Наследница Магдалины (fb2)

- Наследница Магдалины (пер. А. А. Марченко) (и.с. Белая роза) 582 Кб, 294с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Элизабет Чедвик

Настройки текста:



ГЛАВА 1

Черные горы Лангедока

Брижит знала, что мать ее умирает. Золотая жизненная сила, мерно мерцавшая внутри и вокруг тела Магды, превратилась в угасающий уголек, и, когда Брижит возложила руки на раны матери, никакого ответа на выброс целительной энергии не последовало. Летний ливень бушевал над горным Лангедоком, и они укрылись в пещере. Брижит чувствовала, как молния разрывает ее тело, видела это сквозь свои горящие воспаленные веки. Она родилась в такую же грозу, и молния была у нее в крови. То был священный дар жизни, воплощение сил Единого Света. Но в эту ночь он пришел, чтобы забрать ее мать.

— Не покидай меня, — прошептала сквозь слезы Брижит, — пожалуйста, не уходи. Мне так страшно, — она коснулась щекой руки матери. На пальцах чернела запекшаяся кровь. Там, где прежде красовались аккуратные розовые ногти, была израненная плоть. Изящные запястья сочились кровью в тех местах, где кандалы содрали кожу. Это все быстро зажило, но на лбу Магды темнела ужасная, смертельная рана. Священники прожгли ее до кости раскаленным докрасна крестом, который она отказалась поцеловать.

— Ведьма и еретичка, — кричали они. — Вонючая, отвратная чертова шлюха!

Бедная ее мама! Она ведь за всю жизнь никому не сделала и не пожелала плохого. Темные ресницы затрепетали, и мать приоткрыла глаза.

— Тебе еще жить много лет, — прошептала она. — И ты обязана исполнить свое предназначение. Ты ведь последняя в моем роду. — Она говорила с трудом, жадно глотая воздух. Брижит поспешила поднести к запекшимся губам рог с травяным отваром. Магда пригубила, и тело ее расслабилось. Широко раскрытые глаза заблестели — остатки жизненных сил сконцентрировались в этом взгляде. — Ты должна обрести утешение, когда придет подходящее время Луны принять семя в чрево свое. Так было всегда, с тех пор как были воздвигнуты великие каменные лабиринты, еще до того как был посажен священный терновник.

— Но дядюшка Кретьен… — начала было Брижит, невольно оглянувшись на черневший вход в пещеру.

— В этом деле дядя тебе не помеха. Он ведь катар, и для него очень важно сохранять обет безбрачия. Но ему также известно, что этот путь не для тебя. — Глаза Магды закрылись, дыхание стало прерывистым.

Брижит прислушалась к гулкому стуку шагов снаружи. Нет, показалось. Лишь ветер стонал в кронах растущих на склонах деревьев, да дождь безжалостно хлестал о холодные камни. Ее дядя Кретьен вместе с другом Матье ушли, чтобы подыскать подходящее укрытие от непогоды для лошадей. В пещере места было мало, но Матье увидел ветхий крытый загон для коз чуть ниже по склону. И хотя постройка эта была куда ближе к деревне, вряд ли бы кто-то рискнул проведать животных в такую грозу. Костер угасал, и рука матери, зажатая в ее ладони, была холодной как лед. Брижит подбросила хвороста в огонь. Закрыв глаза, она собрала свои внутренние резервы и испустила яркий как молния луч жизненной энергии. Языки пламени лизнули протянутую над костром ладонь, теперь они повиновались ей. Странные животные, высеченные на стенах пещеры, оживали в отблесках костра, в таинственной игре света и тени. Брижит знала, что стоит ей сейчас погрузиться в транс, и она увидит коренастых дикарей с кожей оливкового цвета, создавших эти изображения ради того, чтобы охота оказалась удачной. Она услышала бы священные песнопения и ощутила горький дым костра, горевшего здесь прежде. Пламя льнет к пламени. Она ощутила эту связь прежде, чем отдернула ладонь и в очередной раз обратилась к матери.

— Это так тяжело, — тихо промолвила она и услышала, как ее собственный голос эхом отражается от стен тоскливой нотой, как у потерявшегося ребенка. Магда лежала недвижней настенных рисунков. И хотя губы матери уже не шевелились, в мозгу Брижит четко прозвучали слова:

«Наш род всегда следовал избранному пути. И всегда тропу твою будут преграждать камни. Но если ты уберешь их, то обретешь любовь и мужество, необходимые для того, чтобы двигаться дальше». Гигантский сполох молнии разорвал ночь, камни дрогнули и с грохотом покатились по склону. В небесах раздался оглушительный удар грома, и пещера отозвалась многократным эхом. Брижит ощутила на щеке тепло поцелуя… Затем словно бы в нежном благословении ее поцеловали в лоб — мама! — крик Брижит смешался с отзвуками грома, но Магда так и не ответила. В ее оскверненном и измученном теле уже поселилась смерть — и теперь оно стало покинутой оболочкой. Брижит невольно всплакнула, но все-таки постаралась взять себя в руки, плотно стиснув зубы. Теперь ее мать стала частью Единого Света и навсегда избавилась от боли и преследований. Плакать надо было о себе.

Она поцеловала распухшую синюшную щеку и осторожно сняла с груди матери серебряный амулет. Девушка повесила его себе на шею, и он тихонько звякнул о точно такой же символ — шестиконечную звезду, внутри которой из чаши вылетал голубь. На обратной стороне в котле вертикально стояло копье, его наконечник пронзала молния. У входа в пещеру послышались мужские голоса, заглушаемые шумом падающей с неба воды. Один по тону был густым баритоном, полным глубины и доверительности. Второй, куда более высокий, был слегка экзотичен: ярко выраженный восточный акцент. Мужчины раздвинули кусты, прикрывавшие вход в пещеру, и подошли к костру. Увидев Брижит, они сразу же замолчали. Дядюшка Кретьен тяжело вздохнул и перевел взгляд с Брижит на лежавшее на носилках неподвижное тело.

— Она имеет право соединиться с Единым Светом, — сочувственно промолвил он. — Ее душа была совершенна.

Его коренастый седобородый спутник подошел к телу Магды и присел на корточки. Его правая рука была страшно изуродована, отсутствовали три пальца, воспалившиеся обрубки алели в отблесках огня. Он коснулся тугой черной косы Магды оставшимися пальцами.

— Она была так молода! — с надрывом воскликнул он. — Уж лучше бы они взяли меня вместо нее.

— Да они б всех нас взяли, будь у них такая возможность. — Его глаза выражали глубокую усталость.

Кретьен стряхнул воду со своего ветхого плаща и обнял Брижит. Жалобно всхлипнув, она прижалась к его пропитанной дымом шерстяной рубахе в поисках иллюзии спасения. Она с детства знала, что избранный ею путь полон одиночества и опасности, но никогда прежде не ощущала в себе такой уверенности. Позже, обмыв и приготовив для погребения тело своей матери, Брижит села у костра. Пригубив чашу крепкого вина, она посмотрела сквозь дым на двух мужчин, на то, что осталось от ее семьи, — на книжника Матье и младшего брата своего отца Кретьена. В течение шести лет она и ее мать скитались вместе с ними, странствуя по деревням и проповедуя учение катаров, успокаивая и излечивая больных и страждущих. По мере того как росла их слава, крепла и ненависть католической церкви по отношению к ним. Ибо для католиков катаризм был злокачественной ересью, которая должна быть уничтожена любой ценой. В последние годы жизни ее отец попал под сильное влияние катаров. Вечный искатель, он так и не обрел того, чего так страждал, даже в тени камней Стоунхенджа, где он одно время пребывал вместе с мамой. Когда Брижит было десять лет, он упал с палубы купеческого судна и утонул. Именно ей и маме пришлось передать эту скорбную новость его семье. Затем они отправились к храму богини Бригантиума, который теперь переименовали в Компостелу и посвятили какому-то христианскому подвижнику, после чего, преодолев горные хребты, оказались в стране Ок. Наконец они прибыли в городок Безье, где проживал Кретьен. Тогда катары странствовали в открытую, не опасаясь подвергнуться преследованиям со стороны католической церкви. Теперь все изменилось.

Взгляд ее серых глаз пробежал по укутанному в холщовое одеяло трупу матери. Если певчая птица убита, ничего, кроме пустоты, не остается.

— Как только гроза кончится, мы должны уйти отсюда, — объявила она мужчинам. — Делать нам здесь нечего.

Кретьен отрицательно покачал головой.

— Куда мы пойдем? Ныне можно чувствовать себя в безопасности лишь в таких отдаленных горных местечках, как Монсегюр и Рокфиксад.

При слове Монсегюр пред мысленным взором Брижит предстал замок, охваченный пожаром. Молнии распахнули небеса, и в ушах у нее зазвучали стоны сотен людей.

— Нет, нет, только не Монсегюр, — промолвила она. — Еще очень рано. У нас еще осталось столько друзей, которые дадут нам защиту и кров.

— А мне необходимо раздобыть чистый пергамент и писчие перья, — добавил Матье.

Кретьен кивнул в знак согласия и, повернувшись к Брижит, заметил:

— Мне будет спокойней, если ты останешься в горах. В городах на равнине слишком много любопытных глаз.

— Нет, — решительно заявила Брижит, — предсмертным желанием мамы было то, чтобы я продолжила наш род. И я знаю, что если удалюсь от мирской суеты, то не встречу будущего отца своего ребенка.

Кретьен, словно завороженный, смотрел на игру языков пламени. Брижит тихонько вздохнула. Давным-давно, после долгих духовных исканий, пути ее матери и Кретьена разошлись. Для катаров родить ребенка означало заключить бессмертный Дух в тупую плоть. С точки зрения более древней религии ее матери это было, напротив, делом святым.

В нависшей тишине еще один образ предстал перед мысленным взором Брижит. На сей раз то была крепкого сложения женщина средних лет, краснощекая, с тронутыми сединой косами и ослепительной белозубой улыбкой.

— Мы отправимся к госпоже Жеральде Лаворской! — решительно заявила Брижит. — Она ведь ярая катарка и была так добра к нам, когда мы гостили у нее в прошлый раз.

Кретьен оторвал взгляд от костра и через мгновение согласно кивнул.

— Матье? — услыхав согласие Матье, Брижит поняла, что вне зависимости от того, одобрят или нет ее решение мужчины, ей придется идти в Лавор. Сам по себе городок этот не был чем-либо примечателен. Перед ее мысленным взором сейчас не представало каких-либо впечатляющих картин. Судьба ожидала ее на пути туда. Словно ребенок, которого так ждала ее мать, уже забил ножками в ее чреве. Она прижала ладони к своему плоскому животу, и это ощущение сразу же прошло, однако уверенность в том, что избранный ею путь очень важен для будущего, только окрепла.

ГЛАВА 2

Выказав несвойственное для своего двадцати одного года жизни благоразумие, Рауль де Монвалан прикрыл ладонью венецианский кубок и, взглянув на виночерпия, собравшегося было в очередной раз подлить ему божественного напитка, отрицательно покачал головой. И не то чтобы ему не нравилось вино, которое было, несомненно, выше всяческих похвал. В других обстоятельствах он бы пил ничуть не меньше, чем собравшиеся в трапезной молодые люди. Просто в эту ночь у него была веская причина оставаться трезвым.

Он в очередной раз бросил беспокойный взгляд на эту причину — свою невесту Клер, с которой был помолвлен еще в детстве. В последний раз он видел ее весело смеющейся в перепачканном грязью платье, когда она, еще ребенок, весело плескалась в лужах после только что прошедшего летнего дождя. Сегодня ее улыбка выказывала идеально белые зубы, а подол платья покрывала не грязь, а золотое шитье, ослепительно сверкавшее на фоне темно-зеленого бархата. Ее волосы, расчесанные на прямой пробор, символ девственности, сверкали подобно огненному шелку, и Раулю захотелось пробежаться пальцами по этим прядям, дабы убедиться в том, что они и впрямь такие мягкие. На краткий миг она бросила ответный взгляд — ярко-карие, цвета молодых орехов глаза, — затем опустила ресницы, показав полумесяцы сливочных век и все совершенство своего идеального лба. Он попытался подобрать слова, которые не показались бы затасканными или банальными, но так ничего и не смог придумать, потрясенный божественным великолепием этой красавицы, столь не похожей на худющую девчонку, которую он помнил. От осознания того, что вскоре они останутся наедине, в кровати и совершенно голые, в горле у него пересохло. Хотя у Рауля и не было достаточного опыта в интимном общении с женщинами, девственником его назвать было трудно. Время от времени он наведывался в публичные дома Тулузы, и одна из шлюх даже решила обучить его истинному искусству любви. Клер же и впрямь была девственницей и вряд ли сможет ему помочь, если сегодня ночью он сделает что-нибудь не так. Но он так желал ее, он жаждал ее до безумия. Рауль было потянулся за кубком, но, вспомнив, что он пуст, опустил ладонь на крышку стола.

— Ну что, места себе не находишь? — рассмеялся отец Ото, священник, обвенчавший их в заброшенной пыльной часовне замка. — Но я тебя не осуждаю, сын мой. Я сам не прочь с нею покататься, — он откусил большой кусок яблочного пирога. Его лицо с обрюзгшими лоснящимися от жира щеками более всего напоминало фаршированную поросячью голову, поданную к столу час тому назад.

Рауль, сжав кулак, подумал, что хорошо бы было сейчас дать по этой отвратной морде. Отец Ото был лживой прожорливой свиньей и собственное благополучие ставил куда выше нужд своей паствы, значительно поредевшей и разуверившейся стараниями столь лицемерного проповедника.

— Как жаль, что вы поклялись сохранять обет безбрачия, — съязвил Рауль, не отрывая от толстяка своих больших голубых глаз.

— И впрямь, — смешок Ото прервала громкая отрыжка. Чмокнув губами, он продолжал: — Но ведь все мы должны чем-то жертвовать в жизни. Разве не так? То-то и оно. Эй, мальчик, наполни до краев мой кубок! — И он повелительно махнул рукою в сторону виночерпия, в данный момент с каменным лицом обслуживавшего отца Рауля. — Смею заметить, господин, погребок у вас великолепный.

Беренже де Леонвальн брезгливо улыбнулся в ответ, его ледяные глаза были полны отвращения.

— И он опустошит его еще до наступления утра, — прошептал Рауль, когда служитель церкви обратил все свое внимание на молодую и очень симпатичную служанку, прислуживавшую невесте.

— Если б он не был моим вторым кузеном и я не обещал его отцу, что предоставлю ему кров, я бы вышвырнул его из замка давным-давно. — Беренже потрогал рукой свежеподстриженую бороду.

— Неудивительно, что учение катаров у нас цветет пышным цветом, в то время как подобные этой свинье ублюдки правят церковью. Господи, да вы только на него посмотрите. Опять набивает свою утробу. — Глаза Рауля пробежали по пухлым пальцам, потянувшимся к засахаренному миндалю, поднесшим орехи к влажным губам и запихавшим их в жадный рот.

В нем закипала ярость, он окинул взором трапезную и заметил только что прибывших гостей — трех пилигримов. Их пропыленные плащи и широкополые шляпы имели довольно жалкий вид. Он увидел, как Ален, распорядитель отца на сегодняшнем пиршестве, провел их к свободному столу в нише в самом конце зала. То были двое мужчин. Одному около сорока, другой лет на десять старше. Между ними села девушка, горячо поблагодарившая Алена. Холщовый плат обрамлял лицо редкой красоты, вовсе не безупречное, но как бы подсвеченное изнутри неким божественным сиянием. Рауль с любопытством разглядывал ее. Интересно, откуда она и куда держит путь. Пилигримы порой останавливались в Монвалане по дороге в Тулузу, но обычно пищу и кров им предоставляла Вильмурская обитель. На мгновение служанка, подавшая к столу вино и хлеб, скрыла от взгляда Рауля прекрасную странницу. Музыканты, неторопливо игравшие в течение предшествовавших перемен блюд пиршества, сменили темп, и в трапезной зазвучал веселый народный танец.

Беренже тронул сына за локоть:

— Ты что, так и не потанцуешь со своей невестой?.. Все ждут, когда ты выведешь ее в центр зала.

Рауль ощутил на себе испытующие взгляды собравшихся в зале гостей. Они не понимали, почему он до сих пор сидит за столом, когда молодоженам полагалось первыми начинать танцы. Он быстро встал и, повернувшись к Клер, протянул ей руку. Зардевшись от скромности, она коснулась его своими пальчиками. Золото нового свадебного кольца блистало обещанием еще неведомых ему радостей. Рауль забыл о девушке-пилигримке, выводя невесту в центр зала. Сейчас он следил только за божественными ножками Клер, выводившими сложные па свадебного променада.

— Может, еще хлеба, Брижит? — поинтересовался Кретьен, подвигая к племяннице глиняное блюдо с хлебцами.

— Нет, я уже сыта, — облокотившись на стол, она внимательно следила за танцующими. Это был другой мир, на который она могла лишь иногда смотреть со стороны и стать частью которого ей так и не было суждено. А ведь порой ей так хотелось этого, так тяжело было оставаться собой. Танцующие уже кружились в непосредственной близости от нее. Молодого жениха окружили симпатичные молодые люди. Он громко смеялся, пытаясь без особого успеха избежать их крепких объятий. У Брижит перехватило дыхание от его гордой мужской красоты и магнетизма горячего молодого тела, той радости, что сейчас пульсировала в нем. Ее тело отреагировало на Рауля подобно струне арфы, которой коснулись мудрые пальцы менестреля. Потупив взор, она уставилась на темную лужицу вина на деревянном столе, сердце бешено забилось в груди, восприятие обострилось. Его глаза были бирюзовыми, как перышки на крыле сойки. Внезапно весь зал взорвался одобрительными возгласами и криками, и жениха повели к винтовой лестнице, ведущей в башню.

— Что происходит? — спросила Брижит у соседки по столу.

— Точнее было бы спросить, что будет происходить! — рассмеялась та, повернувшись вполоборота. — Это постельная церемония. Пришло время господину Раулю и его невесте познакомиться поближе.

— Понятно, — кивнула Брижит. Так вот почему в этот вечер она столь сильно чувствовала его привлекательность. Новобрачную повели к лестнице напротив. У нее была грациозная походка, но на щеках рдел румянец застенчивости. Брижит мысленно пожелала дальнейших успехов этой паре. Зависть была ей не свойственна, но сегодня она как никогда ощущала ее разящее жало.

— В чем дело? — с озабоченным видом наклонился к ней Кретьен.

Брижит вымученно улыбнулась и покачала головой. Ну как она могла рассказать о том, сколь алчет ее тело оказаться в эту ночь на месте невесты?..

— У меня голова кругом идет от всей этой пестроты. Я очень устала. Мне уже давно пора как следует выспаться. Нет… нет… допивайте свое вино. Я хочу немного прогуляться.

Кретьен согласился, но на его лице отразилась тень озабоченности.

— Если что — зови нас.

— Конечно, конечно, — рассмеялась она и поспешила прочь.

За дверями трапезной теплый ночной воздух был напоен запахом горячих углей и румянящегося на вертелах жаркого. Ночные бабочки стремились к своей гибели в пламени укрепленных на стенах замка факелов.

Звуки свирелей и лютни, монотонный рокот тамбуринов продолжали преследовать Брижит эхом невыразимой тоски. Она прислонилась лбом к холодной стене замка и тяжело вздохнула.

— Брижит? Никак это ты, дорогая.

Девушка быстро обернулась и увидала спешившую к ней высокую женщину, второпях наступавшую на подол синего шелкового платья. Капюшон ее плаща был слегка отброшен назад.

— Жеральда!

Брижит не успела сделать и шага, как попала в крепкие объятия матроны.

— Я только что повстречала на свадьбе Кретьена и Матье, и они сказали мне, что ты где-то здесь. Дай хоть на тебя полюбуюсь! — не выпуская Брижит из объятий, Жеральда Лаворская внимательно всмотрелась в глаза девушки. — Ты так похожа на мать, — промолвила она, и слезы появились в ее темных с поволокой глазах. — Кретьен рассказал мне, что Магду убили… Какой ужас…

— Теперь она стала частичкой Света. — Внезапно в глазах Брижит потемнело. — Два странствующих монаха видели, как она излечила страждующую в одном из горных селений. О, если б ты знала, каким пыткам ее потом подвергали, — голос ее сорвался на шепот. — Мне так ее не хватает.

Жеральда еще крепче, по-матерински прижала к себе Брижит, матрона успокаивала ее словно маленького ребенка. Наконец, взяв себя в руки, девушка высвободилась из объятий.

— А дядя не говорил, что мы собираемся к тебе в Лавор?

— Конечно же, сказал. Ты даже представить не можешь, как я рада буду видеть вас в своем доме. Я достала кой-какие рукописи и хочу, чтобы Матье в них разобрался. К тому же мои подданные жаждут вновь услышать страстные проповеди Кретьена, а страждущие толпами пойдут к тебе. И не дай бог, монахи встанут у меня на пути! — Воинственная ярость заблистала в ее очах.

Брижит знала, что Жеральда отвечает за свои слова, ибо ее родной брат Амьери был самым доблестным воином Юга. И тем не менее отблески факелов покрыли лицо Жеральды тенями, на краткий миг превратив добродушную улыбку в оскал мертвого черепа. Зарыдав, Брижит направилась к небольшому навесу близ главных ворот, который она и ее телохранители заранее для себя присмотрели. Когда они вместе с Жеральдой проходили мимо колодца, мрачные предчувствия только усилились. В одну секунду жуткое видение предстало пред мысленным взором Брижит во всей омерзительной ясности. Нет, ей меньше всего сейчас хотелось бы видеть гибель Жеральды, и она постаралась наглухо закрыть двери своего внутреннего чутья. Чтоб хоть как-то отвлечься, Брижит спросила о свадьбе.

— Да я еще знала Рауля, когда он был вот такой маленький, — затараторила Жеральда. — Голубые глазки и такие роскошные волосы. В роду у Монваланов есть примесь северной крови. И время от времени она дает о себе знать! А знаешь, ведь он мой крестник, точнее был, пока я была католичкой. Их с Клер помолвили, когда они еще были детьми. Но мне кажется, они без ума друг от друга. А ты как считаешь?

Брижит пролепетала что-то в знак согласия. Закрытые двери ее души отразили отблеск золотой молодости Рауля де Монвалана и потрясающую красоту его невесты. Когда Брижит забралась под одеяло, даже свежие прохладные простыни не могли остудить лихорадочного жара, охватившего ее тело. Пока Жеральда продолжала весело болтать, девушка наблюдала за тем, как Луна поднялась над стенами замка, осветив небеса серебристым мерцанием. В ее сиянии она видела мужчину и женщину. Свет и Тьму, и Вечное Всепожирающее Пламя.

ГЛАВА 3

Клер знобило. Она обвела взглядом опочивальню, где ей предстояло провести первую брачную ночь. Покои поражали своим великолепием. Покрытые золотым шитьем гобелены алых и ярко-голубых тонов украшали стены. Там, где гобеленов не было, виднелись фрески с пасторальными сценами мирной сельской жизни. Но более всего в глаза бросалась огромная ореховая кровать — настоящий помост для ритуалов соития, рождения и смерти. И надо сказать, кровать была великолепно приспособлена к любому из этих назначений. От балдахина спускались ало-голубые завесы, украшенные вышивкой на сюжет о Принцессе и Единороге. Взгляд Клер привлек темно-синий прозрачный шелк, покрытый серебряными звездочками. Служанки отдернули завесу, и Клер увидела белоснежные простыни, ожидавшие того, чтобы она расписалась на них своей девственной кровью. Если б ноги ее слушались, она бы убежала сейчас отсюда куда глаза глядят. Горничная поставила на камин кувшин с вином и поднос с благовониями. Беатрис, мать Рауля, подвела Клер поближе к огню и попросила стать на козлиную шкуру, пока подневестницы ее раздевали.

— Я так счастлива. — Беатрис с нежностью поцеловала девушку. — Если бы ты знала, как я горжусь тем, что теперь смогу называть тебя дочкой. — Клер обняла ее в ответ, и ей стало не по себе. Конечно же, ей нравилась Беатрис, но она никогда бы не смогла заменить ей настоящей матери Алианор, которая завтра должна покинуть замок. Теперь Клер предстояло держаться за новую семью, но она была в ужасе, словно ее бросили в бурные воды и никто не спешил к ней на помощь. Мысли о Рауле заставили девушку плотнее сомкнуть губы. Что они скажут друг другу? И будут ли они вообще говорить?

Служанки хихикали, посыпая постель заговоренными травами. Клер прекрасно все понимала. За несколько недель до свадьбы Алианор отозвала ее в сторону и объяснила ей все о радостях и обязанностях супружеской жизни. Кроме того, ей часто приходилось видеть, как совокупляются животные в полях и во дворах домов. Как-то раз на конюшне она застала кравчего со спущенными портками, собиравшегося овладеть кухаркой. Так что обезумевшие от страсти мужчины мало чем отличались от собак или быков. Мама уверяла ее, что заниматься любовью всегда в радость, но Клер понять не могла, почему. К тому же если на простынях к утру должно красоваться кровавое пятно, то это еще наверняка и больно. С ее волос сняли венок из золотых цветов, удерживавший прозрачную вуаль, и мать в последний раз причесала ее.

— Дитя мое, ты так прекрасна, — задумчиво промолвила Алианор. — Я так тобой горжусь. Как жаль, что отец твой не дожил до дня этой свадьбы.

Комок сдавил горло Клер. Обычно она вспоминала о своем умершем пять лет тому назад отце с теплотою и признательностью, но сегодня, кроме собственного страха, она ничего не испытывала. Она послушно поднимала и опускала руки, глядя на то, как падают на пол ее одеяния, пока не осталась совсем обнаженной. Вблизи камина было не так холодно, но кожа ее уже успела покрыться мелкими пупырышками, а венчавшие ее грудь соски затвердели и слегка приподнялись. Где-то вдалеке тихо играл дуэт музыкантов. Лютня и арфа. Холодный шелк скользнул по плечам, когда ее облачали в просторную ночную рубаху, и пряди блестящих распущенных волос упали вниз. Зубы Клер стучали, а тело онемело от страха. Ей что-то говорили, но сердце так бешено билось, что она уже ничего не слышала. А затем двери в опочивальню распахнулись. Словно попавший в западню зверь, она взирала на то, как в покои ввалилась сопровождавшая жениха шумная компания. Среди них был и Рауль, облаченный в зеленую, отороченную мехом мантию, одетую прямо на голое тело. Было слишком много шума, смеха и непристойных жестов. Подняв глаза, Клер увидела, как зарделись щеки ее жениха. Его улыбка, немного нервная и вымученная, мало чем отличалась от ее собственной. Их взгляды встретились, и он сделал ей еле заметный успокаивающий жест. Клер было собралась ему ответить, но тут мужество окончательно покинуло ее и она опустила взор.

Беатрис подала ей чашу горячего вина.

— Пей и ни о чем не думай, — прошептала она, погладив ее по головке. Клер машинально пригубила чашу. Язык ощутил тонкий привкус пряностей и горячего красного винограда. В то же мгновение Рауль оказался рядом. Взяв чашу из ее рук, он пригубил ее в том же месте, что и она, легко обняв невесту за талию. Раздались ободряющие возгласы молодых повес. Лицо Клер горело. Казалось, рука Рауля прожигает тонкий шелк. Он повернул ее лицом к собравшимся. К ним уже протискивался преподобный Ото, дабы сделать новобрачным отпущение грехов, освобождавшее их от мук совести. Оно должно было освятить их брачную постель и пойти во благо будущего плода совместной любви.

Ото был пьян. Его скользкие черные глазки были залиты вином.

— Ну-ну, — промямлил он, наклоняясь к Клер. — Еще мгновение назад ты казалась тугим бутоном, а сейчас уже стала расцветшей розой, готовой к тому, чтобы быть сорванной надлежащим образом.

Он громко высморкался.

Ярость, смешанная со стыдом, вскипела в груди Клер. Непристойные жесты молодых, это еще куда ни шло, все-таки старая свадебная традиция. В день бракосочетания принято было издеваться над женихом и невестой. Но когда подобное слышишь от священника с порочным и испитым лицом!.. Рауль хотел ударить вконец обнаглевшего попа, но мать вовремя успела схватить его за руку.

— По-моему, вас призвали сюда лишь для того, чтобы благословить и отпустить грехи, преподобный, — процедил сквозь зубы густо покрасневший Беренже де Монвалан.

На фоне нависшей над покоями внезапной тишины стали отчетливо слышны звуки приглушенной музыки. Арфа и лютня. Священник постарался взять себя в руки, но на ногах он стоял нетвердо и чуть было не упал на одного из гостей.

— Никакого чувства юмора, — пробормотал он, стараясь держать голову прямо. — Шуток не понимают. — Выпятив нижнюю губу, словно капризный ребенок, Ото подошел к кровати и забормотал очищающие молитвы.

Речь его была несвязна, а знание латыни оставляло желать лучшего. Щедро разбрызгав по углам святую воду, он призвал Клер и Рауля целовать распятие. Клер тошнило: от преподобного разило потом, как от старого козла. Она бы не удивилась, если бы обнаружила под этой сутаной дьявольский хвост и копыта. Девушка не смогла заставить себя коснуться губами креста и поцеловала воздух в непосредственной близости от холодного металла. Рауль сделал то же самое, его лицо по-прежнему было багровым от гнева. Золотая фибула плаща посверкивала по мере того, как прерывисто вздымалась и опускалась его грудь. Отец Ото заикал. Засим последовала бурная отрыжка.

— Ну что ж, за работу парень, — негодяй издал довольно пошлый смешок. — И чтоб утром все видели обагренную девственной кровью простыню, — звериный хрип прервал поток пьяного красноречия, когда Рауль вцепился в его жирную глотку.

— Жаль, что ты не доживешь до утра, чтобы воочию убедиться в этом, — прошипел жених, крепче сжимая пальцы. Лицо Ото приобрело пугающе синюшный оттенок, в горле что-то омерзительно забулькало, а на лбу вздулись вены.

Через мгновение в конфликт нехотя вмешался Беренже, попытавшийся разжать руки сына.

— Отпусти его, Рауль, ты же не хочешь омрачить свою свадьбу убийством.

— Неужели? — яростно воскликнул Рауль, ослабив хватку.

Сжав кулаки, он смотрел на толстяка в рясе, без чувств упавшего к его ногам. Беренже нетерпеливо щелкнул пальцами в сторону двух зазевавшихся слуг:

— Отнесите отца Ото во двор, пусть как следует протрезвится. И, пожалуйста, положите его поближе к навозной куче. Он это сегодня вполне заслужил.

— Будет сделано, господин. С мрачным удовлетворением на лице слуги потащили жирное тело прочь из опочивальни, то и дело норовя стукнуть преподобного головой о стену.

Беренже поспешил извиниться перед присутствующими. Он все еще был вне себя от негодования.

— Думаю, давно пора оставить молодых в покое, — проворчал он, с необыкновенной нежностью облобызав Рауля и Клер. — Вы не должны были позволять ему испортить столь великолепный вечер.

— Само собой, папа, — на лице жениха заиграла вымученная улыбка.

Клер задрожала!.. Казалось, все внутри у нее похолодело. Гости по очереди пожелали им всего хорошего и вышли из опочивальни. Рауль отправился к музыкантам, все еще игравшим в зале, и, одарив их пригоршней серебра, отпустил домой. Последовавшая затем тишина ужаснула Клер. Она вновь выпила теперь уже остывшее вино. Стараясь держать себя в руках, девушка подошла к кувшину, оставленному на камине, и, выплеснув опивки в огонь, наполнила чашу заново. Тишину разорвало шипение испаряющихся брызг. Словно завороженная, Клер уставилась на танцующие языки пламени. Испарина покрыла ее лоб, и вино горячим огнем разлилось по жилам. Ноги уже не слушались.

Рауль вернулся, закрыв дверь на засов, и сильно испугался, увидев ее стоящей столь близко к огню. Он поспешил оттащить ее прочь, крикнув: «Смотри, как бы твоя рубаха не загорелась». Клер странно посмотрела на него, прижав ладони к внезапно закружившейся голове.

— Клер? — он обнял ее за плечи, взволновано посмотрев ей в глаза.

— Прости, — рука ее опустилась. — Просто был такой долгий день, вот и все.

Лицо Рауля исказила брезгливая гримаса:

— Клянусь, я бы ничуть не пожалел, если б удушил преподобного Ото.

Усталость и напряжение в теле Клер стали куда ощутимей. Ей стало трудно глотать. Девушка подавила всхлип, но плечи ее затряслись и, не в силах более сдерживаться, она разрыдалась.

— Клер, не надо — не могу смотреть, как ты плачешь, — промолвил Рауль, хотя сам сейчас готов был сделать то же самое. Он прижал ее крепче к себе, успокаивая ее своим крепким и горячим телом. Клер уткнулась лицом в его плащ, пытаясь заглушить рыдания.

— Когда я сейчас смотрела в огонь, меня охватил внезапный ужас, — прошептала она, чувствуя биение его сердца. — Как будто весь мир был одним сплошным кошмаром, а я ничего не могла сделать. Меня мучили ночные кошмары о пожарах, когда я была еще совсем маленькой девочкой. Как-то раз к нам в замок пришел священник и прочитал нам проповедь об адском пламени, ожидавшем всех еретиков… Мама рассказывала, что потом несколько месяцев я вскрикивала по ночам.

— Ох уж эти попы, — прорычал Рауль, — наверняка их полным-полно в аду! — Он коснулся губами ее пропахших травами волос, слегка скользнув по горящему виску. Взяв ее лицо в ладони, словно драгоценный кубок, он поцеловал соленую щеку, уголок рта и, наконец, ее бархатные губы. — О господи, как же ты прекрасна!

Глаза его сверкали, дыхание стало частым. Клер чувствовала, что сейчас он уже готов был ее поглотить. Угрюмый тусклый огонь желанья в его очах пугал девушку, но одновременно она ощутила совершенно новое для нее странное волнение. Она чувствовала, как ноют ее груди и чрево. Пробормотав нечто невразумительное, он стал дрожащей рукой шарить по ее телу, одновременно продолжая нежно и неторопливо целовать, дюйм за дюймом исследуя ее веки, щеки и подбородок. Он покусывал ее лебединую шею, впился в пульсирующую жилку под ухом. Клер вздрогнула и отстранилась. Украдкой он развязал пояс на ее рубахе, и вот уже его руки скользнули по обнаженной коже, прижимая к себе ее горячие бедра. У Клер дыхание перехватило. Всплеск его мужской силы жег ей живот каленым железом. Она поспешила высвободиться из его объятий, но он еще крепче прижал ее к себе. Одна рука обнимала ягодицы, другая успокаивающе ласкала волосы и девичью спину.

— Да успокойся ты, — умолял он, — я ведь и сам боюсь.

После этих слов напряжение в ее теле слегка ослабло. Стараясь дышать ровнее, она уставилась на него широко открытыми глазами.

— Я обещаю, я клянусь тебе Богом, что сегодня ночью не сделаю тебе больно, — прохрипел он. — Я хочу сделать тебе приятно.

Клер проглотила застрявший в горле комок.

— Я тоже хочу этого, — еле слышно пролепетала она. Мгновение они пребывали в объятьях нервозной неуверенности. Затем Рауль взял ее на руки и понес к кровати.

ГЛАВА 4

На стенах безмолвствующего замка Монвалан Брижит дышала чистым холодным ночным воздухом. Девушка смотрела туда, где скоро должно было взойти солнце. Затем она присела, скрестив ноги. Небо за каменными зубцами переливалось подобно перламутровому нутру устрицы. Чуть слышно Брижит начала напевать священный гимн, которому научила ее мать. Слова его передавались в ее роду из поколения в поколение уже более тысячи лет. Когда она пропела последние слова, окружавшие ее стены растворились. Свет запульсировал вокруг Брижит, меняя оттенки. Он вливался и заполнял ее, пока она не стала подобием кубка, в котором вскипала эманация высшей силы. Одинокий луч солнца ударил в прорезь зубца, за которым сидела и ждала девушка. Боль была невыносимой, жидкое пламя объяло ее тело, и она стала ярче сполоха молнии. Она превратилась в горящий диск, взлетевший в небо и завертевшийся колесом. Теперь ее зрение стало зрением орла, взиравшего на крохотные фигуры внизу. Небо было черным, и человек был прибит гвоздями к кресту. Брижит ощутила невероятную боль, когда гвозди пронзили его стопы и запястья. У креста плакали две женщины, одна молодая и черноволосая, другая постарше, но крайняя худоба скрывала ее истинный возраст. В подол юбки молодой вцепился ребенок — девочка с такими же ясными глазами, как и у Брижит. Звали ее Магда и была она дочкой Марии Магдалины, внучкой Марии и крохотной племянницей человека, терпевшего крестную муку. И даже если б Брижит не знала об этом со слов, передаваемых в ее роду от матери к дочери вот уже в течение десяти веков, она бы все равно чувствовала, кто она такая на самом деле.

Колесо продолжало кружиться, набирая скорость и яркость. Она увидела клубящийся черным дымом огонь, из которого доносились крики мужчин и безумные вопли женщин и детей. И эти языки пламени подкармливались кровью. Брижит инстинктивно сжалась в комочек, ибо жар был столь силен, что казалось, еще мгновение — и ее брови и волосы вспыхнут. И теперь она уже не была едина с небом, она стала частичкой костра, еще одним человеком, тело которого лизало пламя. Беззвучный вопль сорвался с ее губ. Сквозь огонь к ней шел молодой жених, в его руках сверкал меч, лицо его несло печать Невыразимой Скорби. Он был так близко, что она даже смогла разглядеть черный герб на золоченых доспехах, двухдневную щетину на подбородке и слезы в его живых голубых глазах. За ним следовала рыдающая супруга, пытавшаяся ухватиться за край его алого плаща. Ее длинные цвета молодого ореха волосы были растрепаны, а окровавленное лицо покрыто синяками. Пламя вспыхнуло еще ярче, полностью поглотив их, но он вышел из него и преклонил колено у ног Брижит. Их взгляды встретились, и ее пронзило, словно острой сталью. Рауль протянул ей меч, и она схватила его руками так сильно, что из порезанных ладоней тоненькими струйками потекла кровь. Когда над горизонтом во всем своем великолепии встало Солнце, она уже видела все, что должно было произойти с ней в будущем. Пронзительный безумный крик сорвался с забрала стены, разбившись о рассвет на тысячу гулких отзвуков.

А в брачных покоях стонал и ворочался Рауль, плененный вещим сном. Его окружали отблески огня на лезвиях звенящих мечей. Он слышал победные крики и вопли агонизирующих. Перепуганные насмерть кони храпели. Он знал, что сейчас сражается за собственную жизнь. Рука, державшая меч, болела так, что он с трудом парировал сыпавшиеся на него градом удары. Никогда прежде ему еще не приходилось оказываться в такой сече и никогда он не чувствовал себя столь обессиленным. Его атаковал конный рыцарь. Белый конь, белый плащ с росплеском алого креста, сверкающий меч, занесенный для смертельного удара. Лезвие вошло в щит Рауля как нож в масло. В глазах потемнело, и из тьмы стала призывать какая-то женщина. Она звала, звала, выводя его к свету. Ее силуэт уже виднелся вдалеке: черные волосы, развевающиеся на ветру, протянутые в мольбе руки. Он ответил на ее призыв, тронутый до глубины души, и вот она уже рядом с ним. Серый хрусталь ее глаз пронзал до крови.

— Рауль, ради бога, очнись! Рауль! — крик ужаса все еще звучал в его ушах, когда вырванный из объятий приснившейся ему женщины, он очнулся в залитой солнцем роскошной опочивальне. Голос все еще звал его, но теперь он уже был тихим и взволнованным. Пряди ореховых волос упали на его обнаженную грудь, и он увидел склонившуюся над ним озабоченную Клер. — Тебе снился сон, мой господин?

— Сон. — Он вздрогнул. — Клянусь ранами Христа, мне в жизни не было так страшно. — Он прикрыл глаза ладонью. Простыни липли к потному телу, словно саван. Солнечный свет сочился сквозь вощеную холстину, прикрывавшую узкий стрельчатый оконный проем, и он отчетливо слышал, как во дворе воркуют голуби, которых подкармливала его мать. Лежавшая рядом Клер была великолепна, но он чувствовал себя будто кот, доглаженный неосторожной рукой против шерсти.

— Что ты видел во сне?

— Не помню точно, но там была какая-то битва и женщина с черными длинными волосами, — Рауль задрожал. — Господи, я чувствую, будто в жилах у меня лед.

— Может, это из-за того, что случилось в эту ночь? — предположила Клер.

Он нахмурился.

— В эту ночь?

Лежащая с ним девушка густо покраснела. В прошлую ночь много чего произошло, но далеко не все показалось ей неприятным.

— Я имею в виду преподобного Ото. Может, это из-за него тебе приснился сон про битву?

— Быть может, — промолвил он с сомнением. — Знаешь, та пилигримка, что сидела за низким столом в конце зала, она так похожа на женщину, которую я видел во сне.

Со двора долетел скрип несмазанных шестерен и радостный возглас дозорного. Ворота замка раскрылись в новое утро.

Отбросив мокрые простыни, Рауль присел на кровати. Постельное белье было перемазано запекшейся кровью, а плечи до сих пор ныли в тех местах, куда вцепилась Клер в момент сильной боли. Мучимый угрызениями совести, он посмотрел на нее. В ответ она лишь поджала губки.

— Я вовсе не хотел быть грубым с тобой, — промямлил Рауль. — Может, тебе покажутся странными мои слова, но все это было лишь комплиментом твоей красоте. Я просто не мог больше ждать.

Она улыбнулась:

— Да не очень-то и больно. Разве что поначалу, а потом я вовсе забыла о боли. — Она вновь покраснела.

— Так, значит, ты осталась довольна?

Искушая его взор, румянец опустился на ложбинку меж ее белыми грудями.

— Конечно, — ответила Клер и, когда он страстно потянулся к ней, продолжила: — Только вот там немножко горит, но наши мамы заверили меня вчера, что это быстро пройдет. — И хотя она хотела казаться невозмутимой, Рауль ощутил некую напряженность в ее теле и потому решил воздержаться. В это утро лучше выразить свое восхищение нежными словами и лаской. Сейчас ей надо побыть одной, а потом пообщаться с другими женщинами. А ему надо было побыстрее отвлечься от привидевшегося кошмара. Он поцеловал Клер в нос и уголок рта в знак признательности, а затем встал с кровати, чтобы одеться.

— Я пришлю к тебе горничную, — бросил он через плечо, подходя к дверям. Клер благодарно улыбнулась в ответ и зарылась под одеяло.

* * *

Когда Брижит спустилась со стены замка, Кретьен был уже у колодца и наполнял фляги с водой для путешествия в Лавор, а Жеральда давала ему всяческие наставления, желая доброго пути.

— Я бы сама с вами поехала, — промолвила она с сожалением. — Но я обещала Беатрис и Беренже остаться на некоторое время в Монвалане… Кроме того, — добавила она, вымученно улыбнувшись, — чем меньше внимания вы будете к себе привлекать — тем лучше. А в моей компании ваш приезд в Лавор вряд ли пройдет незамеченным для постороннего взгляда. — Ее ясный взгляд остановился на Брижит, молча помогавшей Матье грузить поклажу на лошадей. — Может, вам лучше остаться здесь да как следует отдохнуть денек-другой, — предложила Жеральда. — Монваланы весьма сочувственно относятся к катарам. К тому же у Брижит такой измученный вид.

Кретьен даже рта не успел открыть.

— Нет! — отрезала Брижит. — Это было бы более чем неблагоразумно… Странствующие монахи уже спешат в Монвалан. — Она приторочила мешок к седлу. — Я уже видела их на восходе солнца.

Правда, она еще могла добавить, что пока не пришло время соединиться во плоти ей и Раулю де Монвалану. Кровь луны таилась меж ее ног, и жених должен был бросить семя в чрево новой невесты. Однако, вспомнив о катарской морали дядюшки Кретьена, Брижит решила оставить эти новости при себе.

— Тебя посетило виденье? — в голосе Кретьена зазвучала озабоченность.

— Даже несколько, — вздохнула девушка и, взяв поводья, вставила ногу в стремя. — Ну что, пора отправляться? — Ее конь забил копытом, покусывая удила. Похлопав скакуна по шее, она направила его к воротам замка.

Садясь в седло, Кретьен задумчиво посмотрел на нее. Перекрестив Жеральду по-катарски, он поспешил вслед за Брижит. Завершавший процессию Матье замешкался, когда они поравнялись с навозной кучей. Там на животе лежал священник и мирно похрапывал. Более всего он сейчас напоминал кусок замаринованного мяса. Грустно покачав головой, Матье с трудом произнес:

— Сомневаюсь, что мы когда-нибудь будем готовы.

ГЛАВА 5

У реки было тихо и мирно. В полуденный зной деревья, украшавшие берега Тарна, дарили отправившейся на пикник компании желанную тень. Большинство гостей покинуло замок Монвалан сразу же после свадебного завтрака и традиционной демонстрации окровавленной простыни. Однако некоторые все же остались. Жеральда Лаворская и ее брат Амьери как старые друзья были приглашены родителями Рауля погостить здесь еще некоторое время. Амьери и Беренже страстно любили соколиную охоту, а Беатрис и Жеральде надо было обменяться накопившимися за год сплетнями. Молодежь уединилась от остальных за ивовыми кустами. Сидевшая под рябиной Клер держала на коленях голову дремавшего на жаре Рауля. Ее взгляд скользил по изящным изгибам его губ, густым золотым ресницам, темным пушистым бровям. Ей было так хорошо и одновременно так страшно. Господи, как же он прекрасен! И отныне всецело принадлежит только ей. У Клер было такое чувство, будто в руках у нее бесценный клад, и она очень боялась в один прекрасный день потерять это чудо. Ее мать уехала вчера после объятий, слез и искренних обещаний скорой встречи. Эта разлука была особенно болезненна для Клер. Ей только исполнилось семнадцать, и, хотя ее новая семья была к ней так добра и терпима, ей еще предстояло многому научиться.

Неудивительно, что голова у нее шла кругом, и сейчас Клер пользовалась подвернувшимся моментом одиночества. Прислонившись спиной к шершавому стволу, она наблюдала, как свет сочится сквозь ивовую листву, меняет оттенки с зеленого на золотой. Подходящее убежище для прекрасной госпожи и ее молодого рыцаря. До нее донеслись громкий смех Жеральды, плеск купавших в реке коней оруженосцев и высокое радостное пение жаворонка.

Украдкой Клер потянулась к росшему близ дерева луговому цветку и срезала зеленый стебель своими острыми ноготками. Сдерживая смех, она пощекотала нос Рауля соцветием одуванчика. Он поморщился и, нехотя подняв руку, попытался отмахнуться от того, что принял за назойливую муху. Переждав минутку, она повторила этот маневр, хохотнув, когда он махнул ладонью в пустоту. Она тут же заставила себя сдержать смех. Когда оказалось, что Рауль ничего не заметил, она вновь повторила свой трюк, щекоча и дразня его. С молниеносностью летящей из травы змеи Рауль схватил ее за руку и, завернув локоть, подмял под себя, крепко держа за запястья. Лицо его расцвело в улыбке.

— И что намерена делать теперь?

Клер извивалась в его объятиях и подставляла губы, ища поцелуя.

— Молить о пощаде? — задыхаясь, предположила она.

— Покажи, — отпустив ее руки, он принялся гладить ее юное тело. Они страстно поцеловались. Ее пальцы скользнули под шелковую рубаху, нащупав его влажную грудь. Тепло разлилось по ее телу, и низ живота загорелся огнем.

— Вы придумали мне жестокое наказание, мой господин, — прошептала Клер.

— Верю, что со временем вам удастся смягчить мой гнев, — он нежно расцеловал ее от подбородка до шеи и расстегнул завязки на рубахе, чтобы добраться до ее грудей. В самый разгар объятий любопытная пиренейская гончая Амьери — сто фунтов собачьих мускулов и костей, покрытых роскошной белой шерстью, со слюнявым розовым языком — решила посмотреть, что это там барахтается в траве. Рауль встал, чтобы отогнать пса. Но тот лишь скакал из стороны в сторону да громко лаял, явно желая поиграть. Амьери пронзительно свистнул, собака навострила уши, но было уже поздно. К Раулю подошел друг его отца.

— Простите, я, кажется, помешал вашему уединению. — Глаза его весело искрились. Одной рукой он погладил шикарную шерсть собаки.

— Ничего подобного! — вспыхнул Рауль. — Не удивлюсь, если вы сделали это намеренно, — вымученный юмор граничил в тоне его голоса с явным раздражением.

Амьери усмехнулся.

— Я не могу запретить Бланку вынюхивать в кустах дичь, ведь на то его и учили.

Он вытянул из-за ремня перчатку для соколиной охоты и натянул на свой мощный кулак.

— Если тебе так хочется, можешь заниматься этим хоть всю ночь. Отставь-ка лучше пока свою бедную женушку в покое да пойди посмотри на моего нового сокола, — и уже через плечо добавил: — Твой отец ждет.

Как только женщины проводили взглядом ускакавших прочь мужчин с соколами на перчатках, Жеральда щелкнула языком и расхохоталась.

— Амьери так мечтал показать эту птицу Беренже и Раулю. Если ему верить, так в природе прежде таких не бывало. Он чуть с ума меня не свел этими вечными разговорами о соколиной охоте.

— Так что, теперь ты у нас совершенно чокнутая? — хитро улыбнувшись, продолжила Беатрис.

Подобное замечание весьма удивило Клер и заставило по-новому взглянуть на свою свекровь. Теперь смех Жеральды уже больше напоминал барабанную дробь.

— Беатрис де Монвалан, Господь свидетель, тебе должно быть стыдно так насмехаться над старой женщиной.

— А я думала, катары никогда не лгут, — парировала Беатрис, — ты всего лишь на десять лет меня старше, так что не прибедняйся.

— Ты по крайней мере всегда можешь опереться на Беренже. У тебя такая красивая невестка, которую надо всему научить, — улыбнулась она Клер. — А что у меня?.. Один лишь Амьери, да его, прости господи, чертовы соколы…

— У тебя есть твоя Вера.

Тут Жеральда поперхнулась, однако улыбка не сошла с ее губ. Она огляделась вокруг, но сейчас подслушать их могла лишь находившаяся поблизости служанка Клер Изабель. Через мгновение Жеральда извлекла из висевшего на поясе кошеля небольшую пергаментную книжицу в кожаном переплете.

— Вот теперь, когда мужчины ушли, дайте-ка я вам кое-что покажу.

Ее пальцы скользнули по золоченым буквам на обложке.

— Я вовсе ничего не прячу. Я даже прочитала Амьери пару страниц отсюда. Но он интересуется книгами точно так же, как я — соколиной охотой.

— Ну так и что? — полюбопытствовала Беатрис.

— Книга древней мудрости. Один наш горожанин привез старинные манускрипты из паломничества в Святую Землю, а когда умирал, то завещал их мне. Их понемногу переводит на наш язык один катарский книжник с моего подворья. Вот послушайте, — открыв книгу наугад, она прочла отрывок чистым твердым голосом:

«Познать себя на самом глубочайшем уровне, значит, познать Бога. Ищите Господа, начав с себя. Познайте, кто внутри вас делает все своим, говоря: «Мой бог, моя душа, мои мысли, мой разум, мое тело». Познайте источники печалей, радостей, любви и ненависти. Если вы тщательным образом все это исследуете, то обретете Его в себе».

— Ну разве это не прекрасно?.. И тем не менее церковь нас отвергает. — Лицо Жеральды приобрело твердость, а в голосе послышались нотки гнева. — Дай им волю, так они сожгли бы все книги, написанные не на ладони, равно как и те, что не согласуются с их узким взглядом на Бога. — Она прищелкнула пальцами. — Вам не нужен бесполезный католический поп, чтобы зов ваш дошел до Господа, Беатрис. Предстаньте пред ним такой, какая вы есть, и он услышит вас!

— Я никогда не пыталась обрести Бога через преподобного Ото, — передернула плечами Беатрис. — Это равносильно тому, как пить вино из грязного кубка.

— Вот именно! — Жеральда топнула ногой, и глаза ее загорелись лихорадочным блеском. — Попы служат своему богу, а не единой простой правде. Они говорят нам: «Верьте в Ад и вечное проклятие». Иисус был принесен в жертву на кресте, дабы искупить грехи наши, так зачем же тогда нам нужна церковь? И, если до сих пор на нас лежит печать Греха, к чему тогда была жертва? Подобная жестокость не свойственна Богу Света. — Она покачала головой. — О, скажу я вам, нашим сознанием правят подавленность и страх, и, когда мы пытаемся от них освободиться, нас наказывают.

— Ты проповедуешь тем, кто и так тебе сочувствует. — Беатрис успокаивающе положила руку на плечо Жеральды. — Я долго была приверженкой учения катаров и знаю, что Клер происходит из семейства, где привечали «добрых мужей».

Клер что-то невнятно пробормотала в знак согласия. Ее мать часто предоставляла пищу и кров странствующим катарским проповедникам, и все же она не понимала, почему их называют «добрыми мужами», когда среди них так много женщин. От них Клер узнала, что катарский путь к правде — это целомудренная и простая жизнь — молитва, безбрачие и неупотребление в пищу мяса. Заповедям Христа они следовали, но с минимальным соблюдением церковных ритуалов. И не было у них Сына Божьего, а лишь только единый яркий Свет Божественности. Его противоположностью являлся темный Рэкс Мунди — правящий миром сим и его пороками. Его-то и следовало, с точки зрения катаров, в себе подавлять. Лишь самые преданные последователи новой веры принимали последний и самый суровый обет. Но существовали и другие уровни для избравших катарский путь, но тем не менее не решившихся подвергнуть себя аскетическим ограничениям. Некоторые принимали эту веру лишь на смертном одре. Другие приходили к ней, уже подняв собственные семьи и переболев страстями молодости. Клер частенько подумывала, а что было б, если бы она стала «катар перфекти»? Она мечтала об этом точно так же, как ее сверстницы бредили рыцарями в сверкающих латах да ясноглазыми трубадурами. И хоть мечта так и осталась мечтой, но она была настолько близка к яви, что здесь, в компании Жеральды и Беатрис, Клер ощущала ее дыхание.

— Может, еще что почитаешь? — тихонько попросила она. — А то ведь мужчины скоро вернутся.

Жеральда Лаворская внимательно на нее посмотрела:

— Ничто бы не доставило мне большего удовольствия.

По возвращении с пикника женщины прошли в будуар, чтобы переодеться и освежиться. Мужчины, устав после охоты, разделись во дворе по пояс и стали поливаться холодной водой. Встав на цыпочки, Клер любовалась Раулем, восхищаясь его стройностью и игрой мускулов под алмазными брызгами капелек воды. На подоконнике стояла ваза с маргаритками, и, взяв один цветок, девушка кинула его вниз к ногам возлюбленного. Посмотрев вверх, Рауль улыбнулся и послал ей воздушный поцелуй. Напевая полюбившуюся канцону и перевязывая на ходу густую ореховую косу золоченой лентой, Клер спустилась по башенной лестнице в зал. Ей стало немного не по себе, когда она увидела там своего свекра в компании двух черноризцев и явно чем-то недовольного преподобного Ото.

Невольно она сделала шаг назад. Но тут же, взяв себя в руки, Клер отвесила глубокий поклон, перекрестилась и опустила глаза.

— Дочь моя, — холодно приветствовал ее один из монахов. С кожаного ремня, перехватившего его сутану, свисали четки. Один из его пальцев украшал огромный золотой перстень с серой камеей. Сконцентрировав все свое внимание на кольце, Клер побоялась заглянуть ему в глаза, в противном случае он заприметил бы на ее лице греховную печать ереси. Беренже держался с ними натянуто официально.

— Клер, дорогая, не передашь ли ты госпоже Беатрис, что сегодня мы принимаем гостей за главным столом трапезной — монахов Доминика и Бернара.

— Конечно, конечно.

Она было собралась бежать, как появился Рауль с небрежно накинутой на плечо рубахой. На его обнаженной груди сверкали капли воды, а из-за уха торчала маргаритка. Он тоже остановился, увидев двух странствующих монахов и Ото. Губы его скривились, и явное раздражение промелькнуло на его лице, прежде чем он постарался изобразить вежливое безразличие. После необходимых официальных представлений Рауль извинился и поспешил прочь, украдкой бросив Клер сочувствующий взгляд. Она знала, что он собирался к ней, и, не появись эти лицемеры в черных клобуках, она давно была бы в его объятиях, расплачиваясь поцелуем за маргаритку.

Явно расстроенная Клер, поджав губы, вернулась в будуар, чтобы предупредить Беатрис и в особенности Жеральду о непрошеных гостях.

Роскошный обед в главной трапезной явился бы логическим продолжением столь великолепного дня, однако присутствие на нем двух монахов и преподобного Ото омрачило его бесповоротно. Монваланы прикрывали свое презрение подчеркнутой вежливостью, моля про себя Бога, чтобы день поскорее закончился и они спокойно смогли б отойти ко сну.

Монах Доминик, посыпав горбушку черного хлеба солью, обвел испытующим взглядом присутствующих.

— Слышали ли вы, что в случае, если граф Раймон Тулузский сам не пресечет дьявольские козни катаров, против них будет объявлен крестовый поход?

Беренже с задумчивым видом почесал свою окладистую бородку.

— Об этом походе говорили еще тогда, когда я был также молод, как и мой сын. — Он бросил взгляд на Рауля, державшего за руку Клер. — Давно это было… Думаю, вряд ли из этой затеи выйдет что-нибудь путное. — Его взгляд остановился на преподобном Ото, плотоядно смотревшем на горничную Изабель. — Будет лучше, если церковь прежде приведет в порядок Дом свой, а не станет разбрасывать камни.

Лицо монаха омрачилось:

— Все мы грешны… И всегда будет нужда в дальнейшем реформировании веры нашей, но вот плевелы катарской ереси необходимо вырвать с корнем.

Беренже постарался придать своему тону максимальное безразличие:

— Граф Раймон никогда не допустит французскую армию на свои земли.

Тот монах, что был помоложе и сейчас аккуратно обгладывал куриную ножку, поднял свои черные, как обсидиан, глаза на Беренже:

— Не поймите меня превратно, господин, — напыщенно изрек он, — но ваш повелитель столь ленив. Его мало что волнует, если это вне пределов досягаемости его руки и требует хоть каких-то усилий. Но в данном случае граф приложит все усилия!

— Да только не для того, чтобы избавиться от еретиков, — парировал Беренже, и его пальцы, в которых была зажата костяная рукоятка столового ножа, заметно побелели.

Он с трудом заставил себя вспомнить о том, что странствующие монахи — гости его замка, и теперь благодарил Бога, что в зале не было оставшихся в своих покоях Жеральды и Амьери. В противном случае кровопролитие было бы неизбежно.

Монах Доминик накрыл ладонью руку своего спутника.

— Хоть я и упомянул крестовый поход, чтобы по-хорошему предупредить вас, — обратился он к Беренже, — мы здесь вовсе не для того, чтобы проповедовать и наставлять вас. По правде говоря, нам просто надо было где-то переночевать и, если это возможно, разузнать у вас кой о чем. — Благосклонно улыбнувшись прислуживающему за столом виночерпию, он принял из его рук кубок разбавленного водой вина, жестом показав, что брат Бернар от подобного подношения тоже не откажется.

— А в чем дело? — не скрывая волнения, спросил Беренже.

— Мы разыскиваем опасных еретиков, и, как нам сообщили, они находятся где-то поблизости.

Последовала тяжелая пауза. Лицо Беатрис побледнело, а Клер еще крепче вцепилась в пальцы Рауля.

— Вы имеете в виду эту старую лошадь Жеральду Лаворскую и ее братца Амьери? — поинтересовался Ото, утирая рукавом рот. — Да они здесь. Я лично видел их сегодня днем скакавшими с пикника, проведенного на берегах протекающей поблизости реки. Более половины Лавора отравлено катарским ядом и их богомерзкими обрядами… И представьте себе, братья, их в открытую привечают в этом замке. — Он злобно посмотрел на Беренже.

— Мои гости не имеют к вам никакого отношения и в моем доме они находятся под моей защитой, — парировал хозяин замка, с трудом сдерживая ярость. — Их убеждения — это их личное дело. А если у нас и есть катары, то это прежде всего ваша вина, Ото. Кому захочется, чтобы лично вы его исповедали?!

Монах Доминик поднял правую руку. Кольцо с камеей еще раз сверкнуло.

— Ради бога, — холодно промолвил черноризец. — Господин Беренже, как вы верно заметили, ваши гости — и впрямь ваше личное дело, но я настоятельно попросил вас всерьез позаботиться о вашей бессмертной Душе.

Поджав губы, Беренже промолчал, но про себя пообещал, что карьере Ото, как настоятелю замковой церкви Монвалана, пришел конец.

— Мы ищем двух мужчин и одну женщину, путешествующих вместе, — продолжал монах. — Один из них известен как катарский предводитель. Зовут его Кретьен де Безье, другой называет себя Матье. Но настоящее имя его Матвей. Он монастырский писец из Антиохии. На его правой руке отсутствуют три пальца. Женщина молода и, как говорят, чрезвычайно красива. — Губы монаха скривились. — Она утверждает, что род ее восходит к самой Марии Магдалине и даже Пресвятой деве. Благодаря такому родству она якобы способна творить чудеса и излечивать страждущих.

Монах моложе наклонился к Беренже:

— Они несут такую ересь, что даже не каждый катар осмелится ее проповедовать. Они поклоняются Дьяволу!

Покачав головой, Беренже ответил с совершенно чистой совестью:

— Я не видел и не слышал подходящих под ваше описание людей.

Монах Доминик смерил его испытующим взглядом, после чего пристально посмотрел на Рауля. Моргнув, сын Беренже уставился на Доминика широко открытыми глазами. Когда в детстве Рауля ловили на проказах, он всегда делал то же самое.

— Я видел двух мужчин и одну женщину, — пришел на помощь монахам Ото. — Не знаю, те ли это, которых вы разыскиваете, но женщина и впрямь была красива, а мужчины были одеты как настоящие катары. — Заткнув за пояс жирные пальцы, он саркастически усмехнулся, глядя на Рауля и Беренже.

— Когда это было? — Монах явно почувствовал, что рыбка попалась на крючок.

— На свадьбе молодого господина. Они ночевали под навесом у главных ворот.

— Если вы имеете в виду тех, что прибыли под самый конец пиршества, — быстро перебил его Рауль, — то это были благочестивые пилигримы, решившие передохнуть по пути в Компостелу. Я разговаривал с одним их них и, клянусь, он был куда более верным католиком, нежели вы, отче. Звали его Тома, и родом он был из Анжу.

Ото невольно рассмеялся, но Беренже поспешил перебить его:

— А не объясните ли вы добрым монахам, как вы так напились на свадьбе, что даже были не в состоянии дать благословение новобрачным в их опочивальне, после чего ваше бесчувственное тело вынесли во двор. Мне кажется, что в ту ночь вы даже не смогли бы вспомнить, как вас зовут. Что же до Рауля, я точно знаю, что он не выпил ни капли вина.

Беренже в очередной раз повернулся к монахам:

— Ищите еретиков где угодно, но в моем замке вы их точно не найдете.

— Эти трое и впрямь были в Монвалане? — спросила Клер у Рауля позднее, когда они, крепко обнявшись, лежали в постели, отдыхая от благородного труда Любви. Откровенная физическая чувственность заставила их позабыть о сегодняшних неприятностях.

Рауль поцеловал ее в лоб.

— Да, я видел их.

— И что, тот пилигрим и впрямь был из Анжу?

— Не знаю, я ведь с ним на самом деле не разговаривал. Нас провели в опочивальню вскоре после того, как они появились в трапезной. — Некоторое время он молчал, пока его пальцы нежно гладили ее влажное тело. — Пусть уж лучше я буду проклят за ложь этими монахами, чем позволю себе вонзить свои железные когти в совершенно невинных людей.

Ночь была теплой. Тонкий слой пота Любви отделял Клер от Рауля, но, вместо того чтобы искать прохлады простыней, она еще крепче прижалась к любимому. По спине пробежал холодок страха.

— А что, если они и впрямь готовятся к пресловутому походу? — прошептала она, и рука невольно сжалась в кулак. — Что, если папа послал солдат, чтобы навсегда уничтожить катаров?

Рауль разжал ее пальцы и страстно поцеловал их. Она провела языком по его ладони.

— Мой отец говорит, что разговоры о крестовом походе ведутся уже не первый век и всегда эта затея так ничем и не кончалась. Не волнуйся, тьма всегда преувеличивает наши страхи.

Он мучил ее, покусывая лилейную руку, прежде чем обратить все свое внимание на нежную округлость ее груди. Другая его рука скользнула вниз по животу, немного поглаживая указательным пальцем. Уже через мгновение у нее перехватило дыхание. Позже, когда она спустилась на землю с потрясающих высот блаженства, страх волчьими зубами впился ей в сердце.

ГЛАВА 6

Вершина лета взорвалась славным богатым урожаем. Спелый темный виноград и продолговатые оливки засыпались в давилки под таким ярко-голубым небом, что на него больно было смотреть. Крестьяне, полуголые и потные, трудились от заката до рассвета. Они махали косами на пшеничных полях, срывали с ветвей спелые плоды и крупные орехи, откармливали перед бойней скотину. Жеральда и Амьери вернулись в Лавор, но катары продолжали часто наведываться в Монваланский замок. Их посылала Жеральда, зная, что они получат там теплый прием. Во время сбора урожая всегда были нужны дополнительные пары рабочих рук, и катары в обмен на пищу трудились на совесть. Порой они ночевали в самом замке и устраивали молитвенные собрания на его вымощенном камнем дворе. В других случаях Клер и Беатрис посещали их проповеди в городе и близлежащих деревнях. Рауль и Беренже обычно отказывались последовать с ними. Они терпимо относились к этой вере, но не очень интересовались ею в отличие от своих жен.

Рауль даже сделал жене замечание, что она пренебрегает им, предпочитая компанию двух катарских гостей, стариков, от которых несло козлом. Пытаясь загладить вину, молодая супруга решила не ходить на очередное собрание, а вместо этого отправилась с Раулем, чтобы посмотреть, как проходит сбор урожая.

Ее горничная Изабель была явно расстроена. Ее более всех женщин привлекали идеалы катаров, Снедаемая угрызениями совести, Клер отпустила служанку послушать проповедь «добрых мужей».

— Ты же ведь хотела пойти с ней, не так ли? — спросил Рауль, когда они остановились у протекавшего в саду ручья, чтобы напоить лошадей.

— Не так сильно, как мне хотелось побыть с моим мужем, — дипломатично ответила она.

— Порой я не знаю, что и подумать, — пробормотал он.

Клер не понравилось прозвучавшее в его голосе беспокойство. О боже, неужели ее желание отправиться с Изабель и другими женщинами было столь очевидно?

— Не смей так говорить! — воскликнула она, положив ладонь на его руку. Лицо его омрачила озабоченность.

— Быть может, я просто не хочу делить тебя с катарами, — сказал Рауль. — Быть может, я страшусь, что ты станешь одной из них и я больше не смогу коснуться тебя.

— О Рауль! — в горле у нее застрял комок.

Она еще крепче впилась в его пальцы, но он пришпорил своего коня, и ей пришлось отпустить его руку. Прикусив губу, Клер направила свою кобылу вслед за ним, пытаясь придумать что-нибудь успокаивающее для Рауля, но при этом не пойти на компромисс. Но кроме того, как заверить его в своей любви, она вряд ли могла что-то придумать, потому как вовсе не собиралась прекращать посещения собраний катаров. Быть может, по возвращении в замок ей удастся успокоить его в постели и доказать, что, как бы она ни восхищалась катарами, она без ума от него и в данный момент не собирается принимать каких-либо аскетических обетов. Клер поравнялась со своим мужем уже в самой глубине сада. На ветвях покачивались серебристо-зеленые груши, и листва шелестела на ветру. Свет солнца и благодатная тень окружали всадников. В сонном мареве громко стрекотали сверчки.

— Рауль, подожди, — промолвила Клер. — Я хочу, чтобы ты понял.

Он хлестнул Фовеля поводьями, и конь в очередной раз понес его вперед. Слезы обиды и боли застыли в глазах Клер. Он даже не пожелал ее выслушать. И вдруг она отчетливо расслышала сдавленный крик, после чего незнакомый мужской голос грязно выругался. Что-то забилось в густой траве между растущими впереди деревьями. Рауль развернул коня, спрыгнул с седла. Клер, пришпорив лошадь, поскакала к нему. Оказавшись близ места возни, она вскрикнула от ужаса и отвращения. Перед ней и Раулем в задранной рясе предстал мерзкий Ото. Под ним в разодранной юбке лежала Изабель. Ее губы были разбиты в кровь. Рубаха спереди была разорвана, из-под нее виднелась обнаженная грудь.

— Она еретичка! — прохрипел, тяжело дыша, преподобный отец. — Она сожительствует с Дьяволом! Она довела меня до греха.

— Единственная известная мне чертова подружка — это как раз ты, милейший, — прошипел Рауль. Схватив попа за шиворот, он оторвал его от несчастной девушки.

Клер, спрыгнув с лошади, склонилась над ней, прикрыв наготу служанки своим легким плащом. Рауль смерил суровым взглядом отца Ото.

— Собирай свои пожитки и убирайся с земель Монвалана, — процедил он, не скрывая отвращения.

— Вы не имеете права, — начал было священник, но тут же осекся, увидев, как рука Рауля метнулась к рукоятке меча.

— Нет! — еле слышно простонала Изабель помогавшей ей встать Клер. — Пусть живет. Это не по-катарски убивать человека по какому бы то ни было поводу.

— Я не катар, — с мрачным видом ответил Рауль, решивший не вынимать меча из ножен. — Чтобы до заката солнца ноги твоей в замке не было, — бросил он священнику. — Я вернусь и проверю. Не дай бог я снова увижу твою жирную морду. Клянусь, в подобном случае я сделаю из тебя евнуха, после чего прибью твои яйца к дверям замковой часовни в назидание тебе подобным. Ты меня понял?

Ото, пошатываясь, приподнялся с земли и стал оправлять рясу. Глаза Рауля сверкнули голубым огнем.

— Пошел вон! — крикнул он, лязгнув мечом. Пальцы, вновь вцепившиеся в рукоятку, побелели.

— Папский легат Пьер де Кастельно будет извещен по поводу того, как вы привечаете еретиков, — бросил через плечо поспешивший скрыться в кустах Ото.

— А я с радостью сообщу то, что ему необходимо узнать! — Рауль вынул меч из ножен, но попа уже и след простыл. Клер позволила Изабель опереться на свое плечо. Смуглое лицо девушки побелело, она заметно дрожала, но, если не считать разбитых губ и пары синяков на лице, все было в порядке.

— Что произошло? — спросил Рауль, вкладывая меч обратно в ножны.

В ответ Изабель лишь отвела глаза в сторону. Стуча зубами и всхлипывая, она начала свой рассказ.

— Я пошла послушать проповедь «добрых мужей» и решила вернуться через сад. А он поджидал меня там. Думаю, он давно уже меня выслеживал. — Проглотив застрявший в горле ком, она горестно покачала головой. — Он сказал, что хочет спасти мою Душу от вечного проклятья. И, когда я ответила, что лучше бы он шел своей дорогой, он назвал меня ведьмой и еретичкой. А потом набросился на меня, словно дикий зверь. Если б не вы… — Она закрыла лицо руками.

Клер обняла девушку и стала ее успокаивать.

— Ну ладно, ладно. Больше он тебя никогда не тронет. Пойдем, мы отвезем тебя в замок, а там я дам тебе целебной мази от синяков.

— Садись сзади меня, — предложил Рауль, протягивая руку. Изабель непонимающе уставилась на него. У нее был такой вид, будто бы ее сейчас стошнит.

— Пусть уж лучше садится сзади меня, — быстро вставила Клер, оказавшись куда сообразительней мужа. Идти просветленной с собрания катаров и подвергнуться нападению такой жирной свиньи, как преподобный Ото. Да это было оскорблением Души! Изабель явно не хотелось сейчас снова оказаться в компании мужчины, пусть даже такого прекрасного, как Рауль.

— Да и правда, у твоей лошади куда ровнее шаг, — равнодушно промолвил он. Но по его взгляду Клер поняла, что его мужское самолюбие непоправимо уязвлено.

* * *

Рауль не спеша спустился по ступенькам женской половины, пересек трапезную и подошел к низкому столу. Он налил себе полный кубок вина из кувшина и посмотрел на отца. На Беренже все еще была перчатка для соколиной охоты и короткий плащ из аметистовой шерсти.

— С ней все в порядке? — спросил он. — Как только я прискакал в замок, мне сообщили о происшедшем.

Рауль поднес к губам кубок.

— Вся в синяках и глубоко потрясена, а так ничего серьезного. — Он сделал глубокий глоток, словно стараясь смыть неприятный осадок во рту.

— Я слышал о том, что ты сказал отцу Ото.

— И я готов поручиться за каждое свое слово. — На подбородок Рауля легли жесткие складки. — Если я превысил свою власть, то прошу извинить, но ничего более.

Беренже тяжело вздохнул, бросив перчатку и плащ на деревянную скамью.

— Мы прощали Ото слишком много раз. В любом случае я поступил бы точно так же, как ты, сын. Боюсь только, как бы это не совпало с решением чертова папского Совета. Сегодня утром я беседовал с купцом из Марселя.

— Ну и что? — услышав мрачную ноту в обычно веселом тоне отца, Рауль озабоченно посмотрел на него.

— Видишь ли, наш непогрешимый папа направил написанное в жестких тонах послание королю Филиппу Французскому с просьбой поддержать крестовый поход против катаров. Купец переправлялся через Альпы с личным послом папы, которому было поручено доставить письмо королю. Так вот, в послании, в частности, говорится: «Пусть сила и мощь короны и бедствия войны приведут их в чувство». Прежде я игнорировал слухи, но теперь, похоже, все и впрямь чрезвычайно серьезно.

Рауль посмотрел на пенившееся в кубке вино.

— И что, теперь ты станешь преследовать монваланских катаров?

— Ну как я могу это сделать? — ответил Беренже. — Твоя мать оказывает им помощь деньгами, мой главный конюх и служанка Клер исповедуют эту веру, а ты только что вышвырнул из замка нашего единственного католического попа, дабы уберечь от дальнейших домогательств служанку. Рауль с беспокойством обвел взглядом стены замка, в котором вырос. Тот сразу же показался ему маленьким и мрачным. Рауль подошел поближе к камину, чтобы согреться, но сегодня вечером он дымил и не радовал, как обычно. Конечно же, он был обучен воинскому искусству, это было необходимо для отпрыска благородного семейства. Но это являлось лишь частью его образования, разрядкой между занятиями грамотой и счетом, латинским и музыкой. Если не считать сегодняшнего утра, Рауль еще ни разу в жизни не поднимал меча на кого-либо. И ему стало не по себе от недобрых предчувствий. Он отвернулся, но Беренже успел заметить сумрачность на лице сына.

— Быть может, все еще кончится миром, — промолвил он.

— Я не ребенок! — лицо Рауля загорелось огнем.

— Все мы дети, — горько улыбнулся Беренже. — Только делаем вид, что повзрослели.

ГЛАВА 7

Сен-Жиль-на-Роне, зима 1208 г.

Январский вечер овевал берега Роны студеными ветрами, и Рауль был рад, что сегодня на нем теплый шерстяной плащ. Зал замка, принадлежащего Марселю де Салье, второму кузену молодого Монвалана, был задымлен и полон гостей. Громкие разговоры прерывал пьяный смех, но Рауль видел страх и напряженность в глазах собравшихся. В нескольких милях отсюда граф Раймон Тулузский и Пьер де Кастельно, папский легат, вели сложные переговоры. Беренже, как советник Раймона, отправился на заседание еще до рассвета. Сейчас за окнами уже царила ночь, но с переговоров еще не поступило никаких известий.

Рассвет приносит свет,
И вновь Любовь сияет.
Я снова вместе с ней.
На госпоже моей
Брошь серебром мерцает.
И вновь Любовь сияет,
И с нею мы одно.

Рауль смерил взглядом жонглера, который пел эту канцону окружавшим его людям. Клер была среди них. На ней было бархатное платье, газовая вуаль и золоченый венок. Тугая коса орехового цвета свисала до бедра. Он представил ее распущенные волосы на пропахшей травами подушке, искристой волной омывающие ее увенчанную розовыми сосками груды. Порой ему казалось, что простыни загорятся от пламени их страсти. Жонглер состроил ей глазки, и она рассмеялась в кулачок, словно маленькая девочка. И у Рауля дух перехватило от любви и вожделения, подогретых ревностью.

Внезапно он почувствовал, как кто-то тронул его за руку и, обернувшись, увидел своего отца. Рядом с ним стоял рыцарь-тамплиер. Их шерстяные плащи несли морозное дыхание зимнего вечера.

— Я думал, что ты никогда не придешь, — сказал Рауль. — Уже давно стемнело.

— Да, уж куда темней, чем ты думаешь, — мрачно ответил Беренже. — Я рад познакомить тебя с Люком де Безье из округа Безу.

Молодые люди пожали друг другу руки. Рукопожатие тамплиера было сухим и твердым. Для такого мощного телосложения он имел на редкость тонкие пальцы. На мгновение Раулю показалось, что он чувствует голую кость.

— Люк по матери приходится родней жене Марселя, — объяснил Беренже. — Так что он и нам отчасти родня.

— Граф Раймон просто вне себя от ярости, — промолвил Люк, постучав пальцами по набалдашнику рукояти меча. Взглядом хищной рыси он обвел собравшихся в этот вечер в зале.

— Что-нибудь не так? — спросил Рауль.

Беренже кисло улыбнулся.

— Да в аду в сравнении с этим просто зима. Смею заверить вас, начиналось все довольно вежливо, но вскоре они уже были готовы вцепиться друг другу в глотку. Легат заявил, что графу не будет прощения, если он и впредь будет привечать катаров и станет свободно допускать в свои земли евреев и прочие нежелательные элементы. Поначалу Раймон попытался его успокоить, уверяя, что сам выкорчует зло, но легат де Кастельно даже слушать его не стал. — Беренже взъерошил рукою свои седеющие кудри, и в голосе у него зазвучала ярость. — Он обвинил Раймона в превышении власти и нарушении клятвы. Раймон сказал, что он пришел вести переговоры, а не выслушивать оскорбления, и не успели мы и глазом моргнуть, как они уже рычали друг на друга, как пара дерущихся псов.

— Кончилось тем, что Раймон схватился за кинжал и угрожал убить Кастельно, — сухо заметил Люк.

Рауль в ужасе воззрился на него.

— Нет, он не настолько глуп, чтобы дойти до такого, — заметил Беренже.

— Это было бы равносильно самоубийству. — Рауль глотнул вина. — Чтобы долготерпеливый граф Раймон угрожал кому-то смертью, надо было окончательно вывести его из себя. И что же случилось дальше?

— Де Кастельно в гневе покинул дворец. Я и Люк поспешили ретироваться. Теперь совершенно ясно, что Раймон остается без благословения церкви, а напряженность в отношениях с ней достигла наивысшего предела. В эту ночь подули злые ветра, и теперь нам негде от них укрыться.

При этих словах Рауль невольно задрожал. Люк де Безье извинился и отправился искать хозяина замка. Несмотря на всю свою мощь, он двигался с грациозностью дикой кошки.

— Его отец — один из вождей катаров, — еле слышно промолвил Беренже, — по крайней мере мне так сказали. Я попытался спросить у него напрямую, но он лишь отвел глаза.

— Тамплиеры всегда шли своим собственным путем, не оглядываясь на Рим. Широко известно, что катары посылают своих сыновей к тамплиерам учиться, — сказал Рауль и посмотрел на певца, снедавшего очами Клер. Сейчас тот пел балладу о руках, скользящих под плащи, и лилейно-белых обнаженных телах на цветущих лугах.

В эту ночь Раулю плохо спалось. Он ворочался на весьма неудобной постели, к тому же в комнате ночевали еще несколько гостей, один из которых храпел почище басов соборного органа. Рядом с Раулем безмятежно посапывала укутавшаяся в теплый плащ Клер. Юноша тяжело вздохнул и окончательно проснулся. О господи, когда же забрезжит рассвет! Храп поутих и теперь уже больше напоминал ровное кошачье мурчание. Рауль снова задремал. Он увидел мозаику переливавшегося огнем хрусталя. Ему показалось, что кто-то тихонько зовет его из туманных далей. Он вздрогнул и, громко застонав, проснулся. Клер что-то невнятно пробормотала в ответ. Проглотив застрявший в горле комок, Рауль уставился в темноту. Его преследовал образ сероглазой пилигримки, сидевшей за свадебным столом, танцующей сквозь его сны. Она вела его сквозь огонь и непогоду.

* * *

— Что случилось?

Рауль повернулся к Клер, посмотрев на нее ничего не выражающими сонными глазами.

Они ехали вдоль тонких берегов Малой Роны в сторону Арля. Раулю очень хотелось повидаться там с одним из кузнецов, которого ему горячо порекомендовали в Сен-Жиле.

— Я спрашиваю тебя, что случилось? Ведь за все утро ты не промолвил и слова.

Передернув плечами, Рауль безразлично заметил:

— Должно быть, плохо выспался.

Клер опечалилась. Она не знала, что его мучает, но дело было вовсе не в недосыпании. Ему явно было не по себе. Быть может, тому виной были откровенные ухаживания трубадура. Раулю нравилось, что на нее обращают внимание, но он страшно ревновал и его жаркие поцелуи в укромном уголке замка перед самым отъездом были исполнены властной чувственности. Нет, не то, окончательно решила Клер. Внезапная догадка еще более омрачила лицо Клер. Переговоры в Сен-Жиле закончились полным провалом. Что, если он знал о них что-то еще? То, что ей побоялись сказать. Она видела, как он разговаривал с Беренже прошлой ночью, и у них был весьма опечаленный вид.

— Рауль!

— Подожди, — он повелительно поднял руку. Фовель под ним нетерпеливо забил копытом.

Широко открыв рот, Клер уставилась на него. Впереди послышались крики и звон мечей. Они подъезжали к переправе, а это всегда было удобным местом для засад шаек разбойников. Вот почему Рауль путешествовал в доспехах и в сопровождении монваланских солдат.

— Ролан, Анзиль, оставайтесь с женщинами! — скомандовал Рауль, собирая вокруг себя верных бойцов.

— О господи, береги себя! — воскликнула Клер. Сердце ее сейчас буквально выскакивало из груди.

Рауль не преодолел и пятидесяти шагов, как навстречу ему выскочила лошадь — ее ноги запутались в поводьях. Рауль попытался схватить ее за удила. С первого раза это не удалось. Красная кожа глубоко врезалась в его пальцы, но все же лошадь без седока остановилась как вкопанная. Ее гравированные уздечка и удила были покрыты позолотой. Седло, обитое дорогой крашеной шерстью, покрывала кайма из трехцветных крестов золотого шитья.

— Принадлежит священнику, — верно заметил известнейший рыцарь Жиль де Лостанж.

— Да не простому, — Рауль с трудом сдерживал брызгавшего пеной коня. То был великолепный арабский скакун. — Отведи-ка, Филипп, этого красавца госпоже Клер.

Он удивился тому, как ровно звучал его голос, в то время как сам он был взволнован не меньше бившего копытом коня.

— Тогда чей же это… — начал было рыцарь, но его голос заглушил приближающийся громкий стук копыт.

— К оружию! — прокричал Рауль, подхватывая висевший за спиной щит.

Со стороны реки появилось шестеро всадников. Завидев солдат Рауля, они остановились. Сжав зубы, Рауль снял притороченный к седлу шлем и спешно водрузил его на голову. Теперь он смотрел на мир сквозь узкую прорезь. Смешиваясь со стуком нетерпеливых копыт, в ушах застучала кровь. Пришпорив Фовеля, Рауль издал боевой клич. Верные ему рыцари кинулись в атаку вслед за ним. Разбойники не решились принять вызов. Развернув лошадей, они пустились галопом врассыпную. Хоть Фовель и скакал во весь опор, четыре мелькавшие впереди лошади неслись так быстро, что вскоре стало ясно, что догнать их уже невозможно. Рауль остановил коня у пологого берега реки. От того, что он там увидел, ему стало не по себе.

— О господи, — только и смог прошептать он.

Рауль снял шлем и отстегнул панцирь, но тем не менее дыхания ему все равно не хватало. Расседланный мул пощипывал травку возле трупа в одеяниях священника. Белоснежные одежды были залиты кровью, а с груди сорвана золотая цепь. Рядом лежали двое убитых слуг, один монах и трое солдат. По траве было рассыпано содержимое переметных сум. С бледного зимнего неба пошел снег. Рауль с трудом заставил себя подъехать поближе. Открывшееся ему зрелище более всего напоминало залитые кровью скотобойни Тулузы. Только на этот раз он смотрел не на свиные и бараньи туши, а на людей.

Заржав, Фовель отпрянул от убитых. Раулю тоже захотелось бежать отсюда подальше и не останавливаться до тех пор, пока он не окажется перед золотыми воротами замка Монвалан. Но вместо этого он слез с седла. Ноги его не слушались.

— Тут один еще дышит, господин!

Рауль прошел по забрызганной кровью траве туда, где стоявший на коленях Жиль держал под голову молодого монаха. Из распоротого живота несчастного обильно лилась густая кровь, цвет лица был землисто-серым.

— Умираю, — шептал он. Рауль склонился над ним. Смертельно раненный был еще совсем молодым юношей.

— Что случилось?

— На нас напали, — его веки слегка приоткрылись. — Люди графа Раймона… Раймона Тулузского… Он хотел… хотел убить моего господина.

— Господина? — Раулю стало не по себе, он уже знал, что ему сейчас предстоит услышать.

— Пьера де Кастельно.

— Быть этого не может! — воскликнул Рауль. — Граф не может опозорить себя подобным бесчестием.

— Это его люди… Я видел их вчера в Сен-Жиле, — юноша вцепился в рыцарскую перчатку. Рауль онемел. Отвернувшись, он сплюнул. Через мгновение монах скончался, и Жиль аккуратно сложил его руки на его груди.

— Раймон не настолько глуп, чтобы поступить подобным образом, — прошептал Рауль. Земля уходила у него из-под ног.

— Но кто поверит ему, даже если он не виновен, — рыцарь с отвращением посмотрел на свои перепачканные кровью руки, после чего вытер их о траву. — Не меньше сотни свидетелей вчера своими ушами слышали, как он пожелал де Кастельно смерти. Эти люди более всего походили на наемников, а всем известно, что у графа достаточно денег, чтобы заплатить убийцам.

— Ты еще скажи, что его замок полон подобных негодяев, — отрезал Рауль с яростью. — Да ты посмотри, это не просто убийство. — Он подошел к трупу де Кастельно. — Да ты только посмотри на него. Где золотая цепь, где крест, где официальная печать Ватикана? Пресвятой боже, да с него даже сорвали плащ! Поверь мне, на такое люди Раймона не способны!

Жиль машинально продолжал вытирать руки, хотя они уже были чистыми, если не считать запекшейся под ногтями крови.

— Может, оно и так, — задумчиво ответил рыцарь.

— Рауль, что случилось?! — Быстро повернувшись, он увидел подъехавшую к топкой низине Клер. Ее ясные глаза расширились от страха.

— Это Пьер де Кастельно, — отрезал Рауль. — Его убили и ограбили. И мы бессильны что-либо предпринять, разве что подогнать телегу из ближайшей деревни, чтобы увезти отсюда мертвых. Не подходи ближе. Тебе не стоит на это смотреть.

Вдалеке над Сен-Жилем приглушенно прогремел гром. Чувствуя себя совершенно подавленным, Рауль вскочил на коня. Клер зашептала слова катарской молитвы: «Избави нас от зла, избави нас от зла, избави нас…»

Ее супруг бросил взгляд на сгущавшиеся в небесах тучи. Налетевший порыв ветра зашевелил рясу на трупе лежащего в густой траве легата. На какое-то мгновение показалось, будто бы он ожил. Рауль сомневался, что одинокий голос его супруги сейчас способен остановить бурю, которая так и так обрушится на головы равно как католиков, так и катаров.

ГЛАВА 8

Монфор Лямори, Северная Франция, апрель 1209 г.

Глаза Симона де Монфора заслезились на холодном апрельском ветру, когда он бросил взгляд на темные створки кованых ворот, со скрипом раскрывавшихся перед ним. Позади был тридцатимильный переход от Парижа. Погода стояла отвратительная. Конечно же, он устал, но сейчас Монфор мало обращал внимание на физическое недомогание. Слишком потрясли его известия, которые он привез из столицы. Проскакав на залитый светом факелов двор, он слез с коня. Сонные конюшие повели в стойла измученных лошадей. Сорвав перчатки и отстегнув кирасу, Симон прошел в главную залу замка, с удовольствием ощущая под ногами твердую почву. Телохранитель Жифар, держа сосновый факел, провел господина в женскую половину, находившуюся на втором этаже. Юный паж, замыкавший процессию, нес оружие рыцаря. Ножны меча позвякивали о стальные поножи, а каблуки сапог гулко стучали о каменные ступени. Женщина прижалась к арочному проему, пропуская их вперед. Ее белая рубаха отливала желтизной в свете шипящих факелов.

Симон узнал горничную своей супруги Элиз.

— Госпожа Алаи не спит?

— Еще не ложилась, мой господин. Она послала меня за горячим вином.

Симон чувствовал, что женщина нервничает. Она дрожала, словно птичка, попавшая в когти кота. Он отпустил ее с презрительно безразличным видом и вошел в покои. Волосы жены сверкали в тусклом мерцании свечей. Судя по всему она только что привела их в порядок.

— Я рада наконец-таки видеть вас дома, мой господин, — промолвила жена как всегда сдержанным тоном, склонив гордую голову. Симон, ущипнув ее за подбородок, заглянул ей в лицо. Подернутые поволокой светлые глаза, острый нос, прекрасные щеки, сдержанный рот. Просто прекрасно натренированный дивный сокол, послушно сидящий на его перчатке.

— Я прибыл ненадолго, — бросил Симон, отпуская жену и уже обращаясь к оруженосцам: — Снимите с меня доспехи! Отнесите их в оружейную к Жильберу и отправляйтесь спать.

Алан посмотрела на него сквозь густые ресницы, однако, так и ничего не сказав, стала зажигать в покоях свечи, не забыв подбросить в камин хвороста. Оруженосцы, водрузив тяжелые доспехи на деревянный шест, покинули комнату. Пока они раздевали его до шитой золотом фламандской рубахи и простых льняных порт, рыцарь нетерпеливо переступал с ноги на ногу, словно бьющий копытом конь. Даже без доспехов Симон представал силачом внушительного вида. Он был высок и мускулист, ни капли жира, ни морщинки не было на его всегда подтянутом теле. Его лицо, жесткое и бескомпромиссное, отражало внутреннюю суть. Тронутые сединой волосы были аккуратно подстрижены. Он терпеть не мог модных придворных нарядов, дорогих замысловатых побрякушек и заморских благовоний. Хмурые брови были черны как смоль и выгодно оттеняли глаза, зеленые, как зимнее море.

Элиз вернулась в покои с флягой горячего вина и, передав ее Алаи, поспешила выйти. Симон не любил посторонних в своих палатах. Здесь он мог сбросить с себя все накопившиеся тяготы, расслабиться подобно снявшему тугой ремень воину. Слуги знали об этом и старались не тревожить его попусту.

Алаи поднесла мужу кубок. Он принял его, ощущая руками тепло напитка, вдыхая ноздрями невероятный, божественный аромат. Слегка пригубив вино, он отставил его в сторону. Зная, что теперь их никто не видит, Симон крепко прижал Алаи к себе и, страстно поцеловав, стал спешно развязывать тесемки на ее рубахе.

Симон был прирожденным воином, решительным, быстрым и скорым на расправу. Жалость была ему несвойственна, неважно, будь то война с неверными в Египте, уничтожение разбойников в пределах своих владений или утоление физических потребностей своего тела после нескольких недель воздержания в Париже. Он был способен на самоотверженность, но смотрел на свое тело лишь как на машину. Порой ее надо было смазывать и давать ей отдыхать, чтобы и впредь она могла эффективно работать.

— Что ты имел в виду, когда сказал ненадолго? — приподнявшись на локотке, над ним склонилась Алаи. В ее широко открытых глазах читалось удивление. Симон снисходительно улыбнулся.

— Будь добра, наполни мне еще раз кубок, — положив под голову руки, он восхищался длиной ее ног, когда она встала с постели, чтобы выполнить его указание. — Меня пригласили возглавить крестовый поход против катаров.

Задрожав, она стала шевелить кочергой горевшие в камине поленья. Алаи стояла сейчас к нему спиной, и он не видел выражение ее лица, но рука жены на мгновение остановилась, а голос дрогнул:

— И кто же тебя пригласил?

— Арно Амальрик, аббат из Сито.

— Разве он не является папским легатом в Лангедоке?!

— С тех самых пор, как Пьер де Кастельно принял удар копья наемного убийцы, — ответил Симон. — Мы с ним прекрасно ладим, ни на миг не забывая о том, что он священник, а я солдат.

Алаи окунула раскалившуюся кочергу в вино и подала дымящийся благоуханный кубок мужу.

— А в чем дело? — в голосе Симона чувствовалась угроза.

— А ни в чем, — отрезала Алаи. — Ты просто меня удивил, вот и все. Разве нет более достойных, чтобы возглавить поход?

— Ты хочешь сказать, среди достойного дворянства? Оставь скользкие слова и двусмысленности дипломатам. — Он испытующе посмотрел на нее, после чего поднес к губам кубок. — Так или иначе, это отнюдь не большая честь, а скорее нож в спину. Наивные бургундцы думают, что их ожидает приятная прогулка во главе многочисленных отрядов с целью похвастаться друг перед дружкой изготовленными для праздничных турниров доспехами. А вот когда дело дойдет до развертывания шатров под проливным дождем, обезлюдевших от эпидемии черной оспы городов, когда их будут заживо сжирать тучи комаров в зловонных болотах, вот тогда все эти славные рыцари подожмут хвост и разбегутся по своим теплым замкам.

— Но я уверена, что и тебя подобная жизнь не прельщает, — промолвила Алаи, накинув на плечи халат с изображением пиренейской рыси.

— Само собой, но я люблю, когда опасность бросает мне вызов. К тому же я вынослив, как бык. — Он вновь приложился к кубку. — Проще говоря, я создан для войны, а они нет. Все они великие господа, которые никак не поделят меж собою власть. — Он повертел кубок в руке. — Армия собирается к середине лета в Лионе. Бургундия дает пятьсот рыцарей, столько же Невер. Отряды Сен-Поля и Булони не менее многочисленны. — Опорожнив кубок, он поставил его на ночной столик. — В начале крестового похода тысячи всегда махают оружием и произносят красивые слова, но мне-то известно, что в их рядах уже через пару месяцев останется не менее десятой части.

— Так что в них совсем нет никакого прока.

— О нет, почему же. Просто они не должны составлять костяк войска. — Зевнув, он взъерошил свои волосы.

— Так ты говоришь, будто бы этот поход затянется надолго.

Он смерил ее взглядом. Хоть она и старалась не выказывать никаких чувств, он явственно ощутил внезапно охватившее ее раздражение.

— Как говорят солдаты, не торопись, а то успеешь, — промолвил он, — а Юг — это роскошный пир, достойный императора, — и, властно положив руку ей на плечо, добавил: — Или по крайней мере достойный господина Монфора Лямори.

Ее кожа отливала шелком, несмотря на то, что она выносила четверых до сих пор здоровых детей и еще двоих, которые умерли в младенчестве. Алаи держала себя в прекрасной форме. Ее грудь и живот, может, слегка и обвисли, но благовонные масла, строгая диета и динамичный образ жизни делали ее чрезвычайно привлекательной и желанной даже в тридцать пять. Он покрутил в пальцах прядь ее роскошных волос, искрящихся золотом в свете ночных свечей. Совершенно неожиданно резко и грубо он притянул ее к себе.

— Симон де Монфор, ты крайне самолюбив, — хрипло прошептала она, и глаза ее загорелись желанием и слезами боли.

Он лишь рассмеялся ей в лицо, после чего жадно поцеловал в губы.

— Но признай, — промолвил он, наконец-таки оторвавшись от нее, — если б я был садовником, то ты не желала бы столь страстно доставить мне удовольствие.

— И все же я не вижу тебя месяцами! — В ее голосе прозвучало неподдельное страдание.

— Ты мне будешь очень нужна в Лионе, будешь хозяйничать на моем подворье, прежде чем мы вторгнемся в земли Раймона Тулузского.

— Ха! — фыркнула она, вонзая острые ногти в его покрытую черными волосами грудь. — Маркитантка!

Симон рассмеялся:

— Да ты не волнуйся. Я понимаю, что мы с тобой — два сапога пара, и твои гордость и амбиции ничуть не уступают моим. И, кроме того, — он жарко задышал ей в ухо, — не каждая маркитантка получает золотые оплечья и парижские платья из алого шелка за свои услуги. — Погладив рукою грудь, он ущипнул ее за сосок. — Будешь вести себя хорошо, получишь все это еще до завтрака.

— Нет, нет, я не могу, — возмутилась Алаи, делая вид, что вырывается из его объятий. — Ведь еще пост… Это большой грех, что мы сейчас с тобою легли. Так что я просто обязана теперь исповедаться и получить отпущение грехов. — Глаза Симона сперва расширились от удивления, затем превратились в узкие щелочки.

— И впрямь, давно я не был дома — проворчал он, убрав руку с груди, и тут же схватил Алаи за подбородок. — Исповедуйся в чем хочешь! Принимай какую хочешь епитимью, дабы облегчить свою Душу. Помни об одном, госпожа. И во время поста и после ты всегда будешь повиноваться лишь мне одному.

— Да, господин мой, — только и смогла прошептать она в ответ.

Вполне довольный, Симон отпустил ее. Вообще-то он ее не бил, но при необходимости мог сделать это запросто.

— Думаю, мне удастся уговорить Амори отправиться в поход вместе со мной — ему уже как-никак пятнадцать. Хватит ему упражняться на деревянных сарацинах, пора и в настоящем бою побывать.

— Думаю, он очень обрадуется, мой господин, — послушно ответила она.

— Поговорю с ним за завтраком, — отрезал Симон, бросая ее на кровать. Его весьма порадовала та быстрота, с которой Алаи раздвинула перед ним ноги.

ГЛАВА 9

Монвалан, Тулуза, весна 1209 г.

— Беренже! — Раймон де Сен-Жиль, граф Тулузский, горячо обнял хозяина замка Монвалан.

— Добро пожаловать в наш дом, господин. — Высвободившийся из объятий Беренже провел дорогого гостя в большой зал. Между домами Монвалана и Тулузы существовала старинная дружба. Беренже и Раймон когда-то вместе служили пажами, но теперь один из них был всесильным сеньором, а другой — покорным вассалом, и это не могло не наложить отпечатка на их отношения.

Время было не властно над Раймоном. Его кости были по-прежнему крепки, а смуглая кожа молодцевато подтянута. У него была твердая походка атлета, и, словно юноша, он питал слабость к дорогим украшениям и нарядам. Ходили слухи, что его черные как смоль кудри остаются такими не благодаря природе, а из-за регулярного втирания сажи. Но даже если это было и так, подобный камуфляж был выше всяких похвал, так как на лице не было заметно никаких черных подтеков. Любовь к жизни и роскоши вполне могли сделать его красноносым толстяком, но, несмотря ни на что, сейчас в алой рубахе новомодного покроя граф смотрелся весьма молодым и привлекательным.

Беатрис и Клер подали к столу вино, а пара стоявших чуть поодаль музыкантов заиграла красивую мелодию. Беатрис извинилась, что ей надо отлучиться на кухню, чтобы проследить, как проходит подготовка праздничных блюд. Но когда Клер решила пойти вместе с ней, хозяйка замка остановила ее властным жестом.

— Нет, дорогая, в твоем положении необходимо побольше отдыхать. Лучше посиди за вышивкой.

— Что вы, мама, со мною все в порядке, — запротестовала Клер. И впрямь, беременность доставляла ей минимум неудобств.

Беатрис отвела невестку в сторону.

— Послушай, — зашептала она, — я просто хочу, что бы ты осталась здесь и послушала, что они говорят. Ты знаешь, каковы мужчины. Если я потом спрошу Беренже, а ты Рауля, мы ведь узнаем лишь половину. А я слишком давно знаю Раймона Тулузского и знаю, что он может своим очарованием соблазнить кого угодно на не совсем хорошее дело. Послушно поклонившись Беатрис, Клер вернулась к своим пяльцам. Под пристальным взглядом Рауля ее щеки густо покраснели. Лукавить она не умела.

— Насколько я понял, вас ждут приятные известия, — дружелюбно заметил Раймон, поудобнее усаживаясь в мягкое кресло. Покраснев еще гуще, Клер взялась за иголку.

— Где-то осенью, мой господин, — с гордостью изрек Рауль.

— Мои поздравления! — Раймон ухватился руками за ярко-алые отвороты своего бархатного камзола. Затем он поднял темные виноградины своих глаз на Беренже и Рауля.

— Жаль, то, что я собираюсь вам сообщить, далеко не столь приятно.

«Ну вот», — подумал Рауль, заметив, как окаменело лицо Беренже.

— Мы слышали, что в Лионе собирается армия с целью окончательного подавления катаров.

— Да, — поджал губы Раймон. — К сожалению, это правда.

— И вы желаете, сеньор, чтобы мы помогли вам отразить вторжение?

Раймон принялся разглядывать потрясающей красоты рубин, украшавший золотой перстень на его указательном пальце.

— Не совсем. Отразить такой натиск было бы равносильно тому, что остановить бег океанских волн. Их армия огромна. Десятки тысяч воинов, как сообщили верные мне люди, собираются в Лион с Северных и Нижних земель.

— Так что же, мы должны оставаться в стороне и позволить им совершить худшее?

Раймон оторвался от кольца, но лишь затем, чтобы выпить вина. Не проронив ни слова, Клер встала и наполнила до краев его кубок.

— Нет. — Граф вытер рот заткнутым в рукав платком. — Я сам нашил на свой плащ крест и советую своим вассалам сделать то же самое.

— Вы хотите, чтобы мы обратили оружие против своих же подданных, — задохнулся Беренже.

— Все не так просто, — промолвил Раймон, засовывая платок на место.

— Сиди, сиди, Беренже, и не смотри на меня, как будто бы я собирался поджарить на костре твою собственную бабушку.

— Может, и не бабушку, но вот проживающих в моих владениях катаров — это уж точно. Или, быть может, вам угодно, чтобы я жарил их собственноручно?

— До этого не дойдет! — усмехнулся Раймон, опуская глаза.

— Почему же?

— Так каков ваш план? — холодно поинтересовался Рауль, сдерживая внезапно охватившую его ярость. Ничего не заметив, Раймон с благодарностью обратился к нему.

— Как я уже заметил, сопротивляться армии северян бесполезно. Я обратился к папе римскому и пообещал ему искупить свои грехи, вплоть до публичного самобичевания. — Презрительно скривившись, граф продолжил: — Уж лучше пусть о мой зад чисто символически похлопает веревка, нежели французы и впрямь выпорют меня. Я предлагаю всем нам присоединиться к крестовому походу. Как только мы станем крестоносцами, то сразу же превратимся в их союзников, и тогда они просто не посмеют вторгнуться в наши владения.

— Ты думаешь, глава святейшего престола настолько глуп, чтобы не разобраться в твоей уловке, — не выдержал Беренже.

— Вот для этого я и настаиваю на публичном самобичевании, это послужит весомым доказательством в пользу того, что я говорю правду. — Раймон передернул своими элегантными плечами. — Думаю, что придется казнить пару еретиков, это просто неизбежно. Но, если повезет, нам удастся спасти по крайней мере Тулузу от божьей кары крестового похода.

Беренже нахмурился:

— И на чью же голову этот гнев обрушится тогда?

Раймон открыл было рот, но Рауль опередил его, хладнокровно констатировав:

— На Роже Тренсеваля, на кого же еще. Его земли просто кишат катарами, а врагов у него предостаточно.

Раймон бросил на Рауля исполненный гнева взгляд.

— Я дал возможность Роже Тренсевалю стать твердо плечом к плечу со мной и отразить нашествие северян, но он ответил отказом. Теперь пусть пеняет на себя. Я обязан поступить так, как выгодно моим подданным.

«Так, как выгодно тебе», — подумал Рауль.

— Вы хотите от нас слишком многого, мой господин, — тяжело вздохнул Беренже.

— Я бы ни за что не поступил так, не будь это необходимо, и вы об этом прекрасно знаете. — Склонившись к Беренже, Раймон продолжил: — По крайней мере, если мы станем частью армии крестоносцев, мы сможем смягчить удар.

— Сколь серьезны намерения предводителей этого войска? — спросил Рауль.

Лицо графа стало серьезным.

— Арно Амальрик из Сито — это просто фанатик. Что до простых солдат, то я не знаю. Их возглавляет некий дворянин из Парижа. Какой-то Симон де Монфор. Если я правильно представляю себе сложившуюся ситуацию, основная часть их войска проследует маршем сюда, повоюет до времени сбора урожая, после чего разойдется по домам. — Взгляд его черных глаз то и дело перебегал с отца на сына. | Поверь мне, Беренже, есть лишь единственный способ разрубить этот узел. Мне нужна твоя поддержка на переговорах с другими вассалами. Вы пользуетесь авторитетом. Они последуют вашему примеру.

— Пользуемся авторитетом, — эхом повторил Беренже, с мрачным видом уставившись в пол, и тут же, покачав головой, добавил: — Мне тяжело это говорить. Я даже думаю, что я уже проклят, но ради того, что было между нами в прошлом, я просто вынужден повиноваться вашей просьбе.

Побледневший Рауль решил вежливо промолчать.

Клер вонзила иголку в ткань и, почувствовав внезапное головокружение, выбежала из комнаты. Раймон повернулся в кресле, пораженный ее быстрым уходом и, взглянув на Рауля, усмехнулся:

— Моя жена поступала точно так же, когда вынашивала сына.

— Думаю, дело не в этом, — с каменным лицом промолвил Рауль и, извинившись, спешно покинул залу. Он далеко не сразу нашел свою супругу. В опочивальне никого не было, за исключением двух прибиравшихся там горничных. Не оказалось Клер и на кухне, где хозяйничала его мать. Рауль обошел кладовки, пекарню, прачечную и конюшни, но все было безуспешно. Лишь когда он поднялся на крепостную стену, то обнаружил, наконец, свою жену прислонившейся к зубцу и внимательно разглядывавшей сады и виноградники, простиравшиеся до серебристой глади реки.

— О господи, да что же ты тут делаешь? — в отчаянии спросил он.

— Ты помянул имя Господа, — она обратила к Раулю залитое слезами лицо. — Какое отношение имеет Бог ко всему этому? Передайте мои извинения блистательному графу. Скажите ему, что меня тошнит до самой глубины Души, — она оперлась рукой на холодный камень. — Рауль, если ты пойдешь воевать с катарами, я тебя уже никогда не прощу!

— У меня, равно как и у моего отца, нет ни малейшего желания причинять какой-либо вред этим добрым людям!

— Но у Раймона такое желание есть, — промолвила она дрожащим от отвращения голосом. В глубине души она понимала, что сейчас несправедлива к мужу. Ведь это была не его вина. Просто сейчас ей не на кого было излить охватившие ее чувства.

— Разве ты не видишь, что нас загнали в угол? — развел руками Рауль. Клер обратила внимание на его длинные дрожащие пальцы. Сколько раз она видела их перебиравшими струны лютни, срывавшими с них волшебную музыку, сколь часто они извлекали беззвучную прекрасную мелодию из ее души, когда гладили ее дивное тело. И было бы просто дьявольщиной, если бы она увидела в его руке боевой меч.

— Я так понимаю, граф Раймон хочет, чтобы армия северян уничтожила Роже Тренсеваля!

Рауль покачал головой:

— Ты что, плохо слушала? В любом случае крестоносцы пойдут на нас войной. У нас нет сил, чтобы отвести страшный удар от наших владений. И если Раймон и впрямь казнит нескольких катаров, так это лишь ради того, чтобы тысячи их остались живы. Поверь, все это нравится мне ничуть не больше, чем тебе, но у нас нет иного выхода.

— Значит, мы должны расправиться с горсткой невинных людей ради блага большинства, — сплюнула Клер. — Скажи мне тогда, о премудрый Соломон, кого именно из наших катаров мы обязаны швырнуть в костер первыми? Изабель? Или конюха Пьера? А как насчет той старухи, что носит в замок грибы?! — Голос ее сорвался от ярости, и она впервые увидела, как потрясен ее муж столь резко изменившимся к нему отношением.

— А может, нам взять и схватить Амьери и Жеральду. Почему бы не подумать об этом в сложившихся обстоятельствах!

— Прекрати, Клер!

— Что, совесть замучила? — набросилась она на него.

Рауль грубо схватил ее за плечи. Она почувствовала, как больно впиваются в ее тело длинные пальцы, как сотрясается в беззвучном плаче его тело. Она попыталась ударить его кулачком в грудь, но он еще крепче прижал ее к себе. Тело ее обмякло, и Клер в отчаянии разрыдалась.

— Да, — глухо промолвил он, моя совесть не дает мне покоя, и я так напуган, что мне хочется запереться где-нибудь в темных покоях и никуда не выходить. Я не хочу надевать доспехи и размахивать мечом. Но опасность игнорировать нельзя — в данном случае беда неизбежна.

Он попытался ее поцеловать. В ответ Клер страстно прижалась к нему, пожалев, что наговорила ему столько обидных слов. Ее трясло от страха при мысли, что он отправится на войну. Память о мертвецах, лежавших на берегу Роны, все еще преследовала ее. Кровь, позор насильственной смерти. Рауль, может, и был воспитан как рыцарь и хорошо обучен военным искусствам, но он ни разу не был в бою, а в сражении ему бы пришлось противостоять куда более опытным солдатам. Вполне возможно, что ее ребенку никогда не будет суждено увидеть своего отца.

— Но почему? Почему? — повторяла она сквозь слезы. — Почему они должны нападать на нас? Разве мы когда-либо причиняли им вред?

Он ласково погладил ее по спине и с мрачным видом воззрился на каменные зубцы крепостной стены.

— Просто они стали нам завидовать. Просто они стали нас бояться. А потому они просто обязаны уничтожить нас, иначе мы их уничтожим. В основе этого крестового похода лежат жажда власти, алчность и страх.

Клер подняла голову.

— Рауль, а что же будет с нашими катарами?

Его руки замерли на ее талии, еще не успевшей округлиться от беременности.

— Некоторое время им придется справлять свои службы тайно. Они могут уйти в пещеры, что на холмах повыше виноградников.

— А как насчет катаров, что проживают во владениях Роже де Тренсеваля?

— Мы сделаем все, что в наших силах. Клер, ты должна понять, сколь сложна теперешняя ситуация. У нас практически не осталось пространства для маневра.

Прикусив губу, она моргнула, будто бы в знак согласия. Сверкающая стеклянная сфера ее вселенной разбилась на тысячу осколков, вонзившихся в ее несчастное сердце.

— Ты не вернешься в зал? — тихо спросил Рауль, утирая рукой слезы на ее щеках.

— Я не могу. — Она дрожала, чувствуя, как медленно сочится кровь из невидимой смертельной раны. — Передай мои извинения, Рауль. Честно говоря, я нездорова.

Она вырвалась из его объятий.

Рауль посмотрел ей вслед, прикрыв глаза от сильного порыва ветра. Когда он прошел за нею в башню, то от резкого контраста между ярким дневным светом и внезапной тьмою винтовой лестницы потерял ориентацию и зацепился ногой за ступеньку.

ГЛАВА 10

— А ты не думала вернуться на родину? — спросила Жеральда у Брижит.

Они сидели у камина в покоях Жеральды и перебирали травы, собранные прошлым летом и осенью, и раскладывали их по глиняным горшкам. Знакомый крепкий дух розмарина и укропа смешивался с тонким ароматом лилий.

— Порой возникает такое желание, — улыбнулась Брижит, — но эту жизнь я уже давно оставила в прошлом. Я ведь была еще совсем ребенком, когда мы пересекли пролив. — Взгляд ее затуманенных серых глаз обратился внутрь. — Хотелось бы еще раз отпраздновать там день летнего солнцестояния среди древних камней. Однако не думаю, что этому суждено сбыться. Быть может, когда-нибудь моя дочь поднимет там чашу вместо меня. Надеюсь, так оно и случится.

— Ты что, и впрямь способна предвидеть будущее? — полюбопытствовала Жеральда.

Брижит повернула голову к огню, весело потрескивавшему в камине.

— Иногда да, но для этого необходимо как следует подготовиться, и у меня не всегда возникает желание искать вещие видения. Этот дар подобен обоюдоострому мечу, и если неправильно взять его в руки, то можно очень сильно порезаться. Хотела бы ты, Жеральда, например, знать то, когда и как именно ты умрешь?

Сглотнув застрявший в горле комок, Жеральда отрицательно замотала головой.

— Нет? — прошептала Брижит. — Вот и я не хочу, но порой подхожу к подобным вещам достаточно близко.

После этого женщины некоторое время молчали. Жеральда задумалась над словами девушки. Брижит тем временем думала о своем. С тех пор как умерла мать, ее просто несло потоком, и было все равно, куда именно. Так ре могло продолжаться вечно. У нее были определенные обязательства, клятва, данная ее роду, — выносить ребенка в своем чреве. От матери к дочке цепочка тянулась непрерывно на протяжении двенадцати столетий, и каждое звено ее сияло древней силой и мудростью.

Она обращала внимание на то, как на нее смотрят мужчины. Их явно не придется силой заставлять лишать ее девственности и бросать семя в ее чрево, но ей-то не особенно хотелось совершить столь непоправимый шаг. В доме Жеральды находилось несколько замечательных молодых людей из хороших катарских семей, но они не столь влекли ее тело, как тот монваланский жених. По правде говоря, ей очень хотелось лечь с ним. Но в данный момент это было просто невозможно.

— А это правда, что ты из рода самой Марии Магдалины? — поинтересовалась Жеральда. — Именно благодаря этому ты обладаешь способностью предвидеть дальнейший ход событий?

Брижит улыбнулась. Этот вопрос задавали почти все, кто был с ней знаком.

— Ну если только отчасти. Но она действительно была из нашего рода, по крайней мере так мне говорила моя мать. Но в древних книгах ты не найдешь подтверждений ее рассказу.

Брижит видела, что Жеральда в данный момент просто сгорает от любопытства.

— Все это достаточно просто, — сжалилась над ней девушка. — Она просто вышла замуж за брата человека, которого римская церковь называет Христом и нарожала ему детей. Когда Иисус был распят, ее семейство бежало из Святой Земли. Они пришли в эти горы и обосновались здесь. По крайней мере на какое-то время. Затем начались гонения. Христиане сделали из своего Христа Бога. Бога человеческого, безгрешного и невинного. И им очень хотелось, чтобы у Бога не было родни, в особенности женщин. Не нравилось им и то, что у девы Марии были и другие потомки. А потому нас прозвали богохульниками, стали преследовать и уничтожать.

Ее голос исполнился горечи. Хоть сейчас она и говорила о далеком прошлом, перед глазами почему-то предстала израненная умирающая мать. В ноздри ударил запах ягодного вина.

— Прости пожалуйста, мне надо быть потактичней.

Покраснев от волнения, она коснулась плеча Жеральды, которая подала чашу с вином. Чтобы доставить ей удовольствие, Брижит сделала маленький глоток.

— Вне зависимости от того, рассказываю я об этом или молчу, эта рана до сих пор не заживает. И не вини себе ни в чем. — Она поставила чашу на камин. — Потомки Марии рассеялись по всему свету. Некоторых из них все же схватили и подвергли мучительной смерти. Некоторым удалось начать нормальную жизнь и позабыть о славном прошлом своего рода. Моя ветвь обитала в Британии и позднее перебралась в Корнуол. В моем роду всегда были только девочки. И волшебная сила переходила от мамы к дочке. Дар врачевания у нас в крови, и это чисто природная сила. Приверженки древней веры лишь подсказали, как правильно ее использовать. Вот смотри. — Закрыв глаза, Брижит протянула ладонь к огню. Зелено-голубые языки лизнули ее плоть, словно бы она бросила в камин пригоршню сахарного песка.

Глаза Жеральды округлились.

Брижит убрала руку и вновь обратилась к ней.

— Но только вот не всегда все так просто. Это зависит от того, насколько я отдохнула и набралась сил, насколько к этому подготовлены мои разум и душа. К тому же заставить гореть костер ярче куда проще, чем поджечь кучу сырого хвороста. — Брижит меланхолично вздохнула. На нее вновь накатывало чувство неизбежного. — Я одна из немногих оставшихся на земле женщин, способных испускать настоящее пламя. Наследники древней мудрости либо умирают от старости, либо гибнут в кострах ревнителей новой веры.

Жеральда хотела было что-то сказать, но вдруг поперхнулась и, почувствовав что-то неладное, повернулась к дверям. Ее ноздри затрепетали, как у испуганной лошади. Через мгновение на пороге появился молодой рыцарь-тамплиер. Он держал под мышкой перевернутый шлем, из которого торчали боевые кольчужные перчатки.

— Люк! — радостно вскричала Брижит, подбегая к нему. — О, если б ты знал, как я рада тебя видеть!

Она взяла его тонкие крепкие пальцы в свои ручки и расцеловала в небритые щеки.

— Я тоже рад тебя видеть, кузина, — ответил рыцарь, смущенно улыбнувшись.

Он быстро подошел ко все еще не пришедший в себя Жеральде.

— Госпожа моя, простите, что я нарушаю ваше уединение, однако ваш дворецкий поведал мне, что я могу найти вас здесь и лично представиться.

У Жеральды отлегло от сердца.

— Если вы не чужой, значит, добро пожаловать в мой дом, сударь. Я рада вам, — ответила она довольно формально, внимательно присматриваясь к нему. — Кажется, вы назвали ее кузиной?

— Да, госпожа моя. Имя моего отца Кретьен де Безье. Насколько мне известно, вы приютили его в своем доме вместе с книжником Матье.

— Вы прекрасно информированы.

Жеральда жестом приказала ему сесть. Оглядевшись, рыцарь нашел сундук, на который поставил свой шлем, после чего скромно сел на край стоявшей у камина скамьи.

— Когда представляется возможность, мы присылаем друг другу весточки, — продолжал рыцарь, не отрывая взгляда от Брижит. Подобно Кретьену он принял обет безбрачия.

«Очень жаль, что его так и не удалось отговорить от столь сурового решения», — подумала девушка, любуясь его черными очами.

— Твой отец и Матье сейчас в одной из окрестных деревень, — промолвила Брижит, — но они вернутся до наступления темноты.

Люк кивнул ей в ответ.

— У меня для вас как хорошие, так и плохие новости, — сказал он, и Жеральда поспешила подлить ему вина. Рыцарь вежливо принял чашу из ее рук, но движения его были скованны, а взгляд сфокусировался на Брижит.

— Если вы хотите, чтобы я оставила вас наедине, то я уйду, — промолвила Жеральда.

— Нет, нет, — Брижит жестом попросила даму остаться, — эти новости необходимо знать также и вам. Ведь правда, Люк?

Рыцарь сделал глубокий глоток, наслаждаясь вкусом пьянящего напитка. Его руки держали чашу так, словно это был потир для причащения.

— Хорошие новости в основном для Матье. Наш прецентор в Безу раздобыл для него кой-какие документы, которые нуждаются в переводе. Это древние манускрипты из Святой Земли, доставленные одним из наших братьев.

— А каковы же плохие известия? — Брижит явственно ощутила на своей щеке жар пылающего в камине пламени. Она не стала обращать взора на языки огня, опасаясь, что увидит в них нечто большее. Вместо этого девушка бросила взгляд на вино, рубином мерцавшее в кубке Люка. Темное, как пролитая кровь, оно мерцало подобно залитому светом красной луны речному потоку.

— Крестоносцы Севера собираются в Лионе. Сейчас мы находимся на грани войны. Один лишь слабый толчок, и все мы покатимся в пропасть. Брижит!

Девушка почувствовала, как он берет ее за руку, увидела, как пролилось из чаши вино. Виноградные струйки побежали по ее ладони, словно пролившаяся из раны кровь, несколько капель запятнали его чистую рубаху.

— Для нас наступил великий потоп, — прохрипела Брижит и закрыла глаза, пытаясь избавиться от нахлынувших на нее видений. — И спастись нам уже не суждено.

* * *

Звезды казались столь близкими, что Рауль даже подумал, что стоит протянуть руку — и можно сорвать с неба любую. Холодные, словно отлитые из чистого серебра, они бросали голубой свет на привязанного у шатра коня. Рауль решил немного передохнуть, а заодно попотчевать Фовеля зерном. Бархатные губы лошади касались его ладони, а ночь была столь прекрасна, что у него даже захватывало дух. Ему хотелось, чтобы эта безмолвная неподвижность длилась Вечность. Раулю не хотелось думать о том, что будет утром, о приказе, отданном боевыми командирами Севера штурмовать оплот изменников — город Безье.

Симон де Монфор вовсе не походил на описанного графом Раймоном «некоего дворянина из Парижа», собиравшегося вернуться домой, как только созреет пшеница. За то время, пока армии Севера и Юга действовали вместе, Рауль понял, что это за человек и насколько недооценивал его Раймон. Де Монфор знал, как командовать воинами, как координировать и управлять действиями крупных армий. Граф Тулузский теперь наверняка жалел о своем легкомыслии. Несмотря на его публичное раскаяние и клятву верности католицизму в Сен-Жильской церкви, предводители крестового похода графу не поверили. Де Монфор недвусмысленно намекнул Раймону, что стоит тому лишь сделать один неосторожный шаг, как гнев крестоносцев обрушится на Тулузу.

Рауль поглаживал золотистую атласную попону Фовеля, вглядываясь в обступившую его ночь. На душе скребли кошки. У него не было ни малейшего желания сражаться со своими земляками южанами во имя столь сомнительной цели, оправдывавшей давнее желание Симона де Монфора присвоить себе Лангедок.

Ища утешения, Рауль уткнулся в шелковистую гриву коня. Еще две недели тому назад его утешали плечи и груди Клер, лежавшей с ним в одной постели. Он ощущал, как время от времени ребенок бьет ножками в ее чреве. Где он, прекрасный родной замок Монвалан? Теперь его разлучили со всем этим и, быть может, навсегда. Закрыв глаза, он представил себе стоящую у ворот Клер. По ее щекам текли слезы. Она обнимала свою мать, и в горе их было нечто большее, чем страх за отправляющихся на войну мужчин. Просто война эта была безумна и несправедлива.

— Все равно, что решить отрубить себе руку, — промолвила Клер.

«Все равно, что вырвать собственное сердце», — подумал Рауль, обернувшись к подходившим к шатру де Монфора Арно Амальрику, аббату Сито и папскому секретарю монаху Мило. Видит Бог, у некоторых людей просто не было сердца.

— Ну, как твой конь? — спросил Беренже, когда Рауль вернулся к костру.

— Да все нормально. Утром без хлопот он доставит меня в Безье.

Сев на походный стул, Рауль отстегнул пояс с мечом. Последнюю неделю он носил его не снимая, пытаясь привыкнуть к его весу.

Чуть поодаль солдаты с Севера играли в кости, ставя на кон бивуачную шлюху. Фляга с вином переходила из рук в руки, а их речь, столь отличавшаяся от южной, неприятно резала слух.

Рауль и Беренже посмотрели друг на друга. Говорить им сейчас не хотелось.

— Пока тебя не было, подходил Раймон, — нарушил тягостное молчание Беренже. — Он говорит, что Тулузские войска будут держать в резерве, а в первых рядах пойдут люди де Монфора.

— Это приказ главнокомандующего?

— Да.

— Нам не доверяют. — Рауль посмотрел на свой пояс. Золотая ткань на нем по-прежнему блистала новизной и незапятнанностью. — Может, де Монфор и прав, — с мрачным видом изрек он. — Не думаю, что я способен убивать своих же. О, если б нас только оставили на охране лагеря, мне бы сразу стало намного легче.

— Говоря по совести, — почесал затылок Беренже, — нам здесь не место. Я не испытываю гордости за то, что мы участвуем в этом походе лишь потому, что боимся, что нас публично выпорют французы.

— Да, наши зады оказались куда дороже чести, — с горечью заметил Рауль. — Не уверен, что мы не потеряем то и другое. Северяне не остановятся на разорении Безье и уничтожении горстки катаров. Они мечтают поглотить весь Юг. О господи, как же это невыносимо! — Рауль с трудом сдержал выступившие на глазах слезы.

Беренже не спеша поднялся с травы и принес стоявший на походном столе кувшин с вином.

— Я не знаю, — промолвил он устало безразличным тоном, наполнив кубки и протягивая один из них Раулю. — Не знаю, сын, и потому сегодня ночью решил напиться в стельку, в противном случае просто не усну.

Рауль принял вино от отца, тупо уставившись в его кроваво-красные туманные глубины.

— Грубый крестьянский напиток, режущий глотку, словно битое стекло. Итак, сколько же еще кубков между настоящим и полным забвением? — спросил он.

* * *

В убогой пастушьей лачуге, прилепившейся к пологому склону горы Корбье, Брижит положила руку на взмокший от пота лоб ребенка. Ивовый отвар сделал свое дело, и теперь она явственно ощутила, насколько похолодела влажная кожа больного. Брижит чувствовала напряженное дыхание стоявшего чуть поодаль пастуха, внимательно следившего за каждым ее движением, взволнованный взгляд его жены, нервно покусывавшей губы.

— Мадонна, с ним все будет в порядке? Он выздоровеет? — вопрошала мать.

Брижит еще некоторое время подержала ладонь на лбу ребенка, затем, быстро встав с колен, повернулась лицом к женщине.

— Кризис прошел, — промолвила она с усталой улыбкой. — Он будет жить, но все еще нуждается в хорошем уходе. Я оставлю вам все необходимые травы и объясню, как ими пользоваться.

Женщина встала на колени перед Брижит и попыталась поцеловать край ее плаща. На глазах ее выступили слезы благодарности, и она то и дело называла спасительницу Мадонной. Пастух присел в изголовье ребенка.

— Мы никогда не сможем с вами расплатиться, — сказал он.

— А вы мне ничего и не должны, — ответила Брижит. — Исцеляющий дар достался мне по наследству, а потому я тоже делаю вам подарок, — этим словам когда-то научила ее мать, и они тоже являлись частью древней традиции. Но каждый раз, когда она их произносила, они звучали свежо и весомо.

— Но, Мадонна, все-таки надо хоть что-то…

— Ничего, ничего, ну разве что краюху хлеба да кружку вина, — улыбнувшись, ответила девушка. — Мне ведь скоро снова в дорогу.

Подняв с колен жену пастуха, Брижит вышла сквозь низенькую дверь хижины в раннее утро.

В небесах все еще светила луна — сверкающий серебряный серп на фоне испускающего сияние густого аквамарина. Кожаные сандалии Брижит промокли от росы. Ночные бабочки, словно хлопья бледного пепла, мерцали в пропахшем летними травами воздухе.

Брижит облегченно вздохнула. Мальчик и впрямь был очень болен, и большая часть целебной энергии покинула ее тело, чтобы уничтожить инфекцию, грозившую убить невинное дитя. Теперь ей были необходимы покой и одиночество. Скоро сюда вернется Кретьен, чтобы доставить ее в катарский дом у склона горы, где они провели большую часть этой недели. Известие о странствующих целителях моментально разнеслось по округе. Пастух был двоюродным братом горничной с катарского подворья. Теперь он поведает о чудесном исцелении своего сына больному родственнику в долине, и все начнется снова.

Брижит не спеша шла по мокрой траве, наблюдая за тем, как тает в предрассветном небе луна. Вновь и вновь придется делиться своим даром. Люди постоянно говорили о плате и долге, но каждый раз платить приходилось ей, так, как платила когда-то ее мать.

— Никогда не отказывай страждущим, — по-прежнему звучал в ушах ее чистый голос Магды. — Ты можешь осквернить свое тело, разбить свое сердце, только никогда не нарушай священной клятвы, — слова звучали так явственно, что Брижит казалось, повернись она сейчас, ее мать обязательно будет стоять у нее за спиной.

На востоке загорелась тонкая золотая полоска. В небе висел прозрачный призрак луны. Брижит лицезрела лишь рождение зари, но ей казалось, будто бы она уже слышит далекий грохот марширующих сапог, стук лошадиных копыт, лязг оружия. Горизонт загорелся огнем и распылился кровавыми пятнами. Резко повернувшись, девушка вернулась в хижину.

У дверей бедной лачуги росли лилии. Восковые соцветия благоухали медом и мерцали белизной в утреннем свете. Брижит остановилась, коснувшись цветка рукой. Лилии всегда нравились ее матери. Ведь они были посвящены Богине и являлись одним из символов плодотворной чаши ее чрева.

— Если хотите, Мадонна, то можете их сорвать, — сказала жена пастуха, стоявшая в дверях с кувшином в руках.

— Нет, — ответила Брижит, печально улыбнувшись. — Пусть растут и спокойно плодятся.

ГЛАВА 11

Безье, 22 июля, 1209 г.

Надевавший панцирь Симон на мгновение замешкался. Его глаза проследили за траекторией камня, полетевшего с городских стен и упавшего вблизи от его солдат. Кроме камня, жители Безье кидали в обступивших город крестоносцев тухлые овощи и дерьмо, однако все их «снаряды» не долетали до воинов христовых.

Симон не спеша облачился в доспехи и принял из рук своего сына Амори шлем.

— Опять мимо, — заметил юноша.

— И о чем это тебе говорит?

— А о том, что у них нет достаточно мощных метательных машин или они совершенно не умеют ими пользоваться, сир, — отрапортовал мальчик. Симон одобрительно кивнул в ответ. Амори был достойным учеником, быстро все схватывал, а опыт в конце концов со временем к нему придет. Ведь он тоже де Монфор.

— Они считают, что преимущество на их стороне, — промолвил Симон. — В этом-то и есть их слабость.

Бравые восклицания вперемежку с грубой руганью продолжали доносится с крепостных стен. В большинстве они были на южном диалекте, скорее напоминавшем каталонский, нежели французский, но кое-что кричалось и на вполне понятном норманнском. Симон холодно улыбнулся, заметив, как густо покраснели уши его сына.

— Ничего, ничего, пусть побалуются, — промолвил старший де Монфор. — Расплата уже близка.

Он вставил сапог в золоченое стремя. Белоснежный конь с серебристой гривой нетерпеливо бил копытом. Лошадь такого цвета Симон выбрал специально, она выделяла его на поле брани, к тому же обагренный кровью меч прекрасно смотрелся на белом фоне. Высокое седло придавало седоку дополнительную устойчивость, а длинные поводья позволяли свободно наносить удары любой сложности.

— В случае чего, я буду вместе с Сито, — бросил Симон и поскакал через лагерь. То и дело он останавливался, чтобы поговорить с солдатами, интересовался их нуждами и поднимал боевой дух. Ряд небольших побед по дороге из Монпелье и капитуляция нескольких южных мелких баронов лишь усилили преданность и уважение воинов к своему командиру. Теперь они любовались, как он гарцевал на белом коне. Вставший на дыбы лев на щите де Монфора грозил скорой расправой всем врагам христианства.

Арно Амальрик из Сито, папский легат в охваченных смутой землях Лангедока, сидел у своего шатра, беседуя с небольшой группой взволнованных горожан, пытавшихся пойти на уступки крестоносцам, лишь бы их оставили в покое. Седыми кудрями и лоснящимся красным лицом легат напоминал спившегося херувима. То был властный человек, ждавший от похода не меньших результатов, чем Симон, и именно это обстоятельство делало их завистливыми соперниками. Среди собравшихся было два рыцаря из владений Раймона Тулузского. Они переводили с южного диалекта на понятный Сито и его писцу норманнский. То были Беренже и Рауль де Монвалан.

Симон смерил их неодобрительным взглядом. Типичные представители южного дворянства — враждебно настроенные, неблагонадежные, сочувствующие еретикам и совершенно бесполезные в бою. Де Монфор остановил коня и обратился к раскрасневшемуся Сито.

— Ну как успехи?

Аббат затряс подбородками и обратил на главнокомандующего свои злобные глазки.

— Говорил я вам, не сдадутся они, ну разве что вот эта горстка. Да что с них проку. Как с козла молока. — Он бросил презрительный жест в сторону стоявших чуть поодаль горожан. — Ведь десять тысяч безбожников укрылось за стенами этой крепости.

Краем глаза Симон успел заметить, как молодой рыцарь бросил на него исполненный отвращения взгляд. «Ничего удивительного», — подумал де Монфор. Он прекрасно понимал, сколь чужды южанам цели его похода. Ну ничего. Подобно их подданным господа из Монвалана будут либо уничтожены, либо приведены к полному повиновению. Симон собрался было слезть с седла, но внезапный крик помешал ему это сделать. К нему бежал что-то оравший Амори.

— Папа, быстрее! — кричал юноша срывающимся от волнения голосом. — Они атаковали нас у моста через реку.

Симон, пришпорив коня, пустился во весь опор.

— Взять их под стражу! — успел он крикнуть Сито, указывая на делегацию горожан.

— Атакуют у моста? — не поверил своим ушам Беренже. — Они что, совсем спятили?

Рауль покачал головой. Сердце его выскакивало из груди, когда он смотрел вслед де Монфору. Он чувствовал страх, и ему было стыдно. Кроме этого, он испытывал ярость. Сито явно издевался над ним и его отцом, де Монфор дал ясно понять, что Монваланов не стоит брать в расчет. Рауля тошнило от чувства собственной слабости и ничтожества.

Сито скомандовал своим солдатам взять под стражу горожан и пошел надевать доспехи, не забыв спросить у Рауля и Беренже, не желают ли они предварительно исповедаться перед битвой. Его свиные глазки при этом горели злобой.

— Спасибо, но о спасении своей души мы как-нибудь сами позаботимся, — с каменным лицом изрек Беренже. Прекрасно зная, что он не способен сдерживать свои эмоции подобно отцу, Рауль, пошатываясь, зашагал прочь.

Недисциплинированная часть гарнизона Безье, презиравшая армию северян, слишком далеко зашла в своей наглости, атаковав сторожевой пост крестоносцев. Шатры были сожжены, а лошади перебиты. Солдаты де Монфора достойно ответили на этот вызов. Схватив в руки первое попавшееся, вплоть до палаточных кольев и кухонных черпаков, они бросились в столь яростную контратаку, что не прошло и пяти минут, как горожане бежали с поля брани. Обитатели крепости пошатались закрыть ворота перед самым носом наседавших северян, однако в проеме застрял сраженный мечом воин, и сделать это не удалось. Тоненькая струйка крестоносцев, просочившихся в город, превратилась в мощный поток. Наемники и пехота повалили в Безье, подгоняемые лязгавшими железом конными рыцарями, оруженосцами и высокородными дворянами. Они заполнили городские улицы, сметая все на своем пути.

Напоминавший краба в своих массивных латах толстяк Сито вместе с де Монфором наблюдал за разорением города, посмевшего оскорбить воинов христовых.

Симон, преднамеренно забрызгав свою белую лошадь кровью, с интересом разглядывал свой обагренный меч.

— Ну что, не пора ли прекратить эту бойню? — спросил он.

— Что, что? — не расслышал Сито сквозь непрерывные крики и звон мечей.

— Как насчет верных христиан? — продолжил Симон. — Не оставить ли их в живых? В особенности тех, кто побогаче, — пусть откупятся данью и идут на все четыре.

Сито уставился на труп зарубленной женщины, через который побоялась переступить его лошадь. Кровь расползлась по горячей летней пыли. Мухи уже облепили лицо, на котором застыла странная улыбка. Аббат вспомнил о доверенной ему священной миссии.

— Нет, — тихо промолвил Арно Амальрик. — Убивай их всех. Господь разберется.

Симон вложил меч в ножны.

— Ты сам решил? — лаконично изрек он, возлагая всю ответственность на плечи легата. В конце концов, Сито являлся лишь номинальным предводителем крестового похода. Симону самому хотелось, чтобы бойня продолжалась. Его планам вполне соответствовало, чтобы эта первая битва за первый крупный город стала кровавой резней. Пусть другие города теперь быстрее капитулируют, иначе их постигнет судьба глупцов.

Однако весьма предусмотрительно было изначально переложить всю вину за содеянное на аббата. Повернувшись в седле, Симон крикнул Амори и двум своим крестоносцам:

— Передайте приказ — убивать всех по всему городу безо всякой пощады. А также я требую, чтобы командиры расставили охрану во избежание стихийного мародерства. Все будет разделено поровну, как только город будет наш.

— Да, сир, — ответил старший из оруженосцев, Жифар, которого скоро должны были посвящать в рыцари. Амори и Вальтер побледнели как смерть, но так и не посмели произнести ни единого слова.

— Поедете со мной? — спросил Симон у Сито, когда юноши, отсалютовав, ускакали выполнять приказ. В его голосе чувствовалась легкая издевка. — Посмотрим, что мы сегодня добыли для царства христова.

* * *

На голове Рауля был боевой шлем, а значит, тошноту приходилось сдерживать. Золотистый Фовель то и дело вставал на дыбы, чувствуя трепетными ноздрями запах дымящейся крови. «И посмотрел я, и увидел коня бледного, и имя сидящего на нем было Смерть».

Рауль, его отец и подчиненный им монваланский отряд вошли в город последними, да и то только после настоятельных требований де Монфора. Полководцу требовались не одержимые жаждой крови и разбоя люди, способные положительно повлиять на других. У Рауля было такое ощущение, будто бы он проходит по кругам Ада. Все городские здания были в огне, в том числе и церкви, которые участники крестового похода должны были по идее защищать. Удушливый дым выедал глаза. Сквозь черные клубы и красные языки пламени взгляд рыцаря то и дело наталкивался на изрубленные трупы безуспешно пытавшихся спастись горожан: юноши, девушки, старики, матери, отцы, малые дети. Фовель осторожно переступил через лежавшую лицом в грязи старуху. Ее посиневшие руки намертво вцепились в ребенка, которого она пыталась защитить. Рауль подумал о Клер, о том, что ей скоро рожать.

— Нет, — судорожно прохрипел он. Его руки были залиты кровью точно так же, как и у негодяя, убившего слабую женщину и невинное дитя. Чуть дальше по улице Рауль наткнулся на несколько отрезов ярко-зеленого шелка, валявшихся у входа в небольшую торговую лавку. На пороге сплелись в вечных объятиях мародер и местный горожанин. Они удавили друг друга одновременно.

Беренже поравнялся с сыном.

— Это проклятый день для всех нас, — с трудом выдавил он.

Рауль хотел было перекреститься, но его одолел сильнейший позыв рвоты. Из узенького прохода между домами появился небольшой отряд армии северян. Стук их сапог был совершенно не слышен из-за рева бушующего пожара и падающих перекрытий. Предводитель отряда подошел к монваланцам. Он был крепко сложен, имел лисье лицо и совершенно невыносимый взгляд.

— Я так понимаю, что о приказе вы уже знаете?

— Каком приказе? — не понял Беренже. Нижняя часть лица северянина, не прикрытая стальной личиной, искривилась в презрительной ухмылке.

— Приказано убивать всех безо всякой пощады. Легат сказал, что все они должны погибнуть потому, что посмели нам сопротивляться. Всю добычу приказано свозить в лагерь. Распоряжение самого де Монфора. А если поймают того, кто спешит побыстрее набить свои собственные карманы, его ждет такая же печальная участь, как и вот этих ублюдков.

Он потянул шелковый отрез из-под убитых. Темно-красное пятно поплыло по искрящейся ткани. Погрузив отрезы на лошадь, командир северян вернулся к Монваланам с бурдюком вина.

— Ну и работенка. Так сушит, — заметил он, предлагая выпить Раулю и Беренже.

Рука молодого де Монвалана мгновенно метнулась к рукояти меча, но отец сумел вовремя ее перехватить.

— Нет, большое спасибо, но у нас есть свое, — как можно вежливее ответил он, не желая усугублять ситуации.

— Что, желудок слаб для моего пойла? — рыцарь выдернул деревянную пробку и как следует приложился к бурдюку. Вино залило его подбородок подобно струйкам крови. — Покрепче затягивайте ремешки, ребята. Все это еще только цветочки. — В его тоне чувствовалась нахальная издевка. Заткнув бурдюк, он оседлал коня, преднамеренно возложив руку на рукоять меча.

— Мы уж позаботимся, чтобы приказ был выполнен в точности, и проверим сами остальные дома.

Пальцы Рауля дрогнули, он почувствовал, как отец еще сильнее сжал его запястье.

— А что, вы имеете что-то против? — продолжал издеваться северянин. Ухмыльнувшись, он обвел взглядом свой отряд.

— Нет, — проглотил застрявший в горле комок Беренже и, прежде чем Рауль успел что-либо сделать, пнул Фовеля мыском сапога в живот. Жеребец инстинктивно встал на дыбы. Беренже постарался держать своего коня как можно ближе к Раулю, чтобы у сына было меньше пространства и он побыстрее покинул место возможной стычки. Смех северян все еще отдавался в его ушах. Рауль обратил к отцу свое искаженное яростью лицо.

— Ты бы им еще задницу полизал, — прошипел он. — Мне стыдно носить фамилию де Монвалан.

Беренже наотмашь ударил сына кольчужной перчаткой.

— Не смей судить меня, мальчишка! — прохрипел он. — Ты ведешь себя, как несмышленый юнец, и тем самым позоришь наш славный род. Только что ты чуть было не погиб из-за пустяка. Из-за какой-то пары вздорных оскорблений. О господи, да он бы тебя с первого удара положил!

Тяжело дыша, сын и отец уставились друг на друга. Бивший вдали колокол внезапно смолк, и гнетущую тишину разорвал решительный голос Рауля:

— Я больше не могу принимать участие в этой мерзкой бойне! — Он тут же поспешил развернуть Фовеля.

— Куда ты собрался?! — крикнул Беренже.

— Домой, и если меня теперь объявят изменником, значит, так суждено!

— Рауль, заклинаю тебя не во имя божье, а ради любви близких, остановись и как следует подумай! — в отчаянии прокричал Беренже. — Все, что происходит здесь, противно мне точно так же, как и тебе, но это как раз и есть лишний повод, чтобы оставаться в рядах войска де Монфора.

Рауль продолжал скакать прочь, делая вид, что ничего не слышит. Беренже пришпорил коня ему вслед.

— Что будет с замком Монвалан, если ты дезертируешь именно сейчас? Что будет с мамой, Клер и твоим еще пока не родившимся ребенком?! Ты хочешь, чтобы с ними произошло то же самое, что и с этими несчастными?!

Рауль остановил коня у высокой монастырской стены.

— Можешь оставаться с Монфором, если сможешь, — промолвил он, тяжело дыша. — Откажись от меня, усынови моего сына, делай, что хочешь. Выбор за тобой, а я свой выбор уже сделал.

Беренже хотел было ухватить лошадь Рауля под уздцы, как из-за высоких стен обители донеслись душераздирающие крики о помощи, заглушаемые похотливыми стонами северян. Рауль обнажил свой меч. Сквозь пролом монастырских ворот он въехал в хорошо ухоженный сад. Но далее царил полный хаос; Кельи обители уже были охвачены пожаром. Церковная утварь была горой свалена во дворе. Неподалеку стояла телега с двумя запряженными в нее быками. Солдаты спешно загружали ее награбленной добычей. Монашек согнали в угол монастырской стены, и Рауль успел заметить, как они стараются прикрыть своими телами детей, прибежавших в монастырь в надежде на спасение.

Издававшие громкий регот крестоносцы шутя покалывали их кольями, делая при этом неприличные жесты. Громче всех кричала одна женщина, которую уже успели оттащить от остальных. Один солдат держал ее за руки, в то время как другой пытался раздвинуть ей ноги. Подоспевший к ним третий северянин уже спешно снимал портки. Кровь Рауля вскипела от праведного гнева. Ничего не соображая, он пришпорил Фовеля и поскакал прямо на воина, собиравшегося совершить насилие. Молодой де Монвалан с силой обрушил свой меч, почувствовав как, разрубив панцирь, он мягко вошел до кости в плоть. Крови было много, но в глазах у Рауля и так все было красным, так что он почти не обратил на это никакого внимания. Выдернув меч, он развернул Фовеля и ударил второго крестоносца, попытавшегося метнуть в него копье. Затем прошел через третьего. А в это время его отец, войдя в обитель во главе монваланского отряда, уже вступил в бой с людьми де Монфора.

Крестоносец, сидевший на телеге, хлестнул бичом по спинам быков. Животные рванули вперед, и окованные железом колеса заскрипели по земле монастырского подворья. Рауль, пришпорив Фовеля, бросился наперерез, преградив путь телеге. Его сердце выскакивало из груди, а во рту пересохло.

Возница, спрыгнув с телеги, бежал прочь настолько быстро, насколько позволяли его латы. Рауль не стал его убивать. Телега с церковной утварью была куда дороже жизни этого труса. Привязав Фовеля к телеге, Рауль сел на место крестоносца. Время от времени ему приходилось править телегой в замке Монвалан, в особенности во время сбора урожая, но это было лишь частью мальчишеских забав, давно позабытых летних радостей. Теперь, перед лицом смертельной опасности, его прошиб холодный пот. Развернув телегу, Рауль подъехал к перепуганным монашкам. Некоторые из них бились в истерике, но куда страшнее было смотреть на тех, что застыли подобно каменным изваяниям. Беренже уже слез с седла и, зажав ладонью грудь, беседовал со старой монахиней, скорее всего, с настоятельницей обители.

— Ты ранен? — Ярость Рауля сменилась глубоким состраданием. Беренже с трудом улыбнулся.

— Да ничего, ерунда. Слегка царапнуло мечом по ребрам. Кольчуга разрублена, а вот ребра целы.

Не будучи убежден в искренности его ответа, Рауль кивнул в знак согласия.

— Мы не можем оставить здесь этих женщин. Ты же знаешь, что их ждет. Если они спрячутся в телеге, а я накрою сверху рогожей, никто их не увидит. Если даже нас кто и остановит, я скажу, что де Монфор приказал их доставить лично для забав своей охраны. — Ему не понравилось, как судорожно хватает ртом воздух Беренже. — Может, тебя тоже отвезти вместе с ними?

— Да нет же, все это ерунда, я уже сказал тебе! — в раздражении отрезал Беренже и, повернувшись к монахине, продолжил: — Сестра Бланш, вы понимаете, о чем говорит мой сын? Мы постараемся вас спасти.

— Да, я все поняла, — холодно ответила настоятельница. Она стояла, гордо подняв голову, и черты ее лица выдавали благородство происхождения. Несмотря на все кошмары сегодняшнего дня, она по-прежнему сохраняла достоинство и некоторую изящность.

— Мы проповедуем веру катаров, — промолвила она. — Не знаю, имеет ли для вас это какое-либо значение.

Беренже покачал головой, прочертив в пыли полоску краем сапога.

— Я привечаю катаров в своих владениях и ничего не имею против вашей веры.

— И на попятную мы не пойдем. — Рауль вызывающе посмотрел на отца.

— Нет, — с трудом ответил Беренже, ощущая смертельную усталость.

— У нас есть сестринский приют в Нарбонне, — продолжила монахиня. — Если нам удастся выйти за городские ворота, мы сможем укрыться там. — Ее нижняя губа судорожно задрожала, и ей с трудом удалось себя сдержать. — Хотя одному Богу известно, как долго мы сможем оставаться там в полной безопасности. Ну как могут люди, именующиеся христианами, творить подобное?

— Они просто называют себя христианами, но на самом деле таковыми не являются, — заметил Рауль. — Передайте то, что мы вам сказали остальным. Чем быстрее мы уедем отсюда, тем лучше.

Кивнув в знак согласия, настоятельница отправилась к своим монахиням.

— Вне всякого сомнения, теперь мы точно изменники, — с мрачным видом процедил Беренже. — И нас будут преследовать точно так же, как и этих несчастных женщин.

— А ты можешь возвращаться к де Монфору, — холодно бросил Рауль. — Я тебе мешать не буду. — Он указал рукой в направлении ворот.

Беренже отрицательно покачал головой:

— Я не могу. Моя совесть не дает мне покоя. — Он подошел к своему коню и вставил ногу в стремя. Дикая боль пронзила его тело, и он чуть было не лишился чувств.

— Папа! — Почувствовав неладное, к нему подбежал Рауль. Беренже с трудом повернулся к сыну. Лицо рыцаря стало серым, на лбу выступили крупные капли пота. Пытаясь из последних сил сохранить твердость голоса, он скомандовал:

— Ты будешь править телегой, а я возглавлю эскорт. Вперед! Быстрее!

Стараясь не думать о боли, Беренже оседлал коня. Прыгнув в телегу, Рауль хлестнул бичом быков. Впереди телеги пошла половина монваланского отряда во главе с Беренже. Вторая половина под предводительством рыцаря Ролана прикрывала телегу сзади. Монваланский отряд вышел из обители и направился вперед по охваченным пожарам городским улицам. Здания рушились на глазах, разбрызгивая во все стороны огненные сполохи. Обезумевший от боли и страха домашний скот метался по тесным закоулкам. Точно так же вели себя и люди, то и дело падавшие под ударами мечей, копий, булав, топоров и кинжалов.

У городских ворот де Монфор выставил заслон, следивший, чтобы Безье покидали лишь солдаты армии северян. Скрещенные копья преградили путь монваланцам.

— Ну и куда мы собрались? — бросив недобрый взгляд на Беренже, спросил старший сержант.

Беренже сделал вид, что с трудом понимает его речь, и стал пояснять на сильно ломаном норманнском:

— Нам сказали доставить к ночи в лагерь женщин. Чтобы солдатам было чем позабавиться. — Он указал рукою на телегу, после чего водрузил ладонь на рукоять меча. — Личный приказ господина де Монфора.

— Женщины для солдат, так, что ли? — неприятная улыбка скривила рот воина. — Впервые об этом слышу. Ребята возьмут себе какую хочешь юбку в городе, и мне не поступало приказа пропускать из Безье какой-либо груз вроде вашего.

— Это специальный заказ для командиров господина де Монфора. — Беренже бросил гневный взгляд на Рауля, вновь потянувшегося за мечом.

— Ну-ка, давай сперва на них посмотрим.

Сержант подошел к телеге. У Беренже в глазах почернело от боли. Он стал задыхаться, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание. Сержант, отбросив попону, посмотрел на вцепившихся друг в друга женщин и детей.

— Так это не… — начал было сержант, но охотничий нож Рауля, вонзившийся ему в глотку, заставил его заткнуться.

Алые брызги горячей крови полетели во все стороны. Рауль пнул ногой забившееся в конвульсиях тело и, выдернув нож, передал его женщинам. Он еще мог им пригодиться. Затем, схватив щит и замахнувшись мечом, он стал в боевую позицию. Вверх, вниз, парируй, руби, разворачивайся, подставляй под удар щит, левая нога впереди, правая отставлена чуть назад. Все это он помнил еще по учебным ристалищам. Однако знания Рауля не шли ни в какое сравнение с боевым опытом северян. Он чувствовал, как в его груди бешено забилось сердце. Нападавший воин ударил сверху, явно намереваясь отрубить Раулю ногу по колено. Молодой де Монвалан успел отскочить в сторону. Лезвие звякнуло о металл, слегка задев поножи. Рауль пошатнулся, однако доспехи выдержали. Рауль рубанул нападавшего, также целя в ноги. Солдат отразил удар щитом, и в этот момент Рауль обрушил свой собственный щит на его голову. Через мгновение меч Монвалана уже вспорол живот несчастного. Северянин упал, но предсмертный вопль сорвался отнюдь не с его губ. Рауль, обернувшись, успел заметить, как один из дозорных сбросил с коня его отца.

— Нет! — закричал он, отбивая очередной удар.

Выбив щитом оружие из руки очередного нападавшего, Рауль обрушил на него свой меч. Черная кровь забила фонтаном, когда разрубленный до подбородка северянин рухнул на землю. Подбежав к телу отца, Рауль заскрежетал зубами и стал яростно отбиваться от наседавших на него нормандцев.

Но тут к нему на подмогу пробились Ролан и Жиль, и спустя минуту оставшиеся в живых дозорные де Монфора уже бежали прочь. Сорвав свои доспехи, Рауль встал на колени возле сраженного Беренже.

— Папа! — он снял шлем с его головы. Лицо отца посерело, губы и кончики ушей отливали синевой. Глаза ввалились, выражая безумную боль и страдание. Дыхание то и дело прерывалось.

— Папа, куда тебя ранили? — Он лихорадочно развязал стянутую на груди Беренже кольчугу.

— Нет, нет, — прошептал отец. — Эта боль идет изнутри … моя грудь.

Сестра Бланш слезла с телеги и осторожно коснулась рукой плеча Рауля.

— Я знаю, какие ему дать травы. Это облегчит его дыхание.

— Он что, умирает? — спросил Рауль, взглянув на нее ничего не видящими глазами.

— Думаю, да, хотя я не врач. И потом, всегда остается надежда и утешение в молитве.

— Молитва! — заорал Рауль, словно это было какое-то ругательство.

— Успокойся, — промолвила монахиня, — ведь этот человек осквернил слово Божье… Молитва все равно доходит до Господа…

Рауль не слушал ее, все его внимание сосредоточилось на отце, который уже потерял сознание.

— Ролан, бери отца за ноги, положим его в телегу, — скомандовал Рауль.

Очень осторожно они подняли Беренже и положили его среди женщин. Сестра Бланш принялась снимать доспехи со сраженного рыцаря. Рауль утер заливавшие глаза пот и слезы кожаным обшлагом перчатки и уселся на место возницы править быками. Теперь главное было благополучно миновать внешние заслоны де Монфора и пробраться на безопасную территорию между Нарбонной и тем адом, в который превратился некогда цветущий и гордый городок Безье.

ГЛАВА 12

Обитель — цитадель тамплиеров в Безу, 1209 г.

Гостиный двор при замке-обители тамплиеров в Безу был обширен и полон всевозможных удобств. После месячных скитаний вместе с Кретьеном и Матье по убогим хижинам, разрушенным горным фортам, пещерам и лесным полянам, Брижит просто обрадовалась настоящему уюту. Здесь по крайней мере она сможет как следует отдохнуть и поднабраться сил. Мерцающий камин, запах свежего хлеба, ложе, застеленное свежими простынями, и теплые шерстяные одеяла — все это теперь казалось ни с чем не сравнимой роскошью. У врат замка их встретил пожилой тамплиер и, после того как они распаковали свои пожитки и смыли пыль со своих ног, провел их в трапезную отобедать с приором.

Обед был простым, но сытным. Запеченную в тесте рыбу подавали с острым соусом, а маленькие куски золотистого хрустящего хлеба запивались местным изысканным вином. Брижит была оказана честь преломить хлеб и прочитать молитву перед началом трапезы. Приор вполне мог быть главой цитадели обители монахов-воинов, давших обет безбрачия. Девушка знала, что в самых своих тайных церемониях тамплиеры провозглашают, что Богиня родилась задолго до Бога. Она была Иштар, Изидой и Астартой, она была девой Марией и Магдалиной. Так что если тамплиеры и сохраняли безбрачие, то не потому, что боялись осквернить свое тело, а из-за благоговейного страха перед Богиней.

Брижит почувствовала, как сила их веры незримо окутывает ее Душу. Для крестьян она была простой целительницей, для римской церкви — смертельным врагом. Для тамплиеров она являлась потомком Марии Магдалины, которой они поклонялись. «А кто я себе? — раздумывала Брижит, запивая хлеб вином. — Кто же я себе самой?»

Когда блюда были убраны со стола, приор поставил на стол тяжелый кедровый ларь и открыл его висевшим на шее ключом.

— С тех пор как вы были здесь в последний раз, мы приобрели еще одну книгу, — свои слова он в основном адресовал Матье. — Быть может, вы захотите переписать ее, пока будете гостить у нас.

С бесконечным благоговением приор осторожно извлек из ларца фолиант в кожаном переплете. Матье принял книгу из рук приора и стал ее внимательно разглядывать. Обложка была сделана из выделанной кожи и инкрустирована вставками из папируса и крохотными золотыми крестами, заключенными в окружности. Сами страницы были сделаны из двухслойного папируса. Судя по почерку эту работу делал грек, хотя язык явно был не греческим, а коптским. Кретьену тоже стало любопытно, но в отличие от Матье руки у него не затряслись, а глаза не загорелись лихорадочным блеском. Кретьен от природы обладал даром красноречия, он умел привлекать к себе сердца и души простых людей. Суть мудрых книг, подобных этой, он упрощал до вещей, понятных каждому.

— И о чем в ней говорится? — поинтересовался он.

Украшенный перстнем палец на искалеченной правой руке Матье задрожал на строке древнего письма.

— Это, так сказать, не признанный официальной римской церковью апокриф. — Он поднял глаза на Брижит. — «Житие Марии Магдалины».

Брижит подошла поближе, чтобы получше рассмотреть книгу, в которой должны были быть доказательства того, что все славные предки, о которых она столько слышала от матери, жили на самом деле. Впрочем, в отличие от Матье Брижит не требовалось книжных доказательств. Она сердцем знала, что все то, о чем ей когда-то поведала Магда, — правда. К тому же сейчас ее одолели недобрые предчувствия. Хотя это был июльский вечер и воздух был теплым, как парное молоко, Брижит знобило от холода.

Вкрадчивый голос Матье, разбиравшего коптские письмена, звучал откуда-то издали, и, когда девушка посмотрела на книжника, его фигура как бы затуманилась.

— И Мария Магдалина, пресвятая родственница Спасителя, бежала в большом страхе за жизнь свою и за жизни своих дочерей, ибо преследовали их за то, что близко знали они Его и учили народ правде о Нем. И бежали они ночью из дома своего, и прибыли вместе с родственником своим Иосифом Аримафейским к берегам Бригантиума, где обрели пристанище.

Неторопливую речь Матье прервал громкий стук в дверь. Приор сам пошел разузнать, в чем дело, в то время как насмерть перепугавшийся Матье быстро закрыл книгу. После напряженной паузы приор, пробормотав слова приветствия, впустил в трапезную молодого тамплиера.

— Люк! — воскликнула Брижит. Его лицо и одежда посерели от дорожной пыли. — Люк, что стряслось?!

Его черные глаза ничего не выражали от усталости.

— Город Безье пал под натиском де Монфора, — промолвил молодой рыцарь, переведя взгляд с Брижит на Кретьена. — Там устроили настоящую бойню, и весь город охвачен пожаром.

У Брижит перехватило дыхание. Сейчас она почувствовала себя так, будто промерзает до самых костей на январском ветру. Еще до того как Люк открыл рот, девушка знала, о чем он ей сообщит. Ибо глазам ее уже представали жуткие разорения непокорного городка. Кретьен закрыл лицо ладонями. В течение тридцати лет, до того как он избрал путь катара, Безье был его родиной.

— О господи, — прошептала Брижит, и на глазах у нее выступили слезы. — Какой ужас! — Она принялась успокаивать потрясенного книжника.

В ту ночь было полнолуние. Брижит, лежа на залитой тусклым светом кровати, не могла не думать о молодом де Монвалане. Признаться, со времен визита к Жеральде Лаворской мысли о Рауле ее не посещали. Правда, он часто ей снился, но поскольку Жеральда часто говорила о Монваланах с большой признательностью, это было неудивительно. Брижит почему-то была уверена, что Рауль сыграет определенную роль в ее жизни. Одно время девушка верила, что он избран судьбою, дабы стать отцом ее будущего ребенка, но шли годы, а их пути по-прежнему не пересекались. По правде говоря, она уже собиралась окончательно о нем забыть. И тут ее внутреннему взору вновь предстал его образ.

Она вспомнила вновь о том видении, что посетило ее на стенах Монвалана. Волны бушующего пламени и окровавленный меч. Он точно был в Безье, сейчас она была уже абсолютно в этом уверена, но вот что с ним теперь, это оставалось неразгаданной тайной. При мыслях о Рауле ее сердце забилось чаще. Она вновь восхищалась его потрясающей жизненной силой, ярким блеском глаз, белоснежной улыбкой. Он точно не убит, иначе она не смогла бы столь ясно его видеть. Брижит закрыла глаза и попыталась расслабиться, ее мысли сконцентрировались на жизненной силе Рауля де Монвалана.

* * *

Беренже наконец-то открыл глаза. Поначалу его окружала полная тьма, но спустя некоторое время он различил огненные отблески тускло горевшей глиняной масляной лампы. Струи лунного света, пробиваясь сквозь решетчатые ставни, отбрасывали клетчатую тень на лежавшее в ногах одеяло. Воздух был тяжел и неподвижен от летнего зноя, а комнату наполнял некий незнакомый Беренже довольно пугающий звук.

Лишь спустя несколько минут он сообразил, что именно так теперь работают его легкие, впуская и выпуская свистящий воздух подобно старым изношенным мехам.

Где он? Но поначалу он ничего не узнавал. Ни замок, ни лагерь. Боль была просто невыносимой. Чудовищная тяжесть давила на грудь. Он попытался хоть что-то вспомнить, однако все было напрасно. Внезапно Беренже ощутил какое-то движение в окружавшей его темноте. Черный силуэт в рясе, шепчущий какие-то слова. На мгновение рыцаря охватил животный ужас, и он уже ощущал, что сейчас к нему повернется оскалившийся в улыбке череп, и он увидит зажатую в костлявых пальцах косу. Но тут свет лампы упал на лицо склонившейся над ним женщины, и Беренже наконец-то признал сестру Бланш, ту самую, которую он вместе с Раулем спас во время разгрома Безье.

— Где я? — спросил он едва слышным шепотом. — Где мой сын?

Монахиня наклонилась поближе. На темно-синей рясе блестела серебряная цепь. На ней висел небольшой медальон в виде летящей голубки.

— Вы находитесь в обители Магдалины, что близ Нарбонны, — ответила Бланш. — Ваш сын и верные вам рыцари тоже здесь. Если б на то не было необходимости, он бы ни за что не покинул вас. Просто он уже засыпал от усталости, и потому я решила посидеть вместо него.

Беренже изо всех сил пытался сфокусировать свой взгляд на фигуре монахини, но ничего не получалось. Веки закрывались сами собой, а давящее чувство в груди стало просто невыносимым.

— Пейте, — сказала Бланш, поднося к его губам чашу. — Вам сразу же станет легче. — Ему удалось сделать два или три маленьких глотка. Питье было столь горьким, что будь у Беренже силы, его наверняка бы стошнило.

— Как долго я уже нахожусь здесь? — спросил рыцарь, бессильно уронив голову на подушку.

— Мы прибыли сюда в полдень после двух дней пути.

Беренже сморщил лоб, пытаясь хоть что-то вспомнить, но опять-таки безуспешно. Он помнил лишь ослепивший его яркий свет, затем такую же по силе боль, судорожное дыхание и нарастающую тьму.

— Остановили нас только раз, — продолжала Бланш. — Да и то, к счастью для нас, то были солдаты из Тулузы и они позволили нам беспрепятственно проехать дальше. А потом на дороге нам встречались одни лишь беженцы.

Беренже слушал ее молча. Можно ли хоть где-нибудь сейчас укрыться от Монфора и Сито? В покрытых пещерами горных склонах Арьежа и Севенн? В Каталонии? Само собой, только не тулузцам и монваланцам. Вероятно, Юг умирал сейчас точно так же, как и он сам. Культура, яркие краски, плоды просвещения — все это было убито морозным ветром с Севера. Беренже беспокойно заворочался. Конечно же, питье притупило боль, но он был не настолько глуп, чтобы поверить в то, что и впрямь выздоравливает. Каждый вздох давался с трудом, а в глазах по-прежнему было черно.

— Мой сын, — прошептал он. — Пожалуйста, приведите его.

Монахиня поставила чашу на грубо сколоченный буфет. В ее взгляде мелькнуло волнение. Молча кивнув в знак согласия, она поспешила прочь. Беренже, закрыв глаза, стал из последних сил цепляться за жизнь.

— Папа? — испуганный юный голос вернул рыцарю сознание. С трудом приоткрыв глаза, он посмотрел на сына. Мальчик показался ему забрызганным кровью. Нет, нет, не мальчик. Мужчина. Впрочем, это, наверное, игра бликов пламени. Он попытался набраться воздуха, чтобы успеть сказать самое главное.

— Ты должен немедленно вернуться в Монвалан… Возглавить оборону замка… Твоя мать… Клер. Постарайся спасти их, если дело дойдет до самого страшного.

Видя, с каким трудом отцу даются слова, Рауль ощутил ужас, сострадание и одновременно приступ бешеной ярости.

— Мы выезжаем на рассвете, — сказал он.

— Не стану тебя задерживать. — Рот Беренже искривился в болезненной улыбке. — Если мне суждено пережить рассвет, ты должен бросить меня здесь.

— Но, папа!

— Поэтому попрощаемся сейчас. — Беренже попытался оторвать голову от подушки, но последние силы уже покидали его. — Скажи… скажи маме… чтобы она помнила те лучшие годы, что мы провели вместе… и пусть не вспоминает о плохом.

Рауль разрыдался и не столько от понимания того, что отец его умирает, а потому, что все, в чем он был прежде уверен, теперь уничтожила война. Не в силах более сдерживаться, он обнял отца.

— Всю свою жизнь, — шептал Беренже, — я старался быть добрым христианином. Но вот, думаю, что сейчас, перед лицом смерти, мне бы хотелось принять консоламентум.

Рауль был потрясен. Консоламентум являлся катарским вариантом последнего причастия. Этот обряд очищал Душу и готовил верующего к жизни вечной, а потому к нему прибегали лишь в случае близкой смерти или крайне опасной болезни. Однако принять последнее причастие для католика означало прямую дорогу в Ад.

— Папа, ты что, серьезно?

Беренже слабо улыбнулся:

— Я видел… Свет. — Свет и впрямь был столь ослепителен, что умирающий рыцарь уже почти ничего не различал. — Эта монахиня… приведи ее.

Озадаченный Рауль отошел от смертного одра. В течение своей жизни Беренже проявлял к катарской вере лишь праздное любопытство. Быть может, потому, что сейчас он никак не мог исповедаться у католического священника, он искал утешение в обряде иной веры. А может, он решил в последний раз проявить непокорность.

Сестра Бланш ждала за дверями, читая вслух затертый список Нового Завета.

— Все кончено? — спросила она.

— Нет, — покачал головою Рауль. — Он решил принять консоламентум.

Монахиня не удивилась. Закрыв писание, она тихо промолвила:

— Я видела такое уже много раз. Близость смерти открывает наши духовные глаза.

Рауль позавидовал ее уверенности. Душа его была неспокойна, и он не знал, что же ему теперь делать. Монахиня бесшумно прошла в комнату, где лежал отец. Потерев руками слипающиеся глаза, Рауль рухнул на стоявший в сенях стул и тупо воззрился на входную дверь. Она была затянута домотканой занавеской, предохраняющей это простое крестьянское жилище от сквозняков. На вбитом в стену гвозде висел шерстяной плащ, в углу беспорядочной кучей громоздились ивовые корзины. Эти предметы быта простых землепашцев говорили о простой жизни, ставшей теперь для него сказкой из давно прочитанной книги. Сегодняшней реальностью стало его ноющее немытое тело, запекшаяся кровь на доспехах, исполненный ужаса крик ребенка, когда они неслись на разбитой телеге по залитой звездным светом дороге к Нарбонне. Отец его умирал.

Он слышал бормотание сестры Бланш, но голос отца был уже так слаб, что расслышать его из-за закрытой двери было невозможно. Рауль ощутил духоту затхлого непроветриваемого помещения липким от пота телом.

Но вдруг случилось чудо. Занавеска входной двери дрогнула, и дверь распахнулась настежь. Рауль глазам своим не поверил. От внезапно охватившего его ужаса кровь застыла в жилах. Но когда он заметил, что дрогнувшая занавеска и распахнувшаяся дверь как бы проецируются на закрытую на засов дверь и неподвижное домотканое полотнище, ему и вовсе стало не по себе.

— О господи, — только и успел прохрипеть он, когда все вокруг озарилось невероятным дивным светом. Ему захотелось вскочить со стула и бежать куда глаза глядят, но это фантастическое сияние просто его парализовало. Легкий холодный ветерок коснулся лица, взъерошив волосы Рауля… И вдруг она оказалась рядом с ним в ореоле света, женщина его снов, черные как смоль волосы трепетали на ветру, бриллиантовые глаза пристально смотрели в глаза молодого рыцаря. Рауль инстинктивно вжался в спинку стула. На ней была белая рубаха, а на шее красный шнурок с круглым медальоном. Она тряхнула копной великолепных волос, и Раулю показалось, будто он различает в отдельности каждый волосок. Не будь он так перепуган, то наверняка, протянув руку, непременно бы их коснулся. Казалось, она смотрит ему прямо в Душу. Это было как ледяное пламя. Рауль закричал, но с его губ не сорвалось ни единого звука.

— Тебе нечего бояться, Рауль де Монвалан, — несмотря на столь суровую внешность, у нее был довольно-таки нежный и вполне заурядный голос.

— Кто вы? — с трудом пролепетал он. — Откуда вы знаете мое имя?

— Мы уже встречались прежде, на твоей свадьбе. Ты же наверняка помнишь.

Застонав, Рауль закрыл глаза. Ему показалось, что он сходит с ума. Яркий свет все равно пробивался сквозь опущенные веки, и тогда он закрыл лицо руками.

— Нет, нет, это вовсе не твое больное воображение, — звенел в ушах ее голос. Рауль опустил ладони.

— Да, я тебя помню. Что ты здесь делаешь?

Она была исполнена какой-то неземной красоты, словно богиня. Интересно, а бывают ли у богинь родинки? А у нее на щеке одна была, но она лишь подчеркивала совершенство линий ее лица. А глаза. Рауль и представить не мог, что серый цвет может иметь столько оттенков.

— С тех пор как узнала про Безье, я решила тебя отыскать. Но я знала, что ты здоров и невредим. Я часто думала о тебе.

Рауль все еще никак не мог оправиться.

— Я ничего не понимаю!

— А тебе и не надо ничего понимать, — промолвила она, заглянув в ту комнату, где сестра Бланш склонилась над умирающим. — Отец твой присоединился к Единому Свету, — в ее голосе ощущалось сочувствие. Она протянула руку. Он не почувствовал, как она коснулась его лица, просто ощутил легкое покалывание, когда ее сила вошла в него, восстановив прежнее равновесие и энергию.

А потом она просто исчезла. Призрачная дверь, спроецированная на настоящую, захлопнулась, слившись с нею. В воздухе все еще продолжали мерцать остатки молочного цвета. Рауль проглотил застрявший в горле комок. Ему очень захотелось выпить. В особенности довольно крепкого гасконского. Интересно, есть ли у катарских монахинь такое вино или они его отвергают по соображениям веры? Он встал. Хоть его до сих пор и знобило, прежней усталости уже не ощущалось, а свинцовая тяжесть покинула его тело. Пройдя в комнату, где лежал отец, он уже знал все еще до того, как сестра Бланш хоть что-то успела ему сообщить. И то, что на лице мертвого Беренже застыла улыбка, не стало для Рауля большим сюрпризом.

Брижит вновь вернулась в свое тело, и ей так необычно было опять ощущать его тяжесть. Разгладив ладонями грубую домотканую холстину, она ощутила легкое покалывание соломы, которой был набит матрас. Вздрогнув, она повернулась на другой бок. Все ее мысли по-прежнему занимал Рауль де Монвалан. Он все еще волновал ее. Она видела глубину его отчаяния и смятения и понимала, что может ему помочь. Но совесть вновь напомнила девушке, что на свете еще так много людей, которым ее помощь нужна куда больше, чем Раулю.

— Но тут уж выбор будет за мной, — промолвила она, глядя на закрытые ставни.

Она ждала, когда же сквозь них пробьются первые лучи рассвета.

ГЛАВА 13

Монвалан, июль 1209 г.

— А вот, моя госпожа, орлиный камень из самого Катэ. Талисман, проверенный веками. Он очень облегчает роды.

Торговец протянул женщинам бурый камень яйцевидной формы. Вершину овала сжимали четыре золотых орлиных когтя, на которых крепилось кольцо. Через кольцо был продет бархатный шнурок, так что в час необходимости этот талисман можно было привязать к запястью.

Беатрис взяла амулет и стала с любопытством его рассматривать.

— Точь-в-точь такой я заказывала Беренже, когда была беременна Раулем, — обратилась она к Клер. — Но ты знаешь, каковы мужчины. Он все время забывал, а когда вспомнил, то было уже поздно. Рауль родился на месяц раньше положенного срока. И все произошло так быстро, что времени на орлиный камень или что-либо подобное просто не хватило. — Задумавшись о чем-то своем, она передала безделушку Клер.

— Сколько вы за нее хотите? — спросила Клер, стараясь изо всех сил сохранять полное безразличие.

Торговец назвал какую-то совершенно безумную сумму и несколько раз поклялся, что камень был доставлен по шелковому пути из далекого Катэ, земли, где до сих пор обитали драконы. Тут его красноречию не было предела. Его байки были вполне забавны, к тому же хоть как-то отвлекали женщин от тревог и забот. Предложив барышнику менее трети того, что он запросил, Клер положила камень себе на ладонь. Он был гладким и холодным на ощупь, а его сердцевина искрилась крохотными золотыми блестками.

Она уже была на шестом месяце беременности, и в течение нескольких недель ребенок двигался в ее чреве. Слабое трепыхание с каждым днем становилось все сильнее. Клер сшила себе новые просторные рубахи и стала собирать все необходимое для младенца. Тошнота и усталость первых месяцев сменилась непоколебимым покоем ожидания.

Иногда, сидя за шитьем в палатах, где прежде они жили вместе с Раулем, она представляла крохотное беспомощное тельце у себя на руках. Порой глаза младенца виделись ей такими же ярко-голубыми, как у Рауля, порой карими, как у нее. То это был мальчик, то девочка, прекрасная, темноволосая. Но иногда Клер одолевал страх, так как впереди ее ждала полная неопределенность. Вернется ли Рауль домой к родам? Вернется ли он вообще? Каким будет их будущее? Она знала, что беременной женщине нельзя волноваться, иначе это отразится на здоровье ребенка, но избавиться от постоянной тревоги сейчас было невозможно.

Порой до них доходили случайные письма от Рауля и Беренже, но в этих посланиях говорилось в основном о какой-то ерунде, ничего страшного или пугающего. И Клер, и Беатрис поняли, что либо мужчинам и впрямь не о чем было писать, либо они решили держать их в полном неведении, чтобы лишний раз не расстраивать и не огорчать. Если так, то они ошибались: тревоги женщин только усилились.

До замка Монвалан долетели слухи о кровопролитных сражениях между армией северян и силами Роже Тренсеваля. Но на странствующих купцов, приносивших известия о войне, особенно полагаться не следовало. Последняя новость заключалась в том, что крестоносцы осадили Безье. После этого наступила полная тишина.

Клер очнулась. Купец явно ждал от нее каких-то слов.

— Простите, не поняла, так что вы сказали?

— Госпожа, я предложил вам этот орлиный камень за восемь серебряных раймонов.

— Может, и не стоит больше торговаться? — она вопросительно посмотрела на Беатрис.

— Шесть и ни монеты больше, — отрезала свекровь. — Не верю я твоим сказкам про драконов.

Торговец, преувеличенно тяжело вздохнув, бессильно развел руками.

— Ну что же мне делать? До Тулузы путь неблизкий, и в дороге мне придется чем-то питаться, плюс дополнительные расходы на кожу для стоптавшихся башмаков. Прямо не знаю, что мне и делать, госпожа.

— Хватит врать-то! — прервала его Беатрис. — Однако в знак восхищения твоим богатым воображением я позволю переночевать в замке. Дворецкий заплатит тебе, хорошо накормит и проведет в свободную комнату.

— Благодарю вас, моя госпожа. — Торговец отвесил глубокий поклон сперва Беатрис, а затем Клер. — Дай вам Бог прекрасного здорового ребенка, — заметил он, подмигнув будущей матери.

«Вот плут», — улыбнувшись, подумала Клер и, поблагодарив купца, направилась к лестнице, чтобы побыстрее спрятать орлиный камень в свою шкатулку. Но не успела она сделать и двух шагов, как обернулась и посмотрела на вход в залу. Сердце затрепетало в ее груди.

— Рауль! — подняв юбки и позабыв о приличиях, она метнулась через залу, чтобы утонуть в объятиях своего мужа. Она гладила его волосы, целовала, плакала. Крепко обняв Клер, он прижался лицом к ее щеке. Она чувствовала, как его тело сотрясают рыдания, слышала, как он со стоном произносит ее имя. Но когда он отпустил ее, Клер невольно отшатнулась от того, что увидели ее глаза. Именно так он будет выглядеть в старости, пугающий образ из будущего, несмотря на то, что ему всего лишь двадцать три. Ее пальцы нащупали торчащие нитки золотого шитья. Так оно и есть. Он сорвал нашитый крест, который она пришивала перед самым походом.

Спустя мгновение он уже посадил ее от себя по правую руку, обратив все свое внимание на мать, наблюдавшую за тем, как в трапезную проходят рыцари.

— О господи, — прошептала Клер. — Нет, только не это!

— Где твой отец? — обратилась к Раулю Беатрис.

— Мама. — Рауль протянул к ней руку. Она проигнорировала этот жест. Рыцари уже внесли в зал накрытые рогожей носилки. Глаза Беатрис расширились от ужаса.

— Нет, это неправда, — хрипло прошептала она. — Нет, нет, нет!

От ее голоса волосы Клер встали дыбом. И прежде чем она и Рауль успели хоть что-то предпринять, супруга Беренже поспешила по винтовой лестнице в башню. Закусив губу, Клер последовала за Беатрис.

Закрыв лицо руками, Рауль повернулся к опустившим глаза рыцарям.

— Отнесите господина Беренже в часовню, — устало промолвил он. Понурив голову, он пошел за женщинами, прекрасно сознавая, что чем быстрее ты бежишь от Смерти, тем скорее она тебя настигает.


* * *

Беатрис одолел неспокойный сон, вызванный маковым сиропом, добавленным Клер в ее вино.

— Сердце не выдержало, — прошептал Рауль, глядя на мать. — Эта война ее доконала.

Клер внимательно изучала своего мужа. Он мало что им рассказал, ну разве что отец не выдержал тяжести стального панциря в летний зной. Но судя по всему все это не было полной правдой.

Она заставила его помыться и как следует поесть. Освободившийся от доспехов, побритый и одетый в чистую голубую холщовую рубаху, он показался ей куда более знакомым. Но все равно это был уже не тот Рауль, которого она когда-то любила и с которым прожила два года в счастливом браке. Из Безье к ней вернулся чужак с суровым лицом. Когда она коснулась его руки, то нащупала мозоли, натертые рукоятью меча, а когда заглянула ему в глаза, они были пусты.

Рауль подошел к узкой амбразуре окна.

— Его кончина была далеко не легкой и быстрой, — промолвил он. — В течение двух дней я смотрел на то, как он умирает, прекрасно понимая, что бессилен хоть чем-нибудь ему помочь. — Увидев, с какой силой Рауль ударил кулаком о каменную стену, Клер испугалась. Она хотела подойти к нему, чтобы хоть как-то утешить, но, прежде чем она успела это сделать, он заговорил тихим чистым голосом. Все подробности бойни в Безье полились из него подобно хлынувшей из перерезанной артерии крови. Потрясенная Клер внимательно слушала рассказ о смерти, убийствах, и душа ее все более скорбела. Он говорил о тех, кого ему пришлось убивать, и она ощущала горькую радость в тоне его голоса. Что-то горячее заполнило ее рот. Задыхаясь, она побежала к стоявшему в углу горшку, ее стали одолевать приступы бурной рвоты. Рауль смолк. Когда она подняла голову, чтобы отдышаться, то, увидев, как он снова бьет кулаком в стену, окончательно поняла, что муж ее отныне стал ей совершенно чужим.

ГЛАВА 14

Монвалан, осень 1209 г.

Было жарко, очень жарко. И сполохи далеких зарниц ничуть не освежали воздуха. И даже толстые стены замка Монвалан были пропитаны жарой. Резная листва неподвижно застыла на фоне голубого и твердого как камень неба. Воздух был так неподвижен, что даже каждый выдох вызывал дрожащее марево.

Рауль лежал на кровати в своих покоях — совсем не в той опочивальне, которую делил с Клер в течение двух лет. Туда уже в течение месяца не допускали, поскольку подошло время родов. Она заперлась там вместе с горничными, мамой и повивальными бабками, вместе с заговоренными пеленами и орлиными камнями — всем тем, что обычно сопутствует процессу деторождения. Единственное, чего там не хватало, так это самого Рауля, и он подозревал, что упущение это преднамеренно. Молодой де Монвалан бросил взгляд на кусочек неба, видневшийся в узкой прорези окна. Голубое, твердое, пустое. Похоже, надежды не оправдались. Он мысленно вернулся ко дню свадьбы. Какой прекрасной тогда была Клер! Сколь страстно он ее желал. Но даже эти светлые воспоминания марал образ мерзкого Ото. Катары считали, что Ад здесь, на земле. Что жизнь мира сего — это что-то вроде клетки, в которой томится плененный дух, и Раулю начинало казаться, что, скорее всего, они правы. Но только не было у него твердой веры, чтобы смириться с судьбой с непоколебимым спокойствием.

Мучимый тяжелыми думами и липкой жарой, Рауль беспокойно заворочался на постели. Быть может, станет легче, когда родится ребенок. Быть может, рождение новой жизни заставит его забыть о смерти отца. А может, он просто глупец и хочет невозможного.

Три месяца после падения Безье были очень трудными. Мать была потрясена смертью отца и просто замкнулась в себе. Горе истощило ее, и теперь она уже не в состоянии была сдержать новые удары, которые ежедневно преподносила жизнь. Она облачилась в простое синее платье катарского покроя и пристрастилась к чтению манускриптов, присылаемых ей Жеральдой Лаворской.

Клер обрадовалась тому, что у нее хоть к чему-то стал проявляться интерес, и вскоре тоже приобщилась к чтению катарских писаний. Итак, его женщины, его семья нашли себе свое собственное убежище, захлопнув дверь перед самым носом Рауля. Неужели они не понимали, что ему тоже худо? А может быть, после того, что случилось в Безье, они просто не хотели его видеть.

Его грудь вздымалась и опускалась под мокрой рубашкой. Закрыв глаза, он пожелал, чтобы та, другая женщина его снов, пришла к нему. Порой она посещала его. Зыбкая тень Мечты. Он чувствовал на себе ее взгляд, то, как легко она задевает его кончиками своих распущенных волос, воздушные прикосновения ее рук. Душа ее ласкала его душу подобно голубиным крыльям. Но ее визиты были непредсказуемы и кратки и, кроме радости, только лишний раз тревожили его.

B последнее время лишенный брачной постели Рауль стал живо представлять себе не только ее глаза и волосы. Он думал о ее руках, ласкающих интимные части его тела, о нежных податливых губах. Как-то раз, обезумев от отчаяния, Рауль посетил один из публичных притонов Тулузы. Опытная шлюха с пониманием отнеслась к его беде. Молодые люди, жены которых были на сносях, частенько заходили в «мезон лупанар», двери которого в последний раз закрылись за ними девять месяцев назад.

Испытав физическое облегчение, но так и не сняв с души тяжелого камня, Рауль решил более туда не ходить.

А тем временем война бушевала на землях Тренсеваля. После краткой осады пал Каркассон. Городские колодцы высохли на небывалом зное. Правда, на сей раз горожан — катаров и католиков — оставили в живых. Просто все то, чем они прежде владели, перешло в собственность победителей. Граф Тренсеваль был захвачен в плен и помещен в темницу де Монфора. У графа остался наследник — двухлетний ребенок.

Нарбонне удалось спастись от полного уничтожения лишь после казни собственных еретиков. Среди них были и монахини, спасенные Раулем и Беренже в Безье. Все эти женщины погибли в страшных мучениях, их заживо сожгли на костре за их убеждения. В тот день, когда молодой Монвалан услышал об этом, вечером он направился в тулузский бордель. После того как шлюха покончила с ним, он напился до полного бесчувствия. Но когда открыл глаза в тусклый серый рассвет, все оставалось по-прежнему. Рауль думал, что детство его умерло в Безье, но он ошибся. Оно умерло в тулузском публичном доме брошенной на пол пустой флягой.

Рауль уставился на висевшую на шесте кольчугу. Ее ячейки сверкали, будучи как следует надраены смесью песка и уксуса. Рядом стоял прислоненный к стене меч. Инкрустированный ремень был намотан на ножны. Довольно мрачная компания. Каждый день он тренировался, нанося удары по деревянным чурбакам. Укреплял мышцы, о существовании которых прежде не ведал. Каждый день он объезжал с дозорными замок, проверяя слабые места в обороне. Порой его одолевало чувство бессмысленности напрасных стараний. Он взял на себя роль библейского Давида, решившего сразиться с Голиафом, но в отличие от легендарного героя Рауль не верил в чудеса.

Встав с кровати, он стянул с себя мокрую рубашку и, скомкав ее, вытер с тела пот. И вновь на глаза ему попалась рукоятка меча. Ее венчал бронзовый шар, а для того чтобы пальцы не соскальзывали, она была обмотана красными и желтыми нитями. Яркие пятна поплыли у Рауля перед глазами, и стена, у которой стояло оружие, превратилась в белое ничто. Краем глаза он увидел, как серебряное пламя лижет его кольчугу. Кровь застыла в жилах Рауля, и страх парализовал его тело. В ушах зазвучал чистый отчетливый голос: «Враги уже рядом. Будь бдителен». И вдруг на какое-то мгновение он увидел в бронзовом шаре рукоятки меча виноградник и рубящихся друг с другом конных всадников. Через секунду видение исчезло. Грудь саднило, Рауль с трудом сделал глоток воздуха, в его широко раскрытых глазах застыли слезы. С улицы долетала перебранка конюха с оруженосцем. Нет, нет, ему не показалось. Голос той женщины из снов по-прежнему звучал в его ушах. Она указала ему на меч и кольчугу и вовремя предупредила.

Натянув заскорузлую рубаху, Рауль крикнул слуг, чтобы они поскорее надевали на него доспехи. Когда он зашел в покои Клер, его встретила Изабель. Девушка явно удивилась, увидев его во всеоружии. Не говоря ни слова, Рауль прошел в комнату. Его мать как раз убирала в сундук постельное, и ему бросилось в глаза, насколько она похудела.

Клер сидела в узкой стрельчатой арке окна, читая какую-то книгу. Повивальные бабки, какие-то новые, незнакомые Раулю катарки в испуге уставились на него. То, что хозяин замка зашел в покои своей супруги с мечом и в латах, говорило о близкой беде. Сегодня на Клер не было вуали, а ее тугие косы были заколоты поверх головы, оставляя затылок открытым. Увидев Рауля, она вскочила, быстро захлопнув книгу.

— Почему на тебе доспехи? Что случилось?

— Похоже, беда пришла в наши владения. В земли наши вторгся карательный отряд северян.

— Ты уверен? — она внимательно изучала его лицо. — Тебе что, сообщили об этом дозорные?

— Нет, просто меня вконец одолели недобрые предчувствия, — еле слышно промолвил он.

— Понятно, — с сомнением констатировала Клер.

— Но разве ты не помнишь нашу первую брачную ночь? Мне тогда приснился сон, будто Безье охвачен пожаром, а нас разделило пламя. Разве сон этот не сбылся? — Взяв ее за плечи, он привлек ее к себе, но она невольно отпрянула, ощутив телом холодную сталь кольчуги.

— Смотри, насколько ты от меня отдалилась.

— Я отдалилась не от тебя, а от того, в кого ты потихоньку превращаешься! — ответила Клер, и глаза ее наполнились слезами. — Я вижу, как ты махаешь мечом во дворе, вижу, какое у тебя выражение лица, когда ты снимаешь шлем, и я начинаю бояться, что ты ничем не отличаешься от них.

— Если б ты с ними ближе пообщалась, ты бы такого не сказала, — раздраженно бросил Рауль. Отпустив Клер, он поспешил к дверям, дабы не наговорить еще более обидных слов, о которых ему потом придется пожалеть.

Закусив губу, Клер слушала, как звенят его шпоры. Когда он уже подошел к дверям, она крикнула:

— Рауль, будь осторожен!

Он остановился и, тяжело вздохнув, повернулся к ней. Его лицо абсолютно ничего не выражало.

— Береги себя, — тихо промолвил он.

Они посмотрели друг на друга, но никто из них так и не двинулся навстречу. Клер гордо подняла голову, но слезы засверкали на ее ресницах. Мышцы, поддерживающие ее чрево, болезненно напряглись. Рауль потупил взор и отвернулся. Проглотив застрявший в горле комок, она смотрела на то, как он уходит. Ей стоило большого труда держаться прямо. Дверь захлопнулась. Измученная перенапряжением и невыразимым чувством потери, Клер разрыдалась. Казалось, всхлипы ее доносятся из самых потаенных глубин души. Ее обступили женщины, что-то восклицавшие, пытавшиеся ее успокоить. Она понимала, что они ее любят и сочувствуют, но сейчас это ничего для нее не значило, и Клер расплакалась еще сильнее.

И тут она ощутила, будто внутри ее что-то разорвалось и между ног хлынула вода, замочив подол рубахи. Чрево схватило тугим узлом.

— У нее начались роды! — крикнула повитуха. — Быстрее, ведите госпожу на кровать!


* * *

За оливковой рощей им все чаще стали попадаться темные кипарисы и вековые дубы. Отряд Рауля все дальше уходил от стен замка, убранных виноградников и ячменных полей. Они направлялись на восток вслед высланному ранее дозору Ролана, ежедневно объезжавшему границы владений де Монваланов. Высохший овечий помет был вдавлен в пожухлую траву копытами проскакавших здесь лошадей. Воздух был напоен ароматами тмина и майорана и пропитан зноем. Луговые цветы ярко пестрели на фоне неподвижного голубого неба.

— Мой господин, вы уверены, что мы движемся в верном направлении? — спросил Жиль, поравнявшись с Раулем. — Не лучше ли было повернуть на север?

Рауль помедлил с ответом. Вверх по склону, над тропой, по которой они следовали, находились хорошо замаскированные кустами пещеры — излюбленное прибежище местных катаров.

— Ты веришь в дурные предчувствия? — внезапно спросил де Монвалан.

Рыцарь чрезвычайно удивился.

— Говоря по правде, я никогда об этом не задумывался, господин, — проворчал он, вытирая потное лицо обшлагом кожаной перчатки. — А почему вы спрашиваете?

— Я слышал голос, а потом мне привиделось, будто бы отряд Ролана атакуют, — промолвил Рауль с каменным лицом. Он более не доверял своим чувствам.

— А когда?

— Незадолго до того, как я объявил тревогу.

Жиль тихонько выругался.

— Порой наши пугают друг друга подобными байками, — неодобрительно заметил он.

Рауль закусил губу. Раз уж начал, надо рассказывать до конца, пусть даже если Жиль и нелицеприятный слушатель.

— Когда она впервые стала открывать мне будущее, мне показалось, что я спятил… Но только вот потом все сбылось. Она явилась ко мне в первую брачную ночь во сне и показала охваченный пламенем Безье. И я увидел ее опять, когда мой отец умирал, но только тогда я не спал и она даже коснулась меня.

— Она?

— Я никогда прежде не видел столь чарующих глаз, которые так быстро меняли оттенки, и из нее исходило сияние, как будто бы вся она была наполнена светом.

Несмотря на полуденный жар, Жиль задрожал. Ему хотелось посмеяться над словами Рауля, отбросить их, как глупые россказни странствующих трубадуров, но было нечто в лице Монвалана, отчего рыцарю стало не по себе. Церковь говорила о демонах в женском обличье, высасывающих душу мужчин во время сна.

— Господин, вам надо непременно обратиться к священнику, — промолвил Жиль.

Рауль презрительно скривил губы.

— Да я лучше останусь одержим бесами, нежели позволю этим черным воронам вонзить в мою душу грязные когти.

— Ну, тогда к катарам.

Рауль опять скривился и в отчаянии махнул рукой.

— Оставим это. Ты просто ничего не понимаешь.

Следующие десять минут они ехали в неловком молчании до тех пор, пока тропа не раздвоилась. Левая стежка вела к пещерам, правая спускалась в мирную долину, полную плодородных полей и виноградников, орошаемых притоком Тарна. Сегодня на фоне этой идиллии блистали доспехи и слышался звон мечей. Многочисленный дозорный отряд Ролана сдерживал здесь натиск арьергарда вторгшейся в земли Монваланов армии северян.

Жиль вопросительно посмотрел на Рауля.

— О господи, — пробормотал он, быстро перекрестившись.

Рауль спешно натянул на голову кольчужный подшлемник и, завязав его, надел шлем. Боевой опыт в сочетании с праведным гневом — отличные помощники в неравной схватке. К тому же он не собирался биться одним мечом. Быстрый конь и двенадцатифутовое копье с древком из рябины должны были сослужить сейчас верную службу. Пришпорив Фовеля, Рауль закричал: «За Безье!» — и понесся навстречу противнику. Он врезался в самую гущу сечи. Выбранный им рыцарь вылетел из седла. Копье пронзило его насквозь. Рауль выдернул наконечник и развернул коня, чтобы встретить удар справа. Нападавший отразил окровавленное острие щитом, после чего рубанул мечом по рябиновому древку. Отбросив сломанное копье, Рауль вытащил из ножен меч. Мастерски нанося и отражая удары, он прорубил щит противника, задев до кости его руку. Раненый рыцарь поспешил ретироваться. Но Рауль помчался за ним вслед и в конце концов добил. Пришпорив Фовеля, он вновь ринулся в самую гущу сражения. Клубы пыли, поднятые копытами лошадей, окружили всадников непроглядной мглой. Лицом к лицу Рауль столкнулся с видавшим виды пожилым воином мощного телосложения. От града ударов, посыпавшихся на щит, непривычно заныла рука. Монвалан понял, что с этим бойцом ему не совладать. Из последних сил он вонзил шпоры в бока Фовеля, и мощный удар, наверняка бы лишивший его руки по самое плечо, не достиг цели.

Пока промахнувшийся рыцарь еще не успел восстановить равновесие, Рауль решил атаковать вновь. Но два быстрых удара не причинили старому наемнику абсолютно никакого вреда. Красные круги поплыли перед глазами де Монвалана, и он решил удвоить свои усилия. Удача была на его стороне. Лошадь врага споткнулась, и он вылетел из седла, более не в состоянии уклоняться от ударов уставшей десницы Рауля. Пот заливал лицо, казалось, сердце сейчас выскочит из груди, а в ушах оглушающе стучала кровь. Рауль жадно глотнул воздуха. Рука, в которой он держал меч, стала горячей и нестерпимо болела, а та, в которой был щит, словно налилась свинцом. Но вновь пришпорив Фовеля, рыцарь поспешил в самую гущу схватки.

— За Безье! — взревел он, помня о том, что сейчас на кон поставлено все. — За Монвалан!

Когда он вновь пришел в себя, то увидел, что стоит посреди черного пепелища сожженного ячменного поля и держит в руке обнаженный и обагренный кровью меч. Все его доспехи покрывали черно-красные брызги, а шлем валялся на земле у ног. Фовеля со вспенившимися боками поили вместе с другими лошадьми в протекавшем поблизости ручье. Поле покрывали тела убитых, среди них несколько человек были из монваланского отряда. Рауль чувствовал, что валится с ног от усталости, но тем не менее уже стал ощущать боль от полученных порезов и ссадин.

Мертвый сержант лежал у его ног. Алый шелковый крест на его груди отражал дымчатый свет солнца. А чуть дальше, в поле, паре монваланских рыцарей удалось взять в плен одного из крестоносцев. Рауль попытался проглотить застрявший в горле комок, но во рту было так сухо, что он раскашлялся. Пошатываясь, Монвалан побрел к ручью. Прежде чем напиться, он положил свой меч на выгоревшую траву. От его вида Рауля чуть не стошнило, но он нашел в себе силы вычистить лезвие пучком ячменных колосьев. В Безье ему пришлось видеть хохочущих солдат, соревновавшихся в том, кто сильнее замарает себя кровью. В Безье окровавленный меч был символом чести, знаком воинов христовых, сражавшихся за благую цель.

Стянув с себя доспехи и кольчугу, Рауль опустил руки в чистый холодный поток, смочил разгоряченное лицо и полил водой взмокшие от пота волосы, затем не спеша выпил несколько пригоршней, помня о том, что в такую жару много пить не стоит. Вода влилась в его тело тяжелым холодом. Утерев рот, он взял под уздцы Фовеля и повел его через поле к пленному. Тот оказался отнюдь не молодым рыцарем. Ему было далеко за сорок. Седые усы и борода компенсировали довольно обширную плешь, венчавшую его голову. На нем был плащ в золотисто-алую клетку и довольно дорогой пояс, изукрашенный, словно золоченый пряник.

Расправив плечи и позабыв о своих ссадинах, Рауль решил разыграть роль полководца-победителя.

— О правилах чести и размерах выкупа вам известно. Так что не будем зря тратить время. Я просто хочу знать, кто вы? Откуда? И почему вторглись в мои пределы?

Рыцарь вытянулся по струнке.

— Я сеньор Жиро де Сен-Николя, командир разведывательного отряда Бургундской армии.

Раулю стало очевидно, что пленник явно оскорблен тем, что сдался такому юнцу. С другой стороны, рыцарь явно тревожился за свою дальнейшую судьбу, иначе зачем ему тогда поминать могущественную Бургунь.

— Так по какому праву ты вторгся в мои земли и напал на мой дозор, словно разбойник с большой дороги? — с равнодушным видом спросил Рауль. — Ведь я вассал графа Раймона Тулузского, а не Тренсеваля.

— У меня был приказ, — сухо процедил Жиро. На его лысине сверкали крупные капли пота.

— От кого, бургундец?

— Вы в списке непокорных южных дворян, составленном нашим главнокомандующим Симоном де Монфором. Говорят, сударь, что вы изменили нашему святому делу в Безье и помогли бежать оттуда опасным еретикам. А для достижения своих гнусных целей вы убивали христовых воинов.

Рауль заиграл желваками.

— Скольким катарам де Монфор разрешил выйти за ворота Каркассона в обмен на золото и имущество? Уж точно, это была не та жалкая дюжина спасенных мною.

Пленник пожал плечами:

— Просто я повторяю то, что про вас говорят.

— И из-за этого ты ехал в такую даль? — изобразил чрезвычайное удивление Рауль. У Жиро было явно мало людей, чтобы представлять хоть какую-то угрозу для Монваланского замка. К тому же трудно было представить, чтобы великий граф Бургундский сидел у стен убогой крепостенки, когда более крупные города оставались непокоренными. — Вы что, Жиро, и впрямь считаете, что Монвалан достоин такого внимания?

— Просто мы двигались на север и решили по пути пополнить наши запасы фуража и продовольствия.

— На север?

— С самого начала было ясно, что граф наш вернется домой, как только катаров хорошенько проучат.

— Урок-то они получили, да только вот выводы из него сделали не совсем такие, какие бы вам хотелось, — с рассеянным видом промолвил Рауль.

«Интересно, — думал он про себя. — Неужели герцог Бургундский и впрямь решил покинуть поле боя. Значит, началось. Великая северная армия собиралась провести зиму дома».

— Ничего, господин де Монфор продолжает крестовый поход, и вы, сударь, ничего не добьетесь, если решите обнажить против него меч, — заметил вслух северный рыцарь, словно читая мысли Рауля.

— О да, я прекрасно знаю господина Симона, — мрачно изрек Рауль, вставляя ногу в золоченое стремя. Так и так зима обеспечит обескровленному Югу небольшую передышку, а быть может, даже предоставит возможность перегруппироваться.

— Он уже не просто господин Симон, — добавил Жиро де Сен-Николя, которого посадили на лошадь, но все же рук не развязали. — Теперь его именуют виконтом Безье и Каркассона, и вы весьма заблуждаетесь, юноша, если думаете, что род Тренсеваля когда-либо вновь будет править Югом. Мой вам совет, помиритесь с де Монфором, пока не поздно.

Рауль, ощутив горький привкус во рту, смачно сплюнул.

— Мир — он в могиле будет, — добавил он исполненным отвращения тоном. — Не поклоняйся эти люди богам Алчности и Властолюбия, не было бы никаких крестовых походов.

Оставив бургундского рыцаря, он поскакал к арьергарду колонны. Его тело нестерпимо болело, а голова потеряла всякую способность соображать.

К тому времени когда они прибыли в Монвалан, тени уже удлинились. Рауль, позвякивая доспехами, въехал в арочный проем ворот замка. А его обитатели выбежали встречать вернувшихся из дозора воинов. Горничная Клер Изабель подошла к Раулю. Ее черные глаза светились радостью.

— Мой господин, — тихонько промолвила она, — у вас родился сын.

ГЛАВА 15

Каркассон, зима 1209 г.

И вновь пошел снег. Аккуратные снежинки кружились на обжигающем холодном ветру. Брижит поплотнее укуталась в толстый шерстяной синий плащ и стала рыться в мешке в поисках медового пряника с изюмом и фляги сладкого вина. В пяти милях к востоку на фоне закатного темно-голубого снега мерцали факелами стены Каркассона, города, отныне ставшего оплотом Симона де Монфора. Откусив медовый пряник, Брижит смерила взглядом высокие башни городской крепости, прорисовывающиеся черными силуэтами на фоне морозного зимнего пейзажа.

Кретьен остановился рядом с нею и тяжело вздохнул.

— Когда-то мы были здесь желанными гостями, — с грустью промолвил он. — Здесь было столько домов, где мы могли спокойно укрыться, но теперь все изменилось. Все они боятся де Монфора и Сито. Но кто может обвинить их после того, что произошло в Безье?

Брижит погладила его по плечу и, развернув свою лошадь, поехала прочь от Каркассона. Через два часа они уже будут в отдаленной деревне, где катаров привечали до сих пор, а их безопасность гарантировалась. Оттуда им предстояло переправиться на север в Тулузу к Жеральде, где они собирались провести остаток зимы. Оставаться подолгу на одном месте сейчас было небезопасно. Ехавший позади Брижит Матье громко выругался, когда осел, на котором он восседал, внезапно остановился. Бестолковое животное село на снег и, упрямо брыкаясь, попыталось высвободиться из упряжи. Брижит попыталась развернуть свою лошадь, но что-то напугало кобылу, и, пронзительно заржав, та встала на дыбы.

Брижит прижалась к холке, и темная густая грива хлестнула ее по лицу. Когда ей наконец удалось успокоить животное, она увидела распластанное посередине зимней дороги тело. Человек еще шевелился, слабо поднимая руку и умоляя о помощи.

Кретьен слез с седла и подошел к лежавшему на снегу.

— Да это священник. Черный монах.

Брижит спешилась, не отпуская поводьев, и подошла к дяде. Ей стало не по себе, когда она увидела пепельно-бледное лицо умирающего. Монах был еще так молод. Ручеек крови струился из рваной раны на плече. Судя по всему юноша упал на припорошенный снегом острый камень. Он уже слишком давно истекал кровью, по мере приближения смерти его аура угасала. Брижит невольно отпрянула от умирающего. Ведь именно такие, как он, убили ее мать и покалечили Матье.

— Ты можешь ему помочь? — спросил Кретьен, пытаясь сохранять спокойствие.

Никогда еще Брижит не испытывала такого искушения, чтобы ответить отказом. Через какой-нибудь час монах умрет от потери крови и переохлаждения.

И тем не менее священный долг целительницы состоял в том, чтобы сохранять жизнь, и она не имела морального права не воспользоваться своим даром. После того, что попы сделали с ее мамой, никто бы не осудил ее, если бы сейчас она прошла мимо. Но следуя канонам древней веры, которой придерживалась Магда, Брижит возложила ладонь на лоб умирающего.

— Не знаю, осталась ли во мне еще вера, — промолвила она, собирая последние резервы целительной силы и сосредотачиваясь на ране монаха. Перед ее мысленным взором промелькнул внезапный образ — вершина горы, увенчанная священным огнем молнии. Монах таращился на собравшихся хищными глазами волка.

Кровотечение замедлилось и прекратилось. Чувствуя себя окончательно промерзшей и опустошенной, Брижит убрала ладонь.

— Он будет жить, — содрогнувшись сказала она. — Но нам надо взять его с собой.

— И насмерть перепугать мирных поселян? — покачал головою Кретьен. — Нет, мы не можем этого сделать.

— И тем не менее, либо мы берем его с собою, либо везем в Каркассон.

Кретьен, закусив губу, посмотрел назад.

— Нет, уж лучше мы доставим его в логово де Монфора, — нехотя промолвил он.

Юный монах, тихо застонав, приоткрыл глаза. Его взгляд сфокусировался на Брижит, зрачки расширились, дыхание стало судорожным.

— Не двигайся, — успокоила его девушка. — Сейчас ты в безопасности, и помощь уже близка.

— Аве Мария Регина Келорум, — успел прошептать монах, прежде чем потерял сознание.

— Что он сказал? — спросил Матье.

— Он приветствовал меня, как Марию — Королеву Небес, — сухо заметила Брижит. — Все эти черноризцы одинаковы. Так близок и в то же время столь далек от правды. И если я ему расскажу о том, что ее кровь и впрямь течет в моих жилах, он сожжет меня на костре как богохульствующую еретичку.


* * *

Симон грыз заточенный конец гусиного пера, глубокие морщины бороздили его высокий лоб. Он ощущал чудовищную усталость и, несмотря на наброшенную на колени шкуру рыси и подбитый медвежьим мехом плащ, его знобило от холода. И кто это сказал, что на юге зимы теплые. Сущая ложь. Уже несколько раз он попадал в снежный буран, а какая злая метель была тогда, когда пал Альби.

Холмы Лангедока возвышались на горизонте, словно большие куски колотого сахара, а ночной вой волков более всего напоминал стенания заблудших душ.

И не то чтобы Симона сдерживали волки или непогода. Снег и дождь лишь способствовали нанесению неожиданных ударов по противнику. Золотое кольцо блистало на руке, разглаживающей лист пергамента. Роже Тренсеваль умер в темнице от дизентерии, и теперь Симон стал виконтом Безье и Каркассона.

Несмотря на то, что численность его армии значительно сократилась, зимняя кампания принесла определенные успехи. Города Лимо и Альби сдались на милость победителей, не говоря уже о более мелких населенных пунктах. Но вот потом те из местных баронов, кто был посообразительней, наконец-таки поняли, сколь незначительны сейчас силы крестоносцев, и организовали восстание в тылу армии северян. И хотя в стратегическом плане де Монфор еще не успел ничего потерять, ему пришлось сдать несколько мелких городков мятежникам. Заразившись ядом бунтарства, бывший союзник Симона, граф Фуа, в открытую выступил против де Монфора, отказав крестоносцам в праве содержать свои гарнизоны на его землях. Вдобавок ко всему Педро Арагонский, теоретически сюзерен Симона, не признал новых титулов де Монфора. Для короля Арагонского виконтом Безье и Каркассона по-прежнему оставался малолетний сын Роже Тренсеваля, а Симон не имел никаких моральных прав на этот титул.

Де Монфор посмотрел на тлевшие в камине поленья. То были грушевые дрова, ароматные и не чадящие. Рядом дремали пара собак и открывший во сне рот Жифар, который, кстати, должен был начистить шпоры Симона. Было очень поздно. Стоявший на столе медный канделябр уже успел покрыться расплавленным воском, а свечи почти догорели. Собравшись что-то написать на листе пергамента, Симон вдруг обнаружил, что чернила на конце его гусиного пера уже высохли.

Взревев от негодования, де Монфор заточил перо карманным ножиком и потянулся за рожком с чернилами, намереваясь как можно быстрее написать послание его Святейшеству папе римскому.

«Дворяне, принимавшие участие в крестовом походе, оставили меня в окружении врагов христовых, оккупировавших здешние холмы и горы. Я более не в состоянии править этими землями без Вашей помощи и тех, кто искренне предан Святому делу. Страна эта разорена бедствиями войны. Еретики либо сожгли, либо покинули свои замки, однако довольно большая их часть намерена защищать свои крепости до последней капли крови. Я должен расплатиться с наемниками, оставшимися со мной. И плата должна быть куда большей, нежели за обычную войну. Некоторых солдат мне удалось удержать лишь потому, что я увеличил их жалованье вдвое».

Симон решил сделать паузу, чтобы собраться с мыслями, и налил себе в кубок вина из почти полной фляги. Пил он медленно, тщательно делая каждый глоток. Когда душа его наконец успокоилась, он закончил послание и, посыпав песком, запечатал. Затем положил поверх стопки документов, дожидающихся отправки. Сделав это, он достал чистый лист пергамента и стал писать жене. То было сухое письмо полководца домоправительнице, краткое и лишенное каких-либо сантиментов. Впрочем, получая его, Алаи иного и не ожидала. И все-таки он тосковал по ней. Не будь зима столь трудной и не нуждайся он в ее присутствии на Севере, он непременно взял бы ее сюда, в Каркассон.

От выпитого вина голова слегка кружилась. Оставив спящего Жифара и прекрасно зная о том, что еще до рассвета мальчик встанет и начистит ему шпоры, Симон не спеша прошел в большой зал в надежде найти там краюху хлеба и кусок холодного мяса, чтобы подкрепиться перед написанием очередного послания.

Сидевшие в зале солдаты и командиры по-прежнему были заняты своими делами. Симон приказал какому-то оруженосцу принести ему еды и, потирая руки, медленно направился к камину.

В этот момент пришедшие с холода стражники втащили в зал бесчувственное тело доминиканского монаха. Они уже почти подошли к огню, когда, заметив Симона, остановились как вкопанные.

— Ко мне! — скомандовал де Монфор.

Снег таял на плащах воинов, когда они усаживали монаха поближе к камину. Ряса его застыла колом, а с обширной тонзуры тоненькими струйками капала вода, заливая мертвенно-бледное лицо.

— Трое паломников принесли его к воротам, — объяснял один из стражников, утирая рукавом нос. — Говорят, нашли его на дороге в снегу с раненой рукой. Думают, он споткнулся.

— Глупо путешествовать в такую погоду, — проворчал де Монфор. — Ладно, идите на свои посты да заодно не забудьте передать моему капеллану, чтобы он позаботился об этом черноризце.

— Будет исполнено, господин.

Печатая шаг, солдаты вышли из зала. Лежавший у ног де Монфора монах жадно облизывал запекшиеся губы. Ресницы его задрожали, и он широко открыл свои темно-карие глаза.

— Я видел ее, — прохрипел он, хватаясь рукой за край одежд Симона. — Я видел ее на дороге.

— Кого? — при виде костлявых пальцев несчастного де Монфору стало не по себе.

— Благословенную деву Марию, мать Господа нашего Иисуса Христа. Она явилась мне, чтобы сказать о том, что я буду спасен.

Юноша отпустил мантию Симона и попытался сесть.

— Я знаю, это была она. На ней были голубые одежды, и тело ее испускало свет, а когда она коснулась моей руки, то боль сразу прошла!

— Тебя привели сюда паломники, — промолвил де Монфор. — Быть может, тебе лучше дождаться моего капеллана, прежде чем продолжать свою историю.

— Господин, вы что, мне не верите?

— Я так понимаю, что ты не в себе от сильного потрясения и переохлаждения, — равнодушно заметил Симон, и тем не менее от слов монаха холодные мурашки пробежали по его спине. — Конечно, ты и впрямь мог что-то видеть. Но тебе лучше оценивать реальность, когда ты окончательно придешь в себя.

— Говорю вам, я видел ее. Ее! Неужели вы думаете, что я бы ее не узнал? — Слезы наполнили глаза доминиканца, а голос сорвался на всхлип. — Я упал на острый камень и истекал кровью на холодном снегу. Но тут подошла она и возложила свои исцеляющие персты на мою рану. Вот смотрите! — Задрав рукав рясы, он продемонстрировал Симону тонкое белое предплечье. Рана и впрямь была глубока, но кровь уже не сочилась.

«Должно быть, это от мороза, — подумал де Монфор. — А, впрочем, возможно, что, как и Савлу по дороге в Дамаск, черноризцу и впрямь явилась святая и он был чудесным образом спасен».

Подобные вещи порою случались. Будучи не склонным к мистицизму прагматиком, Симон решил вынести окончательное решение по этому вопросу тогда, когда монах окончательно подлечится.

Вернувшись в свои покои с подносом, на котором дымился довольно-таки аппетитный ужин, Симон де Монфор окончательно забыл о доминиканце и сел поближе к огню, чтобы побыстрее закончить всю эту писанину.

ГЛАВА 16

Тулуза, весна 1210 г.

У входа в приемный зал дворца графа Раймона, что находился на южной окраине Тулузы, Рауль отстегнул пояс с мечом и, протянув оружие одному из стражников, пошел вслед за дворецким, уже громогласно объявившем о прибытии владетеля замка Монвалан.

Раймон не встал с кресла и не пошел через зал к Раулю, как шесть месяцев тому назад. Бесконечная война и холодный отказ Рима признать покаяние графа Тулузского лишили его последнего оптимизма.

Рауль решительно направился к графу, он понимал, что сейчас промедление непростительно. Преклонив колено перед своим сеньором, он встал, как только ему было позволено, и посмотрел Раймону прямо в глаза. Граф Тулузский отсутствовал в своих владениях всю зиму, пытаясь найти поддержку во Франции и прощение в Риме, однако не добился ни того и ни другого. Лицо Раймона выражало явное разочарование. Некогда еле заметные морщинки теперь глубоко бороздили обвисшую и посеревшую кожу.

— Добро пожаловать, Рауль. Спасибо, что приехал.

Слова эти принадлежали отнюдь не графу, Рауль повернулся и увидел юношу, правившего Тулузой при помощи советников во время зимнего отсутствия Раймона. По старинке его тоже назвали Раймоном, но, чтобы избежать путаницы, прибегали к более краткому имени Рай. То был молодой человек, весьма приятной наружности, унаследовавший от своей матери, принадлежавшей к династии Плантагенетов, чрезвычайную подвижность и живость ума. Но ему было всего лишь четырнадцать лет, и в политике он еще совершенно не разбирался.

Отвесив церемонный поклон, Рауль сел в кресло, приняв предложенный ему кубок вина.

— Я скорблю о вашем отце, — промолвил граф. — Мы ведь дружили с детства, и я был подженишником на его свадьбе. Я даже помогал ему достойно отметить день твоего рождения, — тряхнув кудрями, он потянулся за кубком.

— Перед смертью его душа наконец обрела покой, — Рауль вызывающе посмотрел на Раймона. — Он принял консоламентум.

Кубок застыл у губ графа Тулузского.

— Он попросил, чтобы его причастили по катарски, и это было исполнено одной монахиней, которую мы спасли в Безье. Позднее я узнал, что ее… что ее… сожгли на костре после судилища в Нарбонне. Думаю, отец мой принял консоламентум после тех ужасов, что повидал в Безье. Но в том, что душа его действительно обрела покой, я не сомневаюсь.

— Ты что, тоже находишься под их влиянием? — вопросительно воззрился на Рауля Раймон.

Рауль кисло улыбнулся.

— А разве это имеет какое-то значение, господин? Нас ведь не преследуют за наши убеждения. Они покушаются на наши титулы, земли, а самое главное — свободу. — Юмор висельника блеснул в его глазах, когда он стукнул пустым кубком о стол. — Так что же, господин, теперь вы закуете меня в железо и конфискуете мои владения? И именно поэтому вы хотели меня видеть?

— Конечно же, нет! — вскричал в негодовании Раймон. Склонившись над столом, он простер ладони к хозяину Монваланского замка. — Нам известно, сколь достойно ты вел себя в Безье, а также наголову разбил карательный отряд бургундцев, вторгшийся в твои пределы. — Он сделал эффектную паузу. Лесть была столь откровенной, что подозрения Рауля только усилились. Раймон откашлялся. — Нам необходимо создать и подготовить отряды для борьбы с де Монфором. Теперь, после того как он получит подкрепление с Севера, он вновь перейдет в наступление. Тулуза находится менее чем в пятидесяти милях от его передовых частей.

— Так вы хотите, чтобы я помог вам организовать сопротивление де Монфору?

Сделав большой глоток вина, Раймон согласно кивнул головой.

— Мы собираем людей в городах и замках, обиженных северянами. Есть у нас и наемники из Испании и Гаскони. Кроме того, свою помощь обещал и граф Фуа.

Рауль промолчал. Он внимательно изучал свои руки. Когда-то эти прежде нежные и наманикюренные пальцы упражнялись в игре на лютне. Теперь его ладони больше напоминали дубленую кожу, а сколотые ногти были коротко острижены. Бегло взглянув на руки графа он увидел, что они такие же холеные, как и прежде. Рубиновый перстень сверкал на указательном пальце Раймона подобно капле свежей крови. Все возвращалось опять к кровопролитию, в том числе и его сны о сероглазой красавице.

Нахмурившись, Рауль наконец-то поднял глаза.

— В Безье меня объявили мятежником, и мои замки теперь вне закона. Соучастие в открытом сопротивлении лишь отяготит мою вину.

— Но одновременно и укрепит ваши позиции, Рауль. Вы уже не будете казаться столь легкой добычей де Монфору.

— Само собой, — промолвил, дьявольски ухмыльнувшись, Рай, — никто, кроме Монфора и Сито, не посмеет тебя тронуть.

— Вы что, пытаетесь меня уговорить? — сухо спросил Рауль, но тут же расслабился и добродушно улыбнулся. — Господа мои, я принимаю ваше предложение, учитывая, конечно, что жалование тем отрядам, что разместятся в моих владениях, будете платить вы.

«Забавно», — подумал он, когда увидел, как они переглянулись, услышав эти слова.

— Да, — промолвил он, — война все меняет. Думаю, с самого начала между нами не должно быть недомолвок.

Граф протянул Раулю открытую ладонь, ту, на которой был перстень. На Раймоне была длинная шелковая рубаха зеленого цвета и ярко-красный камзол, шитый золотом.

— Клятва сеньору — простая формальность, но я должен быть уверен в вашей искренности.

Рауль с трудом сдержался, чтобы не вспылить графу, ведь его отец погиб, доказывая верность Тулузскому дому, а сам он был объявлен вне закона. Что же еще было нужно Раймону? Ощущая головокружительную пустоту внутри, Рауль смотрел на выглядывающую из золоченого рукава ладонь. Он понимал, чего хочет граф, равно как и то, что он не сможет ему этого дать. Ведь он — не Беренже, а те веселые года, проведенные Раймоном вместе с его отцом, уже тридцать лет как были в прошлом.

— Мой господин, я понимаю, что в наши времена честь так же трудно найти, как и девственницу в публичном доме, но у меня с этим все в порядке, так что можете не сомневаться.

Раймон медленно убрал руку.

— Лично я сомневаюсь во всем. Я и твой отец провели вместе бесценное время.

Последовала гнетущая пауза.

Рай встал, потягиваясь, словно молодой кот.

— Пойдем посмотришь наш арсенал. Я покажу тебе все, что у нас есть. Так что можешь заказать через нашего управляющего все, что тебе будет угодно.

Рауль согласно кивнул и, испытывая явное облегчение, поспешил подняться из-за стола. Ему хотелось побыстрее выйти из приемного зала. Даже при таком обилии ламп и канделябров место это казалось сырым и мрачным, а выражение глаз графа на мгновение заставило Рауля почувствовать себя виноватым.

Отвесив поклон правителю Тулузы, Рауль вышел вслед за юношей.

— Да, кстати, а как твоя супруга? — бросил вслед Раймон.

Рауль повернул к сюзерену абсолютно ничего не выражающее лицо.

— Роды были чрезвычайно трудными, мой господин, но Клер уже поправилась, и теперь у нас есть прекрасный сынишка Гильом. — На последнем слове тон его значительно смягчился. Гильом по крайней мере оставался с ним, даже если он и терял Клер.

— Вот это и есть самые прекрасные новости, — елейно залепетал Раймон. — Я так рад за тебя. Если хочешь найти для него приличный дом, когда придет ему время стать оруженосцем, можешь рассчитывать на меня.

— Спасибо, господин, — механически улыбнулся Рауль и, быстро повернувшись, пошел вслед за Раем.


* * *

Ковры, покрывавшие полы молитвенного дома катаров в Тулузе, были устланы ароматными травами и залиты ярким солнечным светом. У стен стояли тюки всевозможных тканей. Дом этот принадлежал одному богатому купцу, и данное помещение использовалось как склад. Английские накидки, полосатые восточные материи, газовые вуали Марселя, драгоценный сияющий бархат Италии обеспечивали потрясающий фон проповеди Кретьена из Безье.

Клер, сидевшая среди собравшихся на молитвенное собрание, заслышав густой мощный баритон, повествующий о любви и мужестве, почувствовала, как по спине у нее побежали мурашки. «Ведь это настолько просто, — подумала она, — что большинство этого, как правило, не замечает».

Взглянув на окружавшие ее восторженные лица, Клер не смогла удержать невольных слез. Здесь, в этой залитой солнцем комнате, было так просто верить и принадлежать. Ей так не хотелось, чтобы это когда-нибудь кончилось. Кретьен из Безье сделал паузу, чтобы напиться из стоявшей на столе деревянной чаши с колодезной водой. Пока он отдыхал, его место заняла молодая женщина.

— Вот она, — прошептала горничная Изабель. — Это та самая, которую я видела на вчерашнем собрании.

Клер, переложив тепленькое тельце сына на другую руку, стала с любопытством разглядывать катарку. Была она небольшого роста, стройная, с аккуратной черной косой и золотистой кожей, ловившей и отражавшей свет. Ее светло-серые глаза были необыкновенно чисты, нос и губы совершенны, но было в ней нечто влекущее, что не имело никакого отношения к ее физическому облику.

Говорила она негромко, но чисто. Была необыкновенно выдержанна, и ей не приходилось повышать тона, чтобы быть услышанной.

— Даже его святейшество папа и аббат Сито способны обрести Свет в своих сердцах, если только у них возникает желание найти его. — Ее взгляд держал толпу под гипнозом, и казалось, будто бы она обращается к каждому из присутствующих в отдельности. — Даже Симон де Монфор.

Послышался чей-то возмущенный голос.

— Да, даже Симон де Монфор, — повторила катарка с особым ударением.

Клер заметила, как вокруг тела проповедницы замерцало ровное сияние, словно пламя свечи.

— Вы видели, госпожа… — возмущенно зашептала Изабель.

Клер стало не по себе. Шикнув на служанку, она словно завороженная, смотрела, как это сияние вскоре заполнило комнату золотым светом, а затем постепенно исчезло.

Женщина добродушно улыбнулась потрясенной толпе.

— Не бойтесь, — тихонько промолвила она, — просто сияние моего духа легче заметить. Но каждый из вас носит подобный свет в себе, и вы можете научиться высвобождать его.

Она еще немного поговорила, а затем села на скамью и позволила Кретьену из Безье продолжить свою проповедь. Собрание закончилось, как обычно, хоровым чтением Господней молитвы и возложением рук. Некоторые из присутствующих обступили Брижит, чтобы поговорить с ней. И хотя официально молитвенное собрание закончилось, многие остались, чтобы обсудить услышанное или поговорить с Кретьеном из Безье и с седобородым ученым книжником, не проронившим во время проповеди ни единого слова.

Клер понимала, что ей давно пора идти. Рауль уже должен был вернуться от графа Раймона, но ей почему-то не хотелось уходить отсюда. Кроме того, ее очень интересовала катарка и то, как высвободить из себя этот волшебный свет.

Когда она заколола плащ и стала поправлять накидку, Гильом проснулся и расплакался. Клер ухватилась за предоставившуюся возможность еще некоторое время побыть в этой благословенной гавани. Отойдя в уголок, она развязала тесемки на рубахе и прикрывшись плащом, стала кормить Гильома грудью.

Младенец громко причмокивал. Он был аккуратно перепеленан, а его русые локоны прикрывала белая холщовая шапочка. Клер любовалась его жадным ртом и великолепной, почти прозрачной кожей. В его теплых, карамельно-карих глазах отражались ее собственные. Она нежно коснулась его пушистых бровей.

— Что за чудный ребенок!

Прозрачный, приятный голос заставил Клер повернуть голову, и она встретилась с кристально чистым взором катарки. И снова увидела свое отражение, но теперь уже совершенно с другого угла.

— Сколько ему?

Клер не стала спрашивать, откуда этой женщине известен пол ребенка.

— Он родился осенью, — пробормотала она. — И мой муж рыдал у моей постели, и одежды его были залиты кровью убитых им, — эти слова пришли ей на ум, словно бы она громко произнесла их вслух. Она заметила, как удивленно поднялись брови катарки. — Я… я, — стала заикаться, совершенно сбитая с толку Клер. Гильом перестал сосать грудь, и она поспешила прикрыть свою наготу.

— Можно мне его подержать?

Немножко помедлив и поборов в себе страх, Клер протянула дитя прекрасной незнакомке. Брижит стала баюкать младенца и что-то тихонько нашептывать. Чрево и грудь сладко заныли. Вскоре ему уже не понадобятся пеленки, она уже сейчас чувствовала, как его маленькое тело пытается от них освободиться.

«Точно так же и я пыталась высвободиться из-под докучливой опеки», — подумала она, смерив взглядом Кретьена и безмолвно-сурового Матье.

— Вы не должны бояться за своего сына, — сказала она Клер. — Эта война отразится на его жизни, но судьба его уходит в далекое будущее.

— А вы что, можете видеть будущее? — спросила Клер взволнованным голосом.

— Да, и довольно далекое. Каждый выбирает свою дорогу, но я вижу путь вашего сына со всеми ответвлениями. Он станет взрослым, и у него будут свои дети, — она нежно покачала ребенка и коснулась ладонью его щеки.

— Катары учат, что мир есть зло. Я это понимаю, — промолвила Клер. — Но вот если я приму веру Света, неужели мне придется от всего отказаться? Я ведь умру, если меня разлучат с Гильомом.

— Конечно же, вам не надо от него отказываться, — покачала головой Брижит. — Только избранные заходят так далеко, но даже тут есть свои особенности. Например, Кретьен из Безье приходится мне дядюшкой. Он ярый катар, но он очень меня любит и заботится обо мне точно так же, как и я о нем. У вас не должно быть чувства вины за любовь к сыну или мужу.

Клер быстро покраснела. — Неужели вы способны видеть насквозь? — ее нижняя губа задрожала.

— Неужели наши души обнажены перед вами?

Брижит осторожно вернула Гильома в руки матери.

— Нет, я вижу далеко не все. Иногда я закрываю свое внутреннее восприятие мысленной занавеской. Порой это необходимо, иначе я давно сошла бы с ума. — Немного помедлив, она добавила: — Я была на вашей свадьбе вместе с дядей и нашим другом Матье. Вы нас не заметили, потому как мы приехали очень поздно. Я тогда ощутила необыкновенное взаимовлечение между вами и вашим супругом. Но мне кажется, что с тех пор вы подрастеряли свои чувства.

Клер нахмурилась:

— С тех пор как умер его отец, Рауль обрел утешение в остром мече. Я еще люблю его, но при мысли, что ему доставляет удовольствие проливать кровь, меня тошнит… Я… впрочем, вы и так, наверное, все видите.

— Ничего, ничего. — Брижит положила ладонь на плечо Клер. — Порой мне тоже хочется рассказать хоть кому-то о том, что мучает меня. И порой мне так одиноко, даже если вокруг много народа, — она вздохнула. — А кровопролитие целиком на его совести, не на вашей. Быть может, он находит утешение в войне, потому что вы не подпускаете его к себе… Я чувствовала…

— Что? — удивилась Клер.

Брижит только головой покачала. Когда ее душа на краткий миг коснулась души Рауля, она ощутила безысходную тоску и острое желание любви.

— Я ощущала его одиночество. У вас есть время подумать, чтобы сделать очередной шаг. А сейчас ваши сомнения делают решение невозможным.

— Как долго должна я ждать?

— Принимайте каждый день своей жизни таким, какой он есть, и вы сами узнаете, когда наступит наиболее подходящий момент.

— Но как? — не понимала Клер. — Как я об этом узнаю?

— А тогда уже не будет нужды спрашивать. Загадочно улыбнувшись, Брижит отвернулась. — А сейчас идите домой, к своему мужу. Он уже волнуется.

Клер передала ребенка служанке и быстрым шагом направилась к выходу. Брижит присела на скамью, чтобы собраться с мыслями. Трудно давать советы, если ты заинтересованная сторона, и когда будущее в любом случае представляется лишь как непроглядная стена пламени.

ГЛАВА 17

Монвалан, весна 1211 г.

Кузня, пристроенная к монваланскому арсеналу, была логовом дракона, наполненным игрою черно-красных теней. Как сказал оружейник Жак, здесь было жарче, чем в постели шлюхи. Этому крепышу исполнилось уже шестьдесят два, но силы в его мощных руках было, как у тридцатилетнего.

Похожий на чертенка, мальчик-подмастерье раздувал меха, в то время как взрослый сын Жана стоял за наковальней и отбивал раскаленный наконечник копья круглым молотком. Пот заливал его мускулистые руки и грудь. Сам Жан сидел рядом в более прохладной оружейной комнате и, то и дело прикладываясь к кувшину вина, нанизывал кольца кольчуги.

Рауль раздвинул плечи, проверяя, не сковывает ли движений переделанная кольчуга. Физические нагрузки за последний год сделали его крупнее, так что кольчуга, деланная для двадцатилетнего Монвалана, оказалась явно тесна. Но попросить Жана добавить несколько новых звеньев было куда дешевле, чем заказывать себе новые доспехи.

Во двор въехала группа всадников. Щурясь на мартовском солнце, Рауль попытался рассмотреть, кто же это. Пегую с белыми ногами лошадь он признал прежде, чем восседавшего на ней всадника. Прошел уже год с тех пор, как он последний раз видел Амьери де Монреаля, но волосы его с тех пор стали совершенно седыми. Его сестра Жеральда ехала рядом на покрытой попоной кобыле. Рауль вспомнил, что зимой она писала, что обязательно приедет навестить его мать, в последнее время сильно страдавшую от кашля. Обрадовавшись, он поспешил навстречу гостям.

Амьери встретил Рауля крепким рукопожатием и оглядел его с ног до головы.

— Я так понимаю, что ты уже слышал новость, — с мрачным видом изрек он.

— Какую? — удивился Рауль, собиравшийся уже было поцеловать Жеральду.

— Так, значит, ты ни о чем не знаешь… А то я было подумал, когда увидел тебя в кольчуге… — он внезапно заикнулся.

— Да я просто новую примерял. Что случилось?!

Амьери смерил его пристальным взглядом.

— Кабаре пал. Пьер Роже сдался два дня тому назад, чтобы спасти свою шкуру. Де Монфор теперь собирается обрушить на нас свою мощь. — Амьери сообщал все это настолько извиняющимся тоном, что создавалось впечатление, будто он лично ответственен за происходящее. — Я думал, ты уже знаешь.

Рауль покачал головой, почувствовав внезапное озлобление.

— Я еще несколько месяцев тому назад говорил графу Раймону. Никаких переговоров с де Монфором зимой. Все это делалось лишь для отвода глаз, а вот теперь он показал свою истинную сущность. Мы должны были перейти в наступление. Мы должны были бить его. Бить до тех пор, пока у него не останется ни единого солдата.

Амьери тяжело вздохнул.

— Тебе легко говорить, Рауль. Но сам посуди, какой из Раймона воин, к тому же он и впрямь желает примирения с Римом. Он поставлен в безвыходное положение.

— Я все понимаю, — тихо промолвил Рауль, — но я знаю и то, что, если мы не объединимся, де Монфор всех нас уничтожит.


* * *

— Ты знаешь, что Жеральда собирается принять консоламентум? — сообщил Амьери. — Она очень привержена катарской вере.

Мужчины уже сняли доспехи и сидели за столом, посреди которого стоял наполовину опорожненный кувшин вина и блюдо с сушеными фигами и изюмом. Протянув ноги поближе к теплу камина, Рауль стал внимательно изучать мыски своих сапог.

— Ну а чему же привержен ты?

Улыбнувшись, Амьери покачал головой.

— Я слишком привержен своим привычкам, чтобы пройти экзамены на звание Совершенного. Я слишком много пожираю мяса, меня еще до сих пор радуют плотские утехи, к тому же я солдат. Слишком много грехов и так мало раскаянья. Жеральда постоянно спорит со мной по этому поводу, но, кажется, даже она поняла теперь, сколь мы разнимся.

Рауль вздохнул.

— Клер и моя мама сейчас сильно тянутся к катарам. Тут, в Монвалане, их теперь пруд пруди. Я то и дело натыкаюсь на их собрания.

— И ты, естественно, их презираешь.

— О господи, я не знаю! — в раздражении воскликнул Рауль, хлопнув ладонями по подлокотникам резного кресла. — То, что они проповедуют, — не грех. Вполне вероятно — они правы. Мир этот — оплот Сатаны. И целомудренный образ жизни — единственный способ сбросить оковы. Но, — тут он надул губы, — предполагаю, мне неприятен тот факт, что мы сражаемся из-за катаров. Это они дали французам долгожданный повод вторгнуться в наши земли. — Он отвел взгляд от Амьери. — К тому же они встали между мною и Клер. Тебе-то проще… ведь Жеральда — сестра.

— Ах, вот в чем дело, — с сочувствием промолвил Амьери.

— Правда, сейчас все не так плохо, как было раньше, — продолжал Рауль, прикладываясь к кубку. — Я уже привык к такому положению вещей, нашел, чем занять себя в свободное время. Да и Клер тоже пошла на уступки. Мы даже очень хорошо с нею ладим, правда, каждый из нас замкнут сам в себе и в душу к другому не лезет. И у меня есть Гильом, а это главное.

Последовала отрезвляющая пауза, мужчины обдумывали только что сказанное.


* * *

А в женских покоях над приемным залом Жеральда озабоченно хлопотала над больной Беатрис.

— Ты должна пить мятный сироп от этого кашля. Я тебе обязательно его пришлю.

Беатрис вымученно улыбнулась.

— По-моему, болезнь зашла слишком далеко, и все снадобья уже бесполезны, — она спрятала окровавленный носовой платок в рукав платья. — И нет у меня ни малейшего желания сражаться с недугом. Думаю, вскоре я приму консоламентум.

Жеральда внимательно посмотрела на нее, но не сказала ни слова. Положив Гильома в колыбельку, к ним подошла Клер.

— Ну что, уснул? — спросила Жеральда.

— Да, наконец-таки, — рассмеялась Клер. — Прямо такой любопытный. Боится хоть что-нибудь пропустить.

— Рауль был точь-в-точь таким же в его возрасте, — сказала, словно бы что-то припоминая, Беатрис. — Вот уж задал он нам в свое время!

Клер посмотрела на нее с обожанием, смешанным с озабоченностью. Воспоминания сейчас стали самыми главными в жизни Беатрис.

— Да с ним и сейчас не соскучишься, — вставила Жеральда.

— Мне не нравится, когда он ходит с оружием, — поджала губки Беатрис. — Он знает об этом, но все равно поступает по-своему.

— Он уже совсем взрослый, и у него уже собственный сын. Нельзя обращаться с ним, как с ребенком, — предостерегла Жеральда. — Знаю, как тяжело, когда любимый тобою человек избирает дорогу войны. Поверь мне. Но если ты будешь слишком сильно давить, то окончательно оттолкнешь его от себя.

Беатрис уставилась на гобелен со сценами охоты.

— Скоро это не будет иметь никакого значения, — прошептала она.

Клер и Жеральда испуганно переглянулись. После продолжительной паузы Жеральда нашла в себе силы спросить:

— Беатрис, я хочу попросить тебя об одном одолжении. Дело непростое, и я вполне пойму, если ты мне откажешь.

Беатрис отвлеклась от обреченного на гибель оленя с гобелена.

— Говори, скажешь, и это будет твое.

Жеральда улыбнулась.

— Но тогда это еще больше все усложняет, — она тяжело вздохнула. — В моем доме в Лаворе проживают катары. Папа мечтает уничтожить их больше, чем кого-либо из высшей касты Совершенных. Могу ли я переправить их в Монвалан?

— Конечно же! — воскликнула Беатрис, и ее стали сотрясать приступы душераздирающего кашля.

— А кто они? — полюбопытствовала Клер, подавая свекрови кубок с горячим вином.

— Вы когда-нибудь слышали о Кретьене де Безье?

Услышав знакомое имя, Клер с жадным любопытством обратилась к Жеральде.

— Я слышала, как он проповедовал в Тулузе в прошлом году. У него такой чудесный голос — теплый и мягкий, будто шерстяной плащ.

Жеральда невольно рассмеялась.

— Я ему обязательно передам. Он наверняка будет польщен!

— И там на собрании была еще молодая девушка. Она так восхищалась Гильомом и даже немного со мной поговорила. — Клер слегка покраснела, вспомнив о том, как взгляд пристальных серых глаз проник в самые потаенные глубины ее души. — У меня было такое чувство, будто я из стекла, а она видит меня насквозь.

— А, — кивнула Жеральда, — это точно Брижит. Но она вовсе не катарка, просто давно уже странствует по миру вместе с Кретьеном и Матье, который переводит святые тексты с древних языков на каталонский и аквитанский. Несколько лет тому назад его схватили папские шпионы и подвергли жестоким пыткам. Они отрубили ему пальцы на правой руке, которыми он писал. А мать Брижит убили, поставив ей на лбу клеймо докрасна раскаленным крестом.

Клер была потрясена услышанным.

— Брижит у них самая главная, — продолжала свой рассказ Жеральда. — Она целительница и обладает волшебным мистическим даром. Утверждает, что происходит из рода Марии Магдалины и самой Пресвятой Богоматери. Римский престол давно за ней охотится. — Жеральда покачала головой. — Нет, не надо мне было тебя просить. Слишком большой риск.

— Мне плевать на риск, ведь я мщу людям, убившим моего мужа. — Беатрис приняла кубок из рук Клер и по-солдатски сделала несколько быстрых глотков. — Конечно же, ты должна прислать их к нам, — ее щеки приобрели розоватый оттенок.

— Но если ты так уверена…

Клер поставила кувшин с вином обратно на камин.

— С точки зрения северной знати Рауль уже вне закона. Так что нам никакой разницы, если к той массе катаров, что обрели пристанище в нашем замке, добавятся еще трое.

Ей так хотелось вновь увидеть Брижит, купаться в лучах ее света. Она хранила воспоминания о молитвенном собрании в Тулузе, словно драгоценные бриллианты, и, когда ей было плохо, она мысленно возвращалась к тем волшебным мгновениям. И все же Клер не выдержала и сказала:

— А вдруг наш замок отнюдь не самое безопасное место для них.

Жеральда, тяжело вздохнув, закрыла глаза.

— Дитя мое, сейчас нигде нельзя чувствовать себя в полной безопасности.

ГЛАВА 18

Монвалан, май 1211 г.

Рауль скользнул губами по плечу Клер и стал играть с ее кудрявым ореховым локоном. Завесы кровати окутывали их теплом, и можно было поверить, что ничего, кроме этой утренней мирной гавани, в мире не существует, что жизнь целостна как никогда. Но суровая действительность уже готовилась нарушить привычный уклад их домашнего быта. Рауль уже слышал возню и перешептывания служанок Клер и детский лепет Гильома.

Сознательно стараясь не обращать внимания на эти звуки, он поцеловал шею и губы Клер, ямочку на ее подбородке, стал ласкать плавные изгибы ее тела. Ласка была отнюдь не пылкой. Это был всего лишь отголосок только что полученного удовольствия. Но поначалу она зачастую отвечала ему нехотя, но он научился хитрить, выбирать самый подходящий момент, дразнить и мучить ее или же касаться ее сонного тела своими музыкальными пальцами так, что к тому времени, когда она просыпалась и окончательно приходила в себя, ее возбужденные нервные окончания жаждали разрядки, а все остальное уже не имело совершенно никакого значения.

— Мне надо идти, — пробормотал он, попытавшись встать.

Клер ничего не сказала, продолжая позволять ему ласкать себя. Через некоторое время он приподнялся на локте и внимательно посмотрел на нее. Она разглядывала нарисованные на балдахине звезды, ее губы порозовели и набухли от поцелуев, румянец любви еще не сошел с ее тела, а выражение лица было столь загнанным, что он невольно отпрянул. Еле слышно выругавшись, он наконец-таки отбросил простыни и встал.

— Быть может, мне стоит взять себе наложницу, — пробормотал де Монвалан. Клер вздрогнула, словно от удара плетью и посмотрела на Рауля с такой скорбью, что он невольно почувствовал себя виноватым. Но чувство вины переросло в необъяснимую ярость. — Что?! Что не так?! Почему тебе больше не доставляет радости заниматься любовью со мной?! Это что, все из-за катаров?!

— Нет! — в ее голосе зазвучала тревога. — Не ожесточайся на них из-за меня! Я больше никогда тебе не откажу!

У Рауля было такое чувство, будто она только что отвесила ему пощечину.

— Я не хочу, чтобы ты делала мне одолжение в постели, — сухо процедил он. — Я хочу, чтобы ты принимала меня точно так же, как и в нашу первую брачную ночь. Ты совершенно перестала меня ласкать. И мне приходится постоянно приставать к тебе. Я чувствую себя нищим оборванцем, что стоит у ворот замка в надежде поживиться крохами со стола, к которому его никогда не допустят.

Клер проглотила застрявший в горле комок. Слезы блеснули в ее глазах.

— Это война, — всхлипнула она. — Она все изменила. Я тоже чувствую себя нищей. Я люблю тебя, правда. Я люблю тебя.

За дверями спальни послышался удивленный возглас горничной. С ней о чем-то возбужденно говорил незнакомый молодой мужской голос.

— Ладно, после поговорим, — промолвил Рауль, втайне обрадовавшись тому, что их неожиданно перебили. Быть может, крохи и впрямь оказались слишком жалкими, поскольку больше не существовало стола. Натянув штаны, он раздвинул кроватный полог и увидел переминавшегося на пороге оруженосца.

— Что стряслось, Мир?

— Господин, к вам прибыл гонец из Лавора. Говорит — дело срочное. — Мир указал рукою за приоткрытую дверь.

Увидев блеснувшую в проеме кольчугу, Рауль подумал, что Мир не стал бы допускать гонца в приватные покои, если б не было крайней необходимости.

— Приведи его сюда. — Завязывая тесемки на штанах, де Монвалан указал на южный альков, встроенный в толщу стены. Обычно Клер сидела там за своей вышивкой.

Человек, которого оруженосец провел в опочивальню, с ног до головы был покрыт дорожной пылью. Его разбитый лоб был перевязан серой холстиной, а летевшая с кольчуги ржавчина перепачкала плащ.

— Я с трудом прорвался сквозь вражеские заслоны, — прохрипел покачивающийся от усталости посыльный.

Рауль жестом приказал ему сесть на низкую каменную скамью, высеченную в стене. Он сам достал из комода кувшин крепкого гасконского вина и налил полный кубок гонцу. Тот жадно припал к чаше, расплескивая рубиновый напиток. Затем он утер рукавом рот и обратился к Раулю:

— Де Монфор осадил крепость Лавор, и скоро она падет. Его воины заполняют рвы бревнами и землей намного быстрее, чем мы успеваем разобрать эти завалы. А его саперы закладывают под стены греческий огонь. Господин Амьери и госпожа Жеральда просят вас, пока не поздно, срочно прийти к ним на помощь.

Надув губы, Рауль нахмурился.

— У меня и впрямь есть хорошо обученное войско, но оно слишком малочисленно, чтобы справиться с огромной армией де Монфора.

В альков заглянул Гильом, в его пухленьком кулачке была деревянная игрушка. Рауль подхватил сына на руки и взглянул на гонца из-за льняной копны детских волос.

— Но ваших воинов хватит, чтобы сдержать натиск северян, если вы объединитесь с силами Амьери. — Гонец вновь припал к кубку. Пот градом катил по его лицу. — Враг опустошил наши земли. Умоляю вас, господин, пожалуйста, помогите нам.

Рауль колебался между долгом и определенными обязательствами. Войско не принадлежало ему, формально это были воины Раймона Тулузского. Но обращаться за разрешением к графу сейчас было бы пустой тратой драгоценного времени. К тому же осторожный Раймон вполне мог и отказать.

— Я приду, — промолвил он с неожиданной решимостью. — Дай мне немного времени на сборы, и мое войско выступит в поход еще до заката.

— Благодарю вас, мой господин, благодарю вас!

Рауль скорчил брезгливую гримасу.

— Только не ждите чудес, — продолжил он суровым тоном. — Женщины обработают твои раны, дадут чистое платье и хорошо покормят.

Рауль щелкнул пальцами, обращаясь к служанкам.

Полог кровати дрогнул. Это Изабель помогала Клер одеться. Де Монвалан, поцеловав светлые волосики своего сына, спустил его на пол. Краски внезапно поблекли. Выглянув в окно, Рауль увидел, как темные тучи покрыли солнце.

Клер смотрела, как ее муж застегивает пояс с мечом, примеряет поножи, тянется к щиту, золотисто-желтому с черным фамильным гербом Монваланов. Она не любила видеть его в доспехах, ведь это лишний раз напоминало ей о том, что она его потеряла. Каждый раз, когда он возвращался к ней с битвы, она чувствовала, как еще одна частичка того Рауля, которого она любила, безвозвратно утеряна. Для нее были очевидны нежность и мужество катарского пути и мрачное кровавое проклятие тропы войны. Она не могла спокойно смотреть на то, как все дальше уходит от нее когда-то близкий Рауль. И вот сегодня он облачился в доспехи ради Амьери и Жеральды, чтобы в очередной раз потерять часть своей Души. Проклинать или оправдывать мужа она была не в состоянии, а поэтому просто молча смотрела на него.

Похоже, он уловил ход ее мыслей и, оторвавшись от доспехов, встретился с ее взглядом.

— Быть может, если мы придем вовремя, мы сможем склонить де Монфора к перемирию и спасем обитателей Лавора от страшной участи жителей Безье. По крайней мере я надеюсь на это.

Она сдержанно кивнула.

— Что бы ты ни думал, я против насилия. Вот если бы был какой-то иной способ.

— Оставим эти катарские штучки! — раздраженно махнул рукой Рауль.

Клер прикусила губу.

— Я просто хотела сказать: сделай все возможное для Амьери и Жеральды и, главное, береги себя. Думаешь, я не знаю, как трудно тебе было принять решение.

Он неуклюже, по-солдатски, обнял ее. Твердые стальные кольца, изогнутый край щита и массивная рукоять меча вонзились в ее тело. Прижавшись к нему, Клер ответила на беглый поцелуй.

— Возвращайся домой невредимым, — промолвила она. — Целым и здоровым.

Он вновь поцеловал ее, обнял Гильома и, бросив прощальный взгляд, поспешил вниз по винтовой лестнице к ожидавшим во дворе воинам.

Чувствуя безвозвратную потерю, граничившую с безутешным горем, Клер взобралась на крепостную стену, чтобы посмотреть, как он сядет в седло и поскачет прочь от ворот замка.


* * *

Надвигалась буря. Брижит ощутила ее приближение легкими покалываниями кожи. Где-то вдалеке полыхнула зарница, и в воздухе запахло озоном. Опасность была повсюду — длинный темный тоннель со слабым проблеском света в конце. Лавор был обречен. Стоя на забрале стены, она уже различала мерцание костров крестоносцев, и ей показалось, что их столько же, сколько звезд на небе. Ветер был напоен запахом смерти, и ей совершенно не хотелось выяснять, чьей именно. Если ее жизненный путь должен был прерваться здесь… Что ж. Значит, так суждено. Буря была неминуема, как проклятие Господа.

Легкий ветерок по-матерински гладил ее волосы. Она закрыла глаза и задрала голову к небу.

— Брижит, — донесся откуда-то издалека голос. Она неохотно открыла глаза и повернулась. Рядом стояла Жеральда. На ней было простое черное одеяние Совершенного катара, белый капюшон покрывал ее волосы. Чуть раньше, в этот вечер, Кретьен совершил над нею священный катарский обряд консоламентума, но, несмотря на это, покоя и безмятежности в ее глазах не ощущалось.

— Их так много. — Жеральда посмотрела на вражеские костры, обступившие Лавор со всех сторон. — Амьери говорит, что на рассвете они пойдут на приступ, и мы уже не сможем сдержать их натиска. — Она в отчаянии хлопнула ладонью по толстой шерсти своих юбок. — За себя-то я не боюсь. Но я в отчаянии от того, что не смогла уберечь тебя.

— Ты сделала все, что могла, и тебе не в чем себя упрекнуть, — успокаивая Жеральду, Брижит положила руку ей на плечо. — Расслабься, скоро рассвет. И пусть случится то, что должно случиться.

Жеральда прикусила нижнюю губу.

— Амьери сообщил мне, что послал гонца к Раулю де Монвалану с просьбой о помощи. О, только бы этот гонец достиг цели!

Знакомое имя молнией ударило в Брижит, и перед ее мысленным взором, быстро сменяя друг друга, закружились новые образы. Рауль де Монвалан верхом на вставшем на дыбы золотистом боевом коне с занесенным в небеса мечом. Молния, расщепив булатный клинок, вонзается в ее сердце. Рауль, совершенно голый, под дождем, с возбужденным мужским достоинством прижимается к ее животу. Его глаза слезятся на ветру, а лицо исказила гримаса безудержной похоти. Она стоит к нему лицом и тоже обнаженная. Черные волосы прилипли к высоким грудям.

— Он придет, — услыхала она свой собственный голос. — Он уже спешит к нам.

— Слава тебе, Господи! — прошептала Жеральда. — Я должна срочно сообщить об этом Амьери. То-то он обрадуется.

Облокотившись на зубец крепостной стены, Брижит поплотнее сжала губы, чтобы не выдать то, что теперь стало для нее очевидным. Что будет с Жеральдой, если она узнает о том, что помощь придет слишком поздно?


* * *

Пока Рауль вел свой отряд к Лавору, небо окончательно покрылось тучами и потемнело. Молния сверкнула над лесистыми холмами на севере, на фоне неба цвета вороненой стали. Но грома не последовало, и сверху не упало ни единой капли дождя.

На ночлег они решили остановиться в небольшой придорожной деревушке. Опасаясь приближения армии крестоносцев, местные жители бежали в леса, прихватив с собою скот, оставив пустые лачуги. Но было это сделано совсем недавно, и дух обжитого жилья все еще витал над селеньем. Ночевать здесь было все равно, что спать с призраком, и это крайне нервировало как воинов, так и их лошадей.

До самого утра в небесах беззвучно мерцали зарницы, то далекие, то близкие, и яростный ветер свистел над землей, грохоча ставнями и скрипя дверьми. От всего этого Раулю стало не по себе, и он никак не мог уснуть. В конце концов он вышел во двор и решил сам сменить часового.

Вот уже несколько месяцев ему не являлась женщина его снов, но сегодня ночью он ощущал ее присутствие в грозовой тьме.

К рассвету ветер утих, но молнии все еще продолжали полыхать в небе. Стальное, оно зарядилось грозной силой, тяжесть которой невыносимо давила на глаза. Воины Рауля построились в ночном молчании. Еще до того как окончательно рассвело, они затушили костры и двинулись скорым маршем по дороге в Лавор.

Когда они подошли к городу, небо уже порозовело. Даже в ночном безветрии Рауль узнал знакомые запахи горящего дерева, сожженной пшеницы и паленой плоти. Никто из тех, кто побывал в Безье, никогда не забудет этот смрад.

— О господи! — воскликнул гонец, вызвавшийся сопровождать их до города. — Мы опоздали!

— Быть может, они только пожгли посады, — предположил один из рыцарей Рауля, совершенно неубедительным тоном. Съехав с дороги, молчаливый де Монвалан повел свой отряд к городу, соблюдая повышенную осторожность. Через пару миль, оставив воинов в сосновой роще, Рауль, взяв с собой Жиля, сам отправился в разведку. Они скакали за высокими кустами, стараясь держаться параллельно дороге. И вскоре наткнулись на обоз, победоносно двигавшийся в сторону Лавора. Значит, армия Симона снялась с бивуака и теперь двигалась вперед.

— Ну и что теперь? — пробормотал Жиль.

Рауль схватился за рукоять меча и, сощурившись, посмотрел в направлении города. Удушливая гарь была уже столь ощутима, что его бросило в холодный пот.

— Теперь. — Взяв поводья, он развернул Фовеля. — Теперь мы к ним присоединимся.

— Ты что, совсем спятил?! — невольно воскликнул Жиль. — Нас же в капусту порубают!

— Да кто нас остановит?! Ты только посмотри на них, обычные маркитанты с Севера, готовые лебезить перед каждым, кто имеет хорошего коня и золоченые шпоры. Да они просто подумают, что мы часть тылового заграждения, посланного для их защиты. И, поверь, мы не станем их разочаровывать.

Пробормотав нечто невразумительное, Жиль нехотя выехал из-за кустов на дорогу вслед за Раулем. Однако хозяин замка Монвалан оказался прав. Встретили их вполне дружелюбно. Единственным неприятным моментом стала встреча с сутенером, который попытался предложить господам своих девок, однако его удалось быстро отогнать острием копья. После этого, до самых городских ворот, они ехали без происшествий.

В проеме главных ворот на глаза им попались остатки рухнувшей решетки с грудой мертвых тел. То были воины лаворского гарнизона. Доспехи были сорваны, а тела жестоко изрублены. Рауль понял, что первоначально их хотели повесить на решетке, но поскольку она рухнула, для расправы сгодились меч и топор.

На решетке с веревкой на шее и в пропитанной кровью рубахе лежал Амьери. Над его уже ничего не видящими глазами кружили мухи. В дыму мало что можно было разглядеть, но то, что Рауль успел увидеть, он уже никогда не забудет. Где-то поблизости шумела толпа.

— Поедем отсюда! — крикнул Жиль, которого уже начинало тошнить. — Мы уже все равно ничего не сможем сделать, а присоединиться к этим несчастным у меня нет ни малейшего желания!

— Нет, — проглотив застрявший в горле комок, промолвил Рауль. — Еще не время.

И он повел Фовеля в направлении доносившихся криков. Грязно выругавшись, Жиль развернул коня и последовал за своим господином.

Вскоре они оказались на площади, где в оцеплении до зубов вооруженных крестоносцев стояли оставшиеся в живых горожане Лавора. Сквозь толпу двигалась процессия во главе со священниками. Они несли огромный бронзовый крест и шелковые хоругви с ликом Спасителя. За знаменосцами следовал зажавший распятие в жирном кулаке аббат Сито. На нем было парадное золоченое облачение. Лицо его раскраснелось от победоносной напыщенности и тяжести драгоценных каменьев, украшавших дорогие одежды.

За ним, пошатываясь, брели связанные веревками мужчины и женщины в простой домотканой одежде серо-синих тонов. Они безропотно сносили плевки и издевательства обступивших их воинов. То были катары и приговоренные к смерти. Их лица сияли триумфом. Да, действительно, тела их в скором времени должны были сжечь, но зато их Дух наконец-таки освободится. Завершали шествие монахи с зажженными факелами. Они-то и должны были поджигать костры, на которых будут казнить еретиков.

— О боже! — не выдержал Жиль.

— А чей боже? — цинично спросил Рауль. — Боже Сито или катарский? Он внимательно всматривался в лица пленников, но так и не заметил среди них Жеральды.

А на другом конце площади какой-то монах в натянутом на глаза клобуке расчищал на коне путь для двух спутников и нагруженного поклажей мула. Взгляд Рауля остановился на его лошади.

— Так это же конь Амьери, — прошептал он. — Этот святоша едет на коне Амьери.

— Вот мародеры, — озлобленно сплюнул Жиль.

— Остановите их! — послышался громогласный крик с дальнего конца площади, и несколько рыцарей стали протискиваться к монахам. Свистели бичи, вставали на дыбы лошади. Тот, что кричал, был на молочно-белом коне, а на его щите красовался фамильный лев де Монфоров.

— О господи, так это же сам де Монфор, и он нас заметил! — прохрипел Жиль, пришпоривая своего скакуна. — Господин мой, мы пропали. Надо бежать, пока не поздно!

Рауль вовремя успел схватить своего адъютанта за руку.

— Да нет, они гонятся не за нами. Помнишь, во время своего последнего визита к нам Жеральда говорила о трех чрезвычайно ценных катарах? — Он кивнул в сторону монахов. — По-моему, это они и есть.

На Жиля сказанное господином не произвело ровно никакого впечатления.

— А точно это они?

Он с трудом сдерживал танцевавшую под седлом лошадь.

— Думаю, да. Но ты прав. Ошибка может стоить нам жизни. Вперед!

— Но… — начал было Жиль, но Рауль уже огибал толпу, пытаясь самым коротким путем выйти на спешившую побыстрее уйти с площади троицу. Боковым зрением он видел, что де Монфор их догоняет, но не столь быстро, сколь хотелось бы великому полководцу. На пути его, скорее всего, преднамеренно, то и дело возникали какие-то простолюдины, лезшие под копыта виконтовой лошади. Де Монфор не выдержал и стал размахивать над головой обнаженным мечом.

— Быстрее, — бросил Рауль монаху с навьюченным мулом, когда Фовель поравнялся с ним. — Следуй за мной.

Дымчатые глаза сверкнули из-под капюшона. Изящные, загорелые ручки взяли поводья.

— Останови их! — прогремела вновь грозная команда. — Если вы дадите им уйти, я буду использовать ваши яйца в качестве ядер для осадных баллист!

Оказавшийся рядом с Раулем воин обернулся. Похоже, он не понимал, кто и кому здесь кричит. И прежде чем он что-либо успел сообразить, плотно сбитый горожанин в толпе затеял драку со своим соседом, чем отвлек внимание крестоносца.

А тем временем Рауль уже вел монахов по вымощенной булыжником мостовой, они свернули в темный переулок к брезжившему просвету сада на противоположной стороне. Где-то посредине этого чрезвычайно узкого прохода перегруженный поклажей ослик застрял. Развернуться было негде. Рауль, доехав до конца улочки, спешился и вернулся к монахам. Сердце его выскакивало из груди, но отнюдь не от настигавшей их погони. Капюшон, может, и скрывал лицо, но не мог скрыть блеска кожи и красоты серых глаз. Образ его снов и мечтаний наконец-таки обрел плоть.

— Бросьте осла с поклажей! — прокричал Рауль. — Без него мы уйдем от них куда быстрее.

— Нет, это невозможно! — бурно зажестикулировал один из монахов, и рыцарь заметил, что одна из его рук страшно изуродована. — Если то, что лежит в этих мешках, достанется Сито или де Монфору, оно будет уничтожено, и утрата эта уже ничем не компенсируется. Тем более так и так они будут преследовать нас до самой смерти. Мы хранители древней мудрости, и мы слишком много знаем.

Рауль с трудом протискивался по узкому проулку. В маячившем впереди просвете его ожидали Жиль и еще один монах с лошадьми.

— Этот осел нам только мешает! — продолжал настаивать де Монвалан.

— Если груз столь бесценен, давайте быстро раскидаем его по оставшимся у нас лошадям.

Споривший с ним монах не успел даже рта открыть.

— Матье, делай то, что он говорит, — схватилась за рукав черноризца переодетая женщина. — Опасность слишком близка. У нас уже нет времени на споры. — Кивнув Раулю, она стала снимать поклажу с осла.

— Осторожней! — простонал коротышка, возбужденно теребя себя за седую бороду, когда Рауль срезал перевязывавшие поклажу кожаные ремни. — Некоторым из этих манускриптов по тысяче лет.

— А ты хочешь, чтобы их бросили в костер? — отрезал рыцарь. — На вот, передай эти свертки Жилю и своим друзьям и благодари Господа, что избавился от большего из двух зол.

Матье бережно подхватил брошенные ему книги.

— Ничего вы не понимаете, — вздохнул он, протискиваясь вперед по переулку.

Им все-таки удалось дотащить мула до сада, где они и завершили его разгрузку. Рауль наблюдал за тем, как женщина перекладывает книги в переметную суму на своей лошади. Мощный и непокорный конь Амьери почему-то безропотно ей повиновался.

Рауль невольно залюбовался руками женщины. Они были изящны и загорелы, а на пальцах не было никаких колец. Ногти были по-простому коротко острижены и вполне могли принадлежать любой крестьянке из Лангедока. И тем не менее при виде их, душа его заныла. Опустив глаза, он принялся привязывать к седлу свою часть поклажи мула.

— Глядя на ваших лошадей и весь этот маскарад с монашескими одеяниями, смею предположить, что вы и есть знаменитые катары, что жили при дворе госпожи Жеральды? — спросил Монвалан, слезая с Фовеля. — Ведь этот красавец — любимый конь Амьери.

— Так оно и есть, — сказал тот, что повыше, до этого не проронивший ни слова.

— Вчера я справил над ней священный обряд консоламентума. Мы уже знали, что город падет. По крайней мере она пришла к славной кончине, хотя гибель ее была ужасной.

— Так значит, как и Амьери, она мертва?

— Теперь она живет в Свете, — уверенно ответил Кретьен.

Вставляя ногу в стремя, Рауль подумал, как он скажет об этом Клер и своей матери. Он вспомнил о том далеком летнем пикнике на берегу реки, о первом годе своей совместной жизни с прекрасной супругой. Воспоминания все еще были сильны, а краски ярки, но все это больше напоминало пестрые картинки из какого-нибудь хронографа, чем прожитое им самим.

— Так что же с ней случилось?

— Они бросили ее в городской колодец и забили камнями до смерти. Она не пускала их в замок, стала в воротах и обратилась с проповедью лично к Сито. Я уговаривал ее, но она не пошла с нами. И если мы здесь, так это только благодаря ей. Она принесла себя в жертву, чтобы мы успели спастись.

Рауль проглотил застрявший в горле комок и закрыл глаза. Бедная праведная Жеральда, когда-то качавшая его на своих руках. Его собственный сын тоже сидел на ее коленях, и она убаюкивала его своим чудесным пением. Он вспомнил об Амьери и порубленном гарнизоне у городских ворот.

— Так в чем же ваша ценность?! — спросил он, желая хоть что-то понять, но чувствуя себя стоящим у закрытой двери, за которой могло быть все, а могло и ничего не быть. Так или иначе, у него не было ключа, чтобы узнать об этом. — Почему они ненавидят и боятся вас больше, чем кого-либо из катаров?

— Потому что… — начала было женщина, но тут же смолкла, оглянувшись на узенький проулок. — Ой, они уже рядом!

Рауль посмотрел туда же, но никого в проулке не увидел. Поросшие травой камни мостовой и пустынная улочка вдали. В поле его зрения попал какой-то блестящий цилиндрический предмет. Свинцовый футляр для свитка лежал у стены, там, где они его уронили, снимая с осла поклажу.

Выругавшись, он слез с коня и побежал к утерянной вещи. В тот же миг пустынная улочка заполнилась конниками и размахивающими мечами солдатами. Рауль уже схватил футляр. Арбалетная стрела просвистела над его ухом, ударила о стену и отскочила в сторону. Вслед за нею полетели еще три, не задев его только чудом. Засунув футляр за пояс, Рауль метнулся к Фовелю и, выхватив меч, стал прикрывать отход остальных.

Как только они выбрались из сада, то оказались на улочке, запруженной солдатами, посланными наперехват. Одним ударом меча Рауль разрубил засов на воротах в стене на противоположной стороне, и те распахнулись настежь. Они проскакали еще более обширный сад, пустые конюшни и каменный дом и вскоре оказались на другой улице. Здесь на их пути встали наемники, грабившие один из домов. Рауль и Жиль вступили в бой с ними. Оба они были достаточно опытны, чтобы без всякого страха сражаться с превосходившим по силе противником. Здесь было не до принятых на турнирах правил чести. Если надо — убивай под всадником лошадь, бей врага ниже пояса, бросай песок в его глаза, добивай противника, если меч его сломался. А о рыцарском великодушии можно вспомнить и после победы.

Один рыцарь был убит на месте, другой ранен, а лошадь третьего была так жестоко порублена, что он уже не в состоянии был продолжать схватку. Рауль и Жиль развернули коней. Оруженосец схватил за рукав женщину и пытался стащить ее с седла. Внезапно, без всякой на то причины, он издал душераздирающий вопль и, схватившись за руку, отскочил прочь. Рауль поскакал на него.

— Пусть живет. Со мной все в порядке. Не будем мешкать!

Голос ее был столь властным, что Рауль, не задумываясь, повиновался. Он метнул быстрый взгляд на нее, затем на оруженосца. Он стоял на коленях, лицо его посерело от ужаса. Молния разорвала небеса над их головами. Рауль ощутил, как отзвук этого животного страха поднял дыбом волосы на его голове. Опустив глаза, он развернул Фовеля.

Резкий поворот направо, зигзаг — и через мгновение показались городские ворота с повалившейся решеткой, мертвецами и мухами. Птицы уже не кружились в небе, они сели, чтобы отобедать. Брижит на секунду задержала взор на черно-буром оперении ворон и окровавленных клювах. Затем она тяжело вздохнула.

— Это всего лишь пустые оболочки, — промолвила она. — Без духа ничего нет, пойдемте отсюда.

Последние маркитанты обоза Симона все еще шли в город, когда Рауль выехал за стены крепости. Правда, кое-кто и бросал на него любопытные взгляды, но начальник стражи был столь увлечен, торгуясь с сутенером, которого они повстречали сегодня утром, что не обратил никакого внимания на двух рыцарей, сопровождавших трех черноризцев.

Гонцы и шпионы Сито постоянно то входили, то выходили из Лавора.

Беглецы уже миновали сожженный, дымящийся посад, когда сзади послышались крики и погоня выскочила из ворот, словно стая борзых, почуявших близкую добычу. Вокруг засвистели стрелы, просто чудом никого не задев. Пришпорив коней, пятерка быстро удалилась от городских стен на безопасное расстояние. Однако погоня представляла куда более серьезную угрозу. Рауль знал, если двадцать бойцов преследуют двух на близком расстоянии, то в случае, если они их догонят, плен и смерть неизбежны.

Он попытался вспомнить, насколько далеко от города оставил свой отряд. Расстояние оказалось огромным, а возглавлявший погоню всадник на белом коне приближался с каждой секундой. «Конь Блед», — вспомнились Раулю строки из Откровения Иоанна. Он чувствовал, как глаза врага сфокусировались на его спине. И тогда Рауль издал боевой клич в надежде, что верные ему воины все-таки услышат его.

— За Монвалан! За Монвалан!

Дорога впереди была пустынна. Позади гремели копыта настигающей их погони. У катаров проблем не было, они ехали на свежих, только что из конюшен, лошадях. Но вот кони рыцарей, не отдохнувшие после двухдневного марш-броска в Лавор, уже выбивались из сил.

— Скачите вперед! — крикнул Рауль, обгонявшему его на полкрупа Матье. — Мы их задержим, чтобы вы смогли уйти!

Сделав рукою знак Жилю, он развернул Фовеля, чтобы лицом к лицу встретиться с приближающимся противником. Уже несколько раз за последний час он ожидал верной гибели. Смерть стала его спутницей, и он уже не чувствовал никакого страха перед ней.

Белый конь заслонил собой все, его ноздри были подобны красным пещерам, пена летела с удил, копыта высекали искры на каменистой дороге. Треугольный щит, сверкавший золотом, скрывал седло, и от этого конь и всадник казались единым двухголовым чудовищем. Симон де Монфор, солдат Князя Мира сего, — сталь, мускулы и взгляд мрачного потрошителя. Открыто бросая вызов Смерти, Рауль бесстрашно поскакал ему навстречу. Белая и золотая лошади столкнулись. Фовеля отбросило в сторону, но Рауль вовремя успел прикрыться щитом. Меч де Монфора выбил из него кусок обитого железом дерева. Перехватив меч в другую руку, де Монфор приготовился нанести смертельный удар, но в этот момент, разорвав небеса, ударила молния. Двое рыцарей виконта Безье и Каркассона были испепелены прямо в седлах. Перепуганных лошадей понесло. Верхушки деревьев по обе стороны дороги вспыхнули, словно церковные свечи. Желто-оранжевое пламя заплясало на траве. Сквозь чад и дым разгоравшегося пожара долетели крики: «Монвалан! Монвалан!»

Среди общего смятения и неразберихи Рауль все-таки разглядел выехавший на дорогу отряд под предводительством Ролана и Мира. Однако сразиться с врагом им не посчастливилось.

Схватив рог, де Монфор сыграл отход. Он понимал, что продолжать бой в такую грозу бессмысленно. Южане и северяне в равной степени предпочли избежать открытого столкновения и, даже не обменявшись обычными в таких случаях угрозами и оскорблениями, поспешили укрыться от непогоды.


* * *

Двумя часами позже отряд Рауля въехал в небольшую, но все еще населенную деревеньку, чтобы напоить лошадей и отобедать. Там им предложили крепкого красного вина и черного хлеба, клинкового козьего сыра и жирной ветчины. Для катаров, отказавшихся от мяса, напекли бобов с чесноком, которые они заедали хлебом.

Пока Мир поил Фовеля у деревенского колодца, Рауль сел на его каменный край и закрыл лицо руками. Казалось, силы окончательно покинули рыцаря. Слегка задетая мечом рука болела. Кольчуга, конечно, выдержала, но вот синяк образовался приличный.

— Послушай, — панибратски проворчал Жиль. — Ты бы лучше поел чего. А то цвет лица у тебя, что у того сыра.

Рауль посмотрел на внушительного вида бутерброд. В животе у него заурчало.

— Да я не голоден.

Жиль внимательно посмотрел на него.

— Что, никак в себя не придешь? Ну, так оно всегда бывает, когда выходишь из себя. Я там тебе на всякий случай положил в переметную суму большую флягу вина.

Впившись в бутерброд, он собрался было уходить.

— Но ты же видел и делал то же самое, — удивился Рауль. — Неужели тебя не тошнит?

Жиль остановился и, поперхнувшись, с мрачным видом обратился к Раулю:

— Я делаю вид, что это был вполне заурядный день, и я ходил в обычный дозор. Я делаю вид, что ничего не помню. Раньше или позже эта защита сломается, но до тех пор, быть может, лучше напиться в стельку да наплакаться вволю.

Он отвернулся и побрел прочь.

Рауль потер лицо руками и встал. Недалеко от колодца крестьяне уже обступили Кретьена из Безье послушать, как он будет читать вслух древний список Евангелия от Иоанна.

— Судите сами, свет пришел в мир, а люди полюбили тьму более света, ибо деяния их злы и греховны. Ибо творящий зло ненавидит свет и не придет к свету, пока дела его не станут явными. Но творящий то, что справедливо приходит к свету, и становится очевидным то, что дела его были богоугодны.

Рауль еще не окончательно пришел в себя, чтобы попасть в сети ловца душ. Слова сыпались на него, мало что знача, но у катара был такой прекрасный голос. Он влек, подобно солнечному лучу, и Рауль пришел в себя лишь тогда, когда один из крестьян перебил чтение вопросом. Затем Монвалан обошел сторожевые посты, натолкнулся на Матье, что-то бормотавшего себе под нос и сортировавшего свои бесценные свитки. Когда Рауль наконец освободился, то, оглянувшись, увидел неподалеку от себя ту самую женщину. Она откинула капюшон и пила местное крепкое вино. Теперь он мог подробнее разглядеть черты ее лица.

Черные как ночь волосы свободной волной ниспадали на спину. Ходить простоволосой разрешалось лишь девственницам да незамужним. Густые черные брови и ресницы обрамляли серые с поволокой глаза, но, правда, в них не было той алмазной чистоты, столь запомнившейся ему по видениям. Лицо ее осунулось, а кожа побледнела, и это тоже немного не вязалось с тем, что он помнил.

Он не спеша подошел к ней и когда, поглощенная своими думами, она так и не обратила на него внимания, Рауль громко откашлялся.

— Я даже не знаю вашего имени, — тихонько промолвил он. — Хотя мое хорошо вам известно.

Она оторвала взгляд от горизонта, где наблюдала удаляющиеся на юг грозовые тучи, и посмотрела на него, добродушно улыбнувшись.

— Меня зовут Брижит, — ответила она, прежде чем поднять чашу и допить вино. Когда девушка заговорила вновь, казалось, она беседует сама с собой. — Я так устала. Иногда мне кажется, что проще сдаться. Пусть меня схватят и сожгут, и больше мне уже не придется скрываться и прятаться. Но тогда древние знания умрут вместе со мной. А я ведь дала клятву.

— Ваш спутник… Матье… он сказал мне, что вы хранители, — полюбопытствовал Рауль. — Хранители чего?

— Каждый из нас в своем роде хранитель правды, чуждой римской церкви, которая считает нас лжецами и богохульниками… А потому каждый из нас должен быть уничтожен.

Рауль не был уверен в том, что понял ее. Ясно было одно: она и ее спутники в большой опасности и нуждаются в помощи.

— На холмах, неподалеку от моего замка, есть пещеры. Думаю, там вы будете в полной безопасности. По крайней мере какое-то время.

Брижит призадумалась и покачала головой.

— Благодарю вас, но вынуждена ответить отказом. Мы собираемся найти прибежище в горах Фуа. Граф Фуа сочувствует катарам. А многие холмы и долины его владений так удалены от населенных мест, что в них лишь изредка забредают одинокие пастухи.

— По пути туда мы будем вас охранять. По всей округе рыщут люди де Монфора. Вы не должны путешествовать в одиночку. Она как-то странно посмотрела на него, и в глазах ее блеснули огоньки.

— Большое спасибо. От вашей защиты мы не имеем права отказаться.

Головная боль внезапно отпустила Рауля и сменилась сладостной истомой в чреслах. Он оценил ее рот, влажные от вина губы. На изящной шее пульсировала жилка. Его собственный пульс забился куда быстрее. Хотя гроза уже прошла, он все еще был заряжен ее напряжением.

— По-моему, нам пора в путь, — вежливо заметил Рауль. — Де Монфор бросится в погоню за нами, как только гроза окончательно пройдет.

И он с трудом заставил себя отойти от нее.

Потрясенная Брижит молча наблюдала за тем, как он отдает приказания рыцарям. Ее тело стало ватным от страха и влечения.

Четыре года тому назад в замке Монвалан она поняла, что это неизбежно случится, но лишь только сейчас почувствовала, что судьба уже поворачивает ключ в замке на дверях, ведущих в будущее.

Конечно же, она могла отказаться от помощи и отослать его домой, в Монвалан, к жене, но это означало бы отправить его на верную смерть. А ему представлялась возможность выжить, а взамен ей оставалось лишь попросить его дать ей то, что досталось ему от бога.


* * *

Когда Симон вернулся в Лавор, солдаты Сито уже разгребали груду раскаленных углей в поле за городскими воротами, где только что были сожжены местные катары. Они искали необгоревшие кости, чтобы от них совсем ничего не осталось, чтобы земля навсегда забыла об их существовании. Изуродованный труп Жеральды все еще лежал в колодце, и ни у кого не хватало смелости вытащить его оттуда. Весьма сомнительно, чтобы ее извлекли до того, как она начнет отравлять воду.

Передав поводья слуге, Симон вошел в ратушу. Там его ожидало не меньше дюжины просителей, в основном пришедшие выразить свое почтение местные князьки да ожидавшие дальнейших приказаний адъютанты. Его сын Амори занимался более мелкими делами.

Увидев отца, он многозначительно посмотрел на стол, за которым восседал Сито, поглощавший целый поднос жареных голубей в красном винном соусе. И подлива, и лицо аббата ничем не отличались по цвету друг от друга.

Собравшись с духом, Симон швырнул перчатки и шлем оруженосцу и решительно подошел к столу.

— Вы их упустили! — воскликнул Сито, вытирая жирные пальцы о салфетку. — Они уже были у вас в руках, а вы их упустили!

Опершись руками о крышку стола, Симон, не мигая, посмотрел в серо-зеленые глазки Арно-Амальрика.

— Если хочешь сорвать свою злость на мне, то это будет последней глупостью в твоей короткой и бездарной жизни! — процедил сквозь зубы де Монфор. Его зубы пока что почти все были целы — большая редкость для воина его лет. Хотя несколько и было сколото, а эмаль на них облетела. — Если б не бдительность моих воинов, их бы ни за что не удалось выкурить из их логова! А твои людишки были слишком увлечены бросанием камней в колодец и хлопали в ладоши у костра, на котором палили еретиков.

Сито вытянул свою багровую шею.

— Как смеешь ты угрожать и оскорблять меня! — вспылил он. — Предупреждаю, я…

— Что ты?! — презрительно скривил губы Симон. — Отлучишь меня от церкви, как Раймона Тулузского?! Думаю, нет. Сколь бы ты ни точил на меня зуб, а без меня тебе не обойтись! И ты сам прекрасно об этом знаешь! — Проворчав в раздражении нечто невразумительное, он оттолкнулся от крышки стола. — Кроме того, только я знаю, где искать еретиков и их наставницу… К тому же мне надо свести с ними личные счеты, — он рванул ворот кожаной рубахи.

— Где? — облизнулся Сито.

— Золотой щит, черный герб, желтый конь, — поднял густую черную бровь Симон.

То же самое сделал и заинтригованный Сито. Он знал все фамильные гербы наиболее богатых людей Франции, однако эмблемы мелких, расплодившихся, словно мухи, князьков его совершенно не интересовали.

Симон же, напротив, был ярым знатоком геральдики и по любому щиту на поле брани мог определить его хозяина.

— Рауль де Монвалан, — с удовлетворением промолвил он. — Сражался на нашей стороне в Безье, но перешел на сторону врага и стал мстительным изменником. Я также предполагаю, что он прискакал на помощь лаворцам, но понял, что опоздал и увел у нас из-под носа этих катаров. — Симон принял кубок с вином из рук личного телохранителя. — Глаза его сузились. — Так или иначе, я решил нанести визит в дом господина Рауля лично.

ГЛАВА 19

Фуа, май 1211 г.

Рауль наблюдал за тем, как жонглеры, развлекая собравшихся на пир, перебрасывали из одной руки в другую раскрашенные деревянные шары. И хотя глаза его отслеживали каждое из грациозных движений этих циркачей, мысли его были далеко, и не будь он званым гостем графа Фуа, то давно бы уже здесь не сидел.

Сидевший во главе стола граф был увлечен беседой с одним из своих рыцарей, но время от времени бросал проницательный взгляд в сторону Рауля. Фуа имел репутацию горячего и жестокого бойца. Он с радостью принял под свое крыло Брижит, Кретьена и Матье. Для Фуа катары были символом сопротивления, перчаткой, брошенной в лицо наступавшей армии северян. Конечно же, даже в этих горах Симона де Монфора справедливо побаивались, но все же в большей степени презирали, считая, что в конце концов он будет разбит. Только за прошлый месяц, по словам графа Фуа, его рыцари истребили несколько сот немецких наемников в Монгейском лесу. Если катары и могли чувствовать себя где-то в безопасности, так это здесь, в горах, расположившихся в отрогах Пиренейского хребта.

Рауль думал о Брижит. Он так мало о ней знал, ну разве, что она такая красивая и необычная и находится в большой опасности. Он так сильно ее желал, что даже мысль о ней мгновенно его возбуждала. Она не была на званом ужине, но он все равно ощущал ее присутствие. Осознание того, что она так близка, было просто невыносимым. Равно как и то, что она не для него.

— Предполагаю, — прервал его размышления обратившийся к нему Фуа, — что вы вернетесь к своему сюзерену?

Рауль тяжело вздохнул, с трудом фокусируя свой взгляд на графе.

— Да, мой господин. Теперь, когда де Монфор взял Лавор, все окружающие Тулузу земли открыты для удара его армии, в том числе и мои собственные.

— А как граф Раймон? Хватит ли у него мужества обороняться?

Рауль не удивился, уловив презрение во взгляде Фуа. Мало кто из южных дворян верил в то, что Раймон Тулузский способен удержать свои владения.

— У него нет выбора, — ответил, пожав плечами, Рауль. — Церковь не верит в его покаяние, а де Монфор не пойдет на переговоры, пока ему сопутствует успех. Он хочет, чтобы Тулуза досталась лично ему. Так что остается либо сопротивляться, либо умереть.

Фуа некоторое время молчал. Затем пристально посмотрел в глаза Раулю.

— Не прихватите ли вы с собой мое послание к графу Раймону, когда будете уезжать?

Он усмехнулся, увидев, насколько удивился такому обороту Рауль.

— Быть может, сейчас пришло время забыть о старых распрях. Если мы хотим выжить, то должны объединиться и совместно сражаться с врагом. Де Монфору понятен лишь один язык — язык меча! — И он с такой силой ударил кулаком по столу, что налитое в кубки вино расплескалось.

«На языке меча привык говорить и Фуа, — с иронией подумал Рауль, — вот почему они с Раймоном никогда не встречались с глазу на глаз».

— Я с превеликим желанием возьму ваше письмо, мой господин.

— Отлично! — Граф дружески хлопнул Рауля по плечу и приказал оруженосцу наполнить кубок монваланскому гостю. — Да, у Монфора большие аппетиты, но нами он точно подавится. Я также отправлю послание в Коминж и Берн. — Его лицо покраснело от волнения. — А что ты можешь мне рассказать о состоянии армии де Монфора, исходя из того, что видел в Лаворе?

— Кроме того, что у них не хватало нескольких сотен немецких наемников, отправившихся к де Монфору из Каркассона?

Гомерический хохот Фуа сотряс стены приемного зала, и вновь он хлопнул Рауля по плечу.

— А ты мне нравишься! — У Рауля даже дыхание перехватило, и он мысленно пожелал, чтобы Фуа не выражал свои симпатии с таким энтузиазмом.

Когда ему наконец удалось бежать из зала и вырваться из объятий экзальтированного хозяина, Рауль поднялся на забрало крепостной стены, чтобы подышать свежим воздухом. Город спал, только в нескольких окнах мерцал тусклый свет, дробясь в темных водах реки Арьеж. Оказавшись совершенно один, прислушиваясь к успокаивающей перекличке ночной стражи, Рауль наконец-таки пришел в себя. «Да, — подумал он, — похоже, что граф Фуа столь же субтилен, как и сорвавшийся с привязи дикий бык на ярмарке».

Внезапно он ощутил за спиною какое-то движение. Обернувшись, Рауль увидел стоявшую в тени женщину. Черный плащ окутывал ее тело подобно паре сложенных крыльев. Ее волосы сверкали в темноте подобно искрящемуся потоку. У Рауля перехватило дыхание еще до того, как она сделала шаг навстречу. Он уже понял, кто это.

— Завтра будет гроза, — промолвила она, вглядываясь в ночное небо. — Разве ты не чувствуешь? — Ее голова едва доходила ему до плеча, а черты лица были изысканны и изящны. Она казалась слишком хрупкой, чтобы быть хранилищем света и силы такой мощи.

— Я не видел вас на званом ужине и подумал, что вы, наверное, пошли спать, — прохрипел он. Во рту у него внезапно пересохло.

Девушка едва заметно улыбнулась.

— Я бы хотела попросить вас об одном одолжении, перед тем как вы покинете Фуа.

— Ради вас я готов сделать все что угодно, моя госпожа, — проглотив застрявший в горле комок, ответил Рауль. Его воображение ожидало от нее вполне определенных слов, но он знал, что она никогда их не произнесет.

— Мне надо завтра кое-куда отправиться, но без моего дяди и Матье. Не согласитесь ли вы меня сопровождать?

Раулю стало не по себе. Отвернувшись, он оперся ладонью на зубец стены.

— А куда? — спросил он в надежде, что к тому времени, как она ответит, он уже окончательно придет в себя.

— Это форт в горах, в одном дне пути отсюда. Сейчас он уже, наверное, в руинах. Моя мама водила меня туда, когда мы первый раз посещали эти земли. В давние времена это было священное место.

— И оно вам дорого? А я считал, что катары не питают привязанности к материальным объектам.

— Место это дорого мне отнюдь не по материальным причинам, — серьезно ответила Брижит. — Не знаю, поймете ли вы, но порой, даже если уходят люди, квинтэссенция их надежд и молитв остается в местах, где они когда-то пребывали. Даже в церквах Сатаны чувствуется выброс искренней веры. И я вовсе не такая катарка, как дядя Кретьен! Меня не воспитывали как катарку, и я никогда не принимала их обетов.

— Но как же вы тогда оказались в компании двух старших перфекти, и почему любой из святых отцов христианства обвиняет вас в ереси?

Он повернулся к ней лицом, но руки от зубца не отпускал. Девушка смотрела куда-то в ночь, в темную тяжесть нависших над землею черных туч.

— Отец мой был родным братом дяди Кретьена, а по профессии — трубадур. Он служил у Ричарда Львиное Сердце в Акре, а потом последовал за ним в Аквитанию, Англию, Аутремер и снова в Англию. А мать моя была народной целительницей, хранительницей древней веры, она лечила раны отца, полученные им в Святой Земле.

— И она обладала тем же даром, что и вы?

— Не столь сильным, но все-таки… — Лицо Брижит погрустнело. — Порой дар — это тяжкое бремя. Ведь нам приходится видеть то, что не стоит открывать простым смертным. — Она тяжело вздохнула. — Всему, что касается врачевания, меня научила моя мать. Она показала мне, как правильно направлять целительную силу. После того как умер отец, мы покинули Англию, пересекли Узкое море и стали странствовать. Паломниками мы посетили все древние святые места, в том числе Карнак и Компостеллу, когда-то именовавшуюся Британтиум. В конце концов мы прибыли в Безье, чтобы поведать семье моего отца о том, что с ним случилось. Мы встретились с его братом Кретьеном, который уже был Совершенным катаром, и с его сыном Люком… К тому времени у них уже жил Матье.

Брижит закусила губу и нахмурила брови.

— Четыре года тому назад мою мать убили черные монахи. Матье тоже схватили и пытали, но он сбежал. — Когда она посмотрела на Рауля, в ее глазах блестели слезы. — Моя мать утверждала, что ее далекой прапрабабушкой была сама Мария Магдалина и что род ее восходит к самой Пресвятой деве. Римская церковь боится, что я объявлю об этом всему свету. Они хотят уничтожить меня за богохульство, за ту угрозу, что я для них представляю… У Матье есть письменное подтверждение моего кровного родства с христианскими святыми.

— Так вот почему он так волновался за свои свитки в Лаворе.

Она кивнула, воспользовавшись мгновенной передышкой, чтобы собраться с духом.

— По выражению вашего лица вижу, что вы не знаете, то ли поверить мне, то ли посчитать, что я опасно заблуждаюсь.

— Я никогда прежде не встречал такой, как вы, — прохрипел Рауль. Страх холодком пробежал по его спине, смешиваясь с влечением, которое он испытывал по отношению к Брижит. — А почему вы решили, что я самая подходящая компания для того, чтобы сопровождать вас в завтрашней поездке? Если б вы знали, о чем я сейчас думаю, вы бы не то что не попросили бы меня отправиться вместе с вами… Вы бы тотчас бежали отсюда куда глаза глядят.

— Ваше общество мне желанно, — прошептала она бархатным голосом, улыбнувшись Раулю сквозь слезы.

Ночь раскинула над ними свой черный полог. Сейчас они были совершенно одни на забрале крепостной стены. Стояла удивительная тишь. Рауль вспомнил того солдата в Лаворе, который отскочил как ошпаренный, едва коснувшись руками Брижит. Но он не ошибся. В ее тоне действительно чувствовалось приглашение. К тому же сейчас ему совершенно не хотелось уходить. Медленно, словно бы заставляя себя, Рауль оторвал ладонь от зубца стены и потянулся к Брижит, чтобы коснуться ее лица, а затем схватиться пальцами за густой тугой локон. Костяшки пальцев скользнули по ее груди, и вскоре его руки уже обнимали ее гибкий стан. Она стояла не шелохнувшись. Только глаза ее расширились, а дыхание стало учащенным. Он привлек ее к себе, и она с готовностью приняла его объятья, такая нежная, мягкая, отвечающая взаимностью. Тьма ночи стала тьмой творения, тела их переплелись, губы слились в поцелуе, пальцы на ощупь искали желанную плоть.

Он гладил ее тело, трогал, открывал неизведанное. Прислонившись к стене, Рауль, широко расставив ноги, вновь привлек Брижит к себе. Так легче было компенсировать разницу в их росте. Он вцепился руками в ее бедра и жадно припал губами к ее бархатной шее. Оттого, что теперь их разделяла только одежда, желание только обострилось. Где бы им теперь найти теплое местечко, чтобы уединиться? Может, на конюшне или в сараях? Но туда в любой момент может зайти кто угодно.

Прижимаясь к нему, Брижит тихонько постанывала. Рауль уже подумывал, а не разложить ли ее прямо здесь. О господи, даже во время своей первой брачной ночи он не испытывал настолько всепоглощающей страсти.

Рауль прижал ее к себе еще крепче, обхватив руками ягодицы и стал порывисто об нее тереться. Но тут послышался стук сапог взбиравшегося на стену стражника. Брижит попыталась высвободиться.

— Не здесь и не сейчас, — задыхаясь, прошептала она, вырвавшись из его рук с проворностью молодой рыси. Они смотрели друг на друга в тусклом свете затянутого облаками ночного неба.

Проглотив застрявший в горле комок, Рауль запустил пальцы в ее роскошные волосы.

— О господи… просто умираю, как мне тебя хочется, — сказал он с дрожью в голосе. Стражник уже был на подходе, и Монвалан мысленно его проклял. Рауля магнитом притягивали сверкавшие очи Брижит. Она сделала нерешительный шаг вперед, затем, когда он вновь потянулся к ней, отступила на два назад.

— Нет, подожди до завтра, — с придыханием зашептала она. — Это очень важно. Должна быть наиболее подходящая фаза Луны.

Брижит быстро поспешила прочь. Перед тем как исчезнуть в черном ведущем в башню проеме, она, оглянувшись через плечо, подарила ему ослепительную улыбку.

Рауль оперся на зубец и закрыл глаза. Он мог бы сейчас погнаться за ней, схватить ее за руку, упасть на колени, но гордость не давала ему этого сделать. Он уже было подумал, а не завалить ли ему служанку на сеновале, настолько ему сейчас хотелось женщину. Кстати, Фуа предложил ему одну милашку на такой случай, но в спешном скором акте было бы слишком мало красоты и очарования.

Когда он наконец остыл и к нему вернулось рациональное мышление, Рауль окончательно отказался от подобной идеи.

Проходивший мимо стражник поздоровался с Монваланом, взглянув на него с явным любопытством. Рауль молча кивнул в ответ и отправился спать на ложе, заранее приготовленное для него Миром в зале, но сон как назло не шел к нему. Рыцарь думал о Брижит, о том, как она преследовала его с самого дня свадьбы и насколько теперь стала доступна, просто протяни руку и возьми. Возникали и неизбежные мысли о Клер, о невыносимой близости и невыносимом отчуждении. Он долго ворочался на постели, но так и не изменил своего решения. Будущее было неопределенно, и на кон ставилась жизнь.


* * *

Дорога в горный форт круто петляла по смолистым хвойным лесам. Это был родной дом кабанов, медведей, волков и разбойников, правда, Рауля с Брижит никто из них так и не потревожил. Сквозь просветы между хвойными лапами виднелись снега, все еще покрывавшие вершины Плантореля, хотя уже началось лето. Выше убеленных пиков висело свинцовое небо, разрываемое молниями.

Брижит сказала Раулю, что они не доберутся до форта до заката солнца. А ночевать на открытом месте в такую непогоду очень не хотелось.

Девушка понимающе посмотрела на рыцаря.

— Бояться нечего, мы ведь часть всего этого, — промолвила она, и глаза ее вновь стали теми серыми бриллиантами, так хорошо знакомыми ему по прежним видениям. Ее лицо отражало чистоту и ясность горного света. Девушка, таявшая подобно воску в его объятиях вчерашней ночью, превратилась в недоступную богиню. И Рауль испытывал перед нею благоговейный ужас.

В полдень они решили остановиться на привал. Брижит отказалась от хлеба и сушеных фиг, извлеченных Монваланом из переметной сумы, и даже от фляги великолепного графского вина, напившись вместо этого воды из горного ручья.

Она села отдельно от Рауля и, ничего не говоря, наблюдала за разразившейся над горными вершинами бурей.

Монвалан отобедал без всякого аппетита и даже выпил вина, нисколько не оценив его божественного вкуса. Подобно своей молчаливой спутнице он уставился на черные тучи, собиравшиеся там, куда лежал их путь. Не обладай Брижит столь необычными способностями, он наверняка предложил бы вернуться к Фуа. Но вместо этого рыцарь предпочел держать язык за зубами, прекрасно понимая, что говорить ему не нужно. Девушка и так насквозь все видит. Он чувствовал себя так, будто сделан из прозрачнейшего стекла.

В течение всего дня они пробирались вперед по долинам, омываемым водопадами, туда, где корнями цеплялись за крутые склоны горные деревья. Сосен становилось все меньше, да и те по большому счету были низкорослыми. А вскоре и они уступили место поросли жесткого кустарника. Над лесом возвышались голые скалы, изрытые черными глазницами древних пещер. Один раз они даже видели промелькнувшую вдалеке гибкую рысь. Дикая кошка метнула в их сторону быстрый взгляд и, втянув дрожащими ноздрями воздух, скрылась в зарослях. Стадо горных козлов пощипывало травку на склоне горы, вершину которой украшали поросшие травой руины. Стоявший на валуне вожак обводил свою территорию большими желтыми глазами. Его витые рога были толстыми, как стволы молодых деревьев, а за спиной молния высвечивала растрескавшиеся камни.

Крепость была заброшена еще на закате династии Меровингов. Совы и мыши, хищники и их добыча, устроили себе гнезда в замшелых стенах. Мощный порыв ветра поднял плащ Рауля, когда он въезжал в разрушенные ворота. На каменных столбах еще виднелись изъеденные временем символы и знаки. Похоже, на одном из них когда-то был изображен медведь, а чуть ниже то, что очень напоминало котел. Ящерица выскочила из-под копыт Фовеля, мгновенно скрывшись в траве. В заброшенных руинах, словно угрюмый страж, пребывало запустение. Черное небо предупреждало о скором приближении грозы.

Рауль спешился и стал искать подходящее укрытие для лошадей и место для ночлега. Его внимание привлекли остатки каменного амбара, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что одна из стен этого ветхого строения должна была вот-вот рухнуть. Сплюнув в раздражении, Рауль повел лошадей к развалу оборонительной стены форта и привязал их к проросшему из камней мощному дубу. Лошади вполне могли укрыться от непогоды здесь, но вот для них с Брижит это место явно не подходило. Оглянувшись, Рауль увидел, что она стоит у восточного края разрушенного бастиона. Ветер донес до него звуки пения, но он так и не смог понять, что и на каком языке она поет. В конце концов Монвалан решил заняться лошадьми. Он расседлал их, накрыл попонами и выдал каждой по одной мере зерна. И пока он это делал, Брижит все стояла на открытом месте и пела. Ветер трепал ее одежды.

Рауля охватило внезапное беспокойство, а вместе с ним и нарастающее возбуждение. Он вновь окинул взглядом округу, пытаясь обнаружить хоть какое-то укрытие. Так ничего не найдя, он оставил лошадей и подошел к раскачивающейся в трансе Брижит. Он хотел было обнять ее, но передумал, прокричав вместо этого сквозь вой ветра:

— Мы не можем оставаться здесь. Если разразится гроза, мы до нитки промокнем!

Девушка прервала свои песнопения. Она стояла не шелохнувшись и тяжело дышала, очевидно с трудом возвращаясь к реальности. Наконец Брижит обратила на него свое внимание.

— Здесь есть пещера, — прошептала она. — Для лошадей она слишком мала, но для нас места хватит. К тому же там есть дымоход. Давай, собирай наши пожитки, я покажу тебе, где это.

И, не дожидаясь Рауля, Брижит направилась к другим маленьким воротцам в противоположной стороне крепости. Подтянув платье, она перебралась через завал, перекрывший вход в пещеру, с проворностью горной козочки. Следовавший за ней Рауль не мог не обратить внимание на ее великолепные ноги и сверкнувший белизной изгиб бедра. Густые заросли терновника, судя по всему посаженного здесь преднамеренно, скрывали вход в пещеру от посторонних глаз.

Брижит, раздвинув кусты, шагнула туда. Послышался шум, более всего напоминавший стук дождя по черепичной крыше, и Рауль невольно отпрянул назад, напуганный вылетевшей из черного провала стаей летучих мышей. Живым облаком они устремились в сторону форта. Брижит рассмеялась, и Рауль невольно улыбнулся. Ему пришлось согнуться в три погибели, чтобы войти в пещеру. Когда он наконец выпрямился и набрал полную грудь воздуха, запах помета летучих мышей и замшелого камня был столь крепок, что его чуть не стошнило. Тусклый свет струился сквозь дымоход, вырубленный в скальных породах. Был здесь и прокопченный, давным-давно угасший очаг. Заткнув рукою нос и рот, Рауль красноречиво посмотрел на Брижит. Но она слишком была погружена в свои размышления, чтобы обращать внимание на дурной запах. Окинув взглядом пещерку, она пробралась к небольшой нише.

— Моя мама и я когда-то здесь ночевали, — прошептала она. — Это было незадолго до того, как мы отправились в Безье к моему дяде Кретьену. Мне было четырнадцать. Она тогда сказала, что я обязательно вернусь сюда.

Встав на цыпочки, Брижит достала сверток холстины и извлекла из него красную глиняную лампу и запечатанный кувшинчик с маслом.

Рауль нашел относительно чистое место на полу пещеры и отстегнул пояс с мечом. Метнув на него быстрый взгляд, Брижит зажгла щепку и поднесла ее к лампе. Светотени заплясали на стенах пещеры, придавая ей дополнительной таинственности и великолепия. У Рауля было такое чувство, будто бы он оказался в теплом пульсирующем материнском чреве, а далекий звук грома напоминал сердцебиение еще не родившегося ребенка.

— Я принесу хвороста до того, как разразится буря, — сказал он и вышел из пещеры.

А Брижит тем временем стала раскладывать их пожитки. Постелив поближе к очагу их одеяла, она расставила деревянные миски, хотя сама есть не хотела. Все это было частью ритуала открытия духовных путей. Она ощущала таинственную силу, пульсирующую в венах и собиравшуюся в утробе, будто бы уже обремененной ребенком.

Когда Рауль вернулся с большой связкой сухих сучьев, Брижит уже очистила очаг от старой золы и мусора и развела небольшой костерок. Воздух был напоен ароматами брошенных в него трав.

Положив хворост у очага, Рауль заметил, что одеяла постелены рядом и вопросительно посмотрел на Брижит.

— Для нас было бы лучше оставаться в Фуа. К тому же вряд ли вам удалось обмануть вашего дядюшку.

Поставив на огонь небольшой горшок с водой, она бросила в него пригоршню листьев. Лепестки белой лилии, цветка плодородия, угодного Богине, а также вишневый лавр и мак — растения видений.

— Мой дядя знает, почему я сюда отправилась. Ему известна моя цель, простирающаяся куда дальше того, что я читаю в твоих глазах.

Рауль сел напротив нее, скрестив ноги, и поинтересовался:

— И что же ты там прочла?

— Мальчик и Мужчина, Девочка и Женщина, — ответила она, блеснув очами. — Свет, Тьма и Огонь.

Запустив руку в пляшущие языки, Брижит нисколько не опасаясь, что может обжечься, сняла с огня закипевший горшочек. Рауль невольно вскрикнул и потянулся было к ней, но она, странно улыбнувшись, поставила горшочек на пол и показала ему совершенно невредимые ладони и пальцы. Вновь взяв горшочек, она протянула его Раулю:

— Положи свои руки к моим. Ты не только не обожжешься, ты даже жара не почувствуешь. — Он колебался. — Не бойся, это всего лишь отвар, который меня научила готовить моя мать, — прошептала Брижит. — Он не причинит тебе никакого вреда.

Рауль с мрачным видом уставился на Брижит.

— Не думаю, что ты волокла меня в такую даль лишь для того, чтобы отравить.

Приложив свои руки к ее, он сделал глоток. Брижит только немного отпила. Затем, сев напротив Рауля, она подбросила в огонь хвороста, не забыв о травах, из которых был приготовлен отвар. Ароматный дым заволок пещеру.

— В ту нашу последнюю ночь в Фуа, — начал Рауль, — ты сказала, что Луна должна быть в наиболее подходящей фазе. Что это очень важно. Почему?

— Женское тело действует по законам Луны и приливов. Благодаря этому женщины знают, когда им лучше забеременеть.

— Ну и дела! — удивился Рауль.

— Выбор все равно остается за женщиной. — Брижит расплела свою тяжелую черную косу и стала раздеваться, не отрывая от него глаз.

— Сегодня ты бросишь семя свое в плодородную почву. Сегодня мы с тобой сделаем ребенка. — Она видела, что ему стало не по себе, как его глаза заскользили по ее обнаженному телу.

— В таком случае я тоже кое-чем обладаю, — прохрипел истомленный желанием Рауль, спешно стягивая с себя одежду.

— А так оно всегда было между мужчиной и женщиной, с самого сотворения мира.

Она наклонилась к Раулю и жадно поцеловала его в рот, ее груди коснулись его тела, одной рукой она обнимала его за шею, другой скользнула чуть ниже его живота. В другом случае она бы не повела себя столь откровенно. Но дурманящий дым и разразившаяся над развалинами буря возбуждали настолько, что ей уже было совершенно все равно. Она ощущала рукой твердость его желания, чувствовала, как он трогает ее, как его прерывистое дыхание смешивается с ее приглушенными стонами. Его руки, загрубевшие от постоянных упражнений с мечом и копьем, раздвинули ее бедра. Его палец ласкал ее женское лоно, но Брижит уже не надо было уговаривать.

— Сейчас, — прошептала она, взяв его дрожащий ствол в руку и направляя его куда надо. — Пусть это случится сейчас!

Он пронзил ее, и она громко вскрикнула от удовлетворения. Она была небом, а он стал силой дождя. Она была землей, а он раскаленной добела молнией. Закрыв глаза, Брижит дала силе бури поднять себя и превратилась в частичку грозы, в чистое сияние абсолютной чувственности, овладевшей ее телом. Медленно, по спирали, она стала опускаться на грешную твердь. Но прежде чем это случилось, ее вновь подняло и бросило в вихрь бури — мощь всепобеждающей Силы Жизни.


* * *

Раннее утро принесло с собой пронзительный писк летучих мышей, возвращавшихся в свое гнездо. Похоже, они игнорировали присутствовавших здесь посторонних. Дым уже не благоухал, поднимаясь тонюсенькой струйкой. Тусклый свет пробивался сквозь отверстие в крыше пещеры. Разбуженная рассветом Брижит повернулась и посмотрела на спящего рядом с ней мужчину. Он обнимал ее рукой, его пальцы касались красных шнурков на ее шее, на которых висели амулеты с двумя голубями и чашей. Что ж, может, это как раз было к месту. Вчера ночью он дал ей повод повесить еще один такой. Она посмотрела на его ресницы, чувственный изгиб рта. Спящий, он был так беззащитен, что у нее невольно защемило сердце. Что она могла дать ему взамен? Горькую правду, которая открылась ей еще до того, как они покинули Лавор. И которая станет ему известна, когда он вернется домой.

Ее глаза скользили по его телу, восхищаясь изящностью его линий. Как легко было бы оставаться здесь, иметь его рядом, познавать все тонкости новой тайны, которая открылась ей не без его помощи. А что вспомнит он о прошлой ночи? Ее губки язвительно скривились. Мужчина и Женщина. Свет, Тьма и Огонь. Очень осторожно она убрала его руку со своего тела и встала. Ее спутанные волосы ниспадали на плечи и грудь. Очень быстро, стараясь не шуметь, она причесалась, оправила рубаху и, запихав свои пожитки в переметную суму, бросив прощальный взгляд на Рауля, бесшумно вышла из пещеры. Если бы она подождала, пока он проснется, ему бы захотелось поговорить, закрепить ту связь, что возникла между ними прошлой ночью. Но его сердце и душа ей не принадлежали, а тело было одолжено лишь на краткий миг в качестве мужской жизненной силы. Оно было прекрасно и великолепно, и ей так не хотелось его покидать.

Дождь перестал, и восход заискрился на мокрой траве, покрыв развалины крепости золотом. Воздух пах терновником и молодыми побегами. Брижит положила ладонь на живот, чувствуя связь со всем, что растет в этом мире. Мать Земля, Богиня Хлеба. Тихонько напевая какую-то мелодию, она стала пробираться к развалинам.

Открыв глаза, Рауль уставился в пустое пространство у погасшего очага. Постепенно он приходил в себя, воспоминания медленно возвращались к нему. Глаза его расширились, и он обвел быстрым взглядом пещеру, обнаружив, что находится здесь один — никаких следов пребывания Брижит не осталось. На какую-то секунду ему показалось, что он все еще спит. Но когда Рауль встал, чтобы надеть штаны, то увидел, что перепачкан запекшейся кровью. Подобное свидетельство не оставляло места иллюзиям. Но если близость с Брижит и впрямь была, почему же тогда она ушла?

Одевшись, Рауль вышел из пещеры. Его встретило сверкающее утро, оживленное трелями птиц. Небо и земля очистились от пыли. Солнце ласкало его лицо. Прикрывая глаза ладонью, он оглядел окрестности, но ничего не заметил, кроме резвящихся в траве белок да одинокого орла в вышине.

Рауль вернулся в пещеру и стал собирать свои вещи. Щепки, огниво, масло и лампу он поставил на полку, дабы другие путешественники в будущем могли ими воспользоваться. Карабкаясь к руинам, он подумал, удалось ли им вчера зачать ребенка, которого ей так хотелось. Наверняка Брижит и впрямь обладала чудесными способностями, а вчерашней ночью она просто высушила его.

— Но почему я? — спросил он, когда они, обессиленные лежали в обнимку. — Почему ты выбрала именно меня?

Брижит улыбнулась.

— Ну, скажу тебе, это потому, что ты самый красивый мужчина, которого мне когда-либо приходилось видеть. Но это еще не все. — Она нежно погладила его своей изящной ручкой по груди. Его пальцы инстинктивно потянулись к ее груди. — Когда-то очень давно я увидела тебя и так захотела, — шептала Брижит. — Но тогда время еще не пришло. Ты обладаешь мощной жизненной силой, Рауль де Монвалан, и железной волей творить добро. Я хочу, чтобы мой ребенок обладал теми же качествами. А ведь у моей девочки жизнь будет нелегкой.

— Девочки?!

Она привлекла его ладонь к своему животу.

— Конечно, девочки, — промолвила она, и вскоре после этого их беседа прекратилась.

Конь ожидал Рауля под тем же дубом, и рыцарь заметил, что Брижит уже успела оседлать и накормить его. В белоснежную гриву был вплетен красный шнурок с маленьким эмалевым диском с изображением голубя и чаши на одной стороне и копья с котлом на другой. Он признал в нем один из висевших на ее шее амулетов, который она не снимала даже в самые страстные моменты их вчерашнего совокупления.

Улыбнувшись, он снял ее прощальный подарок с Фовеля и все же так и не смог понять, отчего же Брижит ушла.

Прибыв в тот же вечер в Фуа, Рауль не удивился, что она, Кретьен и Матье покинули замок сразу же после ее возвращения. Ему передали, что она даже не слезала с лошади и никто не мог сказать ему, куда отправилась эта троица. Никаких записок Брижит не оставила.

На Рауля бросали любопытные взгляды, но он их игнорировал. У его воинов вопросов не возникало. Даже Ролан и Жиль, называвшие его не только господином, но и другом, молчали, спешно готовясь к отъезду из Фуа.

На рассвете следующего дня граф передал Раулю письма, предназначенные для Раймона Тулузского. Его темные глаза сверкали злобой.

— Думаю, успех вам не сопутствовал? — подколол он де Монвалана, уже надевавшего перчатки.

Рауль помрачнел.

— Господин мой, со всем моим к вам уважением, но это мое личное дело.

— Да вряд ли, — граф откинулся на резную спинку кресла. — Кретьен из Безье явно разволновался, обнаружив ваше отсутствие. Всю ночь он молился о своей племяннице. Думаю, вам, напротив, было не до Бога.

Рауль чуть было не ударил Фуа по лицу.

— Вне всякого сомнения, госпожа успокоит своего дядюшку, — ответил он по возможности сдержанней. — Как бы то ни было, господину Кретьену было известно, куда мы направились. Благодарю вас, граф, за ваше гостеприимство. Клянусь, граф Раймон вскорости получит ваше послание.

И он раскланялся, дабы не продолжать дальнейший разговор.

— Дай вам бог убраться побыстрее к Раймону, — усмехнулся Фуа. — Если захотите остаться, для вас всегда найдется место среди моих рыцарей. Я редко ошибаюсь в людях.

Раулю стало не по себе.

— Спасибо, мой господин, — сдержанно ответил он. — Вы так щедры.

И он поскакал впереди своего отряда к воротам замка. А чуть севернее, когда солнце уже стояло в зените, Симон де Монфор, решивший нанести своим противникам смертельный удар, атаковал Тулузу.

ГЛАВА 20

Монвалан, май 1211 г.

Гильом взвыл и набросился с кулачками на Клер и Изабель, пытавшихся втереть ореховое масло в его кожу и волосы.

— Тише, тише, — умоляла Клер, не в состоянии сносить его плача, но прекрасно понимая то, что если сейчас удастся загримировать его под пастушонка, то у него будут все шансы остаться в живых. Она с грустью наблюдала за тем, как из белокурого ангела он превращается в чумазого бродяжку. Они снабдили его потрепанным одеялом и ветхой домотканой рубахой, снятой с одного из поварят.

Внезапно, охваченная любовью и страхом за сына, она прижала Гильома к себе и разрыдалась, целуя его.

— Госпожа, еще не поздно пойти с нами, — умоляла Изабель.

Больно закусив губу, Клер сосредоточилась на физической боли, дабы забыть о душевной.

— Нет, — покачала головой она. — Я не могу оставить Беатрис. Она слишком слаба, чтобы бежать вместе с нами. А в отсутствие Рауля я остаюсь за главную в замке. Вот, позаботься о нем. Сбереги его для меня, — она вернула Гильома служанке.

В проеме двери появился Пьер.

— Быстрее, быстрее уходите отсюда! Я догоню вас позже, если смогу.

Не в состоянии смотреть на то, как Изабель уводит Гильома, Клер отвернулась. Она закрыла глаза, больно укусив себя за руку, чтобы хоть как-то унять ту жуткую боль, после того как у нее вырвали часть сердца. Ее душа истекала кровью точно так же, как истекали кровью защитники монваланского замка. Покорив Лавор, де Монфор бросил свои лучшие силы на владения Рауля.

Она не могла винить своих подданных за то, что они бежали перед лицом такой страшной угрозы. Тем более Рауль отсутствовал, и у местного гарнизона не было командира, чтобы координировать сопротивление. К тому же все знали о том, что случилось в Безье и Браме. Со спасением Лавора Рауль явно опоздал, но ему удалось вывести из города трех самых важных еретиков Жеральды буквально из-под самого носа де Монфора. Господин Симон теперь желал, чтобы их лично передали в его руки. В противном случае… Клер стало дурно. Как они могли дать ему то, чего у них не было?

— Рауль, где ты? — прошептала она, глядя на то, как струится кровь из прокушенного запястья. Крестоносцы обложили Монвалан со всех сторон. Де Монфор объявил, что в случае, если она не откроет ворота крепости, тех, кто остался за стенами, постигнет судьба обитателей Безье.

Клер понимала, что господин Симон не шутит. Она прошла в главную опочивальню. Камин пылал вовсю, чтобы температура в покоях не падала. На огромной кровати, в которой Клер когда-то спала с Раулем, на шести подушках лежала Беатрис. Цвет лица ее был розов, но то был румянец лихорадки, а отнюдь не признак цветущего здоровья. Ее измученные легкие уже не срабатывали, а капли крови на платке превратились в большие сгустки. Она слабела с каждым днем. У Беатрис начались галлюцинации. Порой она разговаривала с Беренже так, словно бы он был здесь, прямо с ней, в опочивальне.

Клер даже не подумала о том, чтобы поведать свекрови о том, что замок в осаде или о том, что она вряд ли уже когда-нибудь увидит своего внука. Она встала у кровати. От стоявшей в комнате духоты на лбу у нее выступили крупные капли пота, но кожа Беатрис была покрыта пупырышками озноба. Глаза свекрови с тоской посмотрели на Клер.

— Зажги свечи, — прошептала она. — Я чувствую скорое приближение ночи.

Клер исполнила желание умирающей и, когда та вновь впала в беспамятство, спустилась вниз, чтобы приказать открыть ворота перед крестоносцами. Ей было очень тяжело.

Они входили в замок, ряд за рядом, по двое. Их знамена трепетали на ветру, а доспехи сверкали на солнце. Копыта лошадей подняли белое облако пыли, и порою казалось, будто они скачут из какого-то кошмарного сна. Они построились во внутреннем дворе замка. Один белый конь выдвинулся вперед, и восседавший на нем рыцарь оценивающим взором обвел золотистые каменные стены. Затем, опустив глаза, он прищурился, глядя на Клер, и жестом облаченной в кольчужную перчатку руки повелел хозяйке замка встать на колени.

Не спеша, объятая страхом, Клер направилась к де Монфору, чтобы сдать крепость Монвалан. Ключи от замка лежали у нее на ладонях, но она не имела ни малейшего намерения встать на колени перед господином Симоном.

Де Монфор натянул поводья и посмотрел на нее столь же сурово и оценивающе, как и на монваланскую цитадель. Клер заставила себя ответить ему таким же взглядом и почувствовала, будто ее зажали в тиски. Ей не хватало воздуха. Перед ней стоял человек, лично ответственный за резню в Безье и зверства в Браме и Минерве. Это он взял Лавор и проследил за тем, чтобы всех проживавших в этом городе катаров сожгли. То же самое он собирался сделать и с монваланскими. Быть может, и ее сожгут.

— Я требую сдачи вашего мужа, — прохрипел Симон.

— Его здесь нет, мой господин, и я передаю вам ключи от нашего замка вместо него.

Клер чувствовала, как дрожит ее голос. Поджав губы, она гордо подняла голову.

Лицо де Монфора омрачилось. Опять же жестом он приказал молодому адъютанту спешиться и взять ключи из ее рук.

— Похоже, ваш муж просто обожает от меня бегать.

— По крайней мере он не крадет чужих земель, — вспылила Клер. — Да я бы таких, как вы, за него десяток отдала!

— Неужели? — де Монфор придержал свою беспокойно перебиравшую копытами лошадь и стал внимательно разглядывать переданные ему юношей ключи. Затем он вновь посмотрел на Клер. — Что ж, похоже, пришла пора научить вас считать по-другому. Жифар, отведите госпожу де Монвалан в ее покои и проследите, чтобы она оттуда никуда не выходила.

Адъютант схватил Клер за руку. Она попыталась вырваться, но у него была стальная хватка. Полуденный жар, вражеские солдаты, тяжесть взгляда де Монфора — от всего этого у нее подкашивались ноги. Она оперлась на юношу, чтобы не упасть к ногам самозваного виконта.

— Беренже! Беренже, где ты?! — лихорадочный взгляд Беатрис обшаривал покои.

— Все нормально, мама, успокойся, я с тобой, — Клер присела на одеяло и схватила ее за руку.

— Беренже?

— Нет, мама, это я, Клер. Тебе не хочется пить?

Воспаленное лицо Беатрис омрачилось.

— Но я же чувствую тебя! Любимый, я знаю, ты где-то здесь.

На какое-то мгновение она вцепилась в Клер, затем отпустила руки, веки ее закрылись, а речь перешла в невнятное бормотание.

Клер с трудом удавалось сдерживать слезы. Ей хотелось выть от страха и боли, но она знала, что это потревожит Беатрис. Кроме того, за дверями стоял вооруженный до зубов стражник, глаза и уши де Монфора. Тихонько захныкав, словно маленькая девочка, Клер потянулась за малахитовым графином и налила себе остатки вина в деревянную чашу. Украшенный каменьями кубок уже успели стащить солдаты де Монфора, и приходилось пользоваться утварью попроще. Вино оказалось теплым и кисловатым на вкус. Ничего удивительного, ведь оно простояло здесь уже целые сутки. Итак, с рассвета до заката ей не суждено было увидеть даже малейшего проблеска солнца. Ставни были закрыты, и этот день показался ей самым длинным в ее жизни. Клер посмотрела на голую стену, где еще утром висел гобелен Беатрис. Если бы она сейчас оглянулась, она бы увидела пылавшие в камине поленья, предупреждавшие ее об участи, которая ждет всех еретиков. Еще до того как ее заперли здесь вместе с Беатрис, предварительно забрав из покоев все ценные вещи, она успела заметить среди воинов де Монфора нескольких священников. В окружении двух монахов и личных капелланов Симона, во дворе стоял преподобный Ото, похудевший, но еще более озлобленный, чем прежде. Был там и черный монах с фанатично блестевшими глазками. Она помнила его по своему медовому месяцу, когда он в компании с другим священником приезжал в замок в надежде отыскать троих еретиков Жеральды. Теперь он явно стал членом свиты де Монфора.

Клер проглотила остатки вина, не обращая внимания на то, что оно отдавало уксусом. Однако согреться не удалось, ее по-прежнему знобило. «Лучше ни о чем не думать», — мысленно уговаривала она себя.

Загремел дверной засов, и пустая чаша полетела к ее ногам. Глаза Клер расширились от ужаса.

— Господин де Монфор хочет вас видеть, — объявил оруженосец Симона. Это был молодой человек, готовящийся к посвящению в рыцари, с таким же суровым взглядом, как у его хозяина, но не старше ее. — Немедленно.

— Но почему? — она невольно схватила себя рукою за горло, и взгляд ее метнулся к плясавшим в камине языкам пламени.

— Поторопитесь, госпожа, он не любит, когда его заставляют ждать.

А что будет, если она не поторопится? И оруженосец, и стражник у дверей хорошо откормлены и мускулисты, и им не составит никакого труда оттащить ее куда угодно.

— Моя свекровь умирает. Я не могу оставить ее надолго.

Оруженосец лишь указал рукою на дверь, и она заметила, как трепещут от нетерпения его ноздри. Оправив платье и высоко подняв голову, она прошла вслед за ним по залитой светом факелов винтовой лестнице в зал верхнего этажа замка. Предварительно постучав в дверь, оруженосец провел ее к де Монфору. Симон восседал на любимом старинном кресле Беренже. Его массивное тело занимало его полностью, одна обутая в сапог нога была поднята и опиралась каблуком на сиденье, другая была расслабленно вытянута. Несмотря на такую небрежную позу, Симон де Монфор был явно чем-то озабочен.

— Проходите, моя госпожа, — промолвил он, жестом приказав оруженосцу удалиться.

Дрожа, словно загнанная лань, Клер сделала два маленьких шажка вперед. Ее пальцы крепко вцепились в край платья, а спина была настолько напряженно пряма, что это лишь усилило ее дрожь.

Не мешкая, Симон поставил кубок на столик и, встав с кресла, прошел прямо к ней.

— Где твой муж? — приглушенно прорычал он. Клер была загипнотизирована холодной яростью его глаз, его могучим телом, подавлявшим ее волю. Ее колени уже тряслись так, что ей с трудом удавалось стоять на ногах. Было холодно, очень холодно.

— Вы заблуждаетесь, если думаете, что молчание вам поможет, — продолжал Симон.

Она непонимающе посмотрела на него.

— Будьте со мною покладистей, и ваше селенье не будет уничтожено… в противном случае… — он пожал плечами. — Вам давно пора знать о том, что бывает с пособниками еретиков.

Она закусила губу. Молчание стало невыносимо.

— Именем Господа! Отвечайте мне! — прохрипел Симон и, схватив ее за плечи, стал сильно трясти.

— Я ничего не знаю, — прошептала она. — А если б и знала, то все равно ничего бы тебе не сказала! — и ее зубы обнажились в презрительной усмешке.

«Наглая гордячка, — подумал про себя де Монфор, чувствуя, как она дрожит в его руках. — Мы и не такие крепости брали». От ее волос пахло лавандой. У Алаи волосы были куда хуже. А вот у этой такие густые кудри. Симон ощупал их своими пальцами, словно поток сияющего пламени. И тут он обратил внимание на полные, розовые губы, белоснежную колонну шеи, на то, как судорожно вздымаются ее груди. Де Монфору захотелось женщину.

А прежде он гордился своим самообладанием, тем, что с легкостью отказывал куртизанкам и шлюхам, услаждающим его командиров. Он мог поиметь Алаи когда угодно, расстояние до нее было не так велико. Но между визитами к ней возникали длительные перерывы, к тому же она была на сносях. И впервые де Монфору захотелось дать волю своей похоти, предаться ей до полного изнеможения. Обладать — это право победителя. К тому же так хотелось отомстить Раулю де Монвалану за то, что случилось в Лаворе.

Вцепившись в ее локоны, он грубо впился в ее полуоткрытый рот. Она билась в его объятьях, пыталась кричать, но его продолжительный поцелуй не дал ей этого сделать. Прижав Клер к стене он стал тереться о ее тело. Она оборонялась до последнего, но это только еще сильнее подогревало его желание обладать ею… Нет… Он навсегда заклеймит ее своим личным клеймом. Симон взял ее грубо, прямо на полу покоев ее замка, задрав ей платье выше пояса, как простой шлюхе. Опершись на ее запястья ладонями, он грубо проникал в нее, расплющивая ее тяжестью своего массивного тела, он проникал все глубже, грубее, быстрее. Он стал кусать ее губы и вскоре ощутил во рту соленый привкус ее крови. Он впивался в нее, грыз, кусал, ставил синяки на ее теле… Казалось, он готов проткнуть ее насквозь.

Он вошел в нее последний раз, и семя его пульсирующей струей излилось в ее утробу. На лице Симона заиграла победоносная улыбка. Сейчас эта женщина символизировала для него все владения Раймона Тулузского. Изнасиловать, поглотить, засеять своей волей. Эти земли уже никогда не будут южными.

— Черт с ним, с твоим мужем, — прошептал он, не вынимая из нее свой член. — Пусть бегает, прячется. Поймать его — теперь лишь вопрос времени.

ГЛАВА 21

Монвалан, июнь 1211 г.

Неподвижный, словно мельничный пруд, Тарн отражал серебряную луну. Рауль, ослабив поводья, дал Фовелю напиться и посмотрел на другой берег реки, где лежали покрытые лунным сиянием земли Монвалана, родной дом, раздавленный кулаком северян в то время, как сам Рауль скакал в противоположном направлении.

Городок Монвалан разрушен не был, однако его население подверглось серьезной чистке. Останки гарнизона все еще гнили на крепостной стене, и церковный колокол, в течение последних пяти лет звонивший крайне редко, теперь призывал народ к ранней мессе и объявлял начало комендантского часа.

Солдаты с ненавистным красным крестом на плащах срывали свою злость на местных жителях. Де Монфор разбил в центре города лагерь наемников и демонстрировал жителям Монвалана, что бывает в случае, когда кто-то поддерживает местного дворянина.

Чувство вины не давало покоя душе Рауля. Мысленно он вновь и вновь повторял то, что по ошибке совершил после Лавора. Вместо того чтобы вернуться к Клер, он погнался за несбыточной мечтой и в результате ничего, кроме временной утехи собственной плоти, не добился, зато потерял все, что имел прежде. И, главное, случилось это так неожиданно, разве что разразившаяся тогда гроза могла явиться своеобразным предзнаменованием грядущих бед.

Основная часть отряда Рауля пополнила Тулузский гарнизон, где сейчас перед лицом длительной осады был на счету каждый воин. Сам же Рауль, взяв с собой нескольких верных рыцарей, отправился в ночную разведку владений, которыми меньше месяца назад он распоряжался по праву родового наследства.

«Теперь я вижу, что все потеряно», — именно так пел жалобным голосом менестрель в Фуа. Но не потеряно, а украдено. На этой мысли Рауль что-то тихонько нашептал на ушко коню и направил его в черную блестящую воду. За спиной послышался тихий плеск от других лошадей. С обмотанной шерстью сбруей и укутанными в холстину копытами они скакали по полям, залитым лунным светом, через виноградники, после чего свернули к пещерам, в которых Монвалан дал прибежище катарам-беженцам из Ажене.

В ночной тиши слышались трели сверчков. Клочья облаков проплывали на фоне серебристого сияния луны. Рыцари прибегли к светомаскировке. Их блестящие доспехи были тщательно закрыты плащами, а лица специально перемазаны грязью. Стараясь держаться в тени, они взобрались на холм и поскакали по узкой горной тропе, ведущей к пещерам. Когда они прибыли на место, сердце Рауля оборвалось. Пещеры были покинуты, в них несколько дней уже никто не жил. Угли костров уже давно успели остыть. Перевернутый котел, миски с остатками еды и забытая кем-то туфля красноречиво говорили сами за себя.

Укрытие монваланских катаров было обнаружено крестоносцами, а это означало, что ни Клер, ни его мать, ни Гильом не смогли уйти вместе с ними.

Спешившись, Рауль подошел к холодному кострищу и набрал в ладонь полную пригоршню пепла. Перед его мысленным взором встала иная пещера и иной костер. Чувство вины утроилось.

— Слышите, — прошептал Мир, — сюда кто-то приближается.

Рауль вытер руку о край плаща и посмотрел туда, куда пристально вглядывался оруженосец. Стараясь по возможности не шуметь, он извлек меч из ножен. Рыцари вслушивались в прерывистое дыхание того, кто сейчас под покровом ночи карабкался к пещерам со стороны города. В ночной тиши отчетливо звякнуло о камень кованое копыто. Во тьме послышался женский голос, затем мужской. Говорили они на южном диалекте, и у Рауля немного отлегло от сердца. Непохоже было на разыскивающий беглых катаров патруль, но тем не менее Рауль отошел в тень. Звездный свет сиял на черном крупе лошади и серебрил удила. Как только лошадь остановилась перед пещерой, Рауль сразу же признал в ней кобылу Клер. Сердце бешено забилось в его груди, но спешившаяся женщина была одета в убогое крестьянское рубище, к тому же ростом была меньше его жены. И вновь она что-то зашептала ребенку, которого держала на руках.

— Изабель? — Рауль вышел на свет. От неожиданности она вскрикнула, в руке ее спутника тут же сверкнул вовремя перехваченный нож.

— Господин Рауль, — уставился во тьму конюх Пьер. И вновь блеснул убираемый в ножны стилет. Закрыв лицо руками, Пьер разрыдался. — Вы опоздали, мой господин. Они пришли, и не было им числа. Вся северная армия… во главе с самим де Монфором… И нам ничего не оставалось, как сдаться.

Изабель отбросила край одеяла, скрывавший лицо ребенка, и в лунном свете Рауль увидел спящего сына.

— Моя госпожа попросила загримировать его под крестьянина. Мы одели его в домотканую рубаху и намазали ореховым маслом, чтобы цвет его волос не привлекал лишнего внимания. Пьер и я бежали вместе с ним.

Рауль взял Гильома на руки. Дыхание у него перехватило, и ему с трудом удалось заставить себя спросить:

— Так что же случилось с твоей госпожой?

— Она в плену у де Монфора, как и ваша мать. Солдаты сожгли всех катаров, а нас заставили смотреть на их мучения. А потом они увезли госпожу Беатрис и вашу супругу в неизвестном направлении. — Пьер утер лицо рукавом. — Затем вернулись сюда, — прохрипел он. — Сразу же. Они знали, где прячутся катары. Они выволокли их из пещер и потащили в город. О господи, не дай мне бог еще раз такое увидеть!

Коснувшись рукой рукояти ножа, он продолжил более уверенным тоном:

— Это проклятый Ото их выдал. Мерзкий червь вернулся сюда вместе с войском северян и решил отомстить. Он выволакивал людей из домов, и солдаты забивали их насмерть прямо на мостовой. Он потребовал, чтобы его удостоили чести поджечь костер, на котором казнили катаров.

Пьер вновь схватился за нож и лицо его исказилось ненавистью.

— Я знал, что после казни он обязательно вернется за Изабель, и, выбрав подходящий момент, умертвил его. И хотя я богобоязненный приверженец истинной веры, о деянии этом я не сожалею. Был с ним еще один священник. Черный монах. И, клянусь, будь возможность, я бы убил и его.

— Я бы сделал большее, — хладнокровно ответил Рауль. — Так тебе, Пьер, ничего неизвестно о дальнейшей судьбе госпожи Клер и моей матери?

— Нет, мой господин. После сожжения еретиков их с надежной охраной отправили из замка. Один из рыцарей де Монфора пирует в вашем зале, а город наводнен крестоносцами и наемниками. Де Монфор оставил там на прокорм своих воинов. Вы уже ничего не сможете сделать, господин.

Чувство вины, охватившее Рауля, стало столь невыносимым, что он невольно закрыл глаза и забылся. Ему пришлось попросить Пьера повторить еще раз последнюю фразу, прежде чем до него наконец дошло ее значение.

— Мы направляемся в Ажен, к матери госпожи Клер. Но прежде мы решили заехать сюда, чтобы еще раз убедиться, не осталось ли случайно кого-то в живых.

— Ажен, я буду сопровождать вас туда. Повсюду рыщут солдаты де Монфора. — Рауль повернулся к Фовелю.

Изабель протянула руки к ребенку.

— Я его понесу, господин?

— Нет, — ответил Рауль. — Отдайте его мне.

Нежно баюкая сына, Рауль сел в седло и, чувствуя теплое живое тельце в своих руках, еще болезненней осознал свою утрату.


* * *

Возвышавшаяся на вершине, поросшей соснами, крепость Монсегюр была главным оплотом катаров в Арьеже. Одинокая, изолированная от внешнего мира, прекрасно обустроенная, она влекла тех, кто искал мистического уединения. Холодный ветер с Пиренеев и темные тучи клубились над крепостью. Но грусть, с которой Брижит взирала на это священное место, смешивалась с чувством умиротворенности и уверенности.

Именно это место она избрала для рождения своего ребенка. Именно здесь она мечтала взрастить его в силе и мудрости. Монсегюр оградит их от враждебного мира, по крайней мере в ближайшем будущем. Коснувшись ладонью своего живота, она ощутила биенье новой жизни в своем чреве.

— Видишь, мама, я исполнила свое обещание. Твоя внучка уже растет внутри меня. Дочь Света.

Кретьен оставил Матье сидеть на траве там, где они решили остановиться в полдень, чтобы отобедать, и подошел к Брижит, стоявшей на узкой тропе и молча созерцающей окутанный облаками замок. Улыбнувшись, она повернулась к нему.

— Я думала о своей матери. И очень по ней тосковала. Иногда, когда я вижу эти горы, мне кажется, что я могу коснуться ее Души, что она смотрит на меня с небес.

Кретьен добродушно улыбнулся.

— Она и сейчас наблюдает за тобой, — ответил он, вбирая полной грудью наполненный ароматом сосен воздух. — Она всегда любила Монсегюр. Хорошо, что ты решила отправиться сюда.

Он обнял ее за плечи, и на мгновение она склонила к нему свою голову. Кретьен почти не говорил о ее беременности. Их взгляды на жизнь были различны, но никто не пытался переубедить друг друга. Он принял это как неизбежность, предложив свою помощь. Если ребенку суждено родиться, так пусть его жизнь будет честной и безгрешной. Матье, наоборот, очень обрадовался, узнав правду от Брижит, но для него это было лишь продолжением рода, историю которого он отслеживал по старинным книгам. Свет, сиявший, несмотря на все попытки погасить его. От Монсегюра веяло святой силой.

«И подниму я глаза свои к свету, и пригублю из чаши его… Вот наследство мое, моя жизнь и моя смерть».

— Пойдем, — сказала она Кретьену, освобождаясь от обнимавшей плечо руки. — Нам еще много предстоит пройти до наступления темноты.

ГЛАВА 22

Пронзительные ноябрьские ветра продували телегу, запряженную четверкой лошадей. Алаи де Монфор и ее свита возвращались в город Кастр на зимние квартиры.

От бесконечных покачиваний повозки Клер тошнило. Шубы и пледы, которыми накрылись женщины, чтобы согреться, пропахли платяным шкафом.

Напротив Клер сидела кормилица, ее белую грудь жадно сосал четырехмесячный сын Алаи де Монфор. Девятилетняя дочь Анис баюкала на груди соломенную куклу. Наблюдавшей за этим Клер стало плохо. Закрыв глаза, она поправила подушки, на которых сидела, но ее спина все равно продолжала ныть. Под ребрами беспокойно забился будущий ребенок, каждым своим движением напоминавший о том, как он был зачат на полу монваланских покоев.

С той ночи Монфор к ней не притрагивался. Он даже всячески пытался ее избегать, рассматривая растущий живот с не меньшим отвращением, чем сама Клер. Она знала, что он поведал об изнасиловании своему духовнику, поскольку священник обращался с ней так, будто она была проклята Богом. Из проповедей, которые он читал семье де Монфора в течение последнего месяца, Клер поняла, что Симону прощены все прегрешения, и вся вина отныне лежит на ней — шлюхе-еретичке, гнусными кознями совратившей невинного мужчину. Хотя об этом говорилось лишь намеками, имевшие непосредственное отношение к происшедшему понимали, о чем идет речь. Алаи считала, что будущий ребенок Клер зачат от Монвалана. Много раз Клер собиралась рассказать ей правду, но так и не решилась.

Де Монфор отдал Клер и Беатрис под опеку Алаи.

— Это мои военные трофеи, — небрежно заметил он. — Парочка запятнана ересью, но еще вполне может искупить свои грехи. Верю, женушка, что ты сможешь наставить их на путь истинный и доказать Сито, что это возможно. Смотри, не подведи меня, ведь мы с ним поспорили на хорошего боевого коня.

Сквозь опущенные ресницы Клер посмотрела на аккуратную и самодовольную супругу Симона. Жидкие русые пряди скрывал отороченный золотым шитьем капюшон. Темно-синий плащ был подбит дорогими соболями, а тонкие хищные ручонки увешаны золотыми кольцами. Пари, заключенное между ее мужем и Сито, пришлось по сердцу госпоже Алаи.

Будучи преданной католичкой, желая потешить собственное тщеславие и одновременно угодить Симону, она решила добиться успеха в порученном ей деле.

Однако ее благим намерениям не суждено было сбыться. Беатрис умерла через неделю после пленения. И тем не менее настырная жена де Монфора уверяла, что мать Рауля перед смертью раскаялась, так что душа ее будет пребывать в чистилище, и, таким образом, стараниями Алаи старушке все же удалось избежать вечного проклятья.

Клер была настроена решительно и уверена в том, что Алаи не удастся одержать над ней победы. Она понимала, что ей придется хитрить. Открытый бунт здесь не подойдет. И потому Клер решила притвориться послушной убогой мышкой. Она внимательно выслушивала все нотации капеллана и Алаи, регулярно посещала мессу и усердно молилась с остальными женщинами. Они даже не ведали, что, стоя лицом к алтарю, чувствуя коленями холодный камень пола, она молилась не их порочному Земному Богу, а Сущему Свету, почитаемому катарами.

Они остановились в придорожном монастыре, чтобы напоить лошадей и немного передохнуть. Вылезая из женской кибитки, Клер увидела в отдалении Симона де Монфора. Он только что спешился и о чем-то оживленно беседовал с приором. Даже на таком расстоянии супруга Рауля ощущала, насколько подавляет его личность. Словно читая мысли, он повернул голову и стал пристально ее разглядывать. Взгляд его суженных серо-зеленых глаз стал жестким, когда он увидел ее значительно увеличившийся живот. Демонстративно отвернувшись, он стал слушать приора дальше. Промерзшая, дрожащая Клер проследовала за остальными женщинами в приют для гостей. У каменной стены ее стошнило. О, если б точно так же ей удалось выплюнуть растущий в ее животе плод!

Маленький мальчик, потянув ее за подол, подал Клер бронзовый кубок с водой.

— Барон сказал, вам так плохо, потому что у вас в животике ребеночек, — промолвил он с серьезным видом.

Проглотив застрявший в горле комок, Клер оправила платье и внимательно посмотрела на малыша. Еще один из обширного потомства Алаи. Как оказалось, Симон де Монфор был мужчина сильный во всех отношениях. Этому мальчику, названному в честь отца, было около четырех. Серьезный ребенок с золотисто-русыми волосами и дымчато-зелеными глазами. Несмотря на ненависть к его отцу, горе и унижение, Клер тепло относилась к этому мальчику и за долгие месяцы плена даже успела полюбить его; быть может, потому, что по возрасту он был почти что ровесником Гильома, и его присутствие отчасти компенсировало утрату родного сына. Кроме того, ей немало льстило, что теплое чувство, возникшее между ней и маленьким Симоном, крайне раздражает его мать.

— Отчасти, — ответила она и, чтобы сделать ему приятное, отпила воды.

— А тебе скоро станет лучше?

— Думаю, да, — вымученно улыбнулась Клер.

— Когда мы поедем назад, я пересяду в вашу телегу. Амори говорит, что я не могу сидеть в его седле, потому что слишком много верчусь. Будешь мне сказку рассказывать?

Клер знала, насколько сильно Симон любил сидеть на коленях и слушать сказки, до тех пор пока его рассказчик не начинал дремать. Но сегодня она не была уверена в своих силах.

— Например, про храброго рыцаря и злого дракона? — с надеждой спросил мальчик, когда немедленного ответа не последовало. Закусив губу, Клер посмотрела на мрачно-серое небо. Храбрый рыцарь был голубоглаз и золотоволос, когда он улыбался, то на небе исчезали облака и появлялось солнце. О, если б ребенок знал, что дракон — его собственный отец.

— Как-нибудь потом, — ответила Клер.

Мальчик посмотрел на нее прищурившись, точь-в-точь, как и его отец.

— Обещаешь?

Клер хотела сказать, что никому никогда ничего не обещает, но слова ее прервало появление отца Бернара, странствующего черного монаха, кормившегося при дворе де Монфора. Клер уже встречалась с ним несколько лет тому назад в Монвалане, когда он еще с одним членом своего ордена охотился на еретиков. Монах этот утверждал, что спасен от верной смерти во время снежной бури под Каркассоном самой Пресвятой девой Марией и что то был знак благоволения божьего, за который теперь надо было отплатить успешным крестовым походом. При его появлении у Клер по телу побежали мурашки. Она не могла его терпеть.

— Так вот ты где, — обратился отец Бернар к мальчику. — Тебя ищет твоя мать. Мы как раз собирались благословить трапезу.

Он подозрительно уставился на Клер. У него были такие черные глаза, что казалось, будто у них вовсе нет зрачков.

— Мне, мне стало плохо, — запинаясь, начала Клер, — и Симон принес мне воды.

Она положила ладонь на плечо мальчика.

— А может, вы просто хотели увильнуть от католического благословения?

— Нет, что вы, отец, это совсем не так. Просто мне нездоровится из-за беременности. Сейчас я приду, — ее голос дрожал от страха.

— Проклятье Евы заставляет женщин рожать в боли и муках, — презрительно изрек монах. Он с отвращением смерил взглядом ее округлившийся живот. — А думать иначе — ересь.

— Да, отец мой, — послушно ответила Клер.

Опустив глаза, чтобы скрыть свои вольные мысли, она взяла Симона за руку и повела в приют для гостей. Она чувствовала, как взгляд монаха сверлит ей спину.

ГЛАВА 23

Внутри небольшой лачуги, приютившейся на склоне холма, корчилась Брижит, с трудом сдерживая боль. Она рожала ребенка и пожелала, чтобы ее оставили одну. Воды и пищи у нее было вдоволь, а женщины из крепости заходили к ней время от времени проведать. Боль накатывала волна за волной, но Брижит не давала ей захлестнуть себя. Вместо этого она живо представляла себе тугой цветочный бутон, распускающийся ослепительно ярким соцветием. Ее пальцы нащупали влажную головку младенца. Тяжело дыша, она с трудом удержалась от неудержимого желания вытолкнуть его. После следующей схватки голова ребенка полностью вышла наружу. За ней последовали скользкие маленькие плечики и, наконец, в потоке воды и крови вышло все крохотное, но совершенно сложенное тельце.

Погладив младенца по головке, Брижит прошептала: «Магда, Имя твое отныне будет Магда, так звали твою бабушку». Отрезав пуповину остро наточенным кремниевым ножом, она дала своей крохотной дочурке пососать грудь.


* * *

Боль была невыносима. Клер впилась в палку, которую предусмотрительно вставила у нее между зубами одна из повитух. На лоб роженице положили смоченную в воде тряпку и нашептывали на ушко успокаивающие слова. В ее лоно проникли чьи-то руки, и спина Клер изогнулась в болезненной агонии.

— Ну что, как дела? — услышала она голос Алаи.

— Роды продвигаются медленно, мадам. Ребенок слишком большой, и лоно не раскрывается так широко, как хотелось бы.

— Сил-то у нее хватит?

— Все зависит от того, как располагается голова младенчика. А я пока ее не вижу.

— Ладно, — бросила Алаи, — как только что-то изменится, дадите мне знать.

Клер услышала удаляющийся шелест ее юбок и облегченно всхлипнула. Видит Бог, она не хотела этого ребенка, зачатого в насилии, но чем меньше она помогала повитухам, тем больше они пихали ей в рот всевозможные снадобья и лазили руками внутрь. Это вызывало у нее неистребимое желание поскорее вытолкнуть его. Она всячески сопротивлялась этому позыву, мысленно спрашивая, когда она, наконец, умрет.

Был конец февраля. Весна уже не за горами, но ночью пошел снег. Он и сейчас продолжал неторопливо сыпать на землю. Она видела это сквозь тусклое свинцовое стекло узкой амбразуры окна. Снег. Далекий и холодный. О, если б ей только удалось отвлечься от схваток и стать россыпью искрящихся в небесной пустоте снежинок!

И опять начались такие сильные схватки, что ей показалось, что она вот-вот взорвется. Не выдержав, Клер стала громко звать Рауля. Где он сейчас? Живой? Мертвый? А Гильом? Что с Гильомом? Незнание измучило ее. О, мои дети! Дети мои! Родившийся и еще не рожденный. Жуткая боль лишила ее способности думать. Повитухи бросились к побледневшей роженице.


* * *

Симон де Монфор, вытянув затекшие после верховой езды ноги и довольно вздохнув, принял кубок крепленого вина из рук своей супруги. Исполненным скуки взглядом он озирал убранство залы — гобелены из Безье, канделябры из Каркассона, кубки и дорогие блюда из Лавора. Все эти трофеи служили еще одним доказательством его побед. Весь дом утопал в роскоши. Даже рабочее платье его жены было из алого бархата, а ее голову украшала шитая золотом шелковая лента. Но все это были плоды летних успехов. Зимой он редко привозил Алаи что-то, помимо собственной усталости. На сей раз она отказалась ехать на север с уходящей летней армией и, несмотря на кровопролитные сражения и определенные потери, Симон все же позволил ей остаться с ним.

Он бросил беглый взгляд на двух своих старших сыновей, ерзавших за столом, который Алаи приказала сервировать прямо в покоях. Зажатая между братьями Анис требовала, чтобы мать обратила на нее внимание, в то время как сама Алаи требовала внимания от мужа. Она сама вместо слуг подливала ему вино и угощала медовыми пряниками.

— Ну что там? — с мрачным видом спросил де Монфор.

Алаи поставила на стол хрустальный графин с вином.

— Клер де Монвалан только что родила сына, — она брезгливо надула губки. — Ребенок крепок и здоров, но вот состояние матери вызывает большие опасения. Она сдерживала позывы до тех пор, пока повитухи не пригрозили ей кесаревым сечением. Когда же она, наконец, разродилась, ребенок очень сильно ее порвал.

Симон выковырял из зубов застрявший там кусок мяса.

— И к чему мне знать о ваших бабских делах? — проворчал он, подавляя внезапный приступ дурноты, — Неужели вы думаете, что мне интересны подобные пустяки?

Алаи опустила ресницы, и уголки ее рта заметно напряглись. Нет, судя по всему это реакция на его сердитый тон. О том, кто истинный отец ребенка, она, похоже, до сих пор не догадывается. Довольно сдержанно она продолжила.

— Мой господин, я намерена взять ребенка к себе и воспитывать его вместе с Ришаром и Симоном, — наклонившись, она поспешила наполнить кубок де Монфора.

Симон сделал большой глоток. Все было проще простого. Ему надо было лишь ответить ей отказом и пойти прочь. Она знала, что спорить с ним бесполезно. Однако Симон привык брать ответственность за содеянное на себя и глубоко презирал людей безответственных. После содеянного с Клер он в глубине души стал испытывать отвращение к самому себе. Девять месяцев тому назад он поддался краткому позыву похоти и все еще ощущал пульсирующее желание внутри, когда смотрел на милую пленницу-южанку, и от этого только больше злился на себя.

— Покажите мне ребенка, — промолвил он, поднимаясь из-за стола.

Алаи удивленно посмотрела на мужа, но все же поспешила провести его в покои, где уже спали их собственные дети. Ришар, семи месяцев от роду, спал в своей колыбельке в тугих пеленках. Рядом с ним на кроватке лежал посасывающий во сне палец маленький Симон. Его ангельское личико обрамляли золотисто-русые кудри.

— Из всех наших детей он больше всего похож на тебя, — прошептала Алаи, касаясь его ладони.

Брезгливо отдернув руку, де Монфор обвел взглядом комнату и наконец-таки увидел кормилицу Мабель. Она сидела в темном уголке и кормила новорожденного грудью. При виде господина она попыталась встать, но Симон, жестом приказав ей сидеть, подошел поближе, чтобы получше разглядеть результат своего греха. Она показала ему расплакавшегося младенца. В тусклом свете терракотовой масляной лампы волосы и глаза ребенка казались темными, а красноватая кожа имела несколько желтоватый оттенок.

— Ему уже дали имя?

Стоявшая позади Алаи улыбнулась.

— Сразу же, как только перерезали пуповину, — замурлыкала она. — Я подумала, что Доминик будет самое подходящее. Младенца крестил отец Бернар.

Симон метнул на супругу быстрый взгляд. На лице ее играло лукавство. Как бы то ни было, младенец теперь на всю жизнь был заклеймен именем самого страшного врага катарства — Доминика Гузмана, основателя ордена странствующих монахов-проповедников.

— Если уже я не смогу спасти душу матери, душу этого мальчика я спасу точно, — промолвила Алаи, глядя на младенца, уже снова сосавшего грудь кормилицы. Мнимая набожность жены не могла обмануть де Монфора.

— А где же мать?

Алаи провела его в соседние покои. В воздухе все еще висел запах ладана, что говорило о недавнем пребывании здесь священника.

На стене висело большое распятие, подсвечиваемое медным канделябром на три свечи. На ложе, укутанная до подбородка в простыни, лежала Клер де Монвалан. Она была так неподвижна, а дыхание ее было таким слабым, что поначалу де Монфору показалось, будто бы она уже мертва. Ее волосы, вобравшие в себя все оттенки осенней листвы, рассыпались по подушке, обрамляя белый как снег лик. Он вспомнил, как приятно было целовать ее губы, вспомнил бархат ее кожи. А как напряглись ее мышцы, когда она пыталась сбросить его с себя. Как она впилась ногтями в его лицо, когда он, распластав ее на полу, грубо проник в ее лоно.

Алаи обратилась к повитухе.

— Ну что, кровотечение так и не прекратилось?

— В таких случаях это обыкновенное дело, — ответила женщина, испуганно взглянув на недовольную физиономию Симона. — Бог даст — выживет.

— Бог даст, — прошептал собравшийся было уходить де Монфор.

— Выживет или умрет, но я в любом случае хочу этого ребенка, — настаивала Алаи.

— Делай что хочешь. Это твое дело, а не мое, — бросил он, чуть ли не бегом покидая комнату. Алаи проводила его несколько растерянным взглядом.


* * *

Кретьен склонился над Магдой. Она уже проснулась, и ее глаза, по-детски синие, близоруко уставились на него. Он коснулся пальцем ее руки, и она, разжав кулачок, зевнула.

— Такое впечатление, что прошло лет сто с тех пор, как я видел Люка, лежавшего в колыбели точь-в-точь, как сейчас лежит эта девочка, — прошептал Кретьен. — Брат мой воевал в Святой Земле, и я остался за хозяина в нашем доме в Безье. О, то был совсем другой мир.

Он обернулся к Брижит, помешивающей закипевший котел с супом. Ее черные волосы были собраны в пучок, и отблески пламени играли на ее гладкой оливковой коже.

— Знает ли отец Магды о том, что у него родилась дочь?

Брижит, перестав помешивать суп, потянулась к маленькому горшочку со специями.

— Он знает, с какой целью я легла с ним, — устало промолвила она. — Мы идем параллельными дорогами, так что вряд ли наши пути пересекутся.

— Похоже, у девочки будут такие же красивые волосы, как и у него.

Брижит молча бросила сушеные травы в суп. В воздухе запахло укропом и тмином. Она продолжала лениво помешивать суп.

— Так, значит, ты решила воспитывать ее в одиночку? — спросил Кретьен.

Брижит сдержала невольно вырвавшийся вздох.

— Мне нужен муж, — хладнокровно промолвила она. — Рауль де Монвалан, конечно же, хороший человек и великолепный мужчина, но интересы его жизни весьма отличны от моих. Я бы смогла удержать его. Только зачем держать друг друга в плену. Ты же сам всегда говорил, что Душа должна быть свободна. — Улыбнувшись дяде, она взяла с полки несколько деревянных мисок. — Лучше места для Магды, чем Монсегюр, сейчас не найти. Здесь у нее будут самые мудрые учителя.

— И ты будешь воспитывать ее так, как воспитывала когда-то тебя твоя мать?

— Да, — Брижит разлила суп по мискам и поставила одну из них перед дядей.

— А если она не изберет твоей дороги, покажешь ли ты ей катарский путь? Равно как и грешные пути мира сего?

— Это она сама познает в свое время. А теперь ешь, пока суп горячий, а потом расскажешь, как у Матье продвигаются дела с переводом.

И, вручив ему ложку, она взяла из колыбели Магду, чтобы покормить ее грудью.

ГЛАВА 24

Ажене, сентябрь 1213 г.

— Папа, смотри! Смотри! — возбужденный ребенок вонзил крохотные шпоры в бока своей лошадки. Маленький и толстый, как поросенок, пони проскакал рысцой десять сажен. Потом, встав как вкопанный, закосил хитрый глаз на своего седока.

— Папа, ты видел… Теперь я настоящий рыцарь! — воскликнул мальчонка, размахивая игрушечным копьем.

— Как говорят французы, «пре шевалье», — улыбнулся Рауль. — Кавалер хоть куда, — продолжил он, взяв под уздцы старого пони.

— А когда же мне дадут настоящего коня? — спросил Гильом.

— Когда ноги вырастут.

Гильом призадумался. Оценивающе посмотрев на свои ножки, он спросил:

— Когда мне исполнится четыре?

Четыре года ему должно было исполниться через месяц. Раулю с трудом удалось сдержать улыбку.

— Быть может.

— А может, мне сейчас покататься на Фовеле? — И прежде чем Рауль успел ответить отказом, он добавил: — Бабушка сказала, что ты мне обязательно разрешишь. — Гильом слез с пони и заискивающе посмотрел на отца. Теплый ветер шевелил его блестящие великолепные волосы. — Ну, пожалуйста.

Гильом был так похож на Клер, что у Рауля сердце разрывалось. Нагнувшись, он взял мальчика на руки, стараясь не думать о том, что, вполне возможно, играет с ним в последний раз. Если держишь в руке меч, то неизбежно от него и погибаешь. А ему так не хотелось уезжать. На рассвете следующего дня Рауль должен был выехать на встречу с войсками южан близ захваченного крестоносцами городка Мюре. У союзной армии во главе с королем Педро Арагонским, графом Фуа и Раймоном Тулузским на сей раз были все шансы окончательно разбить де Монфора.

— Папа, а могу я поехать с тобой и посмотреть на войско?

— Нет, не в этот раз, — промолвил Рауль, сажая ребенка впереди себя и беря в руки поводья.

— Симона де Монфора должны разбить. Мне так бабушка сказала! — повернулся к Раулю Гильом. — И тогда мы вернем себе свои земли и маму?

Проглотив застрявший в горле комок, Рауль погладил сына по головке.

— Да, — пробормотал он, — мы их обязательно вернем.

Гильом подпрыгнул в седле от радости.

— А теперь пусть конь поскачет галопом! — крикнул он.

Чуть позже, когда уставший Гильом уже засыпал у него на коленях, Рауль посмотрел на сидевшую у камина тещу. Она шила новую рубаху для внука, тщательно делая каждый стежок. Ее глаза были такими же светло-карими, как у Гильома и Клер. В молодости она была красавицей, и Раулю был известен по крайней мере один трубадур, в свое время прославивший ее красоту канцоной «На Алианор аль бель корс» — «Госпоже Алианор с прекрасным станом». Годы не пощадили ее. Она сильно похудела, и глубокие морщины избороздили ее когда-то чистый лоб. Почувствовав его взгляд, Алианор оторвалась от шитья.

— Чувствую, ты очень волнуешься по поводу завтрашнего дня.

— Не хочется мне оставлять Гильома. Я знаю, что у тебя он под хорошим присмотром, Алианор, и что он счастлив, но просто… — Он пожал плечами, и лицо его исказила болезненная гримаса. — Мне просто хотелось бы дожить, чтобы увидеть, как он повзрослеет.

Алионор, отложив шитье в сторону, озабоченно посмотрела на зятя.

— А я-то думала, что Симону де Монфору на сей раз пришел конец. Ведь ему противостоит такая большая армия во главе с самим королем Арагонским!

— Верно… да только Симон — блестящий полководец, и если ему в последнее время и впрямь пришлось туго, так это потому, что король Педро нарушил его коммуникации. Но то был временный успех. Теперь, когда папа Иннокентий прислал де Монфору свежее подкрепление, удача может отвернуться от нас. Если нам не удастся одолеть крестоносцев под Мюре, мы обречены на поражение.

— Вы должны разгромить его! — гневно воскликнула Алианор. В ее глазах засверкали слезы. — Если вы этого не сделаете, вполне возможно, я больше уже никогда не увижу своей дочери… Жива ли она? — несчастная женщина посмотрела на спящего внука. — Бедный агнец, — прошептала она, доставая из рукава носовой платок. — Что они сделали с его мамой?

Взглянув на Гильома, Рауль вновь почувствовал, как заныло его сердце. Ему до сих пор было трудно смириться с утратой Клер. Он привык жить с постоянной незаживающей раной. Но разговоры и мысли о жене делали боль нестерпимой.

— Знаю, вам может показаться странным, что я редко вспоминаю Клер, — промолвил он, обращаясь к Алианор. — Но это не потому, что я забыл о ней. Просто я люблю ее настолько, что мне трудно выразить словами мои чувства.

Осторожно, словно бесценный груз, он уложил своего малыша в кроватку. Его не покидало чувство вины.


* * *

В шатре короля Педро Арагонского догорали свечи, пропуская внутрь свет нарождавшейся зари. Вокруг пламени кружила большая оранжевая ночная бабочка. Хлопнув ладонями, король превратил ее в пыль.

— То же мы проделаем с де Монфором, как только он выйдет из Мюре! — гневным взглядом Педро обвел собравшихся в его шатре командиров.

Поскольку его величество вчера переусердствовал в винопитии и постельных ристалищах, настроение, равно как и одолевавшая его головная боль, было просто ужасным. Любимец короля, граф Фуа, живо поспешил согласиться со столь милым его сердцу Педро. В спор вмешался легковесно-раздражающий тон голоса Раймона Тулузского. Он был подобен кувшину холодной воды, пролитой на раскаленные угли.

— Думаю, что куда благоразумнее дать ему атаковать, чем нападать на него первыми, — волновался Раймон. — Мы ведь занимаем здесь великолепные позиции. И если оставим их, то только ослабим себя.

Он обернулся к своим советникам, ожидая поддержки.

Рауль скрестил руки на груди. Он признавал обоснованность утверждений своего сюзерена, понимая, что в основе мотивов Раймона лежит его извечная трусость. Фуа тоже об этом догадался.

— Бог мой, — рассмеялся он. — Врагу вечно приходится видеть твою улепетывающую задницу.

Рыцари Арьежа и Арагона по достоинству оценили эту грубую, но весьма точную шутку.

— Спокойствие! — гневно блеснул глазами король. — Мы ничего не достигнем подобным инфантильным шутовством.

— С де Монфором шутки плохи, — промолвил в нависшей тишине Рауль. — Господин Раймон прав. Лучше держать оборону и ждать.

— Клянусь телом Христовым, наша армия вдвое больше его! — прорычал Фуа. — Говорю вам, надо нанести по нему удар сейчас! Я не буду прятаться от врага, как какая-нибудь баба!

— Дело в том, что у нас постоянный перевес в силе, но тем не менее… — сухо начал Рауль.

— Но тем не менее мы бежим от врага без оглядки! — перебил его, смеясь Фуа. — Я думал, что уж по крайней мере ты сделан из металла покрепче. Неужели тебе не хочется отомстить за жену?

Рауль поджал губы. Его ослепительно голубые глаза сверкнули недобрым огнем.

— Я не против сражения, мой господин. Просто я хочу сказать, что неплохо помнить об осторожности.

Презрительно фыркнув, Фуа отвернулся от Рауля.

— Мы примем во внимание вашу точку зрения, — поднял руку Педро Арагонский. — Но я согласен с Фуа. Отсиживаться нам не стоит. Де Монфор считает, что мы его боимся и не хотим вступить с ним в открытую схватку. — Он посмотрел на собравшихся в шатре командиров. — Куда бы ни двинулся этот французский ублюдок, он получит достойный отпор!

Одобрительные возгласы приветствовали его восклицание, а кулаки так сильно заколотили по дубовому столу, что опрокинулись свечи.

Раймон, словно загнанный зверь, бросил на присутствующих исполненный ненависти взгляд.

— Тогда вы пойдете без меня! — прохрипел он, проталкиваясь к выходу.

Его сын Рай и верные адъютанты проследовали за ним под оскорбительный свист и выкрики: «Трусы!» Слезы ярости и унижения сверкали в темных глазах Раймона, вскочившего на лошадь.

— Я прав! — крикнул он. — Знаю, что прав!

«Но кто бы поверил ему?» — подумал Рауль, садясь на Фовеля. Раймон слишком часто паниковал, а то, что сейчас он покидал лагерь, отнюдь не укрепляло его репутации.

— Что мне делать с воинами? — стараясь сохранять нейтральный тон, спросил Рауль.

— Да что хочешь! — огрызнулся Раймон.

— Слушаюсь, господин.

Презрительно махнув рукой, граф продолжил:

— Ладно, бери их с собой и возвращайся к этим закоснелым идиотам! Как вы мне все осточертели!

И, пришпорив коня, он галопом поскакал в сторону своего шатра. Глядя вслед удаляющемуся отцу, Рай с мрачным видом изрек:

— Теперь пройдут целые сутки, прежде чем он успокоится.

— Да, он прав. Просто они не захотели его слушать, — промолвил Рауль, чувствуя жалость, смешанную с раздражением по отношению к своему сюзерену. Он все еще не знал, то ли ему оставаться здесь, то ли поскакать за своим господином.

— Прав он или нет, но они победят. И от этого он еще в большей степени будет выглядеть трусом, — прошептал Рай. — У него ничего не останется. — Сын Раймона пристально посмотрел на Монвалана. — Возвращайся к ним, Рауль. Преломи копье за Тулузу. Сегодня ты наша честь. Все, что от нее осталось.


* * *

Расстелив на столе свиток с картой, Симон жестом приказал Амори придавить его по углам камнями. Жифар, поставив перед господином блюдо с холодной птицей и графин вина, отправился за мечом де Монфора.

В зале было столько вооруженных рыцарей, что она более всего напоминала сети рыбака с переливающимися в них серебристыми рыбками. Это были в основном командиры и адъютанты армии де Монфора. Люди, которые, как надеялся Симон, избавят его от поражения под Мюре и благодаря которым он с божьей помощью нанесет врагу сокрушительное поражение. Вильям де Конте, Бужар де Марли, Болдуин Тулузский, брат Раймона, и недавно посвященный в рыцари наследник Симона, Амори.

Натянув кольчугу, Симон провел краткий инструктаж. Положение их было тяжелым, но не безвыходным. И рыцари должны были полностью ему довериться, чтобы превратить потенциальный разгром в блестящую победу.

Аккуратно обглодав гусиную ножку, Симон указал костью на карту.

— Арагон собирает свои войска здесь, на этой возвышенности, к северу от нас. Вот эта река защищает его правый фланг, а болото — левый. И поэтому он не только имеет численное преимущество. У него еще блестящая позиция. — Он обвел взглядом собравшихся командиров. — Что же сводит эти преимущества к нулю? Прежде всего то, что на нашей стороне Бог и эта извечная некомпетентность южан в военном искусстве. Действия наших врагов нескоординированы. У них каждый сражается прежде всего за себя. В них нет присущего только нам единства. К тому же мы более дисциплинированны и закалены в многочисленных битвах. Если мы не потеряем голову, то выиграем и это сражение, — он сделал паузу, чтобы откусить приличный кусок от холодного гуся. Пережевав его самым тщательным образом, Симон тем самым продемонстрировал, что ожидает его противника.

— Предлагаю сформировать три эскадрона. Вильям, ты будешь командовать первым, а ты, Бушар, — вторым. Я буду во главе резерва. Мы атакуем их в три волны, не давая им оправиться после каждого из натисков. И главное — держите рыцарей в строю. Никаких там славных поединков один на один. Наступать строго в боевом порядке. Накатить! Ударить! Сломить! И только потом устраивайте турниры, если уж вам так хочется. — Бросив кость собаке, он вытер руки о салфетку, прежде чем надеть принесенный Вальтером плащ. — Врать не буду. Битва обещает быть тяжелой и кровопролитной. Но я знаю, что мы можем победить. Наглость — сестра успеха. Так пусть это будет наш день, а не праздник для арагонцев, — улыбнулся Симон.

В гнетущей тишине зазвучал разрядивший обстановку здоровый смех командиров армии крестоносцев. Они верили Симону, как себе.


* * *

Прекрасноволосая девчушка сделала несколько неуверенных шажков к согнувшемуся тамплиеру и тут же заулыбалась.

— Так, значит, ты Магда? — промолвил Люк де Безье, подхватывая ее на руки. Девочка засмеялась и с любопытством стала разглядывать кольчужный подшлемник рыцаря. Взгляд темных глаз Люка сфокусировался на Брижит. — Ну вылитая ты, только вот волосы не такие.

— Нет, она точная копия моей матери, — не согласилась Брижит. — Ее выражение лица, поступки постоянно напоминают мне о маме.

— Так сколько ей уже?

— Весною, на праздник свечей, ей исполнится два года.

Люк понимающе кивнул. Брижит видела, что ему очень хочется спросить об отце девочки, но он не уверен, что дождется от нее ответа. Да и сама Брижит была не уверена. Она до сих пор частенько вспоминала Рауля. Пару раз она даже собиралась разыскать его, но заботы о Магде не давали ей этого сделать, тем более, она одолжила его только на одну ночь. Душой и сердцем он принадлежал другой женщине.

— Что привело тебя в Монсегюр? — Брижит вынесла из хижины пару деревянных стульев и поставила их во дворе на осеннем тепле. — Ты что, решил навестить отца?

Люк сел, не отпуская с рук маленькую девочку.

— Отчасти. Я привез еще несколько книг для перевода Матье и новости из внешнего мира, о которых большинство здешних обитателей знать не хочет, — улыбнулся он. — К тебе это, конечно, не относится.

— Монсегюр — это спасительная гавань, — промолвила Брижит, любуясь шелковистыми волосами дочери. Она знала, что за этого ребенка готова убить любого. — И люди, нашедшие здесь пристанище, отказались от грешного мира. Они ничего не желают о нем слышать.

— Ты тоже решила бежать от мира?

— Пока моя дочь еще настолько мала, это необходимо. Я все еще врачую людей по окрестным селеньям и порой хожу на молитвенные собрания вместе с твоим отцом. Но самое главное для меня сейчас — это Магда. — Выражение ее лица смягчилось. — Мне еще столькому предстоит ее научить. И в первую очередь — хорошему. А что такое страх, она и сама со временем поймет.

— Не надо передо мною оправдываться, — перебил ее Люк. — Много раз я и сам подумывал бежать сюда. Ведь в наши времена не спасает даже плащ тамплиера.

Брижит обратила внимание на слово «бежать», однако ничего на это не сказала. Скорее всего, причиной такой оговорки могло быть все что угодно, только не трусость.

— Может быть, тебе стоит поступить именно так?

Люк снова улыбнулся и покачал головой.

— Нет, нет. На это у меня духа не хватит. Ведь если я приеду в Монсегюр, мне захочется жить именно в этом притулившемся к краю горы домишке. А я не знаю, что может быть и чему бывать не суждено.

Опустив Магду, он легким шлепком подтолкнул ее к матери. Брижит посмотрела на своего кузена. Они всегда симпатизировали друг другу. Много раз она подумывала о том, чтобы углубить их отношения, но что-то ее сдерживало. Она высоко ценила их дружбу, но для того чтобы он стал ее исповедником, Брижит должна была дать ему больше, а к этому она еще не была готова.

Люк встал, собираясь уходить.

— Ничего не говори, — сказал он, горько улыбнувшись. — Мы всегда с тобою обходились без слов. — Взяв ее руку, он коснулся губами изящных пальцев. — Завтра, — прошептал он. — Завтра я еще раз навещу тебя, прежде чем покину Монсегюр и отправлюсь в грешный мир.

Ночью Брижит разбудил плач Магды. Все еще одурманенная сном, она взяла дочку на руки и стала ее баюкать. Глаза девочки были широко открыты, серебристые зрачки вопросительно уставились на мать. Ощупав ее, Брижит поняла, что Магда описалась.

— Останови! — закричала Магда. — Мама, останови! — она зарылась лицом в грудь Брижит, ее маленькое тельце заметно вздрагивало. — Мне это не нравится, останови!

Для своего возраста Магда знала довольно много слов, но впервые она сочетала их столь осмысленно. Отметив это про себя, Брижит принялась излечивать ребенка от ночного кошмара. Она качала дочку на руках и разговаривала с ней, нашептывала и увещевала. Постепенно плач Магды стих. Поменяв пеленки, Брижит снова легла спать. Ее ладонь гладила спутанные светлые волосики. Обняв Брижит, Магда вскоре крепко уснула.

«Интересно, стал ли проявляться у Магды волшебный дар? — раздумывала Брижит. — Конечно же, нет. Ведь она еще так молода. Интересно, что же ей такое приснилось? И что же ей такое захотелось прекратить?» Брижит вглядывалась в остывавшие в очаге угли. Под ее взглядом они вспыхнули ярким пламенем. Расслабившись, она сомкнула ресницы.

Хижину затрясло, и она наполнилась удушливой пылью, поднятой сотней лошадиных копыт. Глаза Брижит широко раскрылись. На фоне утреннего неба заблистало оружие, и она услышала звуки жестокой битвы. Рыцари кричали на испанском, каталонском и аквитанском. Послышался победоносный клич с ярко выраженным северным акцентом. Золотистый конь встал на дыбы так близко от ее кровати, что она инстинктивно прикрыла Магду своим телом. Всадник вылетел из седла, упав на землю всего лишь в нескольких дюймах от того места, где она лежала.

Когда упавший рыцарь повернулся к ней лицом, Брижит невольно вскрикнула, встретив взгляд его небесно-голубых глаз. Но тут же набежавшие лошади скрыли его из вида. Она увидела копыта рыжего жеребца, брызги крови. Издали приближался воин на белом скакуне. На его щите вставал на дыбы лев с раздвоенным, как змеиное жало, хвостом. Фамильный герб де Монфоров! И вновь Брижит разглядела Рауля. Он стоял на пути де Монфора. «Прекрати!» — закричала она не своим голосом, но меч де Монфора, описав в воздухе дугу, обрушился на Монвалана. В глазах у Брижит потемнело, и она провалилась в кромешную тьму.

Кто-то тряс ее за плечо: «Брижит, проснись!» Протерев глаза, она увидела склонившегося над ней Люка, в его взоре читалась озабоченность. На нем был дорожный плащ тамплиера, а на поясе висел меч. Голова Брижит раскалывалась так, будто бы вчера ей пришлось выпить целый кувшин гасконского вина. Почувствовав, что Магды рядом нет, Брижит испуганно оглядела комнату.

— Да все нормально. Она во дворе, гладит Росина. Он хороший и не причинит ей вреда. А что случилось?

Откинув с лица волосы, Брижит поднялась с постели. Со двора доносилось щебетание птиц и лепет Магды, беседовавшей с конем Люка.

— Прошлой ночью я видела жестокую битву, казалось, она происходит прямо здесь, в этой комнате. И победил в ней Симон де Монфор.

— В последнее время удача ему не сопутствовала, — промолвил Люк, наливая ей в кубок вина. — Педро Арагонский собрал против него огромную армию недовольных рыцарей-южан, и вполне возможно, что непрошеные гости с севера вскоре навсегда будут выдворены с наших земель. Так ты хочешь сказать, что нашим надеждам не суждено сбыться?

Брижит отпила из кубка. Ее знобило.

— Пока не знаю. В моем видении не было никаких указаний на то, где и когда произошла эта битва. Она могла иметь место в прошлом, а может, еще случится в будущем. А может, ее вообще никогда не будет. — Она подняла глаза на Люка. — А не окажешь ли ты мне одну услугу?

— Только попроси.

Все еще держа кубок в руках, Брижит облокотилась на дверной косяк. Она смотрела на бесконечное, пропитанное ароматами сосен утро. Магда бесстрашно прижалась к мощной ноге коня, который, шумно дыша, наклонил голову и трогал бархатными губами волосы девочки.

— Мне надо, чтобы ты разыскал одного южного дворянина. Зовут его Рауль де Монвалан. Он как-то раз помог мне бежать от де Монфора, и я его должница.

— Рауль де Монвалан? — на лице Люка отобразилось удивление. — Ты знакома с Раулем?

— Да. А что?

— Он приходится мне дальним родственником по материнской линии. Я познакомился с ним в Сенжиле в тот год, когда был убит Пьер де Кастельно. Конечно же, я разыщу его для тебя, если ты так хочешь. А что ему передать?

Брижит призадумалась.

— Предупреди его, чтобы он остерегался де Монфора… и вот еще что, — она уставилась в пустой кубок. Ну что ему передать? Что она еще порой вспоминает о том пламени, что разгорелось между ними в ту памятную ночь? — Скажи, что я думаю о нем. Что я до сих пор его не забыла. Он поймет, о чем речь.

— Так ему передать, что ты находишься здесь, в Монвалане?

— Нет! — воскликнула Брижит. — Это было бы неблагоразумно. — Выражение лица Люка ничуть не изменилось, но Брижит чувствовала, что он сгорает от любопытства.

— Ну как хочешь, — промолвил он, поцеловав ее в щеку. — Мне пора. До наступления темноты я должен добраться до Мирпуа.

Когда он ускакал, Брижит взяла Магду на руки и отнесла ее обратно в хижину. Она старалась позабыть о том, что привиделось ей прошлой ночью. И тем не менее эти страшные картины по-прежнему ее преследовали.


* * *

Пот заливал глаза Рауля, боевой шлем нещадно давил голову. Рукоять меча была скользкой от крови: от его собственной и тех, кого он успел сразить. Казалось, что меч отлит из свинца. О легчайшей ломбардской стали, которой он размахивал всего лишь час тому назад, не осталось и воспоминания. Две волны кавалерии де Монфора, проследовавшие одна за другой, смяв отряды Фуа, словно соломенные снопы, вонзились в ряды арагонцев. Кто-то крикнул, что король Педро убит, после чего испанцы в беспорядке бежали с поля брани.

Рауль был рядом с Педро Арагонским в момент его гибели. Из ложной бравады король надел на себя доспехи простого рыцаря без каких-либо отличительных знаков, которые могли бы спасти его от разящих мечей. Помочь ему было уже невозможно, столь мощно атаковали северяне. И прежде чем Рауль успел что-либо сообразить, отряды южан были полностью окружены, после чего началось их методичное истребление.

Теряя надежду, Монвалан и верные ему воины пытались прорубить вражеский заслон, дабы их не постигла судьба арагонского короля.

Жиль все еще держал позицию на левом фланге, а Ролан пал смертью храбрых с большинством монваланских рыцарей на правом.

Рауль отбил удар меча. Тогда северный рыцарь ударил по нему шипастым кистенем. Цепь намоталась на рукав кольчуги, и в следующее мгновение Монвалана вытащило из седла и он рухнул на землю.

Вокруг продолжала кипеть битва. Почувствовав, что на нем нет седока, Фовель встал на дыбы. Рауль увидел кованые копыта в непосредственной близости от своего лица и понял, что, если он останется лежать здесь, его непременно затопчут. Внезапно ему послышался чей-то нечеловеческий крик, и на какое-то мгновение его взору явилось прекрасное лицо Брижит.

Покрытый синяками, оборванный, но все еще с мечом в руках, Рауль встал на ноги. Но вокруг были лишь враги. Сидевший на коне северянин занес меч, чтобы отрубить голову Монвалану. Его клинок прорубил щит Рауля, в очередной раз упавшего на землю. Пыль заскрипела на зубах поверженного рыцаря. Широко открыв глаза, он смотрел в лицо собственной смерти. И опять через него переступил конь. Но на сей раз это был не Фовель, а красный испанский жеребец. Когда восседавший на нем всадник нагнулся, чтобы нанести Раулю смертельный удар, собравшись с последними силами, Монвалан вскочил и резким движением стащил рыцаря с седла. Громыхая доспехами, тот полетел вниз. Схватив коня под уздцы, Рауль взобрался в седло.

Он слишком поздно отреагировал на удар сбоку и, будучи без щита, попытался отразить его своим мечом. Боль от удара пронзила руку. Пальцы онемели, и Рауль выронил меч. А враг продолжал наседать, прорубив стальную кольчугу. В последний момент Монвалан успел разглядеть его темный шлем, украшенный алыми перьями. На щите рыцаря красовался лев с раздвоенным хвостом, под тонкой кольчугой играли мощные бицепсы. И был под ним конь Блед, и имя всаднику было Смерть. Рауль уже ничего не соображал от боли, но все равно инстинктивно пришпорил коня. Лежавший на земле рыцарь пронзительно закричал, когда по нему ударили копыта красного жеребца. Рауль почувствовал, как кто-то схватил его коня за поводья, и понял, что в следующую секунду умрет. Впрочем, ему было все равно, лишь бы больше не чувствовать этой жуткой боли в прорубленной груди.

Но удара, избавившего бы его от дальнейших мучений, не последовало. Вместо этого сквозь лязг оружия до него донеслись ругательства на южном диалекте. Жеребца понесло в гущу сечи. Покачивавшийся в седле Рауль уже терял сознание от боли. Тьма обступала его. Прежде чем окончательно забыться, он услышал плеск воды, захлестнувшей его по пояс. Конь вынес его в реку Луж.

— Ради всего святого, господин мой, только не умирайте сейчас, — послышался откуда-то издалека голос Жиля.

— Все, я держу его, — сказал у самого уха Мир. И Рауль почувствовал, как оказавшийся рядом в воде всадник пытается ему помочь. Казалось, его веки налились свинцом, и ему с трудом удалось их приоткрыть. То, что он увидел сквозь прорезь шлема, бешено заплясало у него перед глазами. То были его собственные руки на поводьях, залитые кровью. Алые капли летели на черную гриву коня, который стал карабкаться на противоположный берег. Рауль чуть было не выпал из седла. Его поддерживал неизвестно откуда появившийся рыцарь-тамплиер. Еще до того как сознание окончательно его покинуло, Рауль признал в нем Люка де Безье.

ГЛАВА 25

Тулуза, сентябрь 1213 г.

— Он будет жить? — спросил Жиль.

Люк де Безье скрестил на груди руки и после продолжительной паузы повернулся к спросившему его рыцарю.

— Ему очень плохо, — прошептал он. — Началось заражение, а я неопытный лекарь.

Закусив губу, Жиль посмотрел на своего молодого господина. Восковое лицо, алые растрескавшиеся губы, мускулистое тело воина, плоть которого таяла с ужасающей быстротой. Рана смотрелась жутко. Просто какая-то кровавая каша. Багровые пятна расползались по ее краям, проникая в здоровую ткань. Жиль понимал, что, если к вечеру состояние Рауля не улучшится, надежды уже не останется.

Прошло два дня с тех пор, как кавалерия графа Раймона с потрепанными остатками армий, разбитых де Монфором, укрылась за стенами Тулузы. Люк де Безье привел рыцарей Монвалана в «безопасный» дом, стоявший ближе к Пон Вье в пригороде Сен-Киприен. Этой постройкой владели тамплиеры, и именно здесь, пока горожане вели переговоры с обступившими город северянами, Рауль боролся за свою жизнь. Но, похоже, и он, и обитатели Тулузы теперь были обречены.

— Как ты оказался в самой гуще сражения? — спросил Люк у Жиля. — Насколько мне известно, тулузское войско не подошло к месту битвы даже на милю.

Жиль горько улыбнулся.

— Мы приехали на переговоры. Мой господин пытался разъяснить Фуа точку зрения графа Раймона, пытался убедить старого дурака в нашей правоте. И как раз в этот момент атаковал де Монфор. У нас не было времени отступить, даже если бы мы и захотели.

— А когда завязалась схватка, Рауль решил сражаться? — спросил Люк.

— Да, — поджал губы Жиль.

— Если дело дойдет до самого страшного, хотите ли вы, чтобы у одра умирающего присутствовал один из Совершенных? — прошептал Люк. — Я могу это организовать.

— Думаю, это уже не имеет никакого значения, — устало развел руками Жиль.

— Тогда позвольте, я пошлю за кем-нибудь в город.

Жиль, махнув рукою, сел на стул, стоявший напротив Мира. Побледневший оруженосец потупил взор. Прежде чем уйти, Люк зажег стоявшую в изголовье раненого масляную лампу. И здесь он обратил внимание на эмалевый диск, лежавший рядом с кинжалом и перстнем — печатью Рауля. Взяв его в руки, молодой тамплиер потер пальцами голубку и чашу, выгравированные внутри украшавшей амулет звезды Давида.

— Где вы это взяли? — спросил он.

Повертев в руках амулет, Жиль промолвил:

— Не знаю. Это висело у него на шее. Но прежде я у него такой штуки не видел. — Он передал амулет оруженосцу. — А тебе эта вещица знакома?

Внимательно изучив диск, Мир призадумался:

— Впервые я увидел это у господина после того, как мы вместе с катарами ездили к Фуа. Да, да, после того как он вернулся из путешествия с госпожой Брижит.

— Что?! — Люк метнул быстрый взгляд на оруженосца. — Рассказывай!

— В Лаворе… мы спасли троих катаров… Я… я, — стал запинаться Мир, напуганный неожиданно бурной реакцией тамплиера.

— Одним из них оказался ваш отец, господин Кретьен. С ним еще был старик, — перебил его Жиль, — вроде как писец, и госпожа Брижит. Мы сопровождали их к Фуа, а там госпожа и Рауль куда-то отлучались на целые сутки.

— И именно тогда у него появилось это? — Люк взял амулет из рук Мира.

— Да, думаю, что тогда, — ответил Мир.

— А почему ты спрашиваешь? — полюбопытствовал Жиль.

Люк поднес медальон ближе к свету, чтобы получше разглядеть витой кельтский орнамент по его краям.

— Эта вещь принадлежала моей тете Магде. Такие амулеты сейчас редкость. И если сейчас он принадлежит Раулю, значит, именно его выбрала Брижит в качестве отца своего ребенка.

— Выбрала его? — удивился Жиль. — Что ты имеешь в виду?

Люк положил медальон на столик, и призадумавшись, повернулся к рыцарям.

— Забудь о том, что я только что сказал. А я пойду приведу доброго катара, — сказав это, он быстро вышел из комнаты.

Насвистывая какую-то мелодию, Жиль сел у кровати. Взъерошив свои редеющие волосы, он спросил, испытующе посмотрев на Мира:

— А умеешь ли ты плавать, парень?

— А почему ты спрашиваешь? — заморгал Мир.

— А потому, что сейчас, похоже, мы выныриваем со дна на поверхность. — Взяв чашу с травяным отваром, Жиль отжал плававшую в ней тряпку и стал обтирать горячее тело Рауля. Его господин беспокойно заворочался на подушке, что-то несвязно бормоча. Внезапно голос Рауля сорвался на крик.

— Что он говорит? — Мир вытер дрожащие пальцы о свою рубаху. Жиль тем временем сменил тряпку. — Насколько я понял, что-то о каком-то огне и Доминике.

— О черном монахе, Доминике Гузмане?

— Это единственный известный мне Доминик. — Мир задрожал, искоса поглядывая на Жиля.

— Ради бога, Мир, сходи и раздобудь где-нибудь вина, — проворчал Жиль, глядя на перепуганного оруженосца. — И чем оно будет крепче, тем лучше. Скоро нам придется менять эти бинты.

Рауль, стараясь держать равновесие, стоял на краю скалистого уступа. Меч был зажат в его правой руке, но щита не было. Лед скрипел под его сапогами, а хрустальные небеса были украшены ледяными звездами. Было так холодно, что кололо легкие. Перед ним зияла пропасть, огромная и черная, словно открытая пасть. На стоявших позади стенах горели факелы, отбрасывавшие красные блики на занесенный для последнего удара меч. К нему подошли две безликие фигуры в черных балахонах. Его клинок звякнул о сталь, брызнув снопом голубых искр. Боль обожгла его грудь, и он почувствовал, как летит в темную бездну. Рауль попытался схватиться за стену, но камни были такими гладкими, как отполированный обсидиан, и такими холодными, что руки его вскоре перестали что-либо чувствовать. Глаза Рауля закрылись, и он потерял всякое желание сопротивляться.

Из далекой дали кто-то позвал его. Он старался не обращать на это внимания. Но голос все настойчивее продолжал называть его имя.

«Какая-то женщина, — подумал Рауль, — но не Клер».

И внезапно его ослепил яркий свет. Он увидел окруженную сиянием Брижит. Ее черные волосы развевались на ветру. Она схватила Рауля за руку и повела его к свету. Он упирался. Ведь в темноте было так уютно и безопасно. Но Брижит все равно продолжала тащить его вперед, и у него уже не было сил ей противиться.

И вдруг Рауль оказался в какой-то незнакомой комнате. Он смотрел откуда-то сверху на троих мужчин, склонившихся над четвертым, неподвижно лежавшим на кровати. Он узнал Жиля и Люка де Безье, но вот седобородый в черной мантии был Раулю незнаком. Чуть в стороне стоял рыдавший Мир. Похоже, никто из них не заметил подошедшую к изголовью кровати Брижит, но для Рауля она была такой же реальной, как и все находившиеся в комнате предметы. Склонившись над неподвижным молодым человеком, Брижит положила ладонь на его грудь и стала делать ему искусственное дыхание изо рта в рот. В ту же секунду Рауль узнал в лежащем на кровати себя и полетел куда-то вниз.

— Подождите, — воскликнул Жиль, когда тамплиер стал накрывать тело Рауля простынею, а добрый катар захлопнул свой молитвенник. — Подождите. Мне показалось, будто он шевельнулся.

— Всего лишь последние судороги, — хладнокровно заметил Люк. — Думаю, подобное тебе не раз приходилось видеть на войне.

— Да нет же, я уверен, что…

Рауль с трудом заставил себя открыть глаза. Брижит стояла рядом и пристально на него смотрела, но, когда он протянул к ней руку, она увернулась и, грустно улыбнувшись на прощание, вышла из комнаты. Жиль схватил его за ладонь. Он был немного напуган.

— Господин Рауль?

— Вы ее видели? — еле слышно прошептал де Монвалан.

— Кого, господин мой?

— Брижит…

Жиль многозначительно переглянулся с остальными.

— Здесь никого, кроме нас, не было, — помедлив, ответил он.

— Она была здесь… — Рауль болезненно сглотнул слюну, во рту у него совершенно пересохло.

— А я вполне могу поверить в то, что она здесь была, — прошептал Люк. — Готов поклясться священной клятвой тамплиера, что уже собирался накрыть лицо мертвеца.

Дрожащей рукой Жиль налил разбавленного водой вина в кубок и предложил его раненому. Рауль жадно припал к кубку, а потом вновь рухнул на подушки. Он чувствовал себя вконец измученным и совершенно не ориентировался в пространстве. Катар, видя, что в его дальнейших услугах уже не нуждаются, поспешил прочь по какому-то срочному делу. Среди остатков окруженной в Тулузе армии южан было слишком много раненых и умирающих, нуждающихся в его услугах.

— Уж не причастил ли он меня? — спросил Рауль у Люка, когда тот принялся перебинтовывать его рану.

— Да нет… Ты был без сознания, а значит, не мог отвечать на его вопросы. Но он усердно молился, чтобы душа твоя обрела достойное новое тело после того, как покинет твое.

Если б у Рауля были силы, он бы наверняка рассмеялся, но сейчас он был слаб, как слепой котенок, а боль нестерпимо жгла его. Он так ничего и не смог вспомнить о последних нескольких днях. Лишь кошмарные сны, полные пожаров и кровопролитных схваток.

— Где я?

— В Тулузе, мой господин, — сообщил выглядывающий из-за плеча Люка Жиль. — Мы доставили вас сюда после битвы. Граф Раймон ведет переговоры об условиях сдачи города. Сражаться далее мы не можем, но в то же время нас нельзя победить, пока мы удерживаем город.

Люк снял последний пропитанный кровью и гноем бинт, и Рауль невольно вскрикнул от боли. Тамплиер поспешил извиниться.

— Да нет же, все нормально, — прохрипел де Монвалан. — Рана уже не болит так, как раньше.

— Да, она уже начала заживать, — ответил Люк, все еще не веря своим глазам. Еще три часа тому назад рана Рауля казалась смрадным, пузырящимся гноем месивом, инфекцией, которую уже ничем нельзя побороть. Теперь же Люк отчетливо видел аккуратные розовые края и небольшую припухлость. Багровые пятна почти рассосались, а кожа была холодной на ощупь. Все это говорило о божественном врачующем даре Брижит.

— Вы чуть не убили сына самого де Монфора, господин, — суетился вокруг кровати Жиль. — И это спасло вам жизнь. Мир, поди-ка, принеси бульона, быть может, господину захочется поесть после того, как с ним закончит Люк.

— Что ты имеешь в виду? — Видя, как оруженосец метнулся из комнаты, Рауль не разделил бурного оптимизма Жиля. Ему очень хотелось спать.

— Де Монфор был так занят своим поверженным тобой на землю чадом, что позабыл добить тебя, а когда спохватился, мы уже успели вывезти тебя с поля брани.

— Так это был его сын? — Веки Рауля закрылись. Он уже слабо чувствовал, как Люк смазывает его руку целебным снадобьем и накладывает свежую повязку.

— Ги, его средний. Ты спасся на его коне. Фовель погиб… но ваш новый просто красавец. Что с вами, господин? — встревоженный Жиль склонился над Раулем.

Люк нежно коснулся плеча рыцаря.

— Все нормально, просто он уснул, — промолвил он, разглядывая лежавший на столике талисман. — Теперь он точно излечится. Я могу сказать это с полной уверенностью.

— А вот и бульон! — воскликнул вошедший в комнату Мир. В руках у него была ароматно дымившаяся деревянная миска с костяной ложкой. Увидев разрыдавшегося Жиля, он стал словно вкопанный. Юноша перевел испуганный взгляд с кровати на тамплиера.

Люк улыбнулся.

— Нет никаких поводов для печали. — Он взял бульон из рук оруженосца. — Вот так-то. Дай-ка лучше я подкреплюсь да принеси еще одну миску для сира Жиля. Сейчас он успокоится. А с твоим господином все будет в порядке, по крайней мере с его телом.

ГЛАВА 26

Клер сидела на скамейке в саду Кастельнодри, ее руки были сложены на коленях, а глаза устремлены куда-то вдаль. Порой ей позволялось побыть одной, в особенности когда де Монфор с сыновьями возвращался домой с войны. Сегодня весь замок готовился праздновать великую победу северян под Мюре. Клер, заткнув уши, дабы не слышать гнусного смеха, удалилась в сад.

Как утверждала Жеральда, ненависть противна катарской вере. А потому ей не надо было ненавидеть их за то, что они отобрали у нее дом, сына и мужа. За то, что они заставляли ее смотреть, как сжигают монваланских катаров. За то, что Симон де Монфор изнасиловал ее на полу ее собственных покоев, засеял ее чрево своим семенем. А теперь отнял у нее этого зачатого в нелюбви ребенка. Чтобы ослабить душевную боль, она вонзила глубоко в ладонь длинные ногти. О господи! Нет! Это было невозможно! Ну как она могла найти в своем сердце прощение подобным преступлениям?! Резко встав со скамьи, она взяла корзинку, подошла к пышному кусту лаванды и стала яростно обрывать соцветия. Аромат цветов, быстрые движения ее рук и царившая в саду тишина постепенно успокоили боль. Если сейчас она не могла найти прощения в сердце своем, быть может, она обретет его завтра. Ведь каждый новый день был лишь очередной вехой на пути, ведущем ее к цели.

Она уже наполнила корзинку доверху, когда услышала, как со скрипом распахнулась ведущая в сад калитка и, обернувшись, увидела овчарку Симона. Сминая цветы, собака бросилась прямо на нее. Клер закричала, закрывая руками лицо. Корзинка выпала из ее рук, и лаванда рассыпалась по траве.

— Брутус, лежать!

Собака рухнула на живот, сминая пахучие стебли. Клер стало не по себе от страха, когда Симон уверенной походкой направился к ней. Сегодня на нем было украшенное драгоценными каменьями одеяние и пояс. Его сапоги были сшиты из мягчайшей козлиной кожи и украшены крохотными золочеными львами. Копна тронутых сединой волос была самым тщательным образом расчесана. В его увешанных сверкающими кольцами ручищах был зажат сверток из навощенной ткани. Он положил его на скамью и оценивающе посмотрел на Клер.

Без всякого на то желания она подняла на него глаза. Он, конечно же, мог принарядиться для праздника, мог не носить никакого оружия, кроме столового ножа на поясе, но это совершенно ничего не меняло. Она по-прежнему видела его верхом на белом боевом коне, и взгляд его был так же холоден, как тогда, когда на городском рынке сжигали монваланских катаров. Она до сих пор ощущала, как нещадно давит ее его тело, как его язык вторгается в ее рот, как входит в нее его возбужденный член.

— Вы подобны бабочке, — хрипло прошептал Симон. Создавалось впечатление, что его бронхи до сих пор отравлены дымом сожженных им жертв. Его медвежья лапа коснулась тугой косы Клер. — Вас так жалко давить.

Убрав его руку с косы, Клер сделала шаг назад.

— Не смейте меня трогать, — она плюнула ему в лицо и замахнулась кулачком, в котором были зажаты предусмотрительно взятые ею с собой садовые ножницы.

Его глаза сощурились. Движения были столь молниеносны, что Клер даже не успела защититься. Симон выхватил ножницы из ее руки, забросив их подальше в траву, и стал выворачивать ей запястье, да так больно, что Клер, закричав, упала на колени. Собака прыгнула к ней, обнажив свои клыки в дюйме от ее лица.

— Ну, пожалуйста! — плакала она. — Пожалуйста!

О, как она ненавидела себя сейчас за свою беспомощность. Грубо выругавшись, он приказал собаке заткнуться. Овчарка послушно легла на землю, но все еще продолжала рычать. Порывисто дыша, Симон поднял Клер и прижал к себе. Животом она ощутила его возбужденный член.

— А ты куда глупее, чем я думал, — с презрением изрек он. — Либо плохо знаешь пределы моего терпения.

Схватив ее лицо в ладони, он, слегка наклонив голову, грубо ее поцеловал. Клер попыталась отбиваться. Ее пальцы превратились в когти, и она стремилась как можно сильнее его исцарапать, но он с силой сжал ее запястья, и она прекратила сопротивление.

Вдруг овчарка перестала лаять и вместо этого стала приглушенно рычать, поглядывая в направлении калитки. Боковым зрением Симон увидел вышедшего в сад оруженосца и грубо оттолкнул от себя Клер. Она упала на траву. Ее руки были покрыты синяками, а голова кружилась. Распухшие губы занемели. Она сплюнула на землю, стараясь навсегда избавиться от его привкуса.

— Я разыскивал вас, чтобы передать вам то, что я раздобыл в Мюре. — Вежливо обратился к ней де Монфор. — У вдов должно быть, что оплакивать, — развернув лежавший на скамье навощенный сверток, он извлек оттуда остатки расщепленного щита и зазубренный меч.

Клер смотрела на покрывавший поле щита орнамент. Рауль сам разрисовал его в первую зиму их брака. Она до сих пор видела, как он тогда старался, смешивая палитру ярких итальянских красок, и то, как он довольный отступил на шаг назад, чтобы еще раз оценить конечный результат своего труда.

— Я убил его собственноручно, — промолвил Симон, глядя на то, как побледнело ее лицо, а глаза расширились. — Он покоится в безымянной могиле на поле битвы с другими дураками, так и не сообразившими, что же это такое их сразило. И, конечно же, я не имею в виду праведный гнев божий. — Он отвратительно ухмыльнулся. — По крайней мере у него остался наследник, которому перейдут его земли. Наследник, воспитанный в лучших традициях католицизма.

— Да ты дьявол! — прошептала Клер, чувствуя, как в ее душе закипает ненависть.

Симон де Монфор гордо расправил плечи.

— Я верно служу своему Господу, — промолвил он. — А вот ты — изменница… И прежде я относился к тебе более чем терпимо… но мое отношение в скором времени может круто перемениться.

Она бросилась от него прочь, крича словно раненый зверь, и через мгновение ее вырвало на одну из цветочных клумб.

Какое-то время Симон смотрел на нее с растерянной озабоченностью, потом лицо его исказила гримаса отвращения. Щелкнув пальцами собаке, он отвернулся и вышел из сада.

Когда приступы дурноты стихли, Клер рухнула на траву возле скамьи и громко разрыдалась. Горе, ужас и отвращение не давали ей покоя. Это Его Бог, но не Ее… Теперь она абсолютно ясно видела разницу: Rex Mund — Князь Мира сего — пожиратель Душ.

Внезапно ей захотелось покончить с собой, воспользовавшись тупым, зазубренным мечом, оставленным Симоном на скамье. Схватив обтянутую кожей рукоять, она ощутила вмятины, оставленные на ней пальцами Рауля. О, скольких умертвило это оружие, прежде чем привело к гибели своего владельца? Дрожа всем телом, Клер разжала рукоятку и потрогала лежавший рядом разбитый щит. Ее пальцы скользили по простому черному орнаменту. Слезы навернулись на глаза Клер, но глубоко в душе она ощутила внезапную перемену. Словно бы из кокона опыта окончательно вылупилась личинка ее нового Я.

Она вышла из сада, оставив в нем рассыпанную по траве лаванду, ножницы, меч и щит. И хотя она плакала, голову держала гордо и высоко. С этого дня она твердо решила двигаться к свету по пути катаров, и никто бы уже не смог остановить ее.

ГЛАВА 27

Монсегюр, горы Арьежа, лето 1215 г.

— А ты помнишь, для чего, например, вот эта травка? — спросила Брижит внимательную симпатичную девчушку, сидевшую с ней рядом на залитой солнцем поляне посреди сосновой рощи.

— Эта травка хорошо помогает от кашля, мама.

— Правильно. А что с ней надо делать?

— Залить листочки горячей водой, и, как только свеча догорит до середины, этот отвар можно давать пить. А вот этот листик мы не возьмем. Его уже объела гусеница.

— Конечно же, нет, — улыбнулась Брижит. — Магда, а как насчет вот этой? Что мы с ней делаем?

Девочка на минутку призадумалась.

— Ее листочки хорошо помогают от ожогов.

— Молодец! — обняла ее Брижит. Хотя Магде еще не исполнилось и четырех, ее способности к поглощению новых знаний были просто удивительны.

— Мама, а почему… — Магда внезапно запнулась, поскольку ее мать повернулась в сторону видневшейся сквозь стволы сосен тропинки. Копыта гремели по утоптанной земле, эхом отдаваясь в сердце Брижит. Она пыталась обмануть себя, посчитав, что это вербующие солдат герольды, или гонцы от графа де Фуа, или обоз, движущийся сюда с подножия гор. Но Брижит уже заранее знала, кого сейчас увидит.

Процессию возглавлял на редкость красный конь. Сидевший на нем всадник был в доспехах, но его шлем болтался на луке седла. Золотистые взмокшие от пота волосы обрамляли великолепный мужественный профиль. Профиль, который она в последний раз видела в угасающем свете очага в последних отблесках страсти. Рядом с ним ехал рыцарь Жиль, лысеющий и с кислым выражением лица, а чуть позади них — оруженосец, внимательно следивший за стройным мальчиком лет шести отроду.

— Мама, кто это? — прошептала Магда, увидев незваных гостей.

Брижит призадумалась. Даже предвидя далекое будущее, она ничего не знала об этой неожиданной встрече. Более того, свое пребывание в Монсегюре она всегда старалась держать в тайне. Теперь ей необходимо было собраться, чтобы быть готовой к очередному испытанию, столь же бурному, как и та ночь, в которую была зачата Магда.

— Это гонцы от графа Фуа, — коротко ответила она. — Клади-ка поскорее травку в корзину. Мы пойдем домой.

Магда недовольно выпятила нижнюю губу.

— Не хочу. Мне здесь нравится.

— Делай, что я тебе говорю! — отрезала Брижит.

Магда в недоумении уставилась на мать, и слезы наполнили ее большие серые глаза. Выражение лица дочери заставило Брижит взять себя в руки. Она ужаснулась собственному поведению.

— Ну что ты, солнышко, я вовсе не хотела на тебя кричать.

И взяв Магду на руки, она горячо ее расцеловала. Девочка успокоилась, но когда Брижит в очередной раз подняла на нее глаза, во взгляде ребенка сквозил все тот же вопрос.

— Я знаю того рыцаря, что скачет впереди, и, признаться, не ожидала его здесь встретить… По крайней мере не так скоро, — объяснила Брижит.

— Ма… а он тебе нравится?

— Еще как нравится, — продолжала Брижит, поглаживая золотистые волосы девочки. — Он очень хороший человек, и я не хочу причинить ему вреда, тем более сейчас, когда он получил такое страшное ранение.

— Ну ведь ты же целительница, мама, — удивилась Магда.

Брижит устало улыбнулась.

— О, если б все было так просто, — прошептала она, всматриваясь в склон, по которому только что проскакали всадники.

Был уже полдень, самое жаркое время, когда все обычно спали. Магда услышала стук лошадиных копыт, приближавшихся к хижине, в которой она жила вместе с мамой. Брижит сейчас отдыхала, но девочка, несмотря на свой малый возраст, засыпала только поздней ночью. В данный момент она раскладывала свою коллекцию белых ракушек и камней в священную спираль, как учила ее мать.

Стук копыт стал громче. Магда отложила камушки и встала, предварительно вытерев руки о домотканую юбку. Щурясь на ярком солнечном свету, она увидела гнедого пони, приближающегося прямо к ней. Бока лошадки взмокли от пота, а широкие ноздри алели маленькими пещерками. На лошадке восседал мальчик, которого она видела чуть раньше вместе с рыцарями. А за его спиной башни Монсегюра уже были охвачены пожаром. Пони превратился в боевого коня, мощного и мускулистого, а мальчик стал рыцарем в сверкающих доспехах, в его руках сиял меч, а выражение лица было ужасно. С ним были и другие, особенно выделялся один, ангелоликий с серо-зелеными глазами.

Из тьмы выступил некто в длинном черном балахоне, в его руке блеснул охотничий кинжал. Магда так испугалась, что невольно закрыла руками глаза и громко вскрикнула.

На крик дочери прибежала Брижит, босоногая и с распущенными по плечам волосами.

Глядя через щелочку между пальцев, Магда увидела, как пони споткнулся, и мальчик вылетел из седла. Он лежал на земле так неподвижно, что ей показалось, будто он умер. Его скакун, сильно прихрамывая, стал жалобно пофыркивать. Солнце сияло на кронах сосен, а полуденные тени были необыкновенно прозрачны.

Ее мать, склонившись над мальчиком, осторожно ощупала его голову. Почувствовав ее пальцы, он застонал, и Магда невольно расплакалась.

— Мама, с ним все будет в порядке?

— Думаю, да… Просто он набил себе большую шишку, а так, насколько я вижу, у него ничего не сломано, — Брижит взглянула на мокрого трясущегося пони. — Вот что бывает, когда оскорбляешь жизненную силу, — с мрачным видом изрекла она.

— Да нет же, он здесь ни при чем, мама… Я ведь видела. Я все, все видела, — она смолкла, закусив губу.

— Что ты видела? — с озабоченным видом спросила Брижит.

— Ну, в общем… он был там старше… на большом черном коне, с мечом в руке… а замок горел… И потом из тьмы вышел человек с ножом в руке, — голос Магды сбился на перепуганный шепот, и она покрепче прижалась к матери. — То был плохой человек… он за мной пришел.

— Ты слишком молода, чтобы иметь такие потрясающие видения, — прошептала Брижит, успокаивая дочь. — Очень часто образ является тебе без всякого предупреждения… Это словно дурной сон, но ты видишь его с открытыми глазами. Я научу тебя, как с этим справляться. — Она поцеловала Магду в лобик, и убедившись, что ребенок успокоился, добавила: — А теперь, не поищешь ли ты флягу с моим чудодейственным снадобьем да мазь из лепестков маргариток? А про то, что тебе привиделось и что это могло означать, мы поговорим позднее.

— Хорошо, мама, — прощебетала девчушка и со всех ног бросилась к хижине.

ГЛАВА 28

Наложив на шишку холодный компресс, Брижит аккуратно перевязала голову мальчика чистой холстиной и на руках отнесла в хижину.

— Что-то мы в себя никак не придем, — озабоченно пробормотала она, вглядываясь в бледное личико ребенка. Он уже лежал у нее на кровати, и под головой у него была самая большая, набитая ароматным сеном подушка.

— Дай-ка мне, Магда, ковш с родниковой водой.

Брижит сделала глоток, и в следующее мгновение сноп алмазно заискрившихся на солнце брызг окатил мальчонку. Губки его скривились, и он наконец-таки открыл свои до крайности удивленные большие глаза.

— Кто вы, прекрасные феи здешних мест?

Магда и Брижит невольно прыснули со смеху. Ох уж эти мальчишки, с самого детства все в рыцарей играют. Стараясь сохранить серьезный вид, Брижит ответила:

— Что вы, храбрый рыцарь, мы просто бедные поселянки, врачующие раны.

— А что со мною случилось?

— На полном скаку вы слетели с коня и набили себе шишку.

— Вот как… и давно я здесь?

— Да не очень, а в чем дело?

— Папа будет очень ругаться, он просил меня далеко не отлучаться. А я не послушался… Да и Мира подвел… вот мне теперь будет… Папа ведь не знает, где я… Он, наверное, очень волнуется.

— Не беспокойся… сейчас я его найду, и уж, поверь мне, он тебя точно сильно ругать не будет. А, кстати, как зовут тебя, бесстрашный воитель?

— Гильом де Монвалан, сын Рауля де Монвалана. Скоро я стану совсем настоящим рыцарем. Вот только ноги вырастут, чтобы на большом коне сидеть, и тогда уж все будет: и меч, и латы, и червленое копье.

— Ладно, рыцарь, не тараторь. Голова у тебя, случаем, не кружится?

— Есть немного.

— Тогда вот выпей лучше макового отвара да поспи и поднаберись сил. А я пойду разыщу твоего отца.

— Спасибо, госпожа. А как вас зовут?

— Брижит. Я великая чародейка и знахарка. Магда, доченька, проследи, чтобы наш храбрый рыцарь обязательно выпил отвар, а я пока пойду посмотрю, где его папа… Он должен быть где-нибудь неподалеку… А чтобы без меня не скучать, дети, можете рассказывать друг другу сказки.

— Хорошо, мамочка.

Брижит вышла из хижины и, прикрывая ладонью глаза от безжалостного солнца, стала осматривать окрестности. Завидев на спускающейся по склону тропе всадников, она, сорвав с головы белый платок, стала им оживленно размахивать.

Первым заметил ее Мир.

— Господин, смотрите, вон у той хижины какая-то женщина машет нам. Да и пони вашего сына рядом пасется.

— Смотри у меня, парень, если с Гильомом что случилось, ты мне головою ответишь, — отрезал Рауль, и рыцари, пришпорив коней, понеслись вперед.

— Что случилось?! — воскликнул Монвалан, спешившись.

— Хоть бы прежде поздоровались, господин Рауль, или не признали?

Рауль повнимательнее посмотрел на стоявшую перед ним женщину и тут же потерял всякий дар речи. Его словно громом сразило.

— Бри… Брижит… — не веря своим глазам, прошептал он. — Вот уж не чаял тебя здесь встретить.

— А вот я чаяла… да не так скоро.

— Что ж, нам о многом надо поговорить.

— Поговорим.

— Что с моим сыном?

— Ради бога, Рауль, не волнуйся, просто лошадка споткнулась, он упал и набил себе шишку. С детьми это часто происходит. Особенно с непоседами мальчишками, что, наслушавшись сказок про рыцарей и драконов, в одиночку отправляются на поиски приключений. Представь себе, он принял нас за прекрасных фей.

— Ох уж эти дети, — невольно улыбнулся Рауль.

— Пойдем, убедишься, что с твоим чадом все в порядке.

Когда они вошли в хижину, Гильом уже спал безмятежным сном.

— Тс-с, — прошептала Брижит, — не буди его.

Магда обратила к матери обрамленное золотистыми кудрями лицо, и Рауль, на мгновение забыв о своих бедах, залюбовался ангельской красотой девочки.

— Доченька, мне надо будет отлучиться, поговорить со старым знакомым. А ты пока поиграй, пораскладывай волшебные спирали. Если нашему маленькому рыцарю что-нибудь понадобится, будь за хозяйку. Про лекарства и снадобья ты у меня и так все знаешь. Ничего не бойся. На дворе у нас сейчас самые доблестные воины Юга. Они будут вас охранять.

— Хорошо, мама.

Позвякивая золотыми шпорами, Рауль вышел вслед за Брижит.

— Мир, Жиль, — скомандовал он. — Остаетесь здесь на охране. А я пока пойду поговорю с госпожой Брижит. Гильом спит, а потому особенно не шумите. Задайте лошадям корма и не забудьте их напоить.

— А вы надолго, господин? — с кислой миной полюбопытствовал Жиль.

— Думаю, нет. Завтра на рассвете мы возвращаемся в крепость Фуа. Главное, никуда не отлучайтесь. Хоть в этих благословенных свыше краях нам ничто не угрожает, в такие времена всегда надо быть начеку. И берегите Гильома как зеницу ока. Он теперь единственное, что у меня осталось.

Когда они подошли к сосновой роще, полуденный жар уже спал и солнце лениво золотило землю теплым, румяным багрянцем, отбрасывая огненные блики на сочившиеся янтарной смолою стволы.

— Господи, Рауль, как давно мы с тобою не виделись. Дай я хоть на тебя полюбуюсь.

Теперь на нем уже не было кольчуги и доспехов, а сколотый на плече серебряной фибулой серый дорожный плащ прикрывал легкую домотканую летнюю рубаху на шнуровке. На дорогом, украшенном каменьями поясе, висел новый, вложенный в ножны меч с филигранной, арагонской работы рукоятью, обтянутой золотистыми нитями.

— Да, почти четыре года прошло, — промолвил рыцарь, проглатывая подступивший к горлу комок. — И, видит Бог, то были не лучшие годы моей жизни.

Брижит всегда нравились великолепные волосы Рауля. Но теперь невзгоды и лишения придавали больше мужественности и ожесточения его строгому профилю, а трехдневная щетина заставляла выглядеть намного старше своих лет.

Монвалан наконец-то воочию видел ту, что снилась ему до сих пор. При свете дня она выглядела приземленней. Простая поселянка. Сероглазая, черноволосая, с чистым высоким лбом и тонким вырезом бледно-коралловых губ. Нет, она, конечно же, определенно мила, но ничего сверхъестественного в ней, пожалуй, нет. «Просто любовь зачастую заставляет нас видеть мир не совсем таким, каков он на самом деле», — подытожил про себя Рауль.

— Послушай, — обратился он на ходу к Брижит. — Я до сих пор не могу понять, почему тогда, после того, что случилось между нами, ты так спешно меня покинула?

— Видишь ли, — посерьезнев, промолвила она, присаживаясь на поваленное дерево. — В отличие от тебя я вижу нашу судьбу. Я же говорила тебе, чья кровь течет в моих жилах, и меня зачастую посещают пророческие видения.

Сейчас Брижит смотрела ему прямо в глаза. Очи ее расширились, обдав Рауля потоком тепла и света.

— Как тебе наша девочка?

— Она мила, как весенний цветок. Правда, я не успел ее как следует разглядеть.

— Еще успеешь. Волосы у нее точь-в-точь такие же, как у тебя. Правда, лицом она в мою маму. Я назвала ее Магдой в честь моей покойной матери. Девочка, вне всякого сомнения, продолжит дело нашего рода. Если б ты знал, какие у нее поразительные способности. Она буквально все на лету схватывает. Такая любопытная, любознательная. Ей нет еще четырех, а она уже все знает о целебных травах. А вот ниспосланный свыше дар у нее будет, пожалуй, даже сильнее, чем у меня и у моей покойной мамы вместе взятых. Представь, уже сейчас ее начинают посещать вещие сны и видения.

Рауль, тяжело вздохнув, опустился на траву рядом с Брижит.

— Знаешь, а я частенько проклинаю себя за то, что отправился тогда с тобою к Фуа. Как поется в одной трубадурской песенке, «за сладкий миг он потеряет все». Вот я всего и лишился: замка, супруги, земель. Враги пируют в доме моем, а сам я обречен скитаться по дорогам войны.

— Не упрекай себя, милый, — прошептала Брижит. — У тебя ведь не было иного выбора. Ведь, если бы ты тогда вернулся в Монвалан, ты бы уже не ходил по этой грешной тверди. Тогда судьба твоя открылась мне так ясно, как никогда. Прости меня. Да, я воспользовалась тобой. Воспользовалась твоим телом. Но ведь мне нужен был именно ты. Душа твоя. Я мечтала о тебе, думала, стремилась во сне и наяву.

Рауль закрыл ладонями лицо. Казалось, еще мгновение — и этот сильный бесстрашный мужчина заплачет.

— Проклятый Монфор взял в плен мою жену и мать. Я сам чуть было не пал от его руки под Мюре. Когда я не вернулся после битвы в Ажене, несчастная Алианор, мать Клер, посчитав, что меня уже нет в живых, умерла от горя. Теперь мне не с кем оставить сына, и он скитается вместе со мной. Брижит, что мне делать? Подскажи. Ведь это ты дважды спасла меня от верной гибели. Твой образ являлся мне в самый разгар сечи, а потом я видел тебя в комнате, где меня уже собирался отпевать какой-то катар. Но, кроме меня, тебя там почему-то никто не заметил. Даже Люк.

— Рауль, видят не глазами, а сердцем. И это действительно была я. И буду всегда. Потому что мы связаны с тобой жизненной силой до самой смерти.

Рыцарь уронил голову на ее колени. Запустив пальцы в золотистые кудри, Брижит стала гладить его, словно малое дитя.

— Как твоя рана?

— Скоро и следа не останется. Люк мне сразу сказал, что без тебя здесь не обошлось.

— А он сообщил тебе, где меня искать?

— Что ты! — солгал Рауль (именно сын Кретьена тет-а-тет поведал ему, что Брижит родила от него девочку и где именно ее можно найти). — Просто я объезжаю гарнизоны Фуа и инспектирую оставшиеся у нас замки. После сдачи Тулузы нам уже некуда отступать. Либо они, либо мы. Впереди только кровь.

— Тише, тише, успокойся. Воевать — это твое дело. Но, Рауль, ты же добрый человек, ты воюешь за правое дело, ты защищаешь тех, кто не может за себя постоять. Ты такой мужественный и ты все выдержишь. Не стоит отчаиваться раньше времени. Ты же у меня такой сильный, такой красивый.

— Брижит! — воскликнул Рауль. — Я рыцарь. Существует кодекс рыцарской чести, по которому я всегда буду обязан хранить клятву верности своему сюзерену. То есть я никогда не буду принадлежать себе и не всегда поступать так, как хочу. И потом мои близкие: Клер, мама, Алионор — все они на моей совести. Я должен за них отомстить.

— Месть — оружие обоюдоострое. Любовь сильнее ненависти, — с абсолютной уверенностью изрекла Брижит, взяв в ладони его лицо.

— Прекрасная моя, я ведь не переставал о тебе думать, даже когда жил с Клер. А с ней у нас последнее время не ладилось. Я чем-то отталкивал ее. Ей было в тягость заниматься со мною любовью, — с трудом выдавил из себя Рауль.

— Просто Клер не такая, как ты. У нее совсем другой путь, — с дрожью в голосе прошептала Брижит.

— Я запутался, я устал, я не знаю, что делать дальше… но… но… — мысли путались, и речь подводила Рауля. — Я знаю, что люблю тебя.

— А я тебя не люблю? — учащенно дыша переспросила Брижит, и в следующее мгновение их губы слились в порывистом поцелуе. Брижит показалось, что этот сладостный поцелуй длится вечность. Измученные долгой разлукой влюбленные перешли на язык стосковавшихся по ласке тел. Крепкие ладони Рауля гладили ее стан и бедра, в страстном объятии он прижимал любимую все плотнее и плотнее. Брижит невольно вздрогнула, когда литой холодный набалдашник рукояти меча больно впился в ее живот, Рауль с трудом оторвался от ее губ и Брижит почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

— Подожди, — задыхаясь промолвила она. — Пойдем туда, в те заросли можжевельника.

Изумрудная пахучая листва обступала их со всех сторон. Монвалан спешно отстегнул пояс с мечом и бросил его на траву.

— Я хочу тебя, — простонал он, сгорая от нетерпения.

— И я по тебе стосковалась, — прошептала Брижит, спешно стаскивая через голову легкое летнее платье. При виде ее красоты у Рауля перехватило дыхание. Упругие белые груди со слегка загнутыми вперед твердыми темными сосками, возбуждающая округлость медового живота, зовущая близость тронутого черным лужком влажного лона. Упав на колени, Монвалан осыпал поцелуями ее стройные ноги, его золотистые кудри приятно щекотали кожу Брижит. Сжимая руками ее изящный стан, Рауль страстно впивался в живот, грудь и шею молодой женщины. Нашептывая нечто бессвязное, он пробегал дрожащими пальцами по ее спине, одновременно целуя каждый дюйм ее тела. Он покусывал ее шею, уши, лобызал ресницы, щеки и подбородок. Когда его язык коснулся ее верхней губы, Брижит, застонав, стала развязывать тесемки на его рубахе. Сбросив плащ, Рауль торопливо разделся и, оставшись совершенно нагим, привлек к себе ту, о которой так долго мечтал. Ее упругие горячие колени плотно обхватили его бедра, он яростно овладел ею. Брижит, томно застонав и забыв обо всем на свете, полностью отдалась животворящему пламени Страсти.

Время потеряло всякое значение для любовников, и, когда они, одновременно вскрикнув, наконец-таки оторвались друг от друга, Брижит явственно ощутила, как внутри у нее что-то разорвалось. Это было похоже на маленькую Смерть. Сладкий вихрь удовлетворенного желания унес ее в недоступные взору высоты.

Исполненная истомой Брижит всего лишь на миг сомкнула горящие веки и тут же увидела бешено кружившееся огненное колесо, пламенный круг стал ярче…

Взору наследницы древней мудрости предстали высокие городские стены. Обступившее их войско было охвачено паникой. Она видела бегущих в страхе воинов, к плащам которых были пришиты алые кресты. На забрале стены у зубца с узкой прорезью бойницы стоял Рауль… Клубы дыма скрыли его от ее глаз. У главных ворот лежал незнакомый ей рыцарь. Он прошептал какое-то имя. Образы замелькали перед глазами Брижит, наслаиваясь один на другой. Приемные покои неведомого ей дворца, часовня. И снова Рауль, надевающий кольцо на ее тонкий палец. Видение померкло, сменившись образом монашки. Нет, не монашки. Судя по одеянию то была одна из катарок перфекти. Брижит попыталась заглянуть под низко опущенный капюшон ее коричневой ризы, стараясь как следует разглядеть лицо. Мелькнули пряди волос цвета осенней листвы и, ощутив легкий толчок, Брижит окончательно пришла в себя. Над нею склонялся Рауль. Он был явно чем-то встревожен, но его голубые, как небо, глаза лучились несказанной радостью.

— Что с тобою? — спросил он.

— Ничего. Просто мне очень хорошо, — промолвила, потягиваясь, Брижит. Он нежно поцеловал ее.

— Пойдем, а то они, наверное, нас заждались.

— Конечно, пойдем.

Когда они, уже одетые, выходили из рощи, наступил освежающий вечер. Рауль полной грудью вбирал в легкие пропитанный хвойным ароматом целебный воздух. Небо над призрачными очертаниями Пиренеев переливалось подобно нутру перламутровой раковины. Стояла удивительная тишина.

— Ты знаешь, а мне кажется, что все у нас будет хорошо, — неожиданно промолвила Брижит.

— Верю, — ответил Монвалан. — Только вот не знаю, когда мы теперь свидимся. Мое будущее слишком неопределенно.

— Ты на меня не обижайся, — продолжала Брижит. — Я знала, что тебе сейчас не до меня. К тому же наша дочь еще столь мала и беспомощна, я не могу ее оставить одну. Она требует тепла, заботы и ласки. И я должна, я обязана научить ее всему тому, чему учила меня когда-то моя мать. Цепь наследующих древнюю Мудрость не должна прерваться. Я хочу научить ее добру, а что такое зло, она поймет, когда начнет самостоятельную жизнь.

— Знаешь, — прервал Брижит Рауль, на ходу оборачиваясь к ней. — Иногда мне кажется, что катары правы. Мир, в котором мы живем, — это оплот Князя Тьмы.

— В мире всегда есть место Свету, и этот Свет в каждом из нас, — тихо промолвила она.

— И даже в Симоне де Монфоре?

— Даже в нем. Просто он никогда не задумывался об этом.

Когда они подошли к хижине, Мир и Жиль уже сидели у костра, надраивая до блеска рыцарские доспехи. Магда сидела на крыльце, тараща ясные любопытные глазенки на пляшущие языки пламени.

— Все нормально, мальчик спит, — вставая, приветствовал своего господина Жиль.

— Может, вы есть хотите? — спросила Брижит.

— Нет, нет, госпожа, — остановил ее жестом Рауль. — Мы основательно подкрепились в монсегюрской цитадели.

— Что ж, тогда пойду покормлю Магду. Пойдем, девочка моя.

После ужина Брижит вышла подышать на свежий воздух. Рыцари, положив под голову седла и подстелив под себя попоны, уже лежали на траве возле костра. Вечерело. Горные вершины окутал молочно-белый туман. В аметистовых закатных небесах висел призрачный жар полной луны. В просветах тлеющих остывающими угольками облаков появились первые звезды, но ярче всех сверкала алмазная Венера.

— Мама, а ты будешь мне сказку рассказывать? — потянула ее за подол платья Магда.

— Буду милая. Спокойной ночи, добрые рыцари.

— И вам того же, госпожа.

Брижит поднялась с постели, стараясь не потревожить обнимавшую ее во сне Магду. За крохотным затянутым бычьим пузырем оконцем брезжили предрассветные сумерки. На дворе Мир и Жиль уже навьючивали на лошадей свой нехитрый дорожный скарб. Рауль вынес из хижины спящего сына и посадил его в седло впереди себя. Брижит протянула ему флягу с холодной водой. Напившись, он с тоскою посмотрел в ее прозрачно-серые родниково-чистые глаза.

— Не знаю, свидимся ли мы когда-нибудь еще, — вполголоса бросил он. Глубокая печаль отображалась на его челе.

— Конечно, свидимся. Надо только надеяться на лучшее и не опускать прежде времени рук. К тому же скоро Магда станет более самостоятельной, и у меня будет побольше свободного времени. Я собираюсь отдать ее учиться в Монсегюр. Там ее научат не только грамоте. Она постигнет всю Мудрость мира.

— Дай бог счастья нашей девочке, — еле слышно прошептал Рауль.

— Свет любит ее, — ответила Брижит.

— До свидания, волшебница. — В добрый путь, рыцарь.

Рауль махнул облаченной в кольчужную перчатку рукой сопровождавшей его свите, и боевые кони, стуча тяжелыми копытами, унесли их в предрассветную мглу.


* * *

Папа Иннокентий III был обозленным на весь мир желчным и немощным стариком. Кто бы мог подумать, что умный и обаятельный итальянский дворянин Лотарь со временем превратится в подобие отвратительной Горгульи. Сейчас он восседал на золоченом троне в просторной зале, где проходил очередной Церковный Собор. На голове папы красовалась расцвеченная драгоценными каменьями тиара, а поверх темной бархатной мантии было накинуто белоснежное, покрытое черными крестами оплечье. В зале преобладали черные и мышино-серые тона.

«Разжиревшие крысы», — подумал про себя де Монфор, вглядываясь в апоплексически-багровые лоснящиеся физиономии аббатов и приоров. Были здесь и ревностные борцы с ересью — монахи-доминиканцы с безумно блещущими очами и их сумасшедший предводитель, фанатик Доминик Гузман.

— Доминиканис — псы господни, — процедил сквозь зубы Симон.

Сегодня был его день, его триумф, его праздник. Он сам спланировал это показное действо и, как подобает талантливому лицедею, соответствующе для него принарядился. На нем блистал красного бархата парижский камзол, расшитый золотыми вставшими на дыбы львами с раздвоенными хвостами, и белый шелковый плащ с алым крестом.

Обо всем было договорено заранее. Симон был дружен с папой еще со времен Иерусалимского похода и теперь, после того как он столь ревностно защитил интересы Рима в Лангедоке, с нетерпением ожидал давно обещанной мзды.

«Старый дурак и впрямь считает, что подобно тому, как луна получает свой яркий свет от солнца, так и власть королей получает свой блеск и великолепие от папского престола, — рассуждал де Монфор. — Что бы делали эти святоши без таких, как я. Рим, видите ли, держит в своих руках ключи неба и управление делами земными. Сущий бред. Острый меч поддерживает папский престол». Взгляд Симона упал на толстую тушу Сито: «Вот еще одна мерзкая жаба думала поживиться плодами моих побед. Не вышло, господин легат».

В противоположном конце зала, ближе к выходу, стоял покаянно преклонивший голову граф Тулузский в окружении более чем скромной свиты во главе со своим молодым наследником. После взятия Тулузы только его святейшество мог решить, какие и кому именно владения оставить, а каких и кого именно лишить. Говорят, что даже сам король французский признавал вассальную зависимость от Рима.

Папа стукнул крученым посохом, и в зале сразу же смолк оживленный гул многочисленных голосов. Все с нетерпением ждали решения папского суда.

— Возлюбленные мои братья, — скрипучим дрожащим голосом загнусавил облаченный в папские регалии старик. — В то время, когда воины христовы несут свет язычникам в далекой Ливонии, когда я уговариваю русских мирян и духовенство возвратить заблудшую Дочь Матери, когда королевство Латинское воздвигнуто в самом сердце Православной Византии, когда невинные Дети, — он смахнул с глаз невольно навернувшуюся слезу, — эти агнцы божьи в священном порыве идут воевать за гроб Господень, находятся мерзкие безбожники и богохульники, покровительствующие врагам Веры Христианской. Уверяю вас, братья. Еретик — он хуже сарацина. А некоторые сильные мира сего, забыв, что всякая власть от Бога, позволяют себе недопустимое. Гнусная ересь расцвела пышным цветом у самых врат святого Рима! — сорвался на крик папа. — Раймон Тулузский! Подними голову, многогрешная Душа, дважды отлученная от церкви! Не ты ли привечал гнусных катаров? А известно ли тебе, что муки Господа нашего Иисуса Христа они считают простой иллюзией?! Какое кощунство. Не ты ли, изменник, публично каявшись, строил козни совместно с королем арагонским против своих же соплеменников французов? Не ты ли повинен в учинении помех крестовому походу, насилии и братоубийстве? Бедствия, войны обрушились на подданных твоих, гибнут старики, женщины, дети. Не ты ли обратил на себя Гнев Господень? Бойся, Раймон, впасть в руки Бога Живого! Я, наместник Господа на земле сегодня здесь, в городе Латран, решил, поскольку ты, многогрешный граф, не смог искоренить богомерзкую ересь в своих владениях: отныне они отходят ревнителю святой веры, предводителю крестового похода против гнусных катаров-альбигойцев барону Симону де Монфору в вечное владение, в том числе и град Тулуза. Сыну твоему Раю, что не несет по малолетству вины за ошибки отца, оставляю Ним, Бокер и Сен-Жиль-на-Роне. Отныне барон де Монфор получает от Римского престола следующие титулы — граф Тулузский, виконт Безье и Каркассона, герцог Нарбоннский. И да падет гнев Божий на всякого несогласного с решением нашим. Аминь!

— Аминь! — ответствовал хором зал.

Но граф Раймон и Рай уже не слышали этого. Спешно покинув собрание, они седлали коней. Никогда прежде графу Тулузкому еще не приходилось терпеть подобного унижения.

— Рано радуются, — утешал его Рай, когда они скакали по пыльной дороге к Фуа. — Мы им еще отомстим.

— Отомстим, — бросил еще окончательно не пришедший в себя после пережитого потрясения Раймон. — Как это пел трубадур у нашего нынешнего гостеприимного хозяина: «Имея все, остался на бобах». Отступать нам больше некуда. Не бывать Тулузе под норманнским сапогом!

И они поклялись на мечах непременно вернуться туда, откуда их столь бесславно изгнали: «За Родину! За Тулузу!»

ГЛАВА 29

Кастельнодри, замок Симона де Монфора, лето 1216 г.

— А у меня для вас чрезвычайно важные известия, госпожа, — промолвил преподобный Бернар, благословив трапезу.

— Если не секрет, какие? — с любопытством посмотрела на него Алаи, откладывая серебряную ложку.

Сегодня они обедали одни. Хозяин замка, новый властитель Юга, отбыл по делам в Тулузу. Необходимо было проинспектировать гарнизоны, расквартированные на захваченных землях и навести порядок во вконец разложившейся армии крестоносцев. Амори, с годами все более походивший на отца, отправился в эту поездку вместе с де Монфором. В Тулузе их ожидал оставленный за наместника средний сын Симона, Ги.

Так что в трапезной, не считая прислуживавшего за столом Жана, присутствовала лишь хозяйка замка да настоятель замковой часовни. Анис, Ришар и Симон-младший были предоставлены заботам многочисленных нянек.

— Первая новость скверная, — продолжил машинально перебиравший четки Бернар. — Ну а вторая, слава Господу, как это часто бывает, радостная. — Он испытующе посмотрел на Алаи. С возрастом в лице ее стало проявляться нечто лисье. «И все такие же жиденькие бледно-рыжие волосы, — подумал про себя священник, — точно свалявшаяся лисья шерсть».

Алаи не мигая продолжала смотреть в темные, как ночь, глаза облаченного в черную рясу Бернара.

— Наместник Бога на земле, святейший и непогрешимый папа Иннокентий Третий, — здесь преподобный сделал эффектную паузу, — отошел в мир Лучший. И нет никакого сомнения в том, что отныне Душа его Святейшества пребывает в Раю. — Услышав об этом, Алаи невольно всплеснула руками. — Эту новость мне только что сообщил секретарь папского легата в Лангедоке, отец Доминик. С завтрашнего дня весь католический мир облачится в траур. Госпожа, муж ваш лишился надежного союзника и покровителя, — подытожил Бернар, вытирая платком пот с обрамленной коротко стриженными черными волосами тонзуры.

— И что же теперь будет? — испуганно прошептала Алаи, подставляя Жану пустой золоченый кубок. Жестом Бернар попросил слугу наполнить и его серебряную чашу.

— Уверен, что ничего страшного не случится. Римский престол не может пустовать. И наша вера крепка как никогда сильной католической церковью. В скором времени будет избран новый папа.

— Ну а какая же новость радостная? — поинтересовалась Алаи, аккуратно отрезая себе кусочек холодной птицы. При этом она случайно помакнула рукав дорогого, доставленного ей мужем из-под Тулузы, шелкового платья в острый соус.

— Также умер и заклятый враг папы, многогрешный английский король Иоанн, прозванный Безземельным. Это хорошее известие для всех французов.

Лицо Алаи заметно оживилось. Ее свекровь, мать Симона де Монфора, Амиция, была сестрой Роберта Бомонта, последнего графа Лестера. И после смерти этого бездетного влиятельного английского синьора его владения были разделены между Амицией и ее младшей сестрой, графиней Винчестерской. В 1205 году от рождества Христова король Иоанн признал титул графа Лестера за Симоном де Монфором. Однако из-за обострившихся старых усобиц между Англией и Францией и потому, что де-факто Симон являлся подданным французского короля, английский монарх лишил де Монфора этого титула десять лет тому назад.

«Теперь, — подумала Алаи, — не мешало бы в очередной раз востребовать права мужа на английские земли».

— Новым королем Англии стал сын и наследник Иоанна, Генрих Третий. Говорят, он без ума от дорогих парижских нарядов и побрякушек и окружает себя весьма галантными и куртуазными французскими шевалье, — продолжал Бернар, уписывая холодную телятину и запивая ее вином.

— Значит, возможен мир между английской и французской коронами? — поинтересовалась Алаи.

— Вне всякого сомнения, отношения между двумя державами улучшатся. Особенно принимая во внимание тот факт, что новый правитель Соединенного Королевства изъявил желание ничем не ограничивать власть папы в церковных вопросах, — закончил свою тираду святой отец.

— Я не сильна в дворцовых интригах, — потупила взор Алаи. — Просто в Англии у нас близкая родня. Мать моего мужа из графского дома Лестеров.

Бернар, услышав об этом, чуть было не подавился.

— Вот как! — воскликнул он, осушив до дна кубок. — Что ж, теперь наверняка вы в скором времени сможете без всяких помех навестить их. Новый король англичан благоволит французам и святой вере. Если б вы знали, госпожа, какие бесчинства, крамола и ересь имели место на Британских островах при покойном Иоанне, да обретет его грешная душа вечное успокоение. Знаете, дело дошло до того, что его святейшество в гневе на непокорного короля наложил на Англию вердикт.

— Что это такое? — спросила Алаи.

— А то, что все британские церкви по распоряжению папы были закрыты, все таинства, кроме крещения, не совершались, не отпевались умершие. Даже колокола не звонили. Церковная жизнь столь обширной державы полностью прекратилась.

— Не может быть! — не верила собственным ушам набожная Алаи.

— Но теперь все это в прошлом, — вздохнул Бернар, задумчиво ковыряя в зубах костяной зубочисткой.

— Кстати, как там ваши успехи в обращении закоснелой еретички в лоно истинной церкви? Я заметила, что в последнее время она стала проявлять излишнюю гордыню. Ходит с высоко поднятой головой. Ни дать ни взять великомученица. И мне очень не нравится, что Симон-младший проводит с ней столько времени. Необходимо оградить мальчика от дурного влияния. Я изолирую ее от него так же, как изолировала от ее собственного сына.

— Вы правы, гордыня — смертный грех, — изрек священник, утирая губы рукавом своей сутаны. — Надобно бы наложить на нее суровую епитимью.

— Я уже сделала это, святой отец, — рассмеялась Алаи. — Послала вдовушку на речку перестирать белье.

— Надеюсь, она не сбежит.

— Куда ей деваться. Муж убит, а сын остается под нашей опекой. Из нашей клетки этой птичке уже не вырваться, — криво усмехнулась Алаи, допивая остатки крепкого гасконского.


* * *

Клер поставила корзину с бельем на каменистом берегу узкой, но довольно глубокой реки. «Хорошо, что течение такое быстрое», — подумала она, вглядываясь в очертания зарослей на противоположной стороне. После гибели мужа, сдачи Тулузы и захвата ее родного Ажене надежды уже не осталось. «Что будет с бедным Гильомом? — рассуждала про себя Клер. — Наверняка станет заложником де Монфора или же будет тайно умерщвлен, чтобы не мешать зачатому в нелюбви отпрыску Симона открыто вступить во владение Монваланскими землями. Моя бедная мать уже, наверное, умерла от горя». Нет, иного выхода у Клер не оставалось. Мир — это Ад. В этом она уверилась окончательно и бесповоротно, и не было никакого смысла более за него держаться. Сына, зачатого от де Монфора, ей все равно не отдадут. Необходимо было разрушить темницу, в которой доселе томился ее пленный дух. Стать избранной, отказаться от искушений иллюзорного бытия, двигаться к Свету путем Совершенных. Эти слова отчетливо звучали сейчас в ее душе, подобно скорбному звону медных колоколов.

Клер уже давно разучилась плакать. Глаза ее были сухи. Озаренная внутренним светом Решимость отражалась на ее лице.

— Клер, мама вас стирать заставила? — вернул ее к действительности детский голос. Она обернулась и увидела младшего Симона. Этот красивый, добрый и не по годам умный мальчик невольно заставил ее вспомнить о Гильоме.

— Послушай, ты очень кстати, — обратилась к нему Клер, убирая со лба желтые, как осенняя листва, кудри, — у меня есть для тебя маленький подарок.

Порывшись в юбках, она извлекла крохотный бархатный чехольчик и, вытряхнув его содержимое на ладонь, протянула ее девятилетнему отпрыску де Монфора. Симон с любопытством разглядывал бурый с золотистыми прожилками холодный на ощупь камень, увенчанный четырьмя орлиными когтями из чистого золота. К когтям крепилось колечко, сквозь которое можно было продеть шнурок.

— Нравится? — поинтересовалась Клер. — Эта штуковина из далекого Катэ, страны, где до сих пор водятся настоящие драконы.

— Не может быть! — не верил своим глазам Симон.

— Называется «орлиный камень».

— А для чего он? — спросил мальчик.

— Ну, это вроде как амулет, — призадумалась Клер. — Можешь подарить его своей жене, когда вырастешь и станешь доблестным, благородным и справедливым дворянином, шевалье Монфор Лямори.

— Нет, нет, — возмутился мальчик. — Я обязательно стану графом Лестером. Моя бабушка-англичанка принадлежит к этому славному дому, и потому я вправе предъявить свои права на британское наследство.

— Успокойтесь, граф, я вовсе не хотела вас обидеть, — добродушно улыбнулась Клер. — Просто у меня к вам будет одно чрезвычайно важное поручение. Вы клянетесь его выполнить?

— Клянусь! — воскликнул Симон, припадая на одно колено, словно самый настоящий герой из рыцарского романа. Похоже, это игра чрезвычайно ему нравилась.

— Граф, прошу вас передать это моему сыну Доминику. — Она сняла с пальца кольцо, свадебный подарок Рауля, крохотный золотой ободок с кровавой капелькой рубина посередине, затем — висевший на шее медальон с фамильным гербом дома Ажене. — Вы понимаете, мой добрый граф, что ваша мать не позволяет мне видеться с сыном, а потому я прошу вас передать ему на словах следующее.

— Что именно? — нетерпеливо спросил перебиравший ногами Симон, которому уже надоело стоять на одном месте.

— Чтобы он простил свою бедную мать. — Она завернула кольцо и медальон в припрятанный в рукаве платья расшитый разноцветными нитями платочек. — Симон, сын мой еще очень мал, и он вряд ли сможет сохранить все это. А потому я назначаю лично вас хранителем этих сокровищ. Смотрите, чтобы они не попали в руки преподобного Бернара или вашей матери.

— Слово чести, госпожа, — промолвил мальчик, прижимая ладонь к груди. — Все ваши приказания будут исполнены в точности.

Симону всегда нравилось играть с Клер, но то, что она придумала сегодня, было просто потрясающе.

— Ну что ж, летите арбалетной стрелой, мой храбрый рыцарь, а потом возвращайтесь назад. Мне тут еще до вечера белье стирать. Расскажу вам историю о сэре Гавелоке и Зеленом рыцаре.

Оставшись одна, Клер стала спешно стягивать с себя платье. Выбрав в корзине ризу погрязнее, она натянула на себя бесформенный коричневый балахон с капюшоном, явно из гардероба настоятеля Бернара. «Вещь старая, он вряд ли ее хватится», — рассуждала про себя пленница. Скомкав свою прежнюю одежду, она засунула ее за пояс и, бросив легкие мягкие кожаные туфли в быстрый поток, без страха вступила в холодную воду.

Ее уже довольно долго несло течением. Почувствовав, что сейчас ее руки окончательно онемеют, Клер стала грести к противоположному берегу. Там она завалила замшелыми валунами предварительно засыпанное речным песком платье. Выбравшись на речной откос, она стала пробираться сквозь густые царапавшие лицо и раздиравшие рясу колючие заросли терновника.

Вскоре она оказалась на заливном лугу, середину которого пересекала хорошо протоптанная тропинка. Не задумываясь, она побежала по ней вперед.

Когда солнце стало клониться к закату, окончательно выбившаяся из сил Клер упала лицом в густую придорожную траву. «Свет зовет меня, Свет обязательно меня спасет», — пело ее бешено колотившееся сердце. Когда она поднялась, то случайно увидела собственное отражение в дорожной луже. Перемазанное пылью загорелое лицо. Нищее монашеское рубище. Кто бы узнал в этой грязной со слипшимися волосами побирушке прежнюю красавицу Клер де Монвалан? «Ничего, я стану единой со Светом еще при жизни, — прошептала она с блаженной улыбкой на устах. — Теперь я избранная». Путь Клер лежал в далекий Кордес. Говорят, там, в неприступной цитадели, оградив себя от ада этого мира, пребывали принявшие при жизни консоламентум катары — перфекти, каста Совершенных.

Весть о том, что Клер де Монвалан утопилась, быстро облетела замок Кастельнодри. Посланные вместе с Брутусом к реке стражники так ничего и не нашли у кромки воды. Овчарка, порыв лапою песок, жалобно взвыла. Тело утопленницы обнаружено не было, не было и отпевания.

— Какой грех, какой страшный грех — наложить на себя руки, — бормотал, перебирая четки, преподобный Бернар. — Теперь ее грешная Душа точно в Аду. Так что проспорили вы, госпожа, свое пари с Сито, — промолвил он, обращаясь к истово крестившейся в замковой часовне Алаи.

— Ничего, — ответила она. — У меня ведь остался ее сын. К тому же после того, как изменник Рауль де Монвалан пал от руки моего мужа, кому нужна была эта Клер?

— На все воля божья, — изрек после долгой паузы Бернар.

Маленький Симон в ту ночь рыдал и бил кулаком в подушку почти до самого утра. Но, верный слову дворянина, он никому не поведал о своей последней встрече с Клер, кроме мальчика Доминика, которому просто сказал, что его настоящая мама, которую к нему не пускают, очень его любит и просит ее простить. Переданные ему драгоценности Симон припрятал в надежном месте.

ГЛАВА 30

Фуа, август 1217 г.

В просторном, предназначенном для пышных приемов зале замка любимца покойного короля Педро ярко горели свечи. На закате сюда на военный совет прибыл весь цвет рыцарства Арагона и Арьежа. От обилия блеска дорогих парадных доспехов и переливавшихся всеми оттенками радуги шелковых плащей, расшитых броскими родовыми гербами, рябило в глазах.

Сидевший напротив Рауля двадцатилетний красавец Рай, не преминувший в очередной раз принарядиться в модный бархатный камзол, бурно жестикулируя, явно пытался поведать Монвалану о чем-то очень интересном. Но из-за стоявшего под гулкими сводами непрерывного рокота возбужденных голосов почти ничего нельзя было разобрать.

Громко стукнув тяжелым серебряным кубком о массивный из мореного дуба стол, граф призвал присутствующих к вниманию.

От рослой крепко сбитой фигуры Фуа, облаченной в легчайшие ломбардские латы, как никогда веяло силой и уверенностью.

— Потише, господа! — рыкнул он, утирая платком пот с раскрасневшегося лица. — Вы прибыли сюда не для того, чтобы поделиться друг с дружкой последними сплетнями. К вам хочет обратится старинный друг моего дома, а ныне мой гость, единственно подлинный властитель Тулузы, Раймон. Иных самозваных виконтов и графов, целуй они папе крест хоть до скончания века, я не знаю и знать не хочу! — проревел Фуа, явно имея в виду Симона де Монфора.

Командиры отрядов южан приветствовали его слова одобрительными возгласами.

Тряхнув пепельными кудрями, Раймон поднялся с резного кресла. Контрастируя с громоподобным баритоном друга, речь его более всего напоминала журчание холодного горного ручья.

— Час пробил, доблестные рыцари, — промолвил он, пригубив из украшенной гранеными рубинами чаши. — Пришла пора позабыть о прежних распрях и расколе в наших рядах. Только в единстве наша сила, а поодиночке нас непременно всех перебьют. Постигшая меня участь может стать участью каждого из вас. Северяне сражаются отнюдь не за веру. Они завидуют нашему богатству и жаждут наших земель. Так преподадим же врагу достойный урок. Хватит показывать спину солдатам де Монфора! Расплата близка!

Сын короля Педро, юный Хуан, приподнялся с места, упираясь руками в стол.

— Рыцари Арагона к вашим услугам, сударь. Только скажите, когда и где, и мы нанесем смертельный удар бешеному зверю. Монфор заплатит кровью за смерть моего отца.

— Для того я и собрал вас здесь, — вмешался Фуа, — У Раймона Тулузского есть для вас хорошие новости.

Благородный Раймон сообщил Совету о том, что де Монфор отбыл из Тулузы, оставив в городе небольшой гарнизон под командованием своего сына Ги. Судя по всему новоиспеченный виконт почивал на лаврах своих побед, не ожидая сколь-либо существенного сопротивления. Об обстановке в городе рассказал военный советник графа Тулузского Рауль де Монвалан. Небесно-голубыми, как крыло сойки, глазами он обвел лица сидевших за столом командиров.

— Верные мне люди докладывают, — начал он, не забыв поклониться своему сюзерену, — горожане не в силах более терпеть притеснения захватчиков. Поставленный де Монфором епископ Фульке совместно с фанатиком Домиником Гузманом своими пламенными призывами провоцируют погромы в катарских кварталах, а пьяная солдатня не разбирает, кто еретик, а кто добрый католик. Наместник Симона, Ги, обложил наших подданных непосильными податями. Доведенные до последней степени отчаянья, они решились на восстание и просят нас протянуть им руку помощи. Точнее, не просят, а умоляют. В условленный день и час тулузцы, перебив оставленную де Монфором стражу, откроют нам главные городские ворота. Было бы глупо не воспользоваться такой возможностью ради того, чтобы вернуть то, что принадлежит нам по праву. Второй такой возможности у нас вполне может и не быть, — закончил он свою речь, жадно припадая к кубку с крепким гасконским.

— Я предлагаю следующее, — подытожил, сверкнув глазами Раймон. — В установленное время, под покровом ночи, мы со всех сторон окружим город. Арагонская конница хлынет в открытые ворота. За ней последуют мои отряды и рыцари Фуа. А дальше — как рассудит Бог. Хоть численный перевес и на нашей стороне, противника недооценивать нельзя. Я знаю, что многие из вас считают меня трусом, — перевел он испытующий взгляд на сидевшего от него по правую руку графа Фуа, — но показное геройство не всегда приводит к победе. Помните о печальной судьбе короля Педро, — сказав это, он подставил кубок прислуживавшему за столом оруженосцу. — О точном времени похода на Тулузу будет объявлено непосредственно перед ним. Неожиданность — вот залог успеха. Мы застанем врага врасплох. С нами Бог, но мы защищаем свою землю!

«Какой именно Бог?» — подумал про себя Рауль, многозначительно переглянувшись с Раем.

— Надеюсь, Фульке и Доминик еще не успели отправить на костер всех тулузских шлюх, — как всегда не к месту заметил жизнелюб Фуа, и громкий смех понимавших южный диалект арагонцев на мгновение заглушил лязг доспехов покидавших Совет рыцарей.

Рауль уже знал, что не успеет еще догореть до середины новая свеча, как будет объявлен общий сбор, а потому решил не прощаться с Гильомом, предоставленным заботам замковой челяди.

Тусклый свет луны серебрил поросшую пыльной травой равнину, над которой вздымались белые стены Тулузы. По окружавшим город полям бесшумно растекались сотни конных рыцарей, копыта и сбруя их лошадей были плотно обмотаны холстиной. Прикрывая плащами металлические панцири, они старались по возможности лишний раз не бряцать оружием. В низинах затаилась пехота. Все с нетерпением ожидали условного знака.

— Смотрите, — прошептал Рауль, придерживая добытого под Мюре коня, которого по старой привычке продолжал звать Фовелем. На прясле стены в непосредственной близости от проездной башни главных городских ворот запылал зажженный кем-то факел.

Ночное безмолвие прервали истошные крики и отдаленный стук мечей. Над просторной равниной поплыл до боли грустный жалобный звон одинокого колокола.

Мир и Жиль, взяв копья наперевес, поспешили поднять щиты.

— За Монвалан! — махнул рукою Рауль, и его отряд поскакал туда, где, ощетинившись пиками, уже строилась в боевой порядок арагонская конница.

Когда они приблизились к крепости, главные ворота уже были распахнуты, а их проем устилали трупы перебитой стражи де Монфора. На забрызганных кровью плащах в предрассветной мгле отчетливо чернели нашитые кресты.

Рауль надел шлем и, пришпорив коня, ринулся в узкий проезд, выходивший на главную городскую улицу. Мир и Жиль еле поспевали за ним. Похоже, противник был совершенно не готов к подобному развитию событий. На пути монваланского отряда то и дело попадались охваченные паникой полураздетые сонные крестоносцы, падавшие под ударами безжалостных мечей и копий. Восставшие горожане били северян всем, что попадалось под руку. В ход шли дубины, колья, ухваты, косы и плотницкие топоры. Тяжелые цепы довершали кровавый обмолот. Во время взятия Тулузы Раулю так и не представилась возможность воспользоваться своим новым испанским клинком. Надменный де Монфор оставил столь малочисленный гарнизон, что первой волне вошедших в город арагонцев удалось перебить его буквально в мгновение ока. Тулузцы тоже не остались в долгу. Они выволакивали из домов не успевших нацепить мечи оккупантов, рубили ноги лошадям христовых воинов.

К рассвету все было кончено, и только кровь, запекшаяся на булыжных мостовых, говорила о ночном побоище. Раймон Тулузский вместе с молодым наследником с триумфом возвращались в свой стольный град. Их подданные встречали долгожданных освободителей радостными криками, бросая цветы под копыта графского коня. Город полностью перешел под контроль союзной армии южан.

Как позже выяснилось, наместник Симона де Монфора, его средний сын Ги, не избежал судьбы своих воинов. В самый разгар сечи он попытался покинуть город. Однако метко брошенное арагонское копье пронзило его навылет почти у самых ворот.

Правда, епископа Фульке и предводителя странствующих монахов Доминика Гузмана никто не тронул. Как только их огненные проповеди остались без весомой поддержки острых мечей крестоносцев, они сами поспешили ретироваться из Тулузы.


* * *

Солнечные блики, проникая сквозь узкие стрельчатые окна, играли на мозаичном полу молитвенного дома катаров в цитадели Совершенных в Кордесе. Перфекти не случайно выбрали для строительства своего форта неприступную вершину, у подножия которой ютилось небольшое селение. Само дробление церкви Света на простых верующих, которым позволялось многое, и избранных аскетов, полностью отрицавших материальный мир, предполагало совершенную изолированность последних от суетной жизни.

Здесь, за высокими каменными стенами Кордесской крепости, возведенной вдали от проторенных дорог и крупных городов, перфекти могли не опасаться, что кто-либо нарушит их глубокий душевный покой, прервав размеренное течение, наполненное духовными исканиями Бытия.

Распростертая на холодном камне Клер с благоговением взирала на как бы парящий в воздухе покрытый яркой росписью купол катарского храма. Сочно-зеленый растительный орнамент чередовался с алыми и бронзовыми окружностями, заключавшими в себе символы всепобеждающего Света — золотых голубей.

Одетая в простое темно-синее рубище Клер неподвижно лежала на полу. Ее руки были скрещены на груди. Клобук скрывал прежде великолепные волосы, оставляя открытым мертвенно-бледное лицо с бескровными губами.

Ее окружали шестеро бородатых перфекти с раскрытыми молитвенниками в руках. В изголовье стоял облаченный в фиолетовую мантию епископ катаров Альби Поль Нисет. Он лично отправлял обряд консоламентума.

Случай и впрямь был из ряда вон выходящий. Одна из верующих изъявила искреннее желание пополнить ряды Совершенных, а потому присутствие на церемонии пастыря Света было обязательным. Обычно духовное зрение открывалось у приверженцев жестоко преследуемого Римом учения лишь во время тяжелой болезни или на смертном одре. Но чтобы еще относительно молодая женщина отказывалась от земных благ будучи в полном здравии и при непомрачненном рассудке? Нет, с подобным епископу Альби еще ни разу не приходилось сталкиваться на своем веку.

«Зеленые, как бы наполненные внутренним светом глаза, весьма благородная внешность, — рассуждал про себя Нисет. — Наверняка дворянка из образованных. Ловцы душ, рьяно приверженные Учению о Едином Свете и при этом обладающие даром Красноречия, весьма ценное приобретение для нашей церкви. Из нее получится отличная проповедница». Погладив окладистую бороду, Нисет, как и предполагало того таинство, громко спросил крестообразно простертую катарку:

— Как зовут тебя, дочь Света?

— Клер из Ажене, — не мигая ответила она.

— Признаешь ли ты, Клер, что человек чужд тленному миру, в котором правит зло?

— Да, Совершеннейший.

— Согласна ли ты с тем, что добрая по природе своей Душа Человеческая томится в темнице мирской суеты и алчет единения с Божеством, которое есть Свет?

— Согласна.

— Клянешься ли ты впредь соблюдать суровый пост, умерщвляя свою грешную плоть и полностью отказаться от употребления в пищу мяса?

— Да.

— Дочь Света, а уверена ли ты, что более никогда уже не вступишь в плотскую связь с мужчиной?

— Уверена, более никогда, — прошептала, облизывая пересохшие губы Клер.

— Готова ли ты, дочь Света, полностью отречься от порочного мира, которым правит Князь Тьмы?

— Готова.

При этих словах присутствующие на церемонии перфекти стали нараспев читать отходные молитвы.

Позже епископ задавал ей вопросы совершенно иного толка, но Клер отвечала на них чисто машинально.

Завороженная зрелищем парящих под куполом золотых птиц, она уже уносилась в недоступные простым смертным высоты. Душа ее, став частичкой ласкового солнца, внимала волшебному пению божественной музыки сфер. Потом ей пришлось вслух отвергнуть Святую Троицу, признав, что Иисус был простым ангелом, а его земные страдания и смерть — чистейшей воды иллюзия. Она предала проклятию католическую церковь во главе с папой за ее продажность и преданность мирским интересам, трижды заверив Нисета в том, что будет твердо следовать по пути Совершенных.

Как только таинство посвящения свершилось, Нисет торжественно объявил крещенную Светом добрую катарку Клер из Ажене одной из «избранных». Отныне к ней обращались не иначе как «перфекти Клер».

ГЛАВА 31

Монсегюр, горы Арьежа, 1218 г.

Июль стоял в зените. Над цветущими лугами предгорий Пиренеев кружили мириады разноцветных бабочек. На вершине неприступной скалы в горячем мареве дрожали призрачные очертания Монсегюрской цитадели. По узкой тропе, поднимавшейся вверх, по крутому поросшему редким сосняком склону ехал конный рыцарь. Его боевую кольчугу покрывал бело-красный плащ тамплиера, стальной шлем болтался на луке седла. Люк де Безье с удовольствием вдыхал чистый горный воздух, напоенный ароматом хвои.

Вот и знакомая роща, в просветах смолистых стволов уже можно было разглядеть скромную прилепившуюся к краю горы хижину. У ее крыльца паслись лениво пощипывающие траву лошади.

Тамплиер спешился и, привязав верного Росина к растущей вблизи постройки яблоне, вошел в дом.

— Дядя Люк приехал, — обрадовалась поспешившая на руки рыцаря малышка Магда.

— Ой, какая ты тяжелая, — искренне удивился Люк, соскучившийся по дочери Брижит. — Как ты вымахала, прямо совсем взрослая, — добавил он, опуская девочку на пол. Прелестное златокудрое дитя боязливо потрогало стальную кольчугу рыцаря. Взгляд чистых светло-серых глаз горел неподдельным любопытством.

— Ты вовремя приехал, сынок, — приветствовал тамплиера сидевший за столом Кретьен. — Мы как раз собирались в Монсегюр.

Находившийся по правую руку от Кретьена седобородый Матье, учтиво поклонившись нежданному гостю, любовно погладил окованный медью переплет лежавшего на столе манускрипта.

Оторвавшаяся от стряпни Брижит обняла кузена, поцеловав его в небритую щеку.

— Присаживайся, Люк. Мы тут как раз собрались посидеть на дорожку, — промолвила двоюродная сестра. — Сегодня мы провожаем Магду на учение в Монсегюр.

Рыцарь, звеня кольчугой, присел на предложенный ему грубо сколоченный табурет и взял из рук Брижит деревянную чашку с разбавленным водой сухим вином.

— Думаю, отец и Матье будут ей хорошими наставниками, — заметил Люк, осушив чашу до дна.

— Несомненно, — ответила его кузина, садясь за стол рядом с ним. По правде говоря, ей было тяжело расставаться с дочкой. Но что поделаешь. Всем тем, чему когда-то учила Брижит мать, — навыками целительства и управлению магическим даром — Магда уже владела. Оставалось научить ее счету, грамоте и всей мудрости мира, сокрытой в книгах Матье.

— Уверен, наша девочка изберет праведный путь Света, — пророкотал певучим баритоном Кретьен.

— Тут я с тобой готова поспорить, дядя, — не согласилась Брижит, поправляя браслет, стягивающий широкий рукав платья. — Девочка сама разберется, какую именно дорогу выбрать ей в жизни. Ее род много древнее катарской веры, а вечная цепочка дочерей крови христовой не должна прерваться. Магде вовсе не обязательно скрываться от мира за высокими стенами. Ведь ее бабушка, да пребудет ее душа в Едином Свете, вела жизнь обычной земной женщины и даже была замужем за твоим братом.

— Знаю, знаю, — проворчал Кретьен. — Все вы — наследницы Магдалины — поклоняетесь живительным силам природы.

— К чему этот спор, — не выдержал теребивший седой ус ученый книжник. — У девочки сегодня праздник. Перед ней открывается широкая дорога знаний.

— Я счастлив, что дожил до этого дня, — улыбнулся своею чистой улыбкой кузен Брижит. — Маленькая Магда начинает большую жизнь. И это просто здорово, что в наши жестокие времена есть место для простых человеческих радостей.

Не обращая внимания на разговоры взрослых, возившаяся на полу с соломенной куклой Магда вцепилась в юбку Брижит.

— Мамочка, я буду очень по тебе скучать.

— Ничего, солнышко, я буду тебя часто навещать. К тому же с тобой остаются дядя Кретьен и дедушка Матье. С ними я за тебя спокойна.

Люк перевел взгляд на изуродованную руку Матье, покоившуюся на почерневшем от времени окладе древней рукописи.

— Я, в общем-то, к тебе, Матье. Магистр ордена интересуется, как у тебя дела с переводом доставленного из Святой Земли манускрипта?

Раскрыв книгу, старик аккуратно разгладил склеенный из папируса лист.

— Скоро закончу. Это коптский список непризнанного официальной церковью Евангелия от Марии. Вот послушайте. А вам, Брижит и Магда, это должно быть особенно интересно. Ведь это слова основательницы вашего Рода, историю которого я намерен вскорости написать.

Сощурившись, Матье стал разбирать выцветшие письмена.

— «Я, — сказала Мария, — нараспев прочитал он, — созерцала Господа в видении и сказала ему об этом. И ответил он: «Блаженна ты, ибо не дрогнула при виде меня. Ибо где Ум, там и Сокровище». Я сказала ему: «Господи, теперь скажи: тот, кто созерцает видение, он созерцает Душой или Духом?» И Спаситель ответил мне: «Не Духом и не Душою созерцают видения, а Умом, который между». Ну что вы об этом скажете? — обратился ученый грек к сидевшим за столом.

— У меня нет никакого сомнения, что такое могла сказать лишь основательница нашего рода, — промолвила после небольшой паузы Брижит.

— Ну что ж, пора в путь, — вернул их к действительности колоритный баритон Кретьена. — Сынок, ты поедешь с нами?

— Да нет, — тяжело вздохнул тамплиер, — сегодня же мне надо срочно отправляться в Тулузу. Важные известия для графа Раймона.

— Что-нибудь серьезное? — помрачнел отец Люка.

— Ерунда, — махнул рукою рыцарь.

— Да что вы все о делах, — возмутилась Брижит. — Девочку в школу отправляют. Давайте посидим на дорожку, — сказав это, она посадила Магду на колени, плотно прижав ее к себе.

Все замолчали. Брижит задумчиво смотрела на лица близких, и слезы умиления невольно наворачивались на ее глаза.

— Знаете, — с придыханием прошептала она. — Это, как в Священном писании. Там есть притча о двух странниках, что вечеряли вместе за убогим столом. Оба они искали Иисуса, а судьба свела их лишь на один вечер за ужином. И не знали они, что ищут того, кто есть третий меж ними. Любовь. Доброта. Человеколюбие. Боже мой, в какие нелепые и страшные времена мы живем.

Поцеловав на прощание дочку, она опустила ее с колен и, взяв за руку, повела во двор. Мужчины вышли вслед за ней.

— А ты, Брижит, с нами не езди. Что толку лишний раз душу травить, — бросил садившийся на коня Кретьен. — Лучше накорми как следует Люка. Пусть он хоть немного отдохнет перед дальней дорогой.

— Не скучай без меня, солнышко, — промолвила Брижит, подсаживая дочку на седло впереди дяди. Матье уже убрал свой бесценный манускрипт в переметную суму. Кретьен взял в руки поводья, и они не спеша тронулись в сторону призрачных очертаний величественно вздымавшегося над округой замка.

Когда они удалились настолько, что не стало слышно цокота копыт, тамплиер повернулся к кузине.

— У меня есть для тебя важные новости.

— Я знаю, — ответила Брижит. — Последнее время меня все чаще посещают видения о Рауле. Я постоянно думаю о нем. Как он там? Удалось ли ему хоть что-либо узнать о судьбе своей несчастной супруги и матери?

— Нет, — ответил, присаживаясь на крыльцо Люк. — Он сейчас в Тулузе. Обстановка более чем напряженная. Приор цитадели тамплиеров в Безу передал мне на словах устное послание для графа Раймона. Дело в том, что Симон де Монфор собрал огромную армию и в настоящее время движется к Тулузе. Лжевиконт намерен взять город в длительную осаду, и я должен предупредить графа о скором приближении крестоносцев.

Чистые глаза Брижит на мгновение подернулись туманной поволокой. Казалось, она уже совсем не следит за рассказом своего кузена. Ее внутреннему взору уже представал Рауль. Одетый в боевые доспехи, он стоял на высокой крепостной стене, опираясь рукой на выщербленный, сложенный из тонкого кирпича зубец. Забрало украшенного желтыми перьями шлема было открыто. Прикрываясь щитом (черные полосы на золотом фоне), Монвалан вглядывался в клубившуюся дымами даль. В следующую секунду видение померкло, уступив место разнообразным картинам, сменявшим друг друга со все более убыстрявшейся скоростью. Брижит увидела двух рыцарей. Первый, постарше, восседал на ослепительно-белом мощном боевом коне, бьющем от нетерпения копытом. Второй, спешившийся латник лет двадцати, не более, протягивал первому какой-то непонятный предмет. Брижит никак не удавалось разглядеть, что же это такое. Она постаралась максимально напрячь свое духовное зрение и поняла, что это какое-то сложное, тускло отливающее металлом оружие. Так и есть. Боевой арбалет. Всадник схватил тяжелое оружие в свои огромные лапищи и спешно прицелился. Арбалет в его руках больше всего напоминал детскую игрушку. То, как он пользовался этим оружием, выдавало недюжинный боевой опыт и сноровку рыцаря. В поле зрения Брижит попал висевший на боку белой лошади щит. Черный лев с раздвоенным хвостом грозил с него врагам христовой церкви. Брижит посмотрела туда, куда был нацелен арбалет, и увидела стоявшего на забрале стены Рауля.

— Да я смотрю, ты меня совсем не слушаешь, — вернул ее к действительности усталый голос Люка де Безье.

— Нет, нет, — улыбнулась Брижит. Ей вовсе не хотелось рассказывать кузену о своем внезапном видении. — Так ты говоришь, Рауль сейчас в Тулузе? — спросила она тамплиера, тяжело вздохнув. Ее лицо заметно посерьезнело. Казалось, она обдумывает принятие какого-то крайне судьбоносного для себя решения.

— Да, — ответил Люк. — В качестве военного советника графа Раймона он готовит крепость Тулузы к возможной обороне.

— А знаешь, — неторопливо нараспев промолвила Брижит, зачарованно вглядываясь в узкую полоску света на горизонте, — я поеду в Тулузу вместе с тобой.

— Уверен, что ты, как всегда, поступаешь правильно, — кротко улыбнулся Люк, убирая с лица опустившуюся на глаза льняную прядь.

Уже смеркалось, когда они подъехали к дому, принадлежавшему общине храмовников, что стоял на самой окраине большого города. Оставив коня на попечение проживавших здесь тамплиеров, Люк незамедлительно отправился во дворец Раймона, чтобы срочно сообщить переданные ему приором важные известия. Мир, прервав чистку собственного боевого оружия, самолично вызвался проводить Брижит к своему господину.

Похоже, плохие новости летят куда быстрее скорых гонцов. Тулуза, словно догадываясь о близком наступлении полчищ де Монфора, активно готовилась к отражению очередного натиска незваных гостей с Севера. По узким мощенным булыжником улочкам, звеня кольчугами, проходили верные графу Раймону отряды. Одетые в дорогие латы, командиры-арагонцы спешно отдавали какие-то короткие приказы на своем гортанном наречии. По пути следования Миру и Брижит не раз попадались трубившие в рога герольды, зычно зазывавшие мирных горожан немедля вступать в ряды ополчения.

Они нашли Рауля на стенах крепости, где он командовал установкой срочно доставленных из Италии мощных баллист и катапульт.

— Госпожа приехала издалека, чтобы поговорить с вами по важному делу, — учтиво поклонившись, обратился к Монвалану его верный оруженосец.

При виде той, кого он никак не ожидал встретить в подобном месте и при таких обстоятельствах, Рауль просто остолбенел.

«О, как он возмужал», — с грустью подумала Брижит, лаская взглядом рано постаревшее от невзгод и забот осунувшееся лицо столь близкого ей мужчины. Если бы не цвет его великолепных волос, седина, посеребрившая виски Рауля, была бы куда заметнее. А ведь ему еще нет и тридцати трех.

— Жиль, — махнув полою красного плаща, обратился Рауль к стоявшему неподалеку лысоватому рыцарю. — Остаешься здесь за главного, а я пока ненадолго отойду побеседовать с госпожой.

Кивнув с пониманием Монвалану, Жиль принялся помогать воинам вытаскивать на стену тяжелое метательное орудие.

— Я очень рад видеть тебя, Брижит, — торопливо проговорил Рауль, когда они спустились со стены на примыкавшую к ней торговую площадь. — Но, видит Бог, у меня совершенно нет времени. Высланный нами дозор уже доложил о приближении армии де Монфора. К рассвету вражеские полки уже будут стоять у врат Тулузы. На нас движутся самые отборные полки северян, наемники из Англии и Германии. Крестоносцам нет числа. Граф поручил мне руководить обороной этого участка крепости, и мы должны встретить врага во всеоружии. Так что, боюсь, в эту тревожную ночь мне так и не придется сомкнуть глаз до самого утра.

Стемнело, и на черном бархате небес высыпали крупные южные звезды. Тонкий серебряный серп луны, частично закрытый клочьями рваных облаков, озарял мертвенно-бледным светом пустынную в этот час площадь. Не говоря ни слова, Брижит порывисто прижалась к Монвалану, обвив тонкими руками его крепкое облаченное в холодную сталь кольчуги мускулистое тело. Ее сотрясали приглушенные всхлипы. С трудом удерживая себя от того, чтобы не разрыдаться в открытую, она перешла на жаркий шепот.

— Как же я по тебе стосковалась, родной мой. Я не могу без тебя. Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится, — говорила она, покрывая поцелуями его глаза, лоб, нос, губы и небритые щеки. Для этого Брижит пришлось встать на цыпочки, и Рауль не удержался от того, чтобы не заключать в объятия ее дивный, волнующий стан. Нащупав пальцами тугую черную косу, он все сильнее обнимал самую желанную для себя на свете женщину.

— Дорогая моя, — промолвил он, жадно припадая к мягким губам Брижит. — Я прекрасно тебя понимаю, жестокая судьба свела нас отнюдь не в лучшие времена для меня и моей отчизны. Но я обязан тебе слишком многим. Ты уже столько раз спасала меня от верной гибели. Но, Брижит, пойми, сейчас Долг для меня прежде всего. Долг перед сюзереном и безвинно пострадавшими подданными. И потом, я просто обязан отомстить де Монфору за своих близких.

— Ты не должен себя ни в чем винить, — успокаивала Рауля Брижит, гладя его так когда-то ей полюбившиеся волосы. — Просто так сложились роковые для твоей жизни обстоятельства. У каждого в этом мире свой особый, не похожий на другие путь, а тебе выпала дорога нелегкая. Но, поверь мне, дорогой мой человек. Впереди тебя еще обязательно встретит радость. Ты же знаешь, что по наследству мне достался дар ясновидения, и можешь ни на йоту не сомневаться в том, что сейчас я говорю тебе сущую правду. И не кори себя за бессилие, — продолжила она, сглатывая подкативший к горлу ком. — Имя Монфору — легион. Но ты ведь не библейский Давид, чтобы одолеть великана Голиафа в одиночку. Победить окончательно зарвавшихся крестоносцев можно будет только совместными усилиями очень многих людей. И помни о том, что упоенный триумфом побед враг теряет столь ценимые на войне Бдительность и Осторожность.

— Что с нашей девочкой? — пролил холодной воды на горячий поток ее красноречия Рауль. — Почему я не вижу с тобою Магды?

— Нашей дочери уже шесть, — ответила Брижит, перебирая выбившиеся на лоб прядки. — И я очень хочу, чтобы она у нас выросла женщиной всесторонне образованной. А потому, посовещавшись с близкими, я решила отдать ее на воспитание в Монсегюр. Там она научится не только письму и счету. Там ей раскроют свой потаенный смысл книги, наполненные мудростью веков… Да и мне спокойней, — немного помолчав продолжила Брижит, — когда в такие страшные времена девочку будут хранить неприступные стены отдаленной горной твердыни. Пусть теперь Кретьен и Матье заботятся о ней так, как когда-то заботились обо мне и моей покойной матери. Лично я, — устало улыбнулась наследница древней мудрости, — уже давно устала от их утомительной опеки. Видно пришла пора, Рауль, начинать свою собственную самостоятельную жизнь.

— А твои родные догадываются о том, кто настоящий отец Магды? — спросил напрямую Рауль, крепко сжимая в ладонях узкие плечи Брижит.

— Да. Но ведь это был мой собственный выбор. К тому же, как тебе известно, мой дядя — убежденный катар и по возможности старается не задавать лишних вопросов на эту тему.

На мгновение Брижит призадумалась. Ее ясные, чарующие глаза испускали мягкий внутренний свет.

— Матье куда более терпим, — продолжала она. — Он понимает, что род Магдалины не имеет права пресечься. А вот Люк, красавец Люк. — Легкая усмешка тронула ее точеные губы. — Мне кажется, он втайне желает, чтобы мы с тобою когда-нибудь стали жить одной семьей.

— Все возможно, — вздохнул, отстраняясь от Брижит, Монвалан. — Но до тех пор, пока окончательно не прояснится судьба несчастной Клер, равно как и участь моей бедной матери, мне трудно сказать тебе хоть что-то определенное.

— Да я ничего от тебя и не требую, — нежные пальцы Брижит прикоснулись к его мозолистой, загрубевшей от меча ладони. — Для меня самое главное, — вкрадчиво прошептала она, опуская глаза, — чтобы ты оставался живым и чтобы я хотя бы иногда имела возможность тебя видеть.

— Прости, — глухо промолвил Монвалан, целуя ее тонкие прозрачные пальцы. — Но мне пора на крепость. Мы должны достойно встретить проклятого де Монфора.

Теребя подаренный ей много лет тому назад амулет, Брижит как бы невзначай, заметила:

— Я переночую здесь, в доме тамплиеров, а к восходу солнца взойду на городские стены, чтобы быть рядом с тобой.

— Зачем подвергать себя такому риску? — искренне удивился Рауль.

— Я боюсь только за тебя, — горячо зашептала Брижит. — И знаю точно, что завтра должна быть рядом. Ты уже, наверное, заметил, я всегда прихожу к тебе на помощь в тяжелый час, — вымученно улыбнулась повелительница его самых откровенных снов.

— Просто не знаю, что бы я без тебя делал, — повернувшись, Рауль направился к устроенному в стене арочному углублению. Устроенная в нем неприметная винтовая лестница выводила на верх крепости. Его новые латы при каждом шаге отчетливо звенели в ночной тиши. Уже на полпути он внезапно остановился и посмотрел назад. Брижит продолжала неподвижно стоять на пустынной в этот час площади.

— До рассвета! — крикнул ей на прощание Рауль, прежде чем окончательно слиться со вступившей в свои права ночью.

— До рассвета, — эхом прошептала Брижит вслед удалявшемуся любимому. — Рауль, постой, — внезапно воскликнула она, перебросив через плечо полу грубого домотканого шерстяного плаща. Кольчужный подшлемник Монвалана тускло блеснул в призрачном свете луны. — А как же Гильом? На чье попечение ты оставил мальчика? — спросила, подбегая к Раулю, Брижит.

— С ним все нормально. Он во дворце Раймона.

С Гильомом и впрямь все было в порядке. Ему уже исполнилось девять, и сын графа Тулузского Рай сделал его пажом своей нареченной невесты Хуаны де Фуа. Со временем ему предстояло стать оруженосцем молодого наследника. А пока он обитал во дворце и был представлен заботам многочисленных слуг и придворных Раймона.

— Думаю, со временем его ждет блестящая карьера знатного рыцаря. Он ведь об этом с самого детства мечтал, — рассказывал Рауль, которому так не хотелось сейчас расставаться с Брижит.

— Ничто не сможет заменить ему материнской ласки, — с грустью заметила она.

— Знаю, мальчик до сих пор надеется обрести свою родную мать, — в голосе Монвалана почувствовалось ожесточение. До сих пор ему было больно говорить о Клер.

— Надейся на лучшее, — шепнула Брижит, набрасывая на голову темный капюшон странствующей пилигримки. — Утро вечера мудренее.

— Будь что будет, — вздохнул обреченно Рауль, и они направились в противоположные стороны, чтобы при первых проблесках зари вновь встретиться на древних стенах Тулузы.

Душный мрак южной ночи уже давно окутал узкие улочки и белокаменную вязь тесно прилепившихся строений. Удивительную, наполненную мерным пением цикад напряженную тишину то и дело прерывали хриплые окрики обходящих город дозоров. Мирные горожане беспокойно ворочались в своих постелях, еще не зная, какую судьбу им уготовит завтра. Ущербная луна безразлично взирала на ощетинившуюся громадами метательных машин крепость.

ГЛАВА 32

Тулуза, июль 1218 г.

Еще до восхода солнца Брижит взошла на стены Тулузы. Укутавшийся в красный плащ Рауль еще дремал, прислонившись головой к кирпичной амбразуре. Вооруженные до зубов рыцари мерили шагами верхнюю площадку крепости, пристально всматриваясь в клубящуюся дымными белесыми туманами даль.

Ополченцы уже успели развести костры и сейчас варили смолу, готовясь опорожнить наполненные доверху гигантские котлы на головы непрошеных гостей в случае, если северяне рискнут пойти на скорый приступ. Лучники и арбалетчики неторопливо проверяли готовность своего оружия к бою. Прихватив, что потяжелее, мирные жители высыпали на стены, чтобы постоять за родную Тулузу и в очередной раз посрамить гордых нормандцев. Среди них было немало детей и женщин, а потому никто не обратил внимание на появившуюся в рядах готовившихся к обороне горожан скромную странницу.

— Вставай, Рауль, — коснулась она рукой лица еще не окончательно проснувшегося Монвалана. — Твой враг уже у врат стольного града Раймона!

Рауль тотчас же вскочил на ноги, спешно протирая глаза и инстинктивно хватаясь за рукоять висевшего на поясе меча. Прикрыв себя до подбородка новым щитом, украшенным фамильным гербом, он вышел на неприкрытое зубцами, незащищенное пространство прясла стены. То что он оттуда увидел, невольно заставило его содрогнуться.

— Скорее подкатывайте сюда мощную баллисту! — скомандовал он, обращаясь к своему верному адъютанту Жилю.

Представшее глазам Рауля зрелище поражало своим грозным величием. До самого подсвеченного рдяным огнем первых лучей зари горизонта окружавшую Тулузу равнину покрыли разноцветные шатры крестоносцев.

Скрип многочисленных повозок и громкий топот лошадиных копыт сливались в сплошной устрашающий рокот. Разведенные северянами костры мерцали в предрассветной мгле подобно тысячам погребальных свечей. Вторя мыслям Рауля, гулко забил тревожный колокол тулузского собора.

Всегда отличавшийся своей безудержной храбростью Симон де Монфор приблизился к городским стенам во главе небольшого разведывательного отряда. Явно любуясь собой, он гарцевал на великолепной ослепительно-белой лошади. Пурпурный плащ виконта развевался за его плечами, а покрытую дорогим ломбардским панцирем грудь прикрывал помеченный эмблемой крестоносцев щит со вставшим на дыбы львом. В правой руке командующего было золоченое копье с покрытым итальянской краской алым рябиновым древком.

Рядом с де Монфором ехал его старший сын, наследник нового властителя Юга, доблестный рыцарь Амори. С годами он превратился в точную копию отца. Такой же рослый, мускулистый и широкоплечий. За время войны он уже успел поднабраться боевого опыта, и теперь в вопросах тактики Симон мог доверять ему, как самому себе.

Трусливый толстяк Сито на сей раз предпочел остаться в шатре, и потому среди высланной к крепости депутации был лишь один представитель римской церкви. Домашний капеллан де Монфора, настоятель Бернар, еле поспевал за гремевшими доспехами рыцарями на своей убогонькой лошаденке.

Зорким взглядом Симон проследил за траекторией падения пущенного со стены тяжелого камня. Похлопав перчаткой по золоченой рукояти дорогого меча, де Монфор с самодовольным видом обратился к Амори:

— А ты помнишь Безье, сынок? Что я тогда тебе говорил?

— То, что они совершенно не умеют пользоваться метательными машинами, сир, — четко по-военному ответствовал Амори, водружавший на голову шлем.

— Правильно, дорогой. Видишь, какой недолет. Эти южане — просто сущие дети, — презрительно хмыкнул барон. — Никакого представления о военном искусстве. О, как же мне надоел этот с потрохами продавшийся испанцам жалкий сброд. Пора их как следует проучить. Что ты мне на это скажешь, сын?

— Кровь моего брата вопиет об отмщении, — процедил сквозь зубы отпустивший поводья рыцарь.

— Верно, — прохрипел де Монфор. — За смерть Ги они нам обязательно ответят. — А что думает по этому поводу наша святая церковь? — спросил Симон, поворачиваясь к трусовато потупившему свои черные, как обсидиан, глава отцу Бернару.

— Безбожные последователи богомерзкого Павликия, — поспешил осенить себя крестным знамением капеллан, — окопались в этом бастионе греха. Погрязшая в ереси Тулуза подобно библейским Содому и Гоморре должна быть предана очистительному огню.

— И мечу, — перебил священника де Монфор, любуясь извлеченным из ножен остро наточенным клинком. — На сей раз мы не станем разбирать, кто еретик, а кто добрый католик. На мой взгляд, — вкрадчиво заявил барон, убирая оружие в ножны, — все тулузцы — отпетые язычники, и каждого из них должна постигнуть божья кара.

— Вне всякого сомнения, — склонилась в почтительном поклоне гладко выбритая тонзура Бернара. — Ведь сам Господь Бог избрал вас, виконт, дабы обрушить свой гнев на головы неисправимых грешников. — Перебирая висевшие на запястье четки, Бернар попытался вспомнить подходящую цитату из Евангелия. — Христос сказал: «Не Мир Я вам принес, но Меч». И Меч Христов отныне в ваших надежных руках, господин де Монфор. Так что поступайте, как считаете нужным. Своими победоносными походами вы давно уже искупили все мелкие прегрешения перед Господом.

— Знаем мы твоего Бога, — простодушно рассмеялся Симон, обводя внимательным взглядом поднимавшиеся впереди белые стены. — А приготовились они как следует, — холодно заметил он. — Чего там только нет. Ну да и ладно. Теперь я готов хоть три года держать Тулузу в осаде. А когда эти трусливые горлопаны начнут пожирать друг друга от голода, граф Раймон сам вынесет мне ключи от городских ворот.

Симон знал, о чем говорит. Деньги папы и собранные почти со всех европейских земель наемные войска служили более чем весомым подкреплением его слов. Поразмыслив, Монфор решил, что не стоит подходить к крепости ближе. Отсюда и так все очень хорошо просматривалось. Стянув перчатку, он обратился к верному Жифару:

— Что-то давненько я не упражнялся в стрельбе. Будь добр, подай мне купленный у немцев арбалет. Тот, что с самой тугой тетивой.

Спешившийся Жифар стал рыться в громоздившейся на его тяжеловозе поклаже.

— Примите, сир, — молвил он, протягивая драгоценное оружие господину.

Натянуть столь тугую тетиву было под силу лишь самому Симону. Де Монфор, всегда гордившийся своей необычайной физической силой, не пренебрег очередной возможностью ее продемонстрировать. Как только арбалет был изготовлен к бою, самозваный властитель Юга вложил короткую в палец толщиной металлическую стрелу со стальным оперением. Единым движением мощной, вздувавшейся впечатляющими бугорками мускулов руки, он вскинул приклад самострела на плечо. Прищурившись, де Монфор стал выбирать себе подходящую цель на стенах крепости.


* * *

— А как работает катапульта? — поинтересовалась стоявшая рядом с Раулем Брижит.

— Ничего сложного, госпожа, — ответил ей почесывающий обширную плешь Жиль. — Вот на этот ворот наматывается крепкий пеньковый канат. На этом штыре он удерживается. А видите, госпожа, эту огромную ложку? В ней лежит тяжеленный камень. Когда канат рубится, снабженная огромным противовесом ложка летит вперед. Думаю, что такая машина способна метнуть здоровенный валун на расстояние не меньше чем в двести футов.

— А можно мне попробовать пустить из нее камень? — спросила Брижит. Полог черного капюшона сейчас закрывал половину ее лица.

— Отчего же нет, — глаза Жиля загорелись веселым огоньком. — И даже цель подходящая имеется. Видите, госпожа, вон тот малочисленный дозор крестоносцев, они как раз в пределах досягаемости нашего орудия. Всего-то и трудов, что этот самый канат перерубить, — почесал теперь уже свой затылок рыцарь. — Силенок-то у вас для такого хорошего дела, надеюсь, хватит. А господин Рауль по такому случаю наверняка одолжит вам свой острый меч. По-моему, давно пора попугать этих вконец зарвавшихся наглецов, — тяжело вздохнул рыцарь, повидавший на своем веку всякое. — А то разгуливают здесь, прямо как у себя дома.

Брижит уже давно не следила за тем, что говорит ей Жиль. Все ее внимание в данный момент было сосредоточено на далекой фигурке всадника, восседавшего на белом коне. «Сейчас или никогда», — подумала про себя наследница мудрости тысячелетия. Впервые ей приходилось употреблять во зло доставшийся по наследству дар жизненной силы. Но теперь ей стало как никогда ясно, что ради спасения любимого она готова пойти на все что угодно. Собрав все свои внутренние резервы, она подняла свои ясные, как родниковая вода, глаза на Рауля.

— Господин, позвольте мне воспользоваться вашим клинком?

Словно загипнотизированный, Монвалан, припав на одно колено, протянул арагонский меч повелительнице своих снов. Холодное, до дрожи леденящее лезвие было столь острым, что Брижит, сжав его в своих хрупких ладонях, моментально порезалась.

— Ну вот, — всплеснул руками Жиль, глядя на то, как медленно капают на пыльные камни капли цвета сока спелого граната.

— Ерунда, — небрежно бросила Брижит, приставляя меч к крепостному зубцу. — Сейчас все пройдет. — Легкие пальцы целительницы прикоснулись к сочащимся кровью порезам, и маленькие ранки стали тут же затягиваться прямо на глазах у остолбеневших воинов.

— Да ты просто волшебница, — воскликнул потрясенный Жиль.

Взяв рукоять меча двумя руками, Брижит изготовилась для решающего удара по удерживающему метательную часть катапульты канату.

— Надеюсь, вы правильно поставили свою машину? — спросила она у не страдавшего от недостатка опыта адъютанта Рауля.

— Позиция лучше некуда, — только и успел ответить потрясенный Жиль, когда отточенное, как бритва, лезвие, ослепительно сверкнув на солнце, обрушилось на натянутую струной веревку.

Ничего не говоря, Брижит протянула меч в простертую длань Монвалана. Теперь ее взгляд полностью сконцентрировался на летевшем к цели камне, и Рауль готов был поклясться, что в этот миг вокруг тела ее любимой стояло вполне зримое, исходящее откуда-то изнутри сияние.

Поначалу де Монфор подумал, что ему просто мерещится. Однако Симона трудно было назвать человеком, склонным к болезненным фантазиям. Фигура стоявшего на стене рыцаря, на которого он направил арбалет, и впрямь казалась ему до боли знакомой. «Быть того не может», — подумал барон. Ведь никогда прежде ему еще не приходилось видеть людей, возвращавшихся с того света. Как бы то ни было, но одолевшие было его сомнения рассеялись моментально. Симон де Монфор слишком хорошо разбирался в геральдике. На щите избранной им жертвы отчетливо просматривались черные по желтому фону полосы — фамильный герб Монваланов. Нет, нет, этого просто быть не могло, ведь изменник Рауль пал от его руки под Мюре еще пять лет тому назад. Симон не был человеком суеверным и прекрасно понимал, что ни один мертвый не может средь бела дня разгуливать по крепостной стене, потрясая оружием. И тем не менее барону стало не по себе.

— Кто бы ты ни был, хоть сам сатана, поднявшийся из глубин преисподней, сейчас мы увидим, какого цвета у тебя кровь, — злобно прошептал он, собираясь отпустить тетиву.

Закрыв глава, Брижит мысленно представляла летящий с бешеной скоростью окруженный огненным ореолом камень. Вся до последней капли сокрытая в ней жизненная сила путем чудовищного усилия воли перешла на эту холодную мертвую глыбу сглаженного тысячелетиями гранита. Став единой с камнем, она кратчайшим путем летела к давно известной цели.

Внутреннему взору провидицы вновь предстал всадник с арбалетом в руках. Исполненная презрения холодная улыбка кривила его надменный рот. Грозящий со щита лев неминуемо приближался к Брижит, закрывая собой поле зрения.

Последнее, что увидел в своей жизни Симон де Монфор, были смутные очертания женщины в темных одеждах. Нечто подобное он уже когда-то видел. Он даже успел вспомнить, когда и где — на почерневших от времени иконах поверженной Византии, в которой в молодости огнем и мечом утверждал столь дорогое папе латинское королевство. И это было последнее, о чем успел подумать прежде мало кому известный дворянин из Парижа. Невероятной силы удар выбил его из седла, оборвав стремена. Представшее его глазам на краткий миг нежно-голубое утреннее небо взорвалось горячими кровавыми брызгами, и вечная тьма окружила то, что прежде мнило себя равным богам.

Окружавшая Симона свита не сразу сообразила, что же именно произошло. Удар со свистом упавшего откуда-то сверху камня был столь устрашающ, что вздрогнула земля. Обильно смоченные черной кровью куски ломбардского панциря полетели в разные стороны так, словно это была не каленая сталь, а тончайшая яичная скорлупа. Пролетев несколько футов, вырванный из седла де Монфор рухнул в траву под жуткий треск переламывающихся костей. Быстро спешившись, Амори и Жифар бросились к неподвижно застывшему телу, теперь более всего напоминавшему груду перепачканного грязью тряпья. Павший с перешибленным крестцом белоснежный конь в смертельной агонии косил на людей белками огромных слезящихся глаз.

— Отец! — в отчаянии вздымал к небу руки Амори. — Отец мой!

— Поздно плакать, сир, — промолвил Жифар, пытаясь завернуть в попону то, что осталось от некогда грозного воителя. — Слезы в нашем деле — вещь последняя, — сухо добавил он. — Надеюсь, наш господин уже в Раю. Кончина его была хоть и мучительной, зато быстрой.

Схватив Амори за рукав легкой кольчуги, оруженосец Монфора потащил упиравшегося изо всех сил наследника к лошадям.

— Скорее, сир, иначе и нас постигнет та же участь. Видать, научились они пользоваться катапультами. А может, мастеров-итальянцев наняли, — добавил оруженосец, когда они уже перекидывали через седло завернутый в попону труп. По грубому войлоку уже успели расползтись влажные черно-бурые пятна.

Потрясенные гибелью де Монфора рыцари не сразу вспомнили об отце Бернаре. Упавший на колени священник истово молился, крестясь на крепостную стену. Он попеременно то плакал, то смеялся, а в его непроницаемо-черных глазах появился безумный огонек. «Видать, совсем бедняга со страху спятил, — решил про себя Жифар. — Но не оставлять же его здесь на верное растерзание еретикам». Схватив капеллана за капюшон коричневой рясы, оруженосец насильно усадил его на пегую кобыленку.

Пока они во весь опор неслись к лагерю, Бернар и впрямь стал заговариваться.

— Я видел ее! Видел, — монотонно повторял он, шевеля дрожащими от страха губами. — Сама дева Мария спустилась с небес, дабы спасти меня от верной гибели. Она стояла там, на стене, — рассказывал он. — И от одежд ее исходило святое сияние. Она уже являлась мне прежде, когда я был совсем юным монахом. Божья мать, благоволи мне! — восклицал он, переходя на непонятные рыцарям сумбурные латинские молитвы.

— Заткнись! — оборвал Бернара Амори, из последних сил сдерживающий себя от того, чтобы не разрыдаться. — Еще не известно, чем все это для нас может закончиться.

Сын де Монфора оказался прав. Весть о бесславной гибели надменного Симона распространилась по лагерю северян быстрее пожара в засуху. Ряды оставшихся без грозного полководца крестоносцев охватила паника. Увещевания Сито не помогали. Папскому легату так и не удалось поднять боевой дух христовых воинов. Особенно позорным для северян было то, что их непобедимый лев был сражен какой-то женщиной, пусть даже и при помощи метательной машины. С этим простые воины никак не могли смириться. Посовещавшись со своими командирами, они довольно скоро обратились в беспорядочное бегство. Сновавший между полками Бернар, утверждавший, что Тулузу хранит сама Богородица, представшая ему воочию в момент гибели бесстрашного Симона, только способствовал усилению паники.

Видя беспорядочное бегство противника, граф Раймон выслал за городские ворота арагонскую конницу, атаковавшую личный обоз де Монфора. Обозу, с которым бежала Алаи, прихватившая с собой немногочисленную челядь, детей и труп убитого супруга, тем не менее удалось уйти. Прикрывавшие его отход нормандцы были почти полностью перебиты. Трусливые наемники не пришли к ним на помощь. К вечеру от армии крестоносцев не осталось и следа.

Граф Раймон легко поднялся на стену, чтобы облобызать верного советника.

— В этом нет моей заслуги, — скромно отстранился от его объятий Рауль.

— Знаем, знаем, — улыбнулся молодой Рай, похлопывая по плечу старого товарища. — Весь город только об этом и говорит. Госпожа Брижит, отныне вы — хранительница богоспасаемой Тулузы. Да не прозвучит это кощунством, но теперь вы наша Богородица.

Брижит лишь рассмеялась в ответ, утаив от благородного господина то, что в его словах имелась немалая доля правды. Ведь она и впрямь приходилась сродни Пресвятой деве.

Тулуза тем временем ликовала. Народ пел и плясал, празднуя победу над лютым врагом. Девушки украшали головы своих любимых воинов венками из алых роз. Всеобщий восторг привел к опустошению не одного десятка винных погребов, а державшие оборону в знаменитом «мезон лупанар» шлюхи вызвались бесплатно обслужить простых ратников.

Веселая толпа вынесла Брижит и Рауля на ту же самую покрытую лепестками цветов торговую площадь, где проходила их ночная беседа. Они было хотели уйти оттуда, свернув в первую попавшуюся тихую неприметную улочку, как вдруг на их пути встал, явно чем-то встревоженный кузен Брижит.

— Прошу вас, пойдемте быстрее со мной, — в голосе Люка звучало неподдельное волнение. Оказалось, что в приют тамплиеров только что принесли смертельно раненного Жифара. Личный оруженосец бесславно погибшего де Монфора наверняка мог поведать Раулю о судьбе его близких.

— Думаю, Брижит удастся поддержать в нем жизнь хоть на какое-то время, — бросил на ходу Люк де Безье. — Главное, чтобы он не скончался до нашего прихода.

Увидев залитого кровью что-то невнятно хрипевшего Жифара, Брижит поняла, что уже вряд ли сможет ему хоть чем-то помочь. Жить несчастному оставалось буквально несколько мгновений. Положив свои исцеляющие руки на посеревший лоб оруженосца, она последним усилием воли заставила его говорить.

— Где моя жена? Что с моей матерью?! — крикнул, склоняясь к изголовью кровати, недобро сверкнувший голубыми глазами Рауль. Праведный гнев искажал мужественные черты его лица.

— Ваша мать умерла от чахотки шесть лет тому назад, — просипел умирающий. — Ваша жена утопилась.

Монвалану никак не хотелось верить в то, что слышали сейчас его уши.

— Монфор был уверен, что вы пали от его руки под Мюре. Он привез ей ваш щит и меч. Она сделала это с горя. Но Доминик… — Жифар поперхнулся, лицо его побагровело, и в следующее мгновение фонтан черной крови хлынул из его широко открытого рта.

— Он уже мертв, — прошептала Брижит, убирая забрызганные кровью руки.

— Интересно, о каком Доминике он хотел нам сказать? — призадумался, невольно перекрестившись, Люк.

— Известно, о каком, — ответил только что вошедший в комнату Жиль. — О духовном вдохновителе крестоносцев, самом главном черном монахе, Доминике Гузмане. Все они сейчас только о нем и твердят. Кстати. — Он внимательно посмотрел на мертвого рыцаря. — Это я сразил этого молодца, когда мы пытались захватить обоз де Монфора.

Прикрыв глаза мертвеца ладонью, Брижит поспешила выйти из душных покоев. Глубоко потрясенный Рауль, не говоря ни слова, вышел вслед за ней.

— Я понимаю, что после того, что ты только что узнал, тебе какое-то время необходимо будет побыть одному, — повернулась она, подходя к калитке. — Да и мне уже давно пора возвращаться. Кретьен и Матье наверняка уже сбились с ног, меня разыскивая. Рауль. — Ее нежные пальцы коснулись его запястья. — Тебе не следует более предаваться отчаянью. Твой враг повержен, а один из его сыновей убит. Ты же не станешь теперь вырезать всю его семью. Может, хочешь убить его жену или малолетнюю дочь? Но дети не отвечают за грехи своих родителей. Нет, Рауль, ты не такой. Ты добр и справедлив, хотя порою и бываешь праведно жесток. Успокой свою душу.

— Ты права, — промолвил после долгой паузы Монвалан. — Просто я не знаю, как мне сегодня вечером объяснить сыну то, что мы уже никогда не найдем его мамы.

— Скажи ему, что теперь она в лучшем мире, который не чета нашему.

— Ты говоришь, как катарка.

— Да какая из меня катарка! — в отчаянии воскликнула Брижит. — Я живая женщина и хочу жить с мужчиной, которого люблю. Я устала, мне надоело быть под опекой и вечно прятаться!

Его страстные губы закрыли ей рот.

— Брижит, я люблю тебя, — словно в забытьи шептал Рауль. — Ты ведь не бросишь меня, ты еще вернешься? Нет! Знаешь, лучше я сам приеду к тебе в Монсегюр.

Теплые летние сумерки застигли их обнимающимися и целующимися в саду приюта храмовников, что стоял на самой окраине Тулузы. Со слезами на глазах они, как могли, утешали друг друга.

Когда висевшая над садом луна склонила над ними свой ущербный, отливающий ртутью лик, Рауль и Брижит расстались. Монвалана уже давно ожидали во дворце, а столь близкая ему женщина решила переночевать в доме тамплиеров. Назавтра ее ожидала дорога в далекий Монсегюр. Несмотря на столь краткую встречу и неизбежность разлуки, влюбленные договорились встретиться в самое ближайшее время и, окончательно разобравшись в своих чувствах, уже более никогда не расставаться.

— Пока нас не разлучит смерть, — прошептала на прощание Брижит. Слова настолько отчетливо прозвучали в ночной тишине, что уже закрывавший калитку Рауль, повернувшись к любимой, послал ей воздушный поцелуй, и с его губ сорвалась та же самая прозвучавшая эхом фраза.

— Пока нас не разлучит смерть.

Черное облако, накрыв золотую луну, погрузило городские кварталы в непроглядный мрак.

ГЛАВА 33

Париж 1219 г.

Холодный апрельский ветер гнал по серому, пасмурному небу стаи рваных, наполненных промозглой влагой облаков, когда створки главных ворот столицы Франции со скрипом закрылись за Амори де Монфором.

Позади остался дневной переход из родового замка Монфор Лямори. Погода была хуже некуда. Затекшее от долгого пребывания в седле промерзшее тело ныло от усталости. Однако сейчас Амори меньше всего обращал внимание на физические тяготы. Он принял слишком ответственное решение и теперь был полностью погружен в собственные безрадостные раздумья. Узкие улочки наконец-таки вымостили камнем. Еще когда Амори пребывал в Лангедоке, до него доходили слухи о том, что в столице даже открылся свой собственный университет.

Созданный не без участия неутомимого подвижника Доминика Гузмана, он был учрежден для того, чтобы обучать детей знати богословию и праву. Похоже на то, что в скором времени в области культуры и искусств Париж мог затмить славу знаменитой Болоньи.

Но сегодня Амори де Монфору было не до парижских нововведений. Продвигаясь в направлении королевского дворца, он почти не обращал никакого внимания на новомодные наряды зажиточных горожан.

За год, проведенный со дня гибели его отца, судьба отнеслась к нему самым жестоким образом.

Избранный на совете предводителей крестового похода наследником владений и титулов, фактически ставший единовластным правителем отвоеванных у Юга территорий, Амори так и не смог повторить военных успехов своего родителя. Более того, он стал терпеть одно поражение за другим. Отныне удача была на стороне графа Тулузского.

Причин тому было много, но главными стали отсутствие единства в рядах снедаемого старой феодальной враждой северного рыцарства и вконец распустившееся войско.

Давало о себе знать и отсутствие жесткой руки бесславно погибшего полководца. Амори прекрасно понимал, что для окончательного покорения новых земель одной лишь безудержной храбрости будет недостаточно, а столь необходимыми на такой войне качествами военного стратега он, к сожалению, не обладал. К тому же у южан было главное преимущество: они сражались за свою родину, за свои владения, за своих детей и жен. Довольно скоро Амори понял, что его войны не справятся в одиночку со все более нарастающим сопротивлением объединенных отрядов южных графств. И тогда папский легат Сито посоветовал ему искать сильного союзника. В те времена на территории Франции, раздираемой усобицами по сути совершенно независимых вассалов, таким союзником мог быть лишь один-единственный человек, король Филипп Август.

К нему-то и спешил Амори, прекрасно понимая, что для того, чтобы заручиться поддержкой столь грозного сюзерена, ему придется поставить крест на далеко идущих амбициозных планах своего родителя.

Отказаться от своих владений на юге в пользу короля — иного выхода у Амори не было. Его мать сильно сдала после смерти горячо любимого мужа, с особым рвением стала следовать церковным обетам, а дела мирские ее уже практически не интересовали. Малолетнему Ришару, равно как и Симону-младшему, до совершеннолетия было еще далеко, а никому теперь не нужный отпрыск рода Монваланов теперь был предоставлен заботам капеллана Бернара. Как никогда прежде, Амори прекрасно понимал: для того чтобы сохранить хоть какое-то положение в свете, ему необходимо пожертвовать призрачными титулами и землями ради тепленького местечка при королевском дворе. «Большая политика — удел сильных мира сего», — рассуждал про себя наследник де Монфора. А к ним он себя никогда не относил. По птичке и шест. Привести в чувство зарвавшихся еретиков графства Тулузского под силу было лишь грозному победителю англичан. Ему-то Амори и спешил поскорее передать права на южные владения, дабы избавить себя от лишних хлопот.

По пути во дворец наследник де Монфора свернул в знакомый переулок к дому, пожалованному короной благородному роду Лямори. Перед тем как предстать пред светлым ликом французского монарха, надо было как следует отдохнуть, помыться и переодеться. Проскакав на залитый светом чадящих факелов двор, он с большим удовольствием слез с коня. Заспанный конюх взял под уздцы измученную долгой дорогой лошадь. Содрав перчатки и отстегивая на ходу латы, Амори прошел в дом. Наконец-то у него под ногами была твердая почва. Дворецкий Жан, держа масляный светильник, провел господина в покои. Следовавший за ними оруженосец внес оружие рыцаря. Каблуки его сапог гулко стучали по каменному полу.

— Принесите мне платье, что подороже, да согрейте воды, — приказал Амори, радуясь долгожданному теплу и уюту.


* * *

В тронном зале короля Франции все было уже готово к важному приему. Филипп Август восседал на золоченом резном тисовом троне, держа в руках символы власти. Его голову украшала высокая собранная из золотых пластин корона, украшенная драгоценными камнями. Пурпурная тяжелого бархата и отделанная соболями мантия была сколота изумрудной фибулой. На короле была длинная византийского покроя шелковая просторная рубаха до пят, перехваченная парчовым, золотого шитья поясом. Его ноги плотно облегали мягкие, выкроенные из куска тончайшей кожи лани, покрашенные в зеленый цвет сапожки. Суровым взглядом Филипп обводил освещенную сотнями свечей залу, где собрались его многочисленные придворные и вассалы. В пестрой толпе выделялись облаченные в белые плащи крестоносцы Севера — доблестный Вильям де Контрэ, неустрашимый Бушар де Марли, имевший старые счеты с непокорным графом Рай-моном, его родственник, барон Болдуин. Присутствовал здесь и весь высший церковный клир королевства во главе с более всего походившим лицом на вареного рака папским легатом Сито. Его появление здесь было отнюдь не случайно. Сегодня должна была решиться дальнейшая судьба крестового похода против погрязших в ереси южан. Холодные голубые глаза Филиппа, резко очерченный профиль, орлиный нос и бледные поджатые губы выдавали в нем человека жестокого и решительного.

В поле зрения короля попала череда украшавших стены тронной залы гобеленов. Огромные вытканные в Нормандии яркие полотна живописали непрерывную историю захватов и завоеваний. Скачущие с копьями наперевес под градом стрел рыцари, отрубленные головы, коленопреклоненные правители, оплакивающие павших жены. Все это Филиппу Августу приходилось не раз видеть воочию.

Большая часть правления короля прошла в борьбе с беспокойным соседом — Англией. Конечно же, немало хлопот причиняли Филиппу и собственные французские непокорные вассалы, лишь на словах признававшие сюзеренитет короны, а на деле проводившие свою собственную, выгодную лишь себе политику. Но Англия — случай особый, тем более что английский король обладал целым рядом областей во Франции, а потому формально являлся подданным Филиппа. Все началось с того, что лет двадцать тому назад Филипп поручил жениху своей дочери Артуру Бретонскому хорошенько проучить зарвавшихся англичан и отвоевать у них область Пуату. Но правитель Британии Иоанн, прозванный Безземельным, несмотря на то, что приходился Артуру дядей, захватил его в плен и собственноручно убил. Узнав об этом, вернувшийся из похода в северную землю Филипп сразу приступил к решительным действиям. Как и предполагали обычаи того времени, он пригласил Иоанна, как вассала Франции, к себе на суд, обвиняя его в убийстве. Естественно, что английский король на подобное требование ответил отказом. В ответ Филипп незамедлительно ввел войска в Нормандию и захватил ее. Устье Сены с городом Руаном оказалось в руках французов, что в военном отношении имело решающее значение. Под ударами войска Филиппа пали Нормандия, Анжу и Пуату. Теперь владения французской короны простирались на юг от Луары, а Бретань признала зависимость от Филиппа.

И тогда, с гневом вспоминал Филипп, проклятый римской церковью Иоанн, сговорившись с германским императором Оттоном и герцогом фландрским Львом решил нанести французскому королевству предательский удар в спину. Филипп выступил навстречу объединенной армии союзников и при Бовине нанес ей сокрушительный удар. Война была прекращена, и теперь владения Франции доходили уже до Гаронны. Вскоре умер Иоанн, а его наследник Генрих, преклонявшийся перед куртуазными французами, даже не помышлял о том, чтобы вернуть подвластные его отцу земли. Филипп Август очень гордился тем, что именно ему удалось сделать столь многое для объединения королевства, прежде существовавшего лишь на листе пергамента.

Но оставался еще непокоренным богатый Юг, где окопался шурин покойного Иоанна, потворщик еретиков, граф Раймон. Испанцы с завистью поглядывали на эти земли, и король Франции не мог допустить отторжения столь выгодных во всех отношениях территорий. Похоже, пылких призывов Рима и бесстрашия сражавшегося во главе северных рыцарей грозы неверных, Симона де Монфора, оказалось мало. Пришла пора вводить в Лангедок регулярные королевские войска. Но для этого нужен был подходящий повод и, по мнению короля, сегодня он как раз и представился.

Двери залы распахнулись, и гулко стуча по мозаичному полу, к трону быстрыми шагами приблизился Амори де Монфор. Его бархатный красный камзол был расшит вставшими на дыбы львами. Рухнув на колени, он коснулся губами мыска сапога короля.

— Встаньте, доблестный Амори, — довольно холодно промолвил король, возложив свои ладони на простертые к нему руки отпрыска де Монфоров.

— Ваше величество, — отчетливо произнес последний, так и не подняв головы, — перед лицом собравшихся здесь пэров Франции и предводителей духовенства с этого часа и до самой своей смерти я ваш человек.

Бешено бившееся сердце, казалось, вот-вот выскочит из его груди. Подоспевший к нему взмокший под тяжестью парадной аббатской ризы Сито уже держал наготове оправленное в золотой оклад Евангелие.

— Встаньте, благородный Амори, — повторил Филипп Август, — и на святом писании поклянитесь до конца дней своих служить мне верой и правдой.

Амори де Монфор поднялся с колен и, положив руку на Евангелие, поклялся свято исполнять свои вассальные обязанности перед королем.

Внимательно выслушав его, Филипп Август как бы нехотя сошел с трона и приблизился к Амори, поцеловал его при всех в щеку. Припав на одно колено, наследник рода Лямори, послушно протянул государю открытую ладонь. Не промолвив ни слова, король вложил в нее дорогую, шитую жемчугом замшевую перчатку. Затем, резко повернувшись, он вновь занял свое место на троне.

Амори встал, бережно прижимая к груди королевский дар.

— Отныне вы — вассал короля, — возвестил Сито, поднимая над его головой ослепительно сверкающее Евангелие. — А его величество — ваш верный сюзерен.

После чего стал перечислять де Монфору все его новые обязанности. Не дослушав весьма пространный перечень, король нетерпеливо махнул рукой.

— С этого дня вы будете пребывать при моем дворе, барон Лямори. Мы рады, что вы поступили благородно, передав нам все владения и титулы, доставшиеся вам от отца после похода на Юг. — Король смерил Амори испытующим взглядом. — Но распоряжаться судьбой целых стран — это удел помазанников божьих, а отнюдь не простых смертных, — он резко повысил тон, — пусть даже они такие герои, каким был ваш отец. А теперь ступайте. С завтрашнего дня мы желаем ежедневно видеть вас при дворе.

Когда Амори покинул зал, король, улыбнувшись, обратился к окружавшей его свите.

— Для вторжения на юг нам нужен был повод. Я не могу допустить, чтобы на переданных мне в вечную собственность владениях хозяйничали еретики, предатели и изменники. Пора собирать большое войско, господа. Нас ждет очередная война. И цель ее — окончательное объединение нашей дотоле разобщенной державы. А теперь, — он выдержал паузу, — я приглашаю вас всех в трапезные покои на пир в честь сегодняшнего знаменательного события.

— Да здравствует король! — хором ответили собравшиеся в зале.

Окрыленный Амори летел по гулким коридорам душного каменного дворца, торопясь поскорее глотнуть холодного апрельского воздуха. Никогда прежде он еще не испытывал такого облегчения. Тяжелое бремя власти вместе с сопутствующей ей ответственностью сегодня упало с его плеч.


* * *

— Отче, а кто такие катары? — обратился восьмилетний Доминик к зажигавшему лампаду Бернару.

Потрескивающий язычок голубоватого пламени высветил в полумраке часовни висевшее на стене бронзовое распятие. С озабоченным видом священник воззрился на черноволосого скромного отрока, молитвенно сложившего руки на груди. В широко раскрытых зеленых глазах мальчика сквозило неподдельное любопытство.

— Катары — суть еретики, сын мой, — ответил Бернар, вытирая масляные пальцы о засаленный подол коричневой рясы. Переведя взгляд на распятие, он поспешил истово перекреститься. — Если тебе интересно, — тяжело вздохнул капеллан замка Лямори, — я могу поведать тебе историю их опасных заблуждений, за которые Господь обратил на этих грешников свой справедливый гнев.

— Я буду слушать очень внимательно, — промолвил, потупив взгляд, мальчик.

— Тем более это будет вдвойне интересно для тебя, поскольку твоя многогрешная мать, упокой Господи ее душу, — он вновь осенил себя крестным знамением, — была привержена этой страшной ереси. Слава Господу, — продолжил Бернар, поправляя висевший на груди крест, — ты у нас растешь добрым католиком.

Откашлявшись и напустив на себя для пущей убедительности ученый вид, преподобный Бернар начал свой рассказ.

— Давным-давно, на самом краю греческой Византии, на руинах которой наши доблестные рыцари ныне воздвигли королевство латинское, появились прибывшие из далекой Армении проповедники, именовавшие себя павликианами. Хоть и прикрывались они именем святого апостола Павла, Бог свидетель, никакого отношения они к нему не имели и, скорее всего, стали именовать себя так в честь основателя своей злокозненной секты, богомерзкого Павликия. Так вот, эти еретики утверждали, что мир нам создал не Господь Бог, как говорится об этом в Святом писании, а сам Дьявол — прости меня Иисус, за то, что осквернил свои уста таким словом, — прочитав краткую молитву на пока еще не понятной Доминику латыни, отец Бернар продолжил: — Хуже того, безбожные павликиане утверждали, что вся власть в этом мире соответственно не от Бога, а от Князя Тьмы. Они отрицали не только иконы православной Византии, но и всю иерархию святой церкви, не признавая ни культа Богородицы, ни Троицы. Императоры-иконоборцы относились к павликианам вполне терпимо, но с восстановлением в Византии почитатели икон наконец-таки начали борьбу с глубоко пустившей за это время корни ересью. Дело дошло до того, что павликиане провозгласили собственное государство в Малой Азии с центром в городе Тефрик. Но лет четыреста тому назад правитель Византии Василий разгромил их державу, а оставшихся в живых еретиков выселил во Фракию, откуда они распространились по всей Болгарии уже под именем богомилов.

Отец Бернар, извлек из рукава сутаны далеко не чистый платок, дабы утереть пот с аккуратно выбритой макушки.

— Ты слушаешь меня, сын мой? — обратил он на мальчика, свои немигающие черные, как ночь, глаза.

— Я внимаю вам с особым тщанием, отче, — ответил Доминик. — Прошу вас, продолжайте.

Отец Бернар уловил в его голосе детскую искренность. «Непорочный агнец, — подумал про себя священник, — как хорошо, что ты попал в заботливые руки верных папе добрых христиан».

— Лет двести тому назад богопротивные измышления богомилов, эти плевелы семени Сатаны, рассеялись по южным пределам Римской империи. Попавшие в сети дьявольских козней грешники возгордились, стали именовать себя «чистыми», а по-гречески «катарами», и что хуже всего — создали свою независимую от папы церковь с не подчинявшимися наместнику Бога на земле лжеепископами. Оплотом ереси стали твои родные места, сын мой. А именно — южный городок Альби. Остальное тебе уже известно.

И впрямь, историю о том, как папа Иннокентий обрушил свой гнев на лангедокских еретиков, Доминик слышал не раз. То, что он сын изменника Монвалана, погибшего от руки Симона де Монфора, убитого год назад, и закоснелой катарки Клер де Ажене, совершившей самый богопротивный поступок, ему также было хорошо известно.

— Хоть и на всех нас лежит печать первородного греха, сын мой, — подытожил Бернар, ласково поглаживая Доминика по расчесанным на прямой пробор шелковистым черным волосам, — дети неповинны в содеянном их родителями и вполне могут искупить собою их вину. Вот и ты, сын мой, — добавил после непродолжительной паузы капеллан, — верной службой Господу смягчишь сердце Отца Небесного, и, быть может, когда-нибудь он избавит твоих несчастных папу и маму от вечных мучений в геенне огненной.

— Благодарю вас за интересный рассказ, отче, — учтиво поклонился Бернару Доминик. — Но мне уже пора в опочивальню.

— Верно, верно. Тебе ведь завтра до рассвета надо подняться к заутрене, — отечески похлопал по плечу отрока священник. — И не забудь помолиться на сон грядущий, — бросил он вслед выходящему из часовни Доминику. — Ничто так не укрепляет человеческое сердце, как искренняя беседа с Богом.

Последние слова одиноко повисли под стрельчатыми сводами замкового храма. «Ну а мне пора на душеспасительную беседу к госпоже Алаи, — подумал про себя отец Бернар. — Божье слово утешит вдову, уже год не снимающую траур».

— Ну что, не заморил тебя этот святоша своими байками? — с улыбкой приветствовал вошедшего в опочивальню Доминика Симон-младший.

В фамильном замке Лямори мальчики делили общие покои, в то время как малолетний Ришар пребывал в обществе многочисленных нянек на женской половине вместе с Алаи и заметно похорошевшей в последнее время Анис. Старший брат Симона и нынешний хозяин замка, Амори, вместе со слугами-мужчинами отправился в Париж. Так что мальчики в полной мере пользовались предоставленной им свободой.

— Дружище, я как всегда вел себя самым подобающим образом, — рассмеялся Доминик, с разбега прыгая на кровать Симона.

— Потише, сударь, — заметил ему де Монфор, придерживая покачнувшийся канделябр. — А не то у нас все свечи погаснут. Вы ж как-никак дворянин.

— Знаю, знаю, — ответил Доминик, откидывая упавшую на глаза прядь черных как смоль волос. — И мой удел примерной службой Господу искупить грехи родителей, которых, по правде говоря, я даже никогда не видел. Послушай, Симон, а может, их и вовсе не было?

— Были, — уверенно ответил с удовольствием потянувшийся на своем ложе одиннадцатилетний отпрыск Лямори. — Твой отец тоже был дворянином и принадлежал к старинному южному роду Монваланов. Хоть он и погиб от меча моего покойного отца… Это не мешает нам с тобой оставаться друзьями. Ведь моего папу тоже убили на войне. Ты что, никогда не слышал историй о славных рыцарях прошлых веков? Помнишь «Смерть Артура»? Там тоже все время кого-нибудь убивают. Враги становятся союзниками, а бывшие друзья наносят героям предательский удар в спину. Так уж устроен наш грешный мир, и ничего с этим не поделаешь, — многозначительно вздохнул Симон.

— Вот-вот, — продолжил Доминик, — мне как раз сейчас отец Бернар рассказывал про еретиков-катаров. Так они тоже считали, что мир наш — оплот греха и правит им не кто иной, как сам нечистый из преисподней.

— Во дают! — искренне удивился Симон. — Но как бы то ни было, ты, Доминик, принадлежишь к дворянскому роду, хоть и куда более бедному, чем мой. Со временем ты можешь потребовать у графа Тулузского права на свою вотчину. Тем более, насколько мне известно, никаких наследников на нее нет. Так что крепись, — похлопал он по плечу Доминика. — Мой друг, уверяю тебя, что нас ждет блестящее будущее. Вот я, например, буду английским пэром.

— Слышал я про это, — махнул рукой смуглый мальчишка. В дрожащем свете свечей его большие выразительные глаза отливали чистым изумрудом. — Расскажи мне лучше о моей бедной маме.

Симон почувствовал, как дрогнул при этом сорвавшийся на шепот голос Доминика.

— Эх ты, рыцарь, — укоризненно заметил он другу. — Того и гляди расплачешься. Запомни, лить слезы — это удел женщин. А вот мама у тебя была, — Симон мечтательно закатил глаза, — самая лучшая на свете. Честное слово, куда лучше моей. А какие она мне чудесные истории рассказывала, особенно про рыцаря и дракона.

— Как жаль, что я ее совсем не помню, — тяжело вздохнул Доминик.

— Куда тебе, ты тогда еще в колыбельке качался… А была она высокая, статная. Глаза точь-в-точь, как у тебя. Косы до пояса, волосы русые, чуть-чуть с желтизной, как осенняя листва… Ну прямо вылитая королевна Гиневера. В общем красивая у тебя была мама, — оборвал поток своего красноречия Симон.

Ему не хотелось лишний раз рассказывать о печальных обстоятельствах самоубийства госпожи Клер, отзывчивой и умной женщины, которая когда-то была так к нему добра. Признаться, сам Симон вспоминал о ней куда чаще, чем о собственной матери, которую после гибели отца видел все реже и реже.

— Не будем о грустном, — хлопнул себя по колену младший де Монфор. — Скажи-ка мне, дружище, кем ты на самом деле хочешь стать? Только, чур, не врать… Кем ты у нас станешь, Доминик де Монвалан, — бесстрашным рыцарем или толстобрюхим попом?

Симон пристально посмотрел в глаза друга.

— Вообще-то, я хочу стать трубадуром, — мечтательно прошептал Доминик.

— Трубадуром?! — воскликнул от удивления де Монфор. Подобный ответ привел его в некоторое замешательство. Немного поразмыслив, он весомо подытожил: — Что ж, трубадуром тоже неплохо… По крайней мере воспоешь мои будущие подвиги.

Когда свечи в канделябре уже почти догорели и утомившиеся за день мальчишки собирались засыпать, Симон повернулся к беспокойно ворочавшемуся на соседней кровати Доминику.

— Малыш, ты спишь?

— Конечно, нет. И ради бога, не называй меня малышом.

— Послушай, Доминик, а ты умеешь хранить тайны?

— Слово чести.

— Тогда вставай, — тихонько поднялся с тисового ложа Симон. — Я хочу тебе кое-что показать. Только поклянись, что никому…

— Клянусь, — прошептал, вылезая из-под своего одеяла, Доминик. «Если это и впрямь очередная игра, — решил он про себя, — Симон, похоже, опять придумал нечто весьма интересное».

— Иди сюда, — горячие пальцы Монфора сомкнулись на запястье Доминика. — Смотри, видишь этот шкафчик над моей кроватью?

— Ну вижу, — мальчик, ничего не понимая, уставился на вполне заурядную резную дубовую дверцу, прикрывавшую встроенную в стену нишу.

— А ты знаешь, что он с секретом?

— То есть как?

— А вот так. — Де Монфор распахнул шкафчик, и Доминик воочию убедился, что он совершенно пуст. Дрожащие отблески угасающего пламени бросали тени на грубо побеленную тонкого кирпича стену.

— Ну и ничего особенного, — с разочарованием протянул Доминик.

— Смотри дальше, — сказал Симон и с усилием надавил на крайний кирпич. На глазах у потрясенного Доминика глухая стена ушла куда-то в сторону, обнажив пугающий своей чернотой провал.

— Что это? — прошептал Монвалан.

— Самый настоящий тайник… В страшных баснях про тамплиеров члены этого таинственного ордена обычно прячут в них свое золото.

— А что же прячешь здесь ты? — сгорал от любопытства Доминик.

— Ни за что не догадаешься. — Выдержав эффектную паузу, Симон продолжил: — Твое собственное, завещанное твоей родной мамой наследство. Через мгновение он протянул потрясенному другу кольцо, медальон и оправленное в золото нефритовое яйцо.

— Все эти вещи принадлежали госпоже Клер. Она велела передать их тебе, когда ты повзрослеешь… Я и ждал… Никто, кроме нас с тобой, не должен о них знать. Так что давай-ка спрячем их обратно да побыстрее, а то еще, не дай бог, кто-нибудь из слуг заметит. Понимаешь, — горячо зашептал Симон, — моя мама ни в коем случае не должна об этом знать. Ведь я дал госпоже Клер слово рыцаря.

Когда сокровища были вновь водворены на место своего хранения, а сам тайник надежно закрыт, малыши улеглись в свои кровати.

Свечи уже давно потухли, и покои окутала тьма. Белый свет луны, проникавший сквозь узкую щель ставня, вычерчивал сияющую полосу на одеяле Доминика.

— Доминик, ты уже спишь? — снова спросил Симон.

— Почти.

— Знаешь, я совсем забыл тебе сказать.

— Что?

— Твоя мама очень просила, чтобы ты ее простил.

— А я на нее никогда не обижался, — прошептал, зевнув, Доминик. — Знаешь, Симон, теперь мы с тобой друзья до гроба.

— Конечно. Кто у меня есть еще ближе тебя? Погоди, может, я тебя еще когда-нибудь с собой в Англию увезу.

— Ну, хватит врать-то… Давай лучше спать, Симон, а то мне завтра рано вставать к заутрене.

— Все. Спим.

Призрачный образ матери уводил Доминика в сказочную страну снов. Никогда прежде ему не спалось так хорошо, как в эту прохладную апрельскую ночь. Пелена неопределенности постепенно спадала с пока еще незримого будущего. Приоткрывались ожидавшие своего часа тайны.

ГЛАВА 34

Тулуза, 1220 г.

Студеные декабрьские ветра насквозь продували узенькие городские улочки, разбрасывая по мостовой хлопья мокрого снега. Похоже, что от них нельзя было укрыться даже за высокими стенами неприступной крепости. «Неудивительно, — подумал про себя Рауль, пытаясь отогреть совершенно онемевшие пальцы, — ведь совсем скоро наступит Рождество». Когда он вошел в трапезную дворца графа Тулузского, плотный шерстяной плащ все еще хранил в себе морозное дыхание зимнего вечера.

Зал был задымлен и полон гостей. Всеобщее веселье то и дело оглашалось пьяным смехом. Основательно поднабравшийся Рай, вскочив из-за стола, поспешил заключить Монвалана в крепкие дружеские объятия. Он был явно перевозбужден.

— Рауль, по правде говоря, я думал, что ты уже никогда не приедешь! — воскликнул сын Раймона. — Уже давно стемнело.

— Объезжал выставленные нами дозоры, — устало махнул рукой главный военный советник графа. — Похоже, что крестоносцы и впрямь уходят.

— Конечно, — пахнул на него винным перегаром Рай. — После гибели де Монфора они зимой не воюют. К тому же мы их так здорово потрепали.

Рауль подошел к ярко пылавшему камину, чтобы побыстрее согреться, а заодно и просушить вымокшую от снега одежду.

— Дружище, у нас ведь сегодня праздник, не отставал от него Рай.

— Какой же? — полюбопытствовал Монвалан. — По-моему, до Рождества еще целая неделя.

— Ни за что не догадаешься. — Чтобы сохранить равновесие, Рай обеими руками ухватился за отвороты шитого золотом парчового камзола. — Сегодня я стал отцом. Моя ненаглядная Хуана подарила мне дочь. По обоюдному согласию мы нарекли ее Жанной.

— Мои поздравления, — улыбнулся, блеснув голубыми глазами Рауль. Он был искренне рад за своего товарища и будущего сюзерена. Звонко хлопнув ладонью о ладонь, они вместе направились к столу.

— Эй, слуги! — распорядился заплетающимся языком Раймон-младший. — Жареного гуся рыцарю де Монвалану! Да не забудьте про кувшин самого дорогого бордосского. Господин, верно, устал с дороги, и ему необходимо как следует подкрепиться.

Сидевший во главе стола граф с укоризной смотрел на быстро пьяневшего сына. «Впрочем, — решил Раймон, — подобные радости случаются в нашей жизни нечасто. Пусть гуляет». Когда все опустошили по очередному кубку, а Раулю под одобрительные возгласы без конца поздравлявших Раймона гостей пришлось осушить целых два, властитель Тулузы, тряхнув пепельно-серебристыми кудрями, неожиданно обратился к Монвалану.

— А вам не приходило в голову жениться в очередной раз, Рауль? Жизнь так коротка, и в ней так мало времени для личного счастья, — вздохнул граф. — Если надумаете, то я подыскал бы вам подходящую партию. Юную красавицу из знатной семьи. Вы еще мужчина в самом соку. Стоит ли вам проводить остаток жизни в скорби и искать верной смерти в бою?

Слова Раймона неожиданно разбередили в душе де Монвалана старую незаживающую рану.

— Победа наша близка, и нет никакого сомнения в том, что очень скоро совместными усилиями мы вернем вам ваши владения, — вкрадчивым голосом вещал Раймон. Слово сюзерена, через несколько лет ваш сын Гильом станет оруженосцем моего наследника. Какие тогда у вас будут заботы? Нет, дорогой мой Рауль, я бы все-таки настоятельно порекомендовал вам в очередной раз вступить в законный брак.

— Да что ты его уговариваешь, папа! — не выдержал Рай. — Вся Тулуза знает, что у нашего доблестного военачальника уже давно есть дама сердца и время от времени он навещает ее по пути в Монсегюр.

От подобных откровений де Монвалану стало не по себе.

— Ты имеешь в виду ту ясновидящую катарку, что спасла наш город? — Граф задумчиво посмотрел на плясавшие в камине языки пламени. — Она и впрямь хороша.

— Госпожа Брижит вовсе не катарка, — холодно заметил Рауль. — К тому же, хоть сейчас она и не замужем, у нее есть дочь.

— От кого же? — не сумел скрыть своего искреннего любопытства Рай.

— От одного рыцаря, — густо покраснев, соврал де Монвалан. — Он погиб в Палестине.

Последовала неловкая пауза.

— Вот и прекрасно! — нарочито громко ударил в ладоши Раймон. — Ты — вдовец. Она — вдова! У обоих есть дети. Если вы действительно питаете друг к другу самые нежные чувства, мы вас непременно поженим.

— Я действительно люблю госпожу Брижит, — произнести эту фразу во всеуслышание Раулю стоило большого труда. — Но я не знаю, ответит ли она согласием на мое предложение и будет ли подобный брак законно освящен.

— Вы бы, сударь, еще папу римского вспомнили! — рассмеялся заметно поседевший за последний год Раймон. — Господин Монвалан, да будет вам известно, что лично я уже дважды отлучен от церкви. И теперь меня даже нельзя будет похоронить по-христиански. — Легким движением пальца, на котором сверкнул рубиновый перстень, он смахнул невольно навернувшуюся слезу. — Да плюньте вы на этих попов! Разве мало мы из-за них крови пролили?

— Послушай, — положил руку на плечо Рауля уже давно клевавший носом Рай, — если ты и впрямь так хочешь, чтобы твой брак с госпожой Брижит был скреплен законным образом, то я знаю тут одного недавно приехавшего из Италии монаха. Он последователь преподобного Франциска из Ассизи и готов повенчать даже птиц небесных. А за золотые, — он потряс прикрепленным к поясу тугим кошельком, — тебя с госпожою Брижит обручит сам Гузман.

Громкий смех по достоинству оценивших эту шутку гостей не позволил Раулю дослушать продолжение тирады. К ним подошел развлекавший публику менестрель.

— Эй, музыкант! Спой нам так, чтоб взяло за душу! — крикнул Рай, ударяя о стол кубком.

Чуткие руки трубадура любовно обняли виолу, и под высокие арочные своды поплыли надрывно-жалящие звуки. «О, когда луч вечерний упадет на дно родника серых глаз, — проникновенно пел менестрель, сочувственно глядя на внезапно погрустневшего Рауля, — я хочу, чтобы на свете было лишь двое нас». Песня исполнялась на аквитанском диалекте, но ее смысл прекрасно доходил до Монвалана. Потупив взор, он уставился на темную лужицу пролитого на столе вина. Восприятие внезапно обострилось. Бешено забившееся сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.

«Эта песня о нас, — внезапно осенило Рауля. — Моя любимая снова подает мне знак. Более медлить нельзя, пришло время действовать решительно». «Вместе мы видим сны», — щемяще трогательно вывел рефрен своей канцоны придворный трубадур, и в трапезной воцарилась поразительная тишина. Воображение Рауля уже рисовало образ женщины, ставшей его судьбой.


* * *

Брижит поднялась засветло. Поплотнее укутавшись в подаренный благодарными крестьянами пуховый платок, она подбросила хвороста в догоравший костер. Обычно целительница не принимала подарков от тех, кого лечила. Но зима в этом году выдалась холодной, а теплая козья шерсть так приятно согревала тело, что Брижит не устояла и приняла этот платок от родителей спасенной ею девочки. Подождав, пока лежавший в огне камень как следует раскалится, женщина взяла его большими железными щипцами и осторожно опустила в котел. Вода мгновенно вскипела. Достав из-под подола припасенные с лета бобы и солонину, Брижит, не забывая время от времени подбрасывать в котел специи и сушеные травы из расставленных по полкам горшочков, принялась варить нехитрую похлебку. Сегодня она ждала дорогих гостей: Матье и Кретьен должны были привезти Магду.

Когда Брижит вышла во двор, чтобы приветствовать восход солнца словами древнего гимна, сердце ее дрогнуло. В морозной тиши отчетливым эхом отдавался стук лошадиных копыт. Те, кого она ждала, не могли приехать так рано. Кто же этот незваный гость?

Солнце уже успело позолотить голубые вершины Пиренеев, и черный силуэт замка Монсегюр эффектно прорисовывался на фоне бездонного неба. Выпавший за ночь снег сверкал алмазными блестками на обледеневших луговых травах. Стук копыт стал громче. Вниз по склону по малоприметной тропе из сосновой рощи навстречу Брижит ехал конный рыцарь. Трепетные ноздри его белой нетерпеливо фыркавшей лошади испускали крохотные облачка пара. Взлетавший за плечами всадника подбитый мехом плащ блистал радужным перецветьем серебристых звезд. Русые, так хорошо знакомые Брижит волосы развевались на холодном ветру. Сомнений быть не могло. Тем не менее Брижит не верила своим глазам. Неужели это наяву? Или опять очередное видение? Конечно же, она никогда не сомневалась в том, что скоро встретится с Раулем. Но чтобы так неожиданно…

Одной рукою он придерживал поводья. Другая, облаченная в кожаную перчатку, покоилась на червонном кресте рукояти парадного меча. Большие цвета неба глаза любимого смотрели на Брижит с нескрываемой нежностью. Быстро спешившись, Рауль тотчас же бросился к ней. Белый как снег красавец конь, шумно дыша, косил свое огромное умное око на совершенно растерявшуюся женщину. Походка звенящего кольчугой Рауля выдавала какую-то особенную решимость. Мужественное лицо выражало твердость. Потрясенная Брижит не знала, что и подумать. Даже обладая пророческим даром, она не ведала, какие вести принес он из столь далекого от Монсегюра мира.

Их разделял буквально один шаг, когда Рауль, припав на колено, склонил пред нею голову.

— Выслушайте меня, госпожа, — прохрипел он, не дав ей и рта раскрыть. — Я долго думал и наконец решился. — Он поднял на нее исполненный немой мольбы взгляд. — Теперь моя судьба в ваших руках. Мы знаем друг друга немало лет. Мы помним друг друга и в горе, и в радости. У нас с тобой дочь, Брижит. И мы, как прежде, любим друг друга. Ты часто спасала меня, и я по гроб твой должник. Я всегда уважал тебя и прислушивался к твоему мнению. Теперь ты должна меня выслушать. Я спешил к тебе, чтобы сказать новые слова. Они, как пожар, сжигают мне душу. Будь хозяйкою в доме моем, потому что я хочу любить тебя. Хочу видеть тебя каждый день и каждое утро просыпаться в твоих объятиях. Я прошу, чтобы ты стала моей женой. Я прошу твоей руки, Брижит, и жду твоего незамедлительного ответа.

Она заглянула в его наполненные выстраданным чувством глаза и сразу утонула в их невыразимых глубинах.

— Конечно же, я согласна, — с дрожью в голосе неожиданно для себя ответила наследница древней мудрости, запустив тонкие пальцы в золото его шелковых волос. — Встань, Рауль. Что толку на морозе стоять. Пойдем в хижину и все хорошенько обсудим.

— Не могу, любимая. Мне нужно срочно возвращаться в Тулузу.

Он обнял ее, ласково скользнув ладонью по стройному стану, и уста их слились в долгом, исполненном нежного опыта поцелуе.

— Вот и согрелся, — рассмеялся Рауль, когда они наконец оторвались друг от друга. — Да, чуть не забыл. — Он бросился к коню. — Я вам тут всем подарки привез, — пояснял Монвалан, снимая с седла объемную переметную суму. — Только давай договоримся, что смотреть будешь потом. — Он положил ношу у ног Брижит. — А от меня, пожалуйста, прими вот это. — Сняв с шеи ладанку, он извлек из нее крохотный блестящий предмет. На протянутой Брижит руке покоилось украшенное изумрудом кольцо. По его ободку отчетливо просматривалась гравировка фамильной монограммы Монваланов. — Носи его всегда, как я ношу твой оберег. — И он показал Брижит висевший на его груди талисман, подаренный ему в ту, столь памятную для них обоих ночь.

Надев на палец драгоценный подарок, женщина, словно завороженная, смотрела на переливавшийся всеми оттенками зеленого камень.

— Конечно же, ты понимаешь, что мне придется обсудить твое предложение с моими близкими и Магдой, — промолвила она, поправляя сбившийся пуховый платок. — Но на мое решение, — Брижит пристально посмотрела на Рауля, — это уже никак не повлияет. Я знаю, что у нас с тобой все будет хорошо.

— Не сомневаюсь, — ответил рыцарь, лицо которого светилось от счастья. — Скоро мы с графом Тулузским отвоюем мой родной Монвалан. Так что ты, Магда, Гильом — все вы будете жить в моем замке. Попомни мое слово. Кретьен и Матье тоже могут перебраться к нам. Ведь жили же они когда-то при дворе Жеральды Лаворской. Крестоносцев бьют по всему Югу, и очень скоро оставшиеся в живых катары смогут вернуться туда, откуда были прежде изгнаны.

— Мне всегда нравилась твоя потрясающая жизненная сила, — прошептала Брижит. — Я знаю, что все будет именно так, как ты сказал.

Они прощались рядом с мирно пофыркивающей лошадью, и их силуэты четко прорисовывались на фоне светлого зимнего неба. Наконец Брижит не выдержала, и на хрусталь ее серых глаз навернулись неизбежные при расставании слезы.

— Любовь моя, — голос Рауля сорвался.

Позже ей показалось, что они потянулись друг к другу одновременно, словно какая-то нотка нежности в его голосе послужила для них обоих сигналом, не подчиниться которому в тот миг было невозможно. Она вновь оказалась в его объятиях, и Рауль поцеловал ее с неведомой прежде страстностью. И, словно в забытьи, она ответила ему тем же. Их поцелуй прервался, но руки все еще не желали раскрывать объятий. Тело Брижит пело от радости.

Вечером приехал Кретьен, и она поведала ему о том, что собирается замуж за Монвалана. Потрясенный катар не знал, что и сказать. Брижит довольно быстро его успокоила.

— Моя мать тоже была замужем. Правда, отец мой был простым трубадуром, а не высокородным дворянином. Но любовь свободна, как птица, и никогда не смотрит на происхождение. По крайней мере, дядя, вам больше не придется меня опекать. А за Раулем я буду как за каменной стеной.

— Пожалуй, ты права, — тяжело вздохнув, почесал свою окладистую бороду Кретьен. — Для нас, похоже, наступают лучшие времена. А что говорят твои видения?

— Они говорят, что все мы будем жить в замке, — промолвила она, скрывая давно известную ей горькую правду.

Пряча улыбку, седовласый Матье молча водил обрубками пальцев по странице старинной книги. На его глазах вершилась история рода Марии, написать хронику которой было главной мечтой его жизни.

— А ты помнишь того рыцаря, что несколько лет назад приезжал к нам с маленьким мальчиком? — спросила Брижит у Магды, не обращавшей никакого внимания на непонятные разговоры взрослых.

Златокудрая девочка была всецело поглощена игрой с красивой деревянной куклой, оказавшейся среди подарков Рауля. Матье получил старый рукописный вариант откровений Иоанна, а Кретьен — новое одеяние катарского покроя.

— Конечно же, помню, — ответила, отрываясь от куклы, Магда. — Он еще тебе очень нравился.

— Так вот, доченька, теперь он будет твоим папой.

— Папой? — удивилась девочка.

— У тебя появится еще и сводный брат. И когда-нибудь мы все будем жить в настоящем замке, а ты станешь прелестной дамой, точь-в-точь такой же, как те, о которых повествуется в чудесных историях о короле Артуре.

— Брижит, — все никак не мог успокоиться Кретьен, — а как же твой врачующий дар? Неужели ты перестанешь исцелять страждущих?

— Отчего же? — искренне удивилась молодая женщина. — Знахарок хватает и среди благородных дам.

Подойдя к очагу, она стала рассматривать извлеченный из сумки Рауля сверток. Это было шитое серебром дорогое женское платье, темно-синее, как зимняя ночь. «Подарок, достойный принцессы», — подумала Брижит, с трудом представляя себе, как она будет выглядеть в этом наряде. Неожиданно она входила в новую, доселе чужую ей жизнь. «Я не должна испытывать угрызений совести за то, что воспользовалась чужим счастьем, — мысленно внушала она себе. — Раулю уже не суждено встретиться с похоронившей себя заживо Клер. Судьба сильнее нас. Все мы должны до конца испить чашу радости и скорби, прежде чем станем едины с Вечным всепобеждающим светом».

Ледяной ветер выл за крохотным затянутым бычьим пузырем оконцем, поднимая снежную поземку. От тепла жарко пылавшего очага Брижит стало клонить в сон. Ее мысленному взору уже представали сладостные картины грез о прежде неведомой ей жизни. Над горными лесами плыл звон одинокого колокола монсегюрской обители.

ГЛАВА 35

Церемония бракосочетания Рауля и Брижит проходила в пыльном заброшенном храме, находившемся при дворе графа Раймона. Поскольку правитель Тулузы был давно отлучен от церкви, подвизавшегося здесь настоятеля отозвали, и никто уже не мог точно вспомнить, когда в этих впитавших в себя запах ладана стенах последний раз справлялась служба. Пришлось приглашать священника со стороны. Странствующего монаха-францисканца Марка особенно долго не уговаривали. Узнав суть дела, он с готовностью откликнулся на просьбу Рая совершить богоугодный поступок. Ведь дети — это невинные агнцы, рассуждал итальянец. Если благодаря освященному свыше таинству сын рыцаря де Монвалана обретал новую мать, а дочь госпожи Брижит — отца, подобное деяние не могло не порадовать Господа.

После того как вступающие в брак дали клятву любить друг друга и в горе, и в радости, а на палец будущей госпожи де Монвалан было надето золотое кольцо, францисканец призвал супругов целовать крест. Брижит так и не смогла заставить себя коснуться губами этого жуткого символа. Конечно же, она прекрасно понимала, что сам по себе этот предмет поклонения тех, кто всячески старался скрыть истинную правду об Иисусе, не обладает ни хорошими, ни плохими качествами. Но слишком болезненные воспоминания были связаны с этим куском холодного металла. При виде креста по телу Брижит пробежал легкий озноб. Мысленному взору провидицы в мельчайших деталях предстали картины того, что произошло на горе Голгофа двенадцать веков назад. Чистый открытый лоб молодой женщины покрыли крохотные капельки пота. Алая пена застлала глаза. Учащенно забившееся сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Вот почему она никогда бы не смогла причаститься. Пригубить, пусть даже символически, крови своего далекого предка для Брижит было равносильно тому, что пить свою собственную. К тому же именно крест стал орудием жестокого убийства ее несчастной матери.

В итоге продолжательница древнего рода лишь поцеловала воздух в непосредственной близости от миниатюрного распятия. Но преподобный Марк не обратил на это абсолютно никакого внимания. Рауль поступил точно так же, как и его новая супруга. Для него крест по-прежнему оставался грозным знаком войны и нежданно обрушившихся на его голову несчастий. Безусловно, этому сильному и энергичному мужчине был глубоко чужд аскетизм катаров. Но нетерпимость погрязшего в пороках католичества по отношению к тем, кто мыслит иначе, чем Рим, не могла не вызвать в его душе иных чувств, кроме ненависти.

«Бог есть любовь», — внушал себе Монвалан, стоя у алтаря рука об руку со сбывшейся мечтой его снов. Но даже сейчас он понимал, что давно потерял веру в царя небесного, которым лицемерные попы привыкли пугать простодушных прихожан.

Сославшись на то, что ему сегодня еще нужно причастить больного старика, отец Марк не стал принимать участия в свадебном пиршестве и спешно покинул дворец.

Свадьбу де Монвалана праздновали в узком кругу семьи графа Тулузского. Со стороны Брижит присутствовали приехавшие из Монсегюра Кретьен, Матье и Магда. Поздравить Рауля пришли верные ему рыцари. Многие из них появились в пиршественном зале в сопровождении своих молодых жен. От обилия ярких шелков и блеска драгоценностей рябило в глазах. У скромной целительницы, нежданно окунувшейся в этот водоворот праздной роскоши, невольно закружилась голова.

Брижит никак не могла привыкнуть к тому, что отныне она стала частью этой когда-то казавшейся ей сказочной жизни. Потупив взор, она положила ладонь на руку сидящего рядом Рауля. В поле ее зрения попал хрустальный кубок. В наполнявшем его искристом напитке дробилось пламя ярко пылавших свечей. Завороженная игрою света, Брижит вспомнила события тринадцатилетней давности и то, как совершенно случайно она оказалась на первой свадьбе Монвалана. Тогда ей так хотелось оказаться на месте его невесты, и вот теперь эта мечта сбылась. Но какой ценой. В последнее время Брижит все реже испытывала угрызения совести по поводу того, что похитила счастье Клер. Вера в жизненную силу окончательно убедила ее в том, что за собственное счастье надо бороться. С годами к ней пришло сознание того, что люди, поступающие наперекор судьбе, обречены. А в книге судьбы Клер изначально была начертана разлука с Раулем. Брижит знала об этом еще тогда, когда встретила Клер вместе с грудным Гильомом на катарском молитвенном собрании. Но, словно лекарь, скрывающий от больного страшную правду о недуге, она предпочла тогда об этом умолчать. Люди не должны знать своей неизбежной участи. Иначе вся их жизнь превратится в одно сплошное мучительное ожидание. Точно так же Брижит не собиралась открывать Раулю то, что уготовано им в будущем. Хотя ей уже было известно, где и как именно закончит каждый из них свой жизненный путь.

Тряхнув копною золотистых волос, Рауль с любовью посмотрел на новую супругу. Странно, но сегодня он даже не вспомнил о Клер. Более того, сколько ни старался, он не смог вспомнить ее лица. Только зеленые глаза сидящего напротив Гильома напоминали ему о том, что когда-то он жил с совершенно другой женщиной. Время — лучший лекарь. Оно заставляет забыть и прежнюю боль, и прежнюю радость. Все то, что когда-то являлось смыслом жизни, становится мелким и незначительным.

Сегодня все внимание рыцаря де Монвалана занимала только Брижит. На ней было темно-синее бархатное платье. Серебряный обруч удерживал покрывавший ее голову голубой шелковый плат. Тугая иссиня-черная коса свисала почти до бедра. Рауль представил себе ее распущенные, пропахшие ароматными травами волосы, и то, как они переливчатой волной омывают ее увенчанные темными сосками спелые наливные яблоки белых грудей. Порой ему казалось, что прижми он ее к себе крепче, тела их вспыхнут настоящим огнем.

Она рассмеялась. Ее тело отреагировало на взгляд Рауля, словно струна виолы, которой коснулся смычок менестреля. Сегодня от ее тридцатитрехлетнего мужа исходила какая-то особая физическая привлекательность. Помнится, много лет назад ее тело так жаждало оказаться на месте невесты этого человека в первую брачную ночь. Теперь же он будет всецело принадлежать только ей. От сознания того, что их кратким встречам и долгим расставаниям пришел конец и теперь каждую ночь и каждое утро они будут проводить в объятиях друг друга, у Брижит невольно перехватило дыхание. Любуясь гордой красотой возмужавшего со времени их первой встречи Рауля, чувствуя исходящий от него магнетизм, женщина видела, как пульсирует в нем все та же неистребимая сила жизни. Да ведь он совсем не изменился. Прочитав мысли любимого, она уже знала, что сегодня ночью их ожидает настоящий праздник любви и до самого утра им уже не суждено сомкнуть глаз.

За все время свадебного пира де Монвалан, принимавший поздравления и подарки, так и не притронулся к вину. Когда Рай настоятельно порекомендовал ему пропустить хотя бы чарку, отрицательно покачал головой. Понимающе хмыкнув, наследник графства Тулузского с удовольствием опустошил свой кубок. И вновь Рауль обратил свой взор на свою суженую, которую помнил и знал столько лет. В последний раз он видел ее в бедном крестьянском рубище у порога убогой хижины. Сегодня она сверкала белозубой улыбкой, а подол ее дорогого платья покрывало серебряное шитье, тускло поблескивавшее на фоне темно-синего бархата. Господи, как же ему захотелось пробежаться пальцами по черному шелку ее потрясающих волос. Брижит бросила ответный взгляд, и ее светло-серые, цвета хрусталя, глаза, так показалось в тот миг Монвалану, заглянули в самые потаенные глубины его души. Она опустила ресницы, продемонстрировав окружающим изящность полумесяцев век и совершенство чистого лба. Рауль был готов поклясться, что видит явственное сияние, исходящее от ее божественного лица. Потрясенный великолепием своей любимой, он только и смог, что еле слышно прошептать одно-единственное слово — Мадонна. От сознания того, что скоро он останется наедине с этой женщиной и они будут совершенно голые лежать в одной постели, в горле у Монвалана пересохло.

Тем временем Рай с любопытством наблюдал за дочерью госпожи Брижит, которую видел впервые. Теперь, когда она сидела напротив своего сводного брата, стало очевидно, что она тоже ребенок Рауля. И у девятилетней девчонки, и двенадцатилетнего пажа, готовящегося стать личным оруженосцем наследника графа, были абсолютно одинаковые, точь-в-точь такие же, как и у Монвалана, волосы. Многозначительно переглянувшись со старым Раймоном, его сын, как бы вскользь, заметил:

— Мне кажется, что рыцарь Рауль совершил правильный и благородный поступок.

— Разумеется, — ответил граф, отрываясь от кубка. — Все мы люди грешные. Да только рыцарь в любом деле должен поступать по-рыцарски и отвечать за свои деяния.

— Может, это и так, — сказал Рай, обводя залу задумчивым взглядом. — Но мне кажется, что де Монвалан просто очень хороший человек, и нам просто повезло, что он служит именно нам.

— Сын мой, — устало промолвил граф. — Я очень рад, что вы сдружились с господином Раулем. Точно так же я дружил с его покойным отцом Беренже. Только никогда не забывай, что ты его сюзерен, а он твой вассал. Надеюсь, он будет верен Тулузе и после моей смерти.

— Право, папа, сегодня же свадьба, — с укоризной заметил Рай. Основательно захмелевший граф, отодвинув кресло, встал из-за стола и направился к сидевшим в другом конце зала Кретьену и Матье.

— Ну что вы приуныли, господа катары. А, понимаю… Ваши обычаи земных радостей не приемлют. Ну что делать, жизнь, тем не менее, продолжается. Седобородые старцы, учтиво поклонившись Раймону, с невозмутимым безразличием взирали на окружавшую их роскошь. Правда, это нисколько не мешало им подкрепиться и даже выпить по кубку легкого вина. Матье, в отличие от Кретьена, даже позволил себе отведать жаркого.

— У меня к вам большая просьба, многоуважаемый перфекти, — продолжил граф, наклоняясь к дяде Брижит. — Вы, верно, знаете, что папа запретил меня хоронить по-человечески, — зашептал он ему на ухо. — Быть может, меня обрядят по-катарски, ведь не зря же я из-за вас столько воевал.

— Господин, — изрек Кретьен своим певучим баритоном. — Вы можете принять консоламентум хоть сейчас.

— Сейчас не надо, — рассмеялся старик. Магда с интересом воззрилась на засверкавшие на его камзоле драгоценные каменья. — Я особенно не тороплюсь. А за согласие — спасибо. Спасибо вам, господа катары, — задумчиво произнес Раймон, направляясь на свое прежнее место.

— Эй! Что-то мы тут совсем закисли! — воскликнул Рай, обращаясь к музыкантам, неторопливо игравшим, пока меняли блюда. — Сыграйте-ка нам что-нибудь веселое, и пусть новобрачные покажут, как нужно танцевать.

— Позвольте, Рай, — встал со своего места де Монвалан, — сказать слово виновнику сегодняшнего торжества.

Рауль ощутил на себе испытующие взгляды собравшихся на свадьбу гостей.

— Натанцеваться мы еще все успеем, а сейчас, — застежка его алого плаща поблескивала по мере того, как прерывисто вздымалась и опускалась его грудь, — я хотел бы исполнить песню для своей очаровательной жены. Говорят, в юности я неплохо играл на лютне. Но судьбе было так угодно, что в последние годы я ничего, кроме разящего меча, в своих руках не держал. Посмотрим, смогут ли мои огрубевшие от ломбардской стали пальцы взять чистый аккорд. Настоящий рыцарь, господа, должен уметь все.

Одобрительные возгласы собравшихся в зале прервали поток его красноречия, а один из музыкантов поспешил протянуть де Монвалану свой инструмент. Рауль взял лютню в свои руки, и под каменными сводами зазвучали чарующие звуки. Сначала Брижит показалось, что это старый валлийский напев семи башен. В детстве эту грустную мелодию любил наигрывать ее отец. Сидя у очага долгими зимними вечерами, он вглядывался в языки пламени, перебирая струны. Но когда Рауль жалобно вскрикнул на гортанном прованском диалекте, его супруга поняла, что это совсем другая песня. Слова ее она знала наизусть. То была исполненная красоты и великого отчаянья баллада, написанная трубадуром Госельмом Верным на смерть горячо любимого всеми короля Ричарда Львиное Сердце. Ее отец, воевавший с этим героем против сарацинов, исполнял ее крайне редко. Пока Рауль выводил такты баллады, перед глазами Брижит прошла вся ее предыдущая жизнь. Когда замолк последний аккорд, все присутствующие в зале рыцари встали из-за стола и громко ударили в кубки, выражая восхищение мастерством своего командира.

— Спасибо, родной мой, — прошептала Брижит, когда он вновь положил ладонь на ее руку. — Ты тронул меня до слез.

— А теперь мы будем танцевать! — воскликнул Монвалан, выводя жену в центр зала.

Словно ощутив перемену в его настроении, музыканты заиграли искрометный веселый народный танец. Новобрачные плясали, не размыкая рук. Изумрудное кольцо на пальце Брижит сверкало обещанием прежде неведомых ей радостей. Забыв обо всем на свете, Рауль еле поспевал за быстрыми движениями легких ступней своей любимой. Скоро уже весь зал лихо отплясывал, подражая сложным па лучшей пары Тулузы. Даже маленькая Магда и старый граф присоединились к танцующим. Только седобородые катары с отрешенным видом продолжали сидеть за столом. Матье и Кретьен прекрасно понимали, что у Брижит, опекаемой ими в течение многих лет совместных скитаний, теперь началась своя собственная жизнь. Большим утешением оставалась Магда, воспитывавшаяся в духе поклонения Единому Свету. Но ни один из перфекти не поручился бы за то, останется она в стенах Монсегюра или же, постигнув азы мудрости, изберет пути грешного мира.

Вдоволь наплясавшись, гости плотным кольцом окружили новобрачных. Рауль громко смеялся, безуспешно пытаясь избежать поцелуев и крепких объятий. Ему на помощь пришел его сюзерен.

— Господа, по-моему давно уже пора оставить в покое нашу славную чету! — воскликнул Раймон, отечески облобызав Монвалана.

Гости, поочередно желая супругам счастья, стали покидать зал. К Раулю и Брижит подошли их дети. Церемонно поклонившись, паж Гильом поклялся, что будет с уважением относиться к своей новой матери и свято оберегать сводную сестру. Рауль не стал посвящать сына в подробности появления на свет Магды, решив, что с годами тот и сам все прекрасно поймет.

— Надеюсь, мы с тобой подружимся, — ласково улыбнулась Брижит златокудрому отроку. — Как жаль, что дети не живут вместе с нами, — заметила она Раулю после того, как Гильом ушел вслед за Хуаной и Раем, а сонная Магда была предоставлена заботам Кретьена и Матье. Назавтра они собирались вернуться с нею в Монсегюр.

— Гильом служит при дворе, Магда учится в святой обители. Мы сами не заметили, как наши дети выросли и перестали от нас зависеть, — задумчиво промолвил Монвалан, взяв под руку свою единственную.

Проходя мимо музыкантов, Рауль не забыл одарить их пригоршней золотых монет. Удивительная тишина стояла в полутемных коридорах дворца, когда они направились в роскошные покои, пожалованные им правителем Тулузы.

— Поживем здесь, пока я не отвоюю свой замок, — сказал Рауль, чтобы хоть как-то снять читавшееся в глазах жены замешательство.

— Не место красит человека, а совсем наоборот, — рассмеялась она, словно маленькая девочка. Гулкие своды серебряным шепотом отразили звонкий колокольчик ее кристально чистого голоса.

Оказавшись у резных дубовых дверей, Рауль разжал тонкие пальцы Брижит и одарил их долгим страстным поцелуем. Его язык нежно щекотал ее ладонь. Он мучил ее, покусывая не прикрытое рукавом запястье, прежде чем его горячие губы, исследовав изящный изгиб шеи, не сомкнулись на украшенной рубиновой серьгой мочке уха. Широкая ладонь, скользнув по низу живота, впилась в тяжелый бархат свадебного платья. Брижит показалось, будто бы ее и без того распаленное ожиданием скорой близости лоно вспыхнуло огнем от несказанного блаженства. У нее перехватило дыхание и онемели ноги.

Оторвавшись на краткий миг от предмета своего вожделения, Монвалан широко распахнул дверь и, подхватив Брижит на руки, вошел в комнату. В камине горел огонь. На покрытых золототкаными гобеленами стенах плясали причудливые тени. Покои поразили женщину своим великолепием. Резная мебель, серебряная утварь, покрытый росписью потолок, а главное — огромная кровать под золоченым балдахином. Ее розовые завесы украшала вышивка на сюжет о Тристане и белокурой Изольде.

Рауль опустил свою принцессу на ноги и тотчас припал к ее губам. Его пальцы пытались справиться с платьем.

— Подожди, — прошептала Брижит.

Приблизившись к камину, она извлекла припрятанный за поясом мешочек с благовониями. В следующее мгновение пригоршня сушеных лепестков полетела в огонь. Комнату наполнил чарующий, дурманящий аромат. Повернувшись к Раулю лицом, Брижит стала не спеша раздеваться и вскоре предстала перед ним совершенно обнаженной. Ее аккуратные белые ступни бесшумно ступали по набивному лионскому ковру. Рауль лишился дара речи, но его сдавленный стон значил больше всяких слов. Стройные ноги, упругий плоский живот, спелая, увенчанная затвердевшими сосками грудь. Он упал на колени и, заключив в свои объятия ее стройный стан, прижался лицом к горячим бедрам. Медное зеркало на стене смутно отражало наливное яблоко ее ягодиц.

— Родная моя, — только и смог прошептать Монвалан.

Тернистый путь вел их к этой долгожданной ночи. Он благоговейно касался губами ее живота, мягких грудей и, ненадолго задержавшись на шее, припал к уголку красивого рта. Брижит распустила свою косу, и пряди иссиня-черных волос пали на широкие бедра. Тяжело дыша, Рауль изо всех сил прижал ее к себе. Пальцы, теребившие чуть загнутые кверху соски, еще больше разожгли Брижит. Ее тело горело от каждого прикосновения его губ и рук. Ей казалось, что сейчас с ней не ее желанный, а самая настоящая гроза, так он был наэлектризован своей страстью.

Брижит вскрикнула, когда Рауль на мгновение отстранился, чтобы снять с себя одежду. Через несколько секунд он опять был с нею. Взяв любимую на руки, он положил ее на постель, лег рядом и начал жадно рассматривать ее нисколько не изменившееся с момента первой близости тело. Брижит обняла его и приблизила к себе. Он чувствовал взгляд ее глубоко проникавших в душу призрачно-серых иконных глаз и то, как легко она задевает его грудь кончиками распущенных волос. Воздушные прикосновения ее рук уносили его в безвременье. Душа ласкала душу голубиным крылом точно так же, как ее пальцы пробегали по интимным частям его тела. Рауль припал губами к ее груди, она почувствовала движение его пылавшего трепетного языка. Все, что они пережили прежде, все исчезло в порыве страсти, заставлявшей радостно биться сердце. Сейчас для наследницы легендарного рода существовали только эти покои, эта кровать и его обнаженная плоть. Рауль щедро ласкал ее неукротимое страстное тело, пока из него струился зримый его очам свет. Исцеляющие руки Брижит блуждали по его мускулистой спине, отыскивая самые чувствительные точки. Монвалан застонал, когда она коснулась самого интимного места.

— Хватит, — прошептал он, — а не то наша первая законная брачная ночь закончится, не успев начаться.

Опершись на локоть, Брижит полностью доверилась его ласкам, а он любил ее с дикой страстностью, разжигаясь все больше и больше. С великой благодарностью она приняла его. Ее руки обвили тело Рауля, и в следующий миг ей показалось, что душа ее вновь ступает на тропу пророческих видений. Рауль сдерживался, желая доставить любимой как можно больше удовольствия. Когда он ощутил, как содрогнулось ее чрево, его язык коснулся ее верхней губы, а тело повторило ритм ее конвульсивных движений. Сладостный всхлип Брижит был воспринят им с неописуемым восторгом. Впившись ладонями в ее плотные ягодицы, он приподнял ее навстречу своему желанию. Тело его вздрогнуло и, спешно оторвавшись от Брижит, он оказался в потоках всепоглощающего света. Река любви уносила живое воплощение его давней мечты. Склонившись над нею, он трепетно взирал на тронутый легкой улыбкой рот. Глаза Брижит были закрыты. Дрожащие тени от горевшего в камине пламени чертили причудливые узоры на молочной белизне ее век.

— Такою, как сейчас, ты будешь всегда, — прошептал Монвалан.

— Почему? — сонно спросила Брижит, и крохотная алмазная слезинка заискрилась на ее реснице.

— Потому что я буду заниматься с тобой любовью непрестанно, — сказал он, улыбаясь.

— Ты снова меня хочешь? Так скоро? — Она удивленно посмотрела на него своими большими глазами. Рауль рассмеялся, уронив голову на ее плоский живот. Пальцы Брижит зарылись в его потрясающих, ничуть не поредевших волосах.

До самого рассвета предавались они земным утехам.

— Я никогда не думал, что могу так долго это делать, — искренне удивлялся Рауль.

— Душа сильнее тела, и любовь — ее спутница, — объяснила ему Брижит. — Они подвигают нас на невозможное.

Утомленные благодатным трудом, они уснули, так и не выпустив друг друга из объятий.


* * *

Медлительный Тарн неторопливо катил свои волны, отражая тусклый свет весеннего солнца, пробивавшегося сквозь плотную завесу облаков. Ослабив поводья, Рауль дал напиться своей лошади и стал пристально вглядываться в противоположный берег реки. В утреннем тумане терялись очертания тронутых первой зеленой травкой холмов и долин. Монвалан — утраченная и вновь обретенная родина.

Крестоносцы сдали когда-то принадлежавшую Раулю вотчину без боя. Высланные вперед дозоры доложили, что полностью деморализованный малочисленный гарнизон, расквартированный в городке, покинул его еще за пару дней до подхода основных сил объединенной армии Юга. И вот теперь главный военный советник графа Тулузского во главе отряда верных ему рыцарей готовился к осмотру владений, которых злая судьба лишила его более десятилетия тому назад. В этих местах он родился и вырос, здесь прошла его молодость, здесь он венчался с Клер, подарившей ему сына. Рауль вспомнил отца и мать, и к нему вновь вернулось чувство неизбывной вины. Вместе с Монваланом он потерял кода-то все, что составляло суть и смысл его прежнего бытия. Только участие ни с кем не сравнимой Брижит помогло ему тогда выстоять. Теперь жизнь снова возвращалась на круги своя. Но только путь к новому счастью оказался более долгим и тернистым в отличие от молниеносного крушения теперь уже с трудом припоминавшейся идиллии.



Оглавление

  • ГЛАВА 1
  • ГЛАВА 2
  • ГЛАВА 3
  • ГЛАВА 4