегов захватили большое количество кораблей, принадлежащих Ямайке и другим торговым центрам островов Вест-Индии. Когда они встречали на своем пути ремесленника или какого-нибудь другого человека нужной им профессии, который был бы им полезен в их нелегкой жизни, то они волей-неволей обходились с ним вежливо и охраняли его. Среди подобных людей на пиратском корабле оказался молодой человек, красивый и хорошо сложенный, по крайней мере, он казался таким Мери Рид, которая так страстно влюбилась в него, что по ночам не могла сомкнуть глаз. Так как нет никого более изобретательного, чем влюбленная женщина, то Мери решила сначала сблизиться с ним, предложив ему свою «мужскую» дружбу. Она постепенно приближала его к себе нескончаемыми разговорами о проклятой пиратской жизни, которая, она знала, была ему отвратительна; таким образом, через некоторое время они стали неразлучны. Как только она уверилась, что он испытывает к ней истинную дружбу, она решила, что наступил момент открыть любимому свой секрет, что она и сделала, продемонстрировав ему в качестве доказательства свою шею необыкновенной белизны.

Это зрелище, которого молодой человек совершенно не ожидал, сильно возбудило его любопытство. Он так настойчиво начал требовать объяснений, что, наконец побежденная его нескончаемыми просьбами, она во всем призналась. Тогда он сразу влюбился в нее со всей страстью; любовь Мери Рид была не менее сильной, и она предоставила молодому человеку ощутимые доказательства своей любви и даже больше… Случилось так, что в то время, пока их корабль стоял на якоре около одного из островов, этот молодой человек поссорился с пиратом из команды. Они назначили время поединка на берегу, следуя старому обычаю пиратов. Эта новость потрясла бедную Мери Рид, она была страшно взволнована, но нельзя сказать, что она хотела, чтобы ее возлюбленный отказался от вызова; она сама была слишком смелой и страдала бы от малейшего проявления трусости с его стороны. Тем не менее она боялась, что сильная рука может сразить ее любимого человека, без которого она уже не могла жить. Когда любовь овладевает благородным сердцем, то оно заставляет человека совершать самые достойные поступки; Мери Рид предпочла подвергнуть опасности свою жизнь, чем отдать на волю случая жизнь своего возлюбленного. Приняв такое решение, она подстроила крупную ссору с тем же пиратом и вызвала его на поединок. Пират принял вызов и они встретились на берегу за два часа до назначенного срока другого поединка этого же пирата с возлюбленным Мери Рид. Драка происходила на саблях и пистолетах, и Мери Рид выпало счастье стать победительницей: она убила на месте их общего врага.

Молодой человек был тронут до глубины души ее поступком, его признательность еще больше усилила его чувства к смелой красавице, которые он давно бережно нес в своем сердце. Наконец, они дали друг другу слово, что с данного момента они — муж и жена; для Мери Рид это слово было таким же законным, как если бы оно было сказано в присутствии священника в церкви; кроме того, другого способа пожениться не было. Через некоторое время Мери Рид уже ждала ребенка.

Она заявила на процессе, что никогда не совершала плотского греха с другим мужчиной, что любила только мужа, и попросила суд с величайшей точностью разобраться в ее преступлениях. Когда ее муж (она именно так его называла) был оправдан вместе с некоторыми другими ремесленниками, ее спрашивали, кем он был, но она не захотела его признать, удовлетворившись ответом, что это был честный человек и они с ним вместе решили покончить с пиратством при первом подходящем случае и вести более достойную жизнь.

Безусловно, судьи испытывали сочувствие к Мери Рид, но это не могло помешать им вынести суровый приговор, так как среди прочих показаний, данных против нее, было засвидетельствовано, что однажды в споре с капитаном Рекхэмом последний, принимая Мери Рид за молодого человека, спросил у нее, какое удовольствие «он» может получать, находясь среди пиратов, жизнь которых не только бесконечные опасности, но и позорная смерть, если случится быть захваченным. На что Мери Рид ответила, что виселица ее не страшит, что люди с благородным сердцем не должны бояться смерти. Если бы пираты, говорила она, не наказывались смертной казнью и страх не удерживал бы многих трусов, то тысячи мошенников, которые кажутся честными людьми и которые, тем не менее, не гнушаются обкрадывать вдов и сирот, тоже устремились бы в море, чтобы там безнаказанно грабить, и океан оказался бы во власти каналий, что явилось бы причиной полного прекращения торговли.

Выше мы говорили, что Мери Рид была беременна. В связи с этим суд отсрочил ее казнь, и, безусловно, позже она получила бы помилование, но через некоторое время после суда она стала жертвой сильной лихорадки, от которой умерла в тюрьме.

ЖИЗНЬ ЭНН БОННИ

Энн Бонни родилась в маленьком городке недалеко от Корка в Ирландии, где ее отец служил адвокатом, но она не была его законной дочерью, что, похоже, опровергает старинную английскую поговорку, гласящую, что «незаконнорожденные дети — самые счастливые». Она была ребенком, подаренным ее отцу служанкой, связь с которой он, впрочем, ни от кого не скрывал.

Вместе с этой служанкой и дочерью он сел на корабль, отправлявшийся в Каролину.

Сначала он зарабатывал на жизнь, работая адвокатом, но, занявшись вскоре торговлей, добился в этом новом для себя деле таких больших успехов, что смог приобрести весьма обширную плантацию. Его служанка, которую он продолжал выдавать за жену, умерла, и вдовец переложил все заботы о хозяйстве на плечи своей дочери Энн Бонни.

Надо сказать, что девушка имела крутой нрав и была очень смелой. Когда впоследствии ее осудили, пираты выложили на процессе множество историй, большинство которых было не в ее пользу. Рассказывали среди прочих фактов, что однажды, занимаясь хозяйством своего отца, она так сильно рассердилась на одну английскую служанку, что убила бедняжку прямо на месте кухонным ножом; или еще одна некрасивая история: молодого человека, осмелившегося подойти к Энн Бонни слишком близко против ее желания, она искусала так жестоко, что он еще долго не мог оправиться от ран.

Пока Энн Бонни жила в доме своего отца, она считалась хорошей партией, и он уже подыскивал ей выгодного жениха. Но она сделала его несчастным, выйдя замуж за простого матроса, не имевшего в кармане ни одного су. Отец был настолько взбешен поступком дочери, что выгнал ее из дома навсегда. Молодой человек, который полагал, что провернул выгодное дело, женившись на богатой девушке, был сильно разочарован. Ему ничего не оставалось, как вместе со своей молодой женой сесть на корабль, отправлявшийся на остров Нью-Провиденс, где он намеривался найти работу.

Прибыв на место, Энн Бонни вскоре познакомилась с пиратом Рекхэмом, который начал оказывать ей постоянные знаки внимания; он был очень любезен с ней и постепенно убеждал ее покинуть своего мужа, что она и сделала в конце концов. Энн Бонни переоделась в мужскую одежду и последовала за Рекхэмом, который взял ее с собой в море. Через некоторое время она обнаружила, что ждет ребенка, и, когда подошел срок, Рекхэм высадил ее на Кубе, поручив нескольким своим друзьям позаботиться о своей подруге. Наконец Энн Бонни разрешилась от бремени, и, как только она оправилась после родов, Рекхэм вновь увез ее с собой в море.

Когда везде был опубликован указ короля, в котором он прощал тех пиратов, которые прекратят разбойничать, Рекхэм подчинился его условиям и расстался с пиратским ремеслом. Но через некоторое время, нанявшись к губернатору Роджерсу, чтобы выйти в море против испанцев, он и его товарищи взбунтовались, захватили губернаторский корабль и опять принялись за старое. Энн Бонни, как всегда, сопровождала его и не раз доказывала своему другу, что никому не уступит в смелости и умении драться; в тот день, когда их пиратский шлюп был схвачен, она, Мери Рид и капитан Рекхэм были единственными, кто осмелились остаться на верхней палубе.

Отец Энн Бонни был известен как честный человек в кругу благородных людей, имевших свои плантации на Ямайке. В связи с этим многие, вспоминая Энн Бонни в его доме, старались оказать ему какие-нибудь услуги. Но непростительная ошибка, которую она совершила, бросив своего мужа и последовав за пиратом, еще более усугубила ее преступление против общества. Когда Рекхэм был приговорен к казни, ему разрешили в виде величайшей милости увидеться с Энн Бонни, но вместо утешения перед смертью она сказала своему другу, что он вызывает у нее негодование таким жалким видом. «Если бы вы дрались, как мужчина, — добавила она, — вас бы не повесили, как собаку».

Энн Бонни находилась в тюрьме до наступления срока очередных родов. Ее казнь все время откладывалась, и, в конце концов, приговор так и не был приведен в исполнение.

КОДЕКС РЕПРЕССИЙ

Англичане, как это видно из вышесказанного, особо не церемонились с пиратами. Ниже мы приводим текст одного из документов, на которые в начале XVIII века опирались судьи при вынесении смертных приговоров:

«Пират — враг человеческого рода, перед которым согласно Цицерону нет необходимости держать слово или клятву. Принцы и государства отвечают за свою оплошность, если они не потрудились вовремя применить необходимые меры по пресечению этого вида разбоя. Хотя пираты и названы врагами человеческого рода, но такое прозвище заслуживают, если строго следовать словам Цицерона, только те объединения людей, которые имеют республику, суд, казну, граждан и кому разрешено при случае посылать депутатов, чтобы заключать союзы, или которые объявили себя свободными государствами, такие как Алжир, Триполи, Тунис и другие подобные, имеющие право направлять послов; с подданными таких стран обходятся по военным законам, как с врагами.

Если торговец, опираясь на полученную лицензию, снаряжает корабль, наняв капитана и матросов, а затем с этим кораблем, нарушая договор, атакует корабли союзников, то это — пиратство. Если данный корабль войдет в порт Его величества, то он будет схвачен и его владельцы лишатся своего корабля, не получив, однако, никакой компенсации.

Если корабль захвачен пиратами и его командир взят в плен, то заинтересованные в этом корабле по умолчанию обязаны, следуя морским законам, выкупить на паях этого командира; но если потеря корабля произошла из-за небрежности самого командира, то в этом случае владельцы корабля освобождаются от обязанности его выкупать.

Если подданные государства, находящегося в состоянии войны с короной Англии, находятся на борту английского корабля, занимающегося пиратством, и при этом данный корабль будет захвачен английскими властями, то англичане будут преследованы по закону за измену, а подданные врага будут рассматриваться как военнопленные.

Если подданные государства, находящегося в состоянии войны с короной Англии, совершают пиратские действия в британских морях, то они подлежат наказанию со стороны короны Англии, которой одной дано право вершить законы в своих владениях в числе других проявлений ее могущества.

Если пираты совершают нападения в океане и схвачены властями на месте преступления, то победители имеют право повесить их на мачте без суда. Если пленники препровождены в какой-нибудь соседний порт, а судья отказывается вести процесс или победители опасаются долгого ожидания начала процесса, то они сами имеют право судить пленников и вынести им приговор.

Если командир корабля, груженого товарами, предназначенными для одного порта, отвозит их в другой порт, где продает их или распоряжается ими по своему усмотрению, то это не измена. Но если, выгрузив товары в первом порту, он их потом отнимает, то это — пиратство.

Если пират нападает на корабль и при этом командиру, чтобы выкупить свой корабль, предлагается заплатить некоторую сумму денег, то это — пиратство, даже если при этом пираты ничего не забрали себе с корабля.

Если пират нападает на корабль, стоящий на якоре, и грабит его, пока матросы находятся на берегу, то это — пиратство.

Если кто-то совершит пиратские действия по отношению к подданным какого-нибудь правителя или республики, находящихся в мире с Англией, и при этом захваченные товары будут проданы в общественном месте, то они останутся у тех, кто их купили, и владельцы понесут убытки.

Если пират войдет в порт Великобритании и при этом захватит корабль, стоящий на якоре, то это не пиратство, так как это действие не совершено super altum mare (не в открытом море); но это рассматривается как воровство по уголовным законам, так как это intra corpus comitatus (в соответствии с существующим законом). Общее прощение не распространяется на таких пиратов, разве что они будут названы специально.

Убийства и ограбления, совершенные в морях и реках, которые адмирал считает подпадающими под его юрисдикцию, будут проанализированы, выслушаны и по ним будут приняты решения в судах на местах, то есть перед теми представителями королевской власти, которые получили патенты на ведение судебных процессов; таким же образом будут рассматриваться преступления, совершенные на суше. Подобные патенты, скрепленные большой печатью, будут выданы самому адмиралу или его лейтенанту и трем или четырем другим представителям власти, которых назовет канцлер.

Упомянутые уполномоченные короля, или три из них, имеют право рассматривать подобные преступления в присутствии двенадцати присяжных заседателей, назначенных законным образом, действуя в рамках своих патентов, как если бы преступления были совершены на земле под их юрисдикцией; и эти рассмотрения дел будут считаться соответствующими закону, а приговор и казнь, которые последуют за этим, будут иметь такую же силу, как если бы преступления были совершены на земле. Если преступления отрицаются пиратами, то они подлежат рассмотрению в присутствии двенадцати присяжных заседателей без предоставления возможности обвиняемым обратиться к членам суда; и все те, кто будут признаны виновными, будут казнены без присутствия священника и их имущество будет конфисковано, как это практикуется в отношении убийц и воров, совершивших свои злодеяния на земле.

Такие действия не будут применены к тем, кто были вынуждены забрать с других кораблей провизию, снасти, якоря или паруса в том случае, если они забрали не последнее и заплатили за все деньгами, товарами или выдали письменные обязательства об оплате в течение четырех месяцев, если это произошло в морях, расположенных от королевства до Гибралтарского пролива, и в течение двенадцати месяцев, — если в более удаленных морях.

Если патенты направлены в какой-нибудь уголок, входящий под юрисдикцию Пяти портов, то они будут выданы начальнику охраны упомянутых портов, или его лейтенанту, имеющему себе в помощь трех или четырех судей, которые будут указаны главным канцлером, и дела будут расследованы жителями Пяти портов.

Книга законов, гласит: если подданный, родившийся в Англии или получивший английское гражданство, совершит пиратское действие или какой-нибудь другой враждебный акт на море в отношении подданных Его величества под флагом или под прикрытием какого-нибудь государства, то он без всяких исключений будет считаться пиратом.

Если какой-нибудь командир корабля или матрос отдаст свой корабль пиратам или будет участвовать в заговоре с пиратами, или дезертирует на корабле, или нападет на своего командира, или будет подговаривать экипаж к бунту против командира, то он будет считаться пиратом.

Все те, кто с 29 сентября 1720 года будут заодно с каким-нибудь пиратом или те, кто окажет какую-либо помощь пиратам, будь это на море или на земле, будут расцениваться как соучастники пиратов и наказаны с такой же строгостью.

Закон гласит: все те, кто совершили или совершат преступления, за которые они будут судимы как пираты, будут лишены права обратиться к церкви.

Данный акт не будет совершен в отношении людей, пораженных и побежденных в Шотландии. Но он будет иметь место во всех владениях Его величества в Америке и будет рассматриваться как публичный акт».

8. XVII–XVIII ВЕКА. ПИРАТЫ НА МАДАГАСКАРЕ

ФЛИБУСТЬЕРЫ ПРЕКРАТИЛИ СВОЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Французские власти уже не прикрывают их морские экспедиции, и за очень редким исключением флибустьеры не поднимают больше головы.

Англичане же с давних времен отказались от понятия корсар и признания правомочности такого рода деятельности, так что этот термин для них стал синонимом пирата. И военные корабли охотятся по всем морям вблизи Антильских островов за пиратами, объявленными вне закона, с такой энергией, что жизнь их в этих местах стала совершенно невыносимой.

Тогда они отправляются «снимать сливки» в другие места.

Мы видели некоторых французов, голландцев, англичан, занимающихся грабежом на американском побережье Тихого океана. Другие подались в моря Азии и сделали своей базой «Большой остров», Мадагаскар.

По правде, говоря, пиратство, практикуемое белыми людьми в водах Индийского океана, не явилось чем-то новым.

До того времени, как Васко да Гама открыл путь мимо мыса Доброй Надежды (1498 год), этим старым, как мир, ремеслом занимались только азиаты, нападая на своих же азиатов. Но в кильватере первых европейских торговых кораблей, достигших по новому морскому пути островов Ост-Индии, следовали бандиты всех мастей. И всех национальностей? В основном — французы. В начале 1508 года португалец Тристан да Кунха захвачен французами в Мозамбикском проливе; в 1528 году три корабля из Дьеппа отправляются к островам Индийского океана — Суматра, Мадагаскар, — чтобы заняться здесь «корсарскими» набегами (без настоящего «разрешения», так как папа оставлял эти воды за португальцами под страхом отлучения от церкви). В 1530 году Рошеле Будар повешен португальцами в Мозамбике.

В XVIII веке французы больше не являются монополистами в области пиратства около островов Ост-Индии, но продолжают еще свои действия, в основном, задерживая для «осмотра» — чаще всего, без боя, — индийские торговые корабли, забирая себе товары (однако не задерживая членов экипажей в качестве пленников); такие случаи происходили так часто, что Франсуа Мартен, будущий основатель Пондишери, пишет в 1660 году, что француз на арабском языке является синонимом пирата.

ГАНГРЕНА

Но именно к 1685 году, когда флибустьеры (во французском и английском смыслах этого слова) покинули Антильские острова, зло достигло наибольших размеров. Сам Великий Могол был вынужден написать в Пондишери в 1705 году:

«Вот уже двадцать лет корсары, носящие шляпы, не перестают устраивать набеги на морских дорогах, создавая беспорядки и занимаясь непрекращающимся пиратством, грабя и разрушая торговые корабли Индийских островов и перекрывая даже дороги паломникам, которые стремятся посетить святые места Мекки и Медины, откуда берут начало слава и святость нашего Бога; подобные действия опозорили носящих шляпы, проживающих в наших местах…

Мы ходатайствовали перед Троном, величие которого сравнимо с величием Неба, за директоров торговых контор трех народов, носящих шляпы, которые подверглись упрекам со стороны населения. Мы выдали им пропуска для поездки к месту вершения суда, вознесенного над нами так же высоко, как Сатурн, чтобы получить его прощение, и мы организовали эскорт из людей в шляпах для торговых кораблей, чтобы корабли могли спокойно отправиться в путешествие.

Хотя хорошие намерения и справедливые методы ведения дел представителей вашего народа нам прекрасно известны, однако… из-за того, что беспорядки, причиненные корсарами в шляпах, привели к падению кредита, доверия и уважения по отношению к торговым конторам людей, носящих шляпы, мы, как следствие, обращаемся в письме к Вашему превосходительству, чтобы в силу вашей мудрости и обычного умения предвидеть события вы возьмете на себя труд поставить в известность о наших делах Его величество короля Франции, чтобы он проявил к нам внимание и использовал свое могущество и мудрость в нахождении способов прекратить пиратство, и тогда на морских дорогах вновь установится безопасное плавание».

В Средиземном море именно пираты в тюрбанах грабят и разоряют корабли, а здесь, в Индийском океане, — реванш пиратов в шляпах. Здесь нет ничего, чем можно было бы гордиться, ни тем более тем, что шляпы эти украшены лентами по моде Версаля.

Правда и то, что на Индийских островах «белый» переводится как «француз», даже если это и не так. Истории, которые мы коротко здесь расскажем, показывают, что в действительности подданные других европейских государств чаще ведут свою игру в этих местах.

Первым предстает на наш суд англичанин Мьюс, прибывший с Антильских островов в 1685 году, впрочем, возможно невиновный. Второй — это датчанин Уилкен в сопровождении англичанина; он провел много успешных операций вблизи порта Сурата. Третий корабль — английский: Сван, бунтарь с Антильских островов на своем корабле «Лебедь» (очевидно) прибыл в компании знаменитых Рида, Найта и Тейта для обустройства на Мадагаскаре; они купались в деньгах настолько, что даже паруса и канаты их корабля были из шелка!

Они покупали французские вина по любой цене, и жизнь их протекала в довольстве и сытости. Но им недоставало существенного «товара», которого на Антильских островах было вдоволь, а здесь не было вообще: кораблей для замены или частичного ремонта своего судна, которые можно захватить; азиатские корабли им не подходили; в результате несчастный «Лебедь» пришел в негодность и затонул. Что стало с экипажем? Никто не знает.

ДЭВИД УИЛЬЯМС, ПИОНЕР ПОНЕВОЛЕ

Дэвид Уильямс, уроженец Галлии, отстал от корабля и оказался со своим компаньоном, который вскоре скончался, на Большом острове вблизи источника с пресной водой. После долгих недель полуголодного существования Уильямсу удалось вступить в контакт с местными обитателями, успешно помогая разным племенам вести войну друг с другом и заставляя их к тому же постоянно драться с помощью мушкетов, к восхищению малагасийцев, несмотря на полное неумение их использования. Его репутация от этого не пострадала, и в один прекрасный день он оказался высокой персоной при дворе местного короля с бесконечным именем, каким оно и должно было быть, Андрианампоина. Но жизнь малагасийского сеньора, сытая и ленивая, ему быстро наскучила, и когда в море показался английский пиратский корабль «Бедфорд» под командованием Эшена Джонса, он сбросил с себя свою красивую полосатую тогу и ушел с пиратами в море.

Находясь на борту «Мока» из Каллифорта, он вначале делил успехи и добычу с экипажем корабля, место стоянки которого находилось на острове Сент-Мари — первой постоянной базе белых пиратов.

Уильямс, который знал почти всех местных королей, так как оказывал им услуги (и заставлял драться), решил теперь торговать с ними. После чего начались его несчастья.

Напав на «мирное» голландское поселение, он попался, как лисица, пробравшаяся в курятник, и его «упросили» с помощью ударов портупеей поработать на ферме. Сбежав с гостеприимной фермы, он сумел вернуться на Сент-Мари. Но солнце тропиков сделало его слишком нервным; он поссорился с одним королем, вынужден был сесть на корабль, чтобы покинуть остров, но был пойман одним из арабских губернаторов этого короля, который приказал вылить на голову беглеца кипящую смолу, затем убил его ударами копья и забрал себе его корабль.

Первый «злодей» был наказан; второй вскоре тоже: надеясь поправить свои дела, губернатор уведомил об этой блестящей операции своего короля. Увы! Упомянутый король даже слышать не хотел о ссоре с оставшимися в живых пиратами; пришла очередь губернатора быть проколотым копьями, а корабль с фруктами, награбленными Уильямсом (у подданных короля), был возвращен его уважаемым компаньонам.

Есть все-таки справедливость, не правда ли?

ЭЙВЕРИ, «КОРОЛЬ МАДАГАСКАРА»

Что надо еще рассказать здесь? Легенду, или историю, — можно ли этим вторым словом назвать рассказ Джонсона только лишь потому, что он не слишком романтичен?

Легенда имеет два источника: маленькую книжицу, появившуюся в 1709 году и подписанную неким Ван Броеком, который, как он утверждал, был сначала пленником, а потом посланником в Мадрас упомянутого Эйвери, и черновые наброски Даниеля Дефо, которые лишний раз доказывают богатейшее воображение автора «Робинзона Крузо».

По книге Ван Броека, а его сведения на этот счет не вызывают сомнений, Эйвери был английским морским офицером, который, лишившись своего имущества из-за неверности опекуна и будучи обманут женой, отправился на Антильские острова, где в течение длительного времени гонялся за пиратами, пока однажды не перешел на их сторону. Он мощно оснастил для морских сражений военный корабль, доверенный ему Англией (шла война Аугсбургской лиги, 1688–1697 года), но вместо того, чтобы нападать на французов, он быстро достиг Ямайки и начал действовать исключительно в своих интересах, атакуя корабли все равно какой страны, что уже было чистым пиратством. Перебравшись в Индийский океан, он поймал удачу: с помощью двух шлюпов, обнаруженных в бухте на северо-востоке малагасийского берега, Эйвери захватил великолепный корабль самого Великого Могола Ауренгзеба, который вез в Мекку многих высоких персон Индии, среди них была и дочь суверена; кроме того, на корабле находилось множество их драгоценностей, подарков, роскошных одеяний и звонких монет, которые были необходимы важным персонам, чтобы гостить у арабов в соответствии со своим рангом; возможно даже, принцесса направлялась на свою свадьбу (с шахом Персии!) и захваченный корабль вез ее приданое.

Согласно Джонсону и Гамильтону это пленение знатных особ и огромная добыча являются единственными событиями данной истории, которые можно считать подлинными. Захваченная денежная сумма была оценена одними как миллион фунтов стерлингов, а другими — как два с половиной миллиона рупий, что в любом случае является астрономической суммой.

Но затем рассказы расходятся.

Если верить Ван Броеку, Эйвери, плененный красотой дочери Великого Могола, тотчас женился на ней «по восточным обрядам», так как среди пленников не было недостатка в жрецах; его люди бросили жребий и разыграли между собой других женщин, благородных дам и служанок, и тоже женились на них. Правда то, что этот «дьявольский балласт» не принес им удовлетворение, рассказывает Ван Броек, «когда они подошли на расстояние видимости к острову Мадагаскар, их любовь успела уже остыть».

Эйвери показал себя более постоянным. Он воспользовался своей долей добычи, чтобы купить у одного из королей Большого острова участок земли для создания здесь «поселения», при этом не уточняя образ жизни его будущих обитателей, так что суверен мог посчитать, что здесь будет новый центр торговли. Место было выбрано очень поэтическое — остров Нуси-Бе (Великолепный), который стал самой лучшей базой пиратов, обосновавшихся под прикрытием красивой мощной крепости с пушками, снятыми с кораблей Ост-Индской компании.

Французы из банды пиратов сыграли неприглядную роль в данной истории по книге Ван Броека: один из них начал ухаживать за принцессой и, получив отказ (или, возможно, добродетельная и чистая молодая женщина даже не заметила его авансов), решил с помощью своих соотечественников завладеть разом и островом, и красавицей во время отсутствия Эйвери, после чего все они могли бы вернуться во Францию с сокровищами, покрытые славой как победители известного англичанина.

Увы! Преданные своим же товарищем, заговорщики оказались в тюрьме, где их и нашел Эйвери, вернувшись после непродолжительной отлучки. Казнь французов сделала его еще богаче, так как он забрал себе их доли добычи, и он стал бесспорным главой колонии.

Разбогатевший дьявол решил «отойти от дел»; Эйвери отправил эмиссара (самого Ван Броека) к губернатору форта Сент-Жорж в Мадрасе на одном из кораблей Ост-Индской компании. Он предлагал свои услуги в деле служения родине после того, как исправит все зло, которому явился причиной.

Никакого ответа.

Пусть так. Эйвери больше ничем не занимался, кроме укрепления своего личного могущества и преумножения собственного богатства. Нападая на соседних королей и отбирая у них «не за спасибо» их сокровища, — включая и того короля, который продал ему остров Нуси-Бе, — разрушая колонии французов, он вскоре оказался хозяином всего Большого острова, покрыл его сетью крепостей, в каждом порту поставил торговые и военные корабли, создал свою армию. После чего, оставаясь всегда верным подданным Его величества, Эйвери подарил английской короне новую колонию.

Прекрасно, не правда ли?

ДРУГОЙ ЗВОН КОЛОКОЛА

Даниель Дефо — псевдоним которого, возможно, и был Ван Броек, ибо литературный прием спора с самим собой на страницах книг является таким же старым, как и весьма изобретательным, — живо выступает против этой легенды. По его описаниям Эйвери проявил уважение к принцессе, освободил ее, приобрел свой островок и зажил на нем, как Крез, но оставаясь холостяком. Он не мог держать в руках своих компаньонов, многие из которых разбежались, поэтому он отправил в Мадрас посланника с просьбой о прощении. Но получив в ответ только молчание и все более разражаясь от этого, Эйвери на борту простой лодки форсировал очень опасный участок моря, чтобы достичь дельты Сент-Августен, где, как он знал, британские корабли заправляются пресной водой.

Как раз один корабль стоял здесь. Выдав себя за компаньона Эйвери, он стал расспрашивать матросов, чтобы выяснить окольными путями мнение о себе, которое сложилось в метрополии, и узнать о судьбе, которая его ожидает, если он туда вернется. И вот тогда…

И вот тогда Даниель Дефо демонстрирует высокий класс писателя приключенческого жанра:

— Эйвери? — отвечает один матрос. — Это не тот ли Эйвери, который является королем Большого острова?

И матрос ему рассказал… книгу Ван Броека.

Красиво, не правда ли? Заставить своего персонажа услышать рассказ о себе и своей роли в истории Англии…

И какой роли!

Эйвери, сначала немного раздосадованный этим рассказом, затем пишет новое послание, где уже слегка преувеличивает свою значимость: конечно, Эйвери — король острова, его могущество нескончаемо, Англия должна простить ему все и признать его, то есть наладить с ним торговлю.

Но опять молчание. Ему не присылают послов, но и не присылают против него корветов, которые использовались для уничтожения пиратов во всех морях. Его боятся.

И напрасно. Так как Эйвери продолжает терять своих людей, которые сбегают от него один за другим.

Положение становится опасным, так как малагасийцы об этом знают в отличие от англичан. С горсткой преданных пиратов, забрав с собой свое сокровище (64 бочонка пиастров), Эйвери добирается до Басры в Персидском заливе, подымается по реке до Багдада, переодевается в армянского торговца, достигает Константинополя, откуда пишет Даниелю Дефо, — и теряется в тумане, закончив, без сомнения, свои дни среди мягких шелков богатого турка. Не так уж плохо.

Джонсон, — а надо помнить, что он выдавал себя за «торгового капитана» и не был склонен приукрашать факты, — подтверждая захват корабля Великого Могола, показывает далее в своих записях, что Эйвери отпустил корабль с женщинами, благородными сеньорами и жрецами, удовлетворившись лишь их богатствами.

Часть этих богатств должна была быть поделена между пиратами двух шлюпов, участвовавших в операции захвата плавучей сокровищницы. Но Эйвери предложил их капитанам перенести всю добычу на борт его корабля; он сказал им, что так будет надежней и что они поделят все, когда прибудут на назначенное место, подальше от этого берега. Все сокровища были запечатаны и переписаны и… И читатель может легко угадать, что произошло дальше: корабль Эйвери был более быстроходным, и его коварный капитан воспользовался темнотой ночи, чтобы обмануть своих компаньонов и изменить курс.

Король Мадагаскара? По записям Джонсона он и ногой не ступал на эту землю; обогнув мыс Доброй Надежды, он достиг Антильских островов, продал свой корабль пиратам с острова Нью-Провиденс, который еще оставался их прибежищем, купил обычный торговый шлюп, бросил своих компаньонов, спустив их доли добычи (кроме брильянтов, цену которых он не знал, так как они были не обработаны!) в разных портах Америки, и на свой страх и риск вернулся в Англию.

На родине он все-таки не был повешен. Но посредники, к которым он обратился за помощью в деле продажи брильянтов, его жестоко обманули и привели к полному разорению. Эйвери умер в нищете, скрываясь от всех, как загнанное животное.

Опять не так уж плохо, в духе «черного» жанра, и очень поучительно. Но так как стиль Джонсона заключается всегда в придании рассказам о жизни своих героев поучительной развязки, даже жалостливой, то мы с легким сердцем можем полагать, что эта история является не более правдивой, чем другие, — и выбрать ту, которая нам нравится.

МИССОН И КАРАЧЧИОЛИ, ПИРАТЫ-МЫСЛИТЕЛИ

Перед нами два пирата, абсолютно не похожие на других, про которых можно сказать, что «они вознесли пиратство на высоту идеала», и назвать их «пиратами-философами», но про которых можно было бы также сказать, что только в них нашла отражение человеческая утопия, — Миссон и его лейтенант Караччиоли.

Первый из них, настоящее имя которого неизвестно, был из Прованса, из семьи Форбен. Сев на корабль «Виктория» в качестве помощника лоцмана, он в 1690 году познакомился в Риме с доминиканским священником, «либералом», как говорили в то время, то есть революционером и «распутником», — Караччиоли. Умные речи монаха произвели впечатление на молодого человека, а запах моря, исходивший от юноши, оказал такое сильное влияние на святого отца, что он сбросил с себя рясу и последовал за Миссоном на борт корабля.

Но дьявол был начеку: их корабль подвергся нападению со стороны двух берберских пиратских судов, что позволило нашим героям проявить большое мужество в абордажной схватке. Это мужское занятие так понравилось Миссону, что пока его корабль приводился в порядок, он нанялся на корсарское судно, на борту которого участвовал в захвате «Майского цветка», после чего он вернулся на «Викторию» к своему другу. Курс был взят на Антильские острова, друзья продолжали осваивать морское и военное ремесло, а также много разговаривали. Для Караччиоли, прежде всего энциклопедиста и знатока литературы, Бог отрицал королей, священников, неравенство, страх смерти и, особенно, дисциплину. Он не восклицал «Да здравствует анархия!» только потому, что это выражение еще не употреблялось в то время. Что касается Миссона, то он мечтал о «жизни, полной одних приключений».

Конечно, дьявол не спал, так как нашим героям опять представился невероятный случай показать себя: атакованная английским кораблем, «Виктория» потеряла значительную часть своего экипажа и всех офицеров, а сам английский корабль взлетел на воздух, не оставив в живых ни одной души. И остался на море один потрепанный корабль, лишившийся всех командиров. Опыт показывает, что такая ситуация сразу приводит к анархии, а дальнейшие события опровергают наивные тезисы анархистов о чистой свободе.

Караччиоли заявил членам экипажа: те, кто хотят вести вместе с ним «свободную жизнь», пусть остаются на корабле, другие будут высажены. Все остались.

ИМЕНЕМ ГОСПОДА

Миссон, как наиболее знающий морское дело, стал капитаном корабля, а монах — его лейтенантом.

И здесь начинается история, очень похожая на историю будущей Французской революции: во имя гуманных идей люди вынуждены применять силу, и эта сила не знает границ.

На корабле были установлены законы для экипажа, очень напоминающие законы флибустьеров, действительно свободных людей. Оставалось выбрать флаг.

Один простой матрос, баск по национальности, который хорошо знал, что «свободная жизнь» в море, отрицающая подчинение законам, невозможна без грабежей, предложил использовать черный флаг с черепом и скрещенными костями, который английские пираты уже некоторое время не поднимали на своих мачтах; по крайней мере, это было честно.

«Ужасно! — вскричал расстрига. — Мы не пираты, мы честные люди, решившие вести свободную жизнь, которую Бог и Природа дали нам (о будущий Жан-Жак!); пираты ведут распутную жизнь, мы должны презирать их цвета и символы». Он предложил в свою очередь… белый флаг (который еще не был обязательным для французских кораблей) с изображением «фигуры Свободы» (о какой фигуре шла речь? Сведения об этом до нас не дошли) и девизом: «А Deo, a Libertate», то есть «за Бога, за свободу».

Во имя свободы… они нападали. Были ли это козни дьявола, издевающегося над ними? Первый захваченный корабль оказался пустым, анархисты обнаружили на нем только бочонки с ромом. Они не стали грабить корабль, не забрали себе вещи и сундуки; они отпустили его плыть дальше, заставив поклясться всех, кто были на его борту, что те ничего никому не расскажут (о наивность!) в ближайшие шесть месяцев.

Но это было единственное чистое приключение наивных поборников свободы, так как во время уже второй встречи пришлось драться и напавший корабль противника пошел ко дну. Третий встретившийся им корабль вез драгоценные ткани, которые были прекрасным образом захвачены и проданы в Картахене. И так далее.

Более благородным выглядело поведение Миссона по отношению к черным рабам, поведение абсолютно новое и удивительное для той эпохи. Обнаружив первый раз подобный груз на борту захваченного голландского судна, он воспротивился обычной практике перепродажи рабов:

«Это невозможно, — обратился он к экипажу, — чтобы продажа людей, по облику таких же, как мы, считалась позволительной в глазах Божьего Суда. Так как ни один человек не может посягнуть на свободу другого человека… Мы не можем сбросить с себя ярмо ненавистного рабства и гарантировать себе свободу, заключая в рабство других. Без сомнения, эти люди отличаются от европейцев цветом кожи, обычаями и религиозными ритуалами, но они, тем не менее, являются такими же человеческими созданиями всемогущего Бога и наделены разумом. Таким образом, я желаю, чтобы к ним отнеслись, как к свободным людям, и чтобы они занялись различной работой на корабле и смогли в скором времени выучить наш язык. Они будут отдавать себе отчет в обязательствах перед нами и станут с возрастающим умением и усердием защищать ту свободу, которой они обязаны нашей справедливости и гуманности».

Сказав так, Миссон освободил негров; часть их, так же как некоторые голландцы, захотела остаться на борту его корабля, что привело к созданию довольно необычного экипажа, особенно если считать, что к тому времени он состоял в основном из англичан. Миссону удалось сплотить таких разных людей в одну команду (в действительности, нас это не удивляет: равенство рас, невозможное тогда на суше, было частым явлением в море). Особого труда составило препятствовать кому-нибудь вершить самосуд на борту; успех в таком трудном деле воистину приводит в восхищение, когда думаешь о полном невежестве и простоте всех матросов той эпохи.

ИДЕАЛЬНАЯ РЕСПУБЛИКА

Два корабля — так как трофейный английский корабль с 32-мя пушками был отдан под командование Караччиоли (неисповедимы пути Господни) — обогнули мыс Бурь и достигли Мадагаскара, а затем Коморских островов.

Здесь разыгрались события, еще раз предвосхитившие учение Руссо: братанье с добрыми дикарями, или, вернее, с дикарками, так как Миссон женился на сестре королевы Анжуана, а Караччиоли — на принцессе. Правда, королеве за невест был внесен «свадебный оброк» в виде 30 ружей, 30 пистолетов, пороха и пуль, что увеличило королевский арсенал более чем в десять раз! И, разумеется, вслед за этим разыгралась война в виде битв с соседним островом Мохели. Данная история была бы совершенно обычной, если бы Миссон не продемонстрировал снова удивительное благородство: пленники были отпущены обратно к их домашним очагам. Гуманизм? Джонсон, менее наивный, предполагает, что Миссон хотел таким образом утвердить свое могущество в этих местах, сыграв классическую игру маятника между суверенными правителями архипелага.

Миссона довольно быстро утомила такая жизнь, особенно, то обстоятельство, что здесь женщины играли немного более значительные роли в жизни островов, чем мужчины. Он решил снова отправиться в экспедицию. Но когда корабль был готов к отплытию, молодые жены решительно отказались сойти с его палубы, куда мужья имели неосторожность их пригласить для последнего осмотра.

Итак, они оказались участницами — в роли зрительниц, безусловно, но без жалоб, — боя против португальского «торговца скоропостижной смертью», вооруженного, как вам это нравится, 60-ю пушками и везущего на своем борту небольшой груз золотого песка стоимостью «всего лишь» в 6 миллионов ливров. Караччиоли, который все-таки в первую очередь был монахом, а уж потом воином, потерял в этом бою ногу.

Но все это было не в счет. Друзья намеривались создать прекрасную республику.

Для этой цели была выбрана широкая бухта Диего-Суареш, одно из лучших мест на Мадагаскаре. Здесь они обосновались со своими сподвижниками, представлявшими собой странное сборище людей, состоящее из французских, английских и португальских пиратов вместе с итальянским монахом, а также малагасийцев, освобожденных черных рабов, жителей Коморских островов, христиан (если можно их так назвать), мусульман, язычников. В одной французской песне есть такие слова: «И все они были добрейшими французами»; по аналогии можно сказать, что такой была Либерталия, где все жили, как братья, отвергая любое насилие (разумеется, это не касалось кораблей, которые они продолжали грабить). Миссон не был ни королем, ни президентом этой удивительной республики, а выбранным на три года «Его высоким превосходительством, блюстителем законов, которому было поручено награждать за смелые и добродетельные поступки и наказывать пороки в соответствии с законами, которые будут установлены» (это неслыханно! они опередили историю почти на сто лет). Англичанин Тью стал адмиралом республики; Караччиоли — председателем государственного совета, включившего в себя «наиболее способных людей, не взирая на их национальность и цвет кожи», который должен был разрабатывать законы. Законы? В анархическом государстве? Безусловно: «Без законов самые слабые граждане будут всегда угнетаться, а это может привести к беспорядкам». Боссюэ при дворе Великого короля «божественного происхождения» выражал свои мысли именно так.

Все так же опережая свое время на сто лет, было положено начало традиции: законы, которых насчитывалось большое количество (что тоже характерно только для следующего столетия), печатались, так как удалось собрать для этого все необходимые материалы, шрифты и пресс и найти человека, умеющего всем этим пользоваться, Царство бумаги у пиратов!

Так как пираты составляли основную часть жителей Либерталии, то их морские экспедиции являлись основным источником средств существования республики и было вполне разумно сформировать что-то вроде кордона вдоль берега с целью добычи продовольствия и других необходимых вещей. И бог мой, как широко было поле их деятельности: торговые суда, корсарские корабли, напичканные отобранными у других богатствами, даже пакетботы — один как-то раз вез на своем борту 1600 пассажиров, которых они отпустили, кроме молодых девушек в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет, так как им было необходимо думать о дальнейшем росте населения республики (конечно, девушки были увезены во имя свободы); даже одна эскадра из пяти португальских кораблей, брошенных против пиратского гнезда, была ими быстро разбита и захвачена.

Либерталия считала себя владычицей мира. «Империи» были бессильны против нее.

Но нет. Она погибла от рук «добрых дикарей», которые напали со всех сторон на колонию, первый принцип которой был предоставить им равенство с другими людьми.

Они ее захватили по-пиратски, бандитским способом. Это был тяжелый удар.

Разбушевавшееся море поглотило Миссона.

К счастью для нас, он доверил англичанину Тью рукопись, написанную, без сомнения, им самим: она вся была испещрена словами, а слова, как устрицы среди камней, всегда ищут бумагу, чтобы на ней закрепиться. Джонсон нашел это неразборчивое сочинение в сундуке одного из своих товарищей в Ла-Рошели; и большое количество доказанных фактов показывает, что эта история не выдумана.

В целом это была пиратская республика.

ЗНАМЕНИТЫЙ КАПИТАН КИДД

Сын пастора, Кидд к своему пятидесятилетию в 1696 году, после продолжительных морских путешествий, обрел спокойную жизнь судовладельца: красивый дом в Нью-Йорке, жена и дети, многочисленные собственные корабли, бороздящие моря во всех направлениях, большая цепь от часов, пересекающая начинающий расти живот (сегодня к его облику добавился бы еще орден Почетного легиона).

Но слишком хорошее положение в обществе может сыграть неожиданную роль в судьбе: чтобы урезонить пиратов в Индийском океане, понадобился капитан с безупречной репутацией; единодушное общественное мнение вытащило Кидда из расшитых домашних тапочек, и по приказу короля он должен был отправиться на поимку этих людей, объявленных вне закона, имея на руках контракт, очень похожий на корсарский; случай очень необычный, ибо бандитов нельзя было рассматривать ни как воюющую сторону, ни как граждан воюющей страны, потому что они не выходили в море ни под каким флагом.

Вблизи Мадагаскара Кидд не добился больших успехов в новом для себя деле: пиратские корабли, более быстроходные, убегали у него из-под носа. Крупные торговые суда, которые он должен был защищать от пиратов, наоборот, представляли для него легкую добычу, если бы он захотел… Ну а по возвращении… «тому, кто вернется издалека, поверят на слово». Одним словом, наш Кидд переметнулся в другой лагерь, начал «работать» в содружестве с пиратами и скоро зарекомендовал себя как настоящий профессионал в нелегком деле грабежа.

Он вел такую беспутную жизнь вплоть до того дня, когда, уже достаточно разбогатев, решил вернуться домой. На его счету было несколько «накладных» с французских кораблей, и он наивно считал, что это может послужить ему алиби перед английским командованием.

Увы! Его «подмоченная» репутация опередила его возвращение на британскую землю. Причем, репутация была настолько прочной (решительно везде он значился как «важная персона» в пиратских кругах), что амнистия, объявленная пиратам в 1699 году, исключала только двоих: Эйвери и капитана Кидда.

Кидд надеялся на свои высокие связи на Антильских островах.

Но могущественные люди часто бывают наивными: они верят, что могут рассчитывать на старые связи, на тех людей, которые им чем-нибудь были обязаны в прошлом. Но именно эти люди всегда самые безжалостные, так как они, безусловно, боятся себя скомпрометировать перед властью.

Наш Кидд был повешен в Лондоне.

Хроника того времени утверждает, что тело его было «пришвартовано» к берегу Темзы, где оно оставалось у всех на виду в течение нескольких лет. Однако на английских берегах водится много морских чаек. Не были ли останки пирата-буржуа их любимой пищей?

КОНЕЦ ПИРАТСТВА НА МАДАГАСКАРЕ

Мы не имеем возможности рассказать здесь о большом числе менее знаменитых пиратов, осевших вокруг Большого острова, таких как, в основном, англичане Томас Уайт, Боуен, Хоуард, Норт, Инглэнд, Тейлор, Кондент или голландец Орт ван Тиль, или француз Ле Вассер, прозванный Глупцом. Многие из них, если не умерли насильственной смертью, то осели на острове, женились и зажили счастливо — редко надолго, — и их истории больше похожи на те, которые можно озаглавить «Белый человек становится королем туземцев», а не на пиратские. С точки зрения морских сил пиратство полностью прекратилось к 1726 году, когда установившийся мир позволил военным морским флотам переключиться на борьбу с пиратами, которые больше не могли пытаться сойти за корсаров, находящихся на постоянной службе, или вспомогательных корсаров, если можно так выразиться.

В целом, пиратство как ремесло белых людей имело на Востоке четыре периода активности: несколько первых попыток во время мира, царившего с момента заключения Вестфальского договора (1648 год) до начала войн Людовика XIV; затем с 1685 года по 1701 год, «большая эпоха», когда «прославились» Эйвери, Миссон, Кидд; время разбросанных по всему океану мелких авантюристов, закончившееся к 1705 году; и, наконец, новый прилив сил в период между 1718 и 1726 годами.

9. XVI–XIX ВЕКА. БЕРБЕРЫ

Берберские моряки, то есть мусульмане «Берберии», Северной Африки, были ли они пиратами или корсарами? Во время первых веков речь, по-видимому, шла, как и везде, о пиратстве, что было вполне объяснимо, так как правила регулярной корсарской службы еще не существовали и разница между пиратами и корсарами не была установлена. Так же как Гинимер считается «архипиратом», как монах Евстафий никогда не может, несмотря на совершенно новый для того времени «патент», рассматриваться как воин на манер Дюгэ-Труэна или Жана Бара, так и первые африканские грабители морей просто являются пиратами.

Их традиции, без всякого сомнения, уходят корнями в далекое прошлое — к карфагенцам. В любом случае, нельзя не вспомнить Гейзериха, этого вандала, завоевателя Северной Африки, которому удалось то, что не смог сделать Ганнибал, так как Гейзерих понял, что вместо того, чтобы предпринимать длинный переход по земле, лучше атаковать Италию с моря.

Но для этого прежде всего были нужны корабли. Будущий Магриб не мог предложить подходящего леса Для постройки кораблей; Гейзерих для начала завоевал Корсику, покрытую в то время камедными деревьями. Как только были построены большие корабли, знаменитые дромоны, обладающие прекрасной скоростью, достигаемой при помощи парусов и весел, Гейзерих собрал со всего света опытных моряков — иберийцев и греков, а также непревзойденных воинов — вандалов и карфагенцев. С ними он начал все сначала: уничтожать торговые римские корабли, грабить берега, блокировать порты, вытеснять римский флот вообще из всех морей. Наконец, в 455 году Рим полностью признал свое поражение на Средиземном море.

Методы, которые применял Гейзерих, чтобы добиться успеха на морских полях сражений, были чисто пиратскими: не закрепляться на новых местах, не устанавливать здесь свои законы, а просто грабить захваченные территории. Нам кажется, что опустошения, приписываемые его бандам разбойников, это просто легенды; как раз наоборот, с гораздо меньшей дикостью, чем наши будущие флибустьеры, без жестокостей, с продуманной организованностью они выбирали из хозяйственной утвари все то, что имело ценность (иногда, конечно, они ошибались, приняв за золото позолоченную бронзу), тщательно все упаковывали и переносили на борт своих кораблей. Даже рабов они сортировали с особой тщательностью. В одну группу отбирались «люди с положением», то есть способные заплатить за себя богатый выкуп, в другую — «квалифицированные рабочие», в особую группу отбирались те, кто знали толк в оружии и морском строительстве. И все рабы, вместе с продовольствием и одеждой, грузились на корабли и привозились в Карфаген. А уж отсюда, в точности как будущие берберы, пираты посылали в Европу христианского священника — обычно карфагенского архиепископа — с просьбами о выкупе.

Несколько веков спустя, сразу после завоевания Северной Африки мусульманами, эта часть Африки стала базой наиболее значительных пиратских флотилий. Начиная с конца VII века, некий Абен-Шапелла привел 70 галер и несколько небольших кораблей к берегам Магриба и Мавритании, грабя по дороге все, что ему попадалось под руку на суше и на море, и обращая всех встречных жителей в веру Магомета.

Как пишет об этом отец Дан, который в 1636 году стал первым и очень значительным историком берберского «пиратства», проживший два года в Алжире и изучивший на месте этот вопрос, «начиная с этого момента, можно было видеть многочисленных христиан, привезенных из всех областей Европы и томящихся в тесных мусульманских тюрьмах в Алжире, Тунисе, Триполи, Марокко, Фесе, Сале, Тетуане, одним словом, во всех городах на побережье до Сент-Мор на Адриатическом море и в других местах».

«Бороздя во всех направлениях моря, пираты находили на захваченных иностранных кораблях все, что только им было нужно для жизни: зерно, вино, легкие ткани, прочный драп, которые транспортировались из Франции, Италии или Испании, слитки золота и серебра, снадобья, драгоценные камни, которые везлись из Индии через Каир, Александрию, Смирну или другие города Ближнего Востока; таким образом, можно сказать, что торговцы всех стран, которые ради небольшой прибыли отдавали на волю случая в далекой стране свои товары и свою жизнь, работали не покладая рук только ради этих безжалостных грабителей, которые, не испытав на себе тяготы и опасности длительного морского пересечения морей, обогащались с легкостью всеми сокровищами Европы и Азии».

Участники крестовых походов в своих плаваньях по Средиземному морю должны были считаться с пиратами, которые оставались весьма могущественными, хотя мы и мало знаем об этом, вплоть до начала XVI века. Несмотря на ослабление могущества «сарацинов», начавшееся в Галлии в VIII веке (Пуатье) и продолжившееся в Испании в течение всех последующих веков, в конце XIV века турки и «берберы» (уже появилось это слово) оставались с этой точки зрения хозяевами Средиземного моря, так что большая франко-генуэзская экспедиция при поддержке фламандцев и англичан, включающая в себя триста галер и сто иных кораблей (1390 год), не добилась успеха в борьбе с пиратами Средиземноморья.

Можно ли продолжать называть их пиратами в XVI веке? Два брата, которых французы называют Барбаросса, Арудж (Рыжая Борода, откуда пошло французское прозвище) и Хайраддин, сыновья горшечника, христианина с Митилены (острова, принадлежащего генуэзцам и рыцарям Родоса), были подлинными пиратами, а также и, начиная новую традицию на многие годы, ренегатами. Добившись успеха, они стали «королями Алжира», хозяевами почти всего Магриба (1510–1530 годы); номинально они были подданными султана Константинополя, но реально имели полную независимость. Основанное пиратами, а потом поддерживаемое корсарами как Великолепные ворота на западе африканского континента, это королевство должно было процветать с помощью морских разбоев. Итак, речь идет, как когда-то давно в случае со скандинавами, о «пиратском народе».

СВИДЕТЕЛЬСТВО ХРОНИКЕРА

Но обычаи со временем менялись, появились корсары; и нельзя было не признавать этих корсаров, имевших на руках мандаты морских военных моряков, находившихся на регулярной службе у своих суверенов. Записи отца Дана (как очевидца) в 1634 году ясно показывают это:

«Капитаны корсарских кораблей, называемые раисами, снаряжают сами свои корабли за свои деньги, если у них есть такая возможность, в противном случае они объединяются на паях с другими капитанами; каждый несет часть издержек, более или менее большую, и имеет соответствующую долю прибыли от экспедиции. Приготовив в дорогу всю необходимую провизию, они берут на корабль столько янычар или солдат, сколько им нужно; их отдают под командование одного капитана, или ага, которому поручено следить за порядком на корабле, и его авторитет распространяется даже на раиса.

Перед отплытием они идут к какому-нибудь известному марабуту (святому человеку), чтобы заручиться его молитвами, что он охотно обещает им и, в свою очередь, дает им барана, которого они увезут с собой, чтобы принести его в жертву в открытом море, если возникнет необходимость просить Бога о попутном ветре; по возвращении они обычно преподносят марабуту множество подарков и богатые дары.

Закончив все приготовления, корсары грузятся на корабль и выходят из порта, сопровождаемые салютом из многих пушечных стволов одного из главных марабутов по имени Сиди Батьен, к которому все они испытывают глубокое уважение; сейчас могила его находится на высоком мысе рядом с городом.

Как только корабль удаляется за пределы видимости из Алжира, корсары сворачивают знамя, сшитое из дорогой ткани, и одновременно убирают все знаки отличия, по которым можно определить, что это корсарский корабль. С этого момента они поднимают флаг Франции или другой могущественной страны Европы, чтобы их принимали за христиан и не опасались; но как бы хорошо они не рядились в шкуру ягненка, те, кто уже имел несчастье встречаться с ними, сразу узнают их при сближении с „христианским“ кораблем».

Эта хитрость со сменой флагов не имеет ничего общего с методами пиратов, а наоборот, является классической именно для корсаров.

Отец Дан продолжает:

«Что дает этим корсарам большое преимущество в море, так это то, что их корабли обычно многочисленны и сильны, в то время как христианские, главным образом из Прованса, — малы и недостаточно вооружены; довольно часто случается, что эти европейские корабли плывут в одиночку, а если они и собираются в небольшую флотилию, чтобы защищать друг друга, то штормы частенько раскидывают их по морю.

К тому же, надо иметь в виду, что европейцы так нагружают свои корабли всякого рода товарами, что они становятся настолько тяжелыми и заставленными всевозможными сундуками и бочками, что не могут взять на борт достаточное число людей для защиты всего этого добра, в то время как корсары, загрузив свои корабли лишь необходимым количеством еды и вина, берут с собой много солдат, артиллерии и боеприпасов. Если корабль, который они атаковали и обстреляли из пушек, все-таки не собирается сдаваться, то скорее они его подожгут или потопят вместе со всем грузом ка борту, чем дадут ему уйти.

Надо сказать, что нет ничего более ужасного, чем видеть, в какую ярость приходят корсары, когда они нападают на вражеский корабль. Сначала они появляются на палубе с засученными до локтей рукавами их одежд, с кривыми саблями в руках, с раздирающими криками и воплями, чтобы сразу устрашить тех, с кем им предстоит драться, но противник часто отвечает им голосом пушек, что быстро приводит нападающих в чувство.

Эти турки и берберы обычно плохо разбираются в морском деле и вынуждены прибегать к помощи христиан, рабов или ренегатов, которые служат им моряками и канонирами. Но, опасаясь предательства со стороны этих членов экипажа, они перед самой битвой запирают их и сковывают по рукам и ногам, чтобы помешать христианам восстать против корсаров во время схватки; и если после более или менее ожесточенной битвы против вражеского корабля им удается завладеть им, что происходит весьма часто, то они в первую очередь забирают с него христиан, которых как пленников увозят в свои города и заменяют их турками.

До начала XVI века пираты Берберии в своих морских набегах пользовались только весельными и малопарусными галерами, но с приходом нового столетия они научились управлять иными кораблями: полакрами, барками, тартанами, более быстроходными, чем первые. Один фламандский корсар Симон Дансер, имел неосторожность научить их пользоваться новыми кораблями».

КАПИТАН ДЬЯВОЛ

«После длительного плаванья по всем морям и многочисленных выдающихся пиратских нападений Симон в 1606 году поступил на службу к алжирцам и приобрел огромное влияние в регентстве, благодаря своему большому опыту в морском деле. Он занимался морскими набегами с берберами в течение двух или трех лет, сжег и пустил ко дну более 40 кораблей; в Алжире его прозвали Дали Капитан, что означает капитан Дьявол. Несмотря на ошибку, которую он совершил, обучив врагов христианства искусству вести более успешные морские сражения, благодаря замене их весельных галер на парусные корабли, он никогда не расставался с мыслью вернуться в Европу, и однажды он сбежал в Марсель, предварительно заручившись обещанием амнистии за свое дезертирство. Еще долго после его отъезда можно было видеть в порту Алжира четыре корабля, оставленных здесь Симоном Дансером.

Приобретя больше навыков в науке управления новыми кораблями, пираты Берберии расширили свое поле деятельности до Гибралтарского пролива. Выйдя из Алжира 15 июля 1617 года с эскадрой их восьми хорошо вооруженных кораблей, они причалили к острову Мадейра, принадлежавшему испанской короне. Высадив здесь 800 турок, пираты опустошили весь остров, забрали все украшения и сокровища церквей, утащили колокола и взяли в плен 1200 человек всех возрастов и общественных положений.

Год 1627, три алжирских корабля под командованием германского ренегата, прозванного Карамора, проникли даже к берегам Дании, где пираты разграбили множество хозяйств, далеко разбросанных друг от друга, и взяли в плен 400 человек. В 1631 году фламандский ренегат по имени Мора-раис решился высадиться в Балтиморе, в Ирландии, откуда он привез 237 человек — мужчин, женщин и детей, которых силой заставил следовать за ним в Алжир, где они были проданы как рабы. На них было жалко смотреть, когда их всех выставили на рынке для продажи. Я узнал об этом от многих свидетелей этой страшной и жалкой сцены, и все они уверяли меня, что не было ни одного христианина на рынке, который бы не заливался слезами и не испытывал крайней жалости к этим честным женщинам и девушкам, видя их во власти диких варваров.

Что касается количества берберских кораблей, то число их достигает 120; я могу уверенно утверждать это, потому что часть их видел собственными глазами, а о других мне рассказывали мои знакомые моряки. В Алжире их насчитывается 70, в основном это небольшие корабли, которые все принадлежат корсарам и имеют на борту 25, 35 и даже 40 пушек. Все эти корабли были отобраны в боях у европейских торговцев, и корсары пользуются ими уже давно, так как не умеют сделать себе новые, но тем не менее они ломают и разбивают те из них, которые не обладают хорошей парусностью, то есть не полностью надуваются ветром или медленно продвигаются вперед с точки зрения берберов.

7 августа 1634 года я был свидетелем отплытия из Алжира флота из 28 этих кораблей, самых красивых и мощно вооруженных, какие мне приходилось здесь видеть. Они взяли курс к берегам Гибралтара, чтобы там ожидать прихода бретонских, нормандских и английских судов, которые обычно в это время спешат в Испанию за вином, маслом и бакалейными товарами. Примерно через восемь дней из порта вышла еще одна эскадра из 5 кораблей, которые направились в сторону Ближнего Востока. Все остальные корабли уже давно находились в море.

В Тунисе флот состоит только из 14 полакр, готовых выйти за добычей на поля морских сражений.

Корсары Сале в настоящее время имеют 30 кораблей, очень легких, таких как плоскодонные парусники и португальские каравеллы; они не могут держать здесь более тяжелые корабли из-за небольшой глубины моря в этом порту.

В Триполи когда-то находилось до 25 корсарских судов, но сейчас их осталось только 7 или 8; остальные были разбиты бурями или захвачены в море рыцарями Мальты. Раньше корсары использовали только бригантины или галеры, но греческий ренегат Мами-раис, усилил их флот современными кораблями.

В сумме число кораблей, стоящих в берберских портах, достигает 122, причем речь идет о больших парусных кораблях, сюда не входят галеры, которых насчитывается примерно двадцать пять».

ВЕСКИЕ ДОВОДЫ

Аргументы, которые выдвигают христиане, не признавая за берберами статус корсаров на постоянной службе, можно разделить на три части.

— Прежде всего они нападают на корабли любой страны, даже если нет никакой войны. Но это просто смешно: для мусульман в то время любой «руми» (христианин) уже был врагом, а «священная война» велась постоянно. Но если быть точными, то самое любопытное это то, что они все-таки делали различие между флагами: Франциск I, заключив союз с Сулейманом (что само по себе нам кажется странным), обеспечил французским кораблям с этого момента и на достаточно длительное время относительную неприкосновенность со стороны берберских корсаров.

— Затем, капитаны в своем большинстве являются не арабами, а европейскими ренегатами. Это позволяет, безусловно, повесить или сжечь на костре этих отступников веры, если они будут схвачены; но эти печальные обстоятельства никак не влияют на вопрос принадлежности к корсарам остальных членов экипажа: во всех государствах давно существует практика вербовать иностранных моряков и капитанов.

Тем не менее мы еще раз поговорим позже об этих ренегатах, которые действительно составляли в XVII веке чуть ли не весь командный состав мусульманского флота.

— Наконец, берберы превращали в рабов своих пленников.

Это самое серьезное обвинение. Корсары всех европейских стран требуют выкуп за захваченных пленных, большой выкуп — за знатного человека, совсем маленький (несколько солей) — за простого матроса; очень часто последнего освобождают, чтобы не тратить на него еду, а чаще всего ему предлагают службу на корабле страны противника: ведь для матроса нет другой родины, кроме моря. Но никогда во время корсарских морских набегов стран-метрополий (мы видели, что испанцы на Антильских островах поступали по-другому) никто никого не брал в рабство; пленников убивали (все меньше и меньше по мере того, как проходили века, кроме случаев бунтов) или держали в тюрьме, но никому не было позволено заставлять их работать на себя, по крайней мере, это касалось белых людей.

Но это отличие не является особенностью именно корсаров: христиане отменили рабство по отношению к представителям своей веры и даже фактически (в том числе и на галерах) в отношении изменников; мусульмане, наоборот, ввели его, опираясь на Коран.

Эти противоположные мировоззрения, в основе которых лежат разные религии, станут глубокой причиной разногласий между христианами и мусульманами в частном случае ведения войны на море; они не позволят применять в войне что-то вроде «джентльменского соглашения», характерного для настоящих законных корсаров, а именно: уважать флаги обеих воюющих сторон и рассматривать пленников как военнопленных, которых нельзя повесить без суда.

Итак, подводя итог, можно сказать, что братья Барбаросса, Драгут, Хамид, моряки Сале, раисы-ренегаты — грек Ибрагим-паша, мальтиец Амурат-раис, сицилиец Сципион Сигал-паша, калабриец Лючиали, родосец Антуан Милигаби, грек Юсуф, англичане Вард и Джордж-раис, корсиканец Эли, фламандец Симон Данскер, или Дансер, знаменитый «капитан Дьявол», который впоследствии снова принял христианскую веру, и сотни других действительно являлись корсарами и никогда не теряли связи со своими доверителями, иначе их можно было бы считать просто пиратами.

Вот почему, вместо того, чтобы рассказывать об их подвигах, которые выходят за рамки данной книги, нам кажется более интересным воспроизвести здесь малоизвестные сведения, предоставленные отцом Даном, о том, как мусульмане обращались со своими пленниками и заставляли их отречься от христианства и принять веру Магомета.

ВЫБОР ПЛЕННИКОВ

«Мучения наших христиан начинаются с того момента, как они попадают в руки своих захватчиков; и нет такой хитрости, такого лицемерия, такого обмана, к каким бы не прибегали пираты, чтобы узнать имущественное положение своих новых рабов; это могло бы помочь при назначении цены на каждого раба в случае его продажи или перекупки. Они хорошо знают, что их жертвы, желая быть проданными по самой низкой цене, обычно прикидываются бедными и принадлежащими к низшим слоям общества, больными и не способными выполнять какую-либо работу; если им удастся хорошо сыграть свою роль и им поверят на слово, то у них появится надежда попасть в больницу или, вообще, быть освобожденными вместо того, чтобы быть выставленными на публичном рынке.

Ясное понимание того, что их ожидает в рабстве, делает их порой настолько ловкими и красноречивыми, что их слова и поведение могут тронуть сердца людей, менее затвердевшие, чем сердца их новых хозяев. Некоторые рабы даже доходят до того, что прикидываются калеками, в качестве подтверждения возьмем раба, уроженца Тулона, названного Таксилом, которого я сам перекупил. В течение двух лет, которые он провел в Берберии, он так ловко прикидывался хромым, передвигаясь с помощью палки в полусогнутом состоянии, что его хозяин ему верил и не так нагружал работой, как других своих рабов; в конце концов, он его продал дешевле, чем обычно, по причине его хромоты, но когда позднее упомянутый раб ступил на землю в марсельском порту, он шел твердо и прямо, как ни один из его товарищей.

Другой раб так искусно притворялся буйным, что хозяин, который намеривался отправить его в Константинополь, посчитал за лучшее поскорей избавиться от него и продал „буйного“ за бесценок в руки отцов-искупителей. Но кроме одного или двух рабов, которые преуспели в своих притворствах, сколько других несчастных дорого заплатили за попытку обмануть своих хозяев!

Обычно, при первом осмотре рабов на захваченном корабле, хитрые турки ведут себя с ними вежливо и любезно, обещают им хорошее обхождение, чтобы заслужить их доверие и вытянуть из них правду об их положении, богатстве и умении что-либо делать; но если по их ответам они предполагают, что рабы скрывают от них истинное положение вещей, то тут же, сменив улыбку на страшный оскал, они уже обращаются к пленникам не с медовыми словами, а только с руганью. Они стараются их запугать с помощью страшных угроз и оскорблений, называя их не иначе, как собаками, предателями, ничтожествами, у которых нет ни Бога, ни веры.

И что самое худшее, так это то, что, заставив рабов лечь на палубу корабля, турки бьют их палками по спинам и животам, приговаривая: „Ты нас обманул; у тебя есть много денег; ты гораздо богаче и занимаешь более видное положение здесь, чем ты нам сказал; признавайся в этом, иначе мы выбьем это из тебя сами и ты испустишь дух в наших руках“. Все эти слова варвары выкрикивают с такой злостью, что наши бедные христиане, не выдерживая сильных ударов и страшных угроз, часто обещают больше, чем смогут выполнить, только чтобы уйти от побоев.

Но это еще не все. Варвары вовсе не собираются отстать от своих жертв, пока не выяснят до конца, кто является лоцманом на захваченном корабле, кто — капитаном, кто — перевозчиком, и так обо всех членах экипажа, так как обычно именно на корабле можно встретить наиболее нужных людей, которые могут принести наибольшую прибыль.

Наконец, с помощью разных пыток им удается узнать истинное положение каждого пленного на корабле. Прибыв затем в город, они предоставляют все сведения о рабах правителю и другим офицерам, чтобы решить вслед за этим, сколько им причитается за каждого пленного. И вот настает день публичной распродажи бедных пленников. С палками в руках турки ведут несчастных на свои базары, где после всевозможных оскорблений уступают их тому, кто предложит последнюю наибольшую цену при торговле.

В Алжире место, где обычно проводится эта гнусная торговля, находится в самой середине города; оно называется Бати стан и представляет собой квадратную площадь, окруженную галереями, куда все стекаются для купли, продажи и обмена товарами. Примерно такая же площадь есть в Тунисе, в Триполи и других городах Берберии, а также на Ближнем Востоке.

Именно на таких больших площадях устраиваются базары и происходит продажа пленников наподобие животных, и происходит это следующим образом. Смотритель тюремных камер приводит своих подопечных на базар в сопровождении раисов, или капитанов, которые захватили в плен эту партию рабов, а теперь хотят посмотреть, за сколько каждый раб будет продан. Несчастных перепоручают посредникам, которые привычным для них образом проводят вереницы скованных между собой рабов вдоль рынка, громко расхваливая свой „товар“ и выкрикивая цены.

Надо заметить, что посредники обычно представляют рабов более сильными и умелыми, чем они есть на самом деле, чтобы попытаться их подороже продать; но покупатели, чтобы не быть обманутыми, тщательно рассматривают со всех сторон этих страдальцев, заставляя их даже раздеться догола, чему те должны немедленно подчиниться, если не хотят получить серию палочных ударов, на которые здесь никто не скупится.

Покупатели же спокойно выясняют у посредников, сильные или слабые эти рабы, здоровы или больны, какую пользу могут они принести своим новым хозяевам; для проверки они заставляют рабов, подгоняя их ударами палок, шагать, прыгать, скакать на месте, чтобы точно знать, нет ли у них подагры. Затем они рассматривают их зубы, лезут им в глаза и даже тщательно изучают их лица, стремясь увидеть в них хорошие или плохие признаки.

Особенно тщательно покупатели изучают руки рабов, чему имеются две причины: во-первых, увидеть кожу на руках и по ней понять, занимался ли раб ручным трудом, а во-вторых, по линиям ладоней определить, долго ли проживет этот раб, не склонен ли он к организации побега и т. д. И вот после всех собранных воедино результатов обследования они решаются отдать за подходящего для них раба более или менее высокую цену».

В ЦЕПЯХ И СТРАДАНИЯХ

«Начиная с того момента, как берберы купили своих рабов, они их уводят к себе, где стараются заставить их поверить, что за них заплачено слишком дорого. Вслед за этим они спрашивают своих новых рабов, могут ли те что-нибудь предложить, чтобы купить свою свободу, и какой может быть цена. Ну а чтобы получить на этот счет точный и благоприятный для их жадных натур ответ, они не прекращают мучить и осыпать палочными ударами беззащитных рабов, особенно, если догадываются, что имеют дело с людьми богатыми и из благородных семей. Но среди последних находятся люди, которые предпочитают выносить все эти мучения, чем произнести хоть одно слово, не переставая надеяться, что могут быть выкуплены по меньшей цене, чем та, на какую надеются берберы. Но жестокости, применяемые этими варварами с единственной целью вырвать обещание высокой цены выкупа, действительно невообразимые. Одним рабам они дают цепи, которые весят более 100 фунтов, принуждая тех носить их повсюду, на улицах и в других местах.

Я сам видел в Алжире мирского священника по имени Пьер Инфантин, сицилийца по происхождению, тащившего настолько тяжелую цепь, так утомившую этого силача поневоле, что он был вынужден иметь при себе христианского раба, который из милосердия нес часть цепи, в то время как выбившийся из сил священник тащил другую ее часть. Он мог служить мессу только в таком виде, что внушало жалость всем тем, кто видел его в таком состоянии, потому что ему невозможно было без невероятных страданий повернуться к народу для исполнения этого обожаемого таинства.

Я знал здесь также другого пленника из Марселя по имени Гаспар Дукэнь, который имел на ноге две цепи, но такие массивные, что он был вынужден одну из них носить на плече в тростниковой корзине, а другую тащить за собой, когда шел через город.

Другие рабы вместо того, чтобы таскать цепи, носят четыре кольца, каждый весом от 10 до 15 фунтов. Среди них есть также такие, у кого ноги закованы в цепи, и они могут ступать вперед не более, чем на длину стопы, поэтому они с трудом передвигаются. Мы могли бы добавить к этому перечню нескончаемое число других мучений, с помощью которых эти бесчеловечные существа развлекались, ломая части тела бедных христиан.

Те, кто в первые дни своего плена еще не расстались с замашками гордецов, кто пытаются сохранить достоинство свободных людей с хорошим положением в обществе, которое они занимали до несчастья попасть сюда, быстро узнают на собственной шкуре, что пренебрежительное отношение к другим — это как раз то, что турки больше всего не выносят в своих жертвах. По правде говоря, в этой стране обучаешься послушанию и смирению за один день, тогда как на это порой уходит целый год в своей семье и на своей родине.

Прибыв на свои места жительства с новыми рабами, варвары немедленно запирают их в небольшие подвалы, называемые матаморами и используемые как тюрьмы, надевают им цепи на шею, руки и ноги и дают в качестве скудной еды только немного заплесневелого хлеба и застоявшейся воды. И они оставляют рабов в таком состоянии на четыре или пять месяцев, а иногда и дольше, до того момента, когда смогут узнать, что им скоро вышлют сумму выкупа.

Невозможно представить себе все страдания рабов в этих подземельях, которые действительно являются убежищами скорби и смерти. Когда они выходят оттуда, то их можно принять скорее за скелетов, чем за живых людей, настолько у них запали глаза, кожа обтянула кости и приобрела трупный оттенок, волосы торчат колючками, одежда в лохмотьях и покрыта плесенью. От их тел исходит такое зловоние, что оно распространяется на всю округу.

Чтобы сделать эти мучения еще более нестерпимыми для своих жертв, бесчеловечные хозяева, толкаемые алчностью и злобой, не позволяют даже тонкому лучу солнца проникнуть в их камеры, чтобы несчастные пленники могли хоть немного заняться чтением; если из-за нехватки места нескольких рабов помещают в один подвал, то им запрещают общаться друг с другом из боязни, что их мучения будут хоть как-то облегчены взаимными жалобами. Это побуждает тюремщиков часто подслушивать за дверями камер, и, если их приказ не выполняется, они неожиданно врываются в подвал, полные ярости, и начинают раздавать направо и налево удары палками и ногами или вставляют в рот узникам какие-нибудь затычки, чтобы те не могли выговорить ни слова.

Все это может показаться невероятным, но я видел это своими собственными глазами, обливаясь слезами над судьбой несчастных людей. Но не только в домах своих гонителей и в местах под названием матаморы, рабы подвергаются такому бесчеловечному обхождению, а даже на улицах, по которым они направляются на работы. Они вынуждены терпеть здесь нескончаемые выпады против них со стороны многочисленных прохожих и даже от маленьких детей, которые осыпают их оскорблениями, мажут их грязью и иногда кидают им вслед камни.

Шагая по улицам, рабы должны стараться не задеть какого-нибудь из варваров, иначе они сразу получат пощечину, а то и будут нещадно избиты. Так же, когда они нагружены тяжелой ношей, они должны постоянно кричать: „Осторожно, господин! Балек, Сиди!“ Но самое плохое время для христианских рабов, которые вынуждены ходить по городу, наступает вечером, когда они встречают на улицах большое количество подвыпивших турок и ренегатов, выходящих из питейных заведений. Возбужденные до крайности, эти пьянчуги охотно вымещают свое настроение на бедных рабах, не скупясь на недостойные оскорбления, удары ногами, кулаками, палками и даже ножами».

ПАЛКА И КРИВАЯ САБЛЯ

«Случается ли в городе какой-нибудь беспорядок или пожар? В этом немедленно обвиняют христиан без малейшего доказательства, только чтобы иметь удобный случай подвергнуть их еще большим мучениям. Одному такому случаю я был свидетелем.

15 апреля 1634 года, после трех часов вечера, в Алжире неожиданно распространился слух, что христиане подожгли в порту корсарские корабли; эта весть сразу всполошила варваров. Поднявшись на террасу нашего дома, я увидел взволнованных турецких женщин, спешащих взобраться на крыши домов и вопящих во весь голос, что это, конечно, христиане устроили поджог и необходимо тут же их всех убить. Тем временем, выяснилось, что это была ложная тревога и что сильный порыв ветра разорвал канаты некоторых кораблей, и если не принять немедленных мер, то корабли могут разбиться друг о друга.

8 июля 1629 года была пятница, день отдыха и молитв у турок, когда к половине первого пополудни, именно к часу их публичной молитвы в мечети, разнесся по Алжиру слух: христиане взбунтовались и с оружием в руках идут по улицам города. Тревога охватила все мечети, турки немедленно выскочили на улицы с кривыми саблями в руках; они рубили всех, кто попадались им на пути, а так как у христиан не было другого оружия, кроме их невиновности, то они разбегались при виде турок во все стороны. Турки же бросались вслед за ними в полной уверенности, что бегство рабов подтверждает их заговор.

Потом были предприняты поиски авторов этих слухов; некоторые приписывали их евреям, а другие — неким туркам, которые хотели воспользоваться общей суматохой и ограбить богатые дома. Никогда не находилось хоть малейшее доказательство вины христиан в городских беспорядках, но и на этот раз все были склонны тем более считать их виновными, что существовало старое предсказание, угрожающее им в один подобный день оказаться жертвами общего восстания христианских пленных, которые станут хозяевами всего города.[47]

С этого дня навсегда было запрещено христианам, рабам и свободным людям находиться на улицах в пятницу в те часы, когда мусульмане собираются на молитву, то есть с полудня до двух часов дня, и палач следит за выполнением этого запрета.

Турки заставляют своих пленников выполнять самую тяжелую и нескончаемую работу, которая для некоторых кажется еще тяжелее, потому что они не привыкли вообще к физической работе при том положении, какое они занимали раньше. Среди таких людей можно увидеть священников, монахов, дворян, торговцев, солдат, моряков и представителей разных других профессий, одних сильных, других слабых, одних молодых и здоровых, других старых и больных, которые скорее сами требовали ухода, чем могли за кем-то ухаживать; никто из этих людей не привык к тяжелому физическому труду, непосильному для бедных страдальцев, и, конечно, если хозяева не боялись бы потерять своих рабов в результате излишней усталости от работы, то они еще больше требовали бы сил от несчастных, но огромные скупость и жадность заставляли все-таки хозяев давать небольшой отдых своим рабам.

Священники и монахи не освобождаются полностью от тяжелых работ, но так как они ежемесячно выплачивают своим хозяевам оговоренную сумму денег, то последние разрешают им каждый день служить мессу и духовно поддерживать своих плененных братьев. Деньги эти складываются из небольших подаяний, которые вносят сами рабы, несмотря на крайнюю бедность, или христиане, прибывшие в Алжир и другие города Берберии, чтобы закупить товар.

Мы не можем здесь детально описывать все работы, где использовались рабы, но нам достаточно знать, что они выполняли самые грязные и оскорбительные дела, до того, что их видели часто в сельской местности, запряженных вместе с лошадью и ослом в плуг, который они тащили из последних сил, вспахивая землю. Рабов использовали и в качестве палачей при казни какого-нибудь турка, приговоренного к смерти. Бедственное положение турецких узников не идет ни в какое сравнение с положением рабов и даже вполне выносимо, если бы частенько разъяренные корсары не калечили их по малейшему поводу.

Мы знаем уже, что турки используют рабов в качестве гребцов на своих кораблях; если вдруг случается, что варвары замечают преследующие их христианские галеры и вынуждены увеличить скорость движения своего судна, то они ударами палок заставляют бедных рабов грести из-за всех сил, чтобы избежать встречи с противником. С кривой саблей в руке турки угрожают смертью тем, кто им покажется недостаточно старательными, и часто выполняют свою угрозу, одним отсекая головы, другим — руки, чтобы устрашить всех, кто в их понимании плохо выполняют свой долг; если же случайно им покажется, что рабы обменялись какими-то знаками, то варвары, опасаясь заговора, немедленно выхватывают свои мечи и безжалостно погружают их в кровь невинных жертв.

И это еще не все, так как на этих проклятых галерах рабы иногда умирают от жажды после многих дней ужасных страданий.

В 1630 году, в конце июля, четыре алжирские галеры, выйдя в море для привычного разбоя, принялись обследовать с этой целью все берега Испании, но тут поднялась буря, да такая яростная, что морские грабители из опасения кораблекрушения укрылись в местечке под названием Три острова, надеясь, что стихия не будет бушевать слишком долго; но они были вынуждены провести здесь целых тяжелых тринадцать дней, что привело из-за нехватки пресной воды к смерти 45 рабов и 14 турок. По правде говоря, эти мучительные дни нельзя вменять в вину командирам галер, так как они сами жестоко страдали вместе со всеми, но, тем не менее, наши христиане были первыми жертвами голода и жажды из-за своего беспомощного существования, брошенные, как обычно, на произвол судьбы с первого дня вынужденной остановки.

Кроме матаморов, или специальных подвалов, существуют также камеры, публичные тюрьмы для заточения бедных рабов; они представляют собой достаточно большие дома с многочисленными мрачными маленькими комнатами с низкими сводчатыми потолками. В каждой комнате содержатся 15 или 16 рабов, лежащих прямо на голом полу, куда всякие паразиты, скорпионы, змеи и другие рептилии любят наведываться и тем самым усугубляют мучения узников. Того, кто следит за камерами, называют баши, под его началом находится бессчетное число слуг, которые помогают ему в его тяжкой работе днем и ночью, так как он отвечает головой за любую попытку к бегству отчаявшихся рабов.

В Алжире есть шесть таких тюрем, одна из которых, наиболее вместительная, является тюрьмой вице-короля, или Бея. Девять таких тюрем находятся в Тунисе и одна — в Триполи, но очень большая, а также есть тюрьмы и в других городах, даже в Константинополе, где рабы скованы за ноги по двое день и ночь».

САД СТРАДАНИЙ

«Мучения бедных рабов, о которых мы говорили до сих пор, есть следствие, как бы необходимое и неизбежное, их положения под властью врагов христианства, это их горький каждодневный хлеб. Конечно, эти мученья ужасны, но как описать невыносимые муки, которым их подвергают непреклонные хозяева, желающие наказать их за реальный или вымышленный проступок? Эти терзания невероятны, и, однако, это бесспорный факт. Перед нами неполный перечень разнообразных казней, применяемых в этих местах.

1. Большие железные крючья наподобие языка змеи закрепляются вдоль крепостных стен и, особенно, на воротах города, и на них подвешиваются те рабы, которые должны умереть; подняв обнаженных жертв со связанными за спиной руками на вершину стен, турки сбрасывают их на торчащие крючья, которые протыкают им живот или грудь, или другие части тела, и они остаются висеть в таком положении, пока не испустят дух среди ужасных страданий.

2. В другой раз турки привязывают бедного раба за ноги и за руки к четырем кораблям, и те, начиная двигаться в разных направлениях, разрывают мученика на части.

3. Им приходит также в голову привязать пленника к мачте корабля и убивать его постепенно стрелами из луков.

4. Часто турки помещают приговоренных к смерти в тщательно зашитый мешок, который они бросают в море, где несчастные задыхаются и тонут.

5. Иногда, привязав страдальца, абсолютно голого, к столбу железной цепью, они обкладывают столб со всех сторон дровами и поджигают их таким образом, что нестерпимый жар вкупе с едким дымом приводят несчастную жертву к смерти от удушья или всепожирающего огня.

6. Других рабов они обрекают на мучительную смерть на кресте, используя два вида казни: в первом случае страдальца прибивают гвоздями за руки и за ноги к двум ступенькам одной лестницы и оставляют его так дожидаться своей кончины, во втором случае раба привязывают к кресту Святого Андрея и выставляют у входа в город в качестве объекта презрения и надругательств для всех мусульман.

7. Другая их казнь состоит в том, что мученику делают надрезы в местах плечевых суставов, вставляют в них зажженные восковые факелы и оставляют их сгорать до конца, в то время как их жертва не могла сделать ни одного движения и в конце концов умирала от голода и боли.

8. Иных рабов турки замуровывали во весь рост между четырьмя невысокими стенами, доходящими им до плеч, или в яме с землей, где оставляли их умирать медленной смертью.

9. Одним из наказаний было заключить виновного, действительного или предполагаемого, в бочку, наполненную острыми иглами и катить ее, пока жертва не расстанется с жизнью.

10. Сажание на кол — наиболее обычная в этих местах казнь, но от этого она не менее жестокая. Она состоит в том, что несчастного сажают на острие, которое протыкает его насквозь и выходит наружу через горло или плечи.

11. Жестокость турок доходит до того, что они закапывают людей в землю живьем.

12. Иногда они привязывают страдальца к хвосту лошади лицом к земле и в этом положении провозят его по всему городу, по самым ухабистым районам, пока он не превратится в окровавленный обрубок.

13. Иногда они назначают тому, кого решили наказать, 500 или 600 ударов палками, и даже больше, и для этого палач с успехом использует своих слуг, которые усердно выполняют порученную им работу, пока несчастный страдалец не испустит дух.

14. Удушение тоже часто используется в качестве наказания, но применяется только по отношению к приговоренным туркам; их обвязывают вокруг шеи веревкой и затягивают ее с помощью палки до тех пор, пока жертвы не задохнутся.

15. Некоторые рабы приговариваются к страшной казни — быть разрубленным живьем; для этого палач кладет несчастных на землю и отрубает им ноги и руки железным топором, после чего оставляет их умирать в таком виде.

16. Турки порой прибегают просто к камням и булыжникам, чтобы выместить свою ярость на бедных рабах.

17. Иногда они, ослепленные яростью, подвешивают рабов за ноги к потолку, затем выдирают ему ногти и льют расплавленный воск на его голые ступни.

18. Что для них является вообще обычным делом, так это, напившись вина, вымещать свою бьющую через край злобу на рабах, нанося им удары ножом.

19. Некоторых приговоренных к смерти они привязывают к дулам пушек, а потом производят выстрел и несчастных разрывает на части.

20. Иногда, чтобы сделать неузнаваемыми жертвы своего варварства, турки отрезают им носы и уши.

21. Еще одна пытка, мокрая дыба, состоит в подвешивании раба за подмышки на длинной веревке, перекинутой через блок, укрепленный на рее корабля; раба на веревке опускают в море и вытаскивают обратно столько раз, сколько его мучителям захочется, что для них является любимым развлечением и времяпрепровождением.

22. Жестокость турок к своим пленникам приводит и к тому, что часто они обрекают рабов на голодную смерть в подвалах тюрем.

23. Наконец, хотя мы не могли бы пронумеровать здесь все виды казней, используемые турками в этих местах, но скажем еще о том, что своей изощренной жестокостью они вынуждают любого из пленников, если есть такая возможность, нанести удар топором или другим оружием своему товарищу, чтобы тот быстро умер, по крайней мере, от руки братьев по вере».

НЕСКОЛЬКО ЦИФР

«Что касается национальностей рабов мужского и женского пола, которые находятся сегодня в Берберии, то среди них присутствуют представители всех христианских стран: Франции, Италии, Испании, Англии, Германии, Голландии, Греции, Венгрии, Польши, России и других. Число бедных пленников достигает почти 36 000 исходя из моих собственных подсчетов на месте и записей, сделанных в других местах и направленных мне по моей просьбе христианскими консулами, находящимися в корсарских городах.

Я узнал от многих христиан, а также от некоторых турок и ренегатов, хорошо осведомленных в делах страны, что только в одном королевстве Алжир, включающем в себя кроме города окрестные деревни в радиусе 25 лье, находилось почти 25 000 христианских пленных и среди них 1500 французов и 200 женщин, большинство из которых составляли испанки, ирландки, итальянки, гречанки, но в меньшей степени француженки, которые были взяты в плен на пассажирских кораблях, державших путь в Италию и Испанию, где и попались в руки корсарам.

Приведу здесь способ, как можно подсчитать примерно число пленников. В любой стране, отстоящей от Алжира на двадцать или двадцать пять лье, насчитывается 1500 садов или земельных хозяйств, среди которых трудно найти хоть одно, где бы не трудились, по крайней мере, два или три раба, а иногда и по семь или восемь рабов, которых держат здесь для возделывания земли под виноградники, ухаживания за скотом и других домашних дел, потому что турки и мавры, хозяева садов и земельных угодий, являются людьми ленивыми и лишенными какой-либо сельскохозяйственной техники и восполняющими свою крайнюю лень бесконечной работой своих рабов, к которой они принуждают их ударами палок, позволяя им отдыхать значительно меньше, чем лошадям.

Кроме того, в городских тюрьмах томятся обычно более двух или трех тысяч рабов. К тому же, нет ни одного богатого человека и даже человека со средним достатком, который не имел бы одного или двух рабов либо для работы по дому, либо для выполнения другой каждодневной работы на своего хозяина, имеющего какое-либо прибыльное дело в городе; а если случается так, что у рабов нет на какой-то момент никакого занятия, то их заставляют самих найти себе дело, потому что они обязаны приносить своему хозяину каждый день какую-нибудь прибыль, а иначе они подвергаются мучениям и суровым наказаниям.

В Тунисе и подчиненным ему деревням, включая сады и земельные хозяйства, насчитывается до 7000 рабов разных христианских национальностей. В городе Сале сейчас (1634 год) находятся только 1500 рабов или чуть больше, из которых, возможно, 430 — французы. По правде говоря, рабов здесь было бы больше, если бы торговцы Сале не продавали их часто в Тетуане, где наши испанские отцы-искупители ввели обычай выкупать несчастных. Триполи в Берберии — это место, где в настоящее время насчитывается наименьшее количество рабов, примерно от четырех до пяти сотен.

Небольшое количество пленников, которое может быть на Сент-Море, я даже не беру в расчет; да и то правда, что здесь корсары больше не пользуются славой. Тем более я не говорю о других пленниках, изнывающих на галерах Родоса и Константинополя; в мое намерение входит лишь рассказать только о тех несчастных христианах, которые были взяты в плен корсарами Берберии и которые здесь сейчас томятся под властью безжалостных хозяев.

Надо заметить, что в течение довольно длительного времени и, особенно, после союза, заключенного между Францией и Великим султаном в 1534 году при правлении короля Франциска I, было проведено достаточно мало морских операций против французов со стороны этих гнусных пиратов. Когда в 1539 году четверо наших французских священников уехали в Алжир, где выкупили 54 раба, они обнаружили здесь мало французских пленных, хотя представителей других народов было очень много; так священники начали выкупать пленников других государств, за неимением среди рабов своих соотечественников.

Если и было мало французских рабов в этих местах, то происходило это, по моему мнению, из-за того, что французские пленные в Алжире и Тунисе были полностью под властью султана, который призвал местных корсаров к послушанию с помощью своих наместников-паша и беев. Но с того момента, как его господство здесь ослабло из-за восстания янычар и армии, что привело к нарушению неверными договора между Францией и их сувереном, он вынужден был заткнуть уши, чтобы не слышать претензий с французской стороны, и закрыть глаза на то печальное обстоятельство, что отныне пленные французы рассматривались наравне с другими христианами.

Такой поворот событий был на руку корсарам, так как французские захваченные в море корабли приносили больше прибыли, чем корабли всех других народов по причине хорошо развитой торговли Франции со странами Ближнего Востока; особенно это касалось Марселя и всего Прованса, где искусство мореплаванья по Средиземному морю настолько славилось, что даже превосходило славу бретонцев и нормандцев, самых опытных лоцманов на океане».

РАЗМАХ КОРСАРСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

«Что касается общего числа захваченных корсарами кораблей и товаров, то это я не смог узнать, равно как и их общую стоимость, которая так огромна, что я с трудом могу ее себе представить. Я приведу здесь два примера, чтобы можно было по ним судить о всех остальных эпизодах корсарской деятельности.

Вне всякого сомнения, морские трофеи корсаров Алжира за период с 1625 по 1630 годы составили, включая сюда 600 кораблей, более 20 000 000 ливров, и эта цифра, хотя и невероятная сама по себе, была бы еще значительно увеличена, если к ней добавить стоимость трофеев корсаров других городов, таких как Тунис, Сале, Триполи, которые тоже успешно выходили в море.

С начала избрания кардинала Хименеса корсары Алжира уже захватили такую существенную добычу в Средиземном море, что этот влиятельный человек в государстве высказал претензию королю Фердинанду с тем, чтобы побудить короля к проведению настоящих мероприятий по отношению к варварскому городу, объяснив ему, какое благополучие принесет эта акция всем его владениям и всему христианскому миру; один из самых мощных доводов, которые он использовал для убеждения монарха, явилось предоставление последнему очевидных доказательств, что этот пиратский город так разбогател на грабежах христианских торговцев, что там он бы мог найти миллионные запасы золота и серебра, которых ему хватило бы на завоевание всего оставшегося мира.

Так как я был в Алжире в 1634 году, то к этому моменту уже настало время захватов корсарами французских кораблей. Подтверждено также отчетами капитанов и хозяев кораблей, что, начиная с октября 1628 года, когда господином Самсоном Наполлоном был подписан мир с армией Алжира, и до августа 1634 года, варвары захватили 80 больших и малых кораблей, полакр, барков и тартанов, из которых 52 были из Атлантики, то есть из морей и с берегов Британии, Нормандии и Пикардии, а 28 — с Ближнего Востока, а также из Лангедока и Прованса.

Все эти трофеи, корабли и товары, были строго оценены, и согласно отчетам общая их стоимость достигала 4 752 000 ливров; кроме того, на этих кораблях были взяты в плен 1331 человек, пленники были доставлены в Алжир и проданы здесь как рабы. Конечно можно предположить, что другие христианские народы, особенно, итальянцы, англичане и голландцы, которые имели торговые пути в Средиземном море, понесли не меньшие потери, чем вышеприведенные жертвы корсарских набегов, но я не смог найти соответствующих записей с цифрами.

С давнего времени казалось, что именно голландцы понесли в Средиземном море наибольшие потери, так как сегодня можно видеть, что почти все алжирские корабли раньше принадлежали им; эти корабли такие мощные и крепкие, что корсары охотно используют их на море для своих разбоев. Таким образом, голландцы более других народов снабдили пиратов флотом; это произошло потому, что когда-то, слишком надеясь на свои хорошо снаряженные корабли с множеством пушек, они держали на борту немногочисленный экипаж, который был не в состоянии противостоять корсарам в абордажной схватке; но в настоящее время, снаряжая корабль в дорогу, они учитывают тяжелые уроки, преподнесенные им пиратами».

ПОПЫТКИ К БЕГСТВУ

«Рабы могут спастись и морем, и по суше. Если они пытаются бежать морем, то, когда они доберутся уже до Алжира или других берберских городов, им будет очень трудно осуществить свою мечту, потому что сразу по прибытии кораблей в порт с них снимают руль и паруса, которые сторож порта оставляет у себя, предварительно уверившись, что на корабле нет запасных снастей; это правило распространяется и на христианские корабли, которые прибыли в города для торговли. И ни руль, ни паруса не будут возвращены, пока корабль не поднимет якорь и не ляжет на курс и пока стража не обыщет все уголки корабля из опасения, что где-нибудь спрятался беглый раб. Рабам нет также никакой возможности сбежать на маленьких барках и галерах, стоящих в порту, так как существует обычай вытаскивать их на сушу, где за ними наблюдает день и ночь специально приставленная для этой цели стража.

Им остается с меньшими трудностями пытаться спастись бегством по суше, хотя они находятся на большом расстоянии от любого христианского города, если только этот побег не из Сале. На дорогах, которые им предстоит преодолеть, они рискуют встретить мавров или арабов, которые не упустят возможности привести беглых рабов обратно к их хозяевам, так как в этом случае последние обязаны заплатить зорким путникам десять серебряных монет, в то время как беглецы по прибытии обратно получат 200 ударов палками.

К этой опасности в пути добавляется еще одна, а именно: попасть в когти тигров, львов и других хищных животных, которые рыщут по округе. Некоторые, тем не менее, предпочитают рискнуть встретить двойную опасность, чем влачить длительное жалкое существование на дне подвалов.

Когда рабам удается все же спастись морем из Берберии, они добираются до соседних христианских земель, из Алжира — до Балеарских островов, из Туниса — до Мальты или Сардинии, из Триполи — до Сицилии или Италии. Вот как это происходит.

На всех этих землях и островах Средиземного моря находится много восьми- или десятивесельных шлюпов. Когда какой-нибудь раб решается на побег, он должен заранее договориться напрямую или через посредников с хозяевами этих маленьких кораблей, которые, бесчисленное количество раз наведываясь в Берберию, хорошо знали ее города и побережья. После того, как согласована плата за освобождение, хозяева суденышек принимаются за осуществление смелого плана, по крайней мере, за попытку его осуществления.

Сначала для этого они переодеваются в одежду турок, водрузив на голову тюрбаны, затем вместе с их экипажем они причаливают к берегу вблизи Алжира, или Туниса, или еще какого-нибудь города на побережье, но на расстоянии примерно в полмили от города. Здесь высаживается на берег тот, кто лучше всех знает язык и обычаи этой страны, в то время как другие находятся в открытом море, чтобы не быть замеченными. Сошедший на берег тайно пробирается к тому или тем, с кем был заключен договор о бегстве, и назначает им свидание в условленном месте и в условленное время, когда их будет ждать корабль; обычно бегство происходит вечером, потому что рабы в это время суток более свободно ходят по городам.

Стоит ли говорить, что, если только не случится непредвиденное обстоятельство, раб будет точно в назначенном месте в назначенный час и как только он ступит на христианскую землю, то никогда не забудет передать требуемую сумму денег своему спасителю. Надо признать, что хозяева таких суденышек честно заработали эти деньги, так как организаторы таких смелых побегов подвергаются смертельной опасности. Они рискуют своей жизнью, потому что если их неожиданно схватят в городе или в момент отчаливания корабля от берега с беглецами на борту, или уже в открытом море, то их немедленно препровождают к палачу, который сжигает их живьем на медленном огне.

Турки и мавры, охотно присутствующие на подобных казнях, имеют привычку бросать в бедных христиан камни в знак глубокого презрения. Огонь, которым они пользуются в таких случаях при небольшом количестве дров, не может полностью сжечь тело казненного, и его останки достаются собакам.

Мы сказали, что беглые рабы наказывались двумя или тремя сотнями палочных ударов, но некоторые хозяева, не довольствуясь только этим наказанием, ставят рабам клеймо на лица в виде какого-нибудь символа; для этого они вырезают им кусок кожи и насыпают на рану черный порошок, который обеспечивает им пожизненное клеймо; другие безжалостные хозяева идут еще дальше, в приступе чрезмерной жестокости они отрезают своим осмелившемся бежать пленникам нос или уши, как это произошло в 1634 году с одним беднягой из Бретани.

Его звали Гийом де Порник; решив бежать с четырьмя своими товарищами, он вышел вместе с ними на дорогу, ведущую в Мамур; трое его спутников благополучно добрались до цели, а Гийом, то ли из-за слабых ног, то ли из-за недостатка смелости идти вперед, не сворачивая, но факт тот, что он был схвачен и доставлен обратно к своему хозяину, который сначала приказал избить беглеца палками, а потом, не удовлетворившись этим, повелел отрезать несчастному уши. Он даже заставил бедного раба носить эти связанные уши перед собой как символ позора, а потом приказал рабу их съесть.

Иногда находились рабы, используемые на галерах, которые, находясь в открытом море вблизи какой-либо христианской земли, бросались в море и достигали вплавь желанного берега. Были и такие смельчаки, которые, используя только шкуры и палки наподобие маленькой лодки, подставляли себя опасностям моря и чаще погибали, чем спасались. Видели и таких отчаявшихся рабов, которые связывали между собой несколько кусков дерева наподобие плота, устанавливали на нем две длинные палки с привязанными к ним кусками ткани, слабо напоминающими паруса, и пускались в плаванье, отдавая себя на волю случая, чтобы вырваться из ужасов плена, что некоторым иногда удавалось.

К концу января 1633 года несколько алжирских корсаров, встретив в море французский корабль, погнались за ним и, наконец, захватили желанную добычу после длительной и жестокой битвы; присвоив себе новый корабль, они оставили на нем только четырех французских матросов, а всех других погрузили на свои корабли, заменив их семнадцатью турками, получившими приказ доставить захваченное судно в Алжир, тогда как сами они собирались продолжить морскую охоту. Тем временем, один из четырех французов, матрос столь же ловкий, как и отважный, видя презрение, с которым турки относятся к нему и его компаньонам, принимает твердое решение напасть на турецкий экипаж, хотя силы были не равны. Он сговаривается с друзьями, и, когда турки, уверенные в своей безопасности, не принимают никаких мер предосторожности, наши моряки пользуются случаем и неожиданно обезоруживают их, забрав себе кривые сабли; они с криками набрасываются на врагов так стремительно и согласованно, что те не успевают прийти в себя, как французы отсекают головы четырем из них, рубят руки и ноги другим и с легкостью подчиняют себе оставшихся безоружных турок. Победители связывают турок по рукам и ногам и меняют курс корабля; вместо того, чтобы плыть в Алжир, они направляются в Малагу, к берегам Испании.

Одному фламандскому рабу тоже удалось захватить алжирский корсарский корабль следующим образом. Жанше, весьма искусный моряк, был взят лоцманом на один из корсарских кораблей; выйдя из Алжира, он успешно провел через пролив корабль своих хозяев, которые, устав безрезультатно блуждать по морю, велели лоцману держать курс на португальский берег, где, как они знали, обычно можно было встретить много торговых судов. Наш лоцман, который изнывал под тяжестью рабства, уже несколько раз пытался бежать, но это ему никак не удавалось; наконец, черная ночь и свежий благоприятный ветер предоставили ему еще одну возможность. Видя, что корсары спят в нижних помещениях корабля, он поделился своим намерением с рулевым, таким же христианским рабом.

Итак, вдвоем, не поставив в известность других своих товарищей по несчастью из-за боязни испортить все дело, они так ловко развернули корабль и взяли курс на расположенный недалеко Лиссабон, столицу Португалии, что причалили к берегу до того момента, как корсары проснулись. Жанше быстро разбудил восемь других рабов, спавших на палубе, которые тут же заперли всех турок в нижней части корабля, в то время как сам Жанше, чтобы позвать на помощь охранников порта, принялся громко кричать: „Свобода!“ От этого шума корсары наконец-то проснулись и собрались защищаться, но, увидев, что заперты, сдались подоспевшим охранникам и сами в свою очередь стали пленниками и рабами.

Тем временем сбежалась толпа жителей города, желающих своими глазами посмотреть на удачно захваченный корсарский корабль; каждый благодарил Бога и прославлял изобретательность лоцмана Жанше, который, продав турок вместе с их кораблем, уехал в свою стра