Такая работа (fb2)

- Такая работа 1.27 Мб, 197с. (скачать fb2) - Леонид Семёнович Словин

Настройки текста:



Такая работа

Глава первая ДЕЖУРСТВО В ПЯТНИЦУ

1

Его первое дело было совсем заурядным: кража бензопилы с гормолокозавода. К тому же оно было и бесперспективным. Единственный подозреваемый в преступлении — некто Зарцев — хорошо знал, что, кроме одного лишь верного предположения, улик у Тамулиса нет, и поэтому наглел с каждым допросом. Он просто издевался над Тамулисом.

— Как вам хорошо известно, Зарцев, — каждый раз бесстрастно начинал Тамулис, — преступник, похитивший бензопилу, перерезал дужку замка на двери склада при помощи сварочного аппарата. Вы работали на строительстве молокозавода, имели доступ к сварочному аппарату, и у вас на следующий день после кражи были сильно воспалены глаза. Чем вы можете это объяснить?

— Соринка в глаз попала…

К этому времени Тамулис проработал в отделении около двух недель — он прибыл из Каунасской средней школы милиции. Худой, нескладный, в больших очках, оставивших красный непроходящий шрам на его переносице.

В кармане у него был диплом об окончании школы с отличием, а в голове — готовый план жизни на ближайшие пять-семь лет: уголовный розыск до первой же вакансии в научно-техническом отделении — эксперт-криминалист научно-технического отделения, Высшая школа милиции и подготовка материала для диссертации и наконец защита диссертации. Его влекла научная работа: сложные криминалистические исследования с применением кибернетических машин, изучение психологии свидетельских показаний.

О своих планах Тамулис, понятно, никому не рассказывал, только поинтересовался, как обстоят дела с вакансиями в научно-техническом отделении, у старшего оперуполномоченного Гуреева — он показался Тамулису положительнее и серьезнее всех, потому что ни над кем не подшучивал и никого не задевал. Гуреев ничего не заподозрил, обещал узнать обо всем подробно, но, видимо, забыл или что-то ему помешало. А между Тамулисом и его новыми коллегами по работе сразу же пробежал холодок: в уголовном розыске «гастролеров» не любят.

К Тамулису относились вежливо, доброжелательно, в достатке снабжали всякого рода бланками, карточками и папками, которых у него на первых порах не было; однако никто не высказал желания познакомиться с ним поближе или выслушать его мнение по поводу удивительных и неудивительных событий, происходящих в уголовном розыске ежечасно.

Будь Тамулис более эмоциональным, он, без сомнения, почувствовал бы этот холодок, возможно, обиделся бы и постарался сам отгородиться от своих черствых коллег. Но он, к счастью, так ничего и не заметил и с присущей ему серьезностью решил, что все это связано с его профессиональной беспомощностью. Он отложил на время свой «большой» план жизни и под руководством Гуреева взялся за раскрытие преступлений с мальчишеским азартом и прямолинейностью.

— Но у вас, Зарцев, были воспалены оба глаза…

— Правильно. Мне в оба глаза попали соринки — ветер был сильный. По-вашему, такого не бывает, товарищ начальник?

И Зарцев смотрел на него с любопытством, наслаждаясь своей неуязвимостью. Тамулис не сдавался.

— Но у вас глаза болели продолжительное время. Так от соринок не бывает. И почему вы не обратились к врачу?

— Знаешь, начальник… — Зарцев закидывал ногу на ногу, закуривал без разрешения и бросал мятую пачку «Памира» на стол к Тамулису. — Чего не бывает… Если по каждому пустяку к врачу бегать…

Они встречались почти ежедневно. И эти встречи вскоре стали дежурной темой острот всего ОУРа — отделения уголовного розыска.

— Брось ты пока этого Зарцева, — посоветовал Тамулису Гуреев, — мы его на другом деле возьмем. Весь народ смеется…

Но, как выяснилось, Тамулис не умел бросать начатое. На его столе появились брошюры по электросварке и учебник офтальмологии, а Зарцева он направил для осмотра к лучшему окулисту города.

Специалист ничем не мог помочь Тамулису — слишком много дней прошло со дня травмы. Зато Зарцеву он выписал очки. Когда Зарцев появился в горотделе милиции в массивных дымчатых очках, обычная невозмутимость Тамулиса дрогнула. Он молча отметил Зарцеву повестку, не спеша засунул бумаги в сейф и, покусывая ногти, направился к начальнику горотдела милиции полковнику Альгину — было ясно, что оперативник из него не получится.

Это было днем, часа за два до обеда, и Гуреев, с которым Тамулис работал тогда в одном кабинете, поднял голову и проводил его долгим недоумевающим взглядом.

Альгин был занят. Тамулис присел на край стула.

Здесь, среди обычных посетителей приемной, его и увидел Андрей Мартынов, другой старший оперуполномоченный, удачливый, никогда не унывающий, плечистый, из того типа людей, которым Тамулис всегда немного завидовал и которых чуть-чуть побаивался. Мартынов бесцеремонно потащил его к себе и заставил рассказать всю историю с Зарцевым, с окулистом, с злосчастными очками.

В тот же день вечером Альгин (начальник уголовного розыска был в то время в отпуске) приказал Тамулису временно оставить свои дела и вместе с Мартыновым и майором Егоровым заняться раскрытием дерзких ночных краж, совершаемых через открытые окна. Тамулис дежурил с Мартыновым и Егоровым ночью на улицах, сидел в засадах, ездил на задержания.

Поиски ночных воришек продолжались около месяца. Само собой получилось, что уже через несколько дней Тамулис попал к Мартынову домой, а попав один раз и встретив сердечный прием жены Мартынова и их четырехлетнего сынишки, стал бывать у них снова и снова: его Ирина жила в это время в Каунасе, у мамы, ожидая появления на свет маленького продолжателя рода Тамулисов.

Ночные воришки были пойманы. Появились похитители велосипедов. И все-таки Тамулис не забывал свое первое дело. Месяца через два, узнав, что Зарцев брал краткосрочный отпуск и ездил в деревню, Тамулис тоже отпросился у Альгина на два дня, провел их где-то между Лукоянихой и Барбешками, и на третий день смущенный, измученный и с ног до головы перепачканный глиной притащил в кабинет Альгина похищенную на молокозаводе пилу. Зарцев был арестован. Оперативники признали Тамулиса равным.

Вскоре он получил самостоятельный участок работы и перебрался к Мартынову.


Тамулис сидел в кабинете майора Егорова и ждал, когда тот освободится.

Егоров быстро просматривал какие-то документы и раскладывал их по папкам. Когда, задумавшись, он подносил бумагу близко к глазам, его рука по привычке тянулась к серым, давно поседевшим вискам, а морщины на лбу углом сдвигались к переносице.

Егоров был старше всех в отделении и опытнее всех, и если Ратанов был начальником отделения уголовного розыска, то Егоров по праву мог считаться его заместителем или начальником штаба. Но таких должностей штатное расписание не предусматривало.

За окном было темно. На всем втором этаже, кроме них и Гуреева, дремавшего здесь же на диване, никого не было, и, пока они молчали, было совсем тихо. В коридоре из неплотно завинченного крана медленно капала вода.

Гуреев коротко, со свистом втянул воздух и сразу проснулся. Он взглянул на часы, достал расческу.

— Мартынов не вернулся?

Лицо у Гуреева было худое, треугольное, с тонким очень большим носом и маленькими пухлыми губками. В волнистой с аккуратным пробором смоляной копне волос — ни одного седого.

Причесавшись, он поддернул вверх обшлага рукавов, осторожно поправил стрелку на брюках.

— Пока они не вернутся, нам уходить нельзя.

Он на минуту замолчал, прикрыл глаза рукой.

— Представляете! Кое-кто считает, что мы здесь мед пьем! Позвать бы такого да показать: уж скоро час ночи, а уйти нельзя! Вот так-то!

— Может, устраивать дни открытых дверей? — не поднимая глаз от бумаг, спросил Егоров. — Ну, а если нас спросят, раскрыли ли мы кражу из универмага — зимнюю — сто штук часов и десяток костюмов? Что мы с тобой ответим? Скажем, что поздно задерживаемся по ночам?

— Зато все остальное раскрыто…

— Положим.

В комнате снова наступила тишина.

Егоров отложил в сторону бумагу.

— В научно-техническом отделении освобождается место…

Он сказал это просто, так, словно мимоходом прочитал на чужих дверях незнакомую фамилию и пошел дальше своей дорогой.

Тамулис знал, что рано или поздно его «большой» план жизни напомнит еще о себе, но теперь в нем ничего не дрогнуло.

— Об этом пусть отдел кадров беспокоится, — буркнул он.

Тамулис и сам не мог понять, почему ему не хочется теперь уходить из уголовного розыска, где и к экзаменам готовишься вот так — урывками, а тема для диссертации… Где она!

И не мог он вспомнить, с какого дня это началось. Может, еще с задержания Вихарева?

2

Он хорошо запомнил тот день, сухой и знойный. Они долго ехали вдоль реки, но за косогором ее не было видно. И только когда их машина выскочила на вершину холма, справа, почти рядом, сверкнула Ролдуга. Шел молевой сплав, и до самого поворота Ролдуга была забита бревнами, не двигавшимися у берегов и плавно скользившими на середине. Над берегом, открытая майскому ветру, шелестела молодая березовая роща. Машины свернули с дороги и, пробравшись между деревьями, ткнулись в прибрежный кустарник.

Дальше все было неожиданно, непривычно, совсем не так, как должно быть на серьезных больших операциях.

Из окна второй машины выбросили на поляну волейбольный мяч. Потом захлопали дверцы.

Мартынов, выскочивший первым, подхватил мяч и с силой бросил в замешкавшегося Тамулиса.

— Слушай, — остановил его Тамулис, — дай хоть пиджак снять.

Подошел Герман Барков, засмеялся:

— Но только пиджак, Алик! Нам известно, что бывают люди худые, очень худые, худые до изможденности…

— Зря иронизируешь, Барков, — вмешался Мартынов, — где, скажи, можно еще увидеть живого йога! Мне так даже интересно. Юный выпускник каунасской средней школы йогов…

— Дураки, — вынужден был ответить им Тамулис, — может, я купаться буду…

— Здесь не купаются, — сказал Мартынов.

Они стали в круг и взяли мяч. Гуреев «гасил», а Мартынов и Барков несколько раз мастерски падали, пока это им не надоело. Играли они молча и безжалостно, как давние соперники. А в Тамулисе все дрожало от непривычного нервного ожидания, и мяч не хотел его слушаться.

В это время в первой машине продолжалось совещание: начальник отделения уголовного розыска Ратанов и майор Егоров инструктировали высокую симпатичную девушку с мальчишеской челкой — Нину Рогову. Она была года на три старше Тамулиса и работала следователем, а муж ее был оперативником, но Тамулис еще не знал его — он был в то время в командировке в Ленинграде. Нина хмурилась, разглядывая фотокарточку Вихарева, которую дал ей Ратанов. Другая девушка — ее звали Галей — заметно волновалась и комкала в руках зеленую шелковую косынку. Тамулис прислушивался к их разговору, но так ничего и не мог понять.

— Ты будешь играть или нет? — сердито спросил Тамулиса Гуреев.

— Грибов тут, наверное, пропасть, — раздался в это время добродушный голос Егорова. — Вот мы в августе нагрянем сюда под выходной… Нину возьмем с Олегом, ребят… Как, Галя?

Что ответила Егорову Галя, Тамулис не расслышал, зато услыхал, как Ратанов сказал негромко: «А теперь — пора!»

Девушки вышли из машины, и Нина помахала всем рукой.

Остальные тоже помахали вслед.

— Ни пуха! — крикнул Андрей Мартынов.

Когда девушки скрылись за холмом, Ратанов и Егоров, цепляясь за кустарник, поднялись наверх, туда, где кончался лес. Отсюда видны были деревня и дом, стоявший у самой дороги, дорога, петлявшая между холмами, на которой время от времени мелькали цветастые платья девушек.

— Плохо, что подходы просматриваются из дома, — сказал Егоров, — хоть на брюхе ползи…

— Может, ждать, когда стемнеет?

— Посмотрим, что девчата скажут…

Девчата должны были сказать, там ли Вихарев.

Вихарева искала вся область. Если бы он появился в Даличе или у себя дома — на Пинже, его бы немедленно арестовали. Но он там не появлялся. Не мог он проскочить ни вокзал, ни аэропорт, ни пристань. Потом был получен приказ — перекрыть выход на шоссе со стороны Афанасьевского лесоучастка, и оперативная группа управления безуспешно кружила там по лесу уже четвертые сутки. И вдруг поступили точные данные, что он здесь, в Матвеевском починке, маленькой деревушке, в сорока километрах от Западного шоссе, в том маленьком доме у самой дороги. Тогда за несколько часов Ратанов и Егоров через горком комсомола разыскали эту девушку — Галю, студентку педтехникума, выросшую в Матвеевском починке, знавшую здесь всех и каждого. Галя должна была им помочь.

Этой весной все они первый раз были за городом. И от воздуха, пахнувшего рекой и хвоей, охватывало желание раскинуться на траве, следить за лениво тянущимися вдоль берегов бревнами и, надкусив тоненький стебелек лесного цветка, смотреть в небо. И тогда можно было ни о чем не думать. Или думать о чем-то простом и спокойном: о муравье, ползущем у твоего лица, о белых островках в бездонной синеве, но только не о вальтере, из которого Вихарев убил инкассатора.

Барков и Мартынов тем временем разыгрывали Гуреева.

— Оказывается, в Англии, товарищ Гуреев, я прочел об этом в нашей многотиражке, — Барков строго посмотрел в лицо Гуреева, — одна женщина тайно вступила в армию и дослужилась до генеральского чина. Причем никто не подозревал, что бравый генерал — женщина. Даже денщик. Обнаружилось это только после ее смерти. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Лучше бы в многотиражке продернули бюрократов из регистрационного отдела, — отозвался Гуреев.

— Темный человек, — сокрушенно вздохнул Мартынов, — зря вы, Барков, тратите на него время. — И бодрым голосом энергично продолжил: — Такие заметки, товарищ Гуреев, должны настораживать нас, работников милиции. В особенности кадровиков и хозяйственный отдел: в наших рядах тоже могут оказаться люди, получающие неположенное им по табелю теплое нижнее белье. Здоровая подозрительность нужна, товарищ Гуреев, и побольше тревоги и обеспокоенности — так в свое время учил нас нынешний заведующий лодочной базой «Динамо» Федяк, подполковник милиции в отставке…

Тамулису показалось, что прошло не менее часа, пока на дороге снова мелькнули платья девушек. На голове у Гали была зеленая косынка.

— Он здесь, — сказал Ратанов, подходя к машинам.

Все замолчали.

— Значит, все-таки нам брать…

Гуреев сильным щелчком отбросил папиросу.

Изредка по берегу проходили люди, и надо было по-прежнему выглядеть беспечной и веселой компанией, проводящей выходной день на речке. Надо было играть в волейбол и думать, как брать Вихарева. Поэтому мяч от сильного удара Андрея Мартынова снова взлетел над поляной.

Тамулис играл вместе со всеми, и эта игра была уже совсем непохожа на все другие игры в волейбол, которые он раньше видел. Мяч летал с пугающей быстротой, грозный, вышедший из повиновения, словно почувствовав свою силу над игроками.

— Алик, — сказал Мартынов Тамулису, — ты старайся брать мяч пружиня пальцами. Вот так. И сам пружинь в коленях. Если тебе придется выступать на соревнованиях, тебя будут засуживать за нетехничный прием мяча…

— И не надо так брать мяч — получается двойной удар. — Барков подкинул над собой мяч и показал, как не надо брать. — Присаживайся…

Может, здесь Тамулис впервые поймал себя на мысли, что ему уже будет непросто расстаться с этими людьми, с уголовным розыском, какие бы вакансии перед ним ни открывались.

Редко проводили они все вместе свободное время. Но всех их сближала работа, и потому на праздничных вечерах в управлении они всегда искали «своих» и, забравшись в пустой кабинет, пели сентиментальные песни об альпинистской палатке под Ушбой, о ночной Москве, о сумасбродной девушке со странным именем Мери-Лю — об уголовном розыске песен не создано. Они умели работать не считаясь со временем, детально осматривали места происшествий, составляли толковые протоколы осмотра, разбирались в современной технике экспертных исследований.

Правда, никто из них твердо не знал, как нужно брать средь бела дня в окруженной полем деревне вооруженного пистолетом убийцу.

Егоров был среди них единственным фронтовиком, и поэтому он сказал Ратанову:

— Брать придется в лоб, с машин… Первому лучше пойти мне или Мартынову. Он покрепче.

— Кончили игру, ребята, — сказал Ратанов. Все подошли к нему.

— Решаем так. К дому идем на машинах на самой большой скорости. В первой машине я, Мартынов и… Тамулис. Мы берем Вихарева. В дом идем в таком же порядке: я, Мартынов, Тамулис. Остальные окружают дом, отрезают Вихареву пути к отступлению. Старший этой группы — майор Егоров. Вопросы?

Он помолчал.

— Приготовить оружие и по машинам.

Машины развернулись к дороге, оставив на поляне ровные полосы смятой травы. Все так же лениво плыли по реке бревна и таяли в бездонной синеве белые островки. Оперативники садились в машины. Березовая роща и весь этот спокойный окружавший их лесной мир больше не имел к ним никакого отношения.

Тамулис сидел на втором сиденье позади Ратанова и, пригнувшись к окну, хорошо видел маленький, безлюдный Матвеев починок, первые изгороди за колодцем и маленький, ничем не выделявшийся дом у дороги. До дома было не более четырех километров, но дорога не позволяла развить настоящую скорость, и только последний километр они прошли ближе к ста.

Теперь они были совсем на виду, а поэтому шоферы спешили. Подхватываемая ветром пыль уносилась назад, образуя длинное мутно-желтое облако…

Оставалось несколько метров до калитки и еще метров двадцать от калитки до крыльца.

Когда Ратанов рванул ручку дверцы, в мгновение, затянувшееся бесконечно долго, они увидели вдруг маленького худенького мальчика, который, испугавшись машин, неуклюже заковылял по лестнице в избу. И все мигом поняли, что произойдет: пока Ратанов, сидевший рядом с шофером, обежит машину и добежит до крыльца, мальчик раскроет дверь и застрянет на высоком пороге. Ратанов уже не ворвется в избу неожиданно и стремительно, как предполагалось, потому что между ним и обложенным со всех сторон Вихаревым окажется этот мальчик в красных штанишках с отстегнутой лямкой.

Пыль еще оседала на бурую прошлогоднюю траву, а Мартынов, а за ним Ратанов и Тамулис уже бежали по двору, и Мартынов, охватив сзади и прижав к себе мальчишку, опрокинулся спиной с крыльца на сухие черные доски настила, освобождая дорогу в дом, а Тамулис, ощутив внезапно необычайный прилив силы и ловкости, опередив Ратанова, всем телом бросился в дверь.

Увидев выскакивающих из машин и бегущих по двору людей, Вихарев растерялся. Он метнулся от окна к двери, но Тамулис, бросившийся с порога к нему в ноги, потащил его вниз, и тут же сверху на него навалился Ратанов, выкручивая руку с пистолетом. Еще через минуту Егоров и Гуреев посадили Вихарева в машину и увезли. Тамулис посмотрел на часы: прошло шесть минут с тех пор, как они выехали из рощи.

Ратанов сделал ему замечание, а потом пожал руку. И все подошли, чтобы поздравить Тамулиса с участием в первой операции.

Они возвращались в кузове попутного грузовика, потому что во второй «победе» они все равно бы не уместились. Дорогой все стояли у кабины, тесно прижавшись друг к другу.

В лицо им хлестал свежий лесной ветер.

— Слушай, Алька, — положив руку ему на плечо, заговорил Барков, — ты почему такой худой? Ты бы жрал что-нибудь попитательнее… Побольше масла, что ли? Притащить тебе рыбий жир?

— У него просто астеническое телосложение, — неожиданно сказала Галя, и это были первые слова, которые в этот день от нее услышали. — Такое строение… Он толстым никогда не будет…

И она улыбнулась Баркову так просто и так дружески, что Тамулис сразу понял, что Галя и Герман еще обязательно встретятся.

«У моего отца тоже было такое телосложение», — хотел ответить Тамулис…


— Смотрите, наш Алик заснул прямо на стуле, — сказал Мартынов, входя в кабинет, — меня нет, и некому о мальчике побеспокоиться…

— Тише, — сказал Егоров, — завтра как ты работаешь?

— Завтра — день особенный. Пятница. Я заступаю дежурить на сутки.

— Ну пора, — встрепенулся Гуреев, — кончай волынку. Мне тоже с утра.

3

Дежурное помещение — сердце милиции.

Это «сердце» стучит быстро или медленно, ритмично или неритмично, тоны его то чисты, то пугают шумом, иногда кажется, что оно не выдержит нагрузки и вот-вот выскочит из груди, — но оно никогда не останавливается и бьется в любое время суток.

Самое тихое время в дежурке бывает между шестью и семью часами утра. Мучаясь от жажды и головной боли, дремлют за барьером вчерашние дебоширы. Молчат телефоны: о всех кражах, происшедших за прошлые сутки, уже заявлено, а о тех, которые обнаружатся после начала работы предприятий и магазинов, сообщат позже.

Дежурный оформляет недописанные за ночь административные протоколы и принимается за суточный рапорт. Посетителей еще нет. Шоферы уезжают в гараж мыть машины и сдавать путевки. В коридорах хозяйничает уборщица. Она что-то напевает, открывая настежь двери кабинетов, стирая мокрой тряпкой пыль с окон, столов, чернильных приборов. В кабинете Ратанова она протирает стекло большой цветной репродукции с видом Красной площади, распахивает окна в маленький внутренний дворик с веселыми цветочными клумбами, посыпанными песком дорожками и волейбольной площадкой.

Первым приезжает на машине полковник Альгин. Он здоровается с дежурным, выслушивает рапорт о событиях прошлой ночи. Но в общих чертах все это ему уже известно, потому что перед выездом из дому он всегда звонит дежурному по телефону. И все же дежурный рассказывает обо всем подробно и полно, потому что в каждом самом маленьком факте, о котором он докладывает начальнику, — его, дежурного, работа, находчивость, смекалка, и дежурному хочется, чтобы Альгин знал и об этом.

Альгин присаживается бочком у стола, одевает очки и начинает распределять материалы дежурного: ОУР, ОБХСС, ОУР, ОУР, следственное отделение, ГАИ, ОУР… Большинство материалов, как всегда, идет в отделение уголовного розыска: здесь и заявления об озорстве подростков, и о кражах кур.

Пока Альгин пишет, приходит Ратанов или начальник ОБХСС и смотрит у дежурного ужо подписанные Альгиным материалы.

С восьми начинают появляться сотрудники отдела. Первыми приходят обычно Роговы — Олег и Нина — и расходятся по своим кабинетам.

С этой минуты и до конца рабочего дня они — только старшие лейтенанты милиции.

Через несколько минут вслед за ними поднимаются по лестнице работники паспортного стола и автоинспекции, солидно и не торопясь проходят работники ОБХСС, эксперты-криминалисты и, наконец, за несколько минут до девяти собираются «полунощники», как их называет уборщица, ребята из уголовного розыска, самые молодые и шустрые работники отдела.

Последним пробегает по коридору Герман Барков, высокий, черноволосый, с голубыми глазами. Ворвавшись в кабинет, он озабоченно спрашивает:

— Мне не звонил еще мой друг, генерал Лагутин?

Фамилии его друзей каждый день меняются: ими последовательно становятся начальники отделов областного управления, работники облисполкома, космонавты, писатели.

В ответ Тамулис или Мартынов, сидящие с ним в одном кабинете, тоже говорят что-нибудь смешное или посылают его к черту — все зависит от того, из скольких пунктов состоит рапорт дежурного о происшествиях в городе за сутки.

Все идет в давно установленном привычном порядке, в который как-то странно укладываются и происшествия, и поиски, и будни, и подвиги.

Около половины десятого, во время смены наряда, снова трещат телефоны в дежурной комнате. Дежурный вызывает проводника служебно-розыскной собаки, и кто-то из оперативников едет осматривать склад или ларек.

Может, конечно, быть и так, что еще задолго до рассвета в кабинетах вспыхнет яркий электрический свет и всю ночь будут гудеть во дворе дежурные машины. Коридоры наполнятся людьми, зазвонят внутренние телефоны, застучит пишущая машинка. Люди будут приезжать и уезжать, появятся работники городской и областной прокуратуры, судебно-медицинский эксперт, дружинники. Люди, забыв о еде и сне, будут всю ночь колесить по городу и делить на троих каждую сигарету, пока не откроются магазины.

Если ничего такого не случится, то днем каждый оперативник будет работать по своему плану: кто-то поедет на завод или в школу, к кому-то придут свидетели, кто-то будет писать «ориентировки».

Тамулис, отвечающий за борьбу с карманными ворами, поедет с комсомольцами из оперативного отряда на вокзал встречать московский поезд, а потом они перейдут в центральный универмаг или магазин «Ткани». Участковых уполномоченных соберет в своем кабинете второй заместитель начальника отдела — по службе, и они достанут из сумок пачки всевозможных заявлений, полученных от граждан, — и об утерях паспортов, и о кражах кроликов, и о семейных неурядицах. Потом они шумно протопают по коридору на свои участки.


Часов с двенадцати начинается жизнь и в буфете. Дежурный дает машину, чтобы привезти обед из столовой военторга, и поэтому дежурному наряду оставляют лучшие блюда. Первыми приходят обедать шоферы — они начинают работу раньше всех; за одну-две минуты до перерыва появляются женщины, сотрудницы отдела, кроме обеда они заказывают и уносят с собой в бумажных кулечках что-нибудь сладкое — конфеты, печенье. В пять минут второго все столы уже заняты. Перед концом обеденного перерыва прибегает Гуреев и другие любители игры в домино и наспех проглатывают по два вторых и по стакану чаю. В начале третьего, когда в буфете уже не остается ничего, кроме винегрета, банок с конфитюром, дорогих конфет и папирос, приходит обедать Август, а проще — Алька Тамулис.

Тамулис обычно садится у окна, ест всегда медленно, без аппетита — Алькины мысли вечно витают далеко от буфета; и глядя на его безучастные близорукие глаза, голубеющие под белесыми бровями, буфетчица недовольно морщится и стучит пустыми кастрюлями.

В следующие часы, как правило, ничего не происходит. С семнадцати часов, когда рабочий день сотрудников управления, ОБХСС, следователей и паспортистов заканчивается, работники уголовного розыска снова кого-то ждут, куда-то уходят: вечером после работы легче застать людей дома, встретиться с ними, переговорить. Приходит на работу вторая смена оперативных уполномоченных розыска. Заканчивается развод постовых милиционеров.

В дежурке уже есть первые задержанные за появление в нетрезвом состоянии в общественных местах. После восемнадцати часов телефоны в дежурке уже не умолкают, к ним присоединяются рации патрулирующих машин и мотоциклов.

Дежурный посылает на выезды своих помощников, принимает и передает ориентировки, организует работу патрулей; ему звонят из скорой помощи, с вокзала, из ресторанов и вытрезвителя; приходят и уходят машины, каждую минуту хлопает входная дверь, стрелки часов медленно ползут к двенадцати.

Телефоны в дежурной комнате милиции, как чуткие сейсмические приборы, регистрируют малейшие, неощущаемые непосвященными «подземные толчки» городской жизни. Они почти беспрерывно звонят примерно до часу ночи, потом умолкают и пробуждаются лишь для того, чтобы сообщить о неожиданном и важном.

Дежурный всю ночь что-то пишет, его помощник сидит у коммутатора оперативной связи и пьет чай на постеленной у аппарата газете. В машинах дремлют шоферы. Из питомника служебного собаководства иногда раздается звонкий лай и металлический лязг.

В дежурке открывают окна, и в комнату врывается свежий ночной ветер.

Шумят во дворе освещенные прожектором тополя.

Дежурный на миг перестает писать и поднимает голову.

Тревожный ночной ветер. Он чем-то близок дежурным. Он тоже не спит по ночам. Он тоже хозяин уснувшего города.

4

Еще в автобусе Мартынов ощутил прилив хорошего настроения. Все было по-утреннему свежо и чисто: и улицы, и автобусы, и люди. В автобусе напротив него сидел маленький мальчик и рассказывал матери о трудной, но почетной обязанности горниста лагеря. Пассажиры улыбались.

В горотделе Мартынов сразу же приступил к своим обязанностям. Приняв дежурство, он удобно расположился за столом, убрал лишние бумаги и выключил репродуктор.

…Тот, кто заступает дежурить по городу в пятницу, — субботу и воскресенье отдыхает. Если ничего не случится. Все остальные работники розыска отдыхают после дежурства всего один день.

И уже не раз Андрей Мартынов проводит субботы и воскресенья дома. По субботам он ходит с Ольгой в кино или на концерты, а по воскресеньям учит своего Игорешку играть в футбол.

Они берут мяч, флягу со сладкой водой, «Огонек», бутерброды и с самого утра отправляются в Заречный парк на дальнюю боковую аллею. Если Игорешке удается не упасть при разбеге, мяч от его удара летит довольно далеко.

Поупражнявшись в футболе, они подкрепляются бутербродами. Игорешка начинает листать «Огонек», а Андрей дремлет на скамейке, пока не придет Ольга.

— Папа! — обычно не выдерживает Игорешка. — Ну расскажи мне историю! Лучше расскажи сказку! Расскажи мне «Аленький цветочек»!

— Я забыл «Аленький цветочек»! Почитай еще журнал…

— Хорошо, — сразу соглашается Игорешка, — я буду читать журнал, а ты рассказывай мне, как мы поедем в отпуск!

— Рано утром, — не открывая глаз, нудно начинает Андрей, — мы выйдем из поезда на маленьком полустанке. Поезд сразу уйдет, а мы останемся одни у подножья гор. Седые вершины, изрытые ущельями, будут висеть над нашими головами. — Постепенно Андрей сам увлекается своим повествованием и голос его приобретает обычную силу. — В ущельях еще будет туман, а верхушки гор будут чуть подрумянены восходящим солнцем. Рядом с нами будут стоять стройные кипарисы, а у наших ног будет море. Утром оно тихое, голубое и прозрачное, прибоя совсем нет, только брызги, как маленькие хрусталики или ледышки.

— Да?! — веря и сомневаясь, кричит Игорешка. — И дядя Игорь Ратанов с нами поедет?

— И дядя Игорь.

— И дядя Алик Тамулис?

— И Тамулис. Весь уголовный розыск. Все закроем и поедем.

— Правда?! — кричит Игорешка, и в голосе его звучит радостное удивление.

Андрей открывает глаза и смотрит на худенького восторженного человечка, присевшего на корточки у его ног.

Июнь стоит сухой и жаркий, но зной не пробивается на скамью сквозь успевшие уже отрасти ветви деревьев. Плотной стеной высится кустарник. Близко и горячо пахнет полевыми цветами.

— Еще пару воскресных тренировок, — серьезно обещает Андрей, — и буду рекомендовать тебя в областную команду «Динамо».

Да, тот, кто дежурит в пятницу, гуляет два дня. И это, черт возьми, в июне совсем не плохо…

…Высокий плечистый человек подымается над столом, приглаживает руками длинные русые волосы, улыбается своим мыслям. Стоило ему подняться, как сразу же, словно разбуженные, начинают звенеть телефоны, пищит рация. Мартынов садится на место, отвечает, спрашивает, записывает, распоряжается дежурным нарядом. Спокойно, весело, быстро. Альгин называет это «культурой в работе».

С тех пор, как пять лет назад, выпускники юридического факультета МГУ Мартынов и Ратанов переступили порог горотдела милиции, никто не видел, чтобы Мартынов нервничал, терял хладнокровие, злился.


— Товарищ дежурный! Вы не поможете мне узнать адрес моего товарища… Вместе служили. Фамилию и имя помню, а отчество забыл. Корольков Иван, тридцать шестого года рождения…

— Попробуем. Адресное? Корольков Иван. Тридцать шестой. Без отчества. Очень вас прошу.

— Товарищи дежурные! Запишите телефонограмму. Прошу принять срочные меры розыска преступника, совершившего ограбление гражданки Юрасовой в ночь на двадцать шестое июня сего года в районе лесного массива станции Нелюбимово. Приметы преступника: на вид тридцати пяти — тридцати шести лет… роста ниже среднего…

— Ушел из дому мальчик. Яблоков Юра… К кому здесь обратиться? Хотел с другом поступать в мореходное… Вот его фото.

— Розыск преступников по сводке-ориентировке 172/12 прекратить в связи с задержанием разыскиваемых. Повторяю: розыск…


Улучив свободную минуту, Мартынов звонит по телефону в соседний кабинет.

— Товарищ Тамулис, зайдите к дежурному!

Тамулис за весь год дежурил по пятницам не более двух-трех раз — «еще не заслужил». Кроме того, его жена пока не приехала, а таких мужей в горотделе «прижимали».

Положив трубку, Тамулис вздохнул: если бы он срочно понадобился дежурному, тот просто стукнул бы ладонью в стену или крикнул в коридор: «Алик, зайди!»

Тамулису совсем не до шуток: приближается конец полугодия, подведение итогов…

И все же не идти на вызов дежурного нельзя.

— Товарищ лейтенант, получите почту.

Строго глядя перед собой, Мартынов снял с пиджака невидимую паутинку и подул на нее, сложив губы трубочкой.

— Отрываешь от дела, Андрей! Секретарю не мог отдать…

Перед Мартыновым лежала справка из гороно, надобность в которой отпала еще в прошлом месяце.

— Пререкания, товарищ лейтенант, — сказал Мартынов, — не знаете правил прохождения службы в милиции!

Он с секунду выжидательно-укоризненно смотрел на Тамулиса, затем преувеличенно устало и безнадежно махнул рукой:

— Позор, товарищ Тамулис. Скажите вашему начальнику — капитану Ратанову, чтобы он послал вас мыть полы в ОБХСС. Я позвоню туда. И еще: передайте Баркову, что если он в мое отсутствие снова будет расходовать мою бумагу, я отправлю его опять на «губу». Идите.

Тамулис хотел сказать что-нибудь ехидное, но встретившись глазами с Мартыновым и поняв, что тот будет играть роль ревностного солдафона до конца, без всякой угрозы пробормотал:

— Ничего, старик, в понедельник ты у меня тоже побегаешь!

Когда дверь за Тамулисом захлопнулась, Мартынов с минуту раздумывал, потом снял трубку и вызвал буфетчицу:

— Говорит дежурный по отделу. Прошу оставить что-нибудь от обеда нашему комиссару милиции Тамулису, если они опять запоздают к обеду…

— Так ведь ваш комиссар каждый день опаздывает.

— Пойми, Тонечка, — сказал Мартынов, — я не могу допустить, чтобы в мое дежурство оперативники ходили голодными.

— Ладно. Я оставлю ему шницель.

— Хорошо. А мне, как всегда, — спаржу и филе из мяса молодого бизона…

Но уже через час Мартынову опять стало не до шуток: дважды пришлось самому выезжать с опергруппой на вызовы; отделения просили машины, и Андрей разыскивал их по рации на всех дорогах. Из служебного собаководства сообщили, что заболел Карат и его проводник Васька Морозов слезно молил привезти к Карату кого-нибудь из специалистов ветеринарного института, но обязательно не ниже доцента.

Андрей уже трижды вызывал к себе Тамулиса и Германа Баркова — не по телефону, а просто стуком кулака в стену и посылал их на пристань, к фабрике «X Октябрь», в центральный универмаг.

Все чаще и настойчивее звонили телефоны:

— Третий пост просит машину…

— Примите меры… рост… телосложение… Ответ телеграфируйте, материалы почтой. Кто принял телефонограмму?..

— Потерялся мальчик… Дружинники просят дежурного зайти в штаб…

— Дежурный по городу? У меня родился сын. Три семьсот пятьдесят… Кто говорит? Так… Счастливый гражданин. Спасибо… Передаю по буквам: Мария — Иван — Николай — Цинк. Минц…

— На седьмом посту все спокойно…

Уже стемнело, когда Тамулис устало и тяжело с папкой в руках вышел на крыльцо. Андрей Мартынов собирался куда-то ехать и стоял во дворе у дежурной машины. Настроение у него, как всегда, было приподнятое: бо́льшая половина дежурства была уже позади.

— Славно поработали — хорошо отдохнем! — крикнул он Альке. — А вам не кажется, товарищ Тамулис, что некоторые выпускники каунасской школы йогов имеют к концу работы несколько измученный вид.

— Острить изволите-с? — полюбопытствовал Тамулис.

5

Мартынов умер перед рассветом, не приходя в сознание. Ни операция, ни переливания крови результатов не дали. Права оказалась высокая пожилая санитарка скорой помощи, которая еще ночью, взглянув на заострившееся пожелтевшее лицо Андрея, когда его вносили в машину, сказала громко и безапелляционно: «Этот до утра не дотянет».

И Андрей не дотянул. Но еще пока он тянул, пока его большие сильные руки судорожно мяли серое шершавое одеяло, пока вокруг него суетились врачи и еще до того, как его койку выкатили в коридор, — у белого приземистого здания приемного покоя собрались оперативники.

Первым приехал Гуреев — он жил ближе всех. Ночь была темная, и каждый, кто подходил к больнице, как будто выныривал из плотного, густого мрака, в котором тонули больничные корпуса и высокие потрескивающие в темноте деревья старого парка.

В низкой ярко освещенной комнате на белой больничной скамье бледная, с остановившимися, побелевшими от ужаса глазами сидела Ольга Мартынова. Она не плакала. Она смотрела не отрываясь в одну точку, как будто на расстоянии, через стену внушала что-то тем, кто был в это время в операционной. Вокруг нее появлялись знакомые и не знакомые ей люди и неловко склоняли головы перед ее горем. Побыв несколько минут в приемном покое, они выходили на улицу, садились в машину.

В коробе газика было темно, время от времени то в одном, то в другом углу вспыхивали светлячки папирос. Только Тамулис стоял снаружи, тихо постукивая рукояткой фонаря по железной стенке кузова. Стук гулко отдавался в темном коробе, и оттуда негромко, но зло крикнули: «Прекрати же стучать!»

Внезапно в темной аллее вспыхнули неяркие огоньки подфарников — приехал начальник областного управления Лагутин. Коренастый, седой, держа генеральскую фуражку в руке, Дед быстро прошел по тропинке вместе с главным хирургом области. Навстречу ему из приемника вышел Ратанов, козырнул, отошел в сторону. Увидев его, шофер газика включил зажигание.


Машина шла быстро, и людей в кузове потряхивало и бросало друг к другу.

— Внимание! — с усилием сказал Ратанов, когда они выехали на проспект. — Пока известно следующее: в 0.30—0.40 сторож промтоварной палатки, что на углу Смежного, видел двух людей, показавшихся ему подозрительными. Об этом он позвонил в горотдел. Мартынов с милиционером выехал к палатке. Ничего подозрительного они не заметили. В 0.50—0.55 Мартынов позвонил помощнику. Тот просил подобрать пьяного у сквера на Даличской. Мартынов отправил милиционера с машиной за пьяным, а сам остался ждать у палатки. В это время сторож — его сейчас допрашивают — пошел на другой объект…

Машину резко тряхнуло, шофер виновато чертыхнулся.

— Милиционер подобрал пьяного — оказалось, что он живет недалеко, — и завез его домой. Когда машина вернулась на Смежный, Андрея у палатки не было. Решили, что он уехал на попутной машине и вернулись в отдел. Это было в 1.40 — а в 1.50 из скорой помощи сообщили о вызове на Смежный переулок к дому одиннадцать. От промтоварной палатки это метрах в двухстах…

— Какие раны? — спросил Гуреев.

— Одна ножевая, слева по горлу. И еще ссадины. Возможно, получены при падении.

— А кто его обнаружил?

— Муж и жена, возвращались домой… Они нас ждут на углу Кировской…

Шофер притормозил на углу, принимая в машину свидетелей. Женщина сразу закашлялась, и Ратанов попросил не курить. Еще несколько минут они ехали быстро, потом машина свернула на Смежный и пошла медленно. Оперативники, согнувшись, припали к окнам.

Промтоварная палатка на углу… Неширокая асфальтированная улица… Застывшие в сонном оцепенении маленькие домики… Еще несколько десятков метров и — корпуса новой застройки… Пятиэтажный корпус, молчаливый, словно пустой, с темными пустыми витринами нового, еще не открытого универмага. За корпусом виднелся пустырь, груды строительного мусора.

Пока они ехали, небо начало светлеть.

— Здесь, — сказала женщина. Ее муж тихо кашлянул.

Газик остановился.

У дома стоял Альгин. Он только молча курил, вернее, откусывал один за другим маленькие кусочки папиросы, брал их в кулак и нервно мял пальцами. Увидев Ратанова, он быстро пошел ему навстречу.

— Распределите людей по пустырю. Тщательно все осмотреть. Двух человек в газике отправьте по городу, от проспекта влево. Справа я перекрыл. Свяжитесь по рации с железнодорожной милицией, узнайте, что им удалось сделать. Потом займемся свидетелями…

Он говорил быстро, точно хотел скорее расстаться с тем, что давно уже было продумано, и освободить в голове место для главного.

— Найдите людей, чтобы послать в рощу за ипподром.

У стены дома сидели на корточках несколько человек — эксперты, следователь, Егоров… Поодаль, не приближаясь к машинам, стояла большая группа жителей дома. Ратанов успел заметить бурые, еще свежие пятна, выступившие на влажном асфальте у самого угла дома, и отошел к машине.

Когда он вернулся, Альгин уже разговаривал со свидетелями.

Полная молодая женщина, кутаясь в пуховый платок и часто передергивая плечами, как от озноба, торопливо говорила:

— Вон там он лежал. И стонал. А у нас, видите как: на этой стороне дома ни подъездов, ни окон. Мы и не слышали. Никто. Я услышала только, как мужчина с женщиной закричали. Ой, замерзла совсем! И мой муж тогда побежал звонить. Это ведь уже второй случай — с девушки здесь хотели часы снять…

Мужчина, приехавший вместе с женой на машине, тронул Ратанова за рукав:

— Мы с женой вот здесь шли. От ее брата, к нему дочь приехала из Москвы. Она в медицинском учится. Ну, посидели мы у него. Идем мы, а жена еще мне и говорит: «Ух, темень какая!»

Жена перебила его:

— Я оступилась как раз…

— Да, оступилась она. Ну вот…

Альгин и Ратанов молчали — таких вот свидетелей перебивать бесполезно.

— Слышу стонет кто-то. Так: о-о-о-о! о-о-о-о! Жена моя как закричит: «Вань, здесь человека убили!» Подай, говорит, голос! Я и начал народ подзывать, а жена к нему нагнулась…

— Ничего он вам не сказал? — спросил Альгин.

— Ничего такого не сказал. Нет. Один раз вроде как, извините, выругался… Вроде бы «черт» сказал… Я так понял.

— А я слышала, как «чернь»… И еще говорит: «сыночек», «сыночек»… У меня так сердце и…

Альгин хотел прикурить, но вдруг замер на секунду, впился глазами в этикетку на спичечном коробке, в странную, далекую от него надпись —

«Не применяйте паяльных ламп при отогревании замерзших труб».

Женщина вынула платок, поднесла к глазам. Ратанов отвернулся, отошел к стене дома, к своим. Следователь прокуратуры составлял схему места происшествия. Это был Карамышев, молодой, рано полысевший брюнет с черными цыганскими глазами. Он молча мигнул Ратанову и снова нагнулся к планшету. Из-за его плеча Ратанов увидел на бумаге большой ровный прямоугольник — дом одиннадцать — и маленький неумелый рисунок распластанного на земле человечка. Стрелки указывали расстояния, вход в корпус, в магазин, на кусты около угла дома, бетонированный колодец подвального помещения, закрытый сверху решеткой.

Ратанов отошел от Карамышева к колодцу, взялся за решетку. Она подалась, ржаво и громко заскрипев. Неглубокая прямоугольная яма была пуста. Увидев, что Ратанов держит решетку, подошедший Гуреев тяжело спрыгнул вниз, пододвинулся к заколоченному окну подвала, подергал доски.

— Порядок. Ничего не тронуто. Заколочено на совесть. — Голос Гуреева неожиданно изменился: — Дед приехал.

От машин по направлению к корпусу шли начальник управления и Альгин все с той же незажженной изуродованной папиросой без мундштука. Альгин что-то быстро, на ходу говорил генералу.

В машине затрещала рация.

— «Енисей-2», «Енисей-2», я — «Ангара», как меня слышите? Прием, — монотонно заговорила трубка.

— «Ангара», я — «Енисей-2», я — «Енисей-2», слышу вас хорошо. Прием, — ответил Альгин.

— «Третий»… 15… 32…

«Третьим» в эти сутки после генерала и дежурного по управлению был Мартынов, дежурный по горотделу.

— 32, — повторил Альгин, — вас понял.

И все поняли и молча сняли фуражки. Потому что дежурный по управлению сообщал о смерти Андрея.

6

В половине седьмого у генерала началось оперативное совещание. За столом сидели несколько работников прокуратуры и уголовного розыска управления. Из горотдела были только Альгин и Ратанов.

Генерал по привычке сидел за столом чуть боком, хмурый, расстроенный и, не меняя позы, поворачивал маленькую седую голову к каждому, кто решался высказаться. Мало знавшие его могли быть легко введены в заблуждение относительно его характера, глядя на его маленькие острые зрачки под большими набухшими веками, на то, как он, слушая, нетерпеливо постукивает карандашом по столу и, не заботясь о производимом им впечатлении, внезапно смотрит на кого-нибудь долго и бесцеремонно, как будто видит впервые.

Он слушал молча и никого не перебивал: докладывались только факты — то, что стало известно из первых допросов, из осмотра места происшествия. Перед обсуждением возможных версий генерал негромко постучал карандашом по столу.

— Первый вопрос: кто непосредственно поведет розыскное дело? Возьмет всю ответственность за раскрытие преступления на себя и будет вести дело до конца, не отвлекаясь другими делами?

— Альгин?.. — полувопросительно сказал его заместитель подполковник Макеев.

— У Альгина весь горотдел на руках, — терпеливо объяснил генерал, — депутатские обязанности… Тем более сейчас, когда его заместитель Шальнов в отпуске.

Шальнов готовился к экзаменам в Высшую школу милиции.

— Можно было бы отозвать Шальнова…

Генерал не ответил.

— Какие еще есть предложения?

В комнате стало тихо.

Ратанов почувствовал на себе взгляд Альгина и, словно он только и ждал этого сигнала, встал.

— Если мне доверят…

Все молча посмотрели на Ратанова. Дед ждал.

— У меня сейчас ничего такого серьезного нет, — с расстановкой сказал майор Веретенников, старший оперативный уполномоченный управления, закрепленный за городским отделом милиции, невысокий, в закрытом наглухо синем кителе.

— Итак, — сказал через минуту своим ровным, спокойным голосом генерал, — дело поведет товарищ Ратанов. В помощь ему от управления выделяется товарищ Веретенников. Если Шальнов может без ущерба оторвать несколько дней от подготовки к экзаменам, пусть он на первых порах поможет Ратанову и Веретенникову… Переходим ко второму вопросу — о версиях. Слово — старшему следователю прокуратуры области товарищу Карамышеву.

— Первая версия, — поблескивая своими черными цыганскими глазами, сидя начал Карамышев, — должна быть связана с сообщением сторожа. Не исключено, что после ухода сторожа Мартынов решил сам осмотреть переулок и обнаружил тех двоих, что подходили к палатке. При преследовании Мартынов, возможно, упустил одного из них, позволил ему зайти к себе с тыла. Затем последовало внезапное нападение…

— Могли ли неизвестные, убежав от палатки в другую сторону, попасть к одиннадцатому дому на Смежный? — спросил кто-то.

— Могли. — Карамышев обернулся, отыскивая глазами того, кто подал реплику. — Дом номер одиннадцать — крайний в застройке, к нему ведут подходы со всех сторон. Представьте себе: убежав от сторожа, преступники вышли дворами на Смежный и снова пошли к палатке, но уже с другой стороны. Навстречу им от палатки мог идти Мартынов. Неизвестные повернули назад, Мартынов — за ними…

— Мартынов вытащил бы пистолет, — сказал Веретенников. Это он подал первую реплику Карамышеву.

— Мартынов мог и не браться за оружие, — сказал Альгин. — Это был исключительно смелый человек, спортсмен, физически хорошо подготовленный… Он не раз задерживал в одиночку очень сильных преступников!

— Вот и дозадерживался, — тихо, чтобы не слышал генерал, буркнул Веретенников, — сына сиротой оставил и всем задал дел.

Генерал услышал его.

— Ваше мнение, товарищ Веретенников?

— Стало известно, что этот случай не первый у дома номер одиннадцать. Несколько дней тому назад, товарищ генерал, на этом же месте пытались ограбить девушку. Кто у нас еще может заниматься ограблениями? Маменькины сынки, начитавшиеся разных книг и насмотревшиеся всяких заграничных фильмов…

— Ничего упускать нельзя, — своим густым командирским басом сказал Макеев. Его большая львиная голова возвышалась над всеми. — Распыляться не надо, но все это учесть… Нужно все силы положить, но преступление раскрыть в эти три дня, к похоронам! Может, нам все-таки Веретенникова сделать ответственным, товарищ генерал?

Лагутин несколько секунд молчал.

— Не одному Гомеру есть место среди поэтов. — Он повернулся к Макееву всем туловищем. — Распорядитесь, чтобы Ратанову придали людей и машин, чтобы он ни в чем не испытывал недостатка…

7

Тамулис попал в группу Гуреева, занимавшуюся поиском свидетелей в районе убийства. Кроме него и Гуреева в эту группу входил Олег Рогов и несколько участковых уполномоченных.

Свидетели, которых они должны были найти, по мысли Альгина и Ратанова, могли помочь если не в прямом розыске преступников, то хотя бы в выработке правильной версии.

— Человек, — пояснял свою мысль Альгин, — проходивший по Смежному около часу ночи и не видевший на улице никого, свидетельствует уже о времени появления преступников. Значит, они не находились там заранее, пришли позже. Это тоже важно. Ну, я не говорю, как нам важно найти человека, который сам, своими глазами видел преступников… Им, например, может оказаться какой-нибудь юноша, стоявший этой ночью на крыльце с девушкой…


Тамулису достался первый квартал Кировской и четная сторона Смежного переулка.

Он подошел к угловому дому и остановился. Каждый, кому приходилось в жизни искать, всегда, хоть чуточку, надеялся на случайную сумасшедшую удачу. А если твоя профессия в том, чтобы искать, то вера в счастливый случай становится твоим спутником и твоим врагом.

…Тамулису открыла дверь женщина в пенсне. Она с мужем только сегодня утром приехала московским из Коктебеля.

Тогда Тамулис пошел в угловой дом.

В доме было много квартир. В них жили и добрые, словоохотливые мамаши, и люди, торопившиеся скорее закрыть двери, и мальчишки, у которых от вопросов Тамулиса загорались глаза. Но никто из них ничего не мог сказать о случае на Смежном.

У парикмахерской Тамулис встретил Гуреева.

— Как? — с надеждой спросил Тамулис.

Гуреев только махнул рукой. Он уже успел побриться и выглядел как всегда аккуратным, подтянутым и решительным.

«Почему я не люблю Гуреева?» — подумал Тамулис.


Уже с первых часов после убийства Мартынова в городской отдел милиции стали звонить люди, желавшие помочь в розыске преступников. Проверкой этих сигналов занималась группа Егорова. Эта группа должна была опросить всех ночных сторожей, проверить сообщения, поступавшие от работников ОРУД — ГАИ других служб. Им помогал Ратанов, в кабинете которого находился штаб раскрытия преступления.

Примерно в одиннадцать часов дня Ратанову позвонил начальник отдела сторожевой охраны и предупредил, что сейчас приедет к нему с очень важным для дела свидетелем. В последующие полчаса, пока он не приехал, никто из находившихся в здании работников розыска не мог спокойно работать. Когда начальник отдела охраны появился с высоким пожилым человеком, не имевшим одной руки, и прошел к Ратанову, то один, то другой работник розыска выходил в коридор или приоткрывал дверь своего кабинета, или делал крюк по коридору, чтобы пройти мимо кабинета Ратанова. Каждую минуту можно было ждать начала активных наступательных действий.

Однорукий оказался инспектором сторожевой охраны. Ночью, объезжая посты на велосипеде, он видел двоих, не спеша, как будто прогуливаясь, направлявшихся в конец проспекта. Сначала он не обратил на них внимания, но, проезжая на велосипеде почти рядом, очень удивился, услышав, что они говорят о замках висевших на какой-то палатке. Инспектор проехал вперед, в первый же переулок, подождал пока они прошли дальше, слез с велосипеда пошел за ними следом. Вскоре они зашли средний подъезд дома № 126 по проспекту, а он поехал домой — он заранее отпросился на эту ночь: жена лежала в больнице, и дети были дома одни.

— Два высоких парня, — присовокупил инспектор, — верзилы.

— Во сколько часов это было? — спросил Альгин.

Все глаза впились в спокойное лицо инспектора.

— Думаю, что был второй час, — помедлив, сказал он.

— Никого вы в это время больше не видели? — Ратанов вытащил пачку сигарет.

Инспектор закурил и несколько минут припоминал.

— По-моему, еще шли люди… Да, еще женщина встретилась. Вернее, она стояла у другого подъезда этого же дома. Молодая, в длинном халате…

Через несколько минут Альгин и Егоров выехали в домоуправление, а Нина Рогова к дому на проспекте.

— Есть там двое таких, — сказала Альгину короткая толстая женщина-управдом, — работают они на фабрике. Чем еще занимаются — не знаю, но по ночам шляются. Это точно! Гавриков из девяносто шестой квартиры и Сергунов. Высокие, выше вас на голову. Оба неженатые.

Альгин позвонил из домоуправления Ратанову.

Гавриков и Сергунов были в цехе. Гавриков слышал, как за полчаса до обеда мастер послал Сергунова проверить клапаны на втором участке, а еще через несколько минут и Гаврикова позвал к себе начальник цеха и отправил с двумя высокими парнями, которых он до этого никогда раньше не видел на фабрике.

Так, почти в одно время они оказались в уголовном розыске.

Егоров и Барков вместе с домоуправом прошли в квартиры, интересуясь результатами прошедшего ремонта квартир, и получили вскоре самую точную информацию о недостатках в работе ремонтно-строительного треста и образе жизни Гаврикова и Сергунова.

Сергунов был на несколько месяцев старше Гаврикова, убегал в шестом классе из дома; родителей его часто вызывали в школу. Гавриков дружил с девушкой из шестого подъезда. Увлекался радиоприемниками. В этом году оба закончили девятый класс в школе рабочей молодежи, каждый день ходили на танцы в парк. Возвращались поздно.

— Чушь какая-то, — сказал Егоров на улице.

Гаврикова допрашивал Карамышев, а Сергунова взял к себе в кабинет Альгин. И сразу же каждый из них сказал, что накануне не видел другого.


Альгин знал эту мальчишескую манеру — не впутывать во всякого рода неприятности своих лучших друзей, чего бы это ни стоило.

Сергунов оказался парнем с фантазией — он рассказал Альгину длинную, довольно правдоподобную историю о том, как накануне вечером в парке он познакомился с девушкой, которую звали Стелла. Они как-то быстро нашли общий язык, и Стелла рассказала ему, что была замужем и у нее есть маленькая дочка. Муж Стеллы бросил ее с ребенком в этом городе, где у нее нет ни родных, ни знакомых. Он, Сергунов, долго гулял со Стеллой по набережной и говорил о том, что не надо отчаиваться, что вокруг много хороших людей и они ей помогут. Потом он проводил ее до Дачного поселка, но она не показала ему свой дом, а только сказала, что в следующую субботу они снова встретятся на набережной. Альгин может увидеть ее, если она придет. Приметы такие: блондинка с голубыми глазами, на левой щеке родинка, губы накрашены….

— Вот и все, — сказал Сергунов удовлетворенно, как человек, выполнивший свой гражданский долг перед органами по охране общественного порядка.

Альгин продолжал молча о чем-то думать, казалось, он уже не слышал окончания этой трогательной истории со Стеллой.

— Ты объясни мне вот что. — Глаза его стали строгими. — Зачем вы подходили к промтоварной палатке на Смежном переулке?

Сергунов покраснел, помялся, попросил закурить.

Как ни устал Альгин, как ни тяжело было у него на сердце, он не мог не улыбнуться, видя, что Сергунов курить не умеет, а просто читал или слыхал, что на допросах перед откровенным рассказом принято курить.

— Рассказывать, собственно, нечего, — сказал Сергунов, глотнув дыму и закашлявшись. Слезы выступили у него на глазах. — Я сказал Гаврикову, — он положил папиросу в пепельницу: ритуал был соблюден в точности, — что такую палатку очень легко поставить на колеса и на ночь увозить на склад. Мы остановились у палатки, смотрим, как установлена… А тут сторож!

На столе Альгина зазвонил один из телефонов.

— Докладывает Рогова. Женщина в халате, стоявшая на крыльце, установлена — Московцева Екатерина Михайловна. Она ждала скорую помощь к своему ребенку. Московцева видела возвращавшихся Сергунова и Гаврикова, когда шла звонить по телефону. В скорой помощи сообщили: вызов от Московцевой поступил в 0.55. Мартынов в это время был еще жив и говорил по телефону с помощником. Номер вызова скорой помощи — сорок седьмой.


Когда Тамулис, усталый, с мокрыми ногами входил в отдел, он чувствовал себя совершенно опустошенным. Даже есть не хотелось. Он пришел последним. Остальные ждали его у Ратанова. Тамулиса молча пропустили на диван. Он тяжело сел и с радостью вытянул ноги.

Подведение итогов дня много времени не заняло.

— Прошло девятнадцать часов с момента убийства, — сказал Ратанов. — Пока мы ничем особенным не располагаем. Нужно полностью закончить «подчистку» участка, чтобы потом не думать, что мы упустили время, когда могли установить свидетелей.

Все промолчали.

— Через три дня похороны, и если к этому дню мы не найдем убийцу или убийц, будет очень стыдно. Особенно в день похорон. Этот вопрос будет интересовать весь город. — В наступившей тишине было слышно, как он тихо постучал карандашом. — А сейчас все свободны, кроме тех, кому я давал днем трехчасовой перерыв. Сбор завтра в семь.


В эту ночь он ушел поздно. Он шел по тихим, безлюдным улицам. Ночное небо, не обожженное по краям огнями окон, казалось от этого ниже и спокойнее. Оно вставало из дремучих лесов и болот, окружавших город, и таило в себе ароматы лесных просек и прелых листьев.

Начальником отделения уголовного розыска Ратанов стал рано, на третий год работы в милиции. Моложе его в отделении были только Барков и Тамулис. Остальные были старше по возрасту, а некоторые старшие уполномоченные и по званию.

Был еще в отделении и ровесник, и друг — Андрей. Андрей Мартынов, без которого Ратанов, возможно, остался бы навсегда анемичным юношей из дома на Гранатном переулке. Юношей из большого шестиэтажного дома темноватого гранита, белевшего мемориальными досками. Доски были большие и поменьше, с барельефами и просто с золотом лаконичных торжественных строк.

Мальчики из этого дома испокон веков ходили в беретах, а девочки — в капорах, как на иллюстрациях к книгам Диккенса. Они всегда спешили: в музыкальные школы, на уроки английского языка, рисования, художественной гимнастики.

И прохожие, с уважением читая надписи на мемориальных досках, видя аккуратных, чистеньких детей с нотными папками в руках, решали, что большинство или даже все жители этого дома приобрели или приобретут право на доски с желтыми буквами. Другие же говорили, что из всех девочек в капорах вырастут «стиляжки», а из мальчиков в беретах — тунеядцы.

Игорь Ратанов тоже отходил свое с нотной папкой и взялся за этюдник, когда в их класс перевели и посадили с ним за одну парту вихрастого сероглазого крепыша, первого силача и футболиста — Андрюшу Мартынова.

Этюдник был заброшен вместе с нотной папкой. Друзья увлекались футболом и боксом. Родители Ратанова ходили в школу, звонили директору — ничего не помогало. Игорь Ратанов являлся домой в синяках и ссадинах. Однажды отец Мартынова, работавший тогда в Прокуратуре Союза, провел их в музей криминалистики, на Петровку. Судьба Ратанова решилась. После девятого класса он стал командиром оперативного комсомольского отряда Москворецкого РК ВЛКСМ, а через год оба сдали экзамены на юрфак.

Так в семье профессора-терапевта Владимира Иннокентьевича Ратанова появился оперуполномоченный уголовного розыска, а позднее — начальник отделения розыска Игорь Владимирович Ратанов.

Он никогда не думал, что так сложно быть начальником: люди приносили с собой на работу свои волнения и заботы — о больном сыне, о жилплощади, о дровах. Некоторым женам не нравился их суровый режим работы. Кто-то кого-то недолюбливал. Кто-то радовался его промахам, как будто у Ратанова было свое, отдельное от общего дело. Нужно было помнить, что при всем хорошем, что есть у каждого, кто-то не в меру вспыльчив, а кто-то обидчив. И нужно было, считаясь и не считаясь со всем этим, быть готовым в любую минуту повести все отделение на дела, не только трудные, но и опасные.

И Ратанов думал, что он не умеет этого и потому старался быть таким, каким ему представлялся идеальный начальник уголовного розыска: бесстрастным, сдержанным и немногословным. Это вредило ему, и Мартынов много раз, оставшись наедине, высмеивал его за это. В отделе кадров долго спорили: удобно ли оставлять Мартынова в подчинении Ратанова? И Андрей первый доказывал: удобно. Самого его на повышение не выдвигали: его веселый, неунывающий характер, увлечение футболом, по мнению некоторых, отдавали мальчишеством и легкомыслием.

Говорили в управлении, что, как все большие друзья, они любили одну девушку, которая предпочла Мартынова. Было это верно или нет, никто не знал, но Ратанов был неженат, и никто не помнил, чтобы Ратанов кем-нибудь увлекся. А такое в небольших городах, как известно, не остается незамеченным.


…Кроме Ратанова, к Ольге в этот день никто из товарищей Андрея не приходил. Тамулис с Барковым после совещания подошли к дому, постояли у подъезда и не зашли. Они знали, что Ольга не спит. Они знали, что она ни в чем их не упрекнет, а самим им нечего пока ей сказать. И еще: от шума мог проснуться маленький Игорешка и со сна крикнуть: «Папа!»

8

В дежурке Ратанову сказали, что его давно уже ждет Шальнов. Заместитель Альгина майор Шальнов до отпуска приходил на работу раньше всех: он рано ложился спать и уже часов с пяти утра ворочался, пил воду и больше не мог заснуть. Тогда он не спеша одевался и пешком шел в отдел. Он здоровался с дежурным и поднимался к себе в кабинет. Там Шальнов перекладывал из сейфа на стол кипы бумаг, папок, каких-то тетрадей с цифрами, садился на стул и сидел. Беспокоили его мало: от рядовых сотрудников он был прочно отгорожен начальниками отделений, а от областного управления, находившегося в двух кварталах, начальником горотдела. Когда Альгин уезжал на сессии исполкома, в горком, на различные совещания и комиссии, Шальнов тоже исчезал из отдела. Говорили, что во время этих отлучек он пропускает по маленькой в буфете гарнизонного Дома офицеров.

За все это Шальнову объявляли замечания и выговоры в приказах и делали последние предупреждения. И тогда он брал у Ратанова розыскные дела, долго держал их у себя в сейфе и возвращал обратно с краткими резолюциями: «Пр. ускорить. В. Шальнов» и «Пр. переговорить. В. Шальнов». Однако докладывать ему никто не спешил, потому что Шальнов давно уже занимался исключительно подведением итогов, составлением всякого рода справок, и докладывать дела по нераскрытым преступлениям человеку, оторвавшемуся от повседневной работы оперативников, было неразумной потерей времени: посоветовать что-нибудь толковое он, как правило, не мог.

За последние годы оперативная работа сильно изменилась — навсегда пропали всякие  м е д в е ж а т н и к и,  к л ю к в е н н и к и,  г о л у б я т н и к и,  г о р о д у ш н и к и. Исчезли многочисленные известные ему, как свои пять пальцев, грабительские группы разных жиганов, амплеев, огурцов. Не стало  б л а т х а т, где они ловили преступников  п а ч к а м и  и  п а ч к а м и  отправляли в тюрьму. Преступлений стало совсем мало, а раскрывать их стало труднее. Раньше раскрываемость преступлений на 65—70 % считалась уже приличной, а теперь имелись целые города и области, которые раскрывали все совершенные преступления.

И такая новая работа уже не нравилась Шальнову, и ему хотелось со временем перейти на какое-нибудь спокойное место в аппарате управления. Для этого нужно было лишь продержаться еще несколько лет на должности зама, учиться в Высшей школе милиции, не лезть на рожон, не выскакивать с инициативой, беречь себя и не делать никаких глупостей.

Об этом он не раз уже думал, приходя на работу в семь часов утра и сидя за столом, заваленным бумагами.

Таким образом, работать с Шальновым, догадываясь обо всем этом, было просто, если бы не обострившееся у него в последние годы сознание опасности, что Ратанов или другой начальник отделения сядет за его стол. Поэтому, бывая в управлении, в прокуратуре, Шальнов не упускал случая рассказать об очередном промахе начальников отделений, пожаловаться на трудности работы с ними. Это осложняло его положение: нужно было, чтобы отделения выглядели перед управлением и прокуратурой как можно лучше, что было бы и его заслугой, а с другой стороны, такое благополучие укрепляло позиции начальников отделений и ускоряло его уход с должности зама.

Решившись наконец поступить на заочное отделение Высшей школы и взяв отпуск на подготовку, Шальнов в первый же день почувствовал себя так, как будто под его ногами вместо привычного твердого основания оказался бегущий по волнам шаткий, непрочный плот.

Весь первый день, перелистывая учебники, которые принесла ему из школы жена, Шальнов еще надеялся, что неожиданно зазвонит телефон, и он снова вернется к своим привычным, не очень сложным, но хлопотливым обязанностям.

Дни шли, а телефон ни разу не звонил. К этому времени Шальнов понял, что может сдать приемные экзамены только случайно, потому что давно уже отвык заставлять себя с трудом познавать новое, потому что многое он успел забыть или не знал раньше.

Так, всей душой жалея Мартынова, которому он всегда симпатизировал, Шальнов с радостью прервал подготовку к экзаменам и приехал в горотдел.

— Нужен развернутый план мероприятий, здравствуй, — сказал Шальнов, едва Ратанов появился в дверях его кабинета. — Понимаешь? Нужно все силы положить, чтобы раскрыть! А вдруг не раскроем? Нас с тобой за это преступление сто лет трясти будут! Самый подробный план! Все версии!

…Можно было на нескольких чистых листах бумаги написать возможные версии. Все теоретически возможные. Первую… Вторую… Шестую… Десятую… Убийство с целью ограбления… Месть… Ревность… Версия о нападении шизофреника, бежавшего из Никольской психобольницы… Чтобы все было полно, грамотно, солидно. Застраховано на случай неудачи.

Ратанов по одному только плану мероприятий мог уже распознать такие дела. Подавленный тревожной мыслью об ответственности и втайне не веря в свои силы, следователь или работник уголовного розыска спешит выдвинуть и проверить как можно больше версий. Он постоянно видит перед собой того, кто будет потом, когда преступление останется нераскрытым, придирчиво листать страницы дела и судить его мастерство и способности; и на ту версию или версии, которые ему самому кажутся главными, он боится бросить все свои силы, чтобы не оставить непроверенной ни одну из остальных.

«Не даст до конца отработать участки, — сразу же с тревогой подумал Ратанов, — отберет людей… Заставит в угоду поверяющим искать в жизни Андрея роковую девушку! Не бывать этому!»

— Василий Васильевич! Сейчас я вернусь к вам — мне позвонить должны…

Ратанов бегом спустился в дежурку и нашел Альгина.

Там было решено, что за план возьмутся Шальнов и Веретенников, а Ратанов будет доводить до конца уже начатое.

…В воскресенье город начинает жить позже обычного. Непривычно пусты ранние автобусы, на улицах — редкие прохожие, у кино выстраиваются звонкоголосые ребячьи очереди. Но уже к полудню узкие рукава боковых улиц выносят к центру шумный людской поток. Он течет по тротуарам, дробясь о двери магазинов, парикмахерских, фотографий, втягиваясь в подъезды домов. И кажется, что в этом людском водовороте нет ни системы, ни логики.

В этом потоке шли по городу оперативники. Если бы на карту города нанесли пунктиром их путь, то прерывистые линии вырезали бы из лабиринта улиц правильный квадрат с центром на Смежном переулке, внутри которого не было бы ни дома, ни магазина, ни палатки чистильщика обуви, ни газетного киоска, не пересеченных этим пунктиром.


Андрей Петрович Сабо жил один. Рогова как будто уже встречала где-то этого человека — так знакомы показались ей его худые плечи, ссутуленная спина, тонкая проволочная оправа круглых вышедших из моды очков. Он пригласил Нину в комнату, где под окном, на коврике лежала большая породистая овчарка со щенками, извинился и вышел в переднюю. Овчарка настороженно покосилась в сторону Нины, а потом сразу забыла о ее существовании.

Через несколько минут хозяин вернулся — на нем уже была аккуратная, несколько вылинявшая куртка из вельвета, галстук. И тогда Нина вспомнила — такого же вот пожилого человека, в стареньком, но чистом и аккуратно выглаженном костюме, она встретила недавно в троллейбусе — он встал и уступил место молоденькой застенчивой девушке.

— Вы любите собак? — спросил Сабо, извиняясь за присутствие в комнате овчарки.

— У нас дома тоже живет овчарка…

Разговор начался. Сабо слушал ее внимательно.

— Кажется, я могу вам чем-то помочь, — дослушав ее до конца и улыбнувшись своей тихой ровной улыбкой, сказал Сабо. — Я гуляю с Альмой ночами. Мы уже привыкли. Чудесный воздух, тишина, отсутствие маленьких сорванцов, что кидают палками в собак. В пятницу мы с ней тоже гуляли. Я решил пройти к судоверфи. Людей на улицах было мало. Альма без поводка бежала впереди. У монастыря — знаете? — мы повернули назад. Навстречу нам из города шли двое. Под самым фонарем мы встретились. Один, высокий ростом, шел справа, ближе к домам — его я не рассмотрел. А второй был без рубашки и майки. Рубашку он нес в руке. Мускулистый, не очень молодой, лет, может, тридцати, черноволосый. Я его хорошо рассмотрел, еще отметил даже, что молодежь, как и мы когда-то, предпочитает часто сапоги — он был в сапогах.

Нина слушала внимательно, а глаза ее скользили по стенам комнаты: диван-кровать, тумбочка, книжные полки, занявшие всю стену, — Диккенс, «Степан Разин» Злобина, Луначарский, Толстой, Ленинский сборник… Над столом большая незнакомая фотография — мужское волевое лицо, крутой лоб… «Почему он один? — мелькнуло у Нины в голове. — Запоздалый разрыв с семьей? Смерть жены?»

— …Альма как раз зарычала на них. Тот, что в сапогах, отпрянул. Спрашивает: «Сколько времени, отец?» Я ответил — без трех минут два ночи. Он на ходу выругался, говорит: «Опять жена ворчать будет…» И все.

— А почему вы думаете, что это относится к моему делу? — осторожно спросила Нина.

— Да потому, что, когда он время спрашивал, он ко мне лицом повернулся — и я у него кровь на лице увидел, просто размазана по щеке. И не домой он шел. По той дороге домой никто не ходит.

— Вы сможете сейчас проехать со мной ненадолго?

Когда они уже выходили из комнаты, Нина не удержалась, показала на фотографию.

— Сын?

Сабо улыбнулся.

— Это командарм Якир. Знаете?

Рогова покраснела.

— Теперь уже знаем.


Беседуя с людьми, которые в ночь на субботу проходили по улицам, работники милиции узнавали о приметах других прохожих, замеченных ими. Эти приметы Ратанов выписывал на длинную бумажную «простыню». Иногда все приметы умещались в одной строчке.

«Женщина в светлом платье» (проспект у дома 45).

«Парень в шляпе» (у здания управления культуры).

«Две девушки маленького роста» (пруд на Кировской).

Были в этом списке и такие:

«Мужчина без рубашки» (ул. Торфяная).

«Высокий мужчина в белой рубашке» (ул. Торфяная).

«Высокий мужчина в сером» (ул. Торфяная).

Об этих троих рассказал участковому уполномоченному Михаилу Терентьевичу — пожилому чувашу — один из дворников. Он видел их в половине второго ночи в районе улицы Торфяной, в десяти-пятнадцати минутах ходьбы от Смежного. Они шли в сторону судоверфи, но не вместе. Мужчина без рубашки и мужчина в сером шли по разным сторонам улицы, а мужчина в белой рубашке шел позади одного из них.

Ратанов и Нина подошли к висевшему на стене плану города; люди, о которых рассказали Сабо и дворник с Торфяной, шли по направлению судоверфи не кратчайшим путем, через центр, а окольным. Об этом можно было судить по времени, затраченном ими.

— Они?! — обрадованно и как-то растерянно опросила Нина.


Через час большая группа сотрудников розыска переключилась на район судоверфи. Тамулиса Ратанов послал в домоуправление, к председателям товарищеских судов.

— Об убийстве больше ни слова. Посмотри по-своему на все жалобы и заявления, которые не дошли до наших работников. Квартирные ссоры, скандалы, пьянки… Понимаешь, когда меня спрашивают об убийствах, я стараюсь вспомнить только что-то зловещее, кровавое… Тебя должны интересовать пустяки: кто-то гуляет по ночам, нарушает тишину, пугает людей… Ты меня понял?

В дверях Тамулис столкнулся с начальником управления.

— Сидите, сидите, — генерал махнул рукой в сторону поднявшегося Ратанова. На Тамулиса он не смотрел, и тот, не решаясь выйти без разрешения, застыл у дверной притолоки.

Ратанов все-таки встал и начал докладывать стоя. Генерал присел, смотрел в сторону, мимо Ратанова, провел зачем-то один раз ладонью по спинке старого дивана, ни разу не кивнул ободряюще головой, но Ратанов сразу почувствовал, что Дед слушает его очень внимательно и во всем с ним согласен.

— Покажите мне по карте, где вы сейчас ищете?

— Вот.

— Не забудьте включить меня в число выступающих на предприятиях. Весь город сейчас говорит только о Мартынове. И о нас.

— Будет сделано.

Ратанов вновь ощутил прилив уверенности в своих силах. В эти дни ему словно все время не хватало чьего-то скупого, немногословного одобрения.

— Я сейчас еду в обком партии, — сказал генерал, — и я передам секретарю обкома, что коммунисты горотдела уверены, что преступники будут найдены. Я думаю, вы на пороге интересных зацепок. Я доволен. — В дверях он обернулся. — Но скажите уборщице, чтобы пыль все-таки в вашем кабинете убирали, а ваши молодые люди не должны ходить небритыми.

— Силен! — сказал Тамулис, когда дверь за генералом захлопнулась. Он украдкой потрогал рукой подбородок. — Все заметил. Где он раньше работал, Игорь Владимирович?

— Он несколько лет был секретарем областного комитета партии. Закончил философский факультет, потом нашу Высшую школу…


— Как назло, — пожаловался на вечерней оперативке Шальнов, — Альгин заболел. Жена звонила: температура тридцать семь и семь. Веретенников куда-то запропастился.

Тут только Ратанов вспомнил, что с самого утра не видел Альгина.

Егоров сам попросил слова:

— Ничего у нас не выйдет, если кое-кто продолжает искать только «золотого свидетеля», который сразу назовет нам убийц и даст в руки доказательства. Я с одним пареньком сегодня разговаривал. Он мне сказал, что у них был в квартире наш сотрудник — не хочу называть его фамилию, — спрашивал, не слыхал ли кто про убийство на Смежном, и ушел. Мало, поймите, задать только этот вопрос. Нам нужны все люди, проходившие в ту ночь. И девушка, с которой у этого дома хотели когда-то снять часы… Может, товарищи, получится так, что по вине одного человека работа всех пойдет насмарку! Весь труд всего горотдела!

— Ты без намеков, — желчно кинул ему Гуреев, — про кого?

— Про тебя, например…

— Меньше дураков слушайте.

— Этот парень не глупее нас с тобой!

Наступило молчание.

— Да, — вздохнул Шальнов, — до похорон остались только сутки.

— Высокий, здоровый, говорит Сабо, не Волчара ли? — очнулся Тамулис.

Гуреев махнул рукой.

— Он в колхоз уехал с весны, плотничает. Был я у его матери.

— А кроме того, Тамулис, — улыбнувшись, сказал Шальнов, — Волчара — в о р. Он — не  с т о п а р ь  и не  м о к р у ш н и к. Он только ворует. Убийство у  в о р о в  в  «з а к о н е»  за позор считают. Надо тебе уже знать.

— Все-таки я записываю в план, — сказал Ратанов, — «Гуреев проверяет Волчару». Ну, на сегодня, пожалуй, все?

— Никто не знает, есть ли такая кличка Черень? — опять спросил Тамулис. — Может, Андрей сказал не «чернь» и не «черт», а  ч е р е н ь — обман. Может, есть такая кличка?

Такой клички никто не слыхал.

Уходя, большой группой ввалились в дежурку.

— Барков! — позвал дежурный. — Герка! Тебе днем несколько раз девушка звонила… Галя. Потом просила часов в девять позвонить в общежитие.

— Ты бы еще завтра мне сказал. Когда сменялся. Отчитался бы сразу за все сутки…

Раздался телефонный звонок.

— Одну минуточку. — Дежурный прикрыл ладонью трубку. — Здесь про убийство Мартынова… Хотят помочь…

Шальнов перегнулся через стол, взял у дежурного трубку.

— Так… так… — Показал дежурному на карандаш, чтобы записывал.

В дежурке воцарилась тишина. Нервы у всех напряглись до предела. Рогов подмигнул дежурному, сжал изо всех сил ему локоть.

— Так… Так… — говорил Шальнов. — Джа-ли-лов Арслан… Даличский тупик, восемнадцать… Человек, которого мы ищем… А кто это говорит?

Тамулис быстро снял трубку со второго телефона, набрал номер.

— Человек, которого мы ищем, Джалилов, — растерянно сказал Шальнов, все еще держа трубку около уха.

— Звонили из телефона-автомата, что рядом с вокзалом, — сказал Тамулис.

Шальнов пришел в себя.

— Никому никуда не отлучаться. Машину не отпускать. Ратанов и Егоров, прошу зайти ко мне. Будем брать Джалилова.

— Чушь, — сказал Барков, — Джалилова я знаю.

9

Их знакомство состоялось в начале года, примерно через месяц после освобождения Джалилова из Борской тюрьмы, когда Арслан уже подумал, что начать новую жизнь ему и на этот раз, пожалуй, не удастся. Правда, теперь он работал на механическом заводе. Но на него там смотрели косо, а заработок в сборочном цехе был слишком мал для электросварщика его квалификации.

Когда Арслан уходил работать во вторую смену, у сестры опять собиралась та же компания, которую он выставил из дому сразу же после приезда. Возвращаясь, Арслан находил в углу комнаты смятые жестянки пробок. Стаканы, даже кружка на ведре пахли водкой, сестра спала на диване, не сняв цветастого платья, соседи в кухне шептались…

А его охватывало чувство одиночества и отчаяния. Жизнь снова начинала двигаться по кругу, из которого он, Арслан, не раз уже безуспешно пытался выбраться.

За последние годы он научился терпению. Он привык терпеливо ждать. Ждать допроса, конвоя, автозака; он ждал, пока следователь наговорится по телефону, пока секретарь поставит на пакете сургучные печати, пока кончится тюремный карантин, пока войдет в законную силу приговор, пока ему разрешат переписку… Был ли смысл беспокоиться из-за нескольких часов ожидания, из-за нескольких дней, недель, когда впереди долгие годы заключения. Ведь стоило только на минуту бешено захотеть, чтобы время двигалось быстрее, сбиться на секунду с выбранного темпа размеренного ожидания, как чувство безысходности сжимало сердце.

Он научился этому не сразу. Сначала в лагерях он срывался, и ему меняли режим, лишали зачетов, сажали в карцер, набавляли срок. Потом он приучил себя жить медленно, не торопясь, и ему стало легче.

На свободе это не получалось.

Взрыв произошел в один из воскресных вечеров: когда соседка в кухне при всех назвала сестру «шлюхой» и замахнулась на нее, Арслан не выдержал, вскочил со стула и ударил соседку по лицу. А ведь перед этим он не раз ссорился с Майей из-за ее друзей и говорил ей то же самое и в таких выражениях, на которые способен человек, проведший в тюрьмах и лагерях в общей сложности тринадцать лет. Но одно дело — соседка, другое дело — он, старший брат, Арслан, который в сорок втором, после смерти матери, приносил Майе кусочки хлеба, мыл ей сам голову и стирал в тазу выцветшие короткие платьица.

После войны они потеряли друг друга: она попала в детский дом, а он скитался по детприемникам, бегал из детских воспитательных колоний, ходил на кражи со взрослыми ворами. Вскоре он получил свой первый срок — два года в исправительно-трудовой колонии.

Это было уже страшно. Но «добрые люди», с которыми он воровал и которые поили его водкой, заранее научили, чтобы, когда войдет он в камеру и увидит у порога подстеленный чистый платок, не переступал бы его, а вытер ноги и шел к  в о р а м.  «В о р а м и  не рождаются, — утешали его «добрые люди», — в о р а м и  делаются».

И он пошел к ворам.

Он не видел Майю пятнадцать лет и встретил ее здесь, в этом городе, в этом новом доме, стоявшем недалеко от реки, в заботливо сохраненной строителями березовой роще. Комнату дали Майе, как матери-одиночке, и Арслан раньше никогда здесь не был. Но там, в тюрьме, когда Майя нашла его и написала, что получила комнату, ему начали сниться сны, и во сне он не раз видел и этот дом, и шелестящую молодую рощу.

Слово «дом», как в детстве, снова вошло в его жизнь: «дом», «из дому», «домой»…

А вот теперь Арслан каждый день приходил на работу угрюмый и неразговорчивый и сразу после смены спешил домой. С сестрой он тоже почти не разговаривал, большей частью, закрыв глаза, лежал на диване, не снимая сапог, или уходил с трехлетним племянником к реке. Он часто думал о Кораблике. Может, все так плохо из-за него, из-за Кораблика?


Когда участковому уполномоченному стало известно, что ранее судимый Джалилов избил в кухне соседку, он в тот же день, не ожидая ее официального заявления, привез Арслана на машине в горотдел.

«Чего ожидать от рецидивиста? — рассудил участковый. — Пока он убьет ее?!»

Он разговаривал с Джалиловым в присутствии Баркова. Герман сначала писал, прислушиваясь к их разговору, а потом и вовсе отложил авторучку.

— Я не защищаю сестру, — объяснял Джалилов, — я ей столько раз сам говорил: прекрати, ведь у тебя же ребенок — его воспитать надо! Из тюрьмы писал: ребенок должен расти другим, чем я и ты… Перед соседкой я извинялся, просил ее, ну, ударь меня! Чем хочешь ударь! Она ведь меня потом простила…

Ему вдруг показалось, что он снова должен будет вернуться туда же, в угловую камеру Борской тюрьмы, и всем его планам о другой жизни опять не суждено будет сбыться. Но его судьба — черт с ней! Что будет с племянником! С Нуриком?

— Мне та, прошлая жизнь — вот как. — Он провел дрожащей ладонью по горлу и знакомым каждому оперативнику лагерным жестом вытер уголком платка губы.

На лбу у него выступил пот, но не холодный жалкий пот трусости — он давно уже не знал страха, — его нервы, его мозг расходовали в эти минуты всю энергию, чтобы передать участковому уполномоченному и Баркову, от которых зависела его судьба, то, что жило в нем последние годы, мучало, изнуряло, искало выхода.

— С ворами я покончил еще пять лет назад. В тюрьме. Сделал заявление: так, мол, в о р ы, и так, хочу  о т о й т и. Это вам могут из оперчасти подтвердить. Они знают. Не мог я больше. Не хотел.

Барков понял сразу, что Джалилов принадлежал к группировке профессиональных воров, объединенных «воровским  з а к о н о м» — правилами, подробно регламентировавшими жизнь вора-рецидивиста.

— А дальше что было? — спросил он неожиданно.

— Дальше читать стал книги. Учиться стал. Закончил девять классов. Получил специальность электросварщика. Благодарности имел в личном деле… С  в о р а м и  я покончил. Слово.

Баркову уже приходилось слышать подобные речи, и он относился к ним с осторожностью. Интуиция обманывала его уже не раз. Однажды он устроил на работу такого вот  о т о ш е д ш е г о, и тот, не приступая к работе, через два дня скрылся, обворовав товарищей по общежитию и оставив на столе записку, которую Барков не любил цитировать. И это случилось в тот момент, когда создались трудности с общежитием, когда десятки хороших ребят-комсомольцев ждали своей очереди. Альгин и Шальнов метали в Баркова громы и молнии… После этого Герман некоторое время избегал откровенных и чересчур чувствительных разговоров по душам с  о т о ш е д ш и м и  в о р а м и…

С Джалиловым было по-другому: он был беспощаден к себе и не искал виноватых.

— Может, ничего я бы не понял в жизни, если бы не было этого с Корабликом… Хороший был парень, как и я остался в войну сиротой. Ели мы вместе, спали рядом, а когда получился у него  к о н ф л и к т, постановили на  с х о д к е — зарезать. — Джалилов поднял на Баркова черные, тревожно округлившиеся глаза, рот мгновенно переместился куда-то к щеке, и все лицо сразу мучительно перекосилось, — дали мне  в о р ы  нож…

— И ты — друга?! — вскочил Барков. Его непослушная боксерская челка упала на лоб. — Ты — его?

Джалилов опустил голову, руки с синими жилами татуировки нервно сжались.

— Восемь лет казню я себя… Нет мне прощения… Каждый день его вижу, не во сне… Я — его… Вечером, за бараками…

Участковый уполномоченный ушел, так и не дождавшись конца разговора, поняв только, что поселился на его участке негодяй, с которым он еще хлебнет лиха вдоволь.

А Барков сидел и слушал и, хотя он знал или представлял себе многое из того, что рассказывал сейчас Джалилов, все же не мог не волноваться. Джалилова как будто прорвало. Барков чувствовал, что человек широко и искренне распахивает душу навстречу простому человеческому участию и, как бы ни сложилась потом его судьба, сейчас, в эти минуты, он до боли искренен.

И вновь перед Барковым вставали ненавистные жестокие фигуры заправил  в о р о в с к о й  с е м ь и. Это они много лет назад, когда разруха, голод, эпидемия обездоливали тысячи подростков, выбрасывая их на равнодушные пустынные улицы, возрождали и навязывали старый закон разбойничьего быта. Он нужен был им, чтобы заставить лишенных крова, заботы, человеческого тепла мальчишек работать на себя на воле и в лагерях. Взамен  з а к о н  обещал заботу и защиту, призрачные права и преимущества.

З а к о н  запрещал трудиться где бы то ни было — на свободе, в тюрьме, в лагерях, в колониях: ведь труд неминуемо должен был привести к разрыву с  с е м ь е й.  З а к о н  запрещал отказываться от игры в карты: пьяный картежный угар — лучшее средство против мыслей, против раздумий о проходящей мимо Большой жизни. А против нарушителей  з а к о н а — нож и сказка о «нерушимом братстве благородных воров», придуманная для таких вот четырнадцати-пятнадцатилетних арсланов, лишившихся опоры, отцов, семьи. Не было еще случая, чтобы  в о р а м и  становились в зрелом возрасте, вся ставка делалась на молодежь, на мальчишескую тягу к романтике, которую с хладнокровным цинизмом  в о р ы  обращали себе на пользу…

Теперь всему этому приходил конец. Рецидивистов содержали в особых колониях, им не на кого было влиять, не с кого собирать дань и приходилось трудиться самим. Отменена была старая система зачетов, введен особый жесткий режим для тех, кто не желал трудом искупать свою вину. В о р о в с к а я  с е м ь я  трещала по швам… Трещала. И все же совсем недавно в городской тюрьме у одного из арестованных отобрали записку. Барков помнил ее наизусть:

«Мы — воры Вадик Жир и Вовка Клин рекомендуем в воры этого пацана».

Далее в записке шло перечисление заслуг пацана перед Жиром и Клином, а поперек записки в виде резолюции было написано:

«Мы рады, что к нам приходит молодое поколение воров. Бог в помощь этому пацану».

И это значило, что всем им: Баркову, Тамулису, Ратанову, уголовному розыску, комсомольским и общественным организациям — предстояло еще немало работы. И в этой работе мог помочь человек с такой судьбой, как Джалилов.

— Иногда я думаю, — тяжело сказал Арслан, — что за эти годы Кораблик тоже во всем бы разобрался…

— А может, он уже тогда многое понял, поэтому тебя и послали…

Домой они шли вместе.

Грязный, подтаявший днем снег лежал на тротуарах хрустящей рассыпчатой коркой по краям выступившего кое-где асфальта. Морозило. Вдоль улиц торчали сиротливые, уродливые палки осенних саженцев.

Они шли молча. На Театральной Барков остановился:

— Я здесь живу. Зайдешь?

Джалилов все еще был во власти мыслей о прошлом. Зайти? Продолжить этот рвущий душу разговор? Он представил себе, как сейчас на его кровати сидят очередные Майины знакомые, разливают по стаканам водку, а сама Майя и ее подруга орут во весь голос: «Все девчата парами, только я одна…»

— У вас нет книги «Честь» Медынского? — внезапно спросил Арслан.

— «Дело Пестрых» читал? Аркадия Адамова? А «Жестокость»?

Дома Герман показал Джалилову книги, аквариум с гуппиями. Потом пили чай с засохшим конфитюром, и Арслан снова говорил о своей длинной несуразно сложившейся жизни.

10

— Никому никуда не отлучаться, — сказал Шальнов, — будем брать Джалилова. Ты, Барков, один раз уже поверил бандюге. — Он беззвучно засмеялся. — В общежитии ребята до сих пор тебя «благодарят»… Какого он роста?

За Джалиловым уехали четверо, остальные разошлись по кабинетам. Тамулис и Барков пошли к себе.

Без Мартынова в кабинете было пусто и тихо. И все-таки казалось, что он еще жил где-то и должен был прожить еще сутки до своих похорон. Сутки, за которые можно было найти убийц, и Мартынов как-то мог узнать об этом. И пока он еще жил эти последние дни, никто не занимал его рабочий стол, не сдвигал его письменный прибор, не вынимал подложенные под настольное стекло фотографии.

Барков думал об этом, изредка поглядывая на часы. Время двигалось медленно. Оно точно делало вид, что шло, а на самом деле застыло. Вяло топталось на месте.


Барков вспомнил, что так оно тянулось и тогда, два года назад, в жаркий летний день, после того как он, проездом находясь в Москве, получил в маленьком почтовом окошечке на вокзале ответ на свое письмо.

Сжав его в руке, он побежал к себе наверх, в комнату отдыха для транзитных пассажиров, где никого не было, и дрожащей рукой вскрыл конверт.

«На ваш запрос… ежедневно… — Буквы разбегались по бумаге, прятались друг за друга, и их приходилось разыскивать и ставить на свое место. — Кроме… с 14 часов в отделе справок УКГБ по городу Москве и Московской области…»

Глубоко внизу, под окном была многолюдная вокзальная площадь, на которой в разных направлениях, параллельно и под разными углами друг к другу, быстро двигались сотни и сотни людей. И было тревожно наблюдать с высоты этот огромный людской муравейник. Люди казались маленькими-маленькими с их чемоданами, тюками, мешками. Катили тележки носильщики, им навстречу, грохоча, неслись автокары с крохотными почтовыми контейнерами на колесах, гремело радио: «Через две минуты со второго пути… со всеми остановками, кроме — платформа 521 километра, Филатниково, Светлые Ключи… Повторяю…» Люди спешили Казалось, что все, кроме жителей Филатниково, Светлых Ключей и платформы 521 километра, опоздай они хоть на секунду к отходу поезда, превратятся через две минуты в камни, в столбы, рядом с вещами, которые не сдвинет с места уже никакая сила на свете…

Герман знал только, что отец и мать разошлись, когда ему было около года, и отец никогда не интересовался ими. Не водил Германа на елку, не пришел в школу, когда Герман пошел в первый класс, не поздравлял его в день рождения. «Подлец, — говорили соседки, — ничего, к старости спохватится!»

Было еще начало двенадцатого. Герман спустился вниз, быстро прошел сквозь транзитный зал, огибая узлы, тяжелые и полные сундуки морожениц. «Если вы потеряли родных и знакомых, — вслед ему объявляло радио, — встречайтесь у справочного бюро в зале № 2».

Время почти не двигалось. У метро лениво бродили по тротуару голуби. Пожилая женщина меняла деньги у аппаратов с газированной водой. Он стал в очередь. Теперь это была двойная пытка: очередь не двигалась, и не двигалось время.

— Не достать Эрскина Колдуэлла?!

— И представь, она меня не узнала…

— Где вы купили одеяло?

…Если отец в Москве, то сотрудник КГБ, которому переслали его письмо из отделения по розыску лиц, потерявших связи с родственниками, может послать за отцом машину. А может, он — их работник?

Несколько такси стояло у небольшого столбика с непонятной надписью — «Вызов». Никаких кнопок для вызова на столбике не было. Водители столпились у первой машины, о чем-то спорили.

— Куда? — спросил его молоденький шофер.

— На Лубянку.

От нагретого солнцем верха машины несло теплом. Ехать было недалеко. Он расплатился с шофером, пошел пешком по Кузнецкому. У зоомагазина продавали золотых рыбок, солнце ослепительно сверкало на пряжках школьников в зеркалах витрин. Медленно плыли вниз к Петровке большие покачивающиеся троллейбусы, похожие на аквариумы.

Время ползло медленно. Он снова пошел по Кузнецкому мосту, но уже назад, к Большому театру, чтобы подняться к площади Дзержинского с другой стороны…


Внизу тяжело хлопнула входная дверь. Барков услышал, как несколько человек молча, стуча каблуками, поднялись по лестнице на второй этаж и прошли в дальний угол к кабинету Шальнова. Потом опять все смолкло.


…Ровно в четырнадцать он прошел в подъезд, в отдел справок. В приемной никого не было, он сразу вошел в кабинет.

Человек средних лет, незапомнившийся, немногословный, в синем гражданском костюме, предложил сесть напротив себя за маленький приставной столик с графином, стоявшим на синей бархатной скатерти. Он мельком посмотрел паспорт Баркова, отошел к шкафу.

В тонком солнечном луче над столом колыхались пылинки, а вода в графине казалась синей-синей, под цвет скатерти. Работник комитета закрыл шкаф, сел напротив Баркова и начал смотреть какую-то папку. Потом кивнул ему на пластмассовый стаканчик с карандашами и стопку белой глянцевой бумаги. Барков приготовился записывать адрес.

— Запишите. — Человек вздохнул. — Барков Борис Семенович, 1905 года рождения, член КПСС с 1925 по 1937 год, уроженец города Риги. Расстрелян 7 апреля 1938 года по решению комиссии НКВД. Факт смерти удостоверен ЗАГСом Сталинского района города Москвы, акт № 9 от 8 мая…

Мимо Баркова прыгнуло в сторону дело, которое держал в руках сотрудник, его бледное нездоровое лицо, шкаф с пачками серых папок из старого недоброкачественного картона, синяя, грозно синяя вода в графине. Потом также резко все качнулось назад, крепко встало на свое место.

— Реабилитирован посмертно…

Потом он в третий раз шел по Кузнецкому мосту, какими-то незнакомыми улицами попал к Старому Арбату. «Ничего они не разошлись, — думал он о матери, — она обо всем знала и не хотела говорить…»

Он очнулся перед каким-то громадным, строгим зданием. Здание словно было сделано не для современников, не для тех людей, которых он всю жизнь видел вокруг, а для других — без плоти и тела, недоступных пониманию, закованных в холод и величие, богов, которые входили в это здание не по земле и не пешком, а паря над простыми смертными.

Проходя мимо красивого моста через Москва-реку, Герман обратил внимание на мраморную доску — «Построен в 1938—1939 годах». Где-то там, в Сталинском районе, отец проводил свою последнюю ночь, а здесь рабочие днем и ночью, при свете прожекторов радостно и увлеченно строили этот мост, чтобы еще краше была Москва, чтобы она радовала глаза миллионам людей, приезжающих со всех сторон света в Москву и любующихся ею.

И еще он подумал тогда, что будет стоять этот мост сотни лет, неся маленькую табличку «1938-й год», и будет о многом напоминать потомкам.

Он присел на несколько минут у красавца-бассейна и снова пошел вперед по каким-то красивым тихим и шумным улицам, мимо радующих глаз зданий, небольших зеленых сквериков. Ходил и ходил, чтобы навсегда запомнить этот день, словно вместе с отцом, которого никогда не видел. Ходил как хозяин, потому что все это принадлежало им — ему и его отцу, — миллионам людей, которые строили и защищали эту прекрасную жизнь…


Тамулис тихо дремал на стуле, и голова его все время соскальзывала набок.

В половине третьего в коридоре снова раздались шаги. Вошел Гуреев, неожиданно бодрый, незаспанный, веселый.

— Идет как по маслу… Раскроем, ребята!

— Что там? — спросил Тамулис.

— Вас не было — грабежи мы так раскрывали. По ночам… Дело «Микадо»…

— Ну, что же там наконец?

— Он! — Гуреев ткнул себя пальцем в грудь. — Чувствую. Когда мы за ним пришли, даже ничего не спросил. Оделся, взял семь пачек папирос… Уж приготовлены были!

— Кто его допрашивает?

— Там народу много: Шальнов, Ратанов, Карамышев, Веретенников. Сейчас Альгин приехал.

— А нам как?

— Ждать. Может, на обыск придется ехать — одежду со следами крови… Сейчас у него на квартире Рогов с Дмитриевым сидят — вдруг кто из дружков его нагрянет…

Тамулис по-детски зевнул, улыбнулся, положил локти на стол, уткнулся лицом в ладони.

11

В пять часов утра их разбудил телефонный звонок.

В кабинете Шальнова, несмотря на открытые настежь окна, плавали сизые змейки дыма. Здесь курили всю ночь. Полковник Альгин сидел рядом с Веретенниковым на диване, откинувшись всей спиной назад. Воротник рубашки он расстегнул, галстук держал в руках. Ратанов и Карамышев тихо переговаривались у окна. Шальнов быстро опрокидывал содержимое пепельниц в урны — наводил порядок.

Оперативники молча рассаживались на стулья вдоль стен.

— Вы будете говорить? — спросил Шальнов у Альгина.

— Давайте сами — горло болит…

Он устало поправил воротник, стал одевать галстук. Веретенников внимательно следил за выражениями лиц подчиненных.

— Зацепки у нас серьезные и интересные, — откашлявшись, начал Шальнов. — Во-первых, личность подозреваемого Джалилова. В прошлом — убийца. Судим за убийство, совершенное в лагере. Его посадили в лагерь, чтобы исправился, — а он там убил человека. Прибыл в город недавно. Живет с сестрой. Сестра Джалилова — мать-одиночка. Соседи на нее жалуются: каждый день гости, каждый день пьянки. Второе: Джалилов — среднего роста, черный, постоянно носит сапоги. Третье: в ночь убийства Джалилов пришел домой поздно. Никто не может сказать — когда. Говорит, что был на реке. Ночью — на реке! Наконец, и это самое главное: у Джалилова была белая рубашка, и она бесследно исчезла. Как нарочно! А вы все, надеюсь, помните показания Сабо: преступника он видел без рубашки. Тот нес ее в руке. Можно предположить, что отмыть пятна с рубашки не удалось и ее преступники уничтожили.

На стульях среди оперативников пробежал шумок, у большинства прояснились лица.

— Я заверил руководство Управления, — поднявшись с дивана, строго и торжественно продолжил за него Веретенников, — от имени всех нас, и вас и себя, как закрепленного за городским уголовным розыском, что послезавтра, теперь, — он взглянул на часы, — можно сказать уже — завтра, во время гражданской панихиды будет объявлено имя одного из преступников. Понимаете, как это политически важно… Выступать на панихиде будет сам генерал. Лучшего из лучших хороним…

— Василий Васильевич, — Карамышев нетерпеливо ерзал на подоконнике, ловя взгляд Шальнова, — я согласен с вами: рубашка — это улика! Но не дай, как говорится, нам бог обмануться! — Как следователь, Карамышев должен был до самого конца отстаивать объективную и беспристрастную оценку доказательств — все это понимали. — Надо не прекращать поиски…

— Потому что Джалилов не признался?! — подхватил Шальнов. — Так он и не признается… Могу вас заверить. Такие, как он, признаются под нажимом доказательств. Его придется изобличать косвенными доказательствами. Это заранее известно. А искать! Искать можно всю жизнь. Ищи на здоровье! Было б желание!

— У нас есть и прямые доказательства, — устало сказал Альгин, — его надо предъявить на опознание Сабо.

— Мы предъявим его, — сразу же откликнулся Карамышев, — мы, товарищ полковник, предъявим его на опознание вечером. На том же месте и при таком же освещении…

— Ратанов, — позвал Шальнов, — надо размножить фотографии Джалилова, раздать участковым, всем. Пусть народу показывают их на участках. Может, кто-нибудь вспомнит, как видел его в пятницу.

— Не помешает, — кивнул головой Веретенников.

Барков несколько раз ловил себя на мысли о том, что уже — вечер. А было утро. Раннее летнее утро. За окном пели птицы. И люди выходили из домов, чтобы идти на работу.

— Карамышев проведет очную ставку Джалилова с сестрой, — опять заговорил Шальнов. — Барков и Гуреев сменят людей на квартире Джалилова. Тамулис поедет с фотографиями… Еще сутки, товарищи, поработать как следует…

В коридоре к Баркову подошел Ратанов. За время совещания он не произнес ни слова.

— Небольшое изменение: на квартиру Джалилова с Гуреевым поедет другой. Еще раз нужно проверить, не завозились ли в ту ночь товары в новый универмаг в доме одиннадцать. Справку Гуреев мне официальную дал. А ты все-таки съезди — может, ночью завозились или должны были завозиться товары.


— Майя, — спросил Арслан, как только Карамышев ввел ее в комнату, — где моя рубашка белая? Я купил ее, как только освободился.

— Не знаю, Арслан, — сказала она громче и спокойнее, чем требовалось, — просто не представляю…

Она откинула со лба черную, как воронье крыло, прядь волос. Большие удлиненные глаза смотрели удивленно.

— Я давно уже ее не видел. Майя! — Голос у него неожиданно прервался. — Ведь уже месяца три к нам никто не ходит… Скажи, может, ты отдала ее кому-нибудь? Скажи как есть…

— Я не знаю, Арслан. Она лежала в шкафу…

— Скажи… — У него вырвалось грубое ругательство. Карамышев быстро отошел от окна и стал между ними. — Скажи! Ты видишь, что со мною случилось! Говори же! Где рубашка?

Майя подняла голову, смуглое лицо ее чуть покраснело.

— Я продала ее Насте Барыге. Еще зимой. Она скупает по дешевке у пьяненьких, а потом продает. Я хотела тебе сказать…

Джалилов со стоном стиснул руки.

Около одиннадцати часов появился Барков.

— Товары в эту ночь не завозили и не должны были завозить. Оказывается: хоть универмаг еще не открыт, большинство товаров уже на складе.

— Интересно, — сказал Ратанов, — значит, могла быть попытка на кражу. Могли быть воры.

— Могли.

— А Джалилов был вором…

Барков поморщился, покачал головой.

Забежал Олег Рогов.

— Ну и Анастасия Ивановна, она же тетя Настя Барыга!

— Что?

— Ей лет под шестьдесят. Хитрющая-прехитрющая… И все время сушки жует. Ты, говорит, сначала, мил человек, узнай, почему мне пенсию за июнь не принесли, а потом я тебе все расскажу, что спросишь. Хорошо, думаю, пусть будет так. Звонил, звонил в собес — все занято. А она все сидит, сушки грызет. «Знаете, говорю, Анастасия Ивановна, вам придется самой туда сходить». А она мне: «А ты, мил человек, погоди маненько и опять позвони». И снова за сушки.

Ратанов нетерпеливо завозился на стуле.

— Все-таки? Покупала она рубашку у Джалиловой?

— Покупала. Еще зимой.

— Где эта рубашка?

— Продала и очень недавно. На днях. Продала на рынке молодому человеку в сапогах. Интересная деталь: покупатель этот с ней поздоровался. Говорит: «Ты ведь, бабка, из Шувалова? Я тебя знаю». Она действительно родилась в Шувалове, это километрах в тридцати к северу… Сестра ее и сейчас там живет…

— Она знает его?

— Говорит, нет. Может, говорит, вырос он или уезжал куда. Да, и еще он спросил у нее, краденая ли рубашка. Она говорит: нет, брата, говорит, Майки Джалиловой с тупика…

— Странно.

Вошел Карамышев.

— А не могло так быть, что Джалилов своим вопросом натолкнул сестру на нужный ему ответ? А с Настей они могли заранее договориться…

Карамышев, как всегда, пробовал доказательства «на разрыв», с разных сторон. Но Ратанов чувствовал, что сейчас его сомнения напрасны — дать себя обмануть Карамышев не мог.

— Ты будешь разговаривать с Настей? — спросил Ратанов.

— А как же!

— Она здесь.

Карамышев вздохнул.

— Многое решит опознание. А ты знаешь, как я не доверяю опознанию!

В дверь тихо постучали.

— Да! — крикнул Ратанов.

Никто не входил.

Ратанов подошел к двери и отворил ее. На пороге застыл красивый черноглазый паренек лет двадцати двух. Лицо у него было матовое, нежное, а над верхней губой, как у женщины, была родинка. Только руки, как заметил сразу Ратанов, были тяжелые и крепкие. И черная челка падала на лоб не прямо, а чуть приподнималась на виске, как говорят, «корова лизнула».

— Вы ко мне? Заходите, садитесь.

— Я оформляюсь на работу в милицию. Хочу в уголовный розыск. И меня прислали из отдела кадров на беседу.

Он присел на край стула, сложил руки на коленях, видимо, приготовился экзаменоваться.

«Завтра такой вот мальчик придет вместо Андрея, — подумал Ратанов, — такова жизнь».

— Так-так… А сейчас вы где работаете?

— Работал я на заводе, учусь в заочном юридическом институте.

— Почему же именно в уголовный розыск? Как вас зовут?

— Лоев. Валерка.

— Валерий, — поправил Ратанов. — Так почему же именно в розыск?

— Нравится мне уголовный розыск. Слышал я много, читал.

Ратанов вдруг подумал, что в отделение может прийти юноша, который представляет себе их трудную, подчас однообразную работу только блестящей дуэлью умов, интересной и опасной игрой мужественных и хладнокровных людей. Вот дружинники видели эти затянувшиеся дуэли, знали, что хотя, держась за ниточку, можно распутать весь клубок, найти эту ниточку — ох! трудно… Нет, не такого паренька Ратанов хотел видеть вместо Андрея.

Вошел Егоров и молча сел у стола. Потом спросил вполголоса:

— К нам?

— Угу.

— Знаешь, дорогой, — обратился к нему Егоров, — послушай меня внимательно. Не решай сразу! Подумай: хватит ли у тебя духу, чтобы, несмотря ни на что, любить эту работу? Тяжело работать, когда работа разонравилась, но кое-где это все-таки можно. А у нас без любви работать нельзя ни дня: преступления нехотя не раскроешь. Это все равно что воевать, не зная за что… И я скажу тебе по секрету — не все из нас пошли бы сюда снова, если бы пришлось начинать жизнь сызнова. А что значит каждый раз сомневаться в себе, когда преступление не раскрывается! Ты же места себе не будешь находить! Вот я — седой! Вся моя жизнь прошла в розыске, а сколько раз я и сейчас мучаюсь, думаю о себе — неспособен, не могу… Ты, кстати, женат? Родители есть?

Теперь парень не сомневался в том, что его не возьмут.

— Не женат. А из родителей — мать только. Отец погиб. В Парюжском районе… Может, вы знаете, там они похоронены в сквере, у исполкома. — Голос его зазвучал тихо и выражение лица изменилось.

«Нет, он ничего», — подумал Ратанов.

— Он был начальником райотдела. Лоев.

— Ты — сын Ивана Егоровича? — удивленно поднялся Егоров. — Как тебя зовут?

— Валерий.

— Правильно. Валерка.

Появился Гуреев, нетерпеливо затоптался у дверей.

— Хорошо, Валерий, — кивнул Ратанов, — мы еще посоветуемся, но, по всей вероятности, будем работать вместе.

Парень густо покраснел.

— Я беседую с соседями Джалилова, Игорь Владимирович, — сказал Гуреев. — Вы не хотите с ними еще поговорить?

— Пусть заходят.


А день все тянулся и тянулся, нескончаемо долгий, нерадостный, беспросветный. И казалось, прошло не менее ста таких же длинных серых дней, пока наконец Карамышев, Альгин, Шальнов и Сабо не выехали на «победе» к монастырю. На второй машине за ними уехали еще несколько человек, в том числе Джалилов с оперативниками.

Ратанов и все, кто еще остался в его отделении, ждали их возвращения в кабинете Ратанова. Разговаривать не хотелось. Ратанов включил радио, слушали последние известия… На юге страны снимали урожай. В Сибири заканчивали перемычку великой реки. Тяжеловес Леонид Жаботинский установил новый рекорд по сумме многоборья.

Около двенадцати часов в коридоре раздался топот ног. Гуреев выключил радио. Не менее десяти человек быстро шли по коридору к кабинету Ратанова. В кабинете все встали, даже те, кто успел задремать. Открылась дверь.

— Ну? — вырвалось у Ратанова, но он уже видел унылое, сразу обвисшее лицо Веретенникова.

И тут Ратанов почувствовал, словно что-то оборвалось в слаженной большой машине, не останавливавшейся ни на минуту все эти дни: словно лопнул какой-то привод, приводивший в движение механизмы.

Все еще что-то говорили, двигались, садились и вставали. Звонил подполковник Макеев. Барков отвез Джалилова на машине домой. Прощались оперативники.

Андрея уже ничто не могло оживить.

Это понимал каждый.

Это был конец.

Потом они остались впятером: Альгин, Веретенников, Шальнов, Карамышев и Ратанов.

— Жаль, что мне на сессию уезжать, — сказал Шальнов, — я бы все-таки занялся Джалиловым.

— Обвел он нас вокруг пальца, а теперь смеется над нами, — поддержал Шальнова Веретенников.

— Что это за несерьезные разговоры, — вспыхнул вдруг Альгин, на скулах у него заиграли желваки. Он встал с дивана, пригладил на груди китель и каким-то официальным, даже торжественным шагом, ничего больше не сказав, вышел из комнаты. Вскоре ушли Веретенников и Шальнов.

Ратанов и Карамышев слышали, как Шальнов бормотал в коридоре «Когда бы жизнь домашним кругом я ограничить захотел». Этот отрывок на экзаменах спрашивали наизусть.

— Пойдем ко мне ночевать, — сказал Карамышев, — мои на даче живут…

— Не могу. Может, ночью понадоблюсь.

Перед самым его уходом позвонил Альгин.

— Один?

— Один.

— Не могу я терпеть нытья, боязни смотреть в глаза фактам. Настроение плохое?

— Плохое.

— Мне здесь жена книгу подает, говорит прочти Игорю Владимировичу. Ты слушаешь?

— Слушаю.

— Слушай: «Какое б море мелких неудач, какая бы тоска ни удручала, руками стисни горло и не плачь, засядь за стол:..»

— «И все начни сначала». Симонов. Большой ей привет.

12

Он спал мало.

Едва ему удалось забыться, как зыбкий, отрешенный от действительности мир заполнился голосами. Лиц говоривших он не видел и слов не мог разобрать. Голоса усиливались, приближались, словно кто-то неистово и бессмысленно крутил рукоятку радиоприемника. С хрипом и свистом голоса проносились мимо Ратанова, не задевая его, пугая только своим знакомым ритмом. Сквозь сон Ратанов почувствовал фантастически извращенный ритм допросов: вопросы — ответы, вопросы — ответы…

Допросы всегда снятся следователю, как машинисту шпалы, а трактористам и комбайнерам борозды в поле.

А потом он вдруг увидел во сне Дворец спорта. Ослепительно освещенный ринг, легкие неслышные тени боксеров. Темный невидимый зал гудел и дышал гулким деревянным стуком. Этот гул становился с каждой минутой все громче и громче и заполнял зал до краев.

— Данте! — раздался вдруг тонкий, писклявый голос почти над ухом у Ратанова. — Данте Кане!

Ратанов увидел вдруг, как итальянца Данте Кане уже прижали к канатам, и противник «кормит» его с обеих рук быстрыми короткими боковыми ударами, хлестко и резко.

— Рата-а-а-нов! — снова закричал тот же голос. — Рата-а-нов!

И Ратанов почувствовал, что на ринге он сам. И он, и его противник чуть раскачиваются в резких обманных движениях. Стерегут друг друга. Вот Ратанов находит удобный момент, легко выбрасывает вперед левую руку и попадает в перчатку, он бьет своим любимым боковым ударом с дальней дистанции — раньше этот удар называли «свингом», — опять подставленная перчатка. Заканчивается раунд. Все кричат его фамилию. Он бьет — и все мимо, мимо, мимо…

Качается невидимый зал, а он бьет и бьет впустую.

Обессиленный открыл он глаза. Над ним стоял человек.

— Товарищ Ратанов, — смущенно повторил проводник розыскной собаки Морозов, — меня дежурный прислал — вы просили машину пораньше…


Солнце еще только поднималось за аккуратными разноцветными кубиками корпусов, дымился влажный асфальт и плыли сквозь создаваемые по пути водопады две одинаковые, точно родные сестры, поливальные машины.

Позади дома было прохладно. Каменистый грунт был взрыхлен, чтобы ничего не напоминало  н и  о  ч е м. Но Ратанов уже видел то место. Он увидел его сразу, как только свернул за угол дома. Земля здесь была чуть темнее, и камни были убраны.

Прошло всего три дня, а Ратанову казалось, что миновал месяц с того дня, когда впервые они приехали на рассвете к этому дому, к этому громадному котловану, к этому старому рельсу, вбитому неизвестно для чего в щебенку и шлак.

С того дня здесь больше ничего не изменялось. Черная, окрашенная краской решетка бетонированного колодца глухо взвизгнула, когда Ратанов приподнял ее и привалил к стене дома. И доски, которыми была зашита внутренняя, ближняя к зданию, стенка колодца, были такими же свежими и влажными, как в то утро.

«За этими стенками, — спокойно рассудил Ратанов, — должен быть проход в подвал, а может быть, и в магазин». Сердце его первое отметило верную мысль и забилось чуть быстрее, самую малость. Почему он сразу тогда об этом не подумал? Говорят, что каждое преступление можно раскрыть, потому что ни один преступник, какой бы он опытный ни был, не может предусмотреть всего. А какой рок тяготеет над следователем, может ли он предусмотреть все? «Это ничего, что вход в магазин с другой стороны, их склад наверняка тянется сюда».

Он вспомнил нераскрытую февральскую кражу из центрального универмага — она случилась, когда он был в отпуске, — но там было по-другому… «Надо еще искать преступника в Шувалове, может, кто-нибудь его вспомнит! Может, сразу скажут: «Да это ведь вот кто!»

Мимо Ратанова все чаще и чаще стали проходить люди, и вдруг он заметил, что все это время ходит взад и вперед от угла дома к углу, что с двух балконов за ним наблюдают несколько человек, а вслед за ним, почти вплотную, ходят от угла к углу маленький мальчик и девочка лет пяти. Он взглянул на часы — была уже половина девятого. Он вспомнил об Ольге Мартыновой, об Игорешке, о траурных венках и повязках и почти бегом побежал к машине.

В дверях горотдела он столкнулся с Шальновым.

— Рубашку нашли. Всю в крови. По всем приметам — рубашка-то Джалилова. Зря его отпустили — Веретенников прав. Какой-то спекулянтке поверили… Шувалове она зачем-то приплела… Венок наш Рогов понесет и Тамулис. Сами попросили… Последний долг.

Ратанов вдруг услышал в голосе Шальнова слезы.

Но разговаривать было уже некогда — по лестнице в окружении милиционеров спускался маленький, чистенький, серьезный Игорешка Мартынов.


Город хоронил Андрея Мартынова.

Был почетный караул, траурные венки и повязки.

На грузовике с откинутыми бортами, на руках у молодой женщины сидел маленький мальчик и смотрел на музыкантский взвод.

А за ровным прямоугольником синих форменок по тротуарам и мостовой шли люди. Те, кто знал Андрея Мартынова, с кем он учился в университете, с кем играл в футбол, для кого не спал ночами.

Шли хмурые, расстроенные ребята с гражданского аэродрома, депутаты горисполкома, рабочие самого крупного комбината — имени Ленина, первые потребовавшие расстрела убийцы, шли воспитанники детской воспитательной колонии, студенты, журналисты.

И дружинники, которые хорошо знали Андрея.

И люди, которые до этого дня ничего не слышали о Мартынове.

Шли и те, кто думал, что жизнь дается человеку всего один раз и поэтому никогда не надо лезть на рожон.

Был траурный митинг и прощальный салют.

И красная звезда на фанерном обелиске.


Вечером Ратанов зашел в кабинет Мартынова. Дощечку с его фамилией уже сняли, а за столом Андрея сидел Гуреев. Тамулиса и Баркова не было. На столе перед Гуреевым громоздилась пирамида разноцветных картонных папок, бланков и неразобранных бумаг. Перебираясь в другой кабинет, Гуреев взял с собой свой письменный прибор, черную пластмассовую пепельницу, настольный календарь. И все это вместе со множеством ручек, разноцветных карандашей, скрепками и кнопками лежало на стуле рядом с письменным прибором Андрея и его настольным календарем. А фотографии, что лежали у Андрея под стеклом, Гуреев положил пока на стол Тамулиса: Ольга с Игорешкой на фоне белого парохода и вид заснеженной деревенской дороги.

Ратанов взял со стола фотографии.

— Жалко Андрюшу…

В горле сжало. Ему вдруг захотелось услышать голос Гуреева.

— Да, — подумав, сказал Гуреев, — глупая смерть.


Егоров и Барков на кладбище не попали. Ратанов был неумолим. Он послал их в Шувалово — убийца, несомненно, бывал в Шувалове, если знал Настю Барыгу.

Машина подбросила их к разъезду. Там они пересели в дрезину. Стальная нитка узкой колеи тянулась через леса к северу. Егоров быстро заснул и тяжело храпел, привалившись к плечу Баркова.

А Барков, засыпая, смотрел в окно. Совсем рядом сплошной стеной стоял лес. Проплывали мимо высокие штабеля деловой древесины, груженые лесовозы, тракторы. Промелькнула эстакада.

Дальше начались Большие Лихогривские болота, трясина.

Барков смотрел в окно и думал об Андрее. Здесь, во мшистой сырой чащобе лихогривских болот, тоже стояли деревья. Могучие вековые пихты. Они росли в безмолвии и сумраке сто, а может быть, и двести, и триста лет, и будут еще расти очень долго, когда не будет уже ни Баркова, ни Егорова, долго-долго, пока не сгниют на корню, не став ни половицами новых домов, ни шпалами дальних путей.

13

Высокий неторопливый мужчина вышел из дома, несколько раз оглянулся по сторонам и не спеша направился к автобусной остановке. Свернув за угол, он закурил и несколько минут стоял, пряча обгорелую спичку назад, в коробку, разглядывая тем временем всех, кто шел за ним к автобусной остановке. Потом он перешел на противоположную сторону улицы, прошел одну остановку пешком и сел в автобус, идущий к вокзалу.

Он прошел на перрон, купил в ларьке стакан лимонаду и бутерброд с рыбой и стал есть, размеренно запивая кусочки рыбы лимонадом. «Граждане, встречающие пассажиров…» — наконец произнес в репродукторах мягкий женский голос.

Мужчина опрокинул в рот последний глоток лимонада, аккуратно стряхнул с губ хлебные крошки.

На первый путь медленно прибывал московский поезд. Хлопали тамбурные задвижки, из-за спин проводников высовывались нетерпеливые радостные лица. Встречающие, качая букетами цветов, устремились к окнам.

Мужчина оказался в самом центре вокзальной суеты; он спокойно и равнодушно смотрел по сторонам, пока взгляд его не остановился на группе молодых людей с чемоданами и рюкзаками.

— Друг, — остановил он одного из них, — у тебя билет не сохранился? Выбросил я свой — теперь к командировке нечего приложить.

Он подошел к ним, высокий, выше любого из них на голову, спокойный, сильный. В голосе его звучала обязательная нота.

— Пожалуйста, — сказал тот, — мне он не нужен.

— Благодарю.

Только теперь он понял, как сильно нервничал все эти дни, пока не уехал благополучно Черень, пока не достал себе этот спасительный билет. Он прошел к камере хранения, получил свой чемодан и теперь уже совсем медленно двинулся в город.

Да, теперь он мог успокоиться. Впервые с той минуты, как завизжала над его головой проклятая решетка над люком, у магазина. Счастье, что он посадил Череня под куст у самого угла дома, а не на той стороне улицы, как предлагал Черень! С того дня он не мог спать, только валялся на диване, каждую минуту ожидая, что за ним придут. Но теперь все. С Черенем, конечно, воровать вместе нельзя. Если вместе их поймают — в ы ш к а. А так: что было, то было и должно травой порасти. Друзей, конечно, он себе найдет. Черт с ним, с Черенем. Ц ы г а н с к а я  г о л о в а! И с телефонным звонком в милицию — ловко, «вложил», уезжая, какого-то  ф р а е р а. На Череня положиться можно: если что, ему расстрел обеспечен — он бил, мало ли что я крикнул! У него своя голова на плечах! Да и кто это слышал!

Еще издалека он увидел, что на перекрестке что-то случилось. Люди стояли на краю тротуара, сновали и проталкивались вперед юркие пацаны.

Он протиснулся в первый ряд, вперед, к самому концу тротуара. Толпа сзади колыхнулась и сдавила передних. Пути назад уже не было. И в это время раздалась совсем рядом плавная печальная мелодия. Он быстро обернулся назад, но выбраться было уже нельзя. За ним плотной стеной стояли люди.

Из-за угла медленно приближался эскорт милицейских мотоциклов. Синие, вычищенные до блеска машины медленно шли в ровном торжественном строю.

Мужчина с билетом сразу оторопел, обмяк, хотел схватиться за кого-то рукой. Рядом с ним беззвучно всхлипнула женщина и вцепилась зубами в носовой платок.

— Неужели за это не найдут и не расстреляют? — сказал кто-то сзади.

Пот мгновенно выступил на его теле, рубашка в минуту стала совсем мокрой и холодной. Озноб охватил всего его целиком. А толпа напирала и напирала на него сзади. Он опустил чемодан кому-то на ноги, казалось, еще секунда — и его выбросят с тротуара к мотоциклам, туда, где за шеренгою венков сурово и плавно плывет машина с откинутыми бортами.

— Мальчик-то, мальчик-то, — шептала женщина рядом, — совсем еще глупый…

Мокрая холодная рубашка стягивала кожу.

Солнца не было. Косые серые облака дергались во все стороны и хлопали, как простыни на веревке.

Мимо него в каком-то метре шел молчаливый строй: милиция, дружинники, сотни и сотни его смертельных врагов. И пока они шли, он, не отдавая себе отчета, спиною пытался вползти обратно в толщу людей, на тротуар.

Среди людей в гражданском мелькнуло несколько знакомых лиц. Короткие пристальные взгляды, по которым воры и сыщики безошибочно узнают друг друга в самой гуще народа…

«Попался», — застучало в голове.

Его заметили.

Когда он выкарабкался из толпы, к нему подошли двое в гражданском, один был еще совсем пацан — челку на виске словно корова лизнула. Их он раньше не видал, но сразу понял, кто они.

— Здравствуй, Варнавин, — немного высокомерно и брезгливо поздоровался с ним старший, черный, с большим тонким носом и маленьким ртом. — Что это тебя давно не видно было?

Черные узкие глаза  т и х а р я  беспокойно шарили по лицу, рукам, одежде Варнавина.

— Меня три месяца не было… — Он взял себя в руки. — «Шабашничал» в деревнях. Где сарай поставишь, где что…

— Когда приехал?

— Вот. Еще до дома не дошел. Так с чемоданом и застрял. И билет еще цел.

— Ну-ка, покажи билет…

Гуреев внимательно посмотрел компостер и сразу потерял интерес к разговору.

— Давай на работу устраивайся, а то, как тунеядца… Живо…

— Это — обязательно. Немного отдохну и на работу. — Он стоял перед ними здоровый, большой, со взмокшими от пота волосами и в мокрой рубашке, и ему хотелось еще говорить и говорить с ними.

— Я на механический завод. Примут меня?

«Это только в кино так, — думал он уже потом, спокойно идя по улице, — испуг на лице, холодный пот и все такое прочее. В уголовном деле нужны доказательства. — Он подмигнул еще не старой женщине на углу, торговавшей пивом. — В городе меня никто не видел. А билет — вот он! Нужно не потерять!»

У самого дома он неожиданно столкнулся с Джалиловым.

— Ты? Откуда? Ты ведь питерский…

Они вместе были на Ванине, потом на Большой стройке.

— Волчара? — удивился Арслан.

Варнавин ощерился.

— Ты повидай меня на днях. Или лучше я забегу. Ты где остановился? — А про себя подумал: «Чем не замена Череню?»


Арслан шел домой, весь отдавшись нахлынувшим воспоминаниям. Они не терзали его уже давно, с зимы. Даже находясь в течение суток в горотделе, в качестве подозреваемого, он думал только о том, чтобы доказать свою правоту. И больше ни о чем.

Теперь перед ним снова была зона. Гаревая дорожка к вахте. Кораблик в тот, на всю жизнь запомнившийся вечер, когда он узнал вынесенный ему Волчарой и другими приговор. Увидел и торжествующее довольное лицо Волчары, когда он передавал ему, Арслану, решение  с х о д к и.

«Это — не наш человек!» — сказал Волчара о Кораблике…

Волчара был жив и свободно ходил по улицам.

Волчара предложил ему повидаться.

А затравленный им Кораблик метался между бараками, разорвав на груди майку, ожидая в любую минуту последнего страшного удара…

Глава вторая ТАКАЯ РАБОТА

1

— Идиотизм какой-то! Ну, не найду я эти проклятые простыни! Что, мир перевернется? Подумать только: лейтенант Тамулис пытается отказать в возбуждении уголовного дела по краже семи старых простыней! Каков, а? Нет, честное слово, мы так увязли в этой уголовке, что нормальным людям, наверное, кажемся идиотами.

— Не устраивай истерики, Алик, — сказал Барков, — выпей воды и возьми себя в руки. Или пойди в кабинет Шальнова и приляг на диван, а я принесу тебе грелку и вечерние газеты.

Разговор с Ратановым расстроил Тамулиса не на шутку. Барков понял это сразу, когда, вернувшись в кабинет, Тамулис тщательно поправил бумаги на своем столе, но не сел, а молча, не обращая ни на кого внимания, отошел к окну. Несколько минут он стоял так, барабаня пальцами по стеклу, затем круто повернулся к сейфу и ворча стал шарить по карманам в поисках ключей.

Рабочий день первой смены заканчивался. Гуреев убирал со стола. Напротив, в клубе «Красный текстильщик» зажглись огни: прядильщицы, ткачи, поммастера собирались на эстрадный концерт.

«Лето — лучшее время для путешествий, — вспомнилась Тамулису реклама у подъезда вильнюсского агентства Аэрофлота. — Пользуйтесь современными турбовинтовыми самолетами…»

— А что? Тамулис прав, — вмешался в разговор Гуреев. — На простыни раньше никто и внимания не обратил бы. Я помню, как мы сняли группу «Микадо» — двадцать пять ограблений! Сорок четыре квартирные кражи! Я тогда часы получил и оклад!

— А вы тогда «Платона» не брали — восемь ограблений и одно раздевание пьяного? — Барков оседлал своего любимого конька. — А «Герострата» — поджог Клуба? Похитителя велосипедов и детских колясок по кличке «Эпикур»?

— Это, наверное, до меня…

В кабинет вошел Егоров.

— Кому-то стало скучно работать в розыске?

Егоров знал, что после каждого периода напряженной работы в отделении неизбежно наступает состояние своеобразной разрядки. Сказываются последствия недоспанных ночей, длительное внутреннее напряжение. И все, что еще вчера подавлялось необходимостью точно и неукоснительно следовать приказу, полностью отдавать себя в чужое распоряжение, во время разрядки всплывало на поверхность.

На несколько дней люди как будто преображались.

Друзья бранились по пустякам, ничто не вызывало интереса. Сотрудники, которые еще несколько дней назад, после восемнадцатичасового рабочего дня непременно задерживались еще хотя бы на несколько минут, чтобы зайти в дежурку, теперь сразу же после обеда начинали подгонять взглядом стрелки часов. Дневные планы не выполнялись, на совещаниях люди дремали, хотя никто не задерживался на работе даже на пятнадцать-двадцать минут. Так продолжалось дня три-четыре. И в эти дни было до крайности тяжело поднимать людей на поиски прозаического воришки, сдернувшего несколько простыней с веревки.

Егоров все это отлично понимал, и в дни разрядок бывал спокойно добродушен.

— Так что вы расшумелись? — спросил он. — Даже в коридоре слышно.

— Меня эта кража простынь доконает, — ответил Тамулис. И добавил: — Сначала простыни, потом портянка пропадет, баночки из-под ваксы.

— А ты не сваливай все в кучу. Произошла кража белья. Нет, ты скажи, зачем тогда нужен уголовный розыск?

Тамулису вопрос не понравился. Он уткнулся в бумаги, всем своим видом показывая, что не собирается дальше участвовать в дискуссии.

— Если ты мне тоже скажешь, что работа эта грязная, но ее нужно кому-то делать, и только поэтому ты здесь, я все равно тебе не поверю…

Барков примирительно сказал:

— Тамулис у нас романтик. Он за романтикой и пришел.

— Романтика уголовного розыска — это единственно исполнение служебного долга в трудных условиях.

В уголовном розыске спорят о романтике не меньше, чем в литературном институте.

Егоров был уверен в справедливости своих мыслей, хотя чувствовал, что сказал не те слова, которые сейчас нужны Тамулису. Сказал лишь потому, что в кабинет вошел Лоев: оп работал в отделении меньше месяца.

Тамулис неожиданно отложил бумаги:

— Ну, а вообще, романтика? Ремарк, Хемингуэй?

— Надеюсь, тебе не придется разъяснять, что это два разных писателя? — вежливо осведомился Барков.

— Нет, — сказал Тамулис. — Хемингуэй — автор двухтомника, которого ты мне не вернул до сих пор. А Ремарка я, к счастью, тебе не давал…

— Как тебе сказать… Там больше романтика неудачников, снобов. Понимаешь? А у нас романтика… цели.

— Раскрытие кражи семи простынь — романтично? — поддел Барков.

Егорова спас телефонный звонок.

— Тамулис, — сказал дежурный, — здесь карманника привели… Потерпевший есть, а свидетелей нету…

— Замечательно, — процедил Тамулис, — чудесно все складывается!


Ратанов тоже переживал разрядку.

Он сидел за своим старым канцелярским столом и думал, что все преступления, которые он расследовал до сих пор, дались легко или раскрылись случайно.

Что он сделал за этот месяц? Он хорошо провел «подчистку» участка. Сделал все, чтобы выявить очевидцев. На его месте это сделал бы любой. Принимать это в расчет нельзя. Не дал сбить себя с толку разными теоретически вероятными версиями, которые мог придумать десятками любой расторопный третьекурсник с юрфака? Это — тоже не заслуга. А что в активе? Показания Сабо?

В Шувалове ничего не нашли, только сестра Насти Барыги подала Егорову отвертку. Эту отвертку дал Барыге мужчина, купивший рубашку Джалилова, вместо десяти-пятнадцати копеек, которых у него не хватило, а она отдала ее сестре. Рубашка?! Почти ничего!

Почему он стал начальником розыска? Из-за оклада? Хотел, чтобы ему никто не мешал? Или думал, что сможет дать сто процентов?

Ратанов вспомнил, как еще в Москве, студентом, экономя время, он ежедневно пробегал подземный переход в метро с площади Свердлова на площадь Революции. Переход некруто заворачивал сначала влево, потом вправо, и каждый раз Ратанов двигался до начала поворота вдоль левой стены, но не сворачивал, как все, а шел по диагонали к правой и там делал поворот на девяносто градусов. Так он выигрывал несколько метров, десятые доли секунды. Он твердо придерживался тогда своего распорядка: идти — как можно быстрее, поднимаясь по эскалатору — читать, спускаясь — сбегать… Сейчас он тоже делал все, выполняя свой план, но этого было недостаточно.

Ратанов сидел за своим старым канцелярским столом и со всей очевидностью понимал, что ему никогда не раскрыть убийство Андрея.

Ему вдруг захотелось пойти к кому-нибудь, поделиться своими страхами. Но Альгина в отделе не было. Отлежав две недели в госпитале с осложнением после ангины, он уехал с женой и детьми в отпуск в деревню. Генерал был в Карловых Варах. Шальнов «завалил» литературу и вернулся в отдел очень обиженный. Карамышев?

«Нет, нет, нет, — хлопнул он ладонью по своему столу. — Нельзя распускаться, нельзя ныть, нужно терпеливо, настойчиво делать свое дело… Делать свое дело. Делать свое дело».

Он несколько раз повторил это вслух.

«Мы просто устали, — подумал еще Ратанов, — нужно поставить точку, закончить эту первую серию. Чтобы ничего не тянулось. Дать всем отгул, два дня полного отдыха. Всем — за город, на речку, в лес! Что бы ни сказал Шальнов! И поехать самому. За Ролдугу, на речном трамвае… Можно взять Игорешку, Ольга ехать откажется…»

Разговор возобновился у них ночью, когда, кроме Тамулиса, Баркова и Егорова, никого уже не было.

— Ты понимаешь, Алик, — начал Егоров, — конечно, работать над трудной и большой кражей интересней, чем над кражей простыней. Но ты не забудь: чем больше украдено, тем больше ущерб, тем больше чье-то горе! Или убийство! Да я с радостью не прикоснусь в жизни ни к одному интересному делу, если буду знать, что убийства от этого прекратятся. Ты понимаешь, какое это кощунство мечтать о «большом деле»!

— Я тоже не хочу преступлений, — сказал Тамулис, — но они есть. И когда я работаю над «большим делом», я и больше полезен людям.

— Ты и так полезен. И чем меньше преступлений, тем, значит, больше от нас пользы. Не забудь, что работая над конкретным делом, ты работаешь одновременно и по тем делам, которые могли возникнуть, но не возникнут.

— Выходит, если у меня нет дел, — не сдавался Тамулис, — значит я приношу самую большую пользу и не зря получаю зарплату?

— Если у тебя не будет дел, значит, ты будешь просто бездельником. Мы говорим о преступлениях. А дел у нас много — борьба за молодежь, борьба с рецидивом, перевоспитание…

— Ну, а как же все-таки с романтикой? — спросил Барков.

— Я так думаю: романтика это когда человек в борьбе, в трудностях, наперекор всему, выполняет свой человеческий долг.

Снова позвонил дежурный:

— Барков еще здесь? Пусть срочно спустится в дежурку… Его по 02 спрашивают…

Барков быстро сбежал по лестнице, взял телефонную трубку.

— Это Барков? Это Джалилов. Такое дело. — В трубке что-то хрипело и царапало. — Вы Волчару знаете? Так вот, сегодня будет кража из магазина в деревне Барбешки… Волчара с Гошкой-пацаном…

— Помешать им нельзя? Отговорить? Перенести?

— Они все равно пойдут. Там завмаг болеет… Они еще заедут за мной в конце смены.

— Ты не ходи! Во сколько кончаешь работу?

— В два… Мне там делать нечего — хватит!

— Сможешь позвонить еще к концу смены?

— Позвоню. В конторке никого нет.

— Давай.

Положив трубку, Герман побежал наверх. В дверях он обернулся к дежурному:

— Срочно машину за Ратановым, мы ему сейчас позвоним на квартиру, быстрее!

Егоров закрывал сейф, когда он и Тамулис услыхали в коридоре топот Баркова.

— Волчара идет на магазин! — задохнулся он.

2

Телефонную трубку, как обычно, подняла жена Шальнова и пошла будить мужа.

— Волчару вы знаете. — Егоров старался говорить спокойно. — Сегодня в два часа ночи он собирается на кражу магазина в деревню Барбешки. С ним идет Гошка, молодой, сын врача. Позвонил Джалилов.

— Этого нам еще не хватает. — Шальнов чертыхнулся. — Джалилов может нас провоцировать… Хочет выслужиться перед  о р г а н а м и, замазать участие в убийстве…

— Не думаю.

Тамулис и Барков с двух сторон прильнули к трубке.

— Постой, Егоров, Барбешки — это ведь за чертой города, на территории райотдела… Чего же мы головы ломаем? Звони Максимову.

— Они уже ничего не успеют сделать. Людей им не найти, а выезжать нужно минут через пятнадцать…

— Вот черт!

Все они прекрасно понимали муки Шальнова.

…Инструкция на этот счет предельно ясна и лаконична. Узнав о готовящейся краже, работники милиции должны во что бы то ни стало помешать совершению преступления. Но предупредить кражу можно по-разному: можно просто, как будто случайно, появиться у магазина, и преступники, особенно, если они впервые идут на преступление, откажутся от него и, может быть, навсегда. И можно взять преступников с поличным. Поймать при попытке совершить кражу или с орудиями совершения преступления, устроить засаду. И это слово «засада» Шальнов больше всего боялся произнести. С точки зрения некоторых теоретиков, человек, находящийся в засаде, своим поведением создает условия для совершения преступления.

— Да… Мало с нас дела Румянцева…

Шальнов имел в виду не кинофильм: милиционер Румянцев во время дежурства на стадионе пытался скрутить руки разбушевавшемуся хулигану и тот, вырываясь, вывихнул себе кисть руки. Румянцева уволили из милиции.

Егоров нервничал.

…Неужели невзначай подъехать к проходной завода к концу смены и, увидев там Волчару и Гошку, проверить у них документы? Предупредить это преступление, чтобы Волчара через месяц, тщательнее подготовив, совершил другое, более серьезное?!

— Кто разговаривал с Джалиловым?

— Барков.

— Пусть Барков позвонит на квартиру к подполковнику Макееву и доложит сам, — подумав, сказал Шальнов. — Разрешение на такую операцию в компетенции руководства управления…

В душе он был за засаду, но это было хлопотливо и небезопасно.

— Хорошо. — Егоров мгновенно нажал пальцем на рычаг и передал трубку Баркову: — Звони Макееву.

Около двух часов ночи минутная стрелка, прыгая по циферблату больших стенных часов, издает обычно резкие, довольно громкие щелчки.

— И когда Шальнова от нас возьмут? — посетовал Тамулис. — Видимо, до пенсии тянут…

— Ну, это недолго, — не упустил случая Барков, — вот Тамулиса до пенсии тянуть…

Егоров их не слышал.

«Задерживать Волчару по дороге, недалеко от магазина? Ломик он бросит. Других улик нет. Какая ухмылка будет на его лице? Он может сказать, что любит пение ночных птиц или собирает гербарий. И они будут вынуждены его отпустить, потому что доказать попытку совершить кражу из магазина не смогут. А Гошка, загипнотизированный Волчарой пацан, тоже осмелеет, на прощанье щелкнет каблуками, вытянет руки по швам, иронически склонит большую низко остриженную голову…»


У Макеева долго не брали трубку, наконец раздался сонный голос:

— Я слушаю, Макеев.

Барков стал докладывать.

— Картошки? — удивленно переспросил подполковник. — Какие картошки?

— Барбешки! Деревня Барбешки, за рекой, примерно в десяти километрах от города… Волчара — опасный рецидивист, он недавно вернулся в город. Мы будем брать его так, чтобы на этот раз он не смог вывернуться… Сейчас приедет Ратанов…

— Так, — коротко сказал Макеев и положил трубку.


Егоров потушил в кабинете свет, и они спустились в дежурку встречать Ратанова.

Скоро во дворе хлопнула дверца машины, и в дежурку вошел Ратанов, в синем плаще, без кепки, бодрый, стремительный, уже загоревшийся идеей поймать Волчару.

Егоров взял его за рукав. Было похоже, что отец советуется с сыном.

Ратанов быстро вошел в курс событий, и решение Егорова показалось ему вначале совершенно очевидным. Но уже через минуту Ратанов нахмурился.

— А что сказал подполковник?

— Дал свое «добро».

— И все-таки, — глядя куда-то поверх головы Егорова, раздумывая, сказал Ратанов, — мы едем в засаду… В засаду! Знаешь, как это выглядит иногда со стороны?

— Могут обвинить в нарушении соцзаконности. — Егоров взглянул на его мокрые от дождя волосы, на чуть сузившиеся зрачки, на знакомый ратановский жест — он как будто засучивал рукава плаща. — Но мы должны делать по совести, а не думать, как это выглядит со стороны! Так?

— О чем говорить? — недоуменно пожал плечами Тамулис, его верхняя губа возмущенно оттопырилась. — Ведь Павел Федорович дал свое согласие!

Самый молодой работник горотдела Август Тамулис называл руководителей управления только по имени-отчеству.

— Ты прав, — после паузы сказал Ратанов, — другого мы делать не должны. Да и нет уже времени. У меня, между прочим, такая мысль: дадим убежать Гошке и возьмем одного Волчару. В сущности, Гошка без Волчары никакой опасности не представляет. Подумаем еще. Тамулис едет с нами, а ты, Герман, — Ратанов повернулся к Баркову, — будешь разговаривать с Арсланом по телефону. И заготовь все для обыска на квартире Волчары. Понял?

— Понял, что остаюсь здесь. Ни пуха, ни пера…

Поднявшись к себе, Барков погасил в кабинете свет и лег грудью на подоконник. Он увидел, как на секунду осветилась изнутри «победа», когда в нее садился Егоров.

Машина пересекла освещенный прожектором прямоугольник двора и выехала за ворота.

3

На переправе Ратанов нервничал: он боялся попасть на один паром с такси, на котором поедут преступники. Милицейская «победа» стала поперек парома, чтобы съехать с него первой. Паромщики не торопились: хотели захватить побольше самосвалов с бетоном.

Когда Ратанов совсем уже потерял терпение, паром наконец тронулся с места и поплыл против несильного течения. Сквозь пелену мелкого ночного дождя не было видно ни воды, ни неба. Река только угадывалась в негромких равномерных всплесках воды. Минут через десять паром остановился. Они съехали на берег и повернули на лесную дорогу. Теперь у них было в запасе верных полчаса до прибытия следующего парома.

— Мне завтра к десяти утра в детский дом, — нагнувшись к Ратанову сказал Тамулис. — Мы договорились с ребятами провести игру.

— Что это за игра?

— На внимание. Комсомольцев из оперативного отряда они не знают. Расскажу пионерам из детдома их приметы и расставлю по улицам, так, чтобы они друг друга не видели. А комсомольцы пройдут мимо них в числе прохожих. Кто из ребят узнает их по приметам, должен подойти и спросить, сколько времени. И получит за это специальный талончик. Ну, у кого окажется больше талончиков, тот самый внимательный. Мы в школе милиции так играли…

— Может, вам изучить с ними какое-нибудь наставление по оперативной работе? — пряча улыбку, спросил Егоров.

— Закончишь игру и иди домой, — сказал Ратанов. — На работу выходи только утром во вторник. Постарайся эти два дня хорошо отдохнуть.

Он хотел сказать это бодро, но слова прозвучали помимо его воли невесело и скучно.

— Лес до самых Барбешек будет, товарищ капитан, — предупредил шофер.

Он вел машину легко и быстро. До уголовного розыска он работал в Москве, возил замминистра, потом — в областной газете. Ему принадлежали рекорды области для машин класса «победа» в езде по разбитым тракторами и МАЗами дорогам.

— Смотри, Эдик, — сказал осмотрительный Егоров, — не влети куда-нибудь.

— Будет порядок, товарищ майор, — отозвался тот, — как от Огарева до Фрунзенской набережной…

Вскоре фары нащупали впереди изгородь из березовых кольев и небольшую заброшенную избушку.

— Старая застава, — сказал шофер, — рядом деревня.

Дорога в деревню была закрыта шлагбаумом — длинной суковатой жердью, которую Тамулис оттащил в сторону, а когда машина проехала, положил на прежнее место.

— Приехали, — сказал Эдик.

Магазин в Барбешках находился на самом краю деревни, почти у самой дороги, — деревянная изба-пятистенка с небольшими, закрытыми ставнями окнами. На другой стороне дороги стояла маленькая будка сторожа, который, по-видимому, спал.

Они обошли вокруг магазина: крыльцо, четыре окна с трех сторон, лестница на чердак, кадка с водой на случай пожара. Метрах в двадцати от магазина начинался кустарник, а за ним шел лес, окружавший Барбешки, и еще с десяток деревень, разбросанных по старому тракту. В память основателей они до сих пор назывались починками — Васильевским, Федоровским… Это да еще сам тракт, которым никто уже не пользовался, и было тем единственным, что напоминало о старине.

— Значит, берем только Волчару? — спросил Егоров.

— Да. А Гошке даем возможность бежать.

— Как быть со сторожем? — спросил Тамулис.

— Мы отошлем его в деревню, какие у них планы в отношении его, мы не знаем…

— Не забыть позвонить в райотдел, — сказал Ратанов, — территория все-таки района, а не города…

Егоров сорвал ветку с куста, на ощупь попробовал определить дерево.

— Лучше вам с Тамулисом вдвоем со стороны кустов, а я возьму дорогу… Орешник, по-моему, и запах похож…

— Так. А машину оставляем в деревне у крайнего дома. Ты, Эдик, будешь в машине наготове, как только услышишь выстрел, гонишь сразу к магазину. Пусть думают, что мы все выскочили из «победы»… Ехали и случайно на них наткнулись.

— Ну что, по местам? — спросил Егоров.

— Судья Саар посмотрел на свой секундомер, — вступил в разговор Эдик, видя, что официальная часть переговоров закончена, — свисток…

— По местам, — вздохнул Ратанов, — черт знает, какая темень.

Они разошлись.

Егоров укрылся в кустах по другую сторону дороги, напротив магазина.

Дождь окончился, и было совсем тихо. Лес стоял огромный, молчаливый, изредка стряхивал с веток в траву тяжелые капли. «Волок» — зовут здесь такой лес: деревья из него приходилось раньше тащить волоком.

Кроме ожидания томительного, долгого, есть и другое ожидание: стремительное, обостренное, ожидание того, что может произойти в любую секунду, ожидание начала мгновенных, почти автоматических действий.

Так ждут начала атаки…

Егоров никогда не видел, как варится сталь, никогда не был в Сванетии. В кино он с мальчишеской радостью смотрел фильмы о лесных заповедниках, от души смеялся, видя на экране доверчивую мордочку бобра или енота, с уважением глядел на суровые волны океана, на недоступные вершины гор. Сейчас ему было под пятьдесят, и он уже отчетливо понимал, что, если не уйдет на пенсию и будет продолжать работать, наяву многое из этого, вероятно, уже никогда не увидит.

Восемнадцатилетним ростовским пареньком он ушел с завода в Красную Армию. Некоторые его товарищи попали на погранзаставы, другие — в авиацию, а он — в конвойные войска НКВД, потом в милицию. Сейчас он — майор. Двадцать пять лет пролетели в бесконечных переходах от раскрытых преступлений к другим, нераскрытым, в ожиданиях отпусков, в особом, никогда не становящемся привычным волнении, которое испытываешь, когда идешь по следу преступления; между годовыми отчетами о снижении преступности и ЧП, благодарностями командования и очередными разносами.

Двадцать пять лет пролетели, оставив серебряные следы на висках. Теперь по опыту работы он мог командовать не отделением — отделом, может быть, управлением, если бы тогда, по окончании войны, поехал в Высшую школу или поступил в институт. Но он не поехал, и сейчас не следовало об этом вспоминать…

На тех, кто учился, многие смотрели, как на шкурников; впереди были бендеровцы, айзсарги, просто бандиты. Он работал тогда в ОББ — отделе борьбы с бандитизмом. «Или учиться, или работать», — любил повторять начальник ОББ. Однажды Егоров все-таки чуть не подал заявление в заочный институт. Это было в то лето, когда на набережной пьяный, потерявший человеческий облик негодяй, беспричинно выстрелил в прохожего, оказавшегося отпускным подполковником, Героем Советского Союза. К счастью, подполковник остался жив, но из их отдела никто не попал в отпуск до ноября, пока не нашли преступника. После ОББ он несколько лет работал в разных отделах областного управления, пока в городе не образовали горотдел.

В отделение Ратанова Егоров попросился сам и не жалел, что ушел из управления. Видимо, был он в том возрасте, когда хочется что-то передать поколению, идущему за тобой. Жена замечала его отношение к товарищам по работе и, когда очередной безусый гость уходил из их дома, называя седеющего майора просто Сергеем, ревниво говорила: «Ты — как большая нянька!» Но он чувствовал, что ей нравится слышать, как его зовут просто по имени — это как будто делало его моложе и уменьшало их разницу в годах: женился он поздно.

«Большая нянька!» — мысленно улыбнулся Егоров. — Надо же так сказать!»

Тут он услышал скрип, тонкий, еле слышный скрип.

По ту сторону дороги Тамулис, который тоже услышал скрип, схватил Ратанова за руку.

Потом они услышали возню, приглушенный кашель и осторожно двинулись к магазину. Вокруг ничего не было видно, и хотелось идти с закрытыми глазами.

И в этот момент раздался свист.

Гошка сидел под крыльцом магазина и собирался было последовать за Волчарой, который через незапертый нижний люк влез в торговый зал и успел уже сбросить вниз тяжелый рулон какой-то шерсти. Вдруг он заметил Егорова, бежавшего через дорогу к магазину, и свистнул. Ратанов подал знак шоферу. Внутри магазина что-то с грохотом упало — это Волчара второпях сбил с прилавка весы. Увидев еще двоих, Гошка бросился на дорогу, навстречу Егорову. Майор узнал Гошку и сделал шаг в сторону, но Гошка как зачумленный с ломиком кинулся к нему.

Между ними осталось не более трех метров взгорбленной, мощенной булыжником дороги. Егоров успел выстрелить у Гошки над головой, но когда ломик, почти коснувшись его вытянутой руки, просвистел в воздухе, выстрелил еще раз, стараясь попасть в ноги. Гошка упал.

— Покажи, — сразу нагнулся к нему Егоров.

Гошка, корчась от боли, тронул ногу рукой.

— Жить будешь, — сердито, но радуясь тому, что не убил его, буркнул Егоров, — вставай, обопрись…

Гошка встал и оперся на него, а Егоров быстро провел рукой по его карманам. Нащупав в пиджаке что-то твердое, Егоров вытащил у Гошки финку, выточенную из напильника, и сунул себе в карман. Потом они побрели к машине.

Пользуясь темнотой, Волчара тихо вылез из магазина и юркнул в кусты. Какое-то шестое чувство на этот раз помогло Ратанову — он бросился вслед. Волчару настигли у самого леса. Здоровый, физически сильный, он отбивался руками и ногами. С помощью подбежавшего Эдика Ратанов и Тамулис все же закрутили ему руки назад и, низко пригнув к земле, повели к машине.

— И второй здесь, — радостно прошептал Тамулис. Он дышал тяжело. Кожу на виске саднило, больше он пока ничего не чувствовал.

Из деревни уже бежали человек пять с фонарями: участковый уполномоченный районного отдела милиции, который ночевал в Барбешках у председателя сельсовета, сам председатель, бригадир, еще какие-то наспех одетые люди.

Небо быстро светлело. Участковый уполномоченный и бригадир повезли Гошку в больницу.

— С завмага магарыч, — добродушно говорил Егоров председателю сельсовета, так, чтобы слышал сидящий на крыльце магазина Волчара. — Едем мы из Чельсмы в город и вдруг на ловца и зверь бежит…

— Это можно, — всерьез отвечал председатель и кивал головой, — как управитесь, так и пойдем ко мне… Ночь ведь сырая… Хорошо помогли, хорошо.

Волчара покривился: «Не повезло. Черень, конечно, поймет, в чем дело, раз меня сегодня не будет на вокзале».

— Эй, мужик, — крикнул он председателю сельсовета, — дай закурить.

Это были его первые слова с момента задержания.

— Ух ты, паразит, — возмутился тот, — хотел у нас магазин ограбить, а мы его папиросами угощай.

— Не журись, мужик, — с усилием ухмыльнулся Волчара. Он все еще не мог взять себя в руки. — Вор украдет — ф р а е р  заработает…

— Тогда зачем просить?!

Участковый уполномоченный повез Гошку не в городскую больницу, за реку, а в районную, позвонил оттуда дежурному и остался сторожить Гошку. Следующим рейсом — уже в шестом часу утра — Егоров с Тамулисом увезли Волчару, и машина вернулась со следователем районной прокуратуры Щербаковой.

— Доброе утро, Игорь Владимирович, — весело поздоровалась Щербакова, невысокая кареглазая блондинка в модной накрахмаленной кофточке под синим форменным кителем. — Опять сегодня мою Маришу разбудили, она со сна меня спросила: «Разбой?» — и снова заснула.

Ее Марише было не больше четырех лет.

Вместе с Щербаковой и понятыми Ратанов осмотрел открытый люк в прихожей магазина и небольшую нору под балкой, через которую Волчара пролез из-под крыльца в магазин. Здесь же лежал рулон шерсти.

Пока они возились с протоколом осмотра, у магазина затормозила «Волга». Из нее вышел Макеев, за ним начальник областного уголовного розыска Александров.

— Молодцы, хорошо сработали, — сказал Макеев, — надо представить к поощрению.

Понятые и завмаг смотрели на него откровенно восхищенными глазами: широкоплечий, не менее двух метров роста, с крупными красивыми чертами лица, похожий больше на известного режиссера или артиста, замнач управления выговаривал слова отрывисто и веско.

Потом он прошел в магазин.

Александров, тоже плотный, но кряжистый, с сильной боксерской шеей и коротким седым ежиком на голове, остался с Ратановым у дороги и, узнав, что Варнавин попал в магазин снизу через люк, чему-то обрадованно засмеялся.

— Я з-знал. Ты тоже обязан был з-знать.

— Но вы взгляните, какой замочек на дверях, рукой можно снять…

— Неважно. У каждого своя м-методика. Как привычка. Придется взять тебя в отдел подучить.

Ратанов был его учеником.

— П-почему школьник прячет нож от родителей в книги? Столяр делает тайник в дереве? Каменщик в камне? Варнавин, когда нельзя было украсть, плотничал, отцу помогал…

Когда они уехали, Ратанов прошелся вдоль кустарника.

Александров задел его собственную мысль. Но ведь Волчары тогда не было в городе… А может, он приехал и уехал?.. С какой стороны они сегодня пришли к магазину?

На примятой траве следы были хорошо видны.

«Здесь они шли гуськом: след в след, а вот стали расходиться… Неужели Гошка тоже участник убийства Андрея?»

В том месте, где преступники разошлись, Ратанов ясно увидел след третьего человека, оставшийся на мокрой от росы траве.

4

…Было уже начало четвертого. Арслан не звонил. Барков переключил телефон на дежурного и спустился вниз. Здесь было тихо. Дежурный переписывал в толстую книгу телефонограмму, его помощник читал газету. Герман пошел на улицу. Накрапывал мелкий осенний дождик, и на мокром асфальте скользили огни раскачивающихся на ветру подвесных фонарей. В «раковой шейке», накрывшись с головой плащ-палаткой, спал шофер. По безлюдной Театральной улице грохотали самосвалы. Они каждую ночь возили из-за реки бетон к строившемуся заводу агрегатных линий.

Барков отпер дверь маленького домика на углу Театральной и Луначарского и прошел к себе. На столе были разбросаны журналы, бумаги, фотографии, из-под кровати высовывался угол незапертого чемодана. Герман поставил чайник и, пока закипала вода, побрился электробритвой. Потом выпил чаю с булкой, взял со шкафа пачку «Севера» и пошел в горотдел. Было без пятнадцати четыре.

Он заставил себя прочитать еще раз вчерашнюю газету, лежавшую на столе у дежурного. Прошло только шестнадцать минут. Походил по дежурке.

Дождь кончился. Барков вышел на улицу. Теперь было уже ясно, что Джалилов больше не позвонит. Он прошел через центр и по бульвару спустился на пристань. У дебаркадера стоял транзитный пароход, и по набережной, несмотря на ранний час, гуляли пассажиры. Барков поздоровался за руку с молодым постовым милиционером и повернул назад. Из телефонной будки все-таки позвонил по 02.

— Ничего не слышно от них?

— Нет.

Синева неба понемногу блекла. Появлялись более матовые тона, предвещавшие близкий рассвет. Барков вернулся в дежурку и снова взялся за газету.

Звонок раздался около пяти.

Медсестра Зареченской больницы сообщала, что к ним поступил больной с огнестрельным ранением ноги.

Держа в руке трубку, из которой неслись частые прерывистые гудки, Барков молча смотрел в серое, полуслепое еще окно, выходившее на ту сторону реки.

Там было по-прежнему темно и тихо.

Еще через несколько минут неожиданно позвонил майор Веретенников — он дежурил по управлению.

И то, что именно он в эту ночь дежурил и узнал обо всем не от Ратанова и Егорова, и первый спросил об этом, его странные иронические вопросы и полные недомолвок паузы, и этот тревожный звонок из больницы вызвали у Баркова какие-то неосознанные тревожные опасения.

Барков хорошо знал Веретенникова и опасался его. Близко он столкнулся с ним еще на первом году службы, когда тоже работал в областном управлении. И их первая совместная командировка в Шулгу оставила след в личном деле Баркова.


Они приехали в Шулгу поздно ночью.

Веретенников уже не раз бывал здесь. Он молча повел его в гостиницу. Они шли по безлюдным, слабо освещенным улицам, мимо маленьких окруженных садами деревянных домиков и приземистых каменных особняков. Миновали центральную площадь с обязательными в этих местах длинными галереями торговых рядов и, поднявшись на холм, увидели двухэтажное здание новой гостиницы.

Сонной неразговорчивой дежурной Веретенников предъявил вместо паспорта свое красное служебное удостоверение, и их поместили в хороший номер с двумя близко сдвинутыми деревянными кроватями. Веретенников сказал, что днем из их окна видно озеро. Потом он чистил зубы и, раздевшись по пояс, долго мыл над раковиной руки и шею, плескал воду себе на спину. Барков так и заснул, не дождавшись окончания водных процедур.

К девяти часам они пошли в райотдел милиции. Коровин уже ждал их. Веретенников поздоровался с ним за руку и представил Баркова.

— Наш новый сотрудник — Барков.

— Очень приятно, — вежливо сказал Коровин и сразу стал рассказывать о краже ящиков с типографским шрифтом.

Это случилось за два дня до их приезда. Из Сутоки — «глубинки», как сказал Коровин, отправляли на переплавку типографский шрифт. Ящики привезли на машине поздно вечером и сгрузили недалеко от станции. Экспедитор — молодая девушка, сопровождавшая груз, посидела немного у пакгауза и ушла ночевать к знакомым. А наутро двух тяжелых ящиков на месте не оказалось.

«Мы бы и сами справились, — говорил Коровин, — но время сейчас такое — июль: кто в отпуске, кто к экзаменам готовится, кто в колхозах… Фактически один я остался да еще участковые».

Чувствовалось, что Коровин рад приезду двух работников из областного уголовного розыска, рад возможности переложить на них заботы об этом странном, нелепом деле. Но вместе с тем ему было неловко оттого, что пришлось просить помощи, и хотелось как-то оправдаться в глазах Веретенникова и нового, совсем молодого даже на вид сотрудника.

Потом поговорили об управленческих новостях: кто ушел на пенсию, кого куда перевели, кто как «закрыл» полугодовую отчетность. Барков еще почти никого в управлении не знал и во время этого разговора молча смотрел в окно.

Стояли жаркие дни. Дождя давно не было, и проезжавшие по улице машины поднимали тучи пыли. Из окна виднелось здание какого-то техникума. За невысокой металлической оградой перед домом была устроена спортплощадка. Юноши и девушки ходили по бревну, прыгали через козла, играли в волейбол. И на площадке тоже было пыльно. Шулга — ровесница Москвы — так и осталась маленьким пыльным городком на берегу год от года мелеющего озера.

— Ты где нас устроишь? — услышал Герман вопрос Веретенникова.

— Можете в моем кабинете обосноваться, — ответил Коровин, — я все равно дней на пять в район уеду.

— Что ж, ладно. Будем располагаться.

Но сам Веретенников уже давно сидел за столом Коровина на правах старшего, и поэтому предложение располагаться относилось, видимо, только Герману. Барков сел за второй стол, стоявший в дальнем углу. Стол был аккуратно застелен газетой и сверху накрыт толстым стеклом.

— Последний номер газеты со старым шрифтом оставили как образец, — кивнул головой Коровин. На его столе лежала такая же газета.

Веретенников сразу же распределил между ними функции, чтобы, как он выразился, «не толкаться и не мешать друг другу»: шрифтом будет заниматься Барков, а все остальное возьмет на себя Веретенников. Барков согласился.

В этот день он поговорил с испуганной девушкой — экспедитором, которая все время спрашивала, что ей будет за то, что она бросила груз, и осмотрел пристанционную площадь, где стояли ящики со шрифтом. Поговорил с работниками транспортной милиции. К вечеру Веретенников куда-то ушел, а Барков сидел один в кабинете, одинокий, изнывающий от жары, не знающий с чего начать.

Газета под стеклом наполовину была посвящена сенокосу, но рядом с объявлением о разводе и советами врача почему-то оказалась коротенькая заметка «Снегопад в Перу».

— Кому может понадобиться этот шрифт? — спросил Барков у Веретенникова, когда он сидел вечером на скамейке у гостиницы. Здесь было прохладнее, чем в номере, но все равно невыносимо жарко.

— Психология каждого человека нам еще неизвестна, — с расстановкой ответил Веретенников, — может, конечно, и по ошибке взяли, а может, и с иной целью…

— Шпионы?

— Наше с тобой дело — уголовники. Куда следует я уже сообщил: работать за них я не собираюсь! Завтра ты с утра приступай вплотную…

Он пошел в аптеку за дентином — от жары у него начал болеть зуб. Герман смотрел, как Веретенников солидно, не спеша спускается с холма — невысокий, плотный, никогда не улыбающийся — недреманное око общественного порядка.

Откуда-то, наверное с танцверанды парка, доносилась музыка: «Вам возвращая ваш портрет, я о любви вас не молю…»

В кармане у Германа тогда лежало письмо из Ленинграда, первое после четырех месяцев молчания. Нераспечатанное письмо. До него ему уже обо всем сообщил сам Женька Храмцов. Друг. Зачем распечатывать письмо, если знаешь, что там может быть написано? Потом, когда все пройдет, когда не будет волновать этот давно знакомый грустный мотив…

Веретенников скоро вернулся.

— Я пошел спать.

Герман молча двинулся за ним.

А там, в парке, голос, теперь уже женский, усиленный мощным динамиком, запоздало оправдывался: «Пришел другой, и я не виновата, что я любить и ждать тебя устала…»

Утром жара не спала. В тесном кабинете было особенно душно и ничего путного в голову не приходило. Барков раз пятнадцать перечитал газету под стеклом. «Снегопад в Перу» уже раздражал его своей назойливой сенсационностью.

Без местных оперативников найти людей, которые могли помочь, было трудно. А Веретенников каждый день занимался участковыми. Один раз Барков тоже к ним зашел и, слушая что, а главное — каким тоном говорит Веретенников с участковыми уполномоченными, Барков понял, что кражу им не раскрыть, даже если они проживут в Шулге еще полгода.

Кражу ящиков со шрифтом Веретенников рассматривал как результат ослабления политико-воспитательной работы отделения и еще чего-то, разводил какую-то мудреную философию и откровенно, по привычке «закручивал гайки». Баркову стало стыдно, и он вышел.


Оперуполномоченный с вокзала еще накануне посоветовал ему потолковать с официанткой кафе «Ландыш». Барков нашел ее, и она рассказала о каком-то молодом парне, который часто заглядывает в кафе с подозрительными людьми, напивается пьяным и вообще — «уголовный тип». Она описала и его приметы — челка и кончик носа раздвоен — «сразу узнаете». Барков пообедал тут же в «Ландыше» и побрел в милицию.

Рубашка липла к телу, взбесившиеся мухи с воем пикировали на лицо, на шею, на руки.

Герман поговорил с дежурным и милиционером, который тоже сидел в дежурке. За время работы в управлении Герману пришлось к этому времени разбираться с ограблениями, с квартирными и карманными кражами, даже с двумя убийствами. Но исчезновение шрифта в маленьком городке было неожиданным и нелогичным, как снегопад в Перу. «С утра буду искать этого, с раздвоенным носом», — решил Герман.

По дороге в гостиницу он остановился у лотка купить мороженое. А когда повернулся, увидел парня, о котором рассказывала официантка. Парень шел прямо на него и поплевывал семечками.

Герман шагнул ему навстречу.

— Молодой человек, к вокзалу — в эту сторону?

— Сюда.

Назови его Герман гражданином, товарищем, просто парнем, тот ответил бы и пошел своей дорогой. Но за этим обращением равного по возрасту что-то скрывалось. И парень остановился. Герман медленно достал папиросы, угостил парня, прикурил, бесцеремонно выпустил ему в лицо сильную струю дыма. Узнавая в неторопливых развязных привычках встречного знакомую блатную манеру, парень осторожно спросил: «Далеко едешь?»

С секунду колебался Герман, потом начал игру.

— П о д з а л е т е л  я сюда ночью. Думал, встречу кого. Понял? Теперь вижу: никого нет. Надо, думаю, на восток подаваться. Ночью на вокзале два раза  к с и в ы  проверяли…

Еще будучи студентом, он в Салтыковской библиотеке штудировал впрок «блатную музыку», «Словарь блатных выражений по роману «Петербургские трущобы». Он мог даже считать на арго, что умеют сейчас на свете всего несколько языковедов.

А потом Герман пустил в ход клички, названия лагерей, фамилии начальников тюрем и их заместителей. Герман цитировал их на память по телефонному справочнику, выданному для служебного пользования. Через несколько минут они нашли уже общих знакомых, и парень мог узнать у Германа самые свежие новости — кто, за что и с кем арестованы, кто отошел и кто должен вернуться. Такого  г н и л о г о  вора в Шулге давно не было.

Парня звали «Вьюн». Герман назвал себя «Лисой». Они пошли на вокзал. Вьюн познакомил его с двумя женщинами, которые были старше их. От обеих пахло водкой. Потом выпили пива в станционном буфете, и Вьюн взял еще водки. Разговор шел о судьбе воров — их становится все меньше, воровать — труднее.

Барков кивал головой — у него за ночь два раза документы проверили — в таком маленьком городишке!

— Не удивляйся, тут у нас шрифт в ящиках  з а д е л а л и, вот и рыщут…

— Шрифт? А для чего он?

— П о  з а п а р к е  в з я л и.

По ошибке, значит.

Следующий вопрос задать не удалось: подошел еще какой-то парень, поздоровался с Вьюном, кивнул женщинам, подал руку Баркову: — «Сашка». Потом подошли еще двое, совсем молодые.

Когда все уже были «хороши», пошли в парк на танцверанду.

В парке Герману понравилось: ровные, посыпанные песком аллеи, аккуратные ребята в белых рубашках, нарядные веселые девушки. И только захмелевший «Сашка» был угрюм и бросал на Германа странные подозрительные взгляды.

Несколько раз мимо них проходили дружинники с красными повязками, замедляли шаг, хмуро оглядывали их компанию.

В этот вечер Герман был за линией фронта, в чужих окопах, в чужой форме, с особым заданием.

— Танцевать пойдешь? — неожиданно дружелюбно спросил Германа «Сашка». Это показное дружелюбие как-то не вязалось с его подозрительными взглядами.

— Когда же мне было учиться фокстротам? — так же дружелюбно, но с искренней горечью в голосе ответил Лиса. — Не в Терми же и не на Вальмер-я?

А над парком плыли знакомые мелодии. И напоминали о нераспечатанном письме в кармане.

«Сашка» отошел за буфет и выпил с кем-то еще, теперь он все настойчивее и подозрительнее расспрашивал Германа о лагерях, о порядках в лагере — видно было, что он никак не хочет смириться с потерей своего авторитета перед Вьюном и другими. Герман понял, что пора уходить.

Но тут с танцплощадки кубарем скатилась группа людей. Мелькнули лица женщин, выпивавших с ними на вокзале, и парней, с которыми вместе пришли в парк.

— Пора их проучить за все, — услышал Герман.

— Вчера Адика Крючкова избить хотели…

— Выбросим их отсюда — они и в другие места не полезут!

«Сашка» метнулся в драку — здесь он чувствовал себя, как рыба в воде. Началась потасовка. Германа сильно ударили по лицу, но все-таки он успел прикрыть рукой челюсть. Позади него охнул Вьюн. Конечно, прошедшему курс спецподготовки Баркову ничего не стоило пробиться сквозь кольцо, но для этого надо было бить по своим. Для дружинников он был заодно с обнаглевшей шпаной, и ему пришлось получить еще несколько ударов.

— Веди их в милицию, — крикнул кто-то.

И тут Герман внезапно понял, что до сих пор действовал на свой страх и риск, что он не получал ни от кого приказа одевать чужую форму, идти в разведку.

Эта неожиданная мысль была простой и страшной. И тут же он увидел, как вынырнувший из-за чьих-то спин «Сашка» подскочил к белобрысому пареньку с повязкой сзади и его правая ладонь совсем скрылась в рукаве пиджака.

— Брось нож, — громко крикнул ему Герман, рванувшись из рук дружинников, но тут же получил удар. «Сашку» уже схватили дружинники.

Драка прекратилась так же внезапно, как и началась. «Сашку» увели в милицию. Вьюн вывел Лису темными переулками к вокзалу. Он сочувственно, хотя и немного злорадно, поглядывал на заплывавшую переносицу Лисы и искренне жаловался на жизнь.

— Н е  с в е т и т  нам, завязывать надо, — сокрушался он.

У вокзала они еще поговорили, и Вьюн, кивнув на темный провал откоса над Шулгой, сказал между прочим, что туда «Сашка» выбросил ненужный ему ворованный шрифт.

Потом они попрощались, и Герман еще с час блуждал какими-то переулками, разыскивая гостиницу.

Веретенников мирно спал. Герман включил свет над умывальником и, глядя в зеркало, долго вжимал теплый пятак в успевшую уже заплыть переносицу. Веретенников ровно дышал во сне, и, посмотрев на его спокойное, исполненное даже во сне чувством собственной непогрешимости лицо, он подумал, что есть люди, которых никогда в жизни не били.

Наутро правый глаз у Германа совсем не открывался, и ему пришлось самолетом срочно вылететь домой. А Веретенников задержался еще на пару дней, чтобы достать шрифт и передать следователю дело на «Сашку».

Вернувшись, он рапортом сообщил начальнику управления о недостойном поступке Баркова, скомпрометировавшего своей неразборчивостью в средствах раскрытия преступления авторитет и честь оперативного работника милиции. Барков попал на десять суток на губу, а через два месяца во время слияния городских отделений в единый городской отдел по представлению тогдашнего начальника отдела кадров Федяка был переведен в горотдел, «на усиление».

Стол Германа поставили в кабинет, где сидели тогда Ратанов с Мартыновым, и они-то и пустили в обиход выражение «дело о снегопаде в Перу».

Веретенников вначале вел себя так, словно оказал Баркову большую услугу, предупредив его от больших неприятностей, от законных претензий общественности Шулги, а потом делал вид, что забыл о случившемся, здоровался за руку, называл по имени-отчеству.

Но встречая его участливый подозрительный взгляд и пожимая холодную вялую руку, Барков всегда чувствовал себя неспокойно.


…Углубившись в воспоминания, Барков быстро шел по улице. Дождя уже не было, только ветер сдувал с деревьев последние запоздалые капли. У закрытого еще городского рынка гулко перекликались дворники. Сворачивали к бензоколонкам пустые автобусы.

В скверике, недалеко от дома Джалилова, Барков остановился. Закурил. Думать о Веретенникове и его телефонном звонке больше не хотелось, но чувство тревоги не уходило. Он стоял и курил до тех пор, пока не увидел издалека крепкого невысокого человека в коричневом костюме, маленькой серой кепке и сапогах. Арслан, невредимый, шел по улице, не замечая Баркова, как всегда серьезный, сосредоточенный на своих мыслях. Герман подождал, пока Арслан скрылся за углом, и пошел в столовую завтракать.

5

В воскресенье к семи часам утра они собрались у дебаркадера. Здесь Роговы держали свою «главную семейную ценность». Это была крепкая, просмоленная, видавшая виды пирога, купленная Олегом на том берегу у рыбаков. На корме лодки красовался новенький мотор «Москва». Олег, худой, длиннорукий, в подвернутых до колен брюках, стоял в лодке, а Барков и Тамулис подавали ему с дебаркадера рюкзаки, весла, канистры с бензином. Рогов, поминутно поправляя падавшие па лоб волосы, рассовывал груз под сиденья.

Нина Рогова с Галей сидели па берегу, и Нина с трудом удерживала за ошейник большую серую овчарку — Каро. Каро несколько раз порывался прыгнуть в лодку, но Нина держала его крепко и гладила рукой по морде:

— Каро… Каро… Карышек… Эй! Там, на Кон-Тики, скоро вы?

— Кончаем драить палубу и принимаем груз, — отозвался Рогов. — Посадка пассажиров начнется после третьей склянки.

Наконец Барков позвенел кружкой о бутылку, изображая корабельные склянки, и Олег подвел лодку к берегу. Каро прыгнул в лодку первым и улегся в носовой части. Рядом с ним, раздевшись по пояс, устроился Тамулис. Девушки расположились на первой скамейке, сзади них сел Барков, а у мотора — «рулевой Рогов».

— От винта! — надувшись, басом крикнула Нина.

— Есть от винта, — отозвался Рогов. Его длинный нос напоминал небольшой косой парус. От сознания ответственности за порученное ему важное дело, лицо Олега даже чуть побледнело, на верхней губе выступили капельки пота.

— Пошел!

— Есть пошел!

Рогов несколько раз дернул за трос, полез на корму:

— Свечу забрызгало…

Через несколько минут мотор все-таки завелся, и лодка, высоко задрав нос, плавно двинулась вдоль берега.

У пристани стоял пароход, пассажиры на корме переговаривались, весело кивая в их сторону. Рогов с независимым видом игнорировал их присутствие. Лодка обогнула грузовой причал, прошла устье маленькой речушки. Левый берег был здесь ниже и во время большой воды его всегда заливало, на правом были сосны и дачный поселок.

На середине реки Тамулис зачерпнул ладонью воду и намочил голову. Лодку качнуло.

— Смотри, Алик, не упади за борт, — крикнул ему с кормы Рогов, — здесь можно утонуть.

— Алик, Рогов тебя спасти не может, — сказала Нина, поправляя свою короткую, как у юноши, прическу, — тебе помогу я или Галя, Олег плавает как пистолет «ПМ»…

— Ты прав, Морковкин, хочешь сесть за руль?

— Хочу.

— Главное — не смерть, — серьезно сказал Тамулис. — Главное — что после оперативника ничего не остается: ни зданий, пи самолетов, ни книг. Как будто его и не было. Что осталось…

Рогов почувствовал, куда клонится разговор, и поспешил свернуть на шутку.

— Почему не остается? Если ты упадешь с лодки, ты оставишь горотделу несколько нераскрытых квартирных краж и даже один нераскрытый грабеж, если память мне не изменяет. Конечно, я не беру во внимание материалы по краже кур. — Он сморщил нос. — Твоя нелюбовь к домашней птице так велика, что ты, по-моему, не раскрыл ни одной. Так?

— Не совсем. Что же касается грабежей, то их два. Ты обязан знать!

— Да, да, верно: на Лесной и у пруда. Дела эти передадут другому оперативнику. Прочтет он и скажет: ну и дуб был покойный Алик Тамулис. Этого не допросил, с тем не побеседовал, не уточнил расстояния, протоколы осмотра мест происшествий, как правило, писал небрежно. Хорошо, скажет, что во время его похорон я хоть успел вырваться в парикмахерскую…

— Пожалуй, тонуть я не стану, — согласился Тамулис, — а как ты ни говори, оставить на земле дерево или дом все-таки лучше, чем два нераскрытых грабежа…

— Что говорить! — отозвался Рогов. — Тебе еще не поздно пойти в архитектурный… Или в высшее пожарное…

— Олег, не мучь его, — приказала Нина, — мальчик и так тоскует.

Жена Тамулиса с маленьким Витусом все еще жила у свекрови.

Их обогнала длинная, узкая моторная лодка. За рулем сидели — прямая, как палка, девушка в красной кофточке и толстенький коротко остриженный паренек в черной рубашке и черных очках. Рогов пытался развить «первую космическую» скорость, но их лодка не подходила для соревнований, и красная кофточка вскоре замелькала далеко впереди.

— Ну, как, Галя, нравится? — спросил Рогов.

— Нравится. — Она улыбнулась смущенно. — Только мотор очень шумит…

Галя все еще не чувствовала себя легко в их компании. Как будто вчера она узнала их впервые, ходила вместе с Ниной Роговой в избу, где скрывался обложенный со всех сторон убийца Вихарев. Да и с Германом было все как-то неясно. Вот уже год, как она встречалась с ним раза два-три в месяц в парке или у кино. Нравится ли она ему? Если бы знать… Вот и сейчас он ни разу не посмотрел в ее сторону и как будто даже тяготился ее присутствием. Нина сказала как-то, что была у него девушка, после института. Может, и сейчас о ней думает?

Часа через полтора они проплыли мимо небольшого мыса, где находился пионерский лагерь областного управления, и вошли в устье Парюги. Олег приподнял над водой мотор, чтобы его не стукнуло о дно, а Тамулис с носовой цепью в руках спрыгнул на землю.

Они бывали здесь уже не раз. На маленькой полянке даже заметен след их костра. Сидя под высокими соснами, они просматривали пустынную реку, как пираты. Мужчины натаскали веток, зажгли костер, умылись. Потом сели обедать.

— Нина, дарю, — сказал Олег, подавая жене большую еловую шишку, слегка поцарапавшую ему локоть.

— Спасибо. Лучше прибереги к моему дню рождения. Или приурочь к какому-нибудь торжественному дню.

— Самое интересное, друзья: Нина, как и большинство ее подруг, все праздники, исключая 23 февраля, считает своими личными и не прочь получить подарок!

— Будь правдив: только 7 ноября, 8 марта и 1 мая.

Олег любил справедливость:

— А на День авиации?

— На День авиации ты мне никогда ничего не дарил.

— Не дарил?!

— Дарил, дарил… Вспомнила: даже на День строителя! Они с Андреем, — Нина улыбнулась, — сделали женам подарки: Андрюша Мартынов унес из дома две книги, и Олег взял из шкафа две, поменялись и подарили нам с Ольгой. По две книги с трогательными надписями. На следующий праздник снова подарки. И опять книги: «Оливер Твист» и «Далеко от Москвы». Увидела как-то Ольга Мартынова мою книжную полку, и эпопея с книгами закончилась…

— Андрей был большой выдумщик, — сказал Алька.

Все замолчали, только один Рогов, как хозяин лодки и руководитель экспедиции, делал все, чтобы воскресная прогулка была веселой и легкомысленной.

— Книга — лучший подарок, Нина, — это тебе каждый скажет!

Гале стало смешно: хмурые и недоступные, как ей раньше казалось, следователи и оперативники на ее глазах превращались в мальчишек, и ей захотелось сказать им что-нибудь приятное.

— За раскрываемость преступлений! — робко предложила она, поднимая стакан с вином.

Все засмеялись.

— За раскрываемость, — благодарно улыбнулся ей Рогов. — За друзей новых и старых!

После обеда сыграли в футбол: Герман с Ниной против Олега и Гали. Тамулис очень серьезно, с соблюдением всех тонкостей игры судил этот ответственный матч, бегая по поляне в одних трусах, в очках и с милицейским свистком на шее. Потом Герман учил Галю управляться с лодочным мотором, а Рогов занялся спиннингом.

На закате они снова сидели на берегу. По реке все чаще и чаще шли самоходки.

— «Сенатор», — прочла Нина на крышке пивной бутылки.

— Если бы на месте преступления осталась такая крышка, — сказал Тамулис, — я бы первым делом проверил поступление пива на транзитные пароходы…

— Наше умение раскрывать преступления, в частности убийства, уже известно многим, — вздохнул Барков.

— Вы! Вы даже не проверили, что есть такая кличка «Черень»! — возмутился Тамулис — А я ездил к пенсионеру, к Шишакову, и он помнит, что слышал эту кличку.

— Лейтенант Тамулис, — прервала их Нина, — как лицо начальствующего состава милиции, старшее по званию, приказываю вам замолчать и больше не касаться вопросов службы: нас могут подслушивать!

Тамулис быстро огляделся:

— По-моему, я ничего такого не сказал…

Иногда он совсем не понимал шуток, и еще Андрей Мартынов как-то заметил, что Алик не улавливает разницу между анекдотом и загадкой.

— Старший лейтенант Барков! Ваша очередь. Говорите о природе!

— Слушаюсь, товарищ начальник! — Барков вскочил. — Природа делится на живую, неживую, сушу, воду, еду и растения. Еда делится на…

— Все, товарищ старший лейтенант, переходите ко второму вопросу — о любви.

— Любовь делится на…

— Все ясно, товарищ старший лейтенант, чувствуется метод и система. Вы свободны в выборе других тем.

— Темы делятся…

— Ты все это тогда еще, на губе усвоил? — с завистью спросил Рогов.

— Нет, Олег, я прочел это в книге К. Керама «Боги, гробницы, ученые». Ты еще не дарил жене эту книгу? На День артиллерии?

— Отчего бы, Барков, вам не написать обо всем этом, — пропустив мимо ушей ехидный намек, сказал Рогов, — и не послать в журнал, хотя бы в «Советскую милицию»? Гонорар бы получили, признание.

— Не пойдет, — вздохнул Барков, — могут переслать Веретенникову с просьбой разъяснить автору все на месте: что и как. И подпись будет на сопроводительном отношении: начальник литературной части капитан милиции Петушкова…

На проходившем пароходе включили радиолу. Над рекой загремел фокстрот. Галя почувствовала, как что-то мягкое и теплое коснулось ее колена. Она повернула голову: свирепый Каро, положив морду ей на ногу, следил глазами за пароходом.

— Гляди. — Олег толкнул Нину локтем. — Признал Каро. Это что-нибудь да значит…

— Ну, Галя, считай, что тебя к нам в кадры оформили…

Галя не знала обидеться ей или смеяться: почему собака? В кадры?

— Может, и была такая кличка «Черень», — сказал Барков, — да только Андрей произнес «черт» или «чернь»…

Они вернулись в город в понедельник поздно ночью..

Автобусы уже не ходили, и, пока мужчины убирали мотор и снасти, Нина буквально засыпала на скамье у дебаркадера.

— Вперед, друзья, — сказал наконец Рогов, — я знаю: за эти два дня Ратанов обязательно придумал что-то интересное!

— Люблю Ратанова, — призналась Нина, — легко с ним работать!

А у Гали неожиданно испортилось настроение: поездка кончилась, а с ней и два дня не омраченного ничем счастья. «Зачем я ему нужна? — думала она теперь, закрывая глаза. — Зачем я с ним езжу! Может, у меня нет ни капли девичьего самолюбия? Писали ведь в «Комсомолке»…

Потом они шли по пустынным улицам. Рогов на тарабарском наречье, которое, как он уверял, и является древним языком благородных инков, возносил молитвы за здоровье Ратанова и Шальнова, подаривших им два дня чудесного отдыха. Барков уверял Нину, что расследование вопроса о заселении Полинезии и Меланезии следует поручить Главному управлению милиции. Тамулис думал о Черепе.

У почтамта мимо них на большой скорости промелькнул «москвич», а вслед за ним, отставая на какие-нибудь метры, стремительно пронесся милицейский газик. Они не заметили, кто сидел в газике, так как еще через мгновенье впереди были видны только летящие огоньки стоп-сигналов.

На секунду все остановились: скорость машин была пугающей.

«А все-таки и о нас вспомнит кто-нибудь, — подумал Тамулис, — ведь не зря же люди ничего не жалеют…»

Они прошли мимо дома, в котором жил Ратанов.

— Не спит, — сказал Тамулис, глядя на освещенное окно. — Может, случилось что-нибудь?

Ратанов в это время разговаривал по телефону. В течение дня он несколько раз посылал секретаршу отдела Веру за Джалиловым, но та в квартире никого не заставала. Вечером соседка сказала Вере, что Арслан с сестрой и с племянником еще в субботу уехал в деревню, к товарищу по заводу. Соседка видела, как Майя в штапельном сарафане выходила с малышом на улицу из дома. У мальчика в руках был сачок для бабочек. Арслан догнал их у калитки, в новом зеленом костюме, с хозяйственной сумкой в руках. «Такой  а к т у а л ь н ы й, совсем, как инженер из восемнадцатой квартиры», — умиленно сказала Вере соседка.

Ратанов разговаривал по телефону.

В ночь на понедельник Джалилов на работу не вышел.

6

Барков пришел в отдел с опозданием на шесть минут и, не встретив никого из начальства, проскочил в кабинет, где Тамулис в волнении расхаживал взад и вперед, от окна к двери.

— Мне снился страшный сон, — не замечая его расстроенного лица, весело объявил Барков. — Мне снилось, что Веретенников всю ночь сидел у моей кровати, когда я спал, ласково гладил меня по темени и пел что-то колыбельное. Я проснулся в поту! Представляешь?

— Где ты бродишь? — набросился на него Тамулис — Ты знаешь, что Арслан арестован?

Барков застыл в дверях.

— Да. Вчера вечером по постановлению московского следователя.

— Ничего не понимаю. Кто тебе сказал?

— Читай записку на столе… Дмитриев оставил, он ночью работал.

На листке бумаги размашистым почерком Славки Дмитриева было написано:

«Герман, ночью прибегала Майя. Сказала, что Арслана арестовали в деревне два работника прокуратуры. Один из них приехал специально из Москвы».

— Славка уже ушел?

— Славка уже давно спит.

Схватив записку, Барков побежал к Ратанову, но его кабинет был закрыт. Егорова тоже не было. Шальнов прочитал записку Дмитриева и, почесав карандашом где-то за ухом, сказал:

— Видно, за старое преступление… Я предупреждал: как волка ни корми, он все равно в лес смотрит…

Барков вернулся в кабинет.

— Может, съездить к Майе?

— Давай подождем Ратанова.

Ратанов был в управлении, на оперативке у начальника уголовного розыска области. Подполковник Александров сидел без пиджака за своим массивным столом. Ему беспрестанно звонили по телефонам, и пока он, чуть заикаясь, вежливо объяснял, что он занят — у него «оп-перативное с-совещание», возникали томительные паузы. Потом Александрову стали звонить из районов, и он в несколько минут довольно резко, возмещая, по-видимому, недостаток времени, распушил одного за другим сидевших в комнате. Потом отпустил всех.

Ратанов вышел на улицу.

Приближался полдень, и было жарко. У массивного красного здания управления шелестели листьями деревья. Люди шли по бульвару, занимавшему середину улицы, останавливаясь на секунду у громадного висевшего над центральной цветочной клумбой термометра.

Ратанов прошел в отдел, из кабинета сразу же позвонил Гурееву:

— Заходите с Барковым, Тамулисом и Лоевым. Захватите материалы обыска у Варнавина.

Барков вошел первым и сразу же начал разговор о Джалилове.

— Шальнов мне тоже сказал, что там какое-то старое дело…

— Вы знаете, Игорь Владимирович, ведь Арслан, по-моему, ходил с ними…

— Разберемся. А сейчас максимум собранности, не отвлекайся ничем.

Письма, изъятые при обыске на квартире Варнавина, кроме одного, не представляли никакого интереса. Собственно, это было даже не письмо, а половина листка из школьной тетрадки с оборванным верхом.

«Слушай внимательно, — писал автор письма, — убьют меня…».

И далее неразборчиво: то ли «соев», то ли «сыв»… «песке о постюмо или ури одова».

«Если ты этого не сделаешь, не считай нас братьями, а что не нужно герав дуродыр».

— Ну, давай, Барков, покажи, как ты знаешь жаргон, — сказал Гуреев.

Барков не мог вспомнить ни одного из этих слов. Ратанову показалось, что письмо написано на каком-то незнакомом языке.

Другие письма адресовывались Волчарой из лагеря матери.

Тамулис обратил внимание на рецепт: пенициллин — по триста тысяч единиц, через двенадцать часов, 17 февраля, фамилия врача неразборчива. Бланк первой городской больницы.

Слово «ури» в письме Гуреев считал безграмотно написанным словом  у р к и. Однако в других словах ошибок не было.

Лоев молча прислушивался к их догадкам.

— Разрешите от вас позвонить, Игорь Владимирович? — спросил Тамулис.

Ратанов кивнул.

— Регистратура? С вами говорит Тамулис из уголовного розыска. Здравствуйте! Кто со мной говорит? Товарищ Королева, я вас попрошу срочно поднять карточку больного Варнавина Виктора Николаевича. С чем он обращался к вам в феврале? Я подожду…

Барков недоуменно пожал плечами.

— Не обращался? Это точно? Большое спасибо. До свидания.

Он выразительно посмотрел на Баркова.

— Теперь тебе легче? — спросил Барков.

— А тебе дата рецепта ничего не говорит? — спросил Ратанов.

Барков покраснел: «Да. На другой день после той кражи из универмага. Любопытно».

— Первое. Найти врача, выписавшего этот рецепт. Сейчас сюда придет Карамышев. Я звонил ему.

— Игорь Владимирович, — решился Лоев, — может, вы подозреваете Варнавина в убийстве нашего работника? — Он сделал паузу. — Но ведь Варнавина здесь не было. В день похорон Мартынова мы с капитаном Гуреевым видели его и проверяли у него железнодорожный билет. Я хорошо это помню — это был мой первый день в уголовном розыске… Он только прибыл с поездом. Даже чемодан был при нем…

— Вы мне ничего об этом не рассказывали. — Ратанов вопросительно посмотрел на Гуреева. — Билет вы не изъяли?

— Я во время обыска видел его в шкатулке на комоде — можно за ним съездить…

Сердиться на Гуреева было бесполезно: как ему казалось, он все делал старательно и добросовестно. Не дорабатывал он «чуть-чуть». И это «чуть-чуть» делало его самым невезучим и наиболее ненадежным работником, несмотря на его опыт. К тому же он был болезненно самолюбивым и мнительным.

— Билет нужно срочно привезти, — только и сказал Ратанов. — Это важно.

— Смотрите, — сказал Барков, — молитва…

На сложенном несколько раз листе бумаги карандашом было написано:

«Псалом 90… Бог мой, и уповаю на Него, яко той избавит тя от сети ловчи и от словеса мятежна…»

— От засады, — перевел Барков, — и от допросов…

— Глубоко религиозный вор.

Позвонил Шальнов:

— Зайди!

Он сидел в своей обычной позе, обложившись со всех сторон делами, папками, толстыми тетрадями и журналами в картонных переплетах с грифами «секретно» и «совершенно секретно».

Подперев рукой голову, Шальнов смотрел на дверь.

— Привет, — кисло сказал он Ратанову, — с рыбокомбината опять ящик с консервами утащили…

Это прозвучало у него тяжело и устало, и со стороны могло показаться, что он озабочен и устал потому, что все эти сутки, пока Ратанов отсутствовал, он, забыв о еде и сне, изнервничавшись как черт, мотался в поисках этого ящика по комбинату и по Старой деревне, опрашивал на рассвете сторожей и дворников и прочесывал Большой Шангский лес. Можно было даже подумать, что Шальнов нес какую-то особую персональную ответственность именно за этот ящик консервов. Но Ратанов знал, что Шальнов на месте кражи не был и не догадывался, что Ратанову это известно.

— Мне докладывали, — сказал Ратанов, — ребятам из ОБХСС нужно обратить больше внимания на этот комбинат. Больше ничего?

— Есть мелочи, но такого ничего нет. Бог милует. Звонят только много, интересуются Волчарой: как, что и почему? Из областной прокуратуры пару раз звонили…

— Странно… Что это вдруг такое любопытство… А еще что?

— Звонила Щербакова. Гошку скоро из больницы выпишут: ничего страшного. Арестовывать она его не будет, если он все расскажет. А Волчара — сам знаешь — Гошку не знает, подошел к магазину, чтобы оправиться…

— Ясно, — сказал Ратанов.

Едва он вышел, Шальнову снова позвонили. На этот раз из административного отдела обкома партии.

Дело с задержанием Волчары было успешным, но рядовым делом отделения уголовного розыска, о котором могли поговорить дня три и забыть и которое никак не могло оказаться в поле зрения областной прокуратуры, а тем более обкома партии. Мало ли брали они с поличным на месте преступления грабителей и карманников?

Однако в субботу вечером после поимки Волчары к сменившемуся с дежурства Веретенникову домой зашел его старый друг прокурор следственного отдела Скуряков, и Веретенников, в общем-то не преследуя никаких конкретных целей, беседуя под девизом «Вот мы бывало! А нынешние — что?!», преподнес ему эту историю в таком свете, что Скуряков отказался от прогулки и весь вечер уточнял детали. Веретенников в этот вечер как рассказчик превзошел самого себя.

Из его рассказа получалось, что некий Джалилов, на котором, как говорят, негде уже ставить пробу, участник убийства Мартынова, чтобы отвлечь от себя подозрения в убийстве, решил «дать» крупное дело — заманил на кражу ставшего уже на путь исправления Варнавина и еще одного молодого человека — фамилию его Веретенников забыл — и сообщил об этом Баркову.

— Ты понимаешь: преступник Джалилов приходил в гости к работнику милиции! — Веретенников возмущенно подымал руки: сам он скорее бы умер, чем допустил, чтобы к нему в дом зашел кто-нибудь из ранее судимых. — И вот они вместе проводят такую комбинацию!

И во-первых, потому, что у Скурякова отношения с Ратановым были испорчены донельзя еще с январского совместного совещания, а во-вторых, потому, что Скурякову, готовившему справку к предстоявшему партийному активу, не хватало яркого «факта № 1», без которого оправка выглядела скучноватой, дело Волчары в короткий срок приняло такой оборот, которого никак не ожидал ни Веретенников, ни меньше всего готовый к этому Ратанов, ни сам Скуряков.

В воскресенье днем, когда Скуряков с комфортом расположился в кабинете областного прокурора, чтобы писать справку, из республиканской прокуратуры позвонил зональный прокурор. Прокуратура Республики всегда придавала большое значение вопросам соблюдения социалистической законности, и «зональный», естественно, поинтересовался предстоящим партактивом. Не задумываясь, Скуряков рассказал ему, как группа работников уголовного розыска во главе с начальником отделения спровоцировала некоего Варнавина на совершение кражи из магазина, чтобы задержать его с поличным.

Тяжелее этого преступления для работника милиции могли быть разве только арест заведомо невиновного человека или кража вещественных доказательств по делу.

Отведя душу, Скуряков снова засел за справку и добросовестно проработал в общей сложности часа четыре, шлифуя формулировки и продумывая композицию документа. Потом он ушел домой.

Вечером его внезапно вызвал областной прокурор, которому позвонили из Москвы на квартиру, требуя разъяснений. Пообещав в скором времени доложить обо всем подробно, прокурор послал машину за Скуряковым и, дав ему вначале «баню» за необдуманный разговор по телефону, потребовал фактов.

Потом он долго звонил Щербаковой, но ее дома не было, и он нашел ее лишь вечером. Щербакова сказала, что работники милиции действительно устроили засаду для задержания Варнавина с поличным. О взаимоотношениях Баркова с Джалиловым и причастности Джалилова к убийству Мартынова ей ничего известно не было.

— А что случилось, Дмитрий Степанович? — встревоженно спросила Щербакова, но в трубке уже слышались короткие гудки.

Несколько позднее, по просьбе взволнованного происходящим Скурякова, Веретенников сам позвонил прокурору. Они разговаривали долго, до тех пор, пока их не разъединила междугородная: Москва требовала разъяснений.

И тогда прокурор доложил, что информация Скурякова в общих чертах, очевидно, соответствует действительности и что завтра же лично во всем разберется.

В двадцать два часа Скурякову снова позвонили на квартиру и попросили встретить утром следователя Розянчикова, который вылетит к ним с первым же самолетом для расследования факта нарушения законности.

Уже собираясь на аэродром встречать Розянчикова, Скуряков вынес постановление о возбуждении уголовного дела против Ратанова, Егорова и Баркова и отдал его в машбюро.

7

Варнавина допрашивали в жизни, наверное, десятки раз; следователей он повидал разных тоже немало. Он видел и молоденьких мальчиков, только что пришедших со школьной скамьи, которые разговаривали с ним сначала неестественно строго, а потом с жалостью взывали к его больной, как им казалось, совести, и умилялись, и страдали сами больше него. Видел он и старых, опытных оперативников: они угощали его на допросах бутербродами и кефиром, говорили, что знают все и без него, но хотят «проверить его совесть». И те и другие добивались от него одного — признательных показаний.

На допросах он держал себя всегда одинаково — вежливо, но без униженности, спокойно, но без вызова; больше молчал. Когда ему предлагали курить — курил, брал папиросу не спеша, с выдержкой, иногда отказывался, когда считал, что следует показать характер. Он знал, что терпение и выдержка — лучшая броня против любого следователя, а откровенность — как солодковый корень: сосешь — приятно, а потом — горько.

Ратанов и Карамышев знали, с кем они имеют дело, и вели допрос спокойно и терпеливо, выбрав для этого кабинет отсутствующего Альгина.

Они начали допрос после обеда, часа в три дня, и опытный Варнавин, для которого это было очень важно, не мог понять, в какую смену они работают, когда они начнут, спеша домой, комкать допрос и когда зададут самые важные вопросы.

Он отвечал медленно, как можно короче, навязывая свой темп разговора, который ускорить им было трудно, так что никакой вопрос не мог застать его врасплох. Единственное, на что он не мог повлиять, была расстановка вопросов. Они расспрашивали его о детстве, о поездке в деревню, о здоровье, снова о деревне, о покупке железнодорожного билета и снова о здоровье, о том, когда обращался к врачу, о Барбешках.

Эта неопределенность, оставшийся непонятным тайный смысл вопросов тревожили его все больше и больше. И против всего этого был только его опыт, довольно ограниченный срок времени на ведение следствия по его делу и Черень, который уже, конечно, знал, что он арестован, и должен был делать все, чтобы помешать следствию.

— Что мне кажется, — тихо начал Карамышев, когда Волчару увели, — мне кажется, — голос его звучал все громче и задорнее, — это — така-а-а-я рыба, которую я еще никогда не выуживал…

— И по-моему, тоже…

Они смотрели друг на друга как заговорщики.

— Мы должны пройти по его следу шаг за шагом, проверить день за днем, все время пока он был на свободе…

— Подожди, позовем сыщиков и перейдем в мой кабинет.


— Мы должны снова поднять дела по нераскрытым преступлениям прошлых лет, — сказал Ратанов, садясь за свои стол и оглядывая всех собравшихся, — центральный универмаг, часовую мастерскую, запросить дела по области из тех районов, куда Варнавин выезжал…

— Не мог он приехать раньше, а потом достать где-нибудь билет? — спросил Тамулис.

— Ты попал в самую точку, — засмеялся Карамышев. — Именно.

— Ставку делать надо не на признание, а на сбор и закрепление иных доказательств.

Возбуждение Ратанова и Карамышева передалось и Баркову.

— Подготовить себе алиби, тайно вернуться в город, чтобы совершить кражу из нового универмага…

— Что ж, вот и начинается вторая серия, — сказал Ратанов.

Шедший по коридору Рогов услышал за дверью в кабинете Ратанова длинный тревожный звонок. Он вспомнил о новоселье, на которое был приглашен вечером вместе с Ниной, и замедлил шаг.

Ратанов, видимо, говорил по другому телефону и не мог сразу снять трубку. Потом тревожный звонок прекратился. Олег быстро загадал: если он успеет дойти до дверей своего кабинета и Ратанов в коридор не выйдет, то все обойдется. Стараясь не спешить, но и не особенно замедляя шаг, он двинулся дальше. В кабинете Дмитриев уже убирал со стола документы.

— Ратанов сейчас звонил: кража на улице Наты Бабушкиной…

«Вот и все, — подумал Рогов про новоселье, — теперь можно не беспокоиться».

Он быстро вытащил из сейфа пистолет и на ходу засовывая его во внутренний карман, как блокнот или бумажник, — одевать кобуру было уже некогда, — выбежал в коридор.

Ратанов запирал свой кабинет.

— Поскорее, — крикнул он.

Они побежали по лестнице. Позади хлопнули дверями еще несколько кабинетов.

Машин в городе было не так уж много — не Москва, тем не менее светофоры неумолимо и педантично настигали их почти через каждый квартал. Эдик виновато чертыхался. Остальные пригнулись к окнам: на месте очевидцы могли назвать приметы преступника и тогда будет важно вспомнить, не попадался ли он им по дороге.

«…Трое одного роста… синий комбинезон… высокий в кепке… студенты…»

Дмитриев запоминал почти автоматически, у молчаливого рыжеватого парня была цепкая зрительная память, о которой в отделении все знали.

Рогову сегодня это давалось с трудом: он невольно думал и о новоселье и поэтому никак не мог сосредоточиться на мелькавшем вдоль панели людском калейдоскопе. Был у него, правда, свой прием для запоминания:

«…Лиса Алиса и кот Базилио»… «Гимнаст Тибул»… «Монтажники-высотники…»

Наконец серая неприметная «победа», готовящаяся в капремонт, пробившись между двумя тяжелыми самосвалами, свернула на улицу Наты Бабушкиной.

— Бон восемнадцатый дом, — сказал Ратанов, берясь за ручку дверцы, — нас встречают.

Эдик резко затормозил у группы людей, стоявших на тротуаре. Ратанов и Егоров сразу вошли в середину маленького кружка, а Рогов и Дмитриев присоединились к любопытствующим, прислушиваясь к разговорам и отыскивая людей, которые могли оказаться полезными.

— Выбрали время, когда никого в квартире не было…

— Я, как чувствовала, пошла за молоком — вернулась… Думаю: зять сходит. А то бы и к нам забрались…

— Когда надо — милицию не найдешь днем с огнем, а когда не надо — и милиционер, и участковый, да еще и мотоцикл…

Ратанов и Егоров молчали. Они привыкли принимать на свой счет все упреки в адрес милиции.

— Небось, режутся там у себя в козла, — громко сказал мужчина пенсионер в лицо Ратанову.

У Ратанова даже желваки заходили под скулами, но он сдержался: тяжелая, оболганная недоброжелателями, любимая работа! Кто же виноват, что ты видна окружающим обычно не более чем на одну двадцатую часть, что еще о девяти двадцатых знают рядовые оперативники, выполняющие отдельные поручения, что всю громадную работу большого коллектива милиции по серьезному преступлению — и уголовного розыска, и следователей, и участковых уполномоченных, и милицейского состава, и ОРУД — ГАИ и других служб — знают от начала до конца лишь считанное число людей!

— Кто видел во дворе посторонних людей? — внезапно спросил Ратанов.

Все замолчали.

В это время подъехала вторая машина с экспертом-криминалистом, следователем и проводником с овчаркой.

— Ну, как? — спросил эксперт у Дмитриева.

Тот качнул головой в сторону.

Они пошли в дом…


Кто однажды видел семью, оставшуюся по вине негодяя без денег, без зимней одежды, без купленного за счет экономии всех членов семьи отреза на платье или костюм, уже три месяца ожидавшего в развороченном теперь шифоньере своей очереди на шитье; кто однажды видел, как, отвернувшись к стене, стоит уже не молодой широкоплечий мужчина, пережидая, пока исчезнет в горле застывший комок, а потом только говорит сдавленно: «Ничего, дело наживное», а маленькая девочка тем временем вырывается из рук соседки, чтобы крикнуть в коридор: «Мама, не плачь, мама, не надо!», тот не может уже никогда спокойно и равнодушно слушать или рассказывать о ворах, о кражах. Он не может не ненавидеть людей, несущих горе труженику; и если он работает в уголовном розыске и помощь людям стала его профессией, он не сможет думать ни о себе, ни о своей семье, пока не найдет преступника…

Карату никак не удавалось взять след, он пробегал метров пятнадцать, кружился на месте, останавливался, и все повторялось сначала. Проводник нервничал.

— Морозов, — крикнул ему Егоров, — не торопись!

Наконец взяв след, Карат миновал то место, где он начинал кружить, и свернул к скверу. Морозов, а за ним Рогов мелькнули между невысокими кустами шиповника. Люди на скамейках повернули головы в их сторону. Егоров и Дмитриев разошлись по соседним подъездам, а остальные занялись осмотром квартиры. Вскоре вернулся Рогов: Карат вывел на шоссе и потерял след.

Ратанов позвонил по телефону Гурееву: никому не отлучаться.

Вскоре Гуреев и молодой парнишка из оперативного отряда уже стояли у выхода на перрон, присматриваясь к уезжавшим пассажирам. Гуреев, как всегда, чисто выбритый, с аккуратным ровным пробором в волосах, небрежно поглядывал вокруг поверх полуразвернутой газеты, а его молодой напарник, прислонившись к ограде, бросал вокруг пристальные, подозрительные взгляды, приводившие в трепет даже видавших виды станционных носильщиков.

Где-то на автобусных линиях работала группа Тамулиса.

Периодически все связывались по телефону с дежурным. Сначала от Ратанова поступил запрос установить, где куплен автобусный билет № НП 5664321, — его нашли в прихожей. Тамулис, звонивший с другого конца города, из диспетчерской, несколько раз просил повторить номер. Около двадцати часов дежурный сообщил: на боковой стенке шифоньера эксперту удалось обнаружить и изъять отпечаток большого пальца, вполне пригодный для исследования. Кроме того, стало известно, что преступник курил сигарету «Прима».

Вернувшись в отдел, эксперт заперся в своем кабинете. Это был уже немолодой опытный работник, страстный собиратель книг по криминалистике и филателист, человек с устоявшимися привычками и странностями. Ратанов ждал его заключения у себя в кабинете, заказав телефонный разговор с начальником уголовного розыска дорожного отдела.

Эксперт мог войти в любую минуту и, бросив на стол лист бумаги с черными, окрашенными типографской краской узорами папиллярных линий, просто спросить Ратанова: «У тебя спички есть?» — и закурив, добавить: «А со следами вот так — берите такого-то — он!» Потом — у него такая манера — эксперт наверняка возьмет с этажерки какую-нибудь книжку и будет долго ее листать, незаметно поглядывая на Ратанова.

Время от времени Ратанову звонили оперативники. Автобусный билет в городе не продавался. Не может ли потерпевший приехать на вокзал? У Фогеля появились деньги — его видели в парке…

Ратанов позвонил эксперту:

— Возьми моего новичка — пусть посмотрит.

Эксперт сунул Валерке пачку дактилокарт.

— Отбирай с завитком…

Валерка чуть не ойкнул от радости. Это была святая из святых областей криминалистики — дактилоскопия. Запущенные спиралями, скрещивающиеся и прерывающиеся паутинки линий значили для сведущих в дактилоскопии людей больше, чем фотографии, — они оставались неизменными в течение всей человеческой жизни и при повреждении кожи только временно исчезали, а потом восстанавливались в прежнем виде. Вот они — никогда не повторяющиеся в деталях — петли, дуги, завитки…

В кабинете эксперта тоже раздавались звонки: звонили оперативники.

— Проверь Фогеля! — звонил Егоров.

— Балясника.

Поговорив с доротделом и не дождавшись эксперта, Ратанов уехал в город.

В ресторане «Север» остались только постоянные посетители, и Дмитриев, сидевший уже два с половиной часа за недопитой бутылкой пива, проклинал пьяниц, и хохочущих девиц, и Германа Баркова, который должен был вместо него сидеть здесь, на своем участке, и ударника джаза за его довольную, лоснящуюся or пота и счастья физиономию, и громоподобные раскаты, которые он добывал из своего барабана.

Тамулиса Ратанов увидел в окне полупустого автобуса. Он разговаривал с кондуктором. На следующей остановке он вышел из автобуса, и Ратанов взял его в «победу».

— Сорок один автобус, — устало, но гордо сказал Тамулис.

Ратанов хмуро взглянул на него: толку от этих разговоров пока не было.

К двенадцати часам ночи в отделе стало людно — все собрались наверху, у Ратанова.

Эксперт тоже вошел к Ратанову, взял с этажерки какую-то брошюрку, полистал.

— Ничего нет… Не подходят…

Ратанов ждал Баркова — он все еще был в таксомоторном парке.

— Дуй на новоселье, — наклонился к Рогову Гуреев, — успеешь.

Олег только махнул рукой.

Приехал Барков: днем один из таксистов высадил пассажира на углу Наты Бабушкиной и Карьерной — среднего роста, черноволосого, в черном костюме, в сапогах…

— В сапогах, — повторил Барков.

— Подумаешь, — сказал кто-то, — мы выпускаем ежегодно сотни тысяч пар сапог.

— А я ничего не говорю. Это ты говоришь…

— Где он посадил пассажира? — спросил Ратанов.

— В центре.

— А куда просил отвезти?

— Сказал, что покажет… Это было во втором часу дня.

— Все запомнили приметы? — спросил Ратанов. — Может, это тот, кто нам нужен.

Снова позвонил дежурный — в роще около вокзала сторож вневедомственной охраны увидел двух подозрительных с вещами… А потом еще: в лесочке у ипподрома, на другом конце города, обнаружен пустой чемодан.

Отдел снова опустел. Егоров со своей группой ездил на вокзал и разбирался с задержанными, потом отпустил всех и остался ждать Ратанова.

Преступник был опытен — единственная примета, по которой его знал теперь весь ОУР, — большой коричневый чемодан с двумя замками, оклеенный изнутри зеленой бумагой, лежал в кустах метрах в двухстах от ипподрома, а преступник с вещами скрылся.

— Это третья аналогичная кража, — сказал Ратанову Егоров, когда тот вошел в дежурку, — правда, две были в прошлом году.

— Ты считаешь — Даличский проезд…

— Да. Суриковых и на Советской, февральскую… По методу…

Домой они пошли пешком.

— Все равно четыре часа спать или четыре с половиной, — сказал Егоров. — Ты хорошо спишь?

Они как раз проходили мимо санчасти.

— Нет, ворочаюсь… А днем вдруг кажется — сейчас усну! Если есть возможность, бросаюсь на диван, сплю, как убитый. А просыпаюсь, смотрю на часы — прошло четыре минуты…

— Надо в санчасть сходить…

— Обрати внимание, Сергей, у нас нераскрытые квартирные кражи всегда были в одно время с кражами из магазинов.

На реке завыла пароходная сирена.

Свежий ночной ветер прошелестел по невидимым в темноте верхушкам деревьев. Ратанов прислушался. Он совсем не устал. Казалось, что мозг никогда не работает так четко, легко и экономно, как в ночные часы, когда на улице свежо.

— Провожу тебя, — сказал Ратанов.

Они дошли до двухэтажного деревянного дома, где во втором этаже, в квартире Егорова, горел свет.

— Может, угостить на ночь, чтобы лучше спалось? — спросил Егоров. — У меня есть…

— В другой раз… Ну, давай!

8

К вечеру опять моросил дождь, и весь этот день был длинным, тяжелым и утомительным. Он начался для них в семь часов утра с тщательного и, как потом выяснилось, бесполезного осмотра территории ипподрома, где был найден чемодан, и соседнего лесопарка имени Первой маевки. Утром было пасмурно, небо затянуто серыми, слепыми облаками. Лесопарк тянулся полосою километра на четыре, местами заболоченный, темный, заросший папоротниками и осокой.

— Необъятны пространства нашей Родины, — невесело острил Барков. — Когда на крайней восточной точке страны наступает утро, у нас — в Ролдуге уже… идет дождь.

Они прошли лес дважды, туда и обратно, всем составом отдела, вместе со следователями, участковыми уполномоченными, дружинниками… На это ушло более пяти часов. Прямо с ипподрома группа Егорова уехала на участок. Шофер такси, которого накануне отыскал Барков, весь день провел с Гуреевым в городе, разыскивая в автобусах, на набережной, в центре и на вокзале своего черноволосого пассажира.

Только Тамулиса Ратанов послал на вокзал, не забывая о деле Варнавина. С помощью работников линейного отделения милиции он должен был узнать как можно больше о железнодорожном билете Варнавина, послать необходимые запросы, побеседовать с работниками вокзала. Впрочем, Ратанов его не ограничивал.

Заявление о новой краже поступило уже после часа ночи, минут через пятнадцать-двадцать после того, как все разошлись по домам. Дежурный послал машину за Ратановым и начальником следственного отделения Голубевым, предупредил обоих по телефону, а сам поехал на место. Ратанов просил послать вторую машину за Лоевым и Барковым, которые ушли последними и не успели еще лечь спать.

Ратанов и Голубев жили в разных подъездах одного дома, построенного областным управлением охраны. Стоя у машины, Ратанов видел, как погас свет в комнате у Голубевых, и слышал, как тот сбегает по лестнице.

Во дворе, в ожидании утра отдыхали непривычно тихие детские качели, качающиеся лодки, ящики с песком, по которым днем лазила и бегала шумная детвора. В доме было много детей. Иногда, проходя по двору, Ратанов слышал прозвища, которые они давали друг другу. Фамилии, окруженные в управлении славой, на детской площадке часто теряли ореол: смешно было слышать, как сына начальника отдела со звучной фамилией Мустыгин называли просто «Мустыга». Пацаны, наверное, могли почти полностью заполнить штаты управления. В июньской газете был помещен как-то фотоснимок десятка ребятишек, носивших знакомые фамилии — Егоров, Гуреев, Мартынов, Рогов, — «дублирующий» состав отделения уголовного розыска.

На крыльце Голубев остановился, зажег фонарик и направил в лицо Ратанову тонкий слепящий луч света. Он успел несколько часов поспать и был в хорошем настроении.

— Что творится! — басом посочувствовал он Ратанову.

— Работать не умеем. — На душе у Ратанова было тяжело.

Они забрались в крытый кузов газика, переговариваясь с шофером через внутреннюю заградительную решетку. Шофер ничего определенного сказать не мог.

На Банковскую приехали без двадцати два и до половины пятого, включив все осветительные приборы, имевшиеся в квартире главного инженера мебельного завода, осматривали каждый сантиметр пола, дверей, стен, осторожно передвигая вещи.

Лоев вместе с проводником розыскной собаки пробежал с километр по пустым улицам, пока, на этот раз уже Рогдай не стал совершенно откровенно демонстрировать свою незаинтересованность в дальнейшем преследовании.

На лестничной клетке Барков разговаривал с встревоженными женщинами из соседних квартир, зябко поеживавшимися в накинутых наспех халатах. Они посторонились, пуская Лоева в квартиру. Ратанов успел составить длинный список похищенных вещей и прямо из квартиры передавал по телефону дежурному, который дублировал ориентировку дежурному по управлению и на вокзал.

На этот раз эксперту не повезло: все отпечатки пальцев, обнаруженные в квартире, представляли собой мазки, непригодные для экспертизы.

Преступник был опытным и хладнокровным. В квартире инженера в большом густонаселенном доме он провел несколько часов, принял душ, поужинал. Здесь он тоже курил сигареты, а вещи вынес в двух больших чемоданах, взяв самое ценное.

— Здесь обязательно найдутся очевидцы, — говорил в машине Барков, прижимая пальцами висок, где время от времени словно постукивал маленький молоточек.

— И все-таки он не живет постоянно у нас в городе, — сказал Ратанов.

— На той краже он мог нарочно подбросить автобусный билет из другого города, чтобы нас ввести в заблуждение.

— Нет, — ответил Ратанов, — чтобы подбросить автобусный билет из другого города, нужно его иметь.

Домой в эту ночь они не пошли. Через два часа, до того как жители соседних домов уйдут на работу, нужно было успеть поговорить с каждым из них. Поэтому они устроились в ленинской комнате.

— Слушай, Герман… — заговорил Лоев, подкладывая себе под голову подшивку «Комсомолки». — Что главное при задержании?

— Твердость, — ответил нехотя Барков, — твердость и смелость.

— А что бы ты сейчас больше всего хотел?

— Чтобы ты дал мне поспать…

Лоев не обратил внимания на шутку.

— Я бы хотел, чтобы мы завтра раскрыли эти кражи и возвратили вещи… Ну, ладно. Спи.

Они уснули, прежде чем Ратанов, относивший протокол осмотра дежурному, зашел к ним, в ленинскую комнату.

Барков тяжело храпел, скрючившись на узком диване. Лоев что-то бормотал во сне.

Ратанов прикрыл форточку и спустился в дежурку.


…Первая машина с оперативниками и участковыми уполномоченными выехала в начале восьмого часа, за ней отправлялась вторая. На близлежащие участки сотрудники уходили пешком. Шумели мотоциклы, кто-то по рации монотонно вызывал «Воркуту-3».

У дежурки стоял Тамулис. Ратанов по-прежнему оставлял его для работы на железнодорожной станции.

— Вы все же интересуйтесь, есть ли такая кличка «Черень».

Наконец в отделе никого не стало.

В одиннадцать часов дня в горотделе появились два молодых человека. Оба они видели преступника: один — с балкона, когда тот входил в дом, второй стоял с преступником рядом, даже прикуривал от его сигары, когда, проводив девушку домой, увидел мужчину с двумя чемоданами.

— Свидетелей у нас достаточно, — сказал Ратанов Егорову, — теперь нужно найти художника, который по показаниям свидетелей воссоздаст нам портрет преступника — робот!

Настроение у работников розыска заметно поднялось.

А в двадцать минут третьего, после обеденного перерыва Ратанову позвонил с вокзала Тамулис:

— Кажется, что-то есть…

Услышав его голос, непривычный полуторжественный тон и сразу, словно по наитию, поверив, что произошло то, чего они ждали все эти долгие недели, Ратанов неожиданно для себя ответил очень тихо:

— Алька, я оторву тебе голову…

— Да, да, конечно, — теперь уже с радостью подхватил на том конце провода Тамулис, — я так и передам заместителю начальника станции. Он как раз рядом. Начальник уголовного розыска, — Тамулис говорил не в телефон, — передает вам большую благодарность всего коллектива отдела милиции. Он еще сам подъедет к вам, когда освободится…

9

Второй допрос Волчары поначалу ничем не отличался от предыдущего, только отвечал Волчара еще короче и с еще большими паузами.

Он сидел на стуле в трех шагах от стола, спокойный, невозмутимый, и смотрел вокруг без любопытства равнодушными оловянными глазами.

— Вы билет на поезд покупали в кассе? — спокойно спросил его Карамышев.

— Какой билет? — Он словно думал совсем о другом, своем, и не сразу понимал вопросы.

— Когда ехали из Москвы… Вот этот.

Карамышев показал ему картонку билета.

— В кассе.

— Задолго до отхода поезда?

Волчара молчал.

— Задолго до отхода поезда, Варнавин?

— Вроде нет.

— Как вы доехали?

— Вроде благополучно.

— Встречал ли вас кто-нибудь?

— Нет.

— Куда вы пошли сразу?

— Домой.

— Заходили ли вы в камеру хранения за вещами? — спросил Ратанов.

Варнавин отрицательно качнул головой.

Несколько минут длилась пауза, пока Карамышев заполнял протокол допроса. Потом он дал его в руки Варнавину. Волчара читал не торопясь, часто возвращаясь назад, к уже прочитанному. Наконец, также не торопясь, вывел собственноручно:

«Записано верно и мною лично прочитано. Варнавин».

— Между прочим, Варнавин, ваш билет в общей кассе не продавался, — заметил Карамышев, — его продали в агентстве.

— А может, в агентстве. Я-то Москву не знаю…

— Точнее, в подмосковном пансионате, отдыхающим.

Варнавин молчал.

— Мы вам еще покажем человека, который приехал по этому билету из Москвы…

Ни звука.

— Свои вещи вы сдали в камеру хранения за шесть дней до приезда сюда…

Молчание.

— Ну? — спросил Карамышев.

— Билет я мог купить с рук… Сейчас не помню. Голова устала. Билеты в поезде отбирают, и проводница могла мне дать чужой билет. Ошиблась. Могло так быть? Варнавиных по стране — тыщи! Может, кто-нибудь из них и приезжал в город и сдавал вещи в камеру хранения. Только не я. Это все еще надо проверить. Ну, а если все это и подтвердится, тогда что? — Это был уже не притихший, невозмутимый Волчара. Он говорил то, что давно уже продумал, не говорил, а кричал громко, низким голосом, и губы его кривились и плясали в бессильной ярости. — Тогда что? Тогда, значит, именно я совершил преступление… А свидетели у вас где? Где доказательства? Вам дело надо списать?! А мне — в тюрьму?! Повыше вас есть начальство! Я голодовку объявлю — мое преступление небольшое — попытка на кражу. Кончайте его и передавайте в суд! Все!

— Кричать не надо, — посоветовал Ратанов, — мы народ пугливый, можем разбежаться…

— Дело ваше, — сказал Волчара тише, но снова стать тихим и безучастным ему уже не удавалось.

— Но с какой целью вы все это делали? Камера хранения, билет? — спросил Карамышев.

— А это я вам скажу при окончании следствия, когда ознакомлюсь с делом в порядке двести первой…

Хотя Ратанов и Карамышев допрашивали его опять в кабинете Альгина, Ратанова и здесь одолевали телефонные звонки. И по этим звонкам, по коротким, осторожным ответам Ратанова Волчара быстро догадался, что в городе происходят какие-то неприятные для них события, и заняты они, к счастью, не им одним.

Когда Варнавина увели, Карамышев сказал, но не так уж звонко и радостно, как после первого допроса:

— Вот это рыба-рыбина!

На шестнадцать часов было назначено оперативное совещание. Шальнова и Веретенникова вызывали «на ковер» к подполковнику Макееву, и оба они вернулись оттуда злые и раздраженные.

Впереди были сорок минут физического отдыха. В окна большой светлой комнаты заглядывали ветки тополей, на новом малиновом ковре нежились солнечные зайчики. Веретенников сидел за столом, вытянув свои полные, красные, как у прачки, руки, и нетерпеливо постукивал карандашом по чернильнице. Его круглое одутловатое лицо было непроницаемо. Из репродуктора, который Шальнов никогда не выключал, доносилась приглушенная непривычная мелодия — передавали концерт классиков персидской музыки.

Рогов и Тамулис устроились рядом с Гуреевым позади всех на диване, намереваясь при случае соснуть минут пятнадцать. Барков сел на стул рядом с ними. Однажды на этом диване ему приснился страшный сон и потом весь день преследовали одни неприятности — так он шепнул Рогову. Однако тот хорошо знал природу снов и сновидений, читал, как он выразился, специальную литературу по этому вопросу и с дивана не ушел.

— Положение в городе создалось крайне тяжелое, — начал Шальнов. — Такого, какое мы сейчас имеем, у нас, как говорится, никогда не было. — Он старался говорить строго и на уровне. — И  с о з д а л о с ь  о н о  б л а г о д а р я  н а ш е м у  б е с п е ч н о м у  о т н о ш е н и ю… Четыре квартирные кражи не раскрыты, я имею в виду две с прошлого года. Универмаг. Убийство Мартынова. И все вот в этой части города. Тут на учет нужно было всех брать. Ратанов этого не делал, и вот, что мы пожинаем…

— В Финляндии за год меньше краж, чем в районе Торфяной, — громко засмеялся Гуреев.

Барков прошипел сбоку:

— Заткнись ты со своей Финляндией…

Шальнов постучал карандашом по настольному стеклу:

— Тише. Я долго говорить не собираюсь. Нужно работать. Егоров имеет слово.

Веретенников недружелюбно посмотрел на Егорова и наклонил голову над блокнотом.

— Конечно, работаем мы еще плохо, — сказал Егоров, — правда, все стараются… И старые, и молодые… Будем искать. А трудно не потому, что воров стало больше. Как раз наоборот: когда шпаны много было, раскрывать было легче. Может, все наши нераскрытые преступления — дело одних рук? Ведь так уже было, когда у нас в городе трещали сараи. Что только ни думали! А все было делом рук одного человека — Чигова! Вот и бери на учет! Мы с Игорем Владимировичем уже говорили: когда мы обычно арестовываем рецидивиста, у нас, как правило, на время вовсе прекращаются преступления. Все замирает. А после ареста Волчары — наоборот! В чем здесь дело? Пока непонятно.

— Не нужно замазывать наши недостатки! — Веретенников внезапно поднялся. — Садитесь, товарищ Егоров. Нужно заострить на них внимание коллектива, а не выискивать объективные закономерности! У нас в отделении, — голос его зазвучал глухо, — нет еще подлинного чувства тревоги и обеспокоенности создавшимся положением…

На диване зашевелились.

— Мы много рассуждаем, философствуем, извините, болтаем… Делать надо. Надо не давать покоя преступному элементу: дергать, таскать, вызывать на беседы, чтоб чувствовали, что мы о них не забываем… Побольше ночных проверок…

— Но есть же неприкосновенность жилища советского гражданина.

— Рогов! — повысил голос Веретенников. — Я вам слова, кажется, не давал… Нам нужно, пожалуй, начать не с раскрытия краж, а с поднятия дисциплины в отделении. Процветает панибратство, круговая порука. У нас здесь не научно-исследовательский институт, товарищ Рогов, здесь  о р г а н ы, если хотите, карательные… — Веретенникову не хватало воздуха. — Давайте товарищ Гуреев, — миролюбиво кивнул он Гурееву, — как думаете работать над кражей с Наты Бабушкиной?

— Передаем лирические песни советских авторов, — донеслось из репродуктора.

Гуреев пригладил шевелюру.

— Вызывать на беседы всех освободившихся в этом году из мест заключения…

— Мы почти со всеми беседовали, — негромко сказал Ратанов.

— Ничего, им повезло. — Гуреев улыбнулся.

Ратанов, поморщившись, оглянулся: он увидел недовольное, но спокойное лицо Егорова, насмешливые и злые глаза Баркова. Рогов уже не дремал и с явной неприязнью смотрел на Веретенникова. Им напомнили о дисциплине, и теперь уже ни один из них не выскочит, как мальчишка, со своими соображениями. Но внутренне они не принимали того, что им говорил Веретенников, и знали, что скоро вернется из отпуска начальник отдела.

Что понимали такие, как Веретенников, под притонами? Любую квартиру, где после двенадцати играла радиола и собиралась молодежь. А разве сами они не так давно не спорили с соседями и не заводили радиолу? Студент для веретенниковых был потенциальным грабителем, мать-одиночка — особой легкого поведения. А вместо участия к судьбе людей, случайно сбившихся с пути, выбитых из колеи нормальной жизни, они могли предложить только ночные проверки, приводы, запугивание. Это веретенниковы называли профилактикой преступлений. Так они готовы были профилактировать и вора-рецидивиста, и восьмиклассника, смастерившего себе пистолет. Это они еще недавно говорили: «Что такое общественность? Чем она может помочь? Горбатого могила исправит…» Теперь они все горой стояли за  п р о ф и л а к т и к у — это не требовало ни изучения конкретных дел, ни анализа оперативной обстановки. Ответ всегда был готов: таскать, не давать покоя, беседовать…

— Кроме вреда, это ничего не принесет, — сказал Ратанов. — Партия перед нами поставила задачу искоренения преступности. Нам нужно разграничить меры в отношении людей, которые не хотят трудиться, и тех, кто случайно может стать на неправильный путь. Нельзя сваливать все в кучу…

— Дискутировать будем в другом месте, товарищ Ратанов, — жестко сказал Веретенников, и все переглянулись: Веретенников никогда не осмеливался так разговаривать с Ратановым.

— Тем не менее я договорю, а вас попрошу не перебивать… Тревога в отделении есть. Нет показной «заплаканности». Никто не считается со своим личным временем. Это и есть мерило обеспокоенности. Возможно, я что-то упускаю.

— Вам и подсказывают, — проворчал Веретенников.

— Да, да, — но уже совсем мягко сказал Шальнов, — больше крутиться, меньше философствовать. Не давать преступному элементу покоя…

— Это уже было, — довольно громко сказал Рогов, — сейчас другое время — каждый день головой думать надо.

— Время другое, да люди те же, — с нажимом сказал Веретенников. — Кончайте, товарищ майор, совещание. Все. Работать надо.

10

Жизнь в отделении шла своим чередом, но Ратанов чувствовал, что над ним сгущаются какие-то тучи и что это становится заметным для окружающих. Ратанов старался не обращать внимания на тревожные симптомы. Правда, он выбрался на воскресенье к полковнику Альгину, но, увидев, как упивается Альгин отдыхом в кругу семьи, пришедшим к нему после почти полутора лет нечеловеческого напряжения, не стал его беспокоить. Он знал, что Альгин завтра же поехал бы в управление.

«Я ничего не сделал такого, в чем бы мог себя упрекнуть, — думал Ратанов, возвращаясь из деревни один в полупустом вагончике узкоколейки. — Что же случилось?»

После гибели Андрея часто заходить к Ольге стало как-то неловко. Она больше находилась дома, никуда не выходила, только Игорешка еще забегал к Ратанову, да и то редко. Один раз спросил про какую-то собаку, которая якобы сказала Ольге человеческим голосом: «Если ваш Игорешка не слушается — я его съем!» Второй раз звал играть в футбол.

По-прежнему оставался непонятным арест Джалилова, и Ратанов инстинктивно чувствовал, что здесь кроется что-то, касающееся его самого. Он почти каждый день разговаривал с Щербаковой и знал, что Гошка, который был отпущен на свободу под подписку о невыезде, ни словом не упомянул об Арслане. Гошка поступил на работу и, по имевшимся у Ратанова сведениям, все вечера просиживал дома или во дворе, не показывая носа на улицу.

Так было до субботы.

Утром Гуреев в присутствии Ратанова допрашивал свидетеля по последней квартирной краже. Это был сосед инженера, который стоял внизу у лестницы, когда хозяин квартиры уходил на работу. Гуреев в свободной позе, повесив пиджак на спинку стула, сидел за столом и испытующе поглядывал на свидетеля. Иногда он листал какие-то записи в лежавшем перед ним голубом блокноте. Свидетель нервничал, переводя глаза с угрюмого лица Гуреева на его блокнот. Ратанов прекрасно знал, что в голубом блокноте не содержится ничего, кроме записей по автоделу, что свидетель никак не может оказаться тем связанным с Волчарой лицом, которое совершало эти дерзкие квартирные кражи, и поэтому игра, затеянная Гуреевым, показалась ему неуместной и жестокой.

— Минутку, — строго говорил Гуреев, — вы точно помните, что в прошлое воскресенье легли спать не позже одиннадцати? А если все-таки не в одиннадцать?

Свидетель побледнел.

Ратанов вернулся к себе и позвонил Дмитриеву.

— Ты один в кабинете?

— Один, товарищ капитан.

— Зайди к Гурееву и посиди у него со свидетелем, а он пусть зайдет ко мне.

Ратанов подождал минут пять, но никто к нему не зашел. Он позвонил Гурееву:

— Дмитриев у вас?

— Здесь.

— Я просил вас зайти.

— А зачем?

— Зайдите ко мне.

— Закончу допрос и зайду. — Гуреев положил трубку.

Так с Ратановым никогда никто не разговаривал, даже обычно грубоватый Гуреев. В первую секунду Ратанов растерялся: позвонить еще раз или пойти к Гурееву и самому отпустить свидетеля? Но что тот подумает и расскажет дома о взаимоотношениях между работниками милиции?

Гуреев вошел минуты через две.

— Что вы себе позволяете? — спросил Ратанов сухо.

— А что? Он, если хотите знать, тоже прошел огни и воды, и медные трубы… Судимый! Вы видели, как он нервничал! Так хотя бы есть надежда на что-нибудь прорваться…

— Я хочу вам сказать, чтобы вы прекратили в такой форме разговаривать с людьми!

— А я не первый день в милиции, допрашиваю, как умею, но за нарушение законности выговоров еще ни разу не получал! Это не мне одному нужно! Надо преступления раскрывать!

— Вы собираетесь выполнять мои указания? — строго спросил Ратанов.

— Допрашиваю, как умею…

— Вы знаете, о чем я говорю… Будете вы выполнять мои указания или нет?

Но Гуреев и сам понял, что перегнул.

— Сейчас я его отпущу…

Только перед обедом, развернув многотиражку и пробежав глазами заметку, напечатанную на самом видном месте, Ратанов понял, что произошло.

Заметка называлась «Много слов — мало дела».

«В отделении уголовного розыска горотдела милиции, — писал майор Веретенников, — много говорят о работе и мало делают. Дневные планы работ не составляются… Оперативные уполномоченные и старшие оперативные уполномоченные относятся друг к другу с панибратством. Раскрываемость преступлений падает…»

Большая часть заметки была посвящена недостаткам самого Ратанова: мало дает конкретных указаний подчиненным, «возомнил», — Ратанов перечитал это слово, — «возомнил» себя руководящим работником, мало считается с советами старших товарищей, нередко ездит с работы домой на машине… На черновую работу по раскрытию преступлений смотрит свысока. Заместителю начальника горотдела майору Шальнову следует больше и тщательнее контролировать работу Ратанова.

Заметка была написана так, что каждый из рядовых работников отдела должен был порадоваться: зазнающиеся руководители получают по заслугам, независимо от рангов и званий.

«Все это, — говорилось в конце заметки, — привело к вопиющему факту нарушения социалистической законности, поставившему нашу область в последний ряд по Федерации».

Передовая статья была посвящена предстоящему партактиву и в конце ее снова фигурировала фамилия Ратанова как нарушителя социалистической законности.

Ратанов хотел пойти к Егорову посоветоваться, но вспомнил, что тот с утра уехал в детскую колонию. В это время позвонили с вокзала: задержан «интересный гастролер». Потом директор рынка попросил прислать оперативника, чтобы посмотреть продававшийся с рук костюм. Двое участковых уполномоченных пришли посоветоваться с материалами на тунеядцев…

Ратанов никуда не пошел, послал Дмитриева на рынок, позвонил на вокзал, чтобы «гастролера» переправили в горотдел и засел с участковыми.

Перед обедом он зашел к Шальнову.

— Заметку читали?

— Читал. Там меня самого пропечатали… Редактор, по-свойски…

— Ну, и каково ваше мнение?

Ратанов почувствовал, что у него вдруг задергалась нога в коленке.

— Много лишнего, конечно…

— А насчет соцзаконности?

— В почте есть приказ, сейчас найду. Шальнов взял из сейфа массивную красную папку с тисненной золотом надписью «МГБ СССР. Управление милиции по Н-ской области. К докладу», хранившуюся у него все эти годы, и, порывшись в ней, вытащил приказ, отпечатанный на папиросной бумаге. Ратанов прочел:

«Учитывая, что при задержании преступников в деревне Барбешки были допущены факты грубого нарушения социалистической законности и извращение принципов оперативной работы, приказ о поощрении работников отделения уголовного розыска горотдела милиции отменить и материалы передать для служебного расследования в инспекцию по личному составу. Заместитель начальника управления охраны общественного порядка подполковник милиции Макеев».

— Но премию с вас все равно не удержат, — засмеялся Шальнов, — не положено.

— Я верну, мы все вернем.

Приказ был оглашен в конце рабочего дня в кабинете Шальнова при гробовом молчании присутствовавших. От комментариев Шальнов удержался и даже пытался смягчить удар, буркнув: «Бывает всякое».

— Я это чувствовал, — сказал Егоров, когда они шли от Шальнова, — Веретенников со мной перестал здороваться!

— Что мы так много говорим о Веретенникове! — возмутился Ратанов. — Кто такой Веретенников? Оперуполномоченный, который в управлении не играет никакой роли, является к нам и вместо того, чтобы работать, строит из себя начальника! В чем он нам помог?! Да если генерал узнает о его работе, он с него голову снимет.

Они зашли к Ратанову.

— Теперь все стало ясно, — немного остыв, заговорил Ратанов. — Приезд московского следователя, арест Арслана и все прочее, а раз так, то все это…

— Еще цветочки…

— У нас совесть чиста. Я схожу к Александрову. Скоро генерал вернется, Альгин… Надо пока раскрывать кражи. Где Барков?


…Появление нового приказа в общем-то нисколько не огорчило Баркова. Он работал, не думая ни о премиях, ни о выговорах, как все, находящие радость в самом процессе работы.

Единственное, что его тревожило, — судьба Арслана. Но в навалившееся на все отделение лихое время неудач он не мог днем ничего узнать об Арслане, а ночью, придя домой, сразу засыпал. Правда, он сделал попытку встретиться с Арсланом в тюрьме, но в канцелярии сказали, что без разрешения московского следователя они не могут ни о чем говорить с Барковым о Джалилове. Оставив передачу — две пачки «Беломора», он так и ушел не солоно хлебавши. И теперь, после зачтения приказа, он еще раз подумал, что мог бы узнать в КПЗ, привозят ли Арслана на допрос прямо в прокуратуру или сначала завозят в КПЗ. И в том и в другом случае они могли бы встретиться.

Гуреев ждал машину, чтобы ехать на судоверфь. Он курил у окна. Рогов звонил по телефону. Тамулис вычеркивал строчки в длинном списке поручений.

Барков, не входя к себе в кабинет, оглядел их и повернулся назад.

— Куда? — спросил Тамулис.

— В КПЗ.

— Передай привет своему Джалилову! — крикнул Гуреев. — Заварили кашу…

Барков ничего не ответил, стукнул дверью.

Тамулис поднял голову:

— Какую кашу?

— Да с этим Волчарой…

— А что следовало сделать?

— Прогнать, и делу конец.

— А кража из универмага, убийство?

— Попробуй Волчаре доказать! Инструкция есть инструкция!

Пришла Нина Рогова, выждала, пока Гуреев уйдет:

— Из Москвы приехал следователь и ведет дело на Ратанова, я только что узнала совершенно точно.

До Тамулиса не сразу дошел смысл сказанного, он еще повторил: «Дело на Ратанова». Рогов молча смотрел Нине в лицо.

— Как на Ратанова? — растерянно спросил Тамулис.

— Сейчас Эдика допрашивают, как вы ездили в засаду. Я ходила за санкцией в прокуратуру и видела, как Эдик и Скуряков пошли к кабинету областного…

Гуреев узнал эту новость от работников ОБХСС несколькими минутами позже. Теперь он уже не мог не зайти к Ратанову. Тот разговаривал по телефону.

— В десять? — спросил Ратанов. — В кабинет Дмитрия Степановича? Хорошо. Смогу. До свидания.

— Я с Дмитриевым еду на судоверфь, Игорь Владимирович…

— Хорошо.

Ратанов был бледнее обычного, и Гуреев понял, что услышанное им — не шутка, что все они находятся на пороге каких-то больших трудновообразимых событий.

«Черт возьми!»

В дверях показался Дмитриев.

— Ну вот. Машину уже забрали!

— Кто?

— Егоров с Барковым опять поехали на квартиру к инженеру.

Они пошли по коридору.

— Поездка их бесполезна. Помню я: было у нас как-то много краж у пьяных. Увидят пьяненького, заведут во двор — и давай по карманам… Взялись мы за это дело. Человек четырех посадили. И что ты думаешь? У нас начались грабежи. А до этого не было. Значит, мы им легкий путь к деньгам прекратили, они пошли другим. Деньги-то нужны! — Гурееву было приятно поучать Дмитриева: хороший парень, а во многом еще профан профаном. — Ты читал вчерашний «Футбол», Уругвай — Парагвай: четырнадцать зрителей в больнице, одному полицейскому ухо откусили… Там, оказывается, каждая трибуна разделена на участки и отделена колючей проволокой…

Он еще говорил:

— Знаешь, Дмитриев, жизнь — вещь сложная. Ситуация меняется быстро, как на качелях, сейчас ты — наверху, а через мгновение — внизу.

И смеялся коротко и нервно.

Он уже думал о возникавших вакансиях, переставлениях, перестройках, которые, если бы и были, вряд ли его коснулись. Но он думал о них и хотел их, ему нравилось, чтобы все было, как на качелях.

Он равнодушный! Вот такие смеются во время киносеансов в самые неподходящие минуты. Когда у всех слезы стоят в горле.

11

— Валерий! — сказал Ратанов. — Группа ребят из Дачного поселка отдыхала в Клязьминском пансионате. Надо установить этих ребят, проверить, не отдавал ли кто-нибудь из них железнодорожный билет Варнавину или его друзьям.

И вот Лоев идет среди коллективных дач поселка — маленьких деревянных теремков, садиков с фруктовыми деревьями, чистых, аккуратных заборчиков из штакетника. На верандах сидят молодые женщины в фартуках, юноши в «джинсах». Варят варенье, принимают соседей, играют в бадминтон. Под деревьями мелькают белоснежные детские панамки.

На пятой линии тянет гарью, кто-то окуривает деревья. Через дорогу навстречу Валерке идет молодая женщина в кокетливом хлорвиниловом фартучке поверх цветного сарафана. Она с удивлением смотрит на Лоева, на его синий жаркий шевиотовый костюм и галстук.

Дойдя до перекрестка, Валерка снимает галстук, расстегивает сорочку, кладет пиджак на руку. Сквозь заборчики к нему тянутся ветви с яблоками.

Иногда он спрашивает встречных:

— Не знаете, где здесь живут ребята? Они в июне приехали из дома отдыха.

— Спросите в шестьдесят четвертой даче, — подумав, советует какой-то парнишка в очках, — у волейбольной площадки…

Он находит на 7-й линии шестьдесят четвертую дачу и из предосторожности идет сначала в соседнюю. Ему навстречу с террасы выходит девушка в черном купальнике, рядом с ней лохматая шотландская овчарка колли.

— Я был где-то здесь в прошлую субботу, — поздоровавшись, объясняет Валерка, — но не помню, в какой даче… Кажется, вот в этой… И оставил магнитофонную пленку.

— На этой даче вы быть не могли, — улыбается девушка, — здесь живут престарелые муж с женой. Может, там?

Она показывает через дорогу.

— Помнится, они говорили, что ездили отдыхать под Москву, в какой-то дом отдыха…

У девушки приятное загорелое лицо, руки с выгоревшим седым пушком.

— Все ясно. Вы были в шестьдесят седьмой даче. Там живут ребята, студенты. Они действительно в июне ездили в пансионат, под Москву. Вон та дача… Найдете сами?

Шотландская овчарка смотрит на Лоева неприязненно, ворчит.

— Джерп! — укоризненно говорит ей девушка. Собака умолкает и подозрительно косится на Валерку.

Девушка и собака наблюдают, как он закрывает за собой калитку и идет по улице. Потом они возвращаются на террасу. В угловой даче заводят магнитофон. Чистый стереозвук четко передает тихий, чуть звенящий ход каравана. Не спеша, монотонно бредут по песку животные, тоскливо поет погонщик…

«Когда на душе тревожно, — поделился как-то с Валеркой Барков, — думай о своем дыхании. Обрати внимание, из каких ощущений складывается цикл «вдох — выдох»… Верное средство!»


Когда Барков вернулся в отдел, Тамулиса еще не было. На столе лежала записка:

«Звонила Галя».

С того воскресного дня они больше не виделись.

«Скорее бы Тамулис вернулся», — подумал Герман.

Он оставил Тамулису на столе записку и уехал в онкодиспансер: рецепт, выписанный Волчаре, так и оставался загадкой.

Барков уже обошел главных врачей и заведующих больницами, аптеки, всех старых специалистов. Теперь он встречался с молодыми врачами. В окошке регистратуры ему посоветовали поговорить с Фелицатой, оказавшейся, несмотря на свое древнее имя, молоденькой застенчивой девушкой. Посмотрев на рецепт, она, глядя Баркову куда-то между носом и подбородком, негромко сказала: «Это Сашка Урин писал, практикант. Он начал практику в первой больнице, а потом несколько дней был на практике у нас».

— Вашу руку, доктор, — высокопарно произнес Барков, — спасибо.

Рука юной Фелицаты оказалась неожиданно жилистой, а пожатие довольно крепким.

Этот последний день августа был для него самым удачным за все лето. Случилось так, что именно на эти дни Урин приехал в город к отцу и уже примерно через час сидел в приемной дежурного автоинспектора, куда его вызвал Барков: брат Урина гонял на мотороллере, не имея прав.

Урин сидел на диване, высокий, на вид какой-то очень «свой», доступный, с открытыми светло-серыми сообразительными глазами. Его глаза быстро следили за всем, что происходило вокруг него, и, казалось, что он сразу схватывает и разгадывает больше, чем ординарный свидетель. Он приехал в милицию на мотороллере и теперь поигрывал защитными очками и щегольским дымчатого цвета беретом.

Барков и по его просьбе Рогов дважды проходили по коридору мимо кабинета автоинспектора, чтобы еще раз взглянуть на Урина и решить, с кем Баркову придется иметь дело. Потом у Баркова появилась одна идея.

Он вырвал из однотомника Шейнина рассказ «Ночной пациент» — о враче, оказавшем первую помощь раненому бандиту, спрятал рассказ в карман и, проходя мимо Урина, тоном гостеприимного хозяина сказал:

— Придется еще минут десять посидеть. Вы не спешите?

— Нет, — сказал Урин, — десять минут можно.

— Сейчас вам что-нибудь почитать достанем, одну минуточку. Щеглов! — крикнул он, приоткрывая дверь в пустой кабинет. — У тебя почитать нечего?

Вскоре он вышел, держа в руках «Ночного пациента», завернутого в белую бумагу. Взглянув на заглавие, Урин вздохнул и вернул Баркову вырванные страницы:

— Читал. Не люблю такие рассказы.

— Я тоже не люблю, — сказал Барков, — я больше люблю научную фантастику. У меня, — он помедлил, — есть к вам небольшой разговор. Пойдемте ко мне, пока автоинспектор придет.

Урин коротко вздохнул и пошел за Барковым.

— Дело такого рода, — сказал Герман, пододвигая Урину стул, — у меня ваш рецепт.

— Какой рецепт?

— Это ведь ваша подпись? — Барков протянул рецепт.

— Моя.

— Расскажите, кому вы выписали его и в связи с чем?

— Не могу себе представить.

— А вы постарайтесь вспомнить.

— Мне нужно посмотреть карточку больного…

— Этот больной к вам через больницу не обращался.

— Тогда не помню.

Наступила пауза, которую Урин, видимо, не намеревался прервать первым. Пришлось снова начинать Баркову.

— Давайте не будем ссориться.

Урин пожал плечами.

— Надолго к нам?

— На недельку, к отцу…

— Послушайте меня внимательно. Этот пациент в больницу не обращался. Вы в феврале в больнице не работали. Может, он обращался к вам частным образом? Я не облздрав, не инспектор финотдела…. Поговорим откровенно.

Урин посмотрел на часы.

— Не помню.

— Вот что, — сказал Барков. — Я поверил бы вам, если бы не знал, что пациентов у вас не так уж много…

Урин молчал.

«Пожалуй, это как раз тот случай, когда чем больше аргументов — тем хуже, — думал Барков, — нужно менее официально…»

— Ты на Колхозной давно живешь?

Вошел Тамулис. Он несколько минут слушал этот нудный разговор, потом взял карманный фонарик и от нечего делать стал его разбирать: на сегодня его рабочий день закончился. Он вывинтил ручку, высыпал на стол батарейки и стал копаться в корпусе. Герман в это время рассказывал невозмутимому, явно скучавшему Урину об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Он снова перешел на официальный тон.

Тамулис поставил батарейки на место, завинтил ручку и щелкнул выключателем. Лампочка не загоралась. Тамулис еще дважды разобрал и собрал фонарик. Света не было. Урин искоса поглядывал на его манипуляции с фонарем. Потом Баркова вызвал к себе Егоров, и Тамулис остался с Уриным. Он снова вынул батарейки.

— Вы нажмите там чем-нибудь снизу вверх на пластинку, — сказал вдруг Урин.

Тамулис передал ему фонарик.

— Где?

Они провозились с фонарем минут десять. А когда лампочка наконец зажглась, они невольно рассмеялись — все дело было в парафиновой смазке батарей. Тамулис вытащил из кармана сигареты. Закурили. Тамулис спросил:

— Волчару давно знаешь?

Урин удивился:

— Какого Волчару?

— Ну, которому ты рецепт написал. Кто он тебе?

— Мне он никто. Я его, в сущности, и не знаю.

— Чего же ты тянешь?

— Тут с другим связано, с личным. — Урин поднял на Тамулиса свои светло-серые большие глаза, и Тамулис подумал, что молчание и нежелание отвечать Баркову дались Урину совсем не так легко, как тот думал. — Я потерял документы. А может, их у меня просто вытащили в магазине вместе с бумажником. Денег в бумажнике не было — одни документы: паспорт, комсомольский, студенческий. Конечно, настроение тяжелое: отец болеет, а тут — сразу все документы. Но я никому ни слова, ни в милицию, ни в райком. Я и сейчас поэтому не хотел говорить…

Вошел Барков, сел в сторонке. Урин повернулся к нему.

— И вдруг приносят домой. Один мужчина нашел и принес. И говорит: ты — медик, услужи тоже: к о р е ш  у меня заболел… Ну, я с радости и разговаривать не стал — на мотороллер, он сзади… Приехали к его другу. Поздоровались. Друг лежит, закрыт одеялом по пояс. Тот, который со мной приехал, говорит ему: показывай, не бойсь! Он одеяло откинул — пониже колена повязка, нога вспухла. Я посмотрел: рана сквозная, огнестрельная, с близкого расстояния… Судебную медицину я знаю. Я опять на мотороллер — в аптеку. Вернулся, сделал обработку, укол… Выписал пенициллин… Вот этот рецепт.

— Не спрашивал, что с ним?

Барков поднялся и пересел к столу.

— Они говорили — на охоте, хотели лося шлепнуть… Поэтому он и в больницу не обращался.

Тамулис подал Урину фотоальбом.

— Этот, — сказал Урин, увидев фотографию Волчары.

Фотографии второго в альбоме не было.

— Какой из себя тот, который привел к больному?

— Черный, высокий, в сапогах…

— Очень высокий?

— Нет, ниже меня.

— Значит: черный, среднего роста, в сапогах… Телосложение какое?

Барков вытащил из альбома несколько неподклеенных фотографий, достал еще одну из верхнего кармана пиджака, показал их Урину.

— Вот этот похож, — сказал Урин.

На столе лежал робот, изготовленный художниками…

— Пошли к Ратанову, — сказал Барков.

Тамулис крепко стиснул локоть Урина.

Еще утром им казалось, что сделано уже все, что дальше дороги нет, что они совсем выдохлись, заблудились. Но маленький, еле заметный огонек блеснул вдалеке. Что это? Пламя далекого костра, деревушка? Или просто так померещилось переднему, когда он перекидывал тяжелый рюкзак с одного плеча на другое и случайно поднял голову? Но уже бодрее и легче стучат сапоги, и рюкзак не так тянет плечо…

— Значит, кражи из квартир связаны с другом Волчары, — медленно, словно боясь вспугнуть свою мысль, сказал Ратанов.

— Возраст, одежда, — подхватил Тамулис радостно, — приметы!

— Судя по всему, — сказал Егоров, — Волчара был ранен в день кражи из универмага, а так как такое совпадение само по себе подозрительно, возможно, что оба факта связаны между собой.

— Хорошо ли осмотрели тогда универмаг? — спросил Ратанов.

Гуреев поднялся:

— Осматривал я и следователь, в присутствии майора Веретенникова…

— Извините, — сказал Ратанов. — Дмитриев, срочно — книгу суточных рапортов от дежурного. Посмотрим, что у нас еще было тогда за сутки…

— Я помню тот день, — начал Дмитриев, — больше ничего не было!

— Не ленись. — Барков нацелился на освобождающееся на диване место. — Тащи книгу…

— Барков, — сказал Ратанов, — позвони дежурному по области, узнай, что у него было в тот день…

Дмитриев и Барков вышли.

В тот морозный февральский день по городу и по области других происшествий зарегистрировано не было.

— Скорее всего, это случайный выстрел во время или после кражи, — негромко сказал Егоров. — Раньше, я помню, Варнавин ходил на кражи с пистолетом.

— Завтра мы тщательнейшим образом осмотрим универмаг, — безапелляционно произнес Ратанов, — а сейчас хочу сообщить еще одну радостную новость.

Лоев покраснел.

— Найден молодой человек, который отдал Варнавину свой железнодорожный билет. Карамышевым он уже допрошен и произведено опознание Волчары. И нашел этого свидетеля Лоев. Ну вот, а сейчас всем по домам.

— Порядок! — воскликнул Рогов, вскакивая со стула и сильно хлопая Валерку по плечу. — Я же говорил, что мы все сделаем! Даешь универмаг!

Ратанов, Егоров и Барков пошли домой вместе по Советской.

— Итак, завтра ты идешь к следователю, — напомнил Егоров.

— Да, — рассеянно пробормотал Ратанов, — я думаю вот о чем: не опознает ли этого «робота» свидетель Сабо? Представляете: универмаг — убийство — квартирные кражи…


В это время Гуреев, несмотря на поздний час, сидел с тестем на кухне. Спать не хотелось — возбуждение не проходило.

— Если их снимут, остается кто? Я да Рогов, ну и мальчишки. Все они после меня пришли. Веретенников — за меня, Шальнов — тоже. Могут, правда, заставить на следующий год пойти в высшую школу… Это ничего. Желающих на место начальника отделения уголовного розыска не так уж много!

Он налил себе настой чайного гриба, и рот обожгло кислотой. Видимо, жена забыла добавить сахару. С минуту следил, как колышется в банке рыхлая масса.

— Смотри, Коля, не упусти, — сказал в это время тесть, недавно ушедший на пенсию, — у нас в дивизии был такой случай…

«Мальчишка он все-таки, дурак, — подумал Гуреев о Ратанове. — Главное в нашем деле — не рыпаться!»

Глава третья ВЫБИРАЮ УГОЛОВНЫЙ РОЗЫСК

1

Любое уголовное дело начинается с белого или зеленого листка бумаги небольшого формата.

Листок этот — «Постановление о возбуждении уголовного дела» — подшивается в папку. И с этого момента все дальнейшие действия людей, чьи фамилии упомянуты в тексте, — и тех, кто его составил и утвердил, и тех, кому посвящены скупые казенные строки, — определяются не их помыслами, чувствами, а только четкими формулировками статей закона и твердыми, неумолимыми процессуальными сроками — так думал Скуряков, перечитывая свое постановление, и эта мысль доставляла ему удовольствие, потому что, думая об этом, он ощущал себя частью, необходимым винтиком машины, которую никто не в силах остановить, машины, законсервировавшей в себе кипение бурных человеческих страстей и потому — бесстрастной, машины многоликой и потому — безликой.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ
(о возбуждении уголовного дела)

30 июля                  гор. С-к

Прокурор следственного отдела С-ской областной прокуратуры юрист 1 класса Скуряков, рассмотрев материал по факту нарушения социалистической законности в органах милиции С-ской области,

Установил:

28 июля сего года начальник отделения уголовного розыска отдела милиции исполкома С-ского городского Совета депутатов трудящихся капитан милиции Ратанов И. В. и сотрудники того же отдела — старший оперуполномоченный ОУР майор милиции Егоров С. И. и оперуполномоченный ОУР старший лейтенант милиции Барков Г. В., получив оперативные сведения о намерении Варнавина и Мальцева совершить кражу из магазина-2 Кизляковского сельпо, расположенного в дер. Барбешки, вместо того, чтобы в соответствии с действующими служебными инструкциями предотвратить кражу, умышленно, из карьеристических мотивов, создали условия, объективно способствовавшие совершению преступления.

…Барков Г. Б., получив сведения о готовящемся преступлении, через Джалилова А. подстрекал Варнавина и Мальцева к совершению кражи из магазина…

В момент задержания Егоров С. И. без достаточных оснований применил оружие в отношении Мальцева, об участии в крайне которого он знал заранее, со слов Баркова Г. Б.

Учитывая, что в действиях Ратанова И. В., Егорова С. И. и Баркова Г. Б. имеются признаки составов преступлений, предусмотренных статьями…»

Если бы у Ратанова было больше свободного времени на воспоминания, он, несомненно, вспомнил бы высокого пухлого второкурсника, выступившего в его бытность на кафедре истории государства и права юрфака с большим и интересным докладом. Второкурсник разбирал коллегии Петра Первого. Ратанов учился тогда на последнем курсе, но пришел на доклад. Фамилия докладчика была — Розянчиков.

Розянчиков держался на трибуне свободно и просто, словно каждый день докладывал с нее кандидатам и доцентам права кое-какие забытые ими поучительные факты. Зав. кафедрой — высокий лохматый старик, хотел, видимо, позлить этим докладом своих молодых коллег, потому что все время посмеивался, без устали тер и без того чистые стекла очков и перекладывал из одного кармана в другой свою большую черную трубку с металлической крышкой.

Доклад и в самом деле заслуживал внимания и отличался от обычно несмелых и куцых студенческих рефератов. Единственное, что неприятно поразило тогда Ратанова, — безапелляционность оратора, счастливая ребяческая вера в себя, в свое лицо, в свою научную непогрешимость. И это вызывало желание с ним поспорить. Однако недостатка в желавших выступить не было, и Ратанов промолчал. Больше они ни разу не виделись.

Такое же желание — спорить с ним, возражать ему — вызывал Розянчиков и у своих коллег по работе в прокуратуре Республики.

«Неглупый парень, эрудит, вопросы сложные решает быстро и почти всегда правильно, — говорил о нем начальник отдела, — но если первое его решение неправильное, сам он ни за что не поправится».

Поэтому расследование уголовного дела для Розянчикова было всегда не узнаванием нового, а всего лишь подтверждением его первого, по счастью, правильного предположения.

Человек он был еще молодой, энергичный, аккуратный, но несколько высокомерный. Он сразу же поставил Скурякова в положение подчиненного, продиктовал ему список лиц, которых следовало допросить. В день приезда он посетил заведующего административным отделом обкома партии, побеседовал с корректным, сожалевшим обо всем случившемся Веретенниковым и взял под стражу Джалилова.

Поступок работников розыска вызвал у него смешанное чувство возмущения и жалости: «шустрые ребята», как он называл оперативников, переусердствовали не по разуму; конечно, карьеру они на этом сделать не хотели, просто Варнавин им мешал, доставлял много хлопот. Они хотели сделать лучше, а в результате грубо попрали закон.

Допрос Ратанова Розянчиков взял на себя. Он листал лежавшее перед ним уже довольно пухлое дело, поминутно поглядывая на часы: Ратанов должен был вот-вот появиться. Потом позвонил Скурякову: «Войдете минут через десять после начала допроса: вы его все-таки знаете лично…»

В это время Ратанов вырвался, наконец, из узких прокуренных коридоров. Во дворе горотдела автоинспекторы осматривали машины, Тамулис о чем-то шептался со своими комсомольцами у забора, милиционеры мотовзвода, или, как их называли «точильщики», заполняли двор гулом и тарахтением моторов.

До прокуратуры было всего несколько минут ходу. Областная прокуратура и суд занимали массивное здание бывшего губернского дворянского собрания.

У кабинета областного прокурора, который предоставлен был в распоряжение Розянчикова, за двумя маленькими столами, друг против друга, сидели две машинистки. Они быстро стучали по клавишам, но одна из них строчила длинными равномерными очередями, как автомат, а вторая стреляла быстрыми короткими залпами, и это было похоже на перестрелку в цепи, когда на одиночные выстрелы неприятеля отделение отвечает винтовочными залпами.

Увидев Ратанова, секретарь, полная, черноволосая женщина, поправив привычным жестом прическу, пошла в кабинет. Ратанов подошел к стенгазете. Карикатура изображала женщину в прокурорской форме, несомненно, Щербакову, сидевшую по-кавалерийски на громадной, втрое больше ее, папиросе. Заметка о вреде курения была подписана Скуряковым.

Секретарша вышла, открыв перед ним дверь.

«Папиросный дым, — вспомнил Ратанов слова заметки, проходя в кабинет, — особенно опасен нам, тем, кто не курит. Пора бы подумать об этом комсомолке Щербаковой!»

Розянчикову показалось, что Ратанов, входя, иронически улыбнулся.


Если в течение нескольких лет тебе приходится ежедневно, ежечасно встречаться с незнакомыми людьми и расспрашивать об интересующих тебя вещах и если успех работы зависит подчас только от твоих расспросов, то в короткое мгновение, перед тем как задать первый вопрос, ты стараешься быстро прикинуть: кто перед тобой? Можно ли, экономя время, начать с главного или только с пустяка? Быть ли корректно официальным или держаться просто, не принуждая себя? Как отнесутся к твоему первому вопросу? Как ты произнесешь: правильное — «фамилия» или местное искаженное, но уже привычное «фамиль»? Все это нужно решить почти мгновенно, сразу, только взглянув на незнакомое лицо, только оценив фигуру и плечи, зацепив краем глаза руки, платок или кепку.

И сначала ты всегда ошибаешься. Ты намеренно говоришь «фамиль», и тебя поправляют. Ты строг и официален, и человек обращается уже не к тебе, а к твоему коллеге, который вынул папиросу, предложил закурить и дал мальчишке поиграть с зажигалкой.

Но потом ты понемногу начинаешь разбираться в людях, находишь ключ к пониманию характеров в лицах или в окружающей обстановке. Реагируешь и на сломанную оправу очков, и на виднеющийся из кармана автоматический карандаш, и на прическу.

Розянчиков обратил внимание на незагорелое, узкое лицо Ратанова, на отсутствие университетского значка на потертом коричневом пиджаке, на спутанную прическу. Ратанов, в свою очередь, оценил классическую позу ожидания, принятую Розянчиковым, облатку аспирина и последний номер журнала «Государство и право» на столе, новенький блокнот-алфавит, вложенный в уголовное дело. Лицо Розянчикова сразу показалось ему знакомым.

Ратанов произвел на Розянчикова впечатление человека, измученного каждодневными мелочами провинциального уголовного розыска, скрупулезным исполнением указаний всех-всех инстанций, не хватающего с неба звезд, нечестолюбивого, наивного и честного. Свой университетский значок Ратанов, видимо, перевесил на форменный китель, пылившийся в шкафу в ожидании строевого смотра. В это дело с Джалиловым попал он, безусловно, случайно и сейчас жалеет обо всем и нервничает.

И в чем-то Розянчиков был прав.

Ратанов увидел перед собой преуспевшего молодого человека, юриста с теоретическим уклоном, возможно — аспиранта. Переубедить такого было трудно. Из дела он, конечно, умел делать «конфетку» и, наверное, лечился в Москве в платной поликлинике от ревматизма или хронического ревмокардита.

И в чем-то Ратанов тоже был прав.

— Садитесь, пожалуйста, — громко и немного в нос произнес Розянчиков, — устраивайтесь поудобнее.

Ратанов сел за приставной столик.

— Что же это вы такое натворили, Игорь Владимирович, друг вы мой? — Розянчиков двинулся в обход большого стола по кабинету, не глядя на Ратанова. — Я знакомился с вашим личным делом. У вас чудесные характеристики… Кто в ваше время вел уголовный процесс в университете?

— Профессор Стругавичус. Но дело не в этом. Дело, видимо, в том, что мы арестовали преступника, некоего Варнавина. Арестовали за преступление, которое он совершил. Вы наверняка уже знаете, что представляет собою Варнавин…

— Игорь Владимирович, батенька вы мой, — заговорил Розянчиков, видимо, подражая кому-то из своих пожилых коллег. — Я поэтому и прилетел сюда! Для закона нет Варнавина, Иванова, Сидорова. Есть субъект преступления. Его прошлые судимости и прочее, если, конечно, в законе нет упоминания о специальном субъекте, — вы меня понимаете, все это не играет роли! Милиция об этом почему-то забывает. Так вот Сидоров или Иванов, а в данном случае некто Варнавин решил пойти на совершение преступления. Вы об этом узнали. Почему же вы не сделали всего, чтобы это преступление не совершилось?

— Лично я в прошлом несколько раз предостерегал Варнавина от совершения преступлений… С ним беседовали и другие работники.

— Это как раз менее всего интересно… Вы ведь дали возможность войти в магазин, взять рулон дорогостоящего материала… По существу, вы взяли Варнавина и Мальцева, когда они собирались уже в обратный путь…

— Это не так. Ночь была очень темная… Магазин стоял у самого леса, на краю деревни…

— Но вы допускали мысль, что Варнавин совершит кражу и вы возьмете его лишь потом?

— Я ставил перед собой задачу — задержать преступника с поличным.

Розянчиков снисходительно улыбнулся.

— Чисто милицейский подход. Человек, который находится на свободе, если только он не бежал из-под стражи, не может быть для нас преступником. Вот когда он будет осужден и приговор в отношении его войдет в законную силу, тогда мы можем считать его таковым. А до этого он такой же, как любой Сидоров, Иванов, Петров, как мы с вами… И как вы выглядели в ту ночь? Вы, юрист, старший страж порядка! Вы терпеливо сидели и ждали совершения преступления! Ждали и хотели преступления! Хотели!

— Я не хочу и не могу брать на себя функцию суда. Окончательное слово принадлежит суду! Но препятствовать совершению преступлений и собирать доказательства мы обязаны. Находясь в засаде, я ждал не преступления, а доказательств преступного умысла Варнавина. Ничто не мешало ему отказаться от своего намерения. Вы ведь знаете его прошлое.

— Опять вы о его прошлом!

В кабинет вошел Скуряков. Ратанов кивнул ему и продолжал разговор:

— Мы знали, что он продолжает готовиться к совершению преступлений и наверняка совершает их сам или подстрекает других. Иногда он проигрывал в карты крупные суммы денег.

— Надо было привлечь его к уголовной ответственности за какое-либо из совершенных преступлений…

— Он бы все отрицал, а доказательств у нас не было…

— Вот видите: доказательств не было!

— По вашему, значит: не пойман — не вор. Поймать на месте нельзя: надо предупредить преступление! На следующий раз — «не пойман не вор»! Что бы сказали мне люди, если я рассказал бы на какой-нибудь фабрике о нашем с вами разговоре!

— Это обывательские разговоры. А мы юристы, не обыватели: нам нужны полноценные доказательства…

— Теперь они есть у вас…

— Эти доказательства не против Варнавина, — сказал Скуряков, кивком испросив у Розянчикова разрешения вмешаться в разговор и пересаживаясь поближе к Ратанову, — а протии вас и ваших работников. Вы знаете, что Варнавина, видимо, придется освобождать из тюрьмы?

— Но ведь кражу он все-таки пытался совершить?

— Мы считаем, что есть люди, которые виновны в этом больше, чем Варнавин, которые пошли на поводу у другого преступника, совершившего уже не одно тяжкое преступление…

— Кто же эти люди, виновные больше Варнавина?

— Скоро узнаете. Что вам известно о взаимоотношениях Джалилова и Баркова? — Скуряков впился взглядом в лицо Ратанова. — Вы знаете, что они вместе пьянствовали? Вам лично много раз приходилось выпивать с Барковым или Егоровым?

— Я на такие вопросы отвечать не буду. — Ратанов подчеркнул голосом слово «такие».

— Нет, будете, — уже со злостью сказал Скуряков.

— Вы должны были им во что бы то ни стало помешать идти на кражу. — Розянчикову был неприятен обвинительный азарт Скурякова.

— Давайте просто рассуждать, — почувствовав это, сказал вдруг Скуряков спокойно и рассудительно. — Почему это Джалилов, если он стал таким честным, сам не задержал Варнавина? Вот и был бы у вас прекрасный свидетель! И не было бы сейчас этого разговора. Было бы это открыто, честно… По-нашему!

«Ханжа, — думал Ратанов, глядя на его самодовольное лицо, — как ты только попал сюда? Все-то ты понимаешь, только прикидываешься…»

За дверью по-прежнему стучали пишущие машинки, там шло настоящее сражение: треск частых коротких залпов покрывали уверенные, неторопливые автоматные очереди.

— Смотрите, Игорь Владимирович, — тянул Розянчиков, которому от роду не было еще и тридцати лет и который сам никогда не сталкивался с тем, от чего он предупреждал Ратанова, — вас ждут большие неприятности…

— Дайте оценку, — стрелял Скуряков, — дайте правильную принципиальную оценку случившемуся… Что для нас всех может быть дороже прав гражданина? Иванова, Петрова, Варнавина?

Лицемеры и догматики никогда не приносили ничего, кроме вреда, тому делу, за которое больше всего ратовали на словах и к которому в глубине души всегда оставались равнодушными. Догматик напоминал Ратанову орудие, не менявшее прицел после начала атаки: сначала оно стреляло по врагу, а когда тот отступал, било в спину своим, ворвавшимся в чужие окопы…

— Мы говорим на разных языках, — сказал Ратанов, — и не можем понять друг друга: я знаю, чьи интересы защищаю, а вот чьи вы защищаете, намереваясь освободить Волчару, мне непонятно.

— Ну, это уж слишком! — Скуряков встал, укоризненно глядя на Ратанова.

Розянчиков пожал плечами:

— Что ж. Постановление готово?

Скуряков подал отпечатанный на машинке лист бумаги. Это было заранее подготовленное постановление о предъявлении Ратанову обвинения.

Ратанов читал постановление как чудовищную, несправедливую характеристику его работы, его надежд, его стремлений на порученном ему, пусть маленьком, участке сделать все, чтобы заслужить благодарность людей, чей труд и покой был ему доверен.

Потом от него взяли подписку о том, что он, Ратанов Игорь Владимирович, уроженец гор. Москвы, русский, член КПСС, образование высшее юридическое, начальник отделения уголовного розыска, никуда не скроется от следствия и суда с постоянного места жительства — ул. Дзержинского, дом 19/24, кв. 43 — без разрешения следователя.

…Кабинет, в котором его допрашивали, находился на втором этаже, позади стола была большая стеклянная дверь на балкон и большое, полное солнечного света окно. За окном стонали и дрались между собой дикие голуби. Вся их жизнь проходила здесь, около кормушки, под высокой железной крышей балкона с ложными колоннами.

2

Приказав никому не отлучаться, Егоров сидел в кабинете Ратанова и писал. Розянчиков вызывал его на шестнадцать, а Баркова на следующее утро. Из научно-технического отделения принесли еще сто пятьдесят фоторепродукций робота. Теперь все знали, кого искать. Егоров нервничал и время от времени поглядывал в окно, хотя Ратанов никак не мог появиться из внутреннего дворика. В час дня ребята пошли обедать. Егоров остался один и сидел, задумчиво глядя поверх вороха лежавших перед ним фоторепродукций куда-то в пространство.

Позвонил Веретенников:

— Что вы там забыли в универмаге? Зачем сейчас этот повторный осмотр? Заниматься нам нечем?!

— Я выполняю приказ начальника отделения уголовного розыска Ратанова.

Ратанов появился в начале третьего часа.

— Насчет машины договорился?

— Все в порядке, — ответил Егоров и не удержался: — Ну?

— Предъявили обвинение…

— Скоро мне идти.

— Сергей, — Ратанов нахмурился, — это не тридцать седьмой или какой там был год… Нам бояться нечего. Ничего они нам сделать не могут. Я напишу письмо в обком партии.

— Ты не сказал, какие подозрения у нас насчет Варнавина?

— Что ты?! Скуряков наверняка бы заявил, что мы нарочно ловили Варнавина, чтобы проверить свои подозрения. Мы скажем об этом потом, когда все будет нами проверено. Не теряйся на допросе…

— Ладно, — сказал Егоров, — чего там… Счастливо провести осмотр…

Он вышел.

Оперативники садились в автобус, и каждый несколько раз подпрыгнул на упругом кожаном сиденье — линейка только что вернулась из ремонта. Если бы не красная полоса, опоясавшая синий кузов, можно было подумать, что они собираются на экскурсию.

— Давай! — сказал Ратанов, садясь в машину последним.

Минут через двадцать автобус въехал прямо во двор универмага.

Директор провел их в основной склад — длинный туннель, протянувшийся под всем магазином, с маленькими решетчатыми отдушинами вместо окон и огнетушителями, развешанными над ящиками с песком через каждые несколько шагов. На стеллажах вдоль стен лежал товар на сотни тысяч рублей: часы, фотоаппараты, рулоны ткани, костюмы, пальто; поблескивали полированными гранями телевизоры и радиоприемники, тускло светился хрусталь.

Сам Ратанов осматривал стеллажи с тканью: вместе с заведующей секцией он снимал и откладывал в сторону, пробираясь к стенам, тяжелые мохнатые рулоны разноцветного драпа, шерсти, сукна, шелка и еще десятков красивых материалов с мудреными звучными названиями. Где оставила свой след маленькая свинцовая горошина?

Шаг за шагом. Сантиметр за сантиметром…

Справа и слева так же методично двигались вдоль стен другие оперативники, молча, медленно, сосредоточенно. И по мере их продвижения вперед вдоль стен гасла надежда, что Варнавин получил ранение именно здесь, в магазине.

— Игорь Владимирович! — крикнул вдруг Барков. — Сюда!

И хотя Барков звал одного Ратанова, к нему со всех сторон бросились уставшие люди. Барков с высоко засученными рукавами стоял у пустого стеллажа с алюминиевой посудой. Справа и слева от него громоздились кастрюли.

Потом, в новогодней газете его изобразили в виде сфинкса, лежащего на перевернутом оцинкованном корыте между пирамидами кастрюль..

Барков гордым жестом художника, представлявшего свой шедевр публике, указывал на нижний ряд. Стенка кастрюли, чуть высовывавшейся сбоку, имела небольшое сквозное отверстие.

Это был след пули.

— Фотоаппарат, — сказал Ратанов. И пока Рогов нес аппарат со вспышкой, все долго жали перепачканные пылью руки Баркова.

Стреляли, видимо, с противоположного угла, почти с пола.

Все передвинулись в этот дальний угол. Здесь тоже лежали ткани, которые были уже осмотрены Гуреевым. Теперь все собрались в метре от стеллажа, привычно не дотрагиваясь ни до чего руками, предоставляя Ратанову, как самому старшему и опытному, первому высказать свое мнение.

Ратанов снял первый рулон.

— Давайте еще раз и очень внимательно.

Гуреев напряженно следил за Ратановым.

— Все в порядке, — сказал Ратанов, положив на пол, рядом с собой последний рулон ткани. Гуреев облегченно вздохнул.

И в этот момент Тамулис и Дмитриев одновременно взглянули на освободившуюся часть стенки склада. Под нижней полкой стеллажа, отстоящей от пола сантиметров на сорок, стенка была деревянная.

— Ну-ка, ну-ка, — закричал Тамулис и, пока кто-то бегал за топором, вместе с Дмитриевым, выбил эту деревянную переборку, державшуюся не особенно крепко. Доски отскочили и из образовавшегося квадратного отверстия дохнуло чем-то болотным, застойным.

— Здесь должен быть склад стеклянной тары аптекоуправления, — объяснила заведующая, — там бутылочки, баночки, мензурки…

— Барков! — позвал Ратанов. — Разыщите заведующего.

Потом они курили в маленькой подсобке, пока не приехал пожилой, страдающий одышкой заведующий складом аптекоуправления. В складе стеклянной тары, забитом до самой двери ящиками с аптечной посудой, они подобрали красненькую коробочку от часов «Весна» и взяли горсть стружек с бурыми коричневыми пятнами.

Приехал начальник следственного отделения Голубев и начал сам писать протокол повторного осмотра места происшествия. Первый протокол, утверждавший, что преступник проник в помещение через одну из отдушин, превратился теперь в пустую, вздорную бумажку — свидетельство чьей-то нерадивости.

— А ты знаешь, Игорь Владимирович, — обратился к Ратанову Голубев, — дела-то ваши вдруг двинулись: и универмаг вот, и кражи! Сабо еще не видел фоторобот?

— Звонил Карамышев: Сабо будет дня через два…

Тамулис глубоко вздохнул рядом с Ратановым.

— Ты что? — спросил Ратанов.

— Да так. — Он опять вздохнул и вдруг поднял на Ратанова свои, как всегда серьезные, строгие светлые глаза. — Андрей Мартынов и мертвый раскрывает преступления…

Волчара вошел сначала в склад аптекоуправления, открыв его подобранным ключом. Его соучастник, тот самый, что на фотороботе, или другой, по-видимому, запер его снаружи и выпустил, когда Волчара закончил «работу». Они заранее знали, что там, где склад аптекоуправления смыкается со складом универмага, есть одно место, откуда раньше выводилась печная труба подсобки склада аптекоуправления, забитое досками и выступающее у потолка сантиметров на шестьдесят. Здесь Волчара без труда отодрал доски, а после кражи снова заколотил их. Когда он пролезал в узкое отверстие, вернее, когда он вылезал из склада, — думал Ратанов, — у него, по всей вероятности, и произошел случайный выстрел, иначе, раненый, он оставил бы следы крови где-нибудь в помещении универмага. До этого, чтобы сбить нас с толку, он выломал изнутри металлические планки в отдушине. А потом, когда он уже убрался, его соучастник разбил снаружи стекло, поэтому розыскную собаку и пускали от отдушины…

— Хитер, — восхищенно сказал Гуреев.

— По-моему, он перехитрил самого себя. — Барков вытирал пыльные руки платком. — Я не думаю, чтобы так уж много людей бывало в складе аптекоуправления и знало про переборку. Зря старался.

— Ты про письмо Варнавину не забыл? — спросил Ратанов у Тамулиса.

— «Ури одова», «о постюме». Я его наизусть знаю…

— Письмо нужно прочесть.

— Я был у Шишакова и съезжу еще в одно место. Там этот жаргон знают, как свои пять пальцев.

— Когда начнем разворачиваться? — спросил Гуреев как ни в чем не бывало, как будто не он осматривал универмаг после кражи и запутал все дело.

Оперативники засмеялись.

— Сегодня, — ответил Ратанов. — Возьмите списки рабочих склада аптекоуправления. Надо установить всех лиц, имевших доступ в склад.

После осмотра Ратанов вернулся в отдел. Позвонил Карамышев.

— Эта отвертка, привезенная из Шувалова, оказывается, с прошлогодней квартирной кражи на Советской, у офицера.

— Здорово! Я смотрю, ты вооружаешься доказательствами до зубов.

— Ищите соучастника. Все будет в порядке. Сделай все!

— Сейчас привезут списки подсобных рабочих…

Он уже не думал ни о допросе, ни о подписке о невыезде. Скуряков и Розянчиков были далеко от него. Он снова делал свое любимое дело, и все шло на лад, как надо. Андрей смотрел на него с фотографии, чуть лукавя губами, сдерживая озорную усмешку.

— Такие дела, старик…

Вошел Егоров. Хрустнул сжатыми пальцами, сел на диван. Ратанов подсел рядом. Он вдруг увидел, что Егоров постарел. Синий шелковый милицейский галстук никак не шел к его зеленоватой ковбойке и к коричневому костюму.

— Я оставил вам с Верой билеты в театр. После партактива. Управление откупило весь спектакль.

— Спасибо, — сказал Егоров, — она будет рада.

— Предъявили обвинение?

— Предъявили. По двум статьям — не одна, так другая останется.

— Видимо, уверенности у Скурякова нет: когда доведет до четырех-пяти статей, суд нас обязательно оправдает. Сейчас я тебе, Сергей, подыму немного настроение: Волчаре скоро можно будет вменить февральскую кражу из универмага. Мы нашли след пули…

— А-а-а! — задохнулся Егоров. — Приходит и на нашу улицу праздник!

— Настанет лето, — тихо произнес Ратанов слова озорной песенки, — поедем мы в Сухуми…

3

Арслана содержали в Калтусской тюрьме в пятидесяти километрах от города. На допросы его привозили в автозаке, в одной из тесных, темных камер кузова, с маленьким глазком, закрытым фанерной шторкой.

Сидя в этой маленькой тюрьме на колесах, он старался отогнать тревожные мысли. Так пловец, попав в открытое море, не должен думать, что под ним многометровая толща воды, холодной и молчаливой. Тревожные мысли сами лезли в голову, и незаметно он ловил опять себя на том, что снова переживает свой арест, напрасно бередит свои раны. Тогда он старался определить, с какой стороны от него находится кабина водителя, но сосредоточиться не мог и вновь отдавался своим мыслям… Уже после первой встречи с Барковым он перестал считать себя человеком с особенной судьбой, перестал чувствовать себя отверженным, одиноким.

Когда Барков предложил ему поступить в профтехшколу, он согласился. Пришлось готовиться к экзаменам. Раза два к нему домой приезжал Барков, пил чай, разговаривал с Майей про «Тэсс из рода д’Эрбервилей», которую она считала самой лучшей и правдивой книгой на свете…

— Майя! — позвал как-то Арслан сестру, сидя за учебником по алгебре. — Ты ведь в детдоме все это проходила, помоги…

Он хитрил, видел, что ей самой до смерти хочется взять в руки учебник и карандаш. С этого вечера, как только Нурик ложился спать, они садились за учебники.

— Может, нам вместе поступить? — как-то спросил он.

— Придумал тоже!

Был один вечер. Нурик спал, а они сидели за столом, накрыв абажур платком, чтобы свет не падал ему на лицо. Майя, взобравшись с коленками на стул, как любила когда-то делать их мать, решала задачку, покусывая кончик карандаша. В комнате было совсем тихо. Арслан на миг поднял голову и вдруг вспомнил, что все это уже было. Было в последнее лето перед войной. Отец и мать сидели вот так за столом, прикрыв абажур, а он, тогда еще пацан, мальчишка, который никогда не притрагивался к чужому, которому летом каждый день перед сном мыли ноги, лежал в кровати с белыми эмалированными спинками…

Все! Все могло быть по-другому, если бы не война, если б он не связался с «добрыми людьми», если б кто-нибудь оттолкнул его от них, ведь он еще был совсем пацаном…

Арслан, отшатнувшись, стукнулся головой о стенку кузова — машина шла по ухабам…

Его арестовали в деревне у Коромыслова, с которым он вместе должен был сдавать экзамены. Это было самое унизительное. Пусть бы его взяли дома или на улице. Пусть Коромыслов узнал бы потом, придя в школу, что Джалилов — законченный негодяй, туда ему и дорога. Но там, при сестре и матери Коромыслова, которые ни о чем не подозревали и с таким вниманием его слушали…

С того дня, когда он случайно встретил Волчару и решил, что Кораблик будет отомщен, он хитрил. В присутствии Волчары по-прежнему угрюмо валялся на диване, прятал учебники в чемодан, Майя тоже невольно была вовлечена в эту игру, хотя смертельно боялась Волчару.

Конечно, Арслану ничего не стоило просто выгнать его из дома и наломать бока, но этого было бы слишком мало. Он заставил Майю каждый раз с приходом Волчары вынимать на стол все, что было в доме, бегать в магазин за вином, внимательно интересовался делами Волчары. Он угрюмо качал головой, когда Волчара с ненавистью говорил о ворах, которые отошли от  з а к о н а, работали, учились, женились. А сам жадно ловил каждое слово и еле сдерживал ликующую радость.

Ничего нечестного в своем поведении он не находил — просто он стал умнее и не хотел больше смотреть на мир глазами волчар.

Порой, когда Волчара уходил, Арслан нахлобучивал на глаза старую кепку, поднимал воротник и, жеманно прикладывая к нижней губе платок, обращался к сестре и Нурику:

— Вор украдет — ф р а е р  заработает…

Им нравились его представления. Они смеялись. И вместе с ними смеялся Арслан. Смеялся над тем, что совсем недавно было главным в его жизни. Главным и страшным.

Когда Волчара ночью заехал к нему на работу и сказал, что они пойдут сегодня ночью и все уже готово — Волчара не вводил его в курс дела заранее, — Арслан хладнокровно позвонил Баркову и собирался после смены уйти домой, предоставив Волчару своей судьбе. Он также хладнокровно сказал бы обо всем самому Волчаре, если бы знал, что от этого что-то изменится. Но он хорошо знал Волчару, знал, что Волчара еще долго не бросит воровское ремесло и будет воровать и втягивать в это дело других, пока не убедится на своей шее, что ворам не  с в е т и т  ни на воле, ни в колониях, что времена действительно переменились.

Но если бы Волчара узнал, что в Барбешках их будут ждать, он отказался бы от этой кражи и сразу стал бы готовить другую. Все началось бы сначала.

В ту ночь Арслан пытался снова позвонить Баркову в конце смены, но Волчара и Гошка пришли раньше срока и чуть не застали его у телефона. Теперь он просто мог отказаться, сказать, что не пойдет, пока сам не убедится в том, что дело — стоящее. Он уже хотел так и сделать, но Гошка опередил его:

— Здесь поточить негде? — Он вытащил финку, сделанную из напильника.

— Спрячь! — психанул Волчара.

— Куда она тебе?

— А у Волчары вон  в о л ы н а.

Арслан забыл, что у Волчары может быть с собой оружие. И еще он вдруг подумал о Гошке, которому Волчара может вручить пистолет, как вручил когда-то нож самому Арслану…

Автозак остановился. Сначала открылся замок наружной дверцы, потом на секунду приоткрылась фанерная шторка зрачка, наконец щелкнула задвижка. Блеснул свет.

— Выходи!

Сойдя с машины, он привычно сложил руки за спиной и, испытывая острый стыд перед проходившими по двору прокуратуры людьми, пошел к дверям. Здесь тоже были люди, и старший конвоя громко и молодцевато крикнул:

— Освободите проход! Проводите арестованного!

Они пошли по лестнице на второй этаж. Команды старшего повторялись у каждого коридора, и Арслану казалось, что все смотрят на него, только на него.

Наверху старший поправил фуражку и ремень и, постучавшись, неловко переступил высокий порожек. Вышел из кабинета он через секунду и громко скомандовал:

— Перекурить!

Одна из машинисток заволновалась:

— У нас не курят!

— Отставить! — тем же тоном приказал старший.

Арслана допрашивали уже два раза — в основном о его взаимоотношениях с Барковым и их последнем телефонном разговоре. Сама кража и его откровенный разговор с Гошкой, когда Волчара убегал за машиной, их не интересовали или они ему не верили. Их интересовало другое: что сказал Арслан в ответ на приглашение Волчары участвовать в краже.

«Ну, хорошо, — сказал я, — смотри…»

— Одобрил, так сказать, — засмеялся тогда Скуряков, записывая.

Несмотря на запрещение, Арслан тайком закурил, пуская дым сквозь согнутую ладонь к полу. Вторая машинистка, не говоря ни слова, открыла окно, и один из милиционеров конвоя по кивку старшего встал у окна. Из-за его спины были видны новые корпуса завода агрегатных станков, подъемные краны, разбросанные среди игрушечных красных кубиков корпусов на том, более низком берегу, где до последнего времени ничего не было, кроме трех-четырех церквей да нескольких сотен некрашенных деревянных изб.

В углу приемной, под потолком затрещал звонок, и секретарша прошла в кабинет. Через секунду вернулась:

— Вводите!

Первым, кого увидел в кабинете Арслан, был Барков. Он сидел у приставного столика, повернувшись лицом к двери. По старой привычке Арслан посмотрел на Баркова непроницаемым взглядом и остановился, ожидая приглашения сесть.

— Садитесь, — улыбнулся Скуряков, — друзья встречаются вновь.

— Здравствуй, Арслан, — серьезно сказал Барков.

Арслан сел напротив.

— Ладно, — нахмурился Скуряков, — приступим к официальной программе нашей встречи. Барков, к вам вопрос: знаете ли вы сидящего перед вами на очной ставке гражданина?

— Знаю, — улыбнулся формальному вопросу Барков. — Это Джалилов Арслан, бывший вор, будущий учащийся профтехшколы. Познакомился я с ним в начале года. Взаимоотношения нормальные.

— Прошу быть серьезнее, — заметил Скуряков. — Джалилов, знаете ли вы сидящего напротив вас на очной ставке гражданина? Нет ли у вас каких-нибудь личных счетов или неприязненных отношений.

— Знаю, — кивнул Джалилов, — ничего нет.

— Знаете ли вы, как его зовут и где он работает?

— Барков работает в оперчасти…

— Еще вопрос к Джалилову: заходили ли вы в мае месяце к Баркову на квартиру?

— Заходил. Я ведь сказал об этом.

— А теперь скажите, чтобы слышал Барков. Что там происходило?

— Ничего…

— Я имею в виду, распивали ли там в это время спиртные напитки?

Барков заерзал на стуле.

— Вы бы лучше меня спросили!

— Я вас пока не спрашиваю. Пора бы знать процессуальный закон… Вот так вы, вероятно, и работали…

Скуряков иронически улыбнулся.

— Когда я пришел, — неохотно начал Арслан, — там было еще двое: один молодой, в очках, другой постарше, высокий такой, русый…

— Тамулис и Мартынов, — с горечью подсказал Барков.

— Так, так, продолжайте, — сказал Скуряков, — потом пришел Егоров? Так? Выпивка была?

Арслан замолчал.

— Говори все, Арслан, как было. — Барков вынул папиросу, не глядя, зажег спичку. — Скрывать нечего!

— У них была бутылка «столичной». Все выпили. И я тоже. Вот и все. — Он облегченно вздохнул.

— Это был день рождения Тамулиса, — добавил Барков.

— День рождения Тамулиса был позже. Но дело не в этом, дело в составе приглашенных. — Скуряков придвинул к себе записку с заранее приготовленными вопросами. — Женщины не заходили в это время? Не помните?

— Была Галя, знакомая Баркова.

— Так. — Скуряков внимательно посмотрел в его сторону. — А вашей сестры не было?

Арслан покраснел.

— Не было.

«Это было бы хорошо для «шапки» обвинительного заключения, — пожалел про себя Скуряков, — «Обвиняемые Егоров и Барков систематически устраивали попойки на холостой квартире Баркова, в которой, кроме обвиняемых, принимали участие особы сомнительного поведения».

— Скажите еще раз, Джалилов, — попросил Скуряков, — когда вы сообщили Баркову о предполагаемой краже, предупреждал ли он вас категорически, чтобы вы ни в коем случае не сопровождали Варнавина.

— Нет, — ответил за него Барков.

— Я должен был ему позвонить еще раз, но не успел…

— Значит, сам себе хозяин: хочу — иду, хочу — не иду!

— Я пошел, когда увидел у Волчары пистолет.

— Разве у него был пистолет? — удивился Барков.

— Я вопросы друг другу не разрешал! Джалилов, распишитесь в конце каждого листа…

Скуряков нажал кнопку звонка, и вошел старший конвоя.

— Этого пока вниз.

— Был пистолет, я сам видел, до свиданья, — сказал Арслан. Он хотел что-то сказать, но дверь перед ним услужливо открылась.

Когда Арслана увели, Скуряков сел рядом с Германом, вздохнул. Чистенькие старческие щечки его порозовели, и Барков вдруг увидел глаза Скурякова, голубые-голубые, как у юноши.

— Как ты мог, Герман, связаться с этим типом? Что у тебя с ним общего? Помню, я в твои годы закончил рабфак, был секретарем комсомольской организации столовой… Разве мог я мысль допустить?! Потом меня в  о р г а н ы  взяли… Я тебя понимаю, Герман, ты попал, как кур во щи. Ратанов делал вид, что ничего не знает, Егоров незаметно для тебя подхлестнул: дадим дело!

Он говорил быстро и каким-то извиняющимся тоном, словно расходуя запас слов, не использованных во время очной ставки.

— Я тебе дам бумаги, авторучку, садись напиши, как было дело… Надо и о себе подумать: молодой человек, вся жизнь впереди… Пора, пора браться, Герман, за ум…

— Вы в каком году в органы поступили? — спросил вдруг Барков.

— В тридцать девятом… А что?

— Да так. Я думал, раньше…

— Садись за тот стол, никто тебе не помешает…

Барков сел за стол, придвинул к себе лист бумаги и вынул авторучку.

Скуряков, неслышно ступая по ковру, отошел в дальний угол кабинета, с озабоченным лицом придвинулся к книжному шкафу. Со стеклянной дверцы шкафа на него глянуло еще не старое, благообразное лицо, белый накрахмаленный воротничок, строгий черный галстук. «Утру я нос этому выскочке, — подумал он о Розянчикове, — а то он совсем заколебался… Трудности, видишь ли, встретились…»

Потом поспешно вернулся к Баркову.

Барков писал не торопясь, иногда откладывал перо, раскуривал гаснущую папиросу и делал глубокие затяжки.

Скуряков пододвинул спички, сел рядом и осторожно взглянул на бумагу.

— Что ты пишешь?

— Отвод. Вам нельзя вести наше дело… Вы его не расследуете, а фабрикуете! Я написал областному прокурору…

— Ладно, ладно, — поспешно вставая и отодвигаясь от него, уже совершенно другим тоном сказал Скуряков, — вы еще раскаетесь. Скажите мне лучше, не заходил ли к вам домой некий Володин. — Он взглянул на запись в отрывном календаре. — Вы его почему-то простили, когда он совершил кражу часов в комиссионном…

— Вам, видно, хотелось бы посадить нас в тюрьму, — сказал Барков, — да только не за что…

— Можете идти, — сказал Скуряков, — пока вы свободны.

Секретарша в приемной сказала:

— Товарищ Барков, вас просили зайти в шестнадцатую…

В шестнадцатой размещался следственный отдел областной прокуратуры. Баркова там ждали.

— Ну? — спросил Карамышев.

— Злоупотребление властью, превышение власти, дискредитация.

Он знал, что в этой комнате никто не поверит, что бы ни написал о нем Скуряков. Он приходил в эту комнату вместе с Ратановым, Мартыновым, когда им было особенно трудно, и знал, что старшие следователи прокуратуры будут вместе с ними ломать голову над делами и не уйдут домой, пока не посоветуют что-нибудь дельное.

— Я буду говорить с прокурором сразу же после актива, — сказал начальник отдела, седой крепкий старик в пенсне, без пиджака, в белоснежной, накрахмаленной сорочке; он взмахнул рукой, и в воздухе блеснула перламутровая запонка. — Безобразие! Розянчиков никого, кроме Скурякова, к делу не подпускает…

— Выбрал себе помощника, — сказал Станислав, высокий парень в очках, с двумя рядами орденских колодок. — Ты слышал, как мы Скурякова прокатили на выборах в партбюро?

Следователи засмеялись.

— Не трусь! — сказал начальник отдела сурово.

— Я не трушу, — сказал Барков, чувствуя, что на душе у него действительно становится легче.

4

Партактив органов милиции, суда и прокуратуры области начался в клубе управления ровно в десять.

Приехавших у вокзала ждали машины и развозили в гостиницы. Люди наспех завтракали и торопились в управление, к массивному красному зданию с четырьмя колоннами.

Начальники дальних райотделов милиции ходили по коридорам с длинными списками поручений, складывали в углах кабинетов пачки бланков, новые форменные фуражки, коробки с фотопленкой.

У начальника хозяйственного отдела — невысокого подполковника, с приятным звонким голосом и хитрыми карими глазами — посетителей было больше, чем у всех: он принимал решения быстро и легко, смело и напористо спорил, вспоминал какие-то забытые всеми анекдоты, первый громче всех смеялся, и только в коридоре посетители замечали, что получили лишь половину просимого.

Почти все собравшиеся знали друг друга по областным совещаниям и активам, по обзорам, приказам, газетам, начинали работать вместе или с общими знакомыми, кто-то кому-то помог, кому-то не исполнил в срок запрос… Начальники райотделов, секретари партийных организаций, следователи, судьи, прокуроры толпились в светлом вестибюле актового зала.

— Мы закроем границу вашего района, — шумел толстый майор милиции из Верхнего Парюга, загорелый, рябой, хлопал по плечу маленького щуплого капитана. — Ты так и знай, у нас все аварии в районе в основном ваши шоферы делают…

— Понятно, — ответил тот, — у нас автоинспектор молодой, энергичный, работает хорошо. У нас они аварии не делают, к вам едут…

После первого звонка, переговариваясь, все потянулись в зал.

— Макаров говорит: я дела возбуждать не буду…

— Представляешь, комсомольцы у меня даже газету свою выпускают — «Оперативник».

— Шальнова я знаю — можешь мне не рассказывать…

У входа на сцену подполковник Макеев разговаривал с заведующим административным отделом обкома партии Кривожихиным. Около них на почтительном расстоянии держался Скуряков — незаметно следил, не понадобится ли он для  с п р а в к и… У дверей в зал стояли областной прокурор, председатель областного суда, товарищи, прибывшие из Москвы.

После того как избрали президиум и договорились о регламенте, Кривожихин, избранный председателем, предоставил слово первому секретарю областного комитета партии. Из президиума поднялся невысокий плотный мужчина в темно-синем костюме и прошел к трибуне.

Артемьев заговорил низким негромким голосом, в ровной, спокойной манере людей, разбирающихся в тонкостях дела, о котором говорят. Секретарь обкома начал с положения дел в сельском хозяйстве и промышленности.

Он знал, что именно об этом нужно было почаще напоминать людям, сидящим в этом зале. Ведь они меньше других чувствуют каждодневную живую связь с производством, меньше знают об этом, захваченные без остатка своей повседневной текучкой, а потому теряют иногда мерило своей значимости в задачах, поставленных перед коммунистами области, слишком узко смотрят порой на вещи. Он говорил о мясе и молоке, о льне-долгунце и картофеле, на память приводил показатели лучших и худших районов и колхозов; он помнил, сколько квартир было сдано за весь прошлый год и за семь с половиной месяцев текущего.

Жизнь области, которая всем им представлялась по-разному и которую каждый видел только из своего района, бурлила и текла широким, крепнущим изо дня в день потоком. Артемьев приводил данные о производстве некоторых европейских стран, которые уже обогнала, оставила позади себя их маленькая, затерянная в лесах область. Она вывозила известную всему миру ценную древесину, строила крупнейший в стране завод крупнопанельного домостроения; созданные на ее верфях маленькие суда бороздили Дунай, Вислу, Ганг. По числу учителей, студентов и медицинских работников на душу населения область стояла выше Соединенных Штатов. Область получала десятки тысяч журналов, переписывалась с десятками стран, рисунок даличского пионера демонстрировался на международной выставке…

И люди, сидевшие в зале, слушали со вниманием: они как бы видели других людей, не тех, с которыми им приходилось часто встречаться по роду своей работы, а тех, которых было в десятки, сотни тысяч раз больше, тех, благодаря которым их труд приобретал подлинный смысл и значение.

Артемьев перешел к оценке работы партийных организаций административных учреждений области. В докладе замелькали знакомые фамилии, цифры, дела. Он упомянул городской отдел милиции областного центра и сделал паузу — все притихли.

— К сожалению, — сказал первый секретарь, и в зале стало совсем тихо, — в нашем городе произошел неприятный случай: есть сигнал, что группа работников уголовного розыска во главе с начальником отделения коммунистом Ратановым допустила нарушение социалистической законности. Есть сведения и о том, что оперуполномоченный этого отделения Барков, находясь в приятельских отношениях с одним из преступников, устраивал у себя на квартире выпивки…

Ратанов чувствовал, что на него смотрят десятки людей, но не видел ни одного из них, впившись глазами в лицо Артемьева.

Докладчик перешел к другим вопросам, он анализировал работу областной прокуратуры, областного суда…

После доклада был перерыв.

Ратанов не выходил из зала, чтобы не рассказывать в сотый раз о Волчаре, Баркове, Джалилове, не заводить разговор о том, почему таких, как Варнавин, нужно обязательно ловить прямо на месте преступления, во имя тех же самых людей, о которых говорил Артемьев. И все же он записал на листе бумаги:

«1. Кто такой Волчара.

2. Кто такой Джалилов.

3. Как предупредить преступление.

4. О Баркове. О Шальнове. О Скурякове».

После второго перерыва он послал в президиум записку с просьбой дать ему слово.

Собравшиеся в зале не привыкли отмалчиваться на совещаниях. Почти все привезли с собой записи, заметки с предложениями, замечаниями.

Это были люди, прошедшие трудную жизнь сельских и городских начальников милиции, прокуроров, судей; многие были членами бюро райкомов партии, депутатами райисполкомов, решали сложные вопросы районного и городского строительства, производства, колхозной жизни. Поэтому Ратанову пришлось долго ждать, пока наконец председательствующий сказал:

— Подготовиться Ратанову — горотдел милиции.

И с этой минуты он уже ничего не слышал, до того момента, когда в президиуме снова прозвучала его фамилия.

— Каяться пошел, — сказали сзади, но он не оглянулся.

— Товарищи! В докладе секретаря обкома партии упоминались работники уголовного розыска горотдела, я и другие, как спровоцировавшие преступление. Я должен сказать, что никто из нас его не провоцировал… Я должен в нескольких словах рассказать здесь о преступнике, которого называют Волчарой…

Ратанов чувствовал, что говорит без души, совсем не то и не так, как надо было говорить в этом зале. Слишком много раз он мысленно произносил эту речь…

Он пробовал охарактеризовать Волчару, но острое чувство совершаемой ошибки отвлекало на себя все его внутренние силы, он говорил вяло, и зал зашелестел разговорами.

— Товарищ Ратанов, — внезапно перебил его Кривожихин, — вот вы здесь говорите, что факты, которые привел в своем выступлении секретарь обкома, неверны, вы позволили себе так выразиться… В связи с этим у нас в президиуме возникли два вопроса, ответьте, пожалуйста, на них, и все будет ясно… Вы о краже знали заранее?

— Мы узнали за час…

— Хорошо. Можно было ее предупредить за это время?

— Можно, но…

— Минуточку. Вы допустили совершение преступления?

— Мы арестовали преступников в момент его совершения.

— Да, но оно совершилось, поскольку преступник уже вынес из торгового зала кусок материала… Вы преступление допустили. Так о каких неточностях вы говорите?! — Голос Кривожихина зазвучал высоко и тонко. — В чем вы сомневаетесь? По-моему, все ясно, товарищи, — обратился он к залу. — Как?

— Ясно! — закричали несколько человек из первых рядов.

Ратанов перевел взгляд на сцену.

Кривожихин, наклонившись к Артемьеву, что-то шептал тому на ухо, и Артемьев несколько раз согласно кивнул головой. А в глубине сцены, позади длинного стола президиума, за маленьким круглым столиком трудилась редакционная комиссия. Скуряков, видимо, избранный председателем, озабоченно листал напечатанный на машинке проект резолюции… Все было знакомым, привычным, неизменным.

Оборвав фразу на полуслове, Ратанов, махнув рукой, пошел с трибуны.

Подполковнику Макееву теперь было все ясно. Управление пока не вмешивалось в уголовное дело, которое вела прокуратура. Он несколько раз прощупывал почву в административном отделе, но так ничего и не уяснил. А после неумного мальчишеского поступка Ратанова Макеев понял, какова будет реакция.

Прямо перед ним во втором ряду сидел Веретенников. Прикрыв нижнюю часть лица блокнотом, он что-то шептал нагнувшемуся к нему Шальнову.

— Их могут не сегодня, так завтра под стражу взять, — говорил Веретенников, — а они у нас с оружием ходят…

«Доволен», — с неприязнью отметил Макеев.

— Молод еще, — вздохнул Шальнов, — сам сломал себе шею. Не надо было выступать.

Когда на трибуне появился начальник отдела кадров, Ратанов совсем упал духом: он уже дважды до этого громил Ратанова за нерегулярные занятия с оперсоставом, за Гуреева, который пропускал в вечернем университете каждый третий семинар. Но на этот раз начальник ОК ничего плохого о горотделе не сказал.

Ратанова неожиданно поддержал один из ораторов — прокурор соседнего города, которого Ратанов лично не знал, но слышал, что тот «толковый» и «работяга». Они там тоже задержали с поличным опасного рецидивиста, и ничего предосудительного он в этом не находил.

Просили слова Карамышев и Щербакова, но им не дали — хотели больше послушать работников периферии: со своими — городскими — всегда можно встретиться.

Макеев внимательно слушал выступающих и следил за Ратановым.

Ему вспомнилось, как в начале пятьдесят третьего года в этом самом зале решался вопрос об увольнении его из органов госбезопасности; как бывший начальник управления, не проработавший в их коллективе и полгода, свалившийся к ним откуда-то из Зугдиди прямо в пятикомнатную квартиру, обставленную конфискованной мебелью, говорил о его политической мягкотелости, незрелости, о противодействии мерам, санкционированным лично Берия. Большинство сидевших в зале и знавших Макеева лично, смущенно прятали глаза, застигнутые врасплох привычными громкими фразами, которые на этот раз били по хорошо известному им человеку. Никто из них не осмелился выступить. Да это было бы и бесполезно, и он сам боялся поставить кого-нибудь под удар.

«Думаешь, струшу, промолчу, — мысленно говорил он Ратанову, — плохо же ты думаешь обо мне!»

Уже выступили областной прокурор и председатель облсуда.

«Давай, Петр Васильевич! — сказал себе мысленно Макеев, идя к трибуне. — Оратор ты не бог весть какой, однако…»

— Ратанов действовал с согласия заместителя начальника управления, — медленно сказал он, — а согласие начальника становится в этом случае приказом…

Он видел, как Артемьев записал что-то себе в блокнот, а Кривожихин отвернулся от трибуны и стал смотреть в зал.

— Гуманизм не всепрощение, — говорил еще Макеев. — Недавно мы задержали с поличным карманника. Так знаете, что он сказал милиционеру? Он сказал ему: «Ты видел, как я лез в карман, почему же ты меня не одернул, не предупредил, неправильно, мол, товарищ, делаешь! Вас профилактике учат!» А карманник этот Жахен — его многие знают, — он уже раз пять сидел за карманные кражи…

Перед заключительным словом Артемьева выступил Скуряков.

— Неужели Барков не подумал, кого он ведет к себе домой? — начал Скуряков. — Вора-рецидивиста, убийцу — Джалилова! Кого вы хотели скомпрометировать, товарищ Барков? Органы милиции? Или всех нас, работников административных органов, сидящих в этом зале? Вы не постыдились даже ввести в заблуждение заместителя начальника управления, санкционировавшего эту в кавычках операцию…

Заседание закончили около девяти вечера. Прокуроров, судей и начальников милиции вместе с секретарями партийных организаций оставляли еще на один день. Остальные уезжали ночью. На следующий день, по окончании совещания, планировалось коллективное посещение областного драматического театра.

Ратанов с Егоровым вышли на улицу последними.

— Нужно было сказать, что Волчара обворовал универмаг, — недовольно сказал Егоров.

«Передали ли Артемьеву мое письмо?» — думал в это время Ратанов. Он послал его накануне.

— Просто из головы все вылетело… тем более, что обвинение Карамышев не предъявил еще…

— Формальность. Ты знаешь, что Скуряков приказал не давать Варнавина нам на допрос? Варнавин написал, что мы пытаемся навязать ему какие-то дела, объявил в знак протеста голодовку…

— Завтра с утра Дмитриев поедет искать пистолет. Он где-то недалеко от магазина, если ребятишки его не прибрали…

В вестибюле еще толпился народ.

— Румянцеву два года дали…

— С этим теперь строго…

— «Дело Румянцева», «дело Ратанова», «дело 306»…

У выхода к ним подошел Веретенников — он собирался в горотдел.

— Там, наверное, дружинники ждут… Надо проинструктировать.

— Сегодня я не могу, — ответил Ратанов, — у меня много дел. Тем более, что по графику вы должны это сделать.

Веретенников отошел.

— Почему ты его не послал к черту? — спросил Егоров.

По дороге он обдумывал какую-то мысль.

— Знаешь, — наконец сказал он, — я во многом виню себя…

— Почему это? — удивился Ратанов.

— Ведь дело все в Веретенникове… Я с ним работал долгое время… Спроси меня: сколько раз я громил его на собраниях, в стенгазете, сделал посмешищем в управлении? А я мог это сделать, я видел, что он из себя представляет! А ни разу! Почему? Я надеялся на то, что он исправится? Нет! Я знал, что ему у нас не место! Просто не хотел связываться! С т ы д и л с я  говорить об этом! Стыдился! Я — а не он! Вот ведь как бывает. На что же я надеялся? Что кто-то избавит нас от Веретенникова. Кто же, как не мы сами, должны избавляться от карьеристов? Ведь иначе, рано или поздно, они все равно сделают то, что нам сейчас делает Веретенников…

5

Утром пошел мелкий осенний дождь.

Сразу почернели заборы и стены домов, по тротуарам побежали грязные, желтые ручьи, и, глядя на серое, будто затянутое тяжелым чехлом небо, нельзя было решить, утро сейчас или вечер. На остановках под деревьями жались люди, ожидавшие автобусов. Пешеходов не было видно.

Постепенно дождь усилился, и к половине девятого, когда Барков пошел на работу, разыгралась настоящая водяная феерия. В углублении на перекрестке Садовых впадали сразу три реки с пересекающихся улиц, в водосточных колодцах вода бурлила, как в котле, косой крупный дождь хлестал наотмашь по деревьям, домам, плащам, лицам прохожих.

Барков шел быстро, стараясь держаться ближе к стенам домов, и, перескакивая пузырящиеся лужи, вспоминал, что означают пузыри: конец дождя или, напротив, его усиление. Внезапно он услышал около себя скрип тормозов. Дежурный махал ему рукой из кабины, показывая на кузов. Там уже сидело несколько человек.

С появлением Баркова все замолчали.

«О нашем деле говорили, — с горечью подумал Барков. — Наше дело!»

Они молча проехали несколько улиц.

— Товарищ Барков, — не выдержал молоденький участковый уполномоченный с участка Дмитриева, — товарищ Барков, как же это случилось? Говорят, вы навели Волчару на кражу, а сами…

Барков повернулся не к нему, а к самому старшему — Михаилу Терентьевичу.

— Вы тоже так думаете, Михаил Терентьевич?

Пожилой высокий чуваш улыбнулся.

— Я-то этому ни на грош не верю. Ратанова я ведь знаю с тех пор, как он в лейтенантах с Мартыновым ходил… Ратанов, Егоров — они на такое не способны.

— В чем же дело? — настойчиво спросил молодой.

— По-разному люди славы добиваются. Взять хотя бы Веретенникова… И его я знаю…

— Об этом не нам судить, — возразил кто-то.

— А кому же? Так, знаете, до чего домолчаться можно? Все на дядю привыкли надеяться…

Сверху по кузову дробно стучал дождь, а здесь было жарко и душно, пахло распаренной, мокрой резиной.

— Смотрели вчера по телевизору чешский фильм? — спросил кто-то. — Здорово сделано: так до конца и не знаешь, кто преступник!

— У нас это каждый день, — засмеялся Барков.

— Ты не расстраивайся, — сказал Михаил Терентьевич, — разберутся…

— Конечно, разберутся…

— Начальник скоро выходит…

В горотделе его ждал «сюрприз»: в небольшой комнатке, рядом с оружейной, разместилась комиссия по проверке оружия. Проверка была внезапной, и кое-кто уже попался. Больше других пострадал один из следователей: он нес пистолет под плащом, завернутый в газету. Ребята улыбались, никто ему не сочувствовал — было смешно.

— Понимаешь, вечером нес домой во внутреннем кармане, а сегодня одел новый костюм, пожалел карман оттягивать, — жаловался он каждому.

Пожилой придирчивый инспектор из отдела службы и ружейный мастер осматривали пистолеты, а майор Веретенников стоял у входа и смотрел за тем, чтобы никто не прошмыгнул, не показав оружия, в здание.

— Барков! — крикнул он, едва Герман показался в коридоре. — Сюда! Из уголовного розыска — в первую очередь!

— Всем нужно быстрее, — сказал кто-то.

— Давай, давай! — снова крикнул Веретенников.

Перед Барковым показывал пистолет Тамулис. Блеснуть ему было нечем. Даже снаружи заметны крохотные пылинки табака.

— Это сейчас только, — бодрился Алька, подмигнув Баркову, — пока вынимал…

— Просто беда с вами, — шумно вздохнул инспектор службы, — где вы больно уж прыткие, а где руки лишний раз боитесь приложить…

— Мы пистолеты не в сейфах держим, — покраснел Тамулис, — иногда и не в кобурах… Иногда и пользоваться приходится…

— Оно и видно, — коротко согласился инспектор, — читали в газете и вчера слыхали… На всю Федерацию прогремим… А теперь, — голос его сразу изменился, — почистить и через пятнадцать минут показать!

— Слушаюсь, — повеселев, крикнул Тамулис и повернулся кругом: в приказ, издающийся по результатам таких проверок, он уже не попадет.

В пистолете Баркова комиссия обнаружила неисправность выбрасывателя, и ружейный мастер спрятал пистолет к себе в чемоданчик. Барков облегченно вздохнул — за такие неисправности оперативник не отвечает.

Пользуясь задержкой, сотрудники прямо в коридоре чистили пистолеты.

— Перед смертью не надышишься, — сказал им Веретенников. — У кого нагар в патроннике был, все равно не сотрет!

У Гуреева и других более опытных работников оружие было в порядке, и они спокойно покуривали.

— Сколько фамилий установлено на аптечном складе? — спросил Гуреева Егоров.

— Фамилий двенадцать…

— И ни о ком из них мы раньше не слышали?

— Нет. И рядом с Варнавиным никто не проживает.

— Так.

— Егоров! — позвал Веретенников. — Майор Егоров! Сергей, твой черед.

Егоров не спеша вынул пистолет из кобуры и положил на стол. Убедившись, что пистолет не заряжен, и вынув предварительно магазин с патронами, инспектор несколько раз нажал на спусковой крючок.

— Посмотрим, как хранят оружие ветераны…

Потом разобрал его. Все части и затвор чуть блестели, покрытые тонким слоем масла. Инспектор пододвинул пистолет оружейному мастеру. Веретенников тоже нагнулся за столом. Ружейный мастер долго и внимательно осматривал пистолет, присоединял и отсоединял части, потом, подумав, сказал, что при повороте предохранителя до начала подъема шептала курок пистолета не блокируется.

Это было сложно даже для Егорова.

— Устранить! — объявил Веретенников, пододвигая пистолет к чемоданчику. — Следующий!

— Что, что? — удивился Егоров. — Ну-ка, дайте взглянуть!

Веретенников протянул руку над столом.

— Он быстро устранит, завтра-послезавтра возьмешь. Или даже сегодня после обеда.

Другого неисправного оружия комиссия не обнаружила и, осмотрев еще десятка два пистолетов, перебазировалась в кабинет Шальнова, приказав секретарю вызвать в кабинет начальников отделений.

С начальниками ГАИ, ОБХСС комиссия покончила за три-четыре минуты, зато Голубеву пришлось прослушать десятиминутную обстоятельную беседу о пробелах университетского образования в части использования мягких протирок. Возвращая пистолет начальнику следственного отделения, инспектор убежденно сказал:

— Чистка и смазка оружия — не второстепенное дело. Если хотите — это для всех нас главное… Вы, кстати, скажите Роговой, она ведь у вас в отделении, — выговаривал инспектор, — нехорошо нарушать положенную форму одежды, я имею в виду чулки… Все-таки капрон не положен!

— Я, конечно, ей скажу, — серьезно пообещал Голубев, пряча пистолет. — Я как-то не замечал раньше, свыкся с нарушением, а теперь я буду смотреть…

Он подмигнул Ратанову и пошел к выходу.

Ратанов спешил поскорее покончить с проверкой, чтобы вернуться к делам.

Он вынул свой новенький ПМ-1235, бережно провел по нему белым лоскутом и положил на стол. Черная полированная грань сверкнула матовым вороненым отливом. Ружейный мастер вытащил ударно-спусковой механизм.

— Меня сегодня до обеда не будет, — говорил пока Шальнов, — останешься один. Если что, товарищ Веретенников здесь будет, поможет…

Веретенников кивнул головой. Ружейный мастер все еще возился с курком. Ратанов взял из пепельницы кусочек бумаги, оттер лишнюю смазку.

— А теперь?

…Когда Егоров вошел к Ратанову, он застал его сидящим за пустым столом. Ратанов смотрел в окно. Егоров привык его видеть за бумагами или с людьми, подвижным, разговорчивым или молчаливым, бесстрастным, радостным или озабоченным, но всегда чем-то занятым.

— Что? — спросил Егоров.

— То же самое… неисправности… Что-то с целиком, что ли! Я даже не понял…

Минут через пятнадцать весь горотдел знал, что у Ратанова, Егорова и Баркова отобрали личное оружие.

— Надо уходить, — сказал полушутя-полусерьезно Рогов. — У Нины в Костромской области брат служит… Вакансии там есть, работать можно…

— Спеши, милый, — сказал Тамулис, — напиши нам оттуда, как с вакансиями? Потом Лоева заберешь, меня. Мы все уедем. А Егоров, Барков пусть сами выкручиваются… Что нам этот город? Много ли здесь нашего пота? Если б Андрюха был жив, он тоже бы с нами уехал…

— А что ты предлагаешь? — разозлился Рогов. — Чтобы Веретенников получал благодарности за раскрываемость? Пусть он с Шальновым вместо нас поработает!

— Испугал! Да он рад-радешенек от нас избавиться! Ему сто раз спокойнее без нас!

— А ты что предлагаешь?

— Ты представляешь, что будет, если мы докажем Волчаре и его  к о р е ш к у  убийство Андрея! Мы-то верим, что это они! Представляешь, что будет! Веретенников уходит из управления, Шальнова заменяют! Все преступления раскрыты!.

— Помяните меня, — сказал Рогов, — Тамулис еще будет нашим начальником… Шуток он не понимает и спустит с нас последнюю шкуру! Вот увидите!

— Ты уже говорил это про Баркова!

— Так давай же действовать! Что ж ты стоишь!

…За окном так же монотонно сыпал холодный мелкий дождь. У проходной гаража лежала перевернутая жестяная банка из-под автола, и, барабаня по ней, дождь наигрывал свои самые унылые и безрадостные мелодии.

— Я тоже не паникер, — говорил Егоров, — но больше ждать сложа руки нельзя!

— Должен же Артемьев получить наше письмо, — ответил Ратанов.

Зазвонил телефон.

— Черти! — услышал Ратанов веселый голос Карамышева. — Что же вы приуныли, черти! Сабо опознал фоторобот! Представляете, какая цепь: «робот» совершает две квартирные кражи, до этого приводит к Волчаре Урина, покупает у спекулянтки рубашку и появляется ночью на пути Сабо! Что же вы после этого унываете, черти! Мильтоны несчастные!

6

В передней Герман нашел письмо от матери. Хозяйка положила его, как обычно, на самое видное место — у зеркала. Не снимая плаща, он прошел с письмом в комнату и, стоя у стола, разорвал конверт. Мать писала ему регулярно, через два-три дня, уже в течение пяти лет, потому что теперь она была на пенсии и потому что, кроме Германа, у нее никого не было.

И получая ее письма, он каждый раз вспоминал большую коммунальную квартиру в Ленинграде с кафельной печкой, а потом с четырьмя газовыми плитками по четыре камфорки, и старые половики на перилах лестничной площадки, и черное потрепанное кожаное кресло, и свой письменный стол, залитый фиолетовыми чернилами.

Когда мать и сын живут вдвоем, то семьи как-то не получается. Вечерами он убегал к ребятам в коридор. Как это всегда бывает в больших домах, коридор был их театром, парком, спортивной ареной. Потом, когда он стал старше, он уходил на Невский, к Женьке, на стадион, в читалку — куда угодно. Он не умел оставаться вдвоем с матерью, когда за окном темнело и в квартире становилось тихо. Он уходил, а она безропотно оставалась одна.

Теперь, в письмах, она писала ему многое из того, что хотела сказать тогда, но чаще просто просила беречь здоровье, не курить, есть каждый день первое. Иногда она присылала ему вырезки из газет с казавшимися ей остроумными и поучительными фельетонами или советами врачей. Советы он складывал на этажерку, не читая и благодаря за них.

В этом письме вырезок не было. Герман бросил плащ и пиджак на стул, лег на диван и стал читать письмо.

Мама писала, что видела Евгения. Он приезжал вместе с Ириной на «москвиче» узнать, что слышно у Германа. Евгений блестяще защитил кандидатскую, Ирина еще больше похорошела, матери они привезли большой арахисовый торт. Они никогда не приходят к ней с пустыми руками.

«А как твое здоровье? Выдали ли на осень хромовые сапоги? Не продавай их, носи сам, когда будет сыро… В Ленинграде несколько дней шли сильные дожди, а сейчас установилась чудесная погода; в сквере, где была бензоколонка, — выставка цветов, мы все по очереди там дежурим… Как поживает товарищ Егоров? Большой привет ему и всем друзьям и особенно Алику… Заедет ли его жена на обратном пути в Ленинград?»

Барков потянулся к столу и положил письмо на пустую бутылку из-под кефира. Потом снова лег на диван, засунув руки под голову.

«Нужно, пожалуй, зажечь свет, — подумал он, — и убрать со стола».

Кусты на улице совсем заслоняли небольшое окно.

Он закурил.

Выражаясь маминым языком, Евгений «успел», а он, Герман, в жизни «не успел». Потому что Женька — кандидат наук, получил квартиру на Литейном, женат на самой умной и красивой девчонке с их курса, а теперь собирается плыть туристом вокруг Европы и учит французский язык. А Герман… так… одним словом — «о́пер».

Из папиросы медленно текли две струйки дыма. Одна, голубоватая, поднималась к потолку, вторая — зеленая, мутная, тяжело опускалась к нему на рубашку. Он повернулся набок, чтобы зеленая змейка дыма сползала на пол.

…Интересно, если бы тогда, сразу после окончания института, когда они всей тридцать второй группой сидели в «Севере» на Невском, если бы тогда провести такую викторину — предложить написать, что будет через пять лет с каждым из тех, кто сидит с ними за одним столом? И прочитать теперь… Мог кто-нибудь отгадать, кто из них станет следователем Прокуратуры Союза? Кто погибнет, как Витька Алпатов? Удивился бы он тогда, узнав, что Спартак станет инструктором ЦК ВЛКСМ? Что Женька будет кандидатом наук, а сам он оперуполномоченным розыска? Отгадать бы, конечно, он не мог, но, услышав, не удивился бы.

Вопреки обычному объяснению большинства неудачников, жизнь улыбается не дуракам и не тупицам. Скорее, наоборот. Жан Родин — двоечник и нахал, которого сразу почему-то взяли в управление милиции, быстро вылетел оттуда. Каждый шел своим путем. Как это у Лондона? «Каждый прав для своего темперамента».

В прошлый раз он опять не встретился с Галей, и она больше не позвонила. Ей надоело, вероятно, безвылазно сидеть в общежитии, ожидая редких свиданий, на которые он к тому же не всегда мог вырваться. Надоело звонить по телефону и слышать вечные ответы: «позвоните позже — он занят», «он вышел», «он выехал», «он скоро будет». Кто такая Галя? Простая девчонка, которая, прижавшись к нему на пристани, не вспоминает, как Ирина, ни о Лорке, ни о Ван-Гоге, смущается даже тогда, когда ее приглашают к себе Роговы, и только смотрит на него во-о-т такими круглыми голубыми глазами и держится за руку. При всей своей демократичности комсомольского вожака — групорга — Евгению и в голову не пришло бы влюбиться в такую девчонку… Для него такие девочки просто не существовали. А Герман все больше и больше думает о ней, она вызывает в нем чувство, которое испытываешь, когда внезапно в метро, на эскалаторе увидишь чистые изумленные глаза маленького деревенского мальчика, завязанного до самого носа большим маминым платком… Сколько удивления, чистоты и интереса в его взгляде! И, конечно, Галя никогда не напишет такое письмо, которое он не распечатывает до сих пор, потому что все уже давно знает.

Почему они дружили с Женькой? И почему все идет у них иначе? Может, просто старались смотреть раньше на все одинаково? Может, кто-то кривил тогда душой? Или сейчас!

А история с Арсланом? С засадой?

Он встал с дивана, взял в руки письмо… Арахисовый торт… Плаванье…

Он никогда не привозил родителям Евгения торт. Ему и в голову не могло прийти привезти торт доценту Скарскому, а тому и в голову не могло прийти — отпустить своего единственного сына на работу в Верхний Парюг…

Он должен завидовать Женьке?

И не может!

Его тянет, непреодолимо тянет к трудностям, а Женьку нет. Такие разные они люди, и счастье у них совсем разное. И у Ратанова другое счастье, и у Егорова, и у других ребят. Есть, видимо, какое-то высшее счастье в преодолении препятствий, недаром трудные времена вспоминаешь тепло, а легкие забываются. И это трудное счастье людей, таких, как Егоров, как он, как Ратанов, отличается от счастья Женьки, как Кавказский хребет отличается от Парюжских увалов, как Волга от Ролдуги.

«Мне не нужен пока арахисовый торт! — подумал Герман, доставая бумагу. — Ровная дорога не для альпинистов, не для скалолазов». «Не успел» тот, кто шел по обкатанной дороге, кто не видал тех холодных ночей в лесу, когда они шли сто двадцать километров пешком на Сотомицу, когда казалось, что идущий впереди тебя Егоров или Тамулис сгибается под тяжестью ковша Большой Медведицы…

«Мама! Поймешь ли ты это? Поймешь ли, почему Женька с Ириной приезжают к тебе? Ведь их место здесь! Иногда, когда они сидят у себя на Литейном или играют в бадминтон на даче, они вспоминают университетские годы, и меня, и Витьку… Нам-то они никогда не объяснят, почему так получилось… Женьке кажется, что он виноват передо мной, перед другими ребятами… Сердце у него доброе… Мой отец тоже не выбирал легкий путь! Скоро меня примут в партию. Ты за меня не волнуйся…»

Он снова закурил: наверно, не позднее завтрашнего дня их опять вызовут к следователю… Неудачное выступление Ратанова теперь их оружие! «Что ты девочку мучаешь? — сказал как-то Егоров о Гале. — Смотри, как она изменилась!»

«Может, через несколько дней или месяц в Ленинград заедет девушка. Ее зовут Галей. Это мой друг, мама! Покажи ей Ленинград. Она ничего не видела, кроме здешних мест. Покажи ей Эрмитаж и ту беседку между корпусами, где я играл, когда был маленьким. Все ей обязательно покажи… И не беспокойся за меня осенью»…

И тут он почувствовал на глазах слезы, а стыда, который с детства приходил вместе со слезами, не было. И он понял, что слезы эти не о себе, — он впервые в своей жизни как мальчишка заплакал об отце.

7

На следующий день после актива, несмотря на непогоду, Артемьев с утра уехал на машине в совхоз «Первая пятилетка» — там его ждали. Но даже занимаясь давно привычным и любимым делом — он сам был в прошлом директором совхоза на целине, — он не переставал думать, что ему нужно еще раз вернуться к происшедшему в милиции.

Потом, на обратном пути в город, Артемьев снова перелистал записную книжку, вспомнил областной актив, реплики Кривожихина и безнадежный жест начальника уголовного розыска, которого Кривожихин фактически проводил с трибуны.

«Как это еще живо в нас, — подумал Артемьев, — порою и сами не замечаем сразу».

Вернувшись в обком, он вызвал Кривожихина.

— Садись, Михаил Петрович. Ты активом доволен?

— Все прошло отлично, Максим Романович. Активность возросла, сорок три человека выступить записались…

— Я не об этом. В этой истории с начальником уголовного розыска тебе все ясно?

— С Ратановым?

— Да. Ведь это — дело серьезное. Ты выступление Макеева слышал?

— Мне все ясно.

Артемьев работал с ним уже больше года и никак не мог привыкнуть к манере Кривожихина: при ответах, не моргая, смотреть ему в глаза долгим, напряженным взглядом, словно ожидая команды «отставить!».

В кабинет вошел второй секретарь обкома — Линьков, спокойный, грузный, с виду неторопливый.

— Все ясно, — не спуская глаз с Артемьева, повторил Кривожихин, досадуя, что приходится объясняться в присутствии острого на язык Линькова. — Скурякову я верю, больше даже, чем московскому следователю. Такое дело должно оздоровить обстановку. Кроме того, обратите внимание, Максим Романович, на цифры раскрываемости города и районов. Город тянет вниз всю область. Сравните, например, с Елкинским районом…

— Областной центр и село! — фыркнул Линьков. — Хорош анализ! Кстати, Михаил Петрович, какое количество дел падает там и здесь на одного работника?

— Я этот вопрос не изучал.

— А ты в горотделе-то был? С коммунистами рядовыми разговаривал?

— Я считал нецелесообразным…

— Секретари ЦК бывают в московской милиции, а он — нецелесообразно… И инструктор, уверен, твой не побывал…

Вошел помощник секретаря.

— Максим Романович! Здесь письмо на ваше имя из городской милиции. Кроме того, в приемной два работника — Альгин и Александров.

— Михаил Петрович, — спросил Артемьев, — вы с ними разговаривали?

— Я занят был, — отдавая себе отчет в неприятных для него последствиях этих слов, честно сказал Кривожихин. Эту обезоруживающую всех честность в нем всегда ценили на прежней работе. — Цифры вот эти готовил.

Линьков громко вздохнул, достал папиросы.

«Пожалуй, действительно, мы с тобой поторопились», — подумал Артемьев и вспомнил, что эта мысль как-то уже приходила.

— Пригласите.

Артемьев мельком взглянул на незнакомый размашистый почерк, прочел подпись и, положив письмо на стол перед собой, поднялся — в кабинет уже входили: высокий и хмурый Александров и приземистый, с удивленным и взволнованным лицом Альгин.

— Здравствуйте, товарищи, садитесь.

— Мы пришли в отношении Ратанова и других, Максим Романович, — сказал Альгин.

— Я не опоздал? — раздался в дверях знакомый резкий голос. — Проклятая погода! Я ведь и на актив из-за нее не попал!

К столу шел генерал Лагутин, член бюро обкома.

— Как там, в Карловых Варах? — спросил Линьков.

— Чудесно…

Артемьев прочел письмо Ратанова вслух.

— Что это за Скуряков, — спросил Линьков, — никак не могу вспомнить… Кто ему дал права?

— Я Ратанову прочу большую будущность, — сказал генерал, — это — опора хорошая!

— Вы не слышали, как он на активе выступал. — Кривожихин вынул носовой платок. — Он то тихий-тихий, то тоже… Ерш!

— Видите ли, — вежливо отпарировал Лагутин, — опираться можно только на то, что оказывает сопротивление… Это не я сказал. Стендаль.

8

Егоров, наскоро побрившись и переодевшись в свой новый парадный костюм, ждал Веру у входа в театр. Она должна была прийти прямо с работы.

До начала спектакля оставалось еще минут двадцать, но к двум ярко освещенным подъездам недавно реставрированного здания театра сплошным потоком шли люди, подкатывали машины. Работники прокуратуры и милиции, приехавшие из районов, явились в театр в форме, но было видно, что и они побывали в парикмахерских, долго и тщательно утюжили свои мундиры, перенося из номера в номер видавший виды гостиничный утюг.

К Егорову подошли Роговы. Нина выглядела бледной, осунувшейся — она проболела неделю гриппом.

— Скажи ты ей несколько слов, Сергей, — сказал Рогов, — успокой: как вспомнит об этом деле с «провокацией», у нее все из рук валится. Завтра с Щербаковой сама пойдет к областному прокурору.

Рогова невесело улыбнулась.

— Спасибо, Ниночка, не волнуйся — все будет хорошо, — сказал Егоров и почувствовал, что сердце у него сжалось от теплого чувства к Роговым, к Тамулису, к честным, хорошим людям, которые его окружали.

— Вы знаете, что Дмитриев разыскал пистолет? Его мальчишки из Барбешек подобрали… А что Настя Барыга тоже опознала робот? Тут самое время приближается благодарности получать…

Рогов засмеялся, но шутки как-то не получилось.

Вера прибежала минут за шесть до начала, запыхавшаяся, красная и очень молодая. Разница в возрасте между нею и мужем была сейчас особенно заметной. Она сразу же потащила мужа к зеркалу в вестибюле, где теснилась уже шумная женская толпа. Вера, зажав в зубах заколки, что-то торопливо поправляла в прическе и заставила причесаться Сергея. Он давно уже не был в театре, хотя каждый раз, возвращаясь со спектакля домой, давал себе слово не пропускать больше ни одной премьеры: ведь это не так уж трудно — найти время, чтобы сходить с женой в театр.

На стенах фойе висели портреты артистов. Вера знала некоторых лично — они были клиентами ателье, где она работала. От яркой, нарядной одежды, красного плюша кресел и портьер, от специфического сладкого запаха духов, пудры, от всей этой праздничной, веселой суеты Вере стало легко и весело. Егоров показал ей худенькую девушку, доярку, депутата Верховного Совета, начальника секретариата управления — красивого, рослого мужчину с головой и шеей чемпиона Европы по боксу в тяжелом весе Андрея Абрамова. На втором этаже они увидели председателя облсуда с женой. Они ели мороженое в вафельных стаканчиках.

— Подожди минуту, — сказал Егоров, — я за мороженым сбегаю.

— Скоро начало, — крикнула Вера ему вслед и оглянулась: не громко ли?

Трое мужчин, стоявших у окна, внимательно смотрели вслед Сергею и о чем-то тихо разговаривали. Затем они стали пристально смотреть на нее.

Начало спектакля задерживалось. Подошел Сергей с мороженым.

— Как ты быстро, — Вера повернулась к нему и снова увидела у окна тех троих. Они смотрели в их сторону.

— Сергей, — сказала она тихо, — сзади тебя стоят трое и все время смотрят на нас. Только ты сразу не оборачивайся — неприлично. Я, будто невзначай, повернусь к ним спиной, а ты окажешься лицом… Ведь у вас так делается?

Егоров улыбнулся:

— Я с тобой, по-моему, никогда об этом не говорил…

Она тоже улыбнулась, отступила назад и немного в сторону. Егоров увидел у окна Скурякова и двух высоких молодых лейтенантов в зеленой форме. Они спокойно и, как ему показалось, даже торжественно приближались к нему.

— Что с тобой? — удивилась Вера.

На лбу у него выступили крупные капли пота: те прошли почти рядом с ним и свернули в бельэтаж.

— Ничего, — сказал Егоров, — мороженое невкусное.

Наконец, зазвенел третий звонок.

Действие пьесы происходило в Румынии в годы войны.

Егоров слушал невнимательно. У него не выходили из головы те два высоких молодых офицера. Если Скуряков получил санкцию на арест, он наверняка поручит это молодым ребятам, прибывшим из школы, которые не знают ни его, ни Ратанова. Они могут подойти в антракте или после спектакля, а могут и просто вызвать на минуточку из ложи… Скуряков человек бывалый…

Героиня — разведчица танцевала на столе, неумело выбрасывая в сторону зрителей ноги, затянутые в слишком узкие галифе. Милиции всегда почему-то предлагают спектакли о милиции или о разведке. Считают, что им это понятнее и интереснее.

Егоров увидел внизу Тамулиса — он опоздал и теперь внимательно, не отрываясь, смотрел на сцену, изредка спрашивая о чем-то у соседа. Он, видимо, воспринимал ситуацию на сцене всерьез и напряженно ждал, как развернутся события.

«Интересно, как он там один управляется, — подумал Егоров, — если все будет хорошо, нужно завтра позвать их с Германом к обеду… Вера грибы приготовит…»

После антракта события на сцене достигли апогея: на званом ужине, под аккомпанемент цыганских песен русский певец-белоэмигрант при всех заявил нашему разведчику, что он не тот, за кого выдает себя. Раздались выстрелы, затемнение, топот ног по сцене. Разведчику удалось бежать. Началась длинная любовная сцена.

Внезапно Егоров услышал торопливые шаги в коридоре: дверь ложи была приоткрыта. Вот скрипнула дверь в соседней ложе, и Егоров услышал, как кто-то негромко произнес его фамилию. Он встал и, не глядя на Веру, только тронув ее руку, стал пробираться к выходу. Сейчас это касалось лично его. Он хотел выйти из ложи сам. Но не успел. В дверях возникла темная фигура. Прикрыв дверь, вошедший громким шепотом спросил:

— Майор Егоров не здесь?

— Тише! Самим неинтересно, так другим не мешайте!

— Егоров! — раздалось чуть громче.

Он узнал Тамулиса.

— Здесь!

— Слышал? — рявкнул в коридоре Тамулис, хватая его за руку.

— Что? Говори быстрее! — Теперь Егорову не хотелось далеко уходить от ложи.

— Слышал песню, которую цыгане пели в первом акте? — возбужденно и радостно, не отпуская его руки и заглядывая в лицо, спрашивал Тамулис.

К ним уже спешила билетерша.

— Граждане!

— Что же случилось?

— «Герав дурэдыр» — слова из того письма, что у Варнавина! Они же цыганские… И не «постюмо», а «костюмо»! Костюмы! Я бегал за кулисы… Второй — цыган! И сапоги… А в аптекоуправлении был один цыган — Николаев, вот у меня адрес! Оформился, полдня поработал, и скрылся…

В зале раздались аплодисменты и снова стало тихо.

— Поехали! Найди кого-нибудь! А я Веру возьму — может понадобиться…

От этой бессвязной речи Егорову стало жарко. Алька побежал к лестнице, остановился.

— А с машиной как?

— Возьмем у театра… Чью-нибудь…

— «Герав дурэдыр»!

В зале снова раздались аплодисменты.

9

Сам Ратанов в театр не пошел. Он понимал, что его отсутствие будет замечено и соответствующим образом истолковано, и все же не мог найти в себе силы, чтобы прогуливаться по фойе, улыбаться кому-то, с кем-то шутить и делать вид, что на душе у него легко и спокойно. Когда коридоры горотдела опустели, Ратанов по привычке подергал крышку сейфа, накрыл шторой план города и вышел на улицу.

Он сразу же свернул в переулок, потом в другой. Бессознательно обходя центральные улицы, побрел к реке.

Ратанов шел мимо выросших буквально у него на глазах новеньких четырехэтажных корпусов — целого города с прямыми, как стрелы, улицами, с детскими площадками, аккуратными балкончиками, окрашенными в яркие цвета. Над крышами домов виднелась длинная, до самого горизонта, белоснежная полоса, вычерченная дымком самолета. Багровые лучи заката высвечивали окна.

Там, за этими окнами, жили люди. Разные люди, старые и молодые, веселые и скучные, счастливые и несчастливые. И каждый дом, каждый балкон, каждое окно имели свою историю и свою судьбу, неотделимую от истории и судьбы людей. Ратанов испытывал острый, не проходивший с прожитыми годами интерес к людям. Когда-то, еще будучи студентом, он любил составлять мысленные характеристики людей, с которыми ему приходилось встречаться. И часто ошибался. Но постигавшие его еще в ту пору разочарования, а потом годы работы в милиции, работы, связанной больше с тяжелым и плохим в людях, чем с хорошим и светлым, не только не убили в нем этот интерес, а напротив, обострили до крайности.

Он не уставал удивляться сложности человеческих судеб и характеров, и становясь все определеннее, все тверже в своей ненависти к подлости, лжи, фальши, он с еще большей благодарностью воспринимал благородство и верность друзей, самоотверженность и выдержку товарищей по работе, ту большую чистоту и щедрость душ, которую он ежедневно замечал у самых разных людей — и хорошо знакомых, и случайно, на краткий миг встреченных.

И сейчас, в тяжелую для себя минуту, глядя в окна новых, благоустроенных домов, Ратанов не то чтобы не думал о себе, — нет, он думал — думал с чувством горькой обиды на несправедливость, — но эти думы о себе, о своей обиде были тесно связаны с мыслями о том, что именно ему, Ратанову, нельзя уходить с работы, которой нужны и его интерес к людям, и накопленный им опыт.

«Артемьев получил письмо, и ничего не изменилось… Что же теперь делать? Дать, как говорит Скуряков, «принципиальную оценку своему поступку»… Сказать, что они соблазнили невинного Варнавина? Убийцу Андрея?! А потом уйти в адвокатуру, уехать в Москву?

Примириться с тем, что Джалилов в тюрьме? А здесь? Здесь останется Шальнов. Начальником отделения поставят Гуреева. Они легко сработаются… И это выход? Да разве может он существовать без этой работы!»

Ратанов наступил ногой на ровный светлый квадрат. Еще один. Еще… Он поднял голову. В ресторане «Ролдуга» зажгли свет. Значит, он дошел уже до набережной.

Швейцар в обшитой галунами куртке широко распахнул дверь перед выходящей парой, старомодно поклонился: «Заходите, до свиданьица», мгновенно сжал в кулаке и переправил в карман монету.

Из открытой двери ресторана донеслась музыка.

Где-то он слышал это старое танго.

Вот, черт, где-то слышал… Почему так важно вспомнить?

Ратанов остановился: надо вспомнить, обязательно вспомнить. Это чем-то связано с ним, с его сегодняшним днем, с его мыслями.

…Ресторан, угодливая фигура, какая-то старая мелодия, вроде этой, прерванная выстрелом… Ах, да, конечно. Мелодия другая, но это неважно. Венька Малышев — вот что важно! Начальник уголовного розыска из повести Нилина «Жестокость»… Венька Малышев и выстрел в ресторане.

Ну, а ты?

Может быть, у тебя потому и отобрали пистолет? Чтобы ты так же, как Венька, не решил все свои проблемы выстрелом? Свои проблемы?! В том-то и дело, что не свои. А решать их тебе. Тебе, Егорову, генералу, Артемьеву, всем…

Всем. И тебе.

Всем и тебе.

Швейцар приоткрыл дверь перед замешкавшимся у входа посетителем. Но Ратанов уже повернул к горотделу.

10

В первое мгновение дежурный растерялся и молча смотрел на вошедшего. На коммутаторе оперативной связи зажегся огонек, но он не замечал его: у стола стоял первый секретарь обкома партии. Артемьев оглядывал помещение дежурки, давая возможность дежурному собраться с мыслями. Двое уполномоченных, назначенных в помощь дежурному, встали.

— Майор милиции Федоренко. Докладываю: за время дежурства преступлений по городу не зарегистрировано, — отчеканил наконец дежурный.

Артемьев одобрительно кивнул и стал здороваться. Одного из помощников дежурного он узнал сразу — это был высокий пожилой участковый уполномоченный, портрет которого висел в парке культуры, в Аллее «маяков».

— Малинин, — вспомнил Артемьев.

Федоренко так и не предложил ему стул, и стоял сам, так как был уверен, что секретарь обкома зашел в горотдел милиции в связи с какими-то чрезвычайными обстоятельствами, которые потребуют усилий дежурного, а может, и всего личного состава. За двадцать с лишним лет работы в милиции секретарей обкома он никогда здесь не видел.

— Давайте сядем, — улыбнулся Артемьев, пододвигая к себе стул.

Он знал, что некоторые люди часто волнуются и робеют, разговаривая с ним, и это ему не льстило и не раздражало его, а только вызывало досаду за потерянные драгоценные минуты, которых всегда не хватало. Видимо, многие забывали или им просто не приходило в голову, что сам Артемьев, как и они, совсем не баловень судьбы; что он всю жизнь работал и ничего не давалось ему легко — ни батальон, ни диссертация, ни совхоз-гигант; что он тоже знает минуты волнений и радостей; что у него часто не хватает времени на дочерей, которым жена потакает, и они могут вырасти белоручками; что сам он, Артемьев, когда-то играл в футбол за институт…

— Как идет служба, товарищ Малинин? — спросил Артемьев, вынимая коробку папирос.

— Не жалуемся…

Дежурный в этот момент отвечал по телефону:

— На шестой пост машина уже вышла…

Зазвонил другой телефон.

— Извините. — Малинин снял трубку: — Вы позвоните начальнику розыска капитану Ратанову, 59-211. Он у себя. Только что прошел.

— Ратанов сегодня вечером работает? — спросил Артемьев.

— Он, вот еще Альгин, Егоров — эти всегда здесь, — сказал Малинин. — Дело вот какое. — Он замялся, помолчал. — Конечно, всего мы не знаем. А все-таки непонятно мне, я за себя буду говорить, — в чем же их вина?

Под окном скрипнули тормоза, в коридоре послышалась какая-то возня.

— Извините, — буркнул дежурный в трубку и выскочил из-за стола.

— «Магадан-6», «Магадан-6», — бубнил в микрофон второй помощник, — как меня слышите? Прием.

Молоденький милиционерик с помощью Федоренко ввел в дежурку высокого парня.

— Разбил стекло в автобусе и кондуктора ударил…

Парень был пьян.

— Отпустите руки. Кто вам дал право руки крутить?

— Кто дал тебе право хулиганить? — спросил Малинин, оглядываясь на Артемьева.

— Врет она!

— Я трех свидетелей записал, а там можно было весь автобус переписать. Все возмущены были! — сказал милиционерик, косясь на свой оторванный погон.

— Почему мне руки крутили? Кто дал право?

— Народ дал право, — неожиданно сказал Артемьев.

А в двери уже входил мужчина в майке и женщина в наброшенном наспех демисезонном пальто. Пальто было ярко-красное и как-то не вязалось ни с этими стенами, ни с лицом женщины, бледным и заплаканным.

— Посадить захотела? Сажай!

— Все в доме перебил…

— «Магадан-6», «Магадан-6», как меня слышите? Прием…

— Отпусти руки…

— Садитесь, вам говорят…

Артемьев пошел с Малининым по коридору. У дверей детской комнаты молодая женщина разговаривала с пареньком в спортивном костюме.

— Я ее ненавижу, больше я к ней не вернусь, не вернусь, — плача повторял паренек, — она меня опозорила, меня дразнят теперь этим… Уеду в другой город! Врач нам говорил, это болезнь.

— Новый детский работник, — шепнул Артемьеву Малинин. — Педагог!

Они свернули на лестницу. На втором этаже было пусто.

— Вот здесь Ратанов занимается, — сказал Малинин, показывая на дверь, обитую черным дерматином. — Зайдете?

— Зайду, — ответил Артемьев, — спасибо.

Ратанов встал. Здесь, в маленьком кабинете, рядом с открытым сейфом и картой города он уже не казался таким юным и неуверенным, каким выглядел на трибуне актива. Он знал свое дело, ему не за что было бояться. И так же, как раньше, будучи деканом сельхозинститута, Артемьев почти безошибочно угадывал, с каким студентом имеет дело, так теперь он угадал в Ратанове и честность, и скромность, и любовь к работе. Все это совпадало со слышанным им о Ратанове в обкоме.

— Здравствуйте, товарищ Ратанов. А почему вы не в театре? Скоро, по-моему, начало.

— Я в театр не пойду.

Наступила пауза.

— Я должен извиниться перед вами. На областном активе я, наверное, возражал вам не совсем… тактично…

Он остановился. Артемьев нахмурился.

— Сидите. Если коммунист считает возможным и необходимым поправить секретаря обкома, то я понимаю, что он это делает, будучи совершенно уверенным в своей правоте. И в этом случае вопросы самолюбия я отбрасываю. Я секретарь обкома Коммунистической партии…

Ратанов начал рассказывать. Артемьев слушал его с интересом, брал в руки отвертку, которую привезли из Шувалова, приглядывался к роботу. Ратанов намеренно избегал каких бы то ни было оценок Шальнова, Веретенникова, Скурякова, излагая только факты, чтобы у Артемьева была полная ясность в существе вопроса.

Потом они прошли по всему зданию. Артемьев познакомился со старшим экспертом-криминалистом, «колдовавшим» над дактилокартами, послушал, как сразу покрасневший при их появлении Лоев допрашивает карманника. Артемьев обратил внимание на цветную репродукцию, лежавшую под стеклом на столе у Рогова.

— Джорджоне. Дрезденская галерея. А рядом робот, — задумчиво сказал Артемьев, — интересные у вас ребята.

— Здесь КПЗ, — сказал Ратанов, — зайдете?

— Конечно, раз пришли.

Ратанов позвонил.

Задержанных в КПЗ было мало.

В первой камере сидел жалкий спившийся человек, бывший бухгалтер. Он сразу же попросил закурить и с жадностью, дрожащей рукой потянул из рук Ратанова сигарету.

В следующей, вытянувшись во весь рост, лежал человек в нижнем белье. Аккуратно сложенный костюм был у него под головой. И Артемьев понял, что хотя этот задержанный молод, но достаточно опытен и к пребыванию в камере относится как к неизбежному недостатку избранной им профессии.

— Гражданин начальник, а в тюрьму когда же?

— Вы за что попали? — спросил Артемьев.

— Не знаю… Говорят, порезал одного…

— Ударил ножом человека, сделавшего ему на улице замечание, — сдерживая возмущение, объяснил Ратанов. — Рана, проникающая в грудную полость, тяжелая… Пострадавший ему в отцы годится, мастер с судоверфи…

Дежурный по КПЗ уже открывал следующую камеру:

— Этот уже давно просит кого-нибудь из начальства.

Маленький черноволосый человечек шагнул им навстречу:

— Товарищ начальник! Дай мне кусок черного хлеба! Прошу!

— Вас что, не кормят? — спросил Артемьев.

— Начальник, я буду у тебя на глазах хлеб на пол бросать, топтать и клясться! Не знаю я никакого Бирюкова, ничего я не привозил…

— Задержан за спекуляцию, — пояснил Ратанов, — дело ведет ОБХСС. Он и некий Бирюков приехали с товаром. Ехали в одном вагоне. Задержали их в одном номере гостиницы. Живут там, у себя, на одной улице… А сейчас выкинули трюк: не знают друг друга! Для чего? У него, например, даже квитанция изъята на чемодан Бирюкова. Так я говорю?

— Не знаю я его…

— Была у вас квитанция?

— Начальник, дай, прошу тебя, черного хлеба…

Артемьев молча вышел на улицу.

Во дворе он с удовольствием вдохнул свежий осенний воздух, услышал шорох листвы на тополях, шум проносившихся совсем рядом самосвалов с бетоном, увидел через дорогу изящные витражи нового магазина.

«Вытащить эту дрянь на суд сотен и тысяч людей, — думал Артемьев, — запретить судам заседать в четырех стенах, судить только на заводах, в колхозах, перед людьми. Чтобы видела дрянь, на кого она поднимает руку…»

Он простился с Ратановым и поехал домой. Дома жена ему сказала, что уже несколько раз звонил областной прокурор. Не раздеваясь, Артемьев позвонил ему на квартиру:

— Максим Романович, — начал прокурор, — сегодня я весь день знакомился с этим делом, на работников розыска. И со мной в конце концов вынужден был согласиться и Розянчиков — не дело, а липа…

— Так, видимо, и есть. Сообщите в Москву, Дмитрий Степанович.

— Я так и сделал.

А в это время дежурный по управлению сообщал о побеге Варнавина.

11

Рядом с шофером сидел Тамулис, сзади Вера, Егоров и проводник Карата — Морозов Васька. Тамулис обнаружил его в кабинете администратора, когда прибегал туда звонить по телефону. Васька рассказывал администратору и еще каким-то удивленным и восхищенным людям, как готовить лагманы и шашлыки по-карски. Уже месяц на всех дежурствах Васька с упоением читал «Кулинарию» и сыпал рецептами блюд и коктейлей. Другой книги у него под рукой не было.

Конечно, операцию можно было отложить на утро, но многолетняя боязнь опоздать, которая стала уже болезнью Егорова, взяла верх. К тому же он спешил опередить действия Веретенникова и Скурякова.

— Нужно узнать, дома ли Николаев. Но так, чтобы в случае его отсутствия, никто ничего не заподозрил бы, — сказал Егоров. — В дом пойдет Тамулис с Верой. Слушайте, — он повернулся к шоферу, — у вас на каком сиденье ковер почище?

— На заднем.

— Возьмите с собой ковер с сиденья. Предложите купить. Приметы преступника Алик знает. Мы с Василием подойдем к окну. Если на крыльце, когда вы будете выходить из дома, окажется камень или палка, значит, вам надо вернуться в дом, мы сейчас тоже войдем… Ясно?

Из-под колес на дорогу вылетали маленькие камешки. Они то и дело стучали по крыльям и диферу машины. Шофер гнал с завидной скоростью.

— Может, Вере Васильевне не ходить? — спросил Тамулис.

— Почему же? — Чувствовалось, что она ни за что не откажется.

Тамулис откинулся головой на спинку сиденья, в спокойное, пружинящее тепло. Шофер включил радио.

— «Апассионата», — обернувшись, шепнул Тамулис.

Николаев жил на самой окраине города.

— Где ставить машину? — спросил шофер.

— Вон у того дома…

Машина остановилась.

— Пошли, — сказал Егоров.

Они двинулись молча, гуськом, по узкой тропинке, между какими-то заборами и кюветом. Егоров взял Веру за руку, помогая обойти канаву с водой.

Было тихо, но в домах еще не спали.

— Сюда, — шепнул Егоров, — и ни пуха, ни пера!

Вера, а за нею Тамулис со сложенным вчетверо ковриком молча шагнули через высокий порог калитки во двор. Через минуту раздался стук, потом напевный женский голос:

— Вам ковер не нужен? Продаем по случаю отъезда.

Дверь скрипнула, на миг блеснул свет, и снова стало темно.

Егоров и Васька подбежали к окну.

За столом, так близко, что, если бы не стекло, их можно было бы тронуть рукой, сидел мужчина и две женщины. Вера прямо на столе показывала им ковер. Еще одна женщина возилась у печки. Друга Варнавина, запечатленного на роботе, среди них не было.

Там за стеклом Вера внезапно покачала головой и стала сворачивать ковер. Видимо, не сошлись в цене.

Егоров и Морозов встали за крыльцо.

В доме заскрипела дверь, щелкнула задвижка в коридоре.

Секунда, другая…

Тамулис вышел первым. Вот он на крыльце… Ищет ногой камень. Еще секунда.

— Слушай, — где-то совсем рядом негромко сказал Тамулис, — ковер — это пустяк… Мне Черень нужен… Дело есть.

Егоров с силой сжал Ваське плечо.

— Черт бы его побрал, твоего Череня! Б а р о  д р о м е с к и р о! Явится в год раз и трясись каждую ночь из-за него! Ушел он с этим…

— С кем?

— Ну, с высоким таким, здоровым чертом…

— А придет он? Вещи его здесь?

— Какие у него вещи! Ты знаешь его или нет? Он, может, сегодня придет, а может, через год! Что ему?!

Откуда-то, может, из соседнего дома доносилась захватывающая мужественная мелодия. Она приветствовала мир, в котором не было места ни волчарам, ни веретенниковым, ни мелкой зависти, ни себялюбию. Дверь захлопнулась. Умолкла музыка. Во дворе стало темно. Тамулис и Вера вернулись к машине.

— Я с Морозовым остаюсь, — поглаживая Альке руку, тихо сказал Егоров. — Ты поезжай к Ратанову. Теперь мы все знаем. Молодец. И захвати Веру.


Показавшись в театре, Скуряков поехал на работу. Веретенников уже ждал его. Варнавина привезли еще раньше.

В своем объяснении о дальнейших событиях этого вечера майор Веретенников писал так:

«В половине восьмого вечера, выполняя отдельное поручение прокурора следственного отдела т. Скурякова Г. Г., я находился в служебном кабинете прокуратуры с арестованным Варнавиным. Как обычно, конвоировавшие арестованного милиционеры находились в соседней комнате, чтобы не мешать допросу. К половине девятого должен был подъехать и т. Скуряков Г. Г. Арестованный во время допроса сидел на стуле, в трех метрах от двери и был отделен от меня служебным столом и приставным столиком. Позади меня находилось окно кабинета и застекленная дверь на балкон второго этажа.

В поведении арестованного ничего подозрительного не отмечалось. На вопросы он отвечал охотно и сообщил ряд сведений, заслуживающих оперативный интерес.

В частности, Варнавин сообщил, что видел в городе некоего Зубарина, по кличке «Удав», располагающего огнестрельным оружием. За время допроса Варнавин встал со стула всего один раз, чтобы выпить воды из графина, стоявшего на приставном столике. Мне было известно, что Варнавин отказался в тюрьме от приема пищи, настаивая на отстранении от расследования по его делу тт. Карамышева и Ратанова. И вследствие этого чувствовал слабость и недомогание.

Около девяти часов я услышал, как в соседнюю комнату вошел т. Скуряков, встал из-за стола и подошел к дверям. Я слышал, как т. Скуряков спрашивал обо мне у конвоиров, и, открыв дверь, сказал, что я здесь. Скуряков спросил меня, не отказывается ли арестованный от дачи мне показаний. Я ответил отрицательно. Пропуская т. Скурякова в комнату, я увидел, что стул, на котором сидел Варнавин, пуст. Дверь на балкон была полуоткрыта.

Мною и т. Скуряковым были приняты следующие меры для розыска преступника по горячим следам:

а) организация преследования бежавшего силами конвоя,

б) личный осмотр прилегающего участка площади…»


…Перед третьим действием к театру подкатила «Волга», и худощавый человек пробежал мимо замешкавшихся билетерш в зрительный зал. Он с минуту задержался у центральной ложи, где сидели Макеев и Александров, и перед самым поднятием занавеса прошел к рампе. Зал добродушно зааплодировал.

Помощник дежурного по управлению поднял руку:

— Работников уголовного розыска города, управления и района прошу срочно спуститься к кабинету администратора. Членам городской добровольной народной дружины и оперативного комсомольского отряда собраться в вестибюле.

Макеев и Александров вышли из зала первыми. В темноте раздался скрип кресел, шарканье ног. Оркестр заиграл увертюру к последнему действию пьесы, так глубоко взволновавшей Тамулиса.


К утру и весь следующий день город был взят в невидимое постороннему глазу кольцо, и Ратанов, проезжая на машине по городу, видел на автобусных остановках, у закусочных, столовых, парикмахерских знакомых людей. Они были в одиночку и со спутницами, они подолгу ждали автобусов, читали газеты на стендах, любовались витринами, разговаривали или читали газеты. Иногда ему встречались и незнакомые лица, в которых он безошибочно угадывал дружинников. Узнать человека, который кого-то ищет, всегда просто.

Розянчиков все утро провел в кабинете. Он ничего не писал, не читал, только ходил из угла в угол и не мог успокоиться. Скуряков пытался вывести его из этого состояния, но каждый раз во взгляде Розянчикова чувствовался такой отпор, что Скуряков не выдерживал.

Перед обедом в кабинет к Розянчикову пришел областной прокурор, а позднее к ним присоединился Карамышев и начальник следственного отдела.

На широкий, затянутый зеленым сукном стол легло дело об убийстве старшего лейтенанта милиции Мартынова.

12

Лоев слушал нетерпеливо и смотрел в окно: обидно — ведь именно сегодня, в свой выходной день, он решил, наконец, навестить девушку с пушистой, немного ворчливой овчаркой колли. Из кабинета Ратанова был виден ставший по-осеннему неприветливым маленький внутренний дворик и вход в КПЗ. Милиционер из конвойного взвода шел по двору, держа в руках малюсенький металлический чайник.

Барков был настроен скептически. Во всяком случае, хотел выглядеть таким.

— Будьте осторожны, — повторял через каждые десять-пятнадцать слов Ратанов. — Это самое главное. За вами будет железнодорожная станция и два клуба. Баркову разрешено получить табельное оружие.

Когда они выходили, в кабинет вошли прокурор области, Карамышев и Розянчиков. Лоев не знал его, он только увидел, что молодой, не по годам располневший человек с университетским значком остановил в дверях Баркова и начал что-то говорить ему взволнованным высоким голосом. Лицо молодого человека покраснело, слова у него не шли, и он то и дело качал головой и гладил себя по макушке, и этому жесту и Лоев, и Барков поверили больше, чем его непонятной оборванной речи.

— Я-то что? — сказал Барков. — Вот Джалилов!

Розянчиков взметнул головой, как будто у него на шее захлестнули петлю.

— Я думаю, он поймет…

Эдик ждал их у машины.

Они выехали из города. Было темно. По обеим сторонам дороги стоял лес. Деревьев уже не было видно — просто высокие стены сплошного черного забора касались звезд своими неровными острыми зубцами. Дорога подсохла, и «победа» легко тянула по дороге. Иногда им попадались встречные полуторки и еще издалека начинали перемигиваться с «победой» тусклыми желтоватыми огнями.

Валерка вспомнил, как однажды к нему домой зашел Егоров. Мать поставила чай, послала Валерку за «клубничной». Они вспоминали Валеркиного отца, уголовный розыск и сидели утомленные и потеплевшие, ставшие словно ближе друг другу.

— Знай, Валерий, — говорил Егоров, — тебе придется десятки раз выбирать между своим и общим, оставаясь один на один со своею совестью. Жена будет встречать многие праздники без тебя. Может случиться, что в новогоднюю ночь ты только пожмешь руки товарищам и никуда не уйдешь из кабинета… Но будут дни, когда ты почувствуешь себя самым нужным человеком в целом городе, потому, что ты, ты спас жизнь людям! Ты никогда не пресытишься этим чувством: тебя всегда будут ждать другие, такие же нужные дела, и всякий раз раскрытие преступления начинается с самого начала… Я лично — выбираю уголовный розыск…

Метрах в двухстах от клуба они остановились. Где-то невдалеке прокричал паровоз, раздался лязг сцепляемых вагонов. Станция была рядом.

— Ну пока, ни пера, ни пуха, — шепнул Эдик, хотя вокруг никого не было.

Барков ушел на станцию, а Валерка замешался в толпу ребят — студентов сельскохозяйственного института, проходивших практику в совхозе. Купив билет, он подошел к пожилому лейтенанту, стоявшему у дверей, и передал привет от Ратанова. Это был участковый уполномоченный Созинов, о котором их предупредил начальник отделения.

В клубе хозяйничали девчата. Они сновали по двухэтажному зданию из зала, находившегося на втором этаже, в раздевалку, к большому прямоугольному зеркалу, вставленному в массивную дубовую раму.

Лоев сразу заметил заведующую клубом — девушку лет двадцати трех, с большими голубыми глазами и толстой длинной косой, закрученной вокруг головы. Она рассеянно, слегка морща лоб, слушала плотного крепыша в очках, говорившего ей что-то низким грубоватым голосом.

«Когда березку стройную ты встретишь на пути, — пела радиола, — ты на нее, пожалуйста, вниманье обрати…»

В городе эту песню уже давно не пели.

Валеркой никто не интересовался, как и он бывало, не обращал внимания на сидевших в зале незнакомых ребят, когда приходил в клуб на танцы. А ведь, наверное, были случаи, когда и там, рядом с ним, сидели такие же Лоевы, которые тоже отказывались от чего-то своего ради его спокойствия и его счастья.

Дядя Вася кивнул Лоеву. Валерка вышел в коридор.

— Десятый час. Все тихо. Я, пожалуй, к Бусыгинскому клубу подамся. А заведующую я на всякий случай предупредил и тебя ей показал… Ты не против?

— Ничего… Счастливо!

Высокая, еще совсем прямая фигура участкового мелькнула в проеме дверей…

Показался Барков. Они вышли на крыльцо. Теперь музыка звучала тише, приглушеннее, как будто рождалась она на бетонированном лесном шоссе вместе с ночным ветром и шелестом сухих осенних листьев; ночной холодок медленно обволакивал и крыльцо, и сад, и побелевшие далекие звезды.

На шоссе слышались чьи-то голоса.

— Грустишь? — спросил Барков.

— Выбираю уголовный розыск…

С шоссе взлетела уже новая мелодия: «Все часы сговорились и не идут…»

Четверо мужчин прошли мимо них в клуб. Они шли гуськом, и один из них негромко сказал:

— Ушел. Я сам видел. И здесь потеплее.

Валерка вздрогнул. Барков с силой наступил ему на ногу.

— Он. Их четверо, нам его вдвоем не взять… Беги к Бусыгину, зови дядю Васю… Поднимай наших…

Валерка отошел от крыльца, темнота словно смыла его и выбросила где-то далеко от клуба. Выждав несколько минут, Барков погасил папиросу, осторожно вошел в клуб. И сразу увидел Волчару. Рядом с ним стоял второй мужчина, лицо которого Баркову показалось тоже очень знакомым, как будто он повторял уже кому-то эти запоминающиеся приметы: «волосы черные, рост средний, телосложение крепкое, в сапо…»

Как сон!

Рядом с Варнавиным стоял оживший робот — Николаев. Черень.

Барков вспотел. Он больше не смотрел на них, боясь вызвать то самое странное притяжение, когда человек мгновенно оглядывается, будто почувствовав затылком устремленный на него тяжелый взгляд.

Черень посмотрел на часы и что-то сказал Варнавину.

«Поезд, — вспомнил Барков, — запаздывающий на час поезд!»

Теперь все зависело только от него. До поезда оставалось минут тридцать и до этого времени Валерка все равно не успеет.

Барков обошел здание и по пожарной лестнице поднялся к окну. Заведующая клубом вывела из зала злостного курильщика и читала ему нотацию в коридоре. Волчара и Черень спокойно стояли у дверей.

А в это время Валерка уже свернул с шоссе и бежал по узкой едва заметной тропинке, но не к Бусыгину, а к Ридину, удлиняя вдвое и без того дальнюю дорогу.

Барков снова вернулся на крыльцо. Здесь стояли двое парней, пришедших с Волчарой и Черенем.

«Надо спешить, надо действовать!»

Минутная стрелка, казалось, летела по циферблату часов.

Он поманил к себе заведующую клубом.

— Я вас давно знаю, — улыбаясь, сказала она, — я учусь в техникуме, вы дружите с…

— Правильно! — перебил он. — Посмотрите на тех двух мужчин! Заманите их в свой кабинет! Во что бы то ни стало! Попросите их передвинуть денежный ящик! Им не отказаться от этого!

— Но у меня нет денежного ящика!

— Неважно… Пусть только зайдут! Быстрее!

Отойдя в сторону, он переложил «ПМ» в боковой карман пиджака и загнал патрон в патронник: теперь ему достаточно было опустить большим пальцем предохранитель, чтобы сделать подряд восемь выстрелов. Это было крайней мерой. Потом Барков оглянулся: Волчара и Черень спускались по лестнице. За ними странно семенила молоденькая заведующая.

Они прошли в двух шагах от него.

— Пора! — ударило сердце.

Барков вытер платком правую руку, сунул ее в карман и распахнул дверь в кабинет. Заведующая стояла за столом, дергая запертый выдвижной ящик. Впереди, у окна, прислонившись к стене, стоял Волчара, а у стола — Черень, удивленно смотревший на Баркова.

То, что они стояли не у самой двери, было чистой удачей, потому что он забыл подумать об этом.

— Я из уголовного розыска. Не двигаться!

Он сказал это не очень громко, но твердо — не голосом, всем своим существом, так, как учил его Егоров, так, чтобы и Волчара и Черень поняли, что он из тех, кто скорее умрет, чем струсит, а если и умрет, то перед смертью все равно вцепится им в руки, в горло, в одежду и будет держать самой последней, самой страшной хваткой, пока не прибудут свои.

Не вынимая руку из кармана, он щелкнул предохранителем. Если бы в этот момент они бросились вперед, он выстрелил бы прямо через карман.

— Ни с места, — сказал еще Барков, — стрелять буду сразу.

Он не спускал с них глаз, не чувствуя больше ни растерянности, ни тревоги, а только свою большую правоту, которая позволяла ему так поступать с ними. И еще вспомнил он в эту минуту дом на Смежном переулке и те бурые пятна на асфальте, которые из осторожности называют в протоколах «похожими на кровь».

— Варнавин, повернитесь к стене! Руками одежды не касаться! Ну! А вы вернетесь в зал. — Голос его и тон не изменились, и на заведующую он не смотрел. — Если их друзья спросят вас, скажите, что ушли с девушками. Танцы закончите пораньше. А сейчас потушите здесь свет и закройте нас снаружи на ключ. Не проходите между нами, идите позади меня. Все! Гасите свет!

Щелкнул выключатель. Девушка еще долго возилась в коридоре с замком, слышно было, как она дважды уронила ключ, потом дернула ручку двери. Дверь была заперта.

Барков держал на прицеле Череня, Варнавин стоял от него дальше, сбоку от окна.

Прошло несколько минут. Волчара пошевелился: в комнату проникал свет фонаря, и все было видно. Барков отступил назад, в темноту.

— Я предупредил, что стрелять буду сразу!

Тот что-то пробормотал, выругался.

«Попалась бы Валерке машина… Какая-нибудь машина навстречу… Машина… Машина…»

Наверху зазвучал марш, и на лестнице послышались смех, громкие голоса, топот ног. Танцы закончились. Очень скоро все стихло.

Потянулись минуты молчания. Сколько их прошло? Две? Сто?

Внезапно у клуба раздался свист.

— Черень! — позвал кто-то. — Э-э-эй!

Где-то очень далеко, чуть слышно крикнул паровоз.

— Закурить можно будет, начальник? — спросил Черень.

Барков перевел на него взгляд.

— Нет!

И в этот самый момент Волчара, нащупавший на подоконнике кусок железа, служивший кому-то вместо молотка, бросился на Баркова. Герман выстрелил в него почти в упор. В раме вылетели стекла. Черень успел схватить его за руку.

Они катались с Черенем по полу, сбивая стулья, тесно прижавшись друг к другу, пачкая лицо и руки во что-то вязкое и липкое, пока Баркову не удалось отшвырнуть его в сторону, а самому облокотиться на стол и выставить вперед пистолет.

Когда Валерка с дружинниками открыли кабинет, Барков не мог двинуться им навстречу. И ничего не сказал Валерке. Они ни о чем и не спрашивали, только повели Череня в машину. Герман сам дотащился до крыльца и лег там, судорожно глотая воздух. Грудь покалывало сотнями иголок, воздуха явно не хватало. Заведующая клубом приподняла его голову и положила себе на колени. Вокруг стояли какие-то люди, но Герман не замечал их. И впервые ни о чем не думал.

Вскоре приехала скорая помощь и еще машина. Его положили в скорую помощь. О Волчаре никто не говорил, и он понял, что Варнавина больше нет. Герману показалось, что он слышит голоса Ратанова и генерала Лагутина.

— Я считаю, что оружие применено правильно, — будто бы сказал Ратанов.

— Безусловно.

Голова у Баркова все еще не болела. Она разболелась лишь в госпитале, когда вокруг раны стали остригать волосы.

13

Стояли ясные солнечные дни — временный возврат сухой, безоблачной погоды. Старожилы на Ролдуге давно уже не знали такой тихой, кроткой осени.

Как-то неожиданно появился в отделе полковник Альгин. И снова нельзя было уже представить себе отдел без Альгина: без его хозяйского глаза, без к месту вставленного им в черновик слова, даже без его «скверной» привычки насвистывать в машине.

Первое, что он сделал, придя из отпуска, — отправил всех во главе с Ратановым по грибы.

— Мы с Шальновым два дня продержимся за всех, — шутил он. — Правда, Василий Васильевич?

Шальнов принужденно отшучивался. Всем было видно, что чувствует он себя неловко, неспокойно. В управлении была создана специальная комиссия, которая должна была подвести черту под событиями, начавшимися с засады в Барбешках.

Поездка за грибами прошла успешно, если не считать маленькой оплошности Тамулиса: почти все грибы, собранные им, пришлось оставить в лесу по причине их несъедобности, и это обстоятельство испортило ему настроение больше, чем все предыдущие неприятности. Чтобы отвлечь его, Рогов завел речь о научных рефератах. Оказалось, что у Тамулиса уже готова тема — ее подсказал ему Розянчиков — «Использование общественности в раскрытии уголовных преступлений».

Ездил и Васька Морозов. Он удивил всех: приготовил на костре замечательное блюдо, называющееся тухум-дульма — вареные яйца, зажаренные в котлетах.

— Я могу и дунганскую лапшу сделать, — скромно заявил Васька, — но для этого нужно стол большой, метра в три…

Рогов, правда, сказал, что Васька действует по наущению Нины, поклявшейся заставить мужа печь по праздникам пироги во фритюре.

Ратанов был в лесу какой-то невеселый, вскользь сказал, что Ольга Мартынова собирается уезжать с Игорешкой в Москву.

Ольга уезжала в середине октября, в воскресенье, и проводить ее пришли многие: Егоров с женой, Альгин, Ратанов, Тамулис, Роговы, Галя, а главное — Барков, его накануне выписали из госпиталя. Вместе с Ольгой уезжал и Слава Дмитриев, его переводили на Московскую железную дорогу.

И потому, что собралось много людей, прощание не было печальным. Ольга держала себя мужественно. Говорили о гастролях в городе кубинского певца, о предстоявшем строевом смотре, о деревянных катерах Игорешки, которые подарил ему на прощание Ратанов.

— Как там мой «крестник»? — спросил Барков у Ратанова.

— Арслан? О нем скоро все услышат. С ним сейчас встречается спецкор по нашей области: Арслан решил написать письмо ко всем, кто еще не нашел свой путь!

— Молодец!

— Кстати, — сказал Егоров, — тебя и Алика на днях вызовет к себе подполковник Александров.

— Зачем? — встревожился Герман.

Ратанов и Егоров засмеялись.

— Не томите его, — сказала Вера Егорова, — ведь он еще нездоров.

— И еще. — Егоров поднял вверх указательный палец. — Скажи своей хозяйке, что на днях к тебе соберутся гости, твои друзья по работе. Я думаю, что вы с Тамулисом не позволите себе уйти в областной уголовный розыск так… Правда, Галя? Это было бы неэтично.

Мимо них густым потоком шли люди. Некоторые смотрели в их сторону и улыбались. Может, у них просто было легко на душе, оттого что строились вокруг благоустроенные дома, росли хорошие дети, светило солнце и на красном полотнище, протянувшемся через всю улицу, большими буквами было написано: «Миру — мир!»

— Когда-нибудь, — задумчиво сказал Ратанов и положил Игорешке руку на плечо, — на одной из площадей горисполком поставит памятник. Памятник оперативному уполномоченному. И поступающие в милицию, все, в любом звании, будут давать у памятника клятву: всю свою энергию, любовь, жизнь посвятить людям…

— Я вижу этот памятник, — сказала вдруг Ольга Мартынова, — высокий, сильный человек пристально вглядывается вдаль. Простой беспокойный человек, в плаще, в чуть сдвинутой на лоб шляпе… Ему всегда нелегко, но он улыбается… Он был нужен людям и был счастлив…


Оглавление

  • Глава первая ДЕЖУРСТВО В ПЯТНИЦУ
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  • Глава вторая ТАКАЯ РАБОТА
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  • Глава третья ВЫБИРАЮ УГОЛОВНЫЙ РОЗЫСК
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13