Острова пряностей [Тим Северин] (fb2) читать онлайн

- Острова пряностей (пер. А. Михайлова) (и.с. Биографии великих путешествий) 8.12 Мб, 323с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Тим Северин

Настройки текста:



Тим Северин Острова пряностей


То, что вы вернулись живым, несмотря на громадный риск, связанный с болезнями и морским путешествием, уже само по себе удивительно, но тем более примечательно, что плавали вы на Вайгео и обратно. Самое сильное впечатление, которое я получил, прочитав вашу книгу, произвела на меня ваша поистине героическая целеустремленность, с которой вы служите науке.

Из письма Чарльза Дарвина Альфреду Уоллесу, написанному по прочтении его книги «Малайский архипелаг. Страна орангутанга и райской птицы»

Глава 1. Жертва лихорадки

В хижине, крытой пальмовыми листьями, на походной кровати лежал мужчина огромного роста, обессилевший от приступов лихорадки. Его бросало то в жар, то в холод. Это было в конце февраля или в начале марта 1858 года — точная дата неизвестна, поскольку количество совершенных к тому моменту экспедиций было таково, что записи в путевом дневнике частично смешались, да и лихорадка могла внести свою лепту в эту путаницу. Уже три с лишним года длились его скитания по одному из наиболее удаленных от цивилизованного мира архипелагов. Помимо малярии, путешественника мучил голод, а тропические язвы покрывали его ступни так плотно, что передвигаться он мог только на четвереньках. Перед ним на полу в коробках местного изготовления из лакированных пальмовых листьев лежали плоды его трудов — энтомологические коллекции с тысячами экземпляров насекомых. В основном в коллекциях были представлены жуки, но встречались также и самые яркие и красивые бабочки, какие обитали в здешних краях. Большей частью насекомые уже покоились насаженными на булавки, а под ними виднелись довольно неряшливо нацарапанные подробные сведения о каждом экземпляре. Кроме того, в коробках лежали высушенные шкурки и скелеты тропических птиц, а также несколько костей небольших млекопитающих. Свежие экземпляры, которые натуралист еще не успел выскоблить и засушить, свисали со стропил или лежали в блюдцах с водой, защищавшей от полчищ муравьев, осаждавших импровизированный рабочий стол. Во влажном и жарком воздухе необработанные образцы, конечно же, гнилостно пахли, но ученый уже настолько привык к этому, что вряд ли замечал неприятный запах.

Все происходило на Моллукских островах, прозванных Островами пряностей, которые ныне входят в состав Индонезийской республики. Путешественник — англичанин тридцати с небольшим лет — был естествоиспытателем совершенно нового типа. Средства для исследований он зарабатывал, отсылая в Лондон своему агенту экземпляры редких животных, которые затем приобретали музеи и частные коллекционеры, а вырученные деньги агент отсылал обратно на Моллукские острова. В дневнике путешественник вел учет отосланным в Лондон коллекциям, для отправки которых он, бывало, использовал старые ящики из-под джина; помимо насекомых, в таких ящиках иногда оказывались засушенные летучие мыши или древесные кенгуру. Иногда он подсчитывал, сколько денег может принести ему очередная посылка в случае удачной продажи. На внутренней стороне обложки дневника он записывал, сколько денег нужно отложить, чтобы хватило на следующий год. Наибольший доход приносили чучела ярких экзотических птиц, хотя мало что могло сравниться с удачей, улыбнувшейся ему два года назад, когда он отправил в Лондон добытые в джунглях острова Суматры шестнадцать черепов и пять шкур орангутангов (законсервированных в растворе из арака — местного рисового самогона). Шкуры он застраховал на 50 фунтов, но рассчитывал получить в пять раз больше, если агент сможет найти хорошего покупателя. Таким образом он самостоятельно обеспечивал финансирование собственных экспедиций, и потому его можно считать одним из первых профессиональных натуралистов в мире.

Больной знал, что ему лучше не двигаться с места, пока чередующиеся приступы жара и озноба не отступят полностью. Лежа в постели, он продолжал думать о том, что занимало его мысли последние десять с лишним лет: как получилось, что на нашей планете существует такое огромное количество видов животных и растений? Есть ли способ объяснить потрясающие различия между видами, или, возможно, есть универсальное правило, которое могло бы объяснить их индивидуальные особенности? Теория должна быть единой и для самых больших, и для самых маленьких созданий и объяснять, например, существование как огромного неуклюжего яванского носорога, так и пушистого круглоглазого долгопята — самого маленького из приматов: оба этих вида обитали в джунглях Индонезии.

К тому времени, о котором идет речь, самым удачным ответом на этот вопрос была предложенная французским натуралистом Жаном-Батистом Ламарком в начале XIX века гипотеза о том, что животный мир изменяется и развивается под воздействием природных условий. Самый наглядный пример, который приводил Ламарк, — шея жирафа: по мнению ученого, она стала такой длинной, поскольку тысячи поколений жирафов на протяжении сотен лет тянулись вверх в поисках молодых побегов на деревьях. Гипотеза была заманчива, но не давала ответов на все вопросы. Например, она не могла объяснить, зачем мать-природа приложила столько усилий, доводя до совершенства яркий наряд райских птичек, которых наш путешественник видел своими глазами в тропических лесах. Также теория Ламарка никак не помогала понять, почему их оперение похоже скорее на витую проволоку, чем на обычные перья, а также почему эти создания каждый день встречали и провожали солнце, перепархивая с одной ветки на другую высоко в кронах деревьев.

Размышляя о загадке бесконечного разнообразия природы, ученый вспоминал мрачные идеи своего соотечественника, экономиста Томаса Мальтуса, полагавшего, что малоразвитые человеческие общества всегда будут контролироваться так называемыми «положительными ограничителями». Эпидемии, катастрофы, войны и голод будут время от времени снижать количество населения, доводя его до приемлемого уровня. Натуралист пытался представить, как эту гипотезу можно применить к животному миру в целом и как такие массовые угрозы могут повлиять на отдельных представителей того или иного вида. «Почему одни выживают, а другие гибнут?» — спрашивал он себя. И отвечал: «В целом ясно, что выживают наиболее приспособленные. Самым здоровым удается пережить болезни и эпидемии; самым сильным, быстрым или хитрым — спастись от врагов; голод в меньшей степени угрожает хорошим охотникам — или видам, неприхотливым в отношении пищи, и так далее. Этот автоматический процесс неизбежно должен вести к улучшению породы, потому что в каждом поколении слабейшие неизбежно будут уничтожены, а сильнейшие останутся жить — то есть выживут наиболее приспособленные».

Как только лихорадка отступила, исследователь перебрался на рабочее место — к самодельному столу, надел очки, без которых не мог обойтись, и записал свою гипотезу, пока очередной приступ болезни не нарушил логику его рассуждений.

Еще пару дней он менял формулировки и вот наконец выразил свою мысль предельно точно. Она стала одной из самых фундаментальных научных концепций Нового времени, но при этом оказалась на удивление лаконичной: для ее изложения и обоснования, в том числе для описания примеров, потребовалось немногим более четырех тысяч слов. Вначале автор ввел понятие «борьба за существование» среди животных, а затем показал математически, что скорость воспроизводства намного превосходит скорость роста запасов пропитания, и, следовательно, подавляющее большинство особей в каждом поколении неизбежно погибают преждевременно. Оставшиеся в живых, как гласила теория, «должны быть самыми здоровыми и энергичными. Слабые и обладающие менее совершенной организацией всегда будут уступать». «Чем больше я думал об этом, — вспоминал позднее ученый, — тем больше убеждался в том, что наконец мне удалось сформулировать закон природы, дающий решение загадки происхождения видов».

Удовлетворенный изложением своей теории, он написал сопроводительное письмо, в котором спрашивал, достойна ли его статья того, чтобы быть напечатанной в научном журнале, и подписался — «Альфред Рассел Уоллес».

Затем он отправил посылку почтовым пароходом в Англию. Ее доставили в графство Кент, в усадьбу другого ученого мужа — Чарльза Дарвина, который жил здесь со своей женой, дочерью изобретателя особой керамической посуды и состоятельного торговца ею Джошуа Веджвуда, на ежегодный доход, эквивалентный доходу современного миллионера. В его доме было пятнадцать слуг, а размеренная и комфортная жизнь в этой усадьбе представляла огромный контраст с убожеством хижины, крытой пальмовыми листьями, где Альфред Уоллес писал свою статью… И с этого момента история о том, является ли теория естественного отбора «дарвиновской», теряет ясность и однозначность.

На протяжении предыдущих двадцати лет большую часть времени Дарвин посвящал изучению вопроса о причинах столь огромного видового разнообразия животного мира. Он ни разу не выступал публично со своими идеями, хотя в письмах, адресованных друзьям — видным деятелям науки того времени, — вскользь о них упоминал. Для его корреспондентов этого было достаточно, чтобы не сомневаться — если загадка происхождения видов будет разгадана, то это сделает именно Чарльз Дарвин. От него, с его наследственной одаренностью, ждали многого. Дед — поэт и ученый Эразм Дарвин — тоже занимался исследованием вопросов эволюции; а составленное внуком превосходное описание экспедиции на исследовательском корабле «Бигль» внесло немалую лепту в репутацию семьи как династии естествоиспытателей. Во время экспедиции матросы прозвали его «мухоловом» из-за привычки усеивать палубу пойманными на лету насекомыми. Теперь ведущие ученые Англии нетерпеливо ждали, когда же Дарвин, уже стоящий на пороге своего пятидесятилетия, опубликует свой «opus magnum»[1].

Никто не знал, насколько далеко Дарвин, который вел затворническую жизнь, продвинулся в своих трудах. Он собрал обширную библиотеку, читал все, что печаталось по интересующим его вопросам, делая отметки на полях то одной, то другой книги. Его перу принадлежало нескольких монографий — скрупулезных исследований об окаменелостях и ракообразных, история развития которых, по мнению Дарвина, содержала ключ к загадке происхождения всех видов животных. Он экспериментировал с выведением новых пород голубей, свиней и лошадей и проводил много времени в своем саду, прогуливаясь и размышляя. Главный садовник часто видел, как Дарвин внезапно замирал на месте на пять-десять минут, в задумчивости рассматривая какой-нибудь цветок. Но главное, ученый поддерживал обширную переписку с коллегами, занимавшимися теми же вопросами, — интересовался их мнением и просил сообщать о результатах наблюдений. При этом о своих идеях и о том, как продвигается его собственная работа, он упоминал очень редко, хотя все считали, что она уже почти готова к публикации.

Появление статьи Уоллеса, которая шла в Англию с Моллукских островов три месяца, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Сам Дарвин, как позднее стало известно Уоллесу, был «почти парализован». Прочитав статью, Дарвин был попросту ошарашен. На нескольких страницах Уоллес изложил основные положения теории эволюции, над которой Дарвин столь долго и упорно трудился. Язык статьи был ясным и простым. «Я никогда не видел столь потрясающего совпадения, — в изумлении писал Дарвин, — если бы Уоллес просто прочел мои заметки, сделанные в 1842 году, он не мог бы сделать конспект лучше. Даже термины, которые он использует, теперь стали названиями глав моей книги».


Дарвин достаточно знал о своем корреспонденте, в одиночестве скитающемся по далеким островам, чтобы понимать, что этого человека нужно принимать всерьез. В зоологических журналах уже публиковались статьи Уоллеса о жуках и тропических птицах, присланные из Юго-Восточной Азии, и рассуждения автора неизменно оказывались логичными и проницательными. Более того, Дарвин сам пару раз писал Уоллесу с просьбой присылать интересные экземпляры, особенно каких-нибудь необычных местных домашних птиц[2], и поощрял его исследования в области теории эволюции. Однако, когда ему приходилось раскрывать в письмах собственные соображения, Дарвин старался быть как можно менее определенным — в основном он интересовался полевыми наблюдениями самого Уоллеса. Но в кругу ученых коллег Дарвина Уоллес был никем — в полном смысле слова аутсайдером. Уоллес не учился в университете и редко посещал научные собрания, столь популярные в ученой среде викторианский эпохи, по той простой причине, что в первую очередь он был натуралистом и посвящал все свои силы полевым исследованиям, а также потому, что был крайне застенчив.

Дарвина обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, он должен был поддержать блестящий талант ученого-бессребреника, человека моложе его на 14 лет, который в одиночку на краю света, в экваториальных джунглях, работал над теорией происхождения видов. С другой стороны, труд всей жизни Дарвина был поставлен под угрозу. Не зная, что предпринять, он направил блестящую статью Уоллеса своему другу, сэру Чарльзу Лайеллу, известному геологу и выдающемуся ученому, чтобы спросить совета. В свою очередь Лайелл решил проконсультироваться у профессора Джозефа Гукера, знаменитого ботаника, который впоследствии стал директором ботанического сада Кью Гарденз.

Лайелл и Гукер принадлежали к числу самых уважаемых и влиятельных светил в британской науке того времени, и оба знали, что Дарвин уже долгое время работал над теорией эволюции. Но, несмотря на все уговоры, он никогда ничего не публиковал.

Поэтому они в первый момент ухватились за справедливое (как им показалось) решение. Они решили, что лучший способ воздать должное Дарвину за годы кропотливых трудов — представить его идеи и статью Уоллеса перед научным сообществом одновременно. К счастью, Дарвин сообщал некоторые из своих идей относительно эволюции видов в письмах к друзьям в 1842 году и затем в 1844-м. Лайелл и Гукер добились того, чтобы выдержки из этих писем были зачитаны 1 июля на встрече членов и гостей Линнеевского общества — наиболее авторитетного ученого собрания в области естествознания. Сначала собравшихся ознакомили с краткими выдержками из ранних писем Дарвина, затем «вниманию ученого сообщества была представлена» статья Уоллеса, в которой речь шла, в общем, о том же самом, только в более подробном и четком изложении. На собрании не присутствовали ни Дарвин, ни Уоллес — Дарвин потому, что накануне от скарлатины скончался один из его сыновей, а Уоллес в это время исследовал Новую Гвинею. Он был одним из первых европейцев, проведших хотя бы несколько дней на этом огромном далеком острове, где продолжал пополнять свои коллекции тропических птиц и насекомых, совершенно не подозревая, причиной каких треволнений он стал.

На первый взгляд кажется, что Лайелл и Гукер смогли найти соломоново решение. И Дарвин, и Уоллес имели, казалось бы, равные шансы на то, чтобы получить признание как соавторы новой теории. Но на самом деле одновременное представление их работ давало Дарвину шанс перехватить инициативу, пользуясь отсутствием Уоллеса, который продолжал странствовать в тропических лесах. На руку Дарвину сыграло и то, что само по себе содержание зачитанных текстов не произвело должного впечатления на собравшихся. Вероятно, мало кто осознал, что Дарвин и Уоллес коренным образом изменили эволюционную биологию.

А Дарвин тем временем не терял ни минуты. Он приложил все усилия, чтобы дистанцироваться от интриг Лайелла и Гукера, так как стало понятно, что Уоллес оставался в полном неведении относительно того, что произошло, и что в некотором смысле Дарвин предал доверие своего коллеги. Взбудораженный до предела письмом Уоллеса, Дарвин принялся за работу над своей столь долго откладываемой рукописью и подготовил ее к печати за 17 месяцев, сильно сократив исходно планируемый вариант. Книга, названная «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь», была опубликована в 1859 году — на следующий год после того, как Дарвин получил столь потрясшее его письмо с Островов пряностей.

Книга Дарвина имела огромный успех — в течение ближайших 13 лет она выдержала шесть переизданий, что и заложило прочный фундамент его всемирной известности. В своей книге он признал работу Уоллеса новаторской, но с годами все реже и реже упоминал о своем невольном соавторе, рассказывая о «своей системе». Вскоре только имя Дарвина осталось непосредственно связанным с теорией эволюции и естественного отбора, или «выживания сильнейшего», как назвал ее шестью годами позже философ Герберт Спенсер. Этой теории суждено было стать одним из наиболее важных научных открытий той эпохи. «Происхождение видов» называли «книгой, которая потрясла мир», а ее центральное положение о том, что все живые существа являются результатом постепенного развития и родственные виды имеют общего предка, со временем получило всеобщее признание после десятилетий споров, критики и даже неприятия. Теперь представление о медленной, но неуклонной эволюции играет доминирующую роль в нашем воззрении на устройство окружающего мира. Но мы редко вспоминаем о том, что изначально эта идея была представлена небольшой группе ученых в Лондоне как теория Дарвина — Уоллеса.

Фотография А. Уоллеса, сделанная в Сингапуре


Примечательно, что Уоллес во всей этой ситуации не усмотрел ничего несправедливого. Его великодушие было потрясающим и граничило с наивностью. «Я всегда буду утверждать, что эта идея была Вашей и только Вашей», — писал он Дарвину, который, естественно, беспокоился, не зная, как Уоллес отнесется к решению, принятому от его имени, но без его ведома. Но на самом деле причин для беспокойства у него не было, так как Уоллес считал, что его статья просто не была бы напечатана без вмешательства такого влиятельного человека, как Дарвин. Он был уверен, что идея, высказанная никому не известным ученым, осталась бы незамеченной. Более того, когда Уоллес в конце концов написал книгу по теории эволюции, он сам назвал последнюю ни много ни мало дарвинизмом. Когда Уоллес наконец вернулся в Англию спустя три года, его единственным желанием было продолжить работу над составлением каталогов и описанием столь любимых им насекомых и птиц. Только когда эта работа значительно продвинулась, он приступил к написанию истории своих многочисленных экспедиций по Юго-Восточной Азии и публикации теории о распределении и разнообразии видов, привезенной из дальних стран. Чтобы никто не воспринимал эту замечательную, увлекательнейшую книгу как заявку на соперничество, он посвятил ее Дарвину со словами: «В знак личного уважения и дружбы, а также для выражения моего глубочайшего преклонения перед Вашим гением и трудами».

Уоллес вернулся из Юго-Восточной Азии, но остался в тени Дарвина — таков был его сознательный выбор. Он предпочел увековечить свое имя с помощью книги «Малайский архипелаг», которая и стала настоящим памятником этому поистине необыкновенному человеку.


Уоллес не вписывается в типичный образ землепроходца времен викторианской Англии — эдакий покоритель Африки с ружьем в одной руке и Библией в другой, дабы охотиться на животных или души местных жителей. Он не искал истоков великих рек и не взбирался на вершины гор. Африка — огромный и, за исключением узкой полоски вдоль побережья, практически неизведанный континент, — разумеется, представляла собой для исследователя задачу совершенно иного рода, нежели Индонезия, состоящая из огромного количества островов. Более тринадцати тысяч островов протянулись вдоль экватора, в морях, чьи воды уже сотни лет бороздили корабли из Китая, Южной Азии и — в более близкие Уоллесу времена — из Европы и Северной Америки. Некоторые из островов, например Борнео и Новая Гвинея, достаточно велики, поэтому проникнуть во внутренние районы ученые смогли лишь сравнительно недавно. Другие острова размером едва ли превосходили среднее английское графство, но тем не менее здесь выросли большие богатые города со сложной самобытной культурой, хорошо известные купцам и путешественникам еще со времен Христа. Возможно, самой яркой особенностью этого огромного, раскинувшегося по нескольким морям архипелага было огромное культурное разнообразие, где-то общество стояло на высокой ступени развития, а где-то еще царил каменный век. И хотя большая часть Индонезии ко времени экспедиции Уоллеса являлась колонией Голландии, во многих местах власть колониальной администрации была чисто номинальной. Уоллес побывал там, где прежде ни один европеец не задерживался более пары дней; месяцами он жил бок о бок с туземцами, для которых белый человек был в диковинку.

Но Уоллес представлял собой исследователя совершенно особого типа не только из-за различий между Африкой и Азией. За ним не тянулась вереница носильщиков, тяжело нагруженных скарбом, необходимым для обеспечения удобства «белого господина». Уоллес больше заботился о том, чтобы у него всегда был достаточный запас оборудования для составления энтомологических коллекций, чем о собственном комфорте. Когда ему было нужно, он нанимал несколько человек из местных жителей, а его постоянным компаньоном был Али — малаец, которого Уоллес научил стрелять птиц и ловить сачком насекомых, а сам учился у него малайскому языку. В этом отношении Уоллес разительно отличался от своего современника Генри Стенли, исследователя Африки. Если Стенли требовалась лодка, он нанимал людей, которые тащили ее в полностью собранном виде через пустыню в нужное место; в аналогичной ситуации Уоллес покупал за несколько шиллингов маленькую старую лодку у туземцев, брал пилу и стамеску и, засучив рукава, сам доводил до ума каюту — он умел работать с деревом. Уоллес не рассуждал о религии и не предпринимал попыток миссионерской деятельности. Из оружия он предпочитал дробовик[3], заряженный мелкой дробью для охоты на птиц, изучением которых в основном и занимался. Единственный случай, который можно рассматривать как охоту на крупного зверя, имел место на острове Борнео, когда Уоллес застрелил несколько орангутангов. Если ему приходилось убивать безвредных и беззащитных животных, он испытывал глубокое сожаление. Обнаружив среди застреленных животных кормящую самку, он отыскал осиротевшего детеныша и попытался самостоятельно его вырастить. Он кормил детеныша молоком из пипетки, укутывал в пеленки, купал и даже отыскал ему ручную обезьянку в товарищи по играм. К огромному огорчению ученого, маленький орангутанг умер от дизентерии через несколько недель, но за это время он успел привыкнуть засыпать у своего хозяина на груди, вероятно, принимая густую бороду Уоллеса (характерная примета викторианской эпохи) за шерсть матери.

Больше всего Уоллеса отличало от современников отношение к самому себе. Он писал о себе как о неуклюжем очкарике, который пробирается через густой подлесок в поисках бабочек и жуков, спотыкаясь о коряги и смахивая с лица паутину, — объект насмешек соотечественников, не понимающих, как можно заниматься такой чепухой. Этот застенчивый, мягкий человек был слишком скромным. Неизменно доброжелательный и исполненный оптимизма, он увлеченно изучал острова Юго-Восточной Азии, не причиняя никому вреда и оставаясь в добрых отношениях с аборигенами. Сегодня Индонезия — независимая страна, изжившая колониальное наследие. Но к Уоллесу, чье пребывание здесь пришлось на самый расцвет колониальной эпохи, местные жители (те, кто о нем знает, конечно) относятся с уважением и любовью. При этом тех, кто о нем знает, в Индонезии на удивление много — дело в том, что в индонезийских школах в программу обучения входит еще одна теория Уоллеса, которая объясняет, почему Индонезия стала местом встречи видов животных, прародиной которых была Австралия, и азиатских видов. В отличие от индонезийцев, большинство европейцев вообще никогда не слышали имени Уоллеса.

Таким образом, главной моей целью путешествия по Моллукским островам было еще раз «вытащить на белый свет» Уоллеса. Его имя было мне давно известно, но в основном из-за «линии Уоллеса», названной в его честь и разделяющей фауну Азии и Австралии. Только после изучения карты Индонезии я понял, насколько обширный район исследовал Уоллес в ходе своих экспедиций. Тогда я заинтересовался его книгой «Малайский архипелаг» и уже через несколько страниц почувствовал удивительное, ни с чем не сравнимое обаяние личности автора. Мне захотелось сделать что-то, что помогло бы увековечить память об этом замечательном, искреннем и по-настоящему добром человеке. Мне настолько импонировали его личные качества — добродушие, скромность и открытость, что я задумал экспедицию, подготовка которой должна была занять два года, а осуществление — несколько месяцев напряженной работы. Основой моего плана была идея пройти по следам Уоллеса, посетить острова, где он провел большую часть своих исследований, причем сделать все это на прау — небольшой парусной лодке, традиционном судне малайцев. Передвигаясь на судне того же типа, который использовал сам Уоллес в некоторых своих экспедициях, я рассчитывал, образно говоря, закрыть брешь между нашим временем и викторианской эпохой, прочувствовать в полной мере те условия, в которых проходили экспедиции Уоллеса, чтобы образ странствующего натуралиста стал более четким и определенным.


Желая воссоздать подлинный колорит тех экспедиций, я решил найти такую же лодку, какая могла быть в распоряжении Уоллеса 140 лет назад. Я намеревался в первую очередь отправиться в самую далекую часть Индонезии и найти там, в глухих деревеньках, мастеров, которые еще помнят, как строили прау в середине XIX века. Я хотел заказать им лодку нужного размера, проследить за ходом строительства и, когда она уже будет почти готова к отплытию, собрать остальных членов экспедиции, чтобы всем вместе учиться управлять прау. Я надеялся, что местные жители смогут быть нашими учителями в этом деле, и, если бы нашелся подходящий человек, я бы пригласил его присоединиться к нашей экспедиции. Было бы очень хорошо, если бы как можно больше членов нашей команды, помимо своей конкретной специализации, имели опыт хождения на маломерных судах. В составе экспедиции должен быть врач, необходимый на случай непредвиденной травмы или болезни в удаленном от цивилизации месте: вдруг кто-нибудь из команды станет жертвой тех же заболеваний, от которых страдал сам Уоллес. Нам был нужен художник и фотограф, который бы мог запечатлеть наши приключения; и — самое главное — я хотел включить в состав экспедиции, по крайней мере, одного биолога и одного эколога, способных оценить достижения Уоллеса как натуралиста-исследователя. Их задачей было бы определение видов животных, в особенности птиц, которыми столь богаты индонезийские острова и которые так очаровали Уоллеса. Кроме того, они бы определили, насколько изменились условия окружающей среды за прошедшие полтораста лет. В этом отношении разница во времени как раз должна была сослужить нам хорошую службу. Описания некоторых наиболее интересных тропических мест обитания животных, сделанные Уоллесом, обнаруживают его феноменальную проницательность. Он писал о животном и растительном мире далеких прекрасных островов в те времена, когда они были еще почти не затронуты цивилизацией. Нам предстояло посетить те же самые острова спустя почти полторы сотни лет, оценить состояние животного и растительного мира и определить, что изменилось с тех пор, а что нет. На основе сделанной оценки мы могли бы составить некоторое представление о мерах, которые предпринимались для защиты и сохранения уникальных биоценозов, и оценить эффективность этих мер.

И в этом направлении мы тоже следовали по пути, проложенному Уоллесом. Он очень ясно сознавал, какой опасности подвергнутся столь любимые им острова после того, как информация о них просочится во внешний мир. Он делал все возможное, чтобы его читатели не забывали: обнаруженный и описанный им экзотический животный мир, в особенности богатое видовое разнообразие орнитофауны, развивался без постороннего вмешательства на протяжении бесчисленных поколений. Он всячески настаивал на том, чтобы охране этих прекрасных созданий уделялось достаточное внимание; он активно боролся за охрану тропической природы ради будущих поколений людей и животных. В этом отношении, как и во многих других, он намного опережал свое время.

Итак, в основе нашего путешествия оказалась книга Уоллеса, которая начиналась с типичного для автора извинения за то, что книга вышла в свет так поздно. «Мои читатели вправе узнать, почему я публикую эту книгу только спустя шесть лет с момента своего возвращения, — писал Уоллес, — и я чувствую себя обязанным полностью удовлетворить их законное любопытство. Когда я прибыл в Англию весной 1862 года, оказалось, что мой дом заполнен коробками с коллекциями различных образцов, которые я время от времени отсылал домой из Индонезии. Меня ждали почти три тысячи шкурок, около тысячи различных видов птиц, не менее двадцати тысяч засушенных жуков и бабочек — около семи тысяч различных видов; кроме того, несколько видов четвероногих и наземных моллюсков. Значительную часть образцов я не видел уже много лет; при том ослабленном состоянии здоровья, в котором я тогда находился, распаковка, сортировка и раскладывание такого множества образцов требовали длительного времени». Далее Уоллес пояснял, что ему хотелось, прежде чем выпускать в свет рассказ о своих экспедициях, успеть что-то сделать в плане описания и присвоения названий экземплярам, составляющим наиболее важную часть коллекции, а также разобраться в своих гипотезах относительно естественной истории — с тем, чтобы включить все это в книгу. Объем проделанной Уоллесом работы можно оценить хотя бы по тому, что он написал более тридцати научных статей для различных зоологических журналов и был вынужден просить коллег классифицировать и описать значительное количество экземпляров своей коллекции.

Уоллес счел, что маршруты его экспедиций были столь сложными, что если бы он описывал свои перемещения в простом хронологическом порядке, это бы только запутало читателя. Он провел первые два года, с 1854-го по 1856-й, в западной части Индонезии, посетил Суматру, Яву, Борнео и Саравак. Затем он занялся исследованием центральной и восточной частей Индонезии, и следующие четыре года провел в разъездах между Сулавеси (в то время называвшемся Целебес), Моллукскими островами и многочисленными архипелагами к югу от Новой Гвинеи, после чего вновь отправился на Яву и оттуда — домой в Англию. За это время он совершил в целом от 60 до 70 отдельных экспедиций, часто повторяя тот или иной маршрут и посещая некоторые острова по три-четыре раза, проводя в одном месте несколько недель и затем возвращаясь туда же через пару лет, чтобы собрать новые образцы в другое время года. Для упрощения пересказа Уоллес систематизировал свои экспедиции по географическому признаку — с запада на восток, описал каждый остров, который он посетил, связанные с ним впечатления и особенности эволюции видов населяющих его растений и животных.

Я подумал, что разумно было бы применить тот же подход, который использовал Уоллес. Наше путешествие по Моллукским островам даст более полное представление об экспедициях Уоллеса, если проложить маршрут от одного острова к другому, логически связывая наиболее интересные места, описанные в его книге. На каждом острове, у которого остановится наша лодка, мы будем выходить на берег и оценивать изменения, произошедшие со времен Уоллеса. Проложить такой маршрут не составило большого труда — он был достаточно очевиден. Уоллес пересек Индонезию с запада на восток, от Борнео до Новой Гвинеи. Но средоточием его экспедиционной деятельности и местом, где он провел большую часть своих поисков и получил максимум результатов как натуралист, стали острова в самой восточной части Индонезии, расположенные ближе к Австралии, чем к материковой Азии, широкой полосой протянувшиеся примерно с юго-востока на северо-запад. Таким образом, мы планировали начать с небольшой группы островов возле Ириан Джайя — индонезийской части Новой Гвинеи. Отсюда наш маршрут пролегал к огромному густонаселенному острову Серам, а потом — на север, к так называемой Птичьей голове — полуострову на северо-западе Ириан Джайя. Повернув на запад, мы отправимся к островам Тернате и Хальмахера, где Уоллеса «озарило вдохновение» относительно процесса эволюции видов и откуда было отправлено то самое «шокирующее» письмо Дарвину. Закончить наш маршрут я планировал на острове Сулавеси, который можно назвать живой лабораторией природы. Здесь, на этом острове, имеющем форму паука, Уоллес сформулировал свои не менее оригинальные гипотезы относительно принципов распределения видов по земному шару. Не случайно большая часть территории, по которой проходил наш маршрут, называется теперь «Уоллесея» — в честь ученого, впервые столь подробно описавшего животный и растительный мир этих мест.

Острова Уоллесеи далеко отстоят друг от друга и от основных густонаселенных районов Индонезии. Они расположены относительно Джакарты примерно так же, как Внешние Гебридские острова относительно Лондона и графств Кент, Суррей и Эссекс. До самых дальних островов добраться непросто. Малонаселенные и труднодостижимые уголки Уоллесеи оставались незатронутыми цивилизацией достаточно долго для того, чтобы правительство Индонезии присвоило им статус природных заповедников, и именно в этих местах у нас была самая большая вероятность застать животный и растительный мир в том же состоянии, в котором его увидел Уоллес. Моя первая ознакомительная поездка на Моллукские острова, целью которой были разведка и подготовка, показала, насколько далеким этот район оставался для большинства индонезийцев. Я приехал сюда в поисках преемников тех мастеров, которые во времена Уоллеса считались лучшими строителями лодок на этих островах. Уоллес писал, что самыми лучшими мастерами были жители небольшого архипелага, называющегося Кей, недалеко от южного берега Новой Гвинеи. «Кей, — писал Уоллес в надежде помочь своим читателям, — произносится как название буквы К в английском языке». Оказалось, что это произношение до сих пор сохранилось на острове Кей и вообще на Моллукских островах, но не на Яве и не в столичной Джакарте, где я обивал пороги, чтобы раздобыть официальное разрешение на планируемую экспедицию. На административной карте вместо «Кей» стояло «Кай», и в официальных кругах название произносилось созвучно английскому «еуе», так что поначалу никто не понимал, куда же это я собрался, и никто из людей, с кем я общался в Джакарте, никогда не бывал на этих далеких островах. Когда я говорю «далекие» — это не преувеличение: чтобы оказаться в конечной точке моего путешествия, где обитали знатоки древнего кораблестроительного ремесла, мне пришлось пересечь два часовых пояса; три дня я пересаживался с одних самолетов на другие, которые становились все меньше и легче, и приземлялся в аэропортах все более и более скромных и невзрачных, прежде чем наконец добрался до Туаля — административного центра архипелага Кай.

Сразу по приземлении стало очевидно, что я оказался в настоящем захолустье: хотя самолет, на котором я прилетел в Туаль, был рейсовым и летал по расписанию, связь архипелага с внешним миром этим и ограничивалась. Моими спутниками в основном были мелкие чиновники, отбывавшие здесь срок службы, или местные жители, возвращавшиеся из поездки. Кроме того, я заметил четверых мужчин несколько вызывающего вида, которые крепко прижимали к животам портфели. В первый же вечер по приезде мне представился случай разобраться, в чем тут дело — один из них пригласил меня в гости. Войдя в его гостиную, я увидел на столе открытый портфель, до краев заполненный пачками банкнот. Хозяин раздавал деньги столпившимся вокруг него людям — некоторые из них были, очевидно, просто работниками, но другие выглядели подозрительно похожими на местных чиновников.

Не требовалось особых усилий, чтобы понять суть происходящего: единственным серьезным источником дохода на архипелаге Кай были морепродукты, а именно крупные рыбы, которых ловили у коралловых рифов и отправляли живыми в Сингапур и Гонконг, где они использовались для приготовления особенно изысканных блюд на банкетах. Чтобы избежать чрезмерного вылова рыбы, были введены официальные ограничения на метод ловли, размер улова и т. п. Но набитый пачками денег портфель воздействует на людей более убедительно, чем официальные указы, особенно на заброшенном островке в Тихом океане.

Молодой предприниматель пригласил меня посетить «рыболовную базу» на далеком атолле и очень подробно рассказал о положении дел на острове. Филип (назовем его так) — обаятельный, хорошо образованный и полный энергии молодой человек — был родом из Сингапура, где жила его семья, но местом постоянной дислокации избрал Бангкок. Филип играл важную роль в семейном бизнесе — экспортной оптовой торговле шкурами змей, крокодилов и прочих рептилий. Иногда они работали только с документацией, так что товар даже не появлялся на их складах. Семья Филипа была фактически центром разветвленной торговой сети. У них имелись связи с заготовителями в Индии и Таиланде, которые присылали шкуры — высушенные на воздухе, засоленные или наполовину обработанные. Были мастера, готовые за небольшую плату изготовить любое изделие из кожи — пояса, сумочки, туфли; были, наконец, и выходы на продавцов эксклюзивных товаров из кожи в Европе, Северной Америке и Гонконге, где реализовывался конечный продукт. Семья была в курсе малейших изменений в законодательстве о международной торговле и изыскивала всевозможные обходные пути и лазейки. Филип знал перечень животных из «Конвенции по международной торговле видами дикой флоры и фауны, находящимися под угрозой исчезновения» не хуже самого дотошного эколога. Латинские названия видов змей и описания мест их обитания отскакивали у него от зубов, как у дипломированного герпетолога. Он переключился на бизнес, связанный с живой рыбой, по его словам, не из-за того, что международные соглашения по охране животных затруднили торговлю шкурами диких животных; напротив, семейный бизнес казался ему слишком предсказуемым, скучноватым и не слишком перспективным. Он хотел создать собственное дело, и торговля живой рыбой через Гонконг обеспечивала ему удачное сочетание риска — без которого жизнь была слишком пресной — и сверхприбылей. Поэтому он приехал сюда и основал свою рыболовную базу, вступив в конкуренцию с такими же, как он, любителями крупной рыбы.

По официальной версии приезжие предприниматели обеспечивали обитателей архипелага Кай денежными средствами для приобретения рыбацких лодок, крючков и лески и сооружали ящики из бамбука для хранения рыбы, отправляемой затем в Гонконг.

Местные рыбаки — опять-таки в теории — ловили рыбу удочкой, осторожно вынимали крючок, чтобы не нанести лишних повреждений, и относили улов посреднику. На самом же деле предприниматели привозили местным рыбакам водолазные аппараты и приглашали инструкторов-ныряльщиков, чтобы те обучали местных умельцев обрабатывать коралловые рифы цианидом. Этот метод ловли крупной рыбы подразумевает полную «зачистку» поверхности рифа, на которой не остается ничего живого. Загнав рыбу в узкое пространство между рифами, ныряльщик направляет ей в жабры струю цианида, что ее полностью обездвиживает — после чего рыбу можно брать руками и тащить в лодку. Таким образом, в окрестности были выловлены все крупные рыбы — а многим видам, чтобы вырасти до максимального размера, требуется не менее двадцати лет, — и большие участки коралловых рифов оказались уничтожены цианидом. «Я не разрешаю своим ныряльщикам использовать цианид. Я сам люблю нырять и плавать возле рифов, ведь они такие красивые! — сказал Филип с видом праведника и тут же испортил весь эффект, добавив: — Тут, я слышал, придумали новое средство. Оно глушит рыбу, но не разрушает кораллы».

Филип был первым из предпринимателей, которые помогли мне в первоначальных поисках. Уроженцы архипелага Кай говорят между собой на особом диалекте, но, благодаря современному начальному школьному образованию, почти все могли объясняться на бахаса индонезиа — государственном языке на основе малайского. На базовом уровне его очень легко выучить. Например, множественное число существительного образуется путем повторения единственного числа. Так что, например, шляпа — это «топи», а шляпы — «топи-топи»; кроме того, многие слова заимствованы из арабского, голландского и английского. Но для обсуждения цены будущей лодки или сроков постройки требовался более высокий уровень владения языком, чем мой, и мне приходилось прибегать к услугам друзей и случайных знакомых. Кроме торговца экзотическими видами рыб Филипа, к их числу относился немец-доктор, совершавший поездку по островам, пока его жена-яванка гостила у родственников в Джакарте, а также молодой американец-антрополог, приехавший в один из самых отдаленных уголков архипелага Кай, чтобы собрать данные для диссертации. Кроме того, в самый ответственный момент ко мне присоединилась Джулия — биолог из Англии, которая в нашей команде участвовала как эколог. Джулия уже работала в Индонезии и достаточно хорошо говорила на местном языке.

Очень скоро я почувствовал себя на Моллукских островах как Алиса в Стране Чудес, даже во время этого краткого визита. Я отправился на поиски строителей и на небольшом островке Варбал, принадлежащем архипелагу Кай, почти сразу же их нашел — небольшое сообщество из 125 семей, живущих среди тропической идиллии: мягкий шелест кокосовых пальм, длинные пляжи из мягкого белого песка и прозрачная бирюзовая вода. Почти в каждой семье на Варбале были мастера, умеющие строить лодки; и строили они довольно хорошо. Они специализировались на изготовлении собственных традиционных моделей — легких и изящных, на которых можно было добраться до центрального острова архипелага. Эти лодки назывались прау калулис, я ходил взад и вперед по пляжу Варбала, где они лежали, вытащенные на песок, и исследовал одну за другой, пока не нашел ту, которая мне показалась самой лучшей.

«Могу ли я увидеть человека, который построил эту лодку?» — спросил я, и Филип перевел мой вопрос окружившим нас местным жителям. Через полчаса из-за стволов кокосовых пальм, едва ли не прячась за ними, нерешительно выступил босой и очень худой мужчина; из одежды на нем были только шорты.

Большинство жителей острова Варбал относились к папуасскому типу: плотно сбитые, темнокожие, с широкими носами и курчавыми волосами; но этот человек выглядел как уроженец Южной Индии: узкое лицо с выступающими скулами, прямые черные волосы, тонкие руки и ноги, неуклюжая походка. Сначала я решил, что у него какой-то дефект речи. Каждый раз, когда я задавал ему вопрос — даже если я делал это очень мягко и ненавязчиво, — он отводил глаза в сторону, глядел куда-то за мое плечо или на свои руки и на его лице застывало выражение мучительной тоски. Повисало долгое неловкое молчание. Потом я задавал другой вопрос и снова не получал никакого ответа. Наконец я понял, что Джонни — так звали этого мастера — был просто крайне, болезненно застенчив, до полного онемения и паралича. На самом деле, как выяснилось, он пришел исключительно из вежливости и, как только представилась возможность, поспешил исчезнуть за деревьями и всю оставшуюся часть дня не появлялся. Тем не менее, судя по качеству лодок, лежащих на пляже Варбала, он был одним из лучших мастеров, и я хотел, чтобы именно он построил для меня прау калулис.

Для того чтобы убедить Джонни принять заказ, потребовалось приехать на Варбал еще раз и вести переговоры с его двоюродными братьями — Хансом и Салмоном, которые помогали ему в работе. Смогут ли они построить для меня 14-метровую прау калулис? «Да, — уверенно ответили братья, затем помолчали и переспросили: — А какой длины должна быть 14-метровая прау калулис?» Я указал на лодку, лежащую рядом на песке: «Примерно в два раза длиннее этой». Братья удовлетворенно кивнули.

Стремясь удостовериться в том, что меня правильно поняли, я попросил измерить одну из лодок на берегу. Братьев смутились. Где это видано — измерять лодки, да и рулетки у них нет. Тогда, предложил я, мы можем просто прикинуть длину приблизительно, расставив руки. Ханс и Салмон подошли к лежащей на берегу лодке, раскинули руки и начали измерять длину снаружи, вдоль изогнутого борта. «Нет, нет! — вмешался я. — Четырнадцать метров — это расстояние по прямой от носа до кормы, а не вдоль закругляющегося борта лодки». «Хорошо!» — сказали братья, очевидно удивляясь, к чему эта бессмысленная точность. Еще они спросили, нужен ли мне дом. Я ничего не понял — какой еще дом? Потом я догадался, что они имели в виду рубку. «Да, мне нужен дом, две мачты и рулевой механизм. Паруса я привезу сам».

В этот вечер я встретился с командой Джонни в одной из деревенских хижин, чтобы обсудить стоимость и сроки выполнения работы. Джонни тоже присутствовал — он смущенно ерзал на деревянном стуле. Похоже, все мои вопросы для них были неожиданными, поскольку ответом на них являлось смущенное молчание. Члены бригады ждали, что Джонни примет решение, а он упорно молчал, разглядывая свои ладони. После каждого моего вопроса, обменявшись взглядами со своими коллегами, Ханс — наиболее уверенный в себе из всей компании — давал весьма уклончивый ответ. Джонни выдержал десять минут этой пытки, после чего выскочил за дверь, чтобы уже не возвращаться, оставив нас самих разбираться со всем.

Сколько времени потребуется для строительства лодки? Долгое молчание. Наконец прозвучал ответ: примерно восемь месяцев, поскольку на строительство лодки понадобится как-то выкраивать время, урывая его от других важных дел — возможно, придется заниматься лодкой всего один день в неделю. Остальное время будет уходить на ловлю рыбы и работу в огороде — так местные называли небольшие кусочки земли, на которых они выращивали маниоку. Да, было ясно — жизнь на острове Варбал идет своим чередом и никакие внешние силы не способы поколебать этот устоявшийся порядок. Можно ли надеяться, что лодка будет готова к спуску на воду в октябре? Нет, сказали мне, дело в том, что все христиане на острове должны будут поработать в сентябре во славу Господню — они будут заняты на строительстве местного храма. Выяснилось, что все строители лодок на Варбале исповедуют христианство.

Наконец, мы договорились, что лодка будет спущена на воду после Рождества. Сколько я буду должен? Мне назвали сумму в 8 миллионов рупий, что, несмотря на фантастическое звучание, дешевле, чем перелет из Европы в Индонезию и обратно. Затем я спросил, какой задаток оставить, чтобы они могли начать работу. Снова наступило долгое молчание. Задаток? Они никогда ни о чем подобном не слышали. Обычно они строили лодку, а потом получали плату. Хотя я собирался приезжать время от времени, чтобы проверить, как идет дело, все-таки я не мог не отметить, что браться за выполнение заказа чужестранца, живущего на другом краю света, без предоплаты — свидетельство удивительной доверчивости с их стороны.

Мы ударили по рукам, и я настоял на выплате задатка. Потом я вернулся в Джакарту, где уже подал документы на исследовательские визы, которые позволили бы нам оставаться в Индонезии четыре или пять месяцев, необходимых для проведения экспедиции. Мне были нужны визы для себя и для Джулии, хотя она должна была присоединиться к нам только через месяц после начала нашей экспедиции, поскольку была занята в другом научно-исследовательском проекте.

Кроме того, мне нужно было получить визы для Леонарда из Дублина, художника нашей экспедиции, и Джо, который был принят в команду в качестве врача и фотографа. Джо уже путешествовал со мной три года назад — он участвовал в китайской экспедиции, когда мы пересекли Тихий океан на бамбуковом плоту. Нашему орнитологу, Буди, виза не требовалась, так как он был индонезийцем; также не нужна была виза нашему волонтеру Биллу — американцу тридцати с небольшим лет (того же возраста, что Джо и Леонард), работавшему в Англии. Он занимался изготовлением парусов, был профессиональным яхтсменом и вызывался сопровождать нас в течение первого месяца в основном из интереса к новому для него типу судна, традиционной индонезийской прау калулис. Билл, таким образом, собирался провести с нами всего несколько недель, и обычной двухмесячной туристической визы для него было достаточно.

Согласно требованиям индонезийского посольства, я отослал четыре заявления на получение визы (каждое — в пяти экземплярах). Но если Моллукские острова были похожи на Страну Чудес, то индонезийский бюрократический аппарат напоминал Чеширского кота — загадочного и улыбающегося; жаль только, что исчезали при этом документы. В течение целого года, сколько бы я ни спрашивал о продвижении дел, чиновники отвечали очень любезно, но выглядели совершенно беспомощными. Визы скоро будут готовы, заверяли меня, но только, пожалуйста, пришлите нам новые экземпляры заявлений и фотографий на паспорт, потому что предыдущие куда-то затерялись.

В итоге мне пришлось выслать, один за другим, не менее четырех комплектов заявлений, но визы мы получили только много времени спустя после начала нашей экспедиции, въехав в Индонезию по обычным туристическим визам.

К счастью, предводитель индонезийского сообщества предпринимателей Ибну Сутово с пониманием относился к вопросам охраны окружающей среды и создал фонд защиты уникального природного мира Уоллесеи. Он имел связи в тесно сплетенном родственными узами мире индонезийского правительства и смог представить меня нужным людям. Министр образования — племянник Ибну Сутово — снабдил меня рекомендательным письмом. Другой его друг, адмирал в отставке, был любителем традиционных индонезийских судов.

Кроме того, он оказался председателем Консультативного совета Индонезии и был настолько уважаемым человеком, что каждый раз, вынимая его рекомендательное письмо, я чувствовал, что вызываю джинна из бутылки. Снабженный этими волшебными документами, я почувствовал себя увереннее и поверил, что мы все-таки сможем, несмотря на все затруднения, пройти по следам Альфреда Уоллеса.

Глава 2. Прау с острова Кай

Альфред Уоллес впервые увидел остров Кай в последний день 1856 года с палубы большой индонезийской прау. Об этом путешествии он мечтал уже два года — с момента прибытия в Индонезию. Каждый год, с приходом западных муссонов, несколько торговых лодок отправлялись на восток из Макассара (сейчас он называется Уджунгпанданг) — большого портового города, центра морской торговли Индонезии. Уоллесу удалось попасть на большое судно, направлявшееся на архипелаг Кай, чтобы забрать товары, а затем к еще более отдаленным островам Ару. Даже среди бывалых моряков такое путешествие считалось довольно рискованной затеей. Район плавания пользовался дурной славой: неосторожные путешественники часто подвергались нападениям пиратов и местных племен, известных своей враждебностью к чужакам.

На островах торговцы и матросы скупали жемчуг, чучела райских птиц, панцири черепах и трепангов, сушеные морские огурцы, которые в Китае считаются таким деликатесом, что до сих пор на них можно неплохо зарабатывать.

Уоллес от души радовался всему, что окружало его во время путешествия. Массивное деревянное судно, «по форме напоминавшее китайскую джонку», летело, подгоняемое западным муссоном, воздух был наполнен благоуханием, а море баловало путников безмятежным спокойствием. На неискушенный взгляд Уоллеса, сплетение множества канатов, служащих для управления парусами, больше напоминало лианы в джунглях, свисающие тут и там в полной неразберихе. Управление кораблем казалось таким же бессистемным. Команда состояла примерно из тридцати человек — в основном это были молодые мусульмане с Сулавеси, широколицые и добродушные, в шароварах и с платками на головах. Большую часть времени они бесцельно бродили по палубе, готовили пищу, положенное количество раз в день молились и любили поспать. Рулевыми были два более опытных моряка, которые сидели за парой длинных рулевых весел и удерживали судно на курсе, определяя время с помощью простейших водяных часов, представляющих собой половинку скорлупы кокосового ореха с небольшим отверстием, плавающую в ведре с водой. Мало-помалу вода проникала сквозь отверстие, и по прошествии часа скорлупа, полностью залитая водой, погружалась на дно ведра с тихим булькающим звуком. Уоллес проверил точность этих часов, сравнив их со своими наручными часами, и обнаружил, что «водяной» час отклонялся от астрономического не более чем на минуту в ту или другую сторону и не зависел от погодных условий и состояния моря.

В команде не было четкого распределения ролей и иерархии власти. Когда нужно было что-то сделать, все с готовностью принимались за работу, но при этом не отказывали себе в удовольствии выразить свое мнение и покомандовать, так что «не меньше дюжины человек одновременно отдавали приказы, и возникали такие неразбериха и гвалт, что казалось чудом, когда работа все-таки оказывалась выполненной». Уоллес с характерным для него уважительным отношением к чужой культуре принимал этот новый для него образ действий, понимая, что именно таким образом индонезийцы совершали свои морские путешествия в течение многих поколений: «Учитывая, что здесь было около пятидесяти человек из разных племен, говорящих на разных диалектах, а некоторые к тому же выглядели настоящими дикарями и лишь малая толика успела подвергнуться смягчающему нравы воздействию образования и христианской морали, мы чудесным образом справлялись со всеми трудностями пути. У нас не было ни ссор, ни драк, которые, несомненно, возникли бы в команде, составленной из такого же количества европейцев при столь же слабом руководстве, и на удивление мало разногласий и недовольства».

Капитан — наполовину индонезиец, наполовину голландец — выделил Уоллесу крошечную крытую соломой каюту на палубе. В высоту она была всего четыре фута, но здесь Уоллес держал охотничье ружье, коробки с коллекциями насекомых, одежду и книги, и мог отдыхать, лежа на слегка пружинящих сланях из бамбуковых стеблей. «Эта было самая уютная и удобная из всех кают, в которых мне доводилось обитать во время морских путешествий», — писал Уоллес, и здесь он чувствовал себя лучше, чем в «позолоченных и безликих салонах на первоклассных кораблях». Вместо запахов краски, дегтя и смазочных масел, преследовавших Уоллеса на современных судах, здесь он мог наслаждаться ароматами южных растений: бамбука и ротанга, кокосовых орехов и пальмовых листьев; здесь, закрыв глаза, он мог почувствовать себя в своем любимом зеленом тенистом лесу.

Прибытие на Кай-Бесар стало для Уоллеса и, по крайней мере, для части его спутников настоящим шоком. Уоллес к тому времени уже провел в Индонезии два с половиной года, но общался в основном с уроженцами центральной и западной частей страны. Он описывал национальный характер малайцев как спокойный и сдержанный. А теперь с берега к большой прау мчались три или четыре каноэ диковинного вида: корма и нос задраны вверх на два или три метра, наподобие клювов хищных птиц, а борта украшены ракушками и развевающимися перьями казуаров. Суденышки приближались с большой скоростью, гребцы пели и кричали, с силой втыкая в воду весла и образуя фонтаны брызг.

«Полагаясь только на слух, — писал Уоллес — я бы с уверенностью сказал, что эти островитяне не могут быть малайцами. Громкие возбужденные крики, суматоха, бешеная активность, проявляющаяся в речи и движениях, являли собой полную противоположность спокойному, размеренному и сдержанному характеру малайцев… Подплыв к борту, большая часть их, не дожидаясь разрешения, без малейшего стеснения или колебания начали карабкаться к нам на палубу, как будто они пришли хозяйничать на захваченном ими судне. Но это было только началом неописуемой сумятицы. Эти сорок человек — черных, обнаженных, нечесаных дикарей, — казалось, потеряли рассудок от радости и возбуждения. Ни один из них ни минуты не мог оставаться спокойным. Они по очереди подбегали к каждому члену нашей команды, тормошили его, и, не получив желаемого, бросались к следующему.

Все говорили одновременно, и наш капитан не мог вырваться из плотного кольца островитян, которые настаивали, чтобы они нанял их для вытаскивания судна на берег, и тут же громогласно упрашивали заплатить им вперед. Несколько пачек табака заставили их глаза возбужденно блестеть; свое удовлетворение эти дети природы выражали хохотом и криками; кто-то от восторга катался по палубе или головой вниз нырял в воду… Некоторые члены нашей команды, оказавшиеся в такой обстановке впервые, были глубоко шокированы. Они выглядели как тихие благовоспитанные дети, к которым неожиданно нагрянули сорванцы, озорные и непослушные, чье поведение было вызывающим и неприличным».

В наши дни на архипелаге Кай уже не найти столь экзотического буйства. Население Индонезии превышает 180 миллионов человек, большая часть которых проживает на Яве и Суматре. На долю Явы, занимающей всего 6 % площади Индонезии, приходится 60 % жителей этой страны, так что плотность населения на Яве в два раза выше плотности населения Голландии или Японии. В сравнении с этими цифрами Моллукские острова и Папуа — индонезийская часть огромного острова Новая Гвинея — кажутся просто необитаемыми: на территории, площадь которой составляет четверть площади всей страны, проживает лишь 2 % населения. Неудивительно, что яванцы фактически контролируют всю страну. Целенаправленная внутренняя политика Джакарты весьма успешно решила задачу формирования единого национального характера, объединившего разнообразные народности многочисленных островов. Этот процесс начинается с первых же классов школы. Школьники на архипелаге Кай носят школьную форму точно того же фасона и цвета (коричневого, серого или синего — в зависимости от класса), что и их ровесники в трех тысячах миль на Суматре или в какой-либо другой государственной школе в любом уголке этой огромной страны. Все школьники учатся по единой программе, в которую входит обучение государственному языку; кроме того, они должны знать наизусть основные принципы устройства республики, основанной в 1945 году. Образ Индонезии как единого государства постоянно муссируется в радио- и телевизионных передачах. Куда ни глянь, всюду видны символы индонезийского единства: краснобелые флаги украшают как государственные здания, так и частные дома, в отделке любых строений постоянно используются красный и белый цвета, герб украшает кокарды полицейских и форму чиновников.

Огромная государственная машина, мощные вооруженные силы и раздутый бюрократический аппарат подчиняются центральному правительству. В Кай непрерывным потоком направляются государственные чиновники и командировочные — как правило, уроженцы Явы и других крупных островов, которые приезжают сюда на несколько лет и после окончания срока службы возвращаются домой. Занимая высшие посты в госаппарате, они задают правила поведения в обществе, в котором государственная служба, как бы низко она ни оплачивалась, является самым верным способом обеспечить себе спокойную будущность.

Архипелаг Кай уже сотню лет не является таким затерянным уголком, каким он был во времена Уоллеса. Коренные жители славятся своим неумением вести дела, поэтому коммерческая жизнь Туаля, единственного на острове сколько-нибудь крупного поселения, полностью находится в руках приезжих. Городок лежит в неглубокой долине, поднимающейся от гавани, и представляет собой чередование крытых жестью низких бунгало и хозяйственных построек из бетона. Недалеко от порта расположен самый большой рынок архипелага. Здесь огромное количество ларьков и мелких магазинчиков, торгующих дешевой одеждой, бытовыми электроприборами и посудой, принадлежит выходцам с Сулавеси. Самыми крупными магазинами на главных улицах, как правило, владеют семьи китайского происхождения, многие из которых живут в Туале шесть-семь поколений и фактически контролируют торговлю в городе. Их конкуренты — небольшое количество индонезийцев арабского происхождения, чьи предки прибыли сюда на кораблях из Хадрамаута в Южной Аравии (сейчас ставшей частью Йемена) три поколения назад и которые до сих пор занимаются торговлей с мусульманскими общинами, проживающими на маленьких отдаленных островах. Редко кому из местных жителей удается занять сколько-нибудь серьезное место в экономике административного центра архипелага, но перекрестные браки заключаются очень часто, так что на улицах Туаля можно встретить всевозможные варианты и градации смешения национальностей — от ярко выраженных папуасских лиц до китайских.

Только после того, как я покинул город и направился на остров Варбал в поисках строителей прау, я начал ощущать, что нахожусь среди потомков тех экспрессивных островитян, которые так поразили впервые прибывшего сюда Уоллеса.

Путешествие из Туаля на Варбал началось с получасовой поездки в старом дребезжащем автобусе, набитом рыночными торговками и крестьянами, которые возвращались с покупками из города. Узкое шоссе — гудрон — проходило через невысокие холмы, покрытые клочковатой растительностью на месте бывших лесов, сведенных ряди недолговечных плантаций маниоки, которые бросают через два-три года, когда почва истощается. Из окон автобуса, который несся по шоссе с включенным на полную громкость магнитофоном, не было видно ни птиц, ни животных. Записи на кассетах представляли собой в основном индонезийские версии западных мелодий или инструментальные проигрыши на электрогитарах и синтезаторах. После получаса, проведенного в страшном шуме и давке, мы наконец оказались у маленькой пристани. Большинство пассажиров автобуса сразу же направились к лодкам, которые осуществляли переправу через залив к мелким деревушкам, расположенным на дальнем берегу.

К острову Варбал, расположенному гораздо дальше от берега, не было рейсового парома. Оставалось ждать, когда подвернется какой-нибудь попутный транспорт, и коротать время, перекидываясь в картишки в лачуге за пристанью либо разглядывая скользящие взад и вперед над заливом полосатые паруса из мешковины, — это развозили по деревням пассажиров, а иногда и их мотоциклы, прикрепленные к скамейкам.

Ожидание в Дебуте могло растянуться как на час, так и на целый день. Существовал еще вариант присоединиться к жителям Варбала, которые возвращались домой из поездки за покупками на собственной лодке, либо сговориться с местными перевозчиками о спецрейсе. В любом случае это означало путешествие под парусом, продолжающееся от двух до пяти часов, а маленькие лодки не были настолько надежными, чтобы обеспечить безопасность этого 13-километрового перехода. Самый быстрый и наименее комфортный способ заключался в том, чтобы добраться до Варбала на местной лодке с подвесным «Джонсоном». Эти длинные долбленые каноэ, которые, как и мотор, называли здесь «джонсонами», могли развивать скорость до 10–15 узлов, и обычно в них набивалась дюжина человек с горой покупок. Если начиналось волнение, даже не слишком большое, вода перехлестывала через борт и заливала пассажиров, которые вскрикивали от ужаса и громко молились, пока лодочник вычерпывал воду. К счастью, кажется, на этом коротком переходе никто еще не утонул.

Сразу по прибытии на Варбал мне стало понятно восторженное отношение Уоллеса к этим островам. Несколько низких деревянных домов растянулось по небольшому мысу. Приблизиться к берегу можно было либо пройдя по узкому проливу в небольшую лагуну (которая во время отлива полностью пересыхала и представляла собой прекрасную якорную стоянку для здешних лодок), либо повернув на север, чтобы встать на якорь напротив пляжа из чистейшего песка, белизну которого подчеркивала темно-зеленая полоска кокосовых пальм. В любом случае последний километр пути проходил по воде такой чистоты и прозрачности, что можно было различить каждый завиток песка на дне в шести метрах под килем и с восторгом разглядывать причудливые формы огромных многоцветных коралловых рифов, которыми изобиловала прибрежная полоса. Словно для того, чтобы сделать эту картину еще более идиллической, на низкой песчаной косе, вдоль которой пролегал наш путь, расположилась стая белых пеликанов. В небе парили фрегаты с острыми хвостами, а вода так изобиловала рыбой, что косяки мелких серебристых килек то и дело сновали туда-сюда. Сотни и тысячи этих рыбешек, всего пару сантиметров в длину, выскакивали из воды на одну-две секунды и обрушивались вниз фонтанами живого серебра.

«Джонсон» с его неглубокой осадкой мог вылететь прямо на песчаный берег, а прау калулис, сидящая в воде чуть ниже, останавливалась, спустив паруса, на глубине около 30 сантиметров. Пока шел по пляжу от воды к пальмам, увязая в прибрежном песке, я не заметил ни малейшего признака загрязнения. Дальше тропинка вела к деревенскому кладбищу, расположенному в прибрежной кокосовой роще.

Это место было столь живописным, что трудно представить себе кладбище, где усопшие покоились бы более безмятежно. За кладбищем находился один из полудюжины деревенских колодцев, бетонные кольца которого утопали в песке, а дальше — вереница маленьких домиков. Все они походили один на другой: прямоугольные строения, деревянный каркас стен заполняли кирпичи из глины, крыша сделана из коричневатых пальмовых листьев, а пол — из цемента. В каждом доме было не более двух комнат, окна без стекол закрывались ставнями во время дождя. Некоторые хозяева белили наружные стены своих домов; или же стены были натурального цвета — бежевые и коричневые. Аккуратные улочки — также из белого песка — расходились под прямым углом одна к другой; перед многими домиками располагались палисадники, увитые бугенвиллеей и украшенные большими раковинами моллюсков кассис. Песчаные улицы — очень чистые — были, разумеется, совершенно свободны от машин; не было ни телефонных, ни электрических столбов. За исключением моторов «Джонсон», бензопилы и небольшой машинки с бензиновым двигателем для перетирания корней маниоки, на острове не было никаких механических инструментов. И если кто-либо включал что-то из перечисленного выше, то по всему поселку разносился оглушительный рев, резко контрастируя с тишиной этого места. Обычный же звуковой фон Варбала составляли крики детей, утренняя перекличка петухов и перезвон колоколов, которому вторил лай собак.

Распространение христианства и ислама стало самой главной переменой в жизни островитян со времен Уоллеса. Тогда местные жители поголовно были язычниками — за исключением нескольких мусульман, обитавших на побережье, где время от времени появлялись торговцы с Сулавеси. Столетием позже каждая деревня на архипелаге стала уже либо исламской, либо христианской, а в некоторых уживались последователи обеих религий. Жители острова Варбал были христианами — за исключением небольшой группы мусульман, чьи дома стояли вокруг очень скромной мечети около пляжа, служившего основным причалом. Христианство изменило жизнь островитян еще сильнее, чем государственная власть. Все жители истово исповедовали не столь давно обретенную религию. В центре деревни располагалась большая церковь, над входом в которую большими пурпурными буквами было выведено имя «Еммануил»[4]. На окраине деревни шла подготовка к строительству второй, еще более величественной, церкви: уже были вырыты ямы под фундамент и поставлено несколько опорных столбов. Новая церковь обещала быть огромной. Судя по размерам ее основания, она была рассчитана на количество прихожан, в два раза превышающее все население острова; соответственно стоимость такого строительства была очень велика. Хотя местные жители согласились бесплатно отработать на стройке целый месяц, необходимо было закупить не одну сотню мешков цемента, что должно было стать тяжелым бременем для бюджета прихожан. А пока старая церковь процветала. В ней почти не затихало пение гимнов и чтение молитв; каждый день служили заутреню и вечерню; по воскресеньям проходили занятия воскресной школы, время от времени служили благодарственные молебны. А когда жители Варбала не молились в церкви, они навещали друг друга: почти в любое время дня можно было видеть, как небольшие группки мужчин и женщин с молитвенниками в руках собираются в одном из маленьких домиков.

Улица на Варбале


Считалось, что все приезжающие на Варбал — если это были иностранцы — гости Франса и Мимы, у которых, единственных в деревне, был дом с крышей из рифленого алюминия и свободная комната. Франс был старожилом голландских колониальных времен, завершившихся вскоре после окончания войны с Японией на Тихом океане. Когда Голландия признала независимость Индонезии и все голландцы возвращались на историческую родину, Франс, слишком молодой, чтобы его призвали в голландскую колониальную армию, вслед за соотечественниками покинул Моллукские острова и перебрался в Голландию, где и провел следующие тридцать лет жизни, работая на заводе «Филипс». Но выйдя на пенсию, он решил вернуться на Варбал, где прошла его юность. В Голландии он развелся со своей первой женой и женился на Миме — женщине на двадцать лет моложе, которая также была родом с архипелага Кай.

Их сын Томми, крайне избалованный мальчик, ходил в начальную школу на Варбале. Старшие дети жили в Туале, так как на острове не было средней школы. Франс — невысокий, радушный, лысеющий и теряющий память — был самым богатым человеком Варбала, что ставило его в несколько особое положение. Его называли Беланда, то есть голландец, и считали наполовину чужаком, поэтому держались с ним чуть отстраненно. Но пенсия, которую Франс получал из Голландии, позволила ему купить самый большой и новый «Джонсон», и он проводил дни, наслаждаясь жизнью в этом солнечном и безмятежном уголке: всеми домашними делами занималась экономка, а к обеденному столу им с Мимой подавали свежую рыбу, за которой он командировал местных рыбаков на своем каноэ с мотором. Мима, несмотря на жизнерадостный и общительный нрав, теплый климат и легкий образ жизни на острове, отчаянно тосковала по цивилизации и не скрывала, что роль домохозяйки на Варбале вызывает у нее откровенную скуку по сравнению с жизнью в пригороде Амстердама.

По крайней мере, на первый взгляд Варбал был воплощением спокойствия. На рассвете мужчины отправлялись на своих маленьких каноэ ловить рыбу среди рифов или плыли дальше, к соседним — еще более мелким — островам, также принадлежавшим жителям Варбала, которые выращивали здесь маниоку.

Женщины иногда отправлялись вместе с мужчинами на сельскохозяйственные работы, но чаще оставались дома и проводили время присматривая за малышами, занимаясь приготовлением пищи, уборкой и бесконечной стиркой. Они могли немного заработать очисткой и сушкой на солнце водорослей. В солнечные дни улицы были устланы стеблями водорослей, которые затем забирали торговцы и увозили в Туаль, откуда сушеные водоросли шли на экспорт в Японию.

Самыми счастливыми из обитателей острова были дети. Начальная школа Варбала располагалась на окраине, за лужайкой, которая использовалась как площадка для игр. Школьники, такие аккуратные в своих форменных костюмах, могли выходить из дому за пять минут до начала занятий — все дома были в радиусе 400 метров от школы. Почти сразу после полудня школа закрывалась. Все оставшееся время можно было играть под кокосовыми пальмами: девочки присматривали за младшими детьми, а мальчики часами плескались на мелководье, катались на старых изношенных каноэ, пока отцы не возвращались домой с вечерним бризом. Такой образ жизни мы наблюдали на всех островах, которые посетили, путешествуя по следам Уоллеса, но на Варбале деревня выглядела наиболее идиллической и живописной.

Однако эта жизнь была безмятежной лишь на первый взгляд. Как и во многих маленьких изолированных сообществах, на Варбале подспудно кипели страсти. Деревня была разделена на два враждующих лагеря, чьи приверженцы относились друг к другу с неприязнью и предпочитали не общаться. Мудрый властитель — деревенский староста, капала деза, — мог бы держать противоборствующие стороны в узде. Но предыдущий староста покинул пост по причине преклонного возраста и уехал с острова, не подобрав себе замены и оставив представителям двух враждующих лагерей неразрешимую задачу выбора нового старосты. Пока из Туаля не прислали нового капала деза, назначенного администрацией, его обязанности выполнял временный староста, ленивый и корыстолюбивый старик, спешивший набить свои карманы грошовыми взятками.

Были и другие причины для волнений. Выяснилось, что Джонни, хотя и был лучшим мастером по строительству лодок на острове, не имел статуса главного строителя и не мог принять мой заказ на изготовление лодки без разрешения своего бывшего учителя.

Этот учитель, по имени Янси, был братом Франса-Голландца. К сожалению, братья в пух и прах разругались еще много лет назад и с тех пор не разговаривали друг с другом. Так что, хотя Янси разрешил Джонни строить лодку для меня и даже взял на себя обязанности технического консультанта и члена строительной бригады, я не мог встретиться с ним дома у Франса, поскольку Янси поклялся, что никогда не переступит больше порог брата. Единственным местом, где я мог встречаться с Янси для обсуждения хода строительства своей лодки, была поляна под кокосовыми пальмами недалеко от стапеля, рядом с причалом.

Учитывая, что главный мастер был слишком застенчив доя обсуждений, а технический консультант на ножах с моим хозяином, я принял, очевидно, правильное решение, предоставив строительству идти своим чередом. Я хотел, чтобы лодка была построена в традициях острова Кай и, насколько это возможно, без каких-либо посторонних влияний. Было интересно посмотреть, как Джонни будет строить прау — как это делали здешние мастера во времена Уоллеса или уже как-то иначе. Я задал Джонни только длину судна, прикинув, какого размера лодку мог использовать сам Уоллес для своих путешествий, и попросил, чтобы было две мачты. Уоллес так описывал процесс постройки судна:

«На архипелаге Кай можно найти замечательный строевой лес — высокие, прямые и крепкие деревья разных видов, некоторые считаются даже лучше, чем знаменитый индийский тик. Для изготовления пары обшивных досок для лодки используется весь ствол. Лес валят зачастую на расстоянии многих миль от берега — распиливают сначала поперек на куски нужной длины, а затем вдоль на две равные части. Затем каждую из этих частей обрабатывают топором, выравнивая до толщины в три-четыре дюйма, при этом на обоих концах оставляют утолщения, чтобы избежать растрескивания. Вдоль середины каждой доски остается ряд выступов в три-четыре дюйма высотой, примерно такой же ширины, длиной же около фута; эти выступы играют важную роль в строительстве лодки».

Уоллес рассказывал, как группы из трех-четырех мужчин перетаскивали сырые доски по лесу к берегу, на место стапеля.

Крепкий, плавно закругляющийся киль устанавливали на блоках и начинали закреплять доски, создавая таким образом корпус будущей лодки. Для соединения досок использовались нагели из твердых пород дерева. Уоллес был глубоко поражен изяществом и точностью работы, поскольку, по его словам, «лучший европейский корабельный плотник не мог бы пригнать доски плотнее одна к другой».

Вообще говоря, бригада Джонни следовала системе, описанной Уоллесом. Они добывали лес на соседнем острове под названием Манир и распиливали стволы бензопилой, а не вырубали доски топором. Затем перетаскивали и переправляли доски на место стапеля на главном пляже. Они установили киль будущего судна и набивали обшивку в точности тем же способом, который описывал Уоллес: пригоняя доски встык с помощью множества деревянных нагелей размером с карандаш. Это работа требовала большой точности, однако выполнялась без помощи измерительных устройств или механических приборов — и при этом очень быстро. Бригада, состоявшая из восьми человек — хотя одновременно работали только пятеро или шестеро — изгибала и прилаживала по одной доске с каждой стороны за день, используя только ручные инструменты. С помощью паранга, изогнутого ножа, и тесла они могли прорабатывать очень тонкие детали. Было решено, что достаточно сделать по одиннадцать досок с каждой стороны, так что теоретически работу можно было бы закончить за пару недель, но на Варбале привыкли действовать иначе. Бригада Джонни собиралась утром и, преисполнившись трудового рвения, приколачивала пару досок за день. Затем они пропадали на пару недель. В промежутках между приступами трудолюбия они просто исчезали; казалось, что у них нет ни плана, ни программы. Когда я встречал одного из членов команды в деревне, всякий раз он, казалось, срочно собирался ехать на другой остров либо был слишком хорошо одет для физической работы и, очевидно, направлялся на молитвенное собрание. Не было никакого смысла пытаться их подгонять. Мне приходилось верить Джонни на слово, что лодка будет готова к марту, так чтобы мы с последними западными муссонами отправились по нашему маршруту.

По мере того как работа ни шатко ни валко продвигалась, я начинал понимать, что никто из бригады не представляет, какой высоты или ширины получится в результате наша лодка.

У них не было чертежей, не было даже приблизительного наброска. Традиционная конструкция прау калулис — исконного транспортного средства жителей Варбала — очевидно, была запечатлена в их сознании достаточно отчетливо. Но чье же конкретно представление стало прообразом нашей лодки? Джонни отвечал за строительство, но он всегда консультировался с Янси и, очевидно, с готовностью принимал его точку зрения. В то же время остальные члены бригады (даже самый молодой участник, которому исполнилось всего лишь двадцать лет), очевидно, имели каждый свое мнение, к которому так или иначе прислушивались. Таким образом, строительство лодки было совместным творческим процессом, в котором принимали участие даже случайные наблюдатели, шедшие мимо ловить рыбу или собирать кокосовые орехи. И даже если бы у строителей имелся четкий план, было очевидно, что качество и размер строительных материалов вносили существенные коррективы. Если срубленное дерево оказывалось слишком тонким, то доски получались узкие. Если дерево было коротким, но толстым, приходилось использовать широкие и короткие доски. В сумме за все это время я пять раз наведывался на Варбал, чтобы проследить за ходом строительства, и каждый раз по возвращении удивлялся произошедшим изменениям в облике лодки.

Затем настал день, когда я понял, что не следует беспокоиться по поводу этого, казалось бы, бессистемного подхода к строительству. В третий мой приезд в августе я обнаружил, что киль лежит на песке и первые две доски закреплены. Я спросил Джонни, где он планирует устанавливать две мачты, которые были оговорены в моем заказе. Он смутился больше обычного и ничего не ответил. Я продолжал допытываться, и в конце концов Джонни сказал, что еще слишком рано вести речь о мачтах; их расположение можно будет определить, когда лодка станет чуть выше. Через три месяца, когда обшивка была почти полностью готова, я снова спросил Джонни, где же будут располагаться мачты. Он снова очень смутился, и мне показалось, что он, видимо, еще не начинал думать о расположении мачт. Я попытался надавить на него, напоминая ему о его прежних обещаниях. Очень неохотно Джонни забрался внутрь наполовину построенной лодки и осмотрел ее сверху вниз по всей длине. Затем он медленно пошел вдоль киля, остановился в каком-то ему одному ведомом месте и указал на него вытянутым носком босой ноги. «Одна мачта здесь», — пробормотал он. Потом прошел еще немного и снова сделал отметку ногой. «Другая мачта здесь». Я поблагодарил его и, когда он ушел, аккуратно определил расстояния до указанных им точек и сделал чертеж корпуса. При первой же возможности я отправил эти данные знакомому кораблестроителю.

Он проделал необходимые вычисления, завел данные в компьютер и сообщил мне, что обе выбранные точки совпадали с его расчетами с погрешностью не более дюйма.

Таким образом, строительство лодки шло урывками — поначалу, с апреля по июнь, мучительно медленно, но затем, по мере приближения оговоренного срока сдачи в ноябре, темп работ начал постепенно возрастать. Я ожидал увеличенный вариант обычной прау калулис, длина и ширина которой возрастут пропорционально. Но получилось иначе. Джонни со своей бригадой строили лодку длиной 14 метров, как я и заказывал, но гораздо уже, тоньше, с меньшим водоизмещением. Обшивка получилась настолько тонкой, что каждый раз, когда я взбирался внутрь, она дрожала. Было видно, что лодка получается довольно быстроходной. Имелось тем не менее одно важное отличие между ней и лодками, виденными Уоллесом. В его времена доски обшивки и шпангоуты соединялись друг с другом на последнем этапе с помощью перекрученных древесных корней, а Джонни и его бригада предпочитали деревянные нагели, которые они заколачивали с большим усердием.

После того как рубка была готова, а ее крыша покрыта пальмовыми листьями, я понял, почему ее называли «домом» — она выглядела точь-в-точь как одна из прибрежных хижин. Во все щели между досками, даже самые узкие, были засунуты тонкие кусочки коры бумажного дерева, выглядевшие как запыленная коричневая бумага, — и вот лодка была почти готова.

Мой давний друг, Ник Бернингем, приехал на Варбал в середине ноября, чтобы присутствовать при последнем этапе строительства и помочь в спуске лодки на воду и первом испытании парусов. Признанный знаток традиционных индонезийских судов, Ник беспокоился, что лодка, построенная бригадой Джонни, окажется недостаточно прочной. Он советовал установить четыре дополнительных шпангоута для усиления средней части лодки. По плану мы должны были спустить лодку на воду в ближайшие две недели, пока приливы были нужной высоты, и казалось невероятным, что бригада Джонни успеет изготовить и установить еще четыре шпангоута за оставшееся время. Но Джонни взялся за эту работу, пообещав начать на следующее утро. В 7 утра мы с Ником прибыли к стапелю, где не обнаружили ни рабочих, ни инструментов, ни каких-либо следов деятельности. Сердце у меня сжалось от отчаяния. Неужели я обидел Джонни своей просьбой установить дополнительные шпангоуты? Потом мы услышали звук бензопилы и направились в близлежащий лес, где обнаружили Джонни и четверых членов его бригады, поглощенных работой, — они спиливали мелкие искривленные деревца. Джонни выбирал для шпангоутов участки ствола определенной кривизны, и через пару часов весь необходимый материал был заготовлен. После предварительной обработки прямо на лесной делянке шпангоуты отнесли к стапелю. Там четверо мастеров занялись каждый своим шпангоутом, используя для работы обычные топоры. Щепки летели во все стороны. То и дело один из мастеров просил другого помочь ему отнести наполовину готовый шпангоут на место для примерки. Затем шпангоут снова оказывался лежащим на песке и под энергичными ударами топора приобретал все более законченные очертания. Снова примерка и снова доводка — и так много раз подряд, пока наконец шпангоуты не оказались идеально пригнаны к корпусу лодки. После этого были просверлены отверстия, наструганы и заколочены нагели. Работа выполнялась с потрясающей скоростью: забивание деревянных колышков напоминало исполнение музыкального произведения на литаврах.

К полудню все четыре шпангоута были вырублены, подготовлены и установлены на место; как отметил Ник, нормальный западный плотник к этому времени только успел бы решить, какие инструменты ему понадобятся для работы.

За десять дней до предполагаемого спуска лодки на воду я пережил еще один тревожный момент. Оказалось, что пять прау с острова Варбал отправляются на острова Танимбар, лежащие в 160 километрах к югу. Целью этой экспедиции было пополнение запасов сопи — пальмового вина; на Варбале уже несколько месяцев как выпили последнюю бутылку. Переполненный дурными предчувствиями, я уже видел, как вся бригада Джонни страдает от похмелья, не в силах вернуться к работе, пока на Варбале будет оставаться еще хоть литр вина. Но здесь я снова получил неожиданный урок. Пять прау отсутствовали чуть дольше недели; затем четыре из них вернулись, нагруженные товаром, который был распределен среди жителей деревни. Но никакого буйства, сколько я мог заметить, не воспоследовало. А что же произошло с пятой лодкой? Все жители были обеспокоены, когда стало понятно, что она не вернулась вместе с остальными.

Через два дня лодка прибыла на Варбал; команда выглядела несколько смущенно. Поскольку стапель, где наша лодка дожидалась последних взмахов топора, располагался совсем рядом с причалом, мы оказались свидетелями довольно-таки резкого разговора между старым моряком и капитаном прау. Что случилось, спрашивал рыбак, почему вы так задержались? Шкипер что-то недовольно буркнул, и его собеседник громко рассмеялся. Очевидно, шкипер припозднившейся лодки сбился с курса в первую же ночь после отплытия с Танимбара. На рассвете команда увидела на горизонте остров, но перепутала его с другим. Считая, что находятся южнее, чем были на самом деле, они поплыли дальше вперед, вместо того чтобы скорректировать направление, и пролетели мимо Варбала. В конце концов они поняли свою ошибку и повернули назад, но теперь им пришлось идти против сильного течения, что и вызвало задержку на два дня. Этот разговор приоткрыл для меня тайны местного навигационного мастерства. Было очевидно, что здешние моряки не пользовались компасом и картами, но руководствовались привязкой к местности. Они просто плыли от одного острова к другому — а в этих местах всегда находился какой-нибудь остров в зоне прямой видимости, который мог служить ориентиром. Но требовалось определять острова безошибочно, а течения были так сильны, что при ошибке в определении местоположения судно могло оказаться унесенным далеко в сторону, а все ориентиры потеряны.

«Альфред Уоллес» был спущен на воду в конце ноября, на неделю раньше назначенного срока, и этот факт не вызвал в деревне особого интереса — его восприняли так же, как любое другое запланированное событие, вроде церковных праздников или вечерних бесед о политике. Стояло прекрасное солнечное утро, высоко в небе плыли белые облака, и легкий ветерок тянул с севера, словно бы специально для того, чтобы немного охладить наше нетерпение: мы собрались на месте стапеля под кокосовыми пальмами. Я договорился с Мимой, чтобы она приготовила чай, минеральную воду и пирожные в достаточном количестве, чтобы хватило на всех жителей деревни. Столы накрыли на пляже рядом с причалом и украсили гирляндами из пальмовых листьев.

Появился туан тана — «хозяин острова». Номинально он выполнял роль шамана — от лица местных жителей вступал в контакт с духами земли и воды, ветра и леса. Эта роль передавалась по наследству, так что все туан тана на Варбале всегда принадлежали к одному роду. Шаман, однако, внешне ничем не отличался от любого другого жителя деревни и носил свободные штаны и рубаху, как и другие мужчины на острове; в результате глазной болезни он потерял зрение. Когда все жители собрались вокруг лодки, он произнес несколько фраз, благословив лодку на плавание, и я вложил в его руки блюдце, на котором лежали завернутые в тряпицу несколько монет — символический подарок в благодарность за его напутствие. Затем без всяких церемоний мужчины взялись за веревки и потащили судно к воде. На песке уже лежали небольшие бревна, образующие подобие сходней. Их сделали из дерева особой породы — с очень гладкой корой, так что лодка скользила по ним, словно по маслу. Чтобы дотащить лодку до воды, потребовалось всего три минуты: стоило один раз потянуть с силой, как дальше лодка двинулась сама, так что оставалось лишь бежать рядом, держась за веревку. Осев всего на 40 сантиметров в воду, лодка покачивалась на волнах. Кто-то скинул якорь, и она остановилась. Когда я обернулся, местные уже расходились по своим домам, и было видно, что они не находили во всем происшедшем ничего особенно удивительного.

Мы с Ником отправились домой к Миме, чтобы пообедать, а когда вернулись на берег, оказалось, что наша новорожденная прау исчезла! На секунду я перепугался, но, глянув вправо, успокоился: лодка была тут как тут — с полностью развернутыми парусами, она шла параллельно берегу прямо к нам.

Вполне в духе Варбала — никто и не задумался о том, что надо проверить прочность мачт и оснастки. Никому не пришло в голову посмотреть, не протекает ли дно. Строители сразу же распустили паруса, подняли якорь и отчалили, чтобы посмотреть, как будет вести себя новое судно в море. Я видел долговязый силуэт Джонни, беззаботно сидящего на корме — он управлял лодкой с помощью двух рулевых весел. По его расслабленной безмятежной позе было видно, что лодка проходит испытания весьма успешно.

Я был бы не прочь взять с собой в нашу экспедицию кого-нибудь из строительной бригады в качестве постоянного члена экипажа. Но никто из бригады Джонни не был готов уезжать из дому на четыре или пять месяцев. Они были строителями, а не странствующими моряками; кроме того, всех держали дома семьи. Вдобавок, рыбак по имени Бейл, которого я сначала пригласил к нам в качестве матроса, получил серьезное увечье на рыбалке. Он сидел в каноэ и ловил рыбу около рифов, когда из воды выскочила летучая рыба (Elops saurus). Эта рыба похожа на лезвие сабли — длинная, тонкая, с заостренной челюстью. Летучие рыбы поражают свою добычу, нападая на нее сверху, с воздуха; они передвигаются короткими стремительными прыжками, скорость которых имеет решающее значение для успешности охоты. В данном случае летучая рыба в пылу погони вылетела прямо перед каноэ и воткнулась в рыбака, вонзив свою острую челюсть ему в ногу. К несчастью, оказался задет нерв, и Бейл остался инвалидом.

Тогда я вспомнил о человеке, которого упоминал Филип, сингапурский торговец живой рыбой, — о его бригадире Янисе. Уроженец Варбала, он был, по словам Филипа, совершенно надежным и очень верным человеком. В то время как все остальные коллеги Филипа по рыбному бизнесу исчезали, едва завидев более крупный заработок, или становились более требовательными и менее легким на подъем, Янис оставался прежним — всегда готовым к работе, всегда добродушным и скромным. Теперь Филип, сочтя конкуренцию слишком высокой, уехал с архипелага Кай и прекратил свою торговую деятельность, так что Янис, скорее всего, остался без работы. Я попросил найти его, и через несколько минут Янис уже стоял передо мной на пляже Варбала. Он выглядел точно таким, каким описал его Филип, — коренастый, широкоплечий мужчина быстро шел мне навстречу по песчаному пляжу, широко улыбаясь.

Янису на вид было около сорока лет, и казалось, будто он не покупал ничего из одежды уже как минимум лет пять. Его крупные широкие ступни не нуждались в обуви, шорты были порваны, а на грязной футболке дыр было больше, чем самой ткани. Слегка кривоногий, с мощной грудной клеткой и могучими руками, он выглядел воплощением добродушия. Лицо было очень смуглым, с выступающими надбровными дугами, глубоко посаженными карими глазами и вьющимися волосами. Он с любопытством ждал моих слов, и я заметил на лицах окружавших нас местных жителей улыбки. Все они знали, что я ищу человека для нашей экспедиции, и было очевидно, что к Янису все присутствующие испытывали чувство особого расположения. Оказалось, что он был одним из самых популярных членов здешнего общества, и за его добродушие и готовность всегда прийти на помощь его звали в деревне Ом Янис, то есть Дядюшка Янис. Как я вскоре убедился, у него была еще одна особенность — он никогда не загадывал вперед более чем на несколько часов. Янис достаточно комфортно чувствовал себя здесь и сейчас и поэтому был беззаботен, как стрекоза из басни. Ему нравилось все — и солнце, и дождь; если его попросить, он мог работать двадцать часов подряд, а мог терпеливо ждать на пляже весь день напролет. Природа одарила его редкостным добродушием и открытостью, что как нельзя лучше подходило для нашей экспедиции. Не имея никаких комплексов, он мог с легкостью обратиться к незнакомому человеку за помощью или советом. Янис был простоват и имел привычку озадаченно скрести голову с недоуменной улыбкой на лице; намеренно или случайно она возникала, я не знаю, но, несомненно, с ее помощью Янис сразу завоевывал симпатию слушателя. Когда проблема была решена, эта полуулыбка превращалась в широчайшую простецкую ухмылку.

«Альфред Уоллес»


Недостаток сообразительности Янис возмещал избытком энергии. Он любил работу и принимался за любое дело с огромным рвением, пренебрегая каким бы то ни было планированием. Очень сильный физически, он был довольно неуклюж, и все изделия его производства неизбежно оказывались грубоватыми, хотя вполне функциональными. В течение последующих нескольких месяцев мне предстояло узнать, что Янис неизбежно ломает любой инструмент, который попадает ему в руки, в том числе молоток, и что он получает наибольшее удовольствие, когда, нагруженный канистрами, бредет вверх от берега по песку к колодцу за водой. За несколько минут ему удавалось очаровать местных дам, и вот он уже стоял, купаясь в их восторженных взглядах, и весело разглагольствовал — кепка на кудрявой голове лихо заломлена набок, прямо-таки воплощение образа заправского моряка.

Хорошо это или плохо, но Янису предстояло сыграть важную роль в нашей судовой жизни и преподнести нам не один сюрприз.

Через пару дней после спуска «Альфреда Уоллеса» на воду мне пришлось уехать в Джакарту и заняться последними приготовлениями к экспедиции. Теперь мне не нужно было ждать попутного рейса на «джонсоне» или чужой прау калулис; у меня была собственная лодка. Члены строительной бригады, получив плату, собирались в Туаль за покупками, и они согласились пойти со мной на «Альфреде Уоллесе» в качестве временной команды. Ник стоял на берегу, с беспокойством наблюдая за огромным грозовым облаком, приближающимся к Варбалу с севера. «Если мы не отчалим прямо сейчас, — сказал он, — поездка может стать слишком опасной». Джонни и его команда шли, не торопясь, по пляжу. Мы заставили всех поскорее подняться на палубу и подняли паруса.

На 13-километровом участке от Варбала до главного острова архипелага наша лодка вела себя безукоризненно. Едва отчалив, мы сломя голову понеслись по волнам под скрип новых веревок, сразу принявших на себя недюжинную нагрузку. Айзек, самый младший из бригады, сменил Джонни у руля. На полпути к цели нашего плавания, когда все шло как нельзя лучше, нас наконец настигла буря. Окруженные плотной пеленой дождя, мы очень быстро промокли до нитки. Тропический ливень молотил по палубе из всех сил, скорость ветра еще увеличилась, и наша новенькая и неискушенная в баталиях с волнами и ветром лодочка картинно накренилась. Мы с Ником едва успевали протирать глаза, чтобы наблюдать за происходящим. Только Айзек оставался на палубе. Я взглянул сквозь окошко в двери рубки. Внизу сидели остальные члены команды, удобно расположившись на полу, устланном стеблями бамбука, и передавали друг другу бутылку пальмового вина. Было видно, что некоторые уже порядочно поднабрались. Внезапные порывы ветра наклоняли лодку еще сильнее, и я боялся — а вдруг она перевернется…

Целью нашего путешествия была небольшая пристань в поселке Дебут — конечном пункте следования автобуса из Туаля. Поселок располагался в дальнем углу довольно мелкого залива, что осложняло подходы к нему. Мы мчались на всех парусах через пролив, когда несколько членов бригады вышли на палубу. «Альфред Уоллес» был самым большим и необычным судном, простроенным на Варбале за многие годы, и Джонни со своими работниками были уверены, что его появление не останется незамеченным. Не снижая скорости, мы пронеслись вдоль причала. Янис был с нами — он стоял на носу с якорем в руках, готовый бросить его за борт. Вновь проявив свою удивительную интуицию, Джонни, который к этому моменту занял подобающее ему место у руля, подвел судно к причалу точно в заданном месте. В это время целая толпа портовых грузчиков высыпала из бильярдной на причал и с живым интересом наблюдала за происходящим. Мы мчались так быстро, что в какой-то момент я подумал: вдруг Джонни не справился с управлением и сейчас произойдет что-то ужасное — если мы не воткнемся в сам причал, то врежемся в берег или даже снесем напрочь один из деревянных мостков, которые стояли на шатких подпорках, выдаваясь с берега на несколько метров в воду. Будочка в конце каждого такого мостка выполняла роль туалета, и я успел представить, что почувствует человек, спокойно делающий свои дела, когда вся конструкция окажется снесена напрочь командой развеселых моряков с Варбала. Но Джонни все рассчитал правильно. Янис бросил якорь в нужный момент, остальная команда спустила паруса, якорный канат натянулся, и «Альфред Уоллес», развернувшись, плавно подошел к каменной стенке причала.

Глава 3. Большой Кай

Своими достижениями Альфред Уоллес не обязан ни семейным связям, ни денежному достатку — по той простой причине, что его родители не располагали ни тем ни другим. Альфред был седьмым ребенком в семье, которая тщетно пыталась скрыть от посторонних глаз неумолимое обнищание. Источником всех бед была полная несостоятельность отца в денежных делах. В некоторой степени ее унаследовал и сам Альфред, так и не сумевший толково распорядиться деньгами, полученными за книги и вырученными от продажи добытых таким трудом зоологических образцов. Его коммерческие проекты постоянно оказывались неудачными, и ему приходилось писать рецензии и читать лекции, чтобы сводить концы с концами, а также постоянно экономить на любых повседневных расходах. Однако Альфреду все же удалось избежать тех финансовых затруднений, какие всю жизнь преследовали его отца, Томаса Уоллеса. Получивший юридическое образование Томас в молодости унаследовал небольшое состояние, поэтому он не пытался зарабатывать на жизнь профессиональной деятельностью, пока не стало слишком поздно. Ему не приходило в голову, что скромный доход, достаточный для одинокого неработающего холостяка, не позволит прокормить большую семью.

Когда появились дети, Томас Уоллес оказался либо слишком застенчивым, либо чересчур ленивым, чтобы начать карьеру юриста. Вместо этого он попробовал выпускать журнал, и когда эта затея провалилась поглотив большую часть его скромного состояния, он просто опустил руки. Он подыскивал все более дешевое жилье, устраивался на временную работу — то школьным учителем, то библиотекарем — и даже выращивал овощи, чтобы сэкономить на покупке продуктов. Когда в 1823 году родился Альфред, семья проживала в маленьком доме на реке Аск в Восточном Уэльсе, в графстве Монмутшир, а к тому времени, как ему исполнилось пять лет, Уоллесы уже дважды переехали — первый раз в Далидж (пригород Лондона), а потом в Хартфорд.

Альфред Уоллес говорил позже, что необходимость самостоятельно прокладывать дорогу в жизни и заботиться о себе, желание вырваться из жалкой обстановки своего детства стали положительной стороной такого воспитания. Этот урок он усвоил очень рано. К тому моменту, как ему исполнилось 12 лет, его родители уже не могли вносить плату за его обучение в Хартфордской школе, поэтому они договорились с директором, что Альфред в оплату за обучение будет помогать учителям младших классов. Сам Альфред был в ужасе от такой перспективы. Очень высокий — к 14 годам он уже был ростом под шесть футов, — он казался себе жутко неуклюжим. Он был крайне застенчив и терпеть не мог ситуаций, когда ему приходилось как-то выделяться. «Каждый раз, входя в классную комнату, я чувствовал себя крайне неловко. В течение минимум двадцати лет после окончания школы — а быть может, и дольше — я часто видел ужасные сны о том времени, когда я занимал странное положение, являясь одновременно учителем и учеником, да еще и, к моему вящему мучению, таким высоченным. Став уже взрослым человеком, я продолжал с неизбывной тоской переживать муки унижения, испытанные когда-то застенчивым подростком. В своих снах я боялся идти в школу; дойдя до порога, я не мог заставить себя открыть дверь, особенно если знал, что опоздал на несколько минут — ведь тогда весь класс будет смотреть на меня! Стыд за неумение держать себя на людях наваливался на меня с удвоенной силой, и я открывал ящики стола и начинал рыться в них, чтобы не встречаться глазами со своими учениками как можно дольше».

Эта застенчивость осталась в характере Уоллеса на всю жизнь. Он всегда предпочитал работать один или в очень небольших коллективах. Ощущение неловкости, оставшееся с детства, когда его семья все глубже погружалась в нищету, открыло ему глаза на недостатки викторианской эпохи, в первую очередь — черствость, отсутствие чуткости в отношениях между людьми.

В частности, одно школьное происшествие оказалось поучительным для Уоллеса в индонезийский период его жизни. Бережливая мать сшила ему пару черных ситцевых нарукавников, чтобы не протирались локти школьной куртки, но, естественно, Альфред стеснялся их надевать, опасаясь, что его засмеют. В один прекрасный день директор школы случайно нашел нарукавники Альфреда, заставил его встать и надеть их на глазах у всего класса. «Сейчас я не думаю, что выглядел как-то особенно нелепо… — вспоминал Уоллес, — но тогда я считал это очень позорным, и каждый раз, надевая их, чувствовал себя несчастным». Спустя годы воспоминание об этим инциденте помогло Уоллесу понять важность присущего многим восточным культурам стремления во что бы то ни стало «сохранить лицо». Уоллес умел поставить себя на место туземцев, которые испытывали крайнее унижение при контакте с европейцами, не утруждавшими себя проявлением чуткости по отношению к «дикарям»: «Те, кто перенес нечто подобное… могут представить себе мучительный стыд, испытываемый цивилизованными восточными народами, к которым их европейские завоеватели не имели никакого уважения, совершенно не принимая во внимание их чувства».

Школьные мучения Альфреда закончились, когда, накануне его четырнадцатилетия, семья вновь — и на этот раз окончательно — сменила место жительства, как и прежде, из соображений экономии. Альфреда забрали из школы и отослали к старшему брату Джону, который был отдан в ученики к некоему лондонскому строителю. Практически на этом официальное школьное обучение Альфреда закончилось, и последующие годы своей юности он находился на попечении то одного, то другого из старших братьев. По прибытии в Лондон обнаружилось, что брат Альфреда Джон ютился в таком крошечном закутке, что им приходилось спать на одной кровати.

Альфред приобрел кое-какие навыки плотницкой работы, выполняя различные поручения в мастерской строителя, где работал брат. Но его жизнь в Лондоне имела и другой, гораздо более ценный результат: недалеко от Тоттнэм-Кортроуд располагался «Зал науки», по сути — просто клуб для рабочего люда. Альфред приходил сюда вместе с Джоном по вечерам несколько раз в неделю, чтобы сыграть в домино или шашки, выпить кофе и прочесть бесплатные газеты и журналы. Также клуб предлагал программу популярных лекций и обсуждений, посвященных вопросам науки. Здесь Альфред впервые познакомился с учением красноречивого и обладавшего огромным даром убеждения валлийца-реформатора Роберта Оуэна.

По мысли Оуэна, характер человека формируется обстоятельствами, над которыми он не имеет власти, и поэтому бессмысленно его как осуждать, так и хвалить. Эта точка зрения имела большое значение для Уоллеса впоследствии, когда ему пришлось жить среди людей совсем другой культуры, поведение которых многие сочли бы варварским и примитивным. Уоллес разделял также прохладное отношение Оуэна к религии. Он считал, что целесообразнее прилагать усилия к тому, чтобы дать образование широким слоям общества и улучшить условия труда и жизни населения. Уоллес был согласен с Оуэном и оставался его последователем до конца жизни. Это мировоззрение пронизывало все его труды, его отношение к социальным вопросам и взаимоотношения с высокопоставленными и привилегированными членами викторианского общества, равно как и с туземцами, которых он встречал в своих путешествиях.

Лондонский период, оказавший существенное влияние на дальнейшую жизнь Уоллеса, продлился всего несколько месяцев, по истечении которых Альфред перебрался к другому своему брату — Уильяму. Уильям работал землемером в Бедфордшире, причем довольно успешно. Он составлял карты и брался за любые заказы — это могло быть уточнение границ приходских земель, подготовка к процедуре огораживания или прокладывание каналов и дорог. Работа была связана с постоянными разъездами по Южной Англии и Уэльсу. Сопровождая брата в качестве ассистента, Альфред начал понимать, какого рода деятельность ему по душе. Ему нравилась работа под открытым небом, нравилось использовать геодезические и физические приборы: секстант, термометр и мерные цепи; также он испытывал удовольствие от выполнения тригонометрических и математических вычислений. Его влекли неоткрытые тайны, неизведанные области в мире естественных наук. Свою первую книгу по геологии он прочел после того, как обнаружил окаменелости на стене заброшенной местной шахты. Случайно услышав латинское название какого-то дикорастущего цветка, он купил книгу по ботанике, а затем попробовал собрать маленький гербарий из засушенных под прессом трав и цветов.

Через восемнадцать лет, когда торговое судно с Макассара приближалось к берегу острова Кай (Кей), Уоллесом по-прежнему владели та же любовь и тот же интерес к живой природе. Он был поражен красотой приближающегося берега. «Побережье Кея, мимо которого мы проплывали, было очень живописным. Светлые известняковые склоны круто поднимались из воды на высоту нескольких сотен футов, где распадались на бесчисленные изрытые ветрами скалы и заостренные пики; почти до самого верха склоны были покрыты ковром пышной тропической растительности.

Тут и там в небольших заливчиках открывались песчаные пляжи удивительной белизны. Вода, кристально прозрачная, придавала уходящим в ее неизмеримые глубины скалам многочисленные оттенки — от изумрудного до лазурного. Море было спокойным, как озеро, а тропическое солнце заливало землю потоками золотого света. Эта картина казалась мне невыразимо прекрасной».

Уоллес знал, что находится на пороге неизведанного — он был первым естествоиспытателем в этом девственном тропическом мире. Насколько ему было известно, еще ни одному исследователю не удавалось так близко ознакомиться с животным и растительным миром этого острова. «Я вступал в новый мир, — писал он, — и мечтал о чудесных созданиях, прячущихся за этими поросшими лесом скалами и в этих лазурных безднах. Лишь несколько европейцев до меня бывали на сих берегах; практически ничего не было известно ни о здешних растениях и животных, ни о местном населении, и я не мог не предаваться мечтам о том, что увижу уже через несколько дней скитаний по этим островам».

Капитан торгового судна, согласившийся подвезти Уоллеса, решил высадить его на северной оконечности острова Кай-Бесар — это было самое удобное место для остановки, поскольку почти не требовало отклонения с маршрута на острова Ару, куда направлялось судно.


Кай-Бесар, или Большой Кай, очень отличается от Кай-Кечил, или Малого Кая, где расположен Туаль. Малый Кай и окружающие его острова вроде Варбала довольно плоские, и большую часть лесов на них вырубила несколькими десятилетиями раньше голландская лесозаготовительная компания. Деревья, из которых было построено наше судно, были заготовлены на Варбале во вторичном лесу — то есть том, который вырос уже на месте вырубок. В отличие от Малого, Большой Кай долго оставался труднодоступным. Это длинная узкая полоска земли — 80 километров в длину и лишь 8 в ширину, образованная цепью гор, резко вздымающихся из воды. Здешние леса сохранились в гораздо большей мере, и до сих пор еще на крутых склонах можно увидеть огромные деревья — выше 30 метров. Буди вычислил, что около трети лесов на Кай-Бесар осталось такими же, какими были при Уоллесе.

Буди к нам присоединился на Варбале, когда мы снаряжали «Альфреда Уоллеса» в плавание. Он был родом с Калимантана (ранее Борнео), где работал натуралистом в заповеднике. Закончив биологический факультет университета, Буди стал специалистом по индонезийской орнитофауне, поэтому его основными обязанностями в экспедиции были наблюдение за птицами и регистрация всех встреченных нами видов для того, чтобы сравнить современное видовое разнообразие островов с тем, о котором мы могли судить по записям Уоллеса. Дедушка Буди был моряком, родом с Сулавеси, из народности буги. Позже он переехал на Калимантан, и это совпадение доставляло Буди немалое удовольствие, поскольку для него участие в экспедиции давало возможность восстановить утраченную связь его семьи с морем. Внешне Буди сильно отличался от Яниса, он выглядел как настоящий малаец: среднего роста, стройный и тонкокостный, с золотисто-коричневой кожей и черными, слегка вьющимися волосами. У него были изящные руки, а все движения — точные и аккуратные. Он полностью соответствовал уоллесовскому описанию малайского характера: очень спокойный и сдержанный, даже скрытный. Буди, кроме того, был хорошим плотником и увлеченным натуралистом — в качестве домашнего животного он держал питона. Он приехал на Варбал с рюкзаком, в котором лежал определитель птиц, охотничий нож весьма угрожающего вида и пара биноклей. Он пожелал ночевать на палубе, но ночью пошел очень сильный дождь. Утром я обнаружил Буди, висящего, подобно лемуру, в гамаке, который он закрепил под фотом. Он так уютно расположился под пончо, как будто находился в дебрях леса.

Вскоре прибыл еще один член команды, ирландец Леонард. Я знал его с тех пор, как он мальчиком путешествовал со своими родителями вдоль берегов Ирландии. Спустя почти двадцать лет он стал профессиональным художником, завоевав известность и как живописец, и как иллюстратор книг. Подобно Буди, он был спокойным и скромным человеком. Когда я увидел его сходящим на берег Варбала, я не мог не отметить внешнее сходство между ним и Альфредом Уоллесом времен индонезийской экспедиции последнего. Оба они были примерно одного возраста и сложения, носили почти одинаковые очки с круглыми стеклами. Уоллес описывал, как во время своих энтомологических лесных прогулок он с таким энтузиазмом высматривал жуков и пауков, что постоянно спотыкался о корни деревьев и камни и попадал лицом в паутину. Леонард двигался так же неловко, когда шел, погруженный в свой мир художественных образов и впечатлений.

В первый же день по прибытии Леонарда на Варбал я попросил его нанести на паруса нашего судна, выкрашенные в цвет хаки, символические изображения — стилизованные фигурки гекконов. Это маленькие ящерицы, которые встречаются в Индонезии повсеместно; на своих лапках, присасывающихся к любой поверхности, они могут перемещаться не только по вертикальным стенам, но и по потолку — таким образом они охотятся за мелкими насекомыми.

В Индонезии считается, что гекконы приносят удачу, и я решил, что гекконы — самый подходящий символ здешних мест, так очаровавших Альфреда Уоллеса. Леонард разложил паруса на твердом песке в школьном саду и вырубил длинную ветку, к которой прикрепил карандаш, чтобы можно было рисовать стоя. Естественно, школьники собрались вокруг, вытаращив глаза на белокожего чужестранца, прыгающего с длинной палкой в руках босиком по разложенным парусам и наносящего на них очертания гигантских гекконов.


Время от времени Леонард отступал назад, и, приложив руку козырьком ко лбу, оглядывал свое произведение. Чтобы защититься от солнца, он носил широкополую шляпу — такую же, в какой Альфред Уоллес запечатлен на фотографии, сделанной в Сингапуре. И, как Уоллес во время работы, Леонард был совершенно погружен в себя и не реагировал на происходящее вокруг. Его губы слегка шевелились — он беззвучно разговаривал сам с собой. Толпа зрителей увеличилась до четырех или пяти десятков человек, в том числе взрослых, и все, затаив дыхание, ждали появления новой линии на расстеленных полотнищах парусов. Дети по собственной инициативе старались помочь художнику — чинили затупившиеся карандаши, а когда Леонард перешел к работе красками, следили за тем, чтобы кисти всегда были обильно смочены черной краской. Уоллес отмечал в своих дневниках нечто подобное — когда после целого дня ходьбы по лесу с сачком вечером он садился в маленькой хижине разбираться с пойманными насекомыми, туземцы с удивлением и любопытством наблюдали за его таинственными манипуляциями.


Гекконы были не единственным украшением нашей лодки. Мы как раз пришвартовали нашу новенькую прау калулис в лагуне за деревней и занимались последними приготовлениями, как вдруг мне передали приглашение Джонни, бригадира строителей, зайти к нему домой.

Это приглашение было столь неожиданным и интригующим, что я отправился к Джонни, не мешкая. Он, как обычно, мучительно стесняясь, объяснил, что хотел бы сделать «глаза» для лодки, и что, как бригадир строителей, должен сделать это сам. Я был приятно удивлен. Во многих культурах, связанных с морем, «глаза», нарисованные на носу лодки, позволяли ей «видеть» свой путь среди бушующих волн и не сбиваться с курса. Но, насколько я помнил, ни на одной лодке на Варбале не было изображения глаз. Возможно, это объяснялось тем, что местные лодки были предназначены не для долгих путешествий, а только для коротких переходов между Варбалом и ближайшими островами, не дальше Танимбара. Самым дальним путешествием, совершенным какой-либо варбальской прау калулис на памяти местных жителей, был переход до Амбона — провинциального города в 480 километрах от Варбала. С тех пор прошло 20 лет, но по сей день в разговорах на Варбале упоминали об этом случае. Теперь же Джонни и все остальные жители деревни знали, что я собираюсь проделать на их лодке путь в четыре или пять раз более длинный.

На следующее утро Джонни подошел, шлепая, как всегда, босиком по отмелям, к нашему «Альфреду Уоллесу», боком лежавшему на обнажившемся из-за отлива песке. В одной руке он держал жестянку с белой краской и кисточку, в другой — красную тряпицу и нож. Острием ножа он выдолбил небольшое отверстие в обшивке у носа корабля, затем извлек из кармана небольшое золотое кольцо и соскреб немного золотой краски на тряпицу, после чего втер тряпкой эту краску в отверстие — получился «зрачок» глаза. Вокруг зрачка он нарисовал белой краской кружок дюймов шести в диаметре, из которого исходило в разные стороны четыре изогнутых «руки» — получился «глаз» и одновременно древний символ солнца. Затем Джонни нарисовал точно такой же символ на противоположном борту. Я полюбопытствовал, есть ли еще какие-либо традиционные магические способы обезопасить лодку в грядущих плаваниях. Джонни в смущении переминался с ноги на ногу, затем сказал: «Да, перед тем как закрыть главный килевой отсек, я положил туда зернышко риса и еще кусочек древесного корня». Что это было за дерево? Джонни не мог назвать вид, но точно знал, что у него есть магические свойства. Волокна были взяты от участка корня, уходящего вертикально в землю — это гарантировало, что лодка будет всегда надежно соединена с духами земли. И вновь я подумал, что жители Варбала не так просты, как кажется. Джонни, будучи благочестивым христианином, прибегал, как и его предки, к помощи традиционной магии.

За день мы доплыли от Варбала до Кай-Бесара. На борту «Альфреда Уоллеса», кроме меня, были Янис, Буди, Джо, Леонард, Билл и еще один житель Варбала — Бобби, которого Янис пригласил в качестве помощника. Мы надеялись найти на дальнем северном конце Кай-Бесара места, описанные Уоллесом, — те самые обрывающиеся в воду склоны, что так поразили его воображение 140 лет назад.

День был пасмурный, и к моменту, когда мы подошли к южной оконечности Большого Кая, уже смеркалось. Вести новую, еще не очень знакомую лодку вдоль неосвещенного кораллового берега в полной темноте было бы ненужной авантюрой, и я решил найти место для стоянки на якоре за укрытием мыса. Зазубренный профиль мыса, поднимавшегося уступами к центральному горному хребту, напоминал хвост гигантского крокодила. Скалы отвесно обрывались в воду по обе стороны мыса и были усеяны черными впадинами пещер. На гребне холма от сильного ночного бриза раскачивались разлапистые листья пальм.

Мы обогнули оконечность мыса, за которой обнаружилась деревня, словно возникшая из романа Джозефа Конрада. У берега теснилась группа серо-коричневых домиков, белый купол небольшой мечети издалека можно было принять за маяк, полоска небольшого пляжа серебром белела у подножия склона, круто поднимающегося над поселком. Это был самый настоящий «край света» — пешком пришлось бы пересечь центральный хребет Кай-Бесара; на берегу я не заметил ни одной лодки, на которой сюда могли бы приплыть по морю. Даже по сравнению с Варбалом это было очень уединенное место.

Мы бросили якорь по возможности ближе к берегу и приготовили наш первый ужин на судне, воспользовавшись керосинкой, которая была установлена в деревянном ящике на корме. В этот вечер нашим поваром был Бобби — крепкий парень двадцати с небольшим лет, приятной наружности, безукоризненно аккуратный и опрятный. Как и все жители Варбала, он умел управляться с парусами и грести на каноэ. Но его кулинарные навыки ограничивались умением превратить рисовую крупу в клейкую кашеобразную массу и посыпать сухую рыбу молотым красным перцем. При этом, как и «дядя Янис», он был столь добродушным и милым, что никто не жаловался. Большую часть времени Бобби слонялся по палубе, ожидая, что его кто-нибудь позовет и скажет, что нужно делать.

В любой момент, оглянувшись, я встречал слегка озадаченный взгляд широко открытых глаз и смущенную улыбку под безукоризненными черными усиками.

Мы успели расправиться с рисом и перченой рыбой, когда вдруг с берега по черной воде к нам заскользили две небольшие долбленые лодки; вскоре они оказались в круге света, отбрасываемого нашим фонарем-молнией. В каждой лодке сидели по трое человек, и все они были, как на подбор, очень маленькие — не более пяти футов (полтора метра) ростом. Они быстро подгребли к борту нашего судна, оживленно переговариваясь меж собой, и, ухватившись за борт, без малейшего замешательства перебрались внутрь. Только оказавшись на палубе, они заметили нас — то есть белых людей. Один из них довольно громко охнул, после чего наступила полная тишина. Они в изумлении переглядывались, широко открыв глаза, потом начали говорить шепотом — как дети в обществе взрослых, полагающие, что их не услышат. Со своим обычным добродушием Янис объяснил им, кто мы такие и что здесь делаем, и атмосфера несколько разрядилась. Как объяснил один из вновь прибывших, нам нужно найти другое место для стоянки, поскольку тут во время отлива наша лодка может сесть на скалы. Если мы пройдем чуть дальше, там будет более безопасное место — только песок, никаких скал. Наши гости пробыли около часа, и, обсудив все интересующие их вопросы, удалились. Этот сюжет повторялся постоянно на протяжении всей экспедиции: местные жители появлялись внезапно и поднимались к нам на борт без особых церемоний, чтобы поболтать и узнать новости — точно так, как описывал Уоллес, — а потом застывали в изумлении, обнаружив, что на маленьком судне в спартанских условиях путешествуют белые люди.

Бросить якорь в сумерках у темного неизвестного берега, чтобы проснуться следующим утром при ярком свете солнца в нескольких шагах от настоящего райского сада, — это чудо, даруемое плавающим в индонезийских водах. Нас разбудил странный звук, повторявшийся каждые 20–30 секунд. Крик птицы, не похожий ни на что, слышанное мной ранее. Его можно было бы сравнить с криком совы, но он был более резким, высоким и странно переливчатым.

Выйдя на палубу, мы обнаружили, что под прау — чистый белый песок, как и обещали наши вчерашние гости; кроме того, оказалось, что вчера, сменив в темноте место якорной стоянки, мы, не заметив того, вошли в небольшую уютную бухточку. Мы были, наверное, в 30 метрах от песчаного пляжа, на который мягко накатывались волны. За полумесяцем пляжа росли невысокие кусты, над которыми возвышались несколько дюжин кокосовых пальм. Дальше поднимался покрытый лесом склон, переходящий в подножье горного массива, составляющего хребет острова. Мы встали на якорь на таком удачном расстоянии от острова, что можно было окинуть взглядом весь идиллический пейзаж и в то же время рассмотреть все подробности. Мы могли любоваться рисунком ветвей, наблюдать перепархивание птиц с дерева на дерево и трепетание листьев на ветру. Поверхность склона обеспечивала прекрасную акустику, чем и объяснялась сила и ясность странного птичьего пения. В промежутках мы слышали голоса других птиц: громкое воркование голубей и короткое металлическое щелканье, которое, как сказал Буди, также производили голуби. Иногда раздавались пронзительные крики длиннохвостых попугаев. Все эти звуки, отражаясь от зеркально гладкой поверхности воды, доносились до нас совершенно явственно. Здесь не было ни привычного шума двигателей и самолетов, ни обычного фонового гула цивилизованного мира. Все выглядело так, как будто мы сидели в оперном театре и наблюдали трехмерную панораму девственной тропической природы.

Буди был в экстазе. В течение получаса он сидел на крыше каюты, прижав к глазам бинокль, и исследовал ветви деревьев в поисках птицы, издающей эти загадочные звуки. Прямо с борта лодки он смог определить семь различных видов птиц, в том числе ярко-синего зимородка, усевшегося на скалах, обращенных к заливу, а также красивого пестрого голубя, летавшего на фоне зеленого лесистого склона по характерной петлеобразной траектории: подъем вверх, пикирование, снова подъем, короткое стремительное парение. Белый сполох крыльев — и голубь уселся на вершину растрепанной пальмы. Солнечные лучи проникали глубоко в толщу воды, и мы могли видеть великолепие подводного царства так же отчетливо, как и подлунного: и белый песок под корпусом прау, и коричнево-зеленые водоросли, как сквозь стекло.

Члены команды отдыхали в тени на палубе или плавали, пока Буди совершал краткую экскурсию на берег для пополнения своих записей. Вернулся он очень довольный. За два часа ему удалось определить 15 различных видов птиц — и, что еще интереснее, он обнаружил множество огромных бабочек рода птицекрылов.

Это открытие было не таким уж тривиальным. В Индонезии бабочки этого вида обитали в лесах Ириан Джайи. Но из-за своей красоты они стали желанной добычей коллекционеров; кроме того, их местообитание подверглось значительному антропогенному воздействию — оба фактора привели к резкому падению численности вида, ставшего из-за своей редкости вожделенной добычей. Есть опасения, что несколько видов находятся под угрозой исчезновения, и теперь они объявлены охраняемыми. Но здесь, на южной оконечности Кай-Бесара, они остались в изобилии, не замеченные коллекционерами. Уоллес был бы очень обрадован, увидев их здесь: он считал эту бабочку «одним из самых великолепных насекомых во всем мире». Он вспоминал, как первая такая бабочка попалась в его сачок: «Дрожа от волнения, я смотрел, как подлетает эта красавица, и не мог поверить, что мне удалось поймать такое чудо, пока не вынул ее из сачка и, застыв от восторга, принялся разглядывать бархатно-черные с ярко-зеленым рисунком крылья, в размахе достигающие более двадцати сантиметров, золотистое тельце и малиновую грудку. Правда, я видывал таких бабочек в лондонских коллекциях, но поймать ее самому — совсем другое дело; держать эту драгоценность, сверкающую в молчаливом сумраке леса, живую и свежую, в своих руках, чувствовать, как она трепещет, пытаясь вырваться, — какое наслаждение!»

Не ошибся ли Буди, думал я, не слишком ли это хорошо, чтобы быть правдой? Я так часто читал, что природный мир Индонезии очень сильно пострадал и что места обитания эндемичных видов навсегда разрушены… Но сейчас, в первом же месте, куда мы причалили на Кай-Бесаре, мы обнаружили множество редких насекомых и большое количество птиц. Может быть, так будет и дальше? Или нам просто случайно повезло? Крайне маловероятно, что специалисты-биологи ошиблись, и мы будем повсюду находить нетронутый рай. Но краткая экскурсия Буди на берег положила конец нашим сомнениям, не тратим ли мы напрасно время в поисках утерянного рая, описанного Уоллесом.

Стало понятно, что, по крайней мере, в некоторых удаленных уголках Моллукского архипелага природный мир в значительной степени сохранился в первозданном состоянии.

Бабочка-птицекрыл


Мы направились на север вдоль берега, и страницы книги Уоллеса оживали перед нашими глазами. Известняковые, палево-желтые скалы отвесно поднимались из воды вдоль береговой линии. Маленькими островками у их подножия лежали обвалившиеся в воду глыбы.

Условия здесь были столь благоприятными, что растения росли всюду — даже за прибрежные обломки скал цеплялись корнями деревца, увитые лианами и другими вьющимися побегами. Первые 15–25 километров, проходя вдоль берега, мы не встретили на берегу никаких поселений, и старались идти как можно ближе к берегу, чтобы Буди мог рассматривать в бинокль вершины деревьев в поисках птиц, а остальные — наслаждаться их пением. Мы отчетливо слышали крики майны — еще одной разновидности ярко-синего зимородка — и наблюдали, как кружит в небе большая скопа. Мы видели, как этот хищник бросился в воду и вытащил такую большую рыбу, что с трудом донес ее, сжав когтями, до облюбованного им дерева, медленно, пологими кругами набирая высоту.

Мы обнаружили немногочисленные следы человеческой деятельности. Иногда на фоне темно-зеленого коренного леса виднелись светло-зеленые заплатки плантаций маниоки. Несколько раз мы замечали поднимающиеся из леса столбы бледно-серого дыма — местные жители жгли костры или зачищали участки под огороды. Уже далеко за полдень мы увидели следующую деревню, и хотя она лежала всего в 50 метрах от берега, все дома были сориентированы в противоположную от моря сторону. Дома стояли на низком земляном уступе, вверх вела лестница из каменных ступеней. На берегу лежали три небольших каноэ, каждое не более чем на двух человек, а за домами, на склонах холмов, расстилалась большая плантация маниоки. «Земледельцы, — сказал Буди, — не моряки».

Пройдя еще 15 километров вдоль берега, мы бросили якорь и встали на ночную стоянку у следующей деревни, но решили переночевать на борту — место нам не понравилось: повсюду грязь и разруха. Нас не очень обрадовал вид подплывающих к нам на каноэ неопрятно одетых юношей, явно желавших разузнать, кто мы такие. Здешняя деревня, видимо, имела более интенсивное сообщение с внешним миром, чем место нашей предыдущей ночевки, — об этом свидетельствовала пестрая одежда, явно купленная по дешевке на каком-нибудь городском рынке, и пачки сигарет, также прибывшие сюда, очевидно, издалека. Но это, несомненно, была деревня моряков — на берегу лежало множество лодок, из которых не менее двух десятков вышло в море, едва стемнело. В каждой лодке помещался только один гребец, и все они отправлялись на обычное место ночной ловли рыбы, в район коралловых рифов. Вскоре длинная цепочка фонарей-молний, отражаясь в черной воде, протянулась мористее нашей лодки на расстоянии не более километра.

Огни фонарей использовались для того, чтобы привлечь рыбу. Каждый из рыбаков напевал песенку, одиноко покачиваясь в долбленой лодке в сотне метров от своего коллеги. Всю ночь мы слышали, как они поют, то вразнобой, то хором. Звук их песни, смешанный с шумом волн, мы слышали и ранним утром, когда на рассвете рыбаки возвращались на берег.

Побережье Кай-Бесара


Мы двинулись в дальнейший путь на север, когда красноватое рассветное солнце только пробивалось сквозь утренние облака, поскольку нам еще предстояло достичь места, где, по моим расчетам, Уоллес впервые сошел на берег. Мы проплыли три или четыре деревни — цепочки домов, плотным строем вытянувшиеся вдоль берега, отличные от всего, виденного нами раньше. Они принадлежали людям, чьи предки попали на Кай-Бесар двумя столетиями ранее, когда их родные острова — архипелаг Банда — подверглись «этнической чистке» в ходе жестокой борьбы за контроль над торговлей пряностями. Беженцы попали на Кай-Бесар и поселились на берегу. Их потомки до сих пор говорили на собственном диалекте, предпочитая его местному, а их деревни с виду напоминали фотографии поселений инков в Андах. К домам вели каменные лестницы, и — возможно, как память о давно миновавшей опасности — вокруг деревень банданезийцев сохранились следы защитных стен, а со стороны берега дома были отгорожены деревянным частоколом.

Теперь мы были очень близки к первой цели нашего путешествия — деревне, в которой Уоллес впервые сошел на берег для исследования природного мира Кай-Бесара. В 1850-х годах это место называлось Хаар; капитан судна, на котором путешествовал Уоллес, приобрел две недостроенные лодки у деревенских жителей, которые были, как и все здешние островитяне, отличными кораблестроителями, и ждал четыре дня, пока лодки будут готовы. Этот перерыв позволил Уоллесу вдоволь побродить в окрестностях деревни и составить отличный каталог птиц и насекомых региона.

Деревня с названием Хаар была обозначена на современной карте почти на самой северной оконечности Кай-Бесара. Янис уверенно заявил, что сможет указать ее с моря, потому что побережье Кай-Бесара ему хорошо знакомо по предыдущим путешествиям. Становилось понятно, что наш беззаботный спутник — настоящий бродяга, который за свою жизнь успел побывать в самых отдаленных уголках Моллукских островов.

Впервые Янис оказался за пределами Варбала еще подростком, когда за скромную порцию еды нанялся работать юнгой на бугийском торговом судне. Оно курсировало между мелкими островками, бросая якорь у деревушек, жители которых обменивали копру и сушеные кокосовые орехи на дешевые пластиковые предметы домашнего обихода. Потом Янис долго работал палубным матросом на корейском рыболовном судне, рыскавшем по всему Моллукскому архипелагу в поисках хорошего улова: от островов Ару до лежащего далеко на западе Амбона. После этого устроился в большую лесозаготовительную компанию; работал грузчиком и водителем грузовика, валил лес, работал на буксире, перевозящем баржи с бревнами. Янис утверждал, что на буксире он был первым помощником капитана, хотя у нас имелись на этот счет некоторые сомнения. Янис казался недостаточно внимательным и слишком беспечным для того, чтобы самостоятельно вести моторное судно.

Теперь, проплывая вдоль берега и рассматривая маленькие деревушки, мы ждали указаний Яниса. Но мы так ничего и не услышали, даже когда подошли к самой дальней оконечности острова, за которой океан простилался уже до самой Ириан Джайи. Либо мы неправильно определили местоположение Хаара, либо это поселение больше не существовало, либо оно изменило свое местоположение — так случается на островах, когда жители перемещают свои домики в более удобное место. По счастливой случайности, когда мы уже были напротив последней полоски земли, мы увидели бугийский торговый корабль, стоящий на якоре. По всей видимости, судно стояло точно в том же месте, где когда-то причалил корабль, на котором плыл Уоллес, — чуть к югу от мыса, защищавшего его от преобладающих здесь муссонов. Мы подошли достаточно близко к корме бугийского корабля, чтобы прокричать наш вопрос: где Хаар? В ответ бугийские матросы указали на юг. Нам пришлось развернуться и пройти на юг вдоль следующего мыса; первая же большая деревня оказалось искомым Хааром.

Янис без малейшего смущения нашел выход из ситуации. Конечно же, он узнал Хаар, когда мы проходили его на пути к северу. Просто он не понял, что нам нужно там остановиться, я ведь не сказал ему об этом. Итак, мы развернулись и, поскольку стоянка прямо напротив Хаара показалась не очень удобной — место было слишком открытым, — встали под защиту крошечной бухточки, вклинивавшейся в побережье узким рукавом. Отсюда, как я предположил, не более часа ходьбы до Хаара, который Альфред Уоллес описывал весьма пренебрежительно: «Несколько домишек, ютящихся на берегу прямо около пляжа, на скале неправильной форме, под сенью кокосовых пальм, бананов и других фруктовых деревьев. Дома были очень плохонькими — черные, наполовину сгнившие».

Войдя внутрь, Уоллес обнаружил, что эти дома — просто лачуги: каркас из бревен был обит стеблями бамбука, а крыша покрыта пальмовыми листьями. Окон не было, немного света проникало сквозь небольшое отверстие под крышей, которое служило также для отвода дыма; дверь тоже маленькая. Пол, сделанный из бамбуковых стеблей, прогибался на каждом шагу, так что Уоллес «рисковал провалиться в любой момент». Обстановка комнаты ограничивалась ящиками и ковриками из листьев пандануса, из посуды здесь были глиняные горшки и миски местного изготовления, небольшое количество предметов, завезенных из Европы. «Все внутри было темным от копоти, — писал Уоллес, — и жалким до предела».

Но Уоллес прибыл сюда не затем, чтобы рассматривать местные убогие домики. Пока капитан прау присматривал за строительством купленных лодок, а матросы выменивали у местных жителей деревянную утварь, резные сувениры, попугаев и лори — все, что можно было продать на обратном пути в Макассар, Уоллес и двое его помощников-малайцев, Али и Бадерун, исследовали тропинки в лесу за деревней с помощью деревенских ребятишек, выступивших в роли проводников. Почти сразу же они были озадачены, услышав громкое воркование и резкое щелканье, доносившиеся с вершины одного из более высоких деревьев. Уоллес вскоре понял, что эти звуки издает большой голубь, и после нескольких неудачных попыток его помощникам удалось застрелить птицу для более подробного изучения. Оказалось, что это фруктовый голубь — огромный экземпляр «двадцати дюймов в длину, голубовато-белого цвета; концы крыльев и хвост были блестящими, ярко-зелеными с сине-фиолетовым переливом, лапки — кораллово-красными, а глаза — золотисто-желтыми».

Уоллес отметил, что зев голубя был удивительно эластичным — несмотря на довольно узкий клюв, он мог заглатывать сравнительно большие фрукты, в том числе семена длиной в дюйм, за счет того, что челюсти и горло сильно растягивались. Уоллес отнес фруктового голубя к разряду «редких видов». Это был тот же самый вид фруктового голубя — синехвостый императорский голубь, — которого обнаружил Буди во время своей первой вылазки на берег, когда наше любопытство было возбуждено доносившимся с берега гортанным воркованием и странным металлическим клацаньем.

Уоллес обнаружил, что ходить по лесу возле Хаара ничуть не проще, чем ступать по угрожающе «тонкому, скользкому и прогибающемуся» бамбуковому полу местных хижин. Тропинки, протоптанные по глинистой почве, были очень скользкими, и, хотя местные жители, шлепая босиком, не испытывали особых неудобств, Уоллес в своих кожаных башмаках поскальзывался и падал чуть ли не на каждом шагу.

Бугийские лодки


Хуже того — тропинки вели к скальным выступам, где поверхность была настолько неровная, с таким количеством провалов и острых зазубренных краев, что даже оба помощника Уоллеса часто падали, получая синяки и ссадины, хотя всю свою жизнь ходили босиком. Их ноги вскоре покрылись порезами, а башмаки Уоллеса, и без того недостаточно прочные и толстые, чтобы обеспечить настоящую защиту, стали попросту разваливаться. Только местные ребятишки бегали здесь без опасений. «Они бежали вприпрыжку с удивительной легкостью и ловкостью», и не могли взять в толк, отчего их спутники перемещаются так медленно и с такими мучениями. Уоллес в конце концов отказался от этой затеи, чтобы сберечь то, что еще оставалось от башмаков, и в последующие дни ограничился прогулками по пляжу и по ровным участкам, где слой почвы скрадывал неровности лежащих в основании острова острых скал. Здесь он в свое удовольствие охотился на жуков и других насекомых, преследовал маленьких изумрудных ящериц с небесно-голубыми хвостами и поймал дурно пахнущего жука из семейства скакунов, который напоминал «очень большого муравья — длиной больше дюйма, красно-черной расцветки». Спасаясь от преследования, жук «стремительно огибал дерево по спирали, так что для его поимки требовались очень быстрые ноги и очень ловкие пальцы».

Вид очкастого англичанина в широкополой шляпе, бегающего по лесу за жуками, очень позабавил по меньшей мере одного обитателя Хаара. Понаблюдав за действиями Уоллеса некоторое время и дождавшись, когда пойманный экземпляр будет наколот на булавку и аккуратно уложен в коробку, этот старик «больше не мог сдерживаться — он расхохотался от всей души, даже согнулся пополам от смеха». Это, по мнению Уоллеса, было прекрасной иллюстрацией различия между малайским и папуасским национальным характером: «Малаец мог бы с изумлением уставиться на вас и спросить, что же это вы делаете, но никогда бы не стал хохотать над чужестранцем с таким откровенным удовольствием».

Несмотря на сложный рельеф, затруднивший прогулки по острову, и то, что самых красивых бабочек поймать не удалось — они упархивали прямо из-под сачка, Уоллес записал, что в целом очень доволен посещением острова. За четыре дня он увеличил свою коллекцию насекомых на 194 вида (в том числе 35 видов бабочек, многие из которых были неизвестны европейским энтомологам), а коллекция птиц пополнилась на пятнадцать экземпляров.

Эта поездка оказалась успешной в финансовом отношении — когда часть коллекции была продана в Лондоне, за нее удалось выручить хорошие деньги.

Но какая часть из увиденного Уоллесом сохранилась до наших дней? В час тридцать, оставив Бобби охранять лодку, мы все отправились в маленькую деревушку на берегу, рядом с местом нашей стоянки, для ознакомления.

Старейшина деревни, которая, как выяснилось, называлась Охойрат, встретил нас на берегу. Для своего звания он был довольно молод — лет, может быть, сорока с небольшим. У него была странноватая манера фыркать носом при разговоре, а чтобы обозначить конец фразы, он двигал бровями вверх-вниз, словно удивляясь сказанному. Он начал с извинений за то, что не пришел к нам с приветствием сразу же, когда мы бросили якорь у его деревушки. Он принял нас за китайских торговцев, которые приходили в деревню прошлой зимой: двое китайцев, прибывших на маленькой лодке, пытались наладить скупку моллюсков и жемчуга, но назначили такую ничтожную цену и при этом были так требовательны, что стали причиной многих неприятностей. Очевидно, в отношении торговли на островах мало что изменилось со времен Уоллеса. Я сказал старейшине, что мы ничего не собираемся покупать, разве что хотели бы пополнить наш запас свежих овощей, — и он начал извиняться, объясняя, что хозяйство на острове столь скромное, что на продажу никто ничего не выращивает. Затем, продолжая тихонько фыркать и шевелить бровями вверх-вниз, он отвел нас на край деревни и показал дорогу к Хаару.

Это была узкая тропинка, пересекающая поле маниоки и затем уходящая прямо в лес. Перемена была разительной: из жаркого марева, окутывающего невысокие, по плечо, деревца маниоки с узкими листьями, мы попали прямо в прохладу и сумрак тропического леса. Многие деревья достигали в высоту 25 и даже 30 метров. У подножия деревьев виднелись тонкие побеги папоротника, а почва была укрыта пышным травяным ковром, украшенным сине-фиолетовыми цветами и каким-то стелящимся растением, похожим на миниатюрный плющ, с миндалевидными листьями: наружная поверхность каждого светло-оливкового цвета, а внутренняя — более темная. Цветы, листья и стебли располагались по обеим сторонам тропинки столь живописно, будто мы шли по оранжерее, где пышные растения экваториальных лесов были специально подобраны и высажены самым эффектным образом.

Солнечный свет там и тут пробивался сквозь густую листву, и в его лучах кружились бабочки: куда бы ни упал взгляд, можно было увидеть яркие разноцветные вспышки. Некоторые, черно-белые или черно-желтые, достигали огромных размеров — разные виды птицекрылов, о которых нам рассказал Буди. Другие бабочки, совсем маленькие, были ослепительно желтого цвета. Самые красивые, с изысканным коричнево-оранжевым рисунком, усаживались парами на оливково-зеленые листья рядом с тропинкой.

Янис уверенно шел впереди. Для него местные красоты были привычны, и он сошел с тропинки лишь однажды, когда на полпути к нашей цели заметил свисающую с дерева редкую черную орхидею. Он быстро вскарабкался по стволу, чтобы сорвать ее, желая, вероятно, продать в следующем более или менее крупном порту; откуда орхидея, скорее всего, попадет на рынок Джакарты. Время от времени Янис останавливался и поджидал нас, потому что мы шли гораздо медленнее, непрерывно крутя головами и заглядываясь на порхающих повсюду бабочек. Буди в этом отношении был совсем пропащий человек. Услышав пение какой-нибудь птицы, он, не глядя, сворачивал с тропинки и отправлялся на поиски, углубляясь все дальше в лес. Пройдя полмили по тропинке, мы его окончательно потеряли.

Выйдя из Охойрата, мы перешагнули через низкую коралловую загородку, выстроенную для защиты маниоковой плантации от живущих в лесу кабанов. Пройдя чуть дальше, мы почувствовали запах дыма — оказалось, местные жители расчищали еще один участок леса под новую плантацию. Женщины вырубали подлесок и сжигали древесину. Тропинка шла в основном по красной глине, но время от времени встречались выходы на поверхность коралловых скал, которые оказались таким серьезным препятствием для Уоллеса. К счастью, у нас были прочные башмаки, так что мы не беспокоились. Иногда тропинка уводила в заросли кокосовых пальм, многие из которых в это время сбрасывали старые листья. Здесь, меж золотистых листьев, тоже кружились бесчисленные бабочки.

По пути мы встретили нескольких местных жителей — мужчин и женщин, возвращающихся с работы. Каждый из них в одной руке нес свое орудие труда — нож, который повсюду в Индонезии называется парангом, кроме того, вокруг головы у многих был завязан ремень, к которому сзади крепилась плетеная корзина с грузом.

В корзине обычно переносили дрова. Поравнявшись с нами, местные вежливо уступали дорогу, ожидая в стороне, пока мы пройдем. Несмотря на тяжелый груз за плечами, они внимательно разглядывали нас, пока мы проходили мимо них по тропинке.

Кроме того, мы видели множество диких птиц. Здешние фруктовые голуби были настолько крупными, что не заметить их, когда они садились на одинокие вершины высоких деревьев, было невозможно. Были здесь ласточковые сорокопуты, нектарницы и шпорцевые кукушки. Рядом с нами, почти как ручной, перелетал с ветки на ветку вдоль тропинки черный дронго с блестящим оперением и веерообразным хвостом. Время от времени он останавливался, повисая вверх ногами на ветвях, усеянных дикими красными ягодами, и клевал их, а потом спешно бросался нас догонять.

После часовой прогулки мы увидели пару кустов бугенвиллеи по обеим сторонам тропинки — похоже, неподалеку жилье. Неожиданно мы вышли на край высокого скального обрыва — слева открывалось море, а прямо перед нами лежал Хаар. Теперь это была не та убогая деревенька с закопченными хижинами, которая предстала перед Уоллесом, — Хаар стал большим, богатым и ухоженным поселком. Он мог похвастаться прекрасным расположением на берегу большого залива, разделенного надвое высоким перешейком, где возвышалась церковь с высоким шпилем и белыми стенами и два-три каменных здания, принадлежащих местной элите. Остальные дома лепились по склонам холмов, спускающихся к заливу, и из каждого окна под крытой пальмовыми листьями крышей открывался великолепный вид на море. На берегу лежало несколько десятков долбленых каноэ, а за ними стояли деревянные стойки для сушки рыболовных сетей. Здесь же были брошены несколько старых, вышедших из употребления каноэ, огромных по сравнению с новыми лодками — будучи метр в ширину, в длину они достигали 18 метров. Глядя на них, можно было представить себе, какие огромные деревья, должно быть, встречались здесь прежде. Либо местные рыбаки утратили искусство строительства лодок из таких больших стволов, либо все высокие деревья на острове сведены — современные каноэ существенно короче. Вдоль улиц поселка росли банановые деревья, кокосовые и саговые пальмы, а на крутом спуске к пляжу кто-то высадил декоративные кактусы и кустарник с темно-розовыми листьями.

Альфред Уоллес, наверное, порадовался бы этим переменам.

Мы нанесли визит вежливости местному старейшине и провели остаток дня, прогуливаясь по Хаару. Как и во времена Уоллеса, на берегу строили лодки. Группа мужчин сооружала небольшую рыбацкую моторную лодку, используя точно ту же технику, что и на Варбале. Но здесь, видимо, дело было организовано более профессионально — руководитель давал указания и распоряжался строительством, в то время как Джонни из-за своей застенчивости не мог выполнять такие задачи и пускал все на самотек, так что его подмастерья работали каждый в своем ритме и по собственному разумению.

Христианское кладбище растянулось на полкилометра вдоль прибрежной дороги. Могилы были наполовину скрыты высокой травой и камышом, а украшения надгробий представляли собой весьма эклектичную смесь. Большинство могил было украшено простыми белыми плитками, налепленными случайным образом, но одна была оформлена с помощью бутылок из-под кока-колы, а в дизайне другой основную роль играли фарфоровые изоляторы, снятые с телеграфных столбов. Пальмы здесь были очень старые, примерно 25 метров в высоту, и сверху донизу обвешаны лианами. Между деревьями протянулись огромные паутины диаметром более двух метров. И — опять-таки — высоко в кронах пальм вились десятки бабочек, кружась и порхая по спирали, все выше и выше, пока не достигали верхушек деревьев.

Когда мы пустились в обратный путь по тропинке в Охойрат, уже смеркалось, и я постарался идти поближе к Буди, чтобы расспросить его о вечернем полете лесных птиц. Целые эскадрильи маленьких попугаев, с красными головками и зеленым оперением, торопились к своим насестам, шумно перекрикиваясь. Парочка ярко окрашенных попугаев заявила о своем появлении громким воплем, нахально усевшись на голую ветку прямо у нас над головами. Высоко в кронах деревьев фруктовые голуби пристраивались на ночь с громким воркованием, постепенно стихающим, как маленький одноцилиндровый дизель, снижающий обороты. Мы услышали последние ноты того странного, похожего на совиное, уханья, которое разбудило нас два дня назад напротив южной оконечности Кай-Бесара и которое мы так и не смогли идентифицировать. Затем началось уханье настоящих сов.

Далеко на севере собирались грозовые тучи, и на фоне пылающего закатного неба стали появляться силуэты, похожие на летающих лисиц, — это огромные фруктовые летучие мыши вылетели на свою еженощную кормежку. Неудивительно, что Альфред Уоллес остался доволен посещением «Большого Кая». Растительная жизнь здесь удивительно разнообразна, а великое множество птиц и насекомых живут, кажется, в полной гармонии друг с другом.

Кроме того, в лесу Кай-Бесара я испытал удивительное ощущение безопасности — в этих джунглях не было ничего угрожающего для человека. Самыми крупными млекопитающими на острове были два вида кускусов — пушистых сумчатых с цепкими хвостами. Эти родственники австралийских опоссумов не отличаются агрессивностью и вообще совершенно безобидны. Из рептилий здесь водились несколько крупных видов ящериц, небольшие питоны и — хотя никто не был в этом полностью уверен — один или два вида змей, которые могли быть ядовитыми. Но что оказалось самым приятным и замечательным, так это, если можно так выразиться, дружелюбие здешних растений: хотя они росли очень плотно, а тропинка была узкой, так что мы постоянно задевали ветви и листья, но ни разу нам не попался какой-нибудь колючий куст, который зацепился бы за одежду или оцарапал руку. А когда Буди внезапно уводил меня с тропинки в джунгли, чтобы последовать за промелькнувшей неизвестной птицей, растения послушно расступались, и можно было идти в любом направлении без опасений, что в руки или ноги вонзится какой-нибудь острый шип. На земле не было ловушек из сплетения корней, в которых может застрять нога торопливого путника. Ничто здесь не вызывало страхов — что было особенно удивительно, когда стемнело, и мы продолжали путь в почти полной темноте. Света едва хватало, чтобы угадать направление тропинки, а кусты и деревья поднимались смутными черными силуэтами по обеим ее сторонам. Иногда эти силуэты сливались в единую стену выше человеческого роста, которая вставала прямо перед нами, и тогда мы уже совсем теряли из виду нашу путеводную нить. Но, доверяясь лесу, мы смело ступали вперед, прямо в черноту. Это напоминало ныряние в темную воду, которая мягко раздвигалась и пропускала нас вперед. Несколько шагов наугад — и мы снова выходили на тропинку, а непроглядная черная стена распадалась на отдельные кусты и деревья.

Прямо перед окончанием прогулки нам довелось увидеть незабываемое зрелище. Мы в очередной раз выскользнули из темноты, и там, чуть в стороне от тропы, стояло небольшое деревце размером с крупный остролист.

Это было растение семейства бобовых, как оказалось, чем-то очень привлекательное для светлячков. Десятки этих насекомых облепили его так, что фосфоресцирующие зеленые огоньки вычерчивали в темноте каждую веточку и каждый лист. Деревце мерцало, как новогодняя елка, украшенная самой природой. Эта картина поразила меня до глубины души, и я замер, зачарованный вспыхиванием и угасанием зеленых огоньков, узор которых постепенно менялся, когда светлячки перемещались с места на место.

Через сто метров мы с Буди перешагнули через сооруженную из кораллов загородку, охраняющую плантации маниоки Охойрата от кабанов, и через пять минут уже стояли на берегу, глядя на нашу лодку, слегка покачивающуюся от западного муссона.

Спустя некоторое время, ближе к концу нашего путешествия по следам Альфреда Уоллеса, я спрашивал себя, почему это первое посещение Кай-Бесара оставило столь сильное впечатление. Это был наш первый остров, и на меня просто с непривычки так сильно подействовал вид тропического леса? Или была какая-то другая причина? Деревья на Кай-Бесаре не поражали своей высотой, а растительность не отличалась чем-то особенным. В наших последующих прогулках по островам мы заходили глубже в джунгли и останавливались на ночлег среди гораздо более высоких деревьев и необычных растений. Но я все же чувствовал, что в лесах Кай-Бесара есть что-то особенное — вероятно, гармония между человеком и природой. На каждом шагу были заметны следы человеческого присутствия: расчищенные участки леса, плантации маниоки, идущие по тропе местные жители, дым костров, удары паранга. Но при этом обитатели леса, казалось, не испытывали особого беспокойства. Тысячи бабочек мелькали повсюду; птицы прилетали и улетали, почти не обращая внимания на людей, и Буди насчитал 42 вида птиц там, где даже сам Уоллес собрал в свою коллекцию только 25 видов.

Несомненно, уединенность этого места была одной из причин, обусловивших ощущение девственной природы. Северная оконечность Кай-Бесара столь труднодостижима, что до сих пор она остается свободной от давления западной цивилизации и рынка. Но, возможно, есть и другая причина. Позже я узнал, что территория вокруг Хаара находится под управлением традиционного правителя — раджи, который очень серьезно относится к охране окружающей среды. Надо сказать, его полномочия довольно расплывчаты. Официально Кай-Бесар управляется согласно принятому в Индонезии порядку с полным иерархическим подчинением регионов центру и единым бюрократическим аппаратом; но параллельно с этой формальной структурой существует другая, гораздо более древняя система правления. В прежние времена все жители Кай-Бесара были разделены на три социальные группы, которые практически никогда не смешивались друг с другом — перекрестные браки очень редки. Хотя считалось, что эта традиция устарела и более такого разделения не существует, но старейшины деревень практически всегда избирались из прежнего класса власть предержащих. Посредники между человеком и природой, такие как туан танах на Варбале, который председательствовал на обеде в честь спуска на воду нашей прау, обычно были членами одной и той же семьи. В некоторых вопросах с мнением этих традиционных лидеров считались больше, чем с официальными распоряжениями, приходящими из Джакарты. Раджа, или «король», Маур Охойрата — территории, включающей поселок Хаар, — непоколебимо верил в старые традиционные методы управления природными ресурсами. Он считал, что эксплуатация земель и моря должна осуществляться в соответствии с традицией. Издревле существовали определенные сроки и квоты для сбора кокосовых орехов, ягод, заготовки древесины, сбора устриц, вылова определенных видов рыбы. Эти правила были освящены традицией, а сроки и квоты определялись эмпирически. Присутствие же такого защитника традиций, как раджа, способствовало тому, что законы выполнялись. По всей видимости, те же самые законы и традиции существовали во времена Альфреда Уоллеса, но он о них не знал. Возможно, они охраняли природу Кай-Бесара в течение полутора сотен лет, пока мы не оказались здесь, чтобы увидеть этот остров своими глазами. Но мы смогли оценить степень сохранности природного мира Кай-Бесара только после того, как оказались в настоящем природном заповеднике, лежащем на нашем пути. Первый официально зарегистрированный природный заповедник был нашим следующим пунктом назначения — он находился на островах Ару, лежащих в 100 километрах к востоку; Уоллес охарактеризовал их как «чрезвычайно интересные и почти неизведанные».

Глава 4. Острова Ару

В 1843 году, когда Альфреду Уоллесу было 20 лет, его отец умер и семья распалась. Мать была вынуждена поступить в домработницы. Единственная оставшаяся в живых дочь (трое остальных умерли в младенчестве) эмигрировала в Соединенные Штаты, где стала учительницей. Джон остался работать строителем в Лондоне, а младший брат, Герберт, пошел в подмастерья к изготовителю чемоданов. Даже Уильям, квалифицированный землемер, не всегда мог найти работу и с трудом сводил концы с концами. Поэтому, чтобы не быть никому обузой, Альфред поступил на работу школьным учителем в частную школу в Лестере. Эта должность подразумевала, что он должен вести уроки и следить за выполнением домашних заданий сорока с лишним воспитанников, но огромным преимуществом было бесплатное проживание в доме директора школы. Кроме того, у Альфреда оставалось время для чтения.


Альфред всегда любил читать. Его отец даже в самые тяжелые времена приносил домой книги — иногда из книжных клубов, иногда из публичной библиотеки, где он подрабатывал. Он читал детям вслух, и у Альфреда, мальчика восприимчивого и застенчивого, развилась естественная любовь к чтению. В Лестере также была публичная библиотека, и в ней Альфред нашел две книги, которым было суждено оказать решающее воздействие на его судьбу. Первая из них — труд Мальтуса «Опыт о законе народонаселении»; идея автора о роли природных катаклизмов в ограничении роста популяций позже легла в основу теории Уоллеса об эволюции видов путем естественного отбора. Вторая книга — это «Личные впечатления от путешествия по Южной Америке», написанная замечательным немецким натуралистом бароном фон Гумбольдтом. Эта книга воспламенила воображение Уоллеса и заронила мечту о путешествиях в тропиках в качестве натуралиста.

Эту, с виду фантастическую, затею подкрепила случайная встреча в Лестерской библиотеке с будущим автором теории о мимикрии животных Генри Уолтером Бейтсом. Через двадцать лет Бейтс представил прекрасные доказательства теории происхождения видов Дарвина — Уоллеса, продемонстрировав, как некоторые виды животных защищаются от хищников с помощью окраски, имитирующей менее съедобные или более агрессивные виды. Когда Альфред Уоллес встретился с Бейтсом, тот был подмастерьем в трикотажной мастерской, и два серьезных юноши, натуралисты-любители, обнаружили, что их интересы очень близки. Оба любили бродить по полям и лесам вокруг города. Но если Уоллеса больше интересовал сбор растений для гербария, который он только что начал составлять, то Бейтс коллекционировал насекомых, в частности жуков. Когда Бейтс с гордостью продемонстрировал Уоллесу свою коллекцию бабочек и жуков, пойманных в радиусе десяти миль от Лестера, Уоллес был поражен. Он не предполагал, что такое количество различных видов может существовать на столь небольшой территории и что такие неприметные создания, как жуки, могут оказаться такими красивыми и причудливыми по форме и расцветке. С этого момента энтомология стала его любимым занятием. Он забросил только что начатый гербарий, купил огромный справочник по насекомым Англии и с радостью погрузился в изучение жуков. Спустя годы, уже в Индонезии, он с тем же энтузиазмом, не жалея времени, искал жуков под корой сгнивших бревен и высматривал в кронах деревьев новые виды птиц.

Эта встреча в библиотеке Лестера стала первой в ряду удивительных совпадений в судьбах обоих ученых. Они были приблизительно одного возраста — Уоллес годом старше Бейтса — и имели одинаково скромное происхождение. Бейтс, работая в мастерской, зарабатывал чуть больше, хотя ему приходилось каждое утро приходить в 7 часов и заниматься уборкой. В течение всей жизни оба натуралиста совместно путешествовали, занимались ботаникой и составляли коллекции, писали популярные книги о своих путешествиях в тропиках, имели одинаковые ученые звания и награды.

Было так много сходства между ними, что современники даже иногда их путали. Бейтс рассказывал историю о том, как однажды он шел по зоологическому саду и рядом с тюленьим прудом повстречал сэра Чарльза Лайелла, знаменитого геолога, который, как обычно, «прогуливался с полевым биноклем, прижатым к глазам», и обратился к нему со словами: «Мистер Уоллес, не правда ли?..» На это Бейтс был вынужден ответить: «Моя фамилия Бейтс». «О, прошу прощения, — сказал великий ученый, — я всегда вас путаю».

Именно с Бейтсом Уоллес впервые стал обсуждать вопрос о происхождении видов. Конечно, два новичка-любителя не могли знать о том, что происходит в высших ученых кругах Лондона и Парижа. Дарвин уже занимался исследованием этого вопроса, тщательно подбирая данные и составляя вопросники для сбора информации у своих ученых друзей. Помощник учителя и подмастерье трикотажной мастерской в Лестере принадлежали к совершенно другому кругу — и, хотя они были полны энтузиазма, у них не было ни информации, ни доступа к результатам полевых наблюдений и серьезным материалам. Уоллес и Бейтс, например, были поражены, прочитав популярную книгу известного автора[5] по теории эволюции, который, начав с абсолютно здравой идеи о том, что животные в ходе эволюции могут менять и меняют свои формы, продолжил довольно странными предположениями — например, по его мнению, желтый цвет в окраске животных связан с их злой природой, особенно если присутствует в виде полосок. Конечно, первым злодеем при такой системе взглядов был тигр, но китайцы и другие желтокожие люди тоже оказывались под подозрением.

Затем, в 1846 году, на семью Уоллесов свалилось еще одно несчастье — старший сын, землемер Уильям, умер от пневмонии. Та самая железная дорога, которая была его главным заказчиком и представляла основной источник существования, оказалась и причиной его болезни. В стране тогда началось очередное обострение железнодорожной лихорадки: предлагались сотни проектов строительства частных железных дорог, их обсуждали, отвергали и рекламировали. Уильяма пригласили в Лондон для доклада в Железнодорожном комитете. Возвращаясь в Уэльс, он провел февральскую ночь на открытой грузовой платформе — тогда это называлось «поездкой в третьем классе», — в результате чего заболел и умер. Известие о смерти Уильяма вынудило Альфреда и его брата Джона приехать в Уэльс, чтобы уладить дела покойного. Выяснилось, что Уильям одалживал небольшие суммы и, хотя эти долги были сравнительно небольшими, их все же нужно было собрать, так как Уильям на свои деньги частично содержал мать. Взыскание долгов оказалось для Альфреда предельно омерзительным занятием. Должники не торопились раскошеливаться, многих нужно было упрашивать, а одного даже пришлось припугнуть судебным преследованием. Наивный и порядочный, Уоллес был неприятно поражен уровнем продажности и бесчестности. Он начал, по примеру своей сестры, подумывать об эмиграции.

Этим планам не суждено было сбыться, и причиной тому стал тот же железнодорожный бум, который явился косвенной причиной гибели его брата. Спекуляция на железнодорожных акциях окончательно вышла из-под контроля, они выпускались в таком количестве, что, согласно подсчетам, во всей стране не хватило бы наличных денег, чтобы внести требуемые для начала фактического строительства депозиты в Торговую палату. Конечно, активизировались многочисленные мошенники, стремившиеся урвать куш и скрыться; для придания достоверности своим фирмам-однодневкам они представляли убедительные проспекты и красивые чертежи. Это, в свою очередь, означало, что возник спрос на карты местности, по которым должны пройти железнодорожные пути. Неожиданно топографы стали требоваться всюду, какие бы суммы они ни просили за свою работу. К своему изумлению, Альфред узнал, что топограф получает две гинеи в день — огромная сумма для школьного учителя. Инструменты Уильяма после его смерти достались Альфреду; в лице своего брата Джона он получил толкового помощника, а сам имел достаточно опыта, чтобы обходиться без советов и указаний.

Всего за месяц работы Уоллесу удалось накопить 100 фунтов, и этого было достаточно для осуществления его мечты — путешествия в тропики. Он написал Бейтсу, приглашая его совершить совместное путешествие по Амазонке. Он мечтал подняться по реке вверх, в тропический лес, и собрать коллекцию редких и неизвестных науке видов, насекомых и животных, особенно великолепных редких птиц бассейна Амазонки. Некоторые образцы они собирались оставить себе; другие послать в Европу на продажу, чтобы окупить путевые расходы. Но конечная цель была гораздо более амбициозной: вместе они смогут собрать данные для решения загадки о происхождении видов.

Когда Уоллес подплывал к островам Ару в восточной Индонезии через восемь лет, загадка о происхождении видов еще не была им решена, хотя какие-то проблески решения уже мелькали в его голове. Но он уже был вполне уверен в том, что идея финансирования собственных поездок путем продажи собранных коллекций редких видов, вполне оправдавшая себя в экспедиции с Бейтсом по Амазонке, в Индонезии будет еще более успешна. Острова Ару представляли собой настоящий Клондайк для орнитолога; здесь обитали легендарные райские птицы — редкость, за которую можно было выручить хорошие деньги. Столетиями моряки и путешественники привозили чучела и перья этих птиц в Европу. Удивительные цвета и необычные формы перьев разжигали любопытство, порождая самые фантастические догадки. Говорили, например, что эти перья принадлежат не настоящим земным птицам, а небесным созданиям. Они никогда не спускаются на землю, потому что у них нет ног, и либо летают всю жизнь по небу на своих шелковистых золотых крыльях, либо свешиваются с ветвей головой вниз, уцепившись за них чрезвычайно длинными изогнутыми хвостовыми перьями. Эти слухи возникали потому, что очень мало кто из европейцев видел райских птиц в их естественной среде обитания собственными глазами и все судили только по чучелам, которыми торговали местные жители, — а при изготовлении чучел ноги птиц отрезали. Линней, великий естествоиспытатель, исследовал кости и перья нескольких райских птиц — примечательно, что оба вида, которые ему удалось классифицировать, были привезены с островов Ару.

Теперь Альфред Уоллес мог сам посмотреть, где и как живут райские птицы, и, что не менее важно, собрать образцы, которые можно будет продать в Лондоне за круглую сумму. Уоллес слышал только об одном или двух французских судах, которые ненадолго бросали якорь у берегов Ару, и о единственном натуралисте месье Пейене из Брюсселя, который провел здесь несколько дней, но без особых результатов. Сколько-нибудь определенная информация имелась только о 20 видах птиц и насекомых с островов Ару; остальных предстояло найти и описать Уоллесу.

Доббо в сезон торговли (из книги «Малайский архипелаг»)


Он высадился в Доббо — единственном месте архипелага Ару, покрытого болотами и мангровыми зарослями, которое можно было с некоторой натяжкой назвать человеческим поселением. Уоллес нашел, что Доббо «на первый взгляд представлялось самым странным и Богом забытым местом в мире». Этот поселок становился временно обитаемым в торговый сезон, когда китайские купцы и бугийские торговцы высаживались на низкую песчаную отмель. Здесь они занимались починкой и приведением в порядок домишек, крытых пальмовыми листьями, которые мало чем отличались от сараев и использовались как база для временного пребывания на острове. Торговцы проводили здесь пять или шесть месяцев, а местные жители приносили им чучела и перья птиц, жемчуг и сушеных моллюсков; иногда торговцы сами садились в лодки и отправлялись в экспедиции к еще более отдаленным уголкам архипелага. Когда Уоллес прибыл сюда 8 января 1857 года, выяснилось, что он на пару недель опередил основной поток постояльцев. Все население Доббо в тот момент составляло полдюжины человек — китайцев и буги. Но, как выяснилось, найти жилье все равно было довольно сложно. Любая хижина, какой бы развалюхой она ни была, кому-то принадлежала и ждала появления своего владельца. А все свободные дома были либо наполовину недостроенными, либо стояли без крыши, либо оказывались Уоллесу не по карману. Наконец с помощью капитана прау удалось договориться об аренде дома, хозяин которого должен был отсутствовать еще несколько недель. Уоллес сколотил из досок подобие рабочего стола и полки для книг, бросил на пол несколько ковриков, поставил плетеное кресло и ящики с коллекциями и проделал небольшое отверстие в стенке, выложенной из тех же пальмовых листьев, чтобы в комнате стало посветлее и можно было работать за самодельным столом. Уоллесу не терпелось приняться за работу. «Хотя мое жилье представляло собой самый темный и убогий сарай, который только можно вообразить, я был так доволен, словно поселился в прекрасно обставленном особняке, и предвкушал с огромной радостью, как я проведу здесь следующие несколько недель за работой».

За пять месяцев, проведенных на островах Ару, Уоллес наблюдал необычайные изменения Доббо. В течение всего января не иссякал поток лодок с торговцами — прибыли 15 больших прау с Макассара и сотня более скромных лодочек с Кай-Бесара, побережья Новой Гвинеи и дальних (наружных) островов Ару. Люди бросали якорь у берега или вытаскивали свои лодки на пляж, чтобы очистить борта от наросших водорослей и ракушек и заново их покрасить; в этом случае команды перемещались в бамбуковые хижины на берегу. В поселке кипела жизнь. Уоллес никак не мог понять — так же, как на корабле он поражался согласованности действий матросов в отсутствии формального управления, — каким образом столько людей, не сдерживаемых какими-либо правилами, без надзора полиции и в отсутствии судебной власти, столь хорошо ладят между собой. Доббо был забит до предела «разномастным, невежественным и вороватым» народом — китайцами, буги, полукровками с Явы, выходцами с Серама; дополняли эту пеструю картину полудикие папуасы с Тимора и расположенных дальше к югу островов. Но эти люди, какими бы далекими от цивилизации они ни были, «не перерезали друг другу глотки, и столь разношерстное общество не впадало в состояние анархии, которое, казалось бы, неизбежно при таких обстоятельствах. Это было удивительно».

Наблюдения заставили его предположить, что, возможно, в европейских странах слишком сильна центральная власть и слишком много людей заняты управлением и что если «тысячи адвокатов и барристеров проводят всю жизнь, объясняя нам, что означают те или иные парламентские законы», то «пусть даже в Доббо недостаточно управленцев, зато у нас в Англии их явный избыток».

Уоллес решил, что основная причина, по которой в Доббо царят мир и порядок, та, что все приехали сюда с одной целью — торговать, и спокойная обстановка, необходимая для торговли, в интересах всех присутствующих. Таким образом, небольшая песчаная коса была местом дружественной встречи различных культур — и различных национальных костюмов. Китайцы с невозмутимым видом вышагивали по единственной улице, их длинные косички едва не касались земли. Туземцы — жители архипелага Ару — носили только набедренные повязки, а их густые курчавые волосы были стянуты огромными деревянными гребнями. Они стучались во все двери и предлагали свой товар, а потом выбирали самую выгодную для себя цену. Молодые моряки с Макассара играли в похожую на футбол игру мячом, выдолбленным из ствола ротанговой пальмы: его подбрасывали в воздух и ловили ногами, локтями и плечами.

Бледно-розовая молния озарила Доббо, когда мы на рассвете подходили на нашей лодке к пристани — спустя 139 лет после пребывания здесь Альфреда Уоллеса. Странный красноватый оттенок объяснялся подсветкой солнца, все еще скрытого за горизонтом. Уже восемь часов бушевала гроза — почти с самого момента отплытия от Кай-Бесара, когда мы отправились на юго-восток к островам Ару. Теперь мы находились почти у самой крайней юго-восточной точки нашего маршрута: в 650 километрах к югу был северный берег Австралии, а сам архипелаг Ару примостился под «брюхом» огромной Новой Гвинеи. На самом деле и с географический, и с биологической точек зрения острова Ару являются продолжением Новой Гвинеи. Будучи отделены от нее мелкими проливами Сахульского шельфа, они имеют много общего в составе флоры и фауны: и там, и там имеются, например, древесные кенгуру, кустарниковые курицы (большеноги) и гигантские папоротники. Долго считавшийся самым отдаленным и труднодоступным из всех индонезийских архипелагов, Ару только недавно сделал шаг навстречу остальному миру: был построен первый аэропорт, способный функционировать независимо от погоды — существенное требование в регионе, где ежегодно выпадает более 2000 мм осадков.

Точная численность населения неизвестна, потому что в некоторые места архипелага очень трудно попасть — их отделяют от цивилизации непроходимые мангровые заросли, низинные болота и тропический лиственный лес. По приблизительным подсчетам на архипелаге Ару проживают около 60 тысяч человек, в основном по периметру шести самых крупных островов. Они разделены узкими каналами, суммарная площадь которых составляет более шести тысяч квадратных километров. Большинство островитян живут в местной столице — том самом Доббо, где когда-то провел несколько месяцев Альфред Уоллес.


Даже на расстоянии восьми километров мы едва могли различить архипелаг, а подплыв ближе, увидели лишь узкую полоску земли: дело в том, что на Ару высота береговой линии нигде не превышает нескольких метров. Рассветные лучи с трудом пробивались через плотный слой облаков, нагнанных муссоном, и в водах открывающегося перед нами широкого пролива отражалось хмурое пасмурное небо.

Все здесь напоминало Западную Африку: неподвижный горячий воздух, глинистые плоские берега, постепенно переходящие в болота и мангровые заросли, с торчащими там и тут кокосовыми пальмами; приливное течение выносило из пролива мутную серо-зеленую воду. Плоский ландшафт подчеркивала фигура одинокого рыбака, стоящего в сотне метров от берега по грудь в воде. Он держал в руках закидной невод. За ним, справа от нас, расстилался широкий и довольно грязный песчаный пляж, а дальше были видны первые несколько домиков — низкие белые кубики, крытые проржавевшим железом, либо, по старинке — пальмовыми листьями. Доббо располагался на правом берегу пролива, и еще через километр мы увидели белый шпиль церкви в центре города, зеленые крыши административных зданий и высокую радиомачту. Это был очень скромный городишко, и административные здания высотой в четыре-пять этажей сильно выделялись на общем фоне. Высота улиц города над уровнем моря была так незначительна, что даже небольшой подъем воды смыл бы Доббо целиком.

Мы без каких-либо затруднений нашли ту песчаную косу, куда в свое время высадился Уоллес и где он провел несколько месяцев среди китайских и бугийских торговцев. Сейчас она стала центром города, выдаваясь далеко в гавань и заканчиваясь бетонным молом, к которому швартовались паромы.

По краям косы и дальше, на основном берегу, на уходящих в глинистую почву массивных сваях стояли длинные деревянные сараи. Большинство этих сараев служило складами или мастерскими — все те же незамысловатые по конструкции, длинные и вместительные, как и те, которые застал еще Уоллес. Их цепь образовывала единый мрачноватый серо-коричневый фасад под темно-коричневыми крышами. Если бы не встречающиеся кое-где белые каменные здания, можно было бы подумать, что перед нами — убогий рыбацкий порт прошлого века.

Доббо, который показался Уоллесу оживленным и организованным, теперь производил другое впечатление — мрачности и запущенности. Мы с Буди первыми отправились на берег. Наша прау встала на якорь, а Янис перевез нас на долбленой лодке, служившей шлюпкой, к молу. Дойдя по нему до берега, мы обнаружили, что главная торговая улица Доббо осталась на том же месте, как и во времена Уоллеса и, как раньше, была продолжением мола. Там, где Уоллес проходил между торговыми складами приезжих китайцев и буги, сейчас шли мы, отражаясь в витринах универсальных магазинов. Большинство из них, как и сто с лишним лет назад, принадлежало китайцам и торговало теми же товарами, которые лежали на прилавках в Туале: посудой и домашней утварью из пластмассы, простенькими радиоприемниками, бакалеей, металлическими изделиями и дешевой одеждой. И только в двух маленьких темных лавочках мы увидели товары, которые узнал бы Уоллес: нитки необработанного жемчуга, большие раковины с мерцающим внутри перламутром, перекрученные браслеты из красноватых кораллов и расставленные тут и там блюда с чем-то похожим на отполированные сияющие когти огромных орлов. Торговцы называли их «морскими казуарами», поясняя, что это особая разновидность кораллов, высоко ценимая ювелирами как поделочный материал. Здесь же, в глубине магазинчика, были припрятаны для особо интересующихся местной экзотикой яйца настоящих казуаров, хотя официально запрещено причинять птицам вред и собирать их яйца. То же пренебрежение к закону наблюдалось и в отношении дюгоней, или морских коров, которые когда-то в изобилии обитали в мелких прибрежных водах вокруг Ару. На продажу предлагалось множество мундштуков из клыков дюгоней, просверленных и украшенных резьбой. Однако райских птиц, живых или в виде чучел, здесь не было — и это хороший знак. Райские птицы на Ару находились под очень серьезной угрозой исчезновения, и законы по их охране соблюдались строго — по крайней мере, так мне сказали чиновники в Джакарте.

Как и Туаль на архипелаге Кай, Доббо выполнял управленческие функции. Это административный центр архипелага Ару, основными работодателями являлись многочисленные государственные конторы, вытянувшиеся в ряд на окраине города. Они лишь немногим отличались от местных захудалых бунгало; на каждом таком домике была выведена краской наполовину осыпавшаяся надпись, поясняющая, к какому министерству или ведомству он относится. Чтобы дойти до них, нужно было пересечь часть города, которая при Уоллесе представляла собой в основном болото. Оно до сих пор толком не осушено, и сейчас в зловонных канавах между жилыми домами стояла неподвижная загнившая вода. Мы с Буди миновали это не радующее глаз предместье и пошли дальше по дороге, пока не добрались до местного отделения министерства лесного хозяйства. Нам было нужно найти чиновников, ответственных за управление природным заповедником, расположенным на архипелаге. Без их разрешения мы не могли попасть на эту территорию — последний большой ареал архипелага, где еще обитает множество райских птиц.

Нас отсылали из одного офиса в другой, пока наконец не отвели к заместителю начальника искомой службы, который, как я полагаю, не затруднял себя ежедневным хождением на работу — подобно многим другим здешним чиновникам. Нам в основном попадались очень молодые служащие, получавшие жалкий оклад и практически неподотчетные — что и неудивительно здесь, в трех тысячах километров от Джакарты. Они были столь же вежливы, сколько ленивы, и относились к выполнению своих обязанностей без всякого энтузиазма. Заместитель начальника сказал, что посещение заповедника, до которого целый день пути, разрешается только в присутствии сопровождающего. Он сам готов выступить в этой роли; сегодня днем он приготовит свой походный рюкзак и на следующее утро присоединится к нам; но ему нужно получить вперед сто тысяч рупий на путевые расходы и закупку продуктов. Я выдал ему сумму, которая равнялась половине его месячного жалованья, и ничуть не удивился, что это был наш последний с ним разговор. Вместо него наутро появился маленький скучающий человечек, который вскарабкался на борт «Альфреда Уоллеса», быстро нашел самое удобное место на палубе и решительно уселся там, всем своим видом показывая, что мы должны его везти и кормить, но сам он и пальцем о палец не ударит.

Доббо, таким образом, оказался чрезвычайно унылым местечком. Было не очень понятно, чем здесь можно заниматься, кроме перекладывания бумажек в конторах. Хозяйственная жизнь архипелага шла где-то в стороне, среди бескрайних мангровых зарослей и болот.

Доббо сегодня


Там располагалось несколько лесозаготовительных поселков, и на новые участки начали стекаться в поисках заработка жители перенаселенной Явы. Нам говорили, что японские инвесторы пробовали создать фермы для выращивания искусственного жемчуга, потому что острова Ару когда-то славились на весь мир своим натуральным жемчугом, на поиски которого приезжали даже из Австралии, пересекая мелкое Арафурское море. Но сейчас качество воды изменилось и по неизвестной причине устриц-жемчужниц стало значительно меньше. Поэтому японцам так и не удалось наладить жемчужный бизнес. Главное богатство Ару по-прежнему связано с морем — в основном жители архипелага занимались рыболовством. Но количество рыбы постоянно уменьшалось, и единственное процветающее рыболовное хозяйство располагалось дальше по берегу, в нескольких километрах от Доббо. Рыболовецкие суда вставали на якорь прямо в море и не слишком часто заходили в порт.

Доббо по-прежнему единственное звено, связывающее архипелаг с окружающим миром — здесь находится единственный аэропорт и единственный паромный причал. Основной паром ходил два-три раза в месяц и был довольно современным. Но второй паром производил впечатление уже однажды затонувшего и извлеченного со дна моря: когда он полз по проливу в глубь архипелага, громыхание его мотора, работающего на честном слове, слышалось за пять километров. Верхняя и нижняя палубы кишели людьми и животными, кое-как расположившимися меж бесчисленных коробок, сумок и пакетов — казалось, что при малейшем волнении все содержимое этого ковчега полетит за борт.

Хлопающие на ветру куски грязного брезента еще как-то могли защитить верхнюю палубу от палящего солнца и дождя, но никакого спасения не было от пронзительной, режущей ухо музыки, льющейся из радиоприемников.

После того как несчастная ржавая посудина пришвартовалась, толпа пассажиров с котомками в руках запрудила сходни, а затем незаметно рассосалась по закоулкам Доббо, и через полчаса главная улица стала такой же пустынной и унылой, как и прежде.

Нас с Буди на обратном пути к лодке остановил слишком серьезно относящийся к своим обязанностям сержант в плотно облегающей коричневой униформе государственной полиции. Он попросил предъявить документы, а когда я сказал, что они остались на лодке, потребовал, чтобы мы принесли их в главное полицейское управление завтра утром. Сцена, которую мы увидели на следующий день в этом самом управлении, была классической для любой «банановой республики». Дюжина полицейских, застегнутых на все пуговицы и обвешанных пистолетами, изнывала от скуки на лавочке у входа. Фуражки были сложены на высокой полке сзади, как в мастерской театрального костюмера — высокие кокарды, яркие значки. Помещения полицейского управления напоминали опустевшие школьные классы — со множеством скамеек и досок, покрытых записями давно прошедших совещаний. Здесь никто никуда не спешил, и, очевидно, посетителей выдерживали в коридоре лишь для того, чтобы они знали свое место. Наконец, капрал нашел время прочесть мое рекомендательное письмо, которым я заручился у адмирала флота в Джакарте, и отношение внезапно поменялось на льстиво-подобострастное. Наши документы не понадобились, оказалось достаточным просто вписать имена в регистрационный журнал. Достали журнал; в ручке не оказалось чернил; потом долго не могли найти линейку, чтобы расчертить страницу в журнале. Наконец все было готово, и наши имена были вписаны. Но бумага оказалась настолько отсыревшей, что чернила растеклись и получились пятна, недопустимые в официальном документе. Уоллес называл Доббо местом, где жизнь шла благополучно без всякого официального управления, а теперь все стало в точности наоборот. Город задыхался под грузом бюрократии. К счастью для нас, оказалось, что наш печальный опыт общения с полицией и чиновниками в Доббо был единственным случаем взаимодействия с бюрократическим аппаратом за все время нашей экспедиции.

Мы подняли якорь и покинули Доббо без сожалений. Ночь мы провели не очень хорошо — здесь мы впервые повстречали комаров, которые не давали спать, а Джо и Леонард изнывали от жары и влажности.

Джо, оставаясь верным себе, не жаловался, но в конце дня признался, что чувствует себя ужасно усталым, а кожа его покрылась волдырями. Леонард был серым и измученным. Бобби, помощник Яниса, тоже ходил хмурый и сонный; складывалось впечатление, что у него даже повысилась температура. Только Янис был весел и свеж, как всегда. Утром выяснилось, что ночью, прячась от комаров, он завернулся в огромный полиэтиленовый мешок и счастливо избежал комариных укусов. С утра он бодро вышагивал по палубе, ища, по обыкновению, чем бы заняться.

Теперь нашей целью был природный заповедник Баун, расположенный вдоль границы района, называемого Кобрур, на дальней от нас стороне архипелага. Уоллесу так и не удалось добраться до этого отдаленного места, но он встречался с уроженцами Кобрура, которые предлагали ему приобрести райских птиц. По словам Уоллеса, «это было самое дикое и отталкивающее племя на всем архипелаге». Дикари щеголяли огромными деревянными гребнями в форме подковы, которые носили надо лбом, так что концы гребня касались висков. Сегодня, при нынешнем смешении народностей, мы не нашли какого-либо отличия между посетителями архипелага и его коренным населением — ни в одежде, ни во внешности. Все одевались примерно одинаково — в дешевые брюки и рубашки, волосы у большинства были коротко подстрижены, иногда вились, а цвет кожи мог быть самым разным: от темного, почти черного, до золотисто-коричневого, как у Буди.

Но сами каналы и проливы, по которым происходило перемещение между островами, совсем не изменились. Они выглядели как небольшие речки, только вода в них была морская; в длину достигали полутораста километров, и считалось, что они обладают уникальными гидрографическими характеристиками. Три основных канала пересекают весь архипелаг, и по северному из них Уоллес добирался до деревни, где искал жуков и просил местных жителей — обычно за бутылку арака — добыть для него райских птиц. Переход на лодке по каналу произвел на него сильное впечатление. Канал «был похож на реку шириной с Темзу в районе Лондона, петляющую по низменной и кое-где всхолмленной местности. Такой ландшафт вполне можно увидеть вдали от побережья, в глубине континента. Канал, в среднем одной и той же ширины, извивался, как река, кое-где встречались плесы. На поворотах внутренний берег часто был обрывистым, иногда даже представлял собой вертикальную скалу, а наружный — плоским и, по всей видимости, намывным. И только по солености воды и по легким приливно-отливным колебаниям уровня можно было определить, что это был пролив, а не река».

Уоллес со своей командой остановился на берегу у небольшою ручья, чтобы приготовить ужин и искупаться в пресной воде. Потом они отправились дальше и через пару часов остановились на ночлег, привязав лодку к склонившемуся над водой дереву. На следующее утро проводник повел их по боковой протоке, почти наглухо забитой коралловыми выходами, так что в конце пришлось даже разгружать лодку и перетаскивать ее волоком, круша отростки кораллов.

Кратчайший путь к заповеднику Баун шел по южной протоке, и, покинув Доббо, мы направились на юг, определив устье по дыму, поднимающемуся от большого рыбоконсервного завода, и по огромному количеству столпившихся там рыбацких лодок. Это был, скорее, не рыболовный порт, а рыболовная база и кладбище рыболовецких судов. Суда приходили, сгружали добычу и уходили, но некоторые оставались здесь навсегда. Мы увидели не менее семидесяти лодок всевозможных размеров и форм, которые служили прекрасной иллюстрацией расцвета и угасания рыболовного промысла на Ару. Первыми на нашем пути встретились современные траулеры, пока еще работающие. Всего их было шесть: четыре с Тайваня и два индонезийских. Тайваньские суда были раскрашены кричаще яркими красными, синими и желтыми полосками. Индонезийские деревянные суда были новыми, чистенькими и выглядели очень современными. Палубы уставлены сотнями ярко-синих поплавков. Дальше в два ряда уныло стояли лодки, тоже тайваньского происхождения, но, очевидно, уже не используемые. Их борта и надпалубные сооружения были покрыты ржавчиной, нигде не видно ни души. Наконец, на берегу лежали местные лодки, с которых когда-то начиналось здешнее рыболовство. Маленькие, обветшалые, построенные из дерева по традиционной схеме, они, должно быть, в свое время были вытеснены более крупными современными судами — и за ненадобностью их просто бросили. Я насчитал почти тридцать брошенных лодок, медленно догнивающих на берегу. По последовательному уменьшению количества судов можно предположить, что коммерческое рыболовство на архипелаге Ару вскоре прекратится совсем.

Мы подошли на расстояние, с которого уже слышен был шум генератора и чувствовался запах, доносящийся с рыбозавода, и повернули в пролив Вокай. Минут десять нас сопровождала пара дельфинов.

Это были или детеныши, или какой-то особый вид, живущий в проливах, так как они меньше обычных морских дельфинов, спинные плавники располагались ближе к хвосту, и ныряли они по-своему — очень резко, круто уходя вниз. Когда они нас покинули, мы уже довольно далеко зашли в этот странный мир то ли реки, то ли пролива, который описывал Уоллес. Сначала вода была зеленовато-коричневой, а берег далеким и однообразным. Затем канал сузился до размеров сравнительно большой реки, и уже можно было различить отдельные деревья и кусты на берегу. Мангровые заросли сплошной стеной тянулись вдоль берега миля за милей; иногда оттуда доносились крики птиц. По мере того как мы продвигались к центру архипелага, канал все более петлял вокруг пологих холмов, возвышающихся над окрестным мангровым болотом. На этих холмах стояли купы гораздо более высоких деревьев и, когда канал подходил совсем близко к крутым склонам, обрывавшимся прямо в воду, мы проплывали прямо под лианами, свисающими с ветвей. Некоторые деревья были усыпаны желтыми цветками — и это было очень живописное зрелище: серые стволы, высотой до двадцати метров, выступающие из яркой зелени мангровых зарослей. На воде лежали осыпавшиеся листья, напоминающие формой пиковую масть — огромные, в поперечнике до 40 сантиметров.

Ближе к вечеру окружающий ландшафт вновь полностью изменился. Мангровая стена вдоль берега приобрела насыщенный зеленый цвет, контрастирующий с более темной зеленью леса вдали. Появились небольшие попугаи, в том числе лори и лорикеты. Стайками по шесть-семь штук они то и дело проносились над каналом, в поисках кормежки перелетая с одного берега на другой прямо над нашими головами, так что мы отчетливо слышали их высокий пронзительный щебет.

Этот пейзаж наверняка напомнил Уоллесу о его экспедициях в бассейне Амазонки, которые он совершал в свое время с Бейтсом. Но почему-то в его воспоминаниях прямое сопоставление отсутствует, хотя в тропиках Бразилии он провел четыре года. Первые два года они путешествовали вместе, но потом стало ясно, что эффективнее будет разделиться, чтобы каждый мог направиться в тот регион, который ему более интересен. Бейтс оставался в Бразилии 11 лет, за которые он собрал огромную коллекцию птиц и насекомых, а Уоллес вернулся в Англию в 1852 году, в отчаянии от гибели своего младшего брата Герберта.

Уоллес пригласил Герберта в Бразилию с тем, чтобы тот присоединился к нему в качестве помощника, но вскоре по приезде юноша подхватил желтую лихорадку и умер. Таким образом, экспедиция в Бразилию для Уоллеса была связана не только со счастливыми воспоминаниями, и хотя он посвятил ей небольшую книгу «Рассказ о путешествии по Амазонке и Рио-Негро», было напечатано всего 750 экземпляров, да и те расходились не очень хорошо.

По этой или какой-то иной причине Уоллес редко проводил параллели между Индонезией и Бразилией — двумя регионами с самым высоким уровнем разнообразия биологических видов на планете.


В центре архипелага Ару до сих пор нет дорог, так что каналы остаются единственным средством перемещения. Но за время нашего путешествия мы повстречали всего три других судна. Это были маленькие моторные лодки, изношенные и тесные, с пыхтеньем пробирающиеся по каналам. Они перевозили местное население; на каждом, скорчившись под брезентовыми тентами, призванными защитить от частых экваториальных ливней, сидели по пять-десять пассажиров. Когда на «Альфреда Уоллеса» обрушился мощный ливень, вся наша команда разделась и выскочила на палубу, чтобы поплескаться в потоках дождевой воды — к вящему ужасу нашего так называемого гида, невольного спутника из министерства лесного хозяйства. Каждый раз с первыми же каплями он убегал с палубы и, пока дождь не кончался, прятался в каюте, где сидел, ковыряя зубочисткой в зубах и время от времени высовывая наружу голову, чтобы сплюнуть. Никто не предлагал ему непромокаемую куртку, потому что он уже взял без спросу шляпу Джо, надел ее и принялся мусолить во рту завязку. Когда Джо в конце концов забрал шляпу обратно, оказалось, что завязка покрыта кусочками наполовину пережеванной пищи. Даже добродушный Янис потерял терпение. Предполагалось, что гид будет указывать нам дорогу и советовать, куда идти, когда канал разбивался островами на несколько проток; но он то и дело ошибался и окончательно упал в глазах Яниса, когда не смог найти протоку, ведущую к деревне, в которой мы планировали остановиться на ночь.

Поэтому, как и Уоллес в свое время, мы остановились на ночевку прямо в проливе. Уоллес привязывал свою лодку к ветвям дерева, но я надеялся избежать комариных укусов, встав на якорь подальше от берега, по центру пролива. Мы провели тем не менее беспокойную ночь, прислушиваясь к странным звукам. Буди узнал среди доносившихся из леса птичьих криков голоса большеногое; кроме того, о борт судна терся сухой тростник, который приливное течение гоняло по каналу.

Затем мы услышали загадочную последовательность громких всплесков — они появились издалека, поравнялись с «Альфредом Уоллесом» и затихли в отдалении. В непроглядной темноте мы ничего не могли разглядеть — возможно, это был речной дельфин, но звуки были точно такие, какие мог бы издавать толстый неуклюжий пловец, неумело плывущий на спине. В каюте попахивало бензином для мотора, а потому Джо и Билл предпочли спать на открытой передней палубе. Их не беспокоили комары, зато неоднократно прилетала летучая мышь — по словам Билла, махавшая крыльями, как маленький вертолет.

Мы добрались до заповедника Баун на следующий день, как раз к полудню. Заповедник называется так по имени острова, на котором он расположен. Наш гид показал, где мы можем поставить судно на стоянку — напротив единственного поселения на этом острове. Пока мы плыли на берег в долбленой лодке, я заметил на берегу современную моторную лодку из стекловолокна с маркировкой министерства лесного хозяйства, вид которой свидетельствовал о небрежном обращении хозяев. Она лежала довольно высоко — на уровне максимального подъема воды, на том боку, где не было гребного винта, и, судя по всему, пролежала так полгода, а то и больше. Поселение называлось Кобаданга, и, хотя это была маленькая деревушка, где жили всего семьдесят семей, она оказалась гораздо чище, чем большинство деревень, которые мы видели во время экспедиции. Обычно большой удачей считалось, если в деревне была хотя бы одна лавочка; в Кобаданге же имелось три магазина. Кроме того, мы обнаружили здесь экзотического вида мечеть, щедро украшенную орнаментами из листового металла, ряд бунгало, предназначенных для посетителей заповедника, и небольшую поликлинику. Но совершенно уникальной для столь отдаленного места была вымощенная толстыми бетонными плитами центральная часть главной улицы.

Буди и я прошли 50 метров к маленькому домику индонезийского рейнджера, в обязанности которого входило управление заповедником. Это был мужчина тридцати с лишним лет. Мы так и не поняли, то ли он был исключительно сотрудником министерства лесного хозяйства, то ли частично его поддерживали международные природоохранные фонды, участвующие в финансировании заповедника.

Он был очень любезен и, пока его круглолицая и радушная молодая жена накрывала на стол, рассказал нам о своей работе и о сохранившейся популяции райских птиц. Он работал в заповеднике с 1991 года, и, по его словам, за прошедшее время количество райских птиц увеличилось. На них по-прежнему охотились браконьеры, проникающие в заповедник из окрестных деревень. Метод охоты оставался таким же, как описывал Уоллес. Охотник прятался под одним из деревьев, к которым на рассвете слетались птицы для брачных игр. Это высокие деревья, зачастую намного выше остальных, так что охотникам нередко приходилось залезать на соседние стволы, чтобы оказаться на расстоянии выстрела до цели. Райские птицы «танцевали»: перепрыгивали с ветки на ветку, перепархивали вверх и вниз, трясли своими великолепными хвостами и постоянно токовали. Островитяне называли это «игрой», хотя на самом деле представление имело вполне практическую цель — завоевание самок, которые наблюдали за самцами, а потом спаривались с теми, кому удавалось произвести на них самое сильное впечатление. Во время токования птицы так увлечены ритуалом, что не замечают охотников, которые стреляют особыми, довольно грубыми стрелами с толстыми наконечниками или деревянными набалдашниками — они оглушают или поражают птиц насмерть, не повреждая перья, чтобы можно было потом продать шкурку торговцам.

Уоллесу пришлось подождать несколько дней, прежде чем ему принесли первую райскую птицу из леса, но добыча стоила такого ожидания. «Эта была маленькая птичка, чуть меньше дрозда. Большая часть оперения была ярко-красного цвета и поблескивала, как стеклянная пряжа. Перья на головке были короткие и бархатистые, с переходом в ярко-оранжевый цвет. Ниже — от грудки и дальше — оперение было снежно-белое, по мягкости и блеску подобное шелку. Ярко-зеленая полоска на груди отделяла белые перья от ярко-красной шейки». Самой замечательной особенностью миниатюрного создания были его брачные перья — «около двух дюймов длиной, заканчивающиеся широкой полоской яркого изумрудного цвета». Обычно эти перья спрятаны под крыльями, но во время брачного танца они поднимаются и распускаются, как веер. Дополняли и без того великолепный наряд два хвостовых пера, подобные тонкой проволоке, которые расходились в стороны, закручиваясь у концов.

«Нижняя часть пера — примерно полдюйма — закручена по спирали в наружную сторону и имеет ярко-зеленую окраску с металлическим блеском; два этих мерцающих зеленых кружка свисают на пять дюймов ниже туловища».

Таково было первое знакомство Уоллеса с райскими птицами — точнее, с одним из тех двух видов, которые определил Линней по дошедшим до него искалеченным останкам. Уоллес был в восторге. Желание увидеть райских птиц было одной из главных причин, побудивших его предпринять путешествие в Индонезию. Особенности оперения райских птиц — брачные веера и сверкающие кружки на хвостовых перьях — «были совершенно уникальны и не встречались ни у одного из известных восьми тысяч видов птиц; а учитывая изысканную красоту плюмажа, эти птицы могут считаться одним из прекраснейших среди многочисленных прекрасных созданий природы». Однако — что характерно для деликатного характера Уоллеса — даже в момент триумфа он понимал, насколько странным и эксцентричным должно казаться его поведение местным жителям. Проводники по Ару очень удивлялись восхищенному выражению его лица. Они «не видели ничего особенного в райских птицах — как если бы мы увидели дрозда или щегла».

Рейнджер в Кобаданге сказал, что королевские райские птицы до сих пор водятся в заповеднике Баун, хотя нам будет довольно сложно их выследить. Большие райские птицы гораздо более многочисленны — это более крупные птицы с пышным длинным золотисто-желтым хвостом, когда-то очень ценимые европейскими модистками, которые использовали перья для отделки дамских шляп; это украшение пользовалось большой популярностью у модниц. Кроме того, он подтвердил наши опасения относительно того, что мы приехали слишком рано — большие райские птицы еще не готовы предстать перед нами в полном блеске своего брачного оперения. Увы, путешествуя на прау, мы были вынуждены подстраиваться под ежегодный режим муссонов и могли попасть на Ару только до момента изменения направления господствующих ветров. Но у нас была цель сравнить нынешний уровень биологического разнообразия с тем, который описал Уоллесом, так что мы попросили рейнджера отвести нас в заповедник на экскурсию.

Туземцы архипелага Ару охотятся на райских птиц (из книги «Малайский архипелаг»)


Эта прогулка оставила совсем другое впечатление, чем недавнее знакомство с Кай-Бесаром. Самое большое различие заключалось в реакции птиц на наше присутствие. В заповеднике птицы были гораздо более пугливыми. За время нашей первой экскурсии по лесу Бауна Буди насчитал больше видов и больше отдельных экземпляров, чем на острове Кай.

Здесь были большие красные попугаи, голуби, дронго, большеноги; с хриплыми криками пролетали стайки какаду с белыми и зеленовато-желтыми гребешками. Во время наших последующих прогулок по заповеднику мы уже не видели птиц в таком количестве. Они исчезали при виде человека — в отличие от Кай-Бесара, где птицы не боялись людей. Позже в ходе экспедиции мы оказывались в лесах, столь же диких, как на Бауне, но там птицы, наверное, были настолько непривычны к виду людей, что почти не реагировали на наше присутствие. Баун же в этом отношении занимал самую неудачную позицию: животные находились вроде бы на официально охраняемой территории, но при этом были очень пугливы.

В отношении растительности Баун был менее гостеприимен, чем Кай-Бесар, здесь росло много колючих растений и ходить по лесу было более затруднительно. В общем, Баун больше соответствовал общепринятым представлениям о тропических джунглях. Во многих местах подлесок был таким плотным, что нам приходилось раздвигать в стороны низкие пальмы, ротанга и заросли больших папоротников, перелезать через поросшие мхом бревна, увитые тонкими вьющимися растениями с яркими блестящими зелеными листьями.

Толстые лианы извивались по земле или свисали гирляндами меж деревьев, образуя переплетения на высоте человеческого роста. Всюду росли грибы и лишайники — на земле, на бревнах и на корнях живых деревьев. Корни самых высоких деревьев извивались по земле, достигая в длину шести и более метров, и выступали вверх тонкими блестящими гребнями, похожими больше на металлические перепонки, чем на части живых растений. Некоторые стволы имели густую охристую окраску, контрастирующую с преобладающими красновато-коричневыми и зелеными оттенками. Пауки развесили широкие сети между ветвей низких кустарников и поджидали добычу, сидя каждый в центре своей паутины — их спинки с ярко-оранжевыми полосками покачивались в двух-трех футах от ближайших веток. Пару раз нам пришлось обходить старицы с застоявшейся, мутной желтой водой. Как сказал наш гид, здесь живет несколько крокодилов, но они очень пугливы и прячутся при первых же признаках появления непрошеных гостей. Глинистая почва всюду была изрыта кабанами. Мы несколько раз спугнули этих животных, и они убежали, с визгом и хрюканьем продираясь сквозь подлесок[6]. Также мы повстречали кускуса — это было подтверждением того, что острова Ару уже входят в зону австралийской фауны. Кускус, похожий на опоссума зверек с шелковистым серебристо-серым мехом, сидел, прижимаясь к высокому голому стволу; с круглой пушистой мордочки на нас очень удивленно глянули карие глазки, и потом он очень медленно пополз вверх по дереву.

Кроме того, лес на острове Баун был очень шумным. Постоянный гул птиц и насекомых был столь интенсивным, что, казалось, мы находимся в вольере тропических птиц. Отовсюду доносилось чириканье, жужжание и уханье. Буди постоянно исчезал из виду. Услыхав какой-нибудь особенно интересный звук, он старался определить, кому этот звук принадлежит и откуда исходит, и пробирался сквозь кусты с биноклем; отыскав птицу, он проверял правильность своего определения и добавлял этот вид в список в записной книжке.

Похоже, некоторые виды относились к категории чревовещателей. Одна маленькая птичка, размером чуть больше воробья, уселась на ветку в трех метрах от нас. Мы прекрасно видели ее — она поднимала грудку и открывала клюв; но звук будто бы приходил совсем с другой стороны. Время от времени фоновый шум древесных сверчков внезапно усиливался до такой степени, что, казалось, через лес к нам приближался поезд. Начиналось с отдаленного пронзительного вскрика, который становился все громче и громче, делаясь почти болезненным для слуха, а потом внезапно стихал до обычного стрекота.

Уоллес писал о звуках, которые издают райские птицы. Несмотря на свой великолепный внешний вид, голоса их — одни из самых неприятных, которые только можно представить. Он описывал этот звук как грубое, повторяющееся «вавк-вавк-вавк» — и вскоре мы сами услышали голос, который вряд ли можно с чем-либо спутать.

Птица таким образом заявляла о своем присутствии другим птицам того же вида; те отвечали, и вскоре «вавк-вавк-вавк» раздавалось с разных сторон, когда несколько пернатых садились по кругу на ветви дерева, выбранного доя брачных игр, и перекрикивались. Когда мы остановились отдохнуть под таким деревом, наш проводник показал вверх и прошептал возбужденным шепотом: «Райская птица»! Но это была самочка — простенькая и ничем особенным не выделяющаяся среди множества других птиц. Она выглядела точь-в-точь как большой недоразвившийся птенец. Тем не менее Буди был в восторге. Первый раз в жизни он видел настоящую райскую птицу, и не важно было, что это не самец в полном блеске своего брачного оперения, а самочка и что она порхала над нашими головами не более тридцати секунд. Как и Уоллес когда-то давно, Буди достиг одной из основных целей своего участия в экспедиции.

Это была единственная райская птица, которую нам удалось увидеть за все время пребывания в заповеднике Баун, хотя еще четыре раза мы подолгу сидели и ждали под «токовальными» деревьями, а также под фруктовыми деревьями, где райские птицы кормились. Увы, мы приехали не в сезон, и нам приходилось довольствоваться наблюдением за другими видами, от великолепных морских орлов до похожих на сов птиц, называемых совиными козодоями. Буди насчитал 87 видов птиц — наверное, не меньше, чем мог насчитать в свое время Уоллес. Но в итоге у меня осталась ощущение неуверенности. По словам нашего проводника-рейнджера, в заповеднике Баун удалось добиться определенного успеха.

Количество райских птиц увеличилось, случаев браконьерства поубавилось, и другие виды птиц и животных водились в изобилии. Меня беспокоило то, что слова рейнджера в точности совпадали с теми, что хотел бы услышать неравнодушный посетитель вроде меня; мне хотелось получить непосредственные доказательства того, что все обстоит настолько благополучно. Судя по состоянию деревни Кобаданга с тремя магазинами и бетонированной главной улицей, заповедник был хорошим источником существования доя местных жителей. Деньги поступали из международных и зарубежных фондов охраны дикой природы, и, очевидно, шли также на улучшение условий жизни в деревне.

Cuscus ornatus (из книги «Малайский архипелаг»)


Пока деньги из фондов будут поступать, скорее всего, система будет продолжать работать. Но у меня сложилось неприятное ощущение, что как только финансирование иссякнет, Кобадангу охватит такое же летаргическое оцепенение и полная безынициативность, которые мы наблюдали среди чиновников Доббо, и охраной леса никто не станет заниматься. Деревня уже начала расширяться, сдвигая границу заповедной территории — плантации маниоки и других деревьев врезались в охраняемую зону. Без строгого соблюдения законодательства эта тенденция приведет к тому, что таким образом будет сведен весь заповедный лес. При отсутствии явно выраженной традиционной структуры, направленной на охрану природы, как на Кай-Бесаре, или энтузиазма местного населения заповедник не сможет существовать. Может быть, мой прогноз слишком пессимистичен, но я предвижу развитие событий по печальному сценарию.

В тот памятный день на Кай-Бесаре, когда Уоллес впервые получил экземпляр райской птицы, он, заглядывая в будущее, опасался за выживание этих прекрасных созданий.

«Я думал о бесчисленных прошедших веках, в течение которых одно за другим поколения этих маленьких созданий осуществляли свой жизненный сценарий: рождались, жили и умирали в темных безлюдных лесах, где некому было ими любоваться — казалось бы, бесцельная трата красоты… С одной стороны, жаль, что такие прекрасные создания должны жить в столь негостеприимных местах, скрытые от глаз людей, которые могли бы насладиться их прелестью; но, с другой стороны, когда этих доселе варварских земель коснется цивилизация, которая принесет с собой культуру, просвещение и технический прогресс, можно быть уверенными, что тонко сбалансированное взаимодействие органической и неорганической природы будет нарушено. И те самые прекрасные птицы, которые словно бы созданы именно для услаждения человеческого глаза, могут навсегда исчезнуть с лица земли».

Через полтораста лет это наблюдение Уоллеса стало самым часто цитируемым отрывком из его трудов, и его следует признать основоположником «экологического просвещения».

Но позиция Уоллеса, очевидно, внутренне противоречива. Королевскую райскую птицу — представительницу того самого прекрасного племени, чье неопределенное будущее вызвало в нем «грустное настроение», — убили по его просьбе. Яркие шкурки больших райских птиц должны были принести самому Уоллесу неплохую сумму. «Я понял их настоящую ценность, когда разглядел как следует плюмажи, — писал он с энтузиазмом своему агенту Сэмюелу Стивенсу. — Надеюсь, еще никто до этого не додумался. Они настолько великолепны, что если установить шкурку и расправить перья правильным образом, это будет замечательным украшением для витрин, и, я уверен, на них будет хороший спрос».

Позже мы осознали, что здесь нет сильного противоречия и что в данном случае пословица «райская птица в руках стоит двух в небе» оправдана самым буквальным образом: хотя Уоллес и был причиной гибели какого-то количества экземпляров, но без этого он не мог бы сделать того, что сделал, для сохранения популяций райских птиц в целом.

Глава 5. Бухта черепах

В Кобаданге мы расстались наконец с нашим неизбежным сопровождающим из лесного департамента. Я заплатил ему, к его огромному удовольствию, наличными и даже выдал денег на проезд обратно в Доббо. В ожидании попутной моторной лодки, которая доставила бы его обратно в офис в Доббо по морскому каналу, он мог провести в Кобаданге и день, и целую неделю, но для него это не имело никакого значения. Мы же продолжили путь в противоположном направлении, вдоль побережья Ару.

Нашей целью был морской заповедник Юго-Восточный Ару, в 50 километрах к югу. На карте он выглядел замечательно: пунктирная линия охватывала лабиринт из коралловых рифов, лагун и небольших островов, простирающийся с юго-восточной оконечности главного острова. Этот район должен был стать прибежищем для охраняемых морских животных, прежде всего для морских черепах и дюгоней. Когда-то этих крупных млекопитающих, которые питаются растущими на морском дне водорослями и чем-то напоминают моржей без бивней, было здесь очень много. Принятое властями в Джакарте природоохранное законодательство запрещает их ловить или убивать, тем не менее дюгони часто попадают в рыбацкие сети и погибают. Пожалуй, только этим обстоятельством можно оправдать продажу дюгоньих зубов (их иногда называют также бивнями) торговцами из Доббо. Когда мы поинтересовались этим у инспектора в Кобаданге, выяснилось, что он несет ответственность и за патрулирование, и за охрану морского заповедника. Он утверждал, что ездит туда ежегодно по шесть-семь раз с целью проверить, все ли в порядке. Мне стало интересно, как он умудрялся это делать: ведь под его присмотром также 13 тысяч гектаров на острове Баун, кроме того, добраться до морского заповедника можно только на лодке. Мы уже обратили внимание на жалкое состояние находящегося на пляже патрульного катера лесного департамента: очевидно, что им давно не пользовались. И запасного катера, по всей видимости, тоже не было. Я снова — в который уже раз! — поймал себя на мысли, что нам преподносят некое подобие правды с целью произвести благоприятное впечатление.

Мы отплыли на рассвете 21 марта, воспользовавшись отливом, который вынес «Альфреда Уоллеса» в море, на юг, сквозь вереницу невысоких островов, обрамляющих побережье. Море здесь было очень мелкое, карт здешних вод не имелось, поэтому нам приходилось тщательно следить за кривыми кольями, которые местные рыбаки втыкали в кораллы в качестве вешек, обозначающих проход. Главным объектом морского заповедника был остров Эню — самое большое гнездовье морских черепах в Ару, а также место, где дюгони были распространены до шестидесятых годов XX столетия. Инспектор Кобаданги, который остался в своей деревне, заверил нас, что мы сможем найти там множество черепашьих гнезд. Но дюгони, по его словам, сейчас встречаются очень редко; если они даже и существуют, то увидеть мы их, скорее всего, сможем только возле единственной на Эню якорной стоянки, которая называлась Дюгонь-Крик.

Эню с воды выглядел как типичный небольшой островок в южных морях. Не имеющий ни обрывов, ни холмов, он всего на несколько метров возвышался над уровнем моря, и его коралловая сердцевина была покрыта густым строем невысоких деревьев, мангровых зарослей и кустарника. С нашей стороны острова находилась главная достопримечательность — состоящий из белого песка пляж километровой длины. Когда мы проплывали вдоль пляжа, выбирая место для стоянки, Янис пришел в состояние крайнего возбуждения. Он вскочил на крышу каюты и изо всей силы вцепился в мачту, жадно уставясь на остров. По его словам, этот остров был ему хорошо знаком, поскольку он ловил рыбу в этих местах лет десять назад, когда работал на тайваньском траулере. Команда частенько наведывалась на берег Эню, чтобы набрать черепашьих яиц. Когда мы были метрах в двухстах от берега, Янис уже облизывался, предвкушая пиршество. «Яйца! Яйца! Яйца!» — восклицал он, показывая на следы и вмятины на песке.

Мы тщательно следили за глубиной, лавируя между выступающих верхушек коралловых рифов, и в устье Дюгонь-Крик нашли пригодное для якорной стоянки место. Янис едва сдерживал нетерпение, ожидая, когда отвяжут закрепленную на крыше рубки шлюпку и опустят ее за борт. Через несколько минут они вместе с Бобби уже усиленно гребли по направлению к берегу, прихватив с собой пластиковый мешок в надежде раздобыть и доставить нам изысканный деликатес — черепашьи яйца. Было совершенно невозможно — да и небезопасно — его удерживать. Для Яниса, не имеющего постоянного пристанища рыбака с Кая, Эню был всего лишь местом, где черепахи устраивают свои кладки яиц и где можно прекрасно поохотиться, — все остальное его не интересовало. Незаметно было, что он или кто-либо из его спутников знали или считались с тем фактом, что мы находимся в самом сердце морского заповедника и что разрушать черепашьи гнезда противозаконно. Неким оправданием могло бы служить то обстоятельство, что обитатели здешних мест традиционно собирали здесь яйца, и ничего с тех пор не изменилось. Но ведь Янис не был местным жителем, равно как и тайваньские рыбаки. Очевидно, что черепашьи яйца здесь доступны для всех желающих.

Нам пришлось долго ждать возвращения Яниса. Они с Бобби вернулись на шлюпке только после полудня, и Янис выглядел обескураженным.

Он взобрался на планширь и сказал: «Пусто. Ни одного яйца. Все унесли». Он просто не мог в это поверить и лишь недоуменно качал головой. Они с Бобби пристали к берегу, оставили шлюпку на берегу и бросились на поиски черепашьих яиц, вполне уверенные, что найдут их в ближайших нескольких метрах. Они сразу же наткнулись на первую черепашью кладку, но та была разрыта. То же самое и со следующим гнездом, которое находилось всего лишь в нескольких метрах дальше, и со всеми остальными… Они обошли весь песчаный пляж, и нашли около 60 или 70 гнезд. Все были разорены.

Янис не ожидал подобного развития событий. Ему казалось, что сбор черепашьих яиц на Эню представляет собой столь же нехитрое занятие, как и поход в магазин, — просто снимаешь консервную банку с полки, и все. Однако здесь, на протяжении всего длинного песчаного берега, не нашлось ни одного черепашьего яйца.

Янис отвез меня на берег в шлюпке; первое, что я увидел, ступив на песок, были высушенный череп и расколотый панцирь мертвой черепахи, лежащие на песке на месте ее гибели. Должно быть, когда-то это было красивое животное: панцирь около 4 футов в длину и 3 футов в поперечнике, и краешек панциря возле хвоста все еще был украшен лоскутом кожи с причудливыми пятнами. Бобби оторвал этот кусок кожи и показал мне. «Это можно продать на рынке», — сказал он, видимо, желая подчеркнуть, что тот, кто убил черепаху, даже не забрал имеющие хоть какую-нибудь ценность части тела животного. В стороне от панциря виднелся первый из черепашьих следов, идущих от кромки воды, через сухие песчаные склоны до низкорослого кустарника, который ограничивал пляж. Здесь, в рыхлом песке среди корней кустов, добравшиеся сюда самки роют ямки и откладывают в них яйца. Определить местонахождение этих яйцекладок легко может даже самый ненаблюдательный посетитель. Массивные животные, напряженно работая передними и задними плавниками, с большим трудом перемещаются вверх по склону, чтобы добраться до пригодных для гнездования мест, и каждый шаг на песке отмечали четкие глубокие следы от плавников. Между следами плавников пролегала широкая борозда, оставленная при движении тяжелыми черепашьими щитками. На песчаном берегу отпечатки черепашьих плавников выделялись столь же отчетливо, как где-нибудь в иных местах выделяется след протектора проехавшего автомобиля средних размеров. Любой мог безошибочно проследить путь черепахи до того места, где она в итоге устраивала яйцекладку. Большая часть яйцекладок располагалась на самом краю песчаного пляжа, перед кромкой кустарника; но некоторые гнезда были вырыты на равнине среди кустов. Где бы ни находились гнезда, везде мы видели одну и ту же картину. Обычно кладка выглядит как довольно ровное место, так как после откладывания яиц черепаха засыпает гнездо песком и рыхлым гравием, чтобы защитить кладку от хищников. Но эта уловка не в состоянии обмануть грабителей человеческой породы, которые разрывали кладки, находили и забирали яйца. Вместо тщательно выровненного матерью-черепахой участка пляжа каждое гнездо представляло собой яму, окруженную кучей вырытого песка. Вдоль всего берега виднелись десятки таких кратеров. Разоренная, безжизненная местность казалась результатом какого-то побоища — будто весь песчаный берег острова Эню подвергся артиллерийскому обстрелу.

Мы все чувствовали себя глубоко подавленными, когда вернулись вечером на борт «Альфреда Уоллеса». Мы прошли вдоль всего побережья, и зрелище полного опустошения оказалось для нас совершенно неожиданным. Помимо того что все гнезда были разграблены, в кустах мы обнаружили и разлагающиеся, издающие ужасное зловоние тела убитых черепах. Кто-то перевернул их на спину и оставил погибать на нестерпимой жаре. Одно из животных было разрублено позади шеи парангом — большим малайским ножом. Мы были крайне удручены. Было очевидно, что этот пляж никем не охранялся и регулярно подвергался набегам мародеров, которые добывали яйца как для себя, так и для продажи местным жителям на рынке в Доббо, а также для отправки в магазины, торгующие деликатесами, в Джакарте и Сингапуре. Казалось, что как питомник для черепах остров Эню был обречен. В целом популяция черепах в морском заповеднике Юго-Восточный Ару стремительно уменьшалась, и если где-нибудь поблизости нет другого пригодного для размножения черепах песчаного берега, по счастливой случайности неизвестного мародерам — что крайне маловероятно, — ее ожидает полное исчезновение.

В этот вечер мы отходили ко сну в подавленном настроении; над «Альфредом Уоллесом», стоящим на якоре в устье Дюгонь-Крик, горел кроваво-красный, зловещий закат, будто в небесах отражались все наши чувства. Разумеется, ни единого признака, указывающего на присутствие здесь дюгоней, мы тоже не заметили.

Около полуночи меня разбудил Янис, дернув за руку. Он взволнованно шептал: «Пенью, пенью — черепаха, черепаха», и настойчиво звал за собой. Борясь со сном, я проследовал за ним в лодку. Янис сказал, что Буди уже на берегу и ждет нас. Оказалось, что они несли караул, поочередно сменяя друг друга. Минут сорок пять назад они увидели четыре черных неуклюжих силуэта черепах, в свете луны появившихся из моря и влекомых древней неодолимой силой вверх по пляжу, чтобы отложить яйца на острове Эню. Янис и Буди молча наблюдали, как две черепахи не смогли найти подходящего места для кладок. Первой из них не удалось одолеть последний подъем на краю пляжа, она развернулась и удалилась обратно в море — поутру мы разглядели подковообразную траекторию движения черепахи, что, по всей видимости, свидетельствовало о ее разочаровании. Вторая черепаха не сумела найти пригодного для устройства гнезда места — возможно, грунт оказался слишком твердым либо температура и влажность почвы в ямке не удовлетворяли требованиям мамы-черепахи. Она также оставила все попытки и скрылась в море. Одна из двух черепах, преодолевших рубеж, за которым можно было гнездоваться, недолго оставалась на берегу и уже вернулась назад — Буди не был уверен, отложила она яйца или нет. Зато четвертая черепаха была как раз на месте. Она пребывала где-то на берегу, и если нам удастся подкрасться незаметно, мы сможем стать свидетелями редкого зрелища — откладывания черепахой яиц.

Спустя некоторое время подтянулись и остальные члены команды; Буди предупредил, чтобы мы двигались тихо и не включали фонари. Он пояснил, что самка черепахи при откладывании яиц ведет себя строго определенным образом: в течение получаса она ищет подходящее место для гнезда и, когда удается его найти, начинает копать ямку. В этот момент животное все еще очень возбуждено, и если его потревожить, черепаха перестанет рыть, развернется и снова скроется в море. Через полчаса, когда выемка в песке вырыта на необходимую глубину, черепаха ложится поперек и начинает откладывать яйца на дно впадины. На этой стадии, по словам Буди, животное полностью поглощено процессом кладки яиц: в это время ничто не в состоянии отвлечь внимание черепахи, в течение примерно тридцати минут она будет оставаться над ямкой и откладывать яйца. Если в этот момент включить фонари, громко шуметь или даже дотронуться до нее, она не сдвинется с места. Это непреодолимое влечение к воспроизводству потомства живым существом в своем первозданном виде.

Мы неторопливо шли вдоль берега, освещенного лунным светом, как вдруг Буди поднял руку, давая знак остановиться. Сквозь ласковое шуршание волн мы услышали четко различимый звук разбрасываемого где-то неподалеку песка и гравия. Это был в точности такой звук, будто кто-то быстрыми, резкими движениями швырял с помощью небольшой лопаты или совка рыхлую почву. Время от времени шум прекращался — должно быть, черепаха отдыхала.

Буди посмотрел на свои часы и жестом предложил нам сесть и ждать. Звук был слышен в течение получаса, затем постепенно стих.

Тогда Буди зажег фонарь, и мы увидели самку черепахи, укрывшуюся под ветвями крупных кустов. Это была зеленая черепаха, она лежала на земле, головой по направлению к берегу. Задняя часть ее туловища была наклонена под небольшим углом к яме метровой глубины, которую она вырыла. Звук, который мы слышали перед этим, был шумом барабанящего по листьям кустарника песка и гравия, когда черепаха рыла яму. Сейчас она просто лежала, выдавливая из себя яйца. Янис подался вперед, но черепаха не обратила на него никакого внимания. Он разрыл боковую сторону ямы таким образом, чтобы мы смогли увидеть дно гнезда. Яма представляла собой полость, похожую на колбу электрической лампочки, ее дно заполнялось потоком блестящих круглых белых яиц, формой и цветом напоминающих шарики для пинг-понга. Они появлялись по одному либо группами по два-три яйца за раз, и этот поток не прекращался до тех пор, пока не образовалась горка по крайней мере из 60 или 70 яиц. Нас изумило количество яиц, которое это существо могло держать в своем подбрюшье. Яйца тем временем все падали и падали, и к тому моменту, когда поток наконец-то иссяк, в ямке уже насчитывалось около сотни яиц. Затем, медленно и осторожно, из-под панциря показались задние плавники. Серые, подобно слоновьей коже, и весьма похожие на человеческие руки, они и стали бережно подгребать рыхлый песок к гнезду, засыпая яйца песком и постепенно заполняя яму.

Буди выключил фонарь, мы отступили на несколько ярдов, ритуал продолжался. «Сейчас она будет копать фальшивую яму», — тихо произнес Буди. Снова раздались шум и возня, за ними последовали глухие удары и шорох осыпающегося песка, как только черепаха приняла нужное положение и стала рыть неглубокое ложное гнездо, чтобы ввести в заблуждение хищников, вынудив их таким образом искать яйца там, где тех нет. Иногда Буди включал фонарь, и мы могли видеть, как по-разному для разных задач черепаха использует свои задние и передние конечности. Задние лапы более пригодны для вскапывания и выбирания фунта, а более плоские передние лапы лучше приспособлены для сгребания верхних слоев песка и засыпания этим песком и разравнивания поверхности ямы. Животное идеальным образом соответствовало задаче обустройства гнезд.

В конце концов глухой стук прекратился, и в темноте мы услышали череду глубоких вздохов. Они были поразительно похожи на человеческие — терзающие душу горестные вздохи вконец измученного человека. Настало время черепахе возвращаться обратно в море.

Мы продолжали ждать. Внезапно последовал резкий, бурный всплеск активности, черепаха сделала несколько энергичных движений, из кустов послышался треск ломающихся веток. Затем снова наступила тишина, но через минуту или чуть больше шум повторился. Буди снова зажег фонарик, направил луч на черепаху, и мы увидели, что она запуталась среди густо переплетенных корней кустарников, когда строила ложное гнездо, и пытается из них выбраться. Черепаха предпринимала отчаянные усилия, но все было тщетно, участь ее была предрешена — самой ей не спастись. Она вновь тяжело вздохнула. Толстый, крепкий корень преграждал ей путь, она уперлась в него панцирем так, что ни двигаться вперед, ни развернуться и добраться до воды уже не могла. Также было совершенно очевидно, что она крайне утомлена — откладывание яиц и попытка вызволить себя из плена отняли у нее слишком много сил. Если бы она осталась там, где находилась в настоящий момент, она бы неизбежно умерла.

Янис стал обламывать ветки над черепахой, затем с помощью импровизированного рычага убрал в сторону мешающий корень. Но черепаха была слишком большой и уставшей, чтобы развернуться самостоятельно. Янис взял ее за передние конечности и приподнял, насколько смог, чтобы развернуть в противоположную сторону, головой к морю. Янис был чрезвычайно силен, но чтобы сдвинуть животное, ему пришлось приложить все свои силы. Черепаха была очень массивной и весила по меньшей мере килограммов двести. Снова и снова Янис двигал черепаху, мало-помалу разворачивая огромное животное, Буди в то же время толкал ее вперед, упираясь в панцирь, пока в конце концов им не удалось развернуть черепаху головой к воде. Потом оба отступили назад, черепаха полежала несколько мгновений и затем медленно и неуклюже поползла вниз, к воде. Но во время отлива до воды было метров тридцать.

Черепаха трижды останавливалась для отдыха, и в какой-то момент показалось, что у нее не хватит сил преодолеть все расстояние. Каждый раз, когда останавливалась, чтобы отдохнуть, она снова издавала эти глубокие, так похожие на человеческие, вздохи измученного живого существа, а в ее огромных глазах, казалось, блестели слезы — возможно, это выступала жидкость, необходимая животному для смачивания глаз при нахождении вне водной среды. Однажды она сбилась с курса, потеряла направление и стала разворачиваться в сторону острова, но Янис был начеку, он подбежал к ней, приподнял за передние лапы и развернул ее в нужную сторону. Наконец она доползла до воды на достаточно близкое расстояние, и Янис, сложив руки лодочкой, смог побрызгать на нее водой. Затем черепаха сделала последнее усилие и погрузилась в уходящую с отливом воду — оставалось всего несколько дюймов, и небольшая волна слегка приподняла и качнула ее массивное тело. Это выглядело так, будто выброшенный бурей на песчаную отмель и лежащий на боку корабль вдруг ожил и выпрямился, возвращенный к жизни набежавшей волной. Волна откатилась, и грузное животное слегка ударилось о дно; тотчас же почти рефлекторно черепаха сделала пару гребков передними плавниками. Затем она неспешно поплыла, удаляясь прочь и постепенно исчезая в темноте, которую наши фонарики уже не могли рассеять. Еще два гребка, и черепаха преобразилась, величественно скользя вперед по водной глади, и округлый купол ее панциря стал сливаться с волнами, а вскоре она и вовсе растворилась во мраке ночного моря.

Было вполне вероятно, что те две черепахи, которым не удалось сегодня отложить яйца, могут вернуться сюда на следующий вечер или в ближайшие дни, чтобы повторить попытку — выкопать гнездо и сделать кладку. Инстинкт продолжения рода нельзя остановить ничем. Ничто не могло удержать морских черепах от попыток оставить после себя потомство. Это в равной степени и величайший риск, и редчайший шанс для выживания гнездящихся на Эню черепах. Самка зеленой черепахи делает пять или семь кладок в течение одного года с интервалом около двух недель, но это повторяется раз в два или четыре года, и выводок вылупляется только спустя два месяца после пребывания яиц в гнезде. В течение этих двух месяцев яйца совершенно беззащитны от посягательств со стороны браконьеров; кроме того, местонахождение гнезд обычно заранее известно, поскольку для откладывания яиц черепахи почти всегда возвращаются на одно и то же место.

Также совершенно ясно, что обеспечить эффективную охрану острова Эню практически невозможно. На острове нет пресной воды, поэтому он необитаем, и мы не заметили никаких признаков наличия хотя бы временного жилья для охраны. Песчаный берег с гнездовьями доступен для всякого, кому не лень высадиться на остров и разграбить яйцекладки. Чтобы разрыть и опустошить гнездо, достаточно десяти минут. Что хуже всего, разорители гнезд прибывают сюда регулярно и методично прочесывают весь берег, выбирая яйца из каждого гнезда, в отличие от попадающих сюда случайно рыбаков, которым достаточно поживиться яйцами из одного гнезда. Если бы полное разграбление продолжалось в течение трех или четырех лет, на Эню не осталось бы ни одной гнездящейся черепахи.

На следующее утро Буди попросил Яниса вернуться к тому месту, где накануне черепаха успешно отложила яйца. Он тщательно заровнял все следы, которые оставила черепаха на пути к будущему гнезду. Во всяком случае хотя бы одна яйцекладка должна остаться замаскированной и не потревоженной. Это был великодушный, хотя и очень скромный, жест помощи существам, которые обитают на земле со времен динозавров.


Отплыть от острова оказалось для «Альфреда Уоллеса» весьма непростым делом. Прилив был столь силен, что нас сорвало с якоря и пронесло над рифами, узорчатая бахрома которых просвечивала сквозь прозрачную воду. Когда течение ослабло, мы обнаружили, что дрейфуем в опасной близости от кораллов, завораживающих своей красотой, — их зазубренные края, представляющие смертельную опасность для легких деревянных судов, кое-где уже достигали поверхности воды и царапали дно нашей лодки. Это был именно тот случай, когда мы в полной мере оценили неглубокую осадку прау калулис. У «Альфреда Уоллеса» не было киля, осадка плоскодонного судна составляла всего 40 сантиметров, поэтому нам не стоило большого труда, используя бамбуковый шест, лавировать между выступающими над водой или просматривающимися вблизи поверхности верхушками кораллов. Два тяжелых рулевых весла, которые в нормальном положении погружались примерно на метровую глубину — так легче управлять судном, — были подняты из воды и лежали на палубе в ожидании часа, когда опасность столкновения с коралловыми рифами минует. Прилагая большие усилия, мы проталкивали судно в сторону открытого моря; направление нам указывал Джо — он сидел на носу и высматривал в толще воды темнеющие пятна подступающих близко к поверхности верхушек кораллов.

До этого момента в нашем продвижении вперед мы в значительной степени зависели от небольшого подвесного мотора мощностью всего 9 лошадиных сил, который мы прикрепили к деревянной балке и опускали за борт по мере необходимости. Двигатель был не настолько мощным, чтобы одолеть сильный встречный ветер, но обеспечивал приличную скорость при тихой погоде и, что не менее важно, позволял заряжать пару автомобильных аккумуляторов. Они, в свою очередь, обеспечивали энергией портативный компьютер и небольшой радиоприемник, и я имел возможность ежедневно набирать отчет о нашей экспедиции и по спутниковой связи передавать его в университет города Лимерик в западной Ирландии. Затем учебный отдел университета рассылал полученную информацию по Интернету в школы. Используя этот же компьютер, я также мог вырезать отдельные кадры из видеозаписей, полученных с помощью маленькой видеокамеры, и отсылать картинки для иллюстрации отчетов. В свою очередь школьники могли присылать свои вопросы. В целом эта система обмена информацией была довольно оригинальна, поскольку строилась на основе спутниковой сети, предназначенной прежде всего для навигации, так что у нас не было голосовой связи и мы не могли переговариваться с детьми, зато связь была бесперебойной на всем протяжении путешествия. Главной проблемой было уберечь чувствительное электронное оборудование, размещенное в тростниковой каюте маленького судна, от губительного воздействия сырости, особенно когда «Альфреда Уоллеса» заливали тропические ливни или — что, впрочем, происходило гораздо реже — когда волны или мелкие брызги накрывали палубу. Существовала и внутренняя угроза в лице Яниса, когда во время одного из своих многочисленных приступов жажды деятельности и наведения порядка он решил окатить палубу морской водой, которую черпал ведром за бортом. Горячее солнце сильно высушивает доски, которыми выстлана палуба, и в настиле появляются щели, поэтому любой поток воды на палубе неизбежно приводил к просачиванию в каюту сквозь щели некоторого количества воды. Соответственно мы старались соблюдать золотое правило, что все электронное оборудование может оставаться в сохранности, только если его держать в плотно закрывающихся пластмассовых коробках.

Первый репортаж по спутниковой связи, описывающий острова Кай-Бесар и Ару, мы отослали в школы сразу же после того, как вышли за пределы коралловых рифов, опоясывающих остров Эню. Вскоре после этого мы взяли курс на остров Варбал, где находился наш базовый лагерь. С юго-востока очень кстати подул приятный бриз, и мы пошли под парусами.


Хождение под парусами на «Альфреде Уоллесе» требовало особенного внимания. Судно имело два несколько необычных паруса, натянутых между верхним и нижним реями, сделанными из бамбука. Каждый парус имел прямоугольную форму и был посредством рея прикреплен к собственной мачте, но вместо того чтобы располагаться горизонтально, как на судах с прямым парусным вооружением, реи на «Альфреде Уоллесе» были закреплены под некоторым углом. Со стороны это выглядело так, будто парус стоял на одном из углов. Парус, закрепленный таким способом, назывался «наклонным прямым», или по-индонезийски лайяр танья. Такая оснастка была традиционной для кай прау до шестидесятых — семидесятых годов XX столетия. Не подлежит сомнению, что именно такое парусное вооружение видел и Уоллес в середине XIX века. Но в последние годы лайяр танья остались только на небольших долбленых лодках в качестве единственного маленького паруса, на более крупных судах вместо них стали использовать треугольные паруса. Причиной изменений стало то обстоятельство, что хотя лайяр танья — мощная и эффективная парусная система и суда с таким вооружением способны двигаться очень быстро, паруса при этом трудны в управлении и требуют наличия большой и квалифицированной команды. Кроме того, такая оснастка может быть опасна в плохую погоду.

В первое время, когда мы покинули Варбал, лишь Янис имел некоторый опыт обращения с этими непривычными для нас парусами, однако, несмотря на то что он был отважным и деятельным палубным матросом, вскоре стало ясно, что умения и ловкости в постановке и сворачивании парусов у него нет совершенно. Похоже, что и у Бобби, его помощника, знаний было не больше, чем у любого из нас.

Наш 250-километровый переход с острова Эню на Варбал преподал урок, который мы не сможем забыть. Поначалу все шло как по маслу. Погода была замечательная — дул легкий попутный ветерок, и мы подняли два лайяр танья, установив их в самое выгодное относительно направления ветра положение. Как и следовало ожидать, они подтвердили славу эффективных парусов. Как только они наполнились, «Альфред Уоллес» сразу же набрал ход. Всего через несколько метров он уже летел со скоростью пять или шесть узлов — весьма неплохой результат при таком ветре. Море было спокойно, наша лодка мягко скользила по зыби. Мы погрузились в расслабляющую корабельную рутину, каждый из нас по очереди стоял вахту на руле в течение двух часов. Джонни со своей бригадой на Варбале превосходно выполнил свою работу по постройке судна, наша прау калулис прекрасно слушалась руля. При полном бакштаге[7] она управлялась очень легко, будто скользя по невидимым рельсам, проложенным по лазурной поверхности Арафурского моря. Кормчему не нужно было слишком часто перекладывать с борта на борт деревянный штурвал, соединенный с рулевыми веслами, чтобы выдерживать правильный курс. Когда же ему приходилось это делать, достаточно было повернуть штурвал сантиметра на два или около того, чтобы внести необходимые поправки в направление движения лодки.

Но при всем этом мы находились на борту туземной лодки, форма и конструкция которой формировались с каменного века и предназначались для особых условий. Прау калулис с Кай служили для плавания на короткие расстояния между островами, и управлять ими должны были расторопные и опытные моряки. К примеру, расположение рабочего места стоящего у руля способно повергнуть в ужас всякого, кто даже просто наблюдал со стороны. Рулевой находился на самом краю кормы, там, где палуба смыкается со штевнем. Необходимо отметить, что на самой палубе свободного места для стоящего человека не было, поэтому была сооружена небольшая деревянная площадка, вынесенная наружу и нависающая над водой. Эта площадка составляет всего около 75 квадратных сантиметров, находиться на ней можно только сидя или стоя — при этом под ее шатким основанием нет ничего, кроме морской бездны. У этого помоста нет ни защитных перил, ни даже низкого порожка для защиты от воды: стоит рулевому потерять равновесие или поскользнуться, его неминуемо ожидает падение в воду. Усугубляло и без того ненадежную позицию и то обстоятельство, что при попутном волнении накатывающиеся сзади на корму тяжелые волны очень сильно раскачивали узкий и легкий корпус нашего судна.

При таком сочетании направления движения судна и волны маленький помост регулярно погружался глубоко в воду, поэтому ноги и даже вся нижняя часть тела у стоящего на помосте рулевого были всегда мокрыми; также ему требовалось крепко за что-нибудь держаться, чтобы его не смыло за борт. Столь ненадежное положение означало, естественно, что человек у кормила должен быть всегда наготове и ни в коем случае не засыпать[8].

Ненадежность нашего проворного маленького суденышка заключалась не только в местонахождении кормчего. Для своей длины «Альфред Уоллес» был слишком узким. Кормовая палуба, где мы разместили деревянные ящики с провизией, была достаточно широка, но проходы по обеим сторонам от каюты являлись, скорее, узкими порожками, по которым приходилось пробираться чуть ли не на цыпочках. Поэтому, чтобы попасть с кормы на нос или наоборот, было гораздо безопаснее перелезать через тростниковую крышу каюты. Нос лодки тоже был очень узким, какие-либо ограждения там отсутствовали, зато имелась массивная тумба (кнехт) для крепления якорного каната, идеально расположенная для того, чтобы любой работающий здесь спотыкался о нее. Какие-либо защитные ограждения по периметру лодки отсутствовали напрочь, равно как и не за что было их крепить. Вместо этого мы натянули страховочный фал по центру лодки, и я установил для всех правило, по которому в ночное время все находящиеся на палубе должны обязательно к нему пристегиваться, поскольку поскользнуться, сделав неверный шаг, выпасть за борт и исчезнуть во мраке ночи очень просто.

Другим неудобством, связанным с обладанием таким великолепным и быстроходным судном, являлось то, что его странные паруса были весьма неудобны в использовании, а при неблагоприятном стечении обстоятельств даже смертельно опасны. При необходимости переложить паруса с одного борта на другой, в случае перемены направления ветра или при изменении курса, команде приходилось проявлять чудеса акробатики. Сначала каждый парус необходимо свернуть, намотав его вокруг нижней перекладины, как сворачивают ролл-шторы. Для этого нужно отстегнуть от палубы передний конец бамбуковой перекладины, схватить его за короткую ручку, продетую сквозь бамбук, и начать крутить перекладину, наматывая на нее парус. В хорошую погоду это не представляло особого труда, но при сильном ветре требовало незаурядной физической силы и ловкости, особенно для человека стоящего на качающейся и неогороженной передней палубе, когда необходимо свернуть большой главный парус. Если в этот момент матрос выпускал ручку из рук или удерживал ее недостаточно сильно, парус, как пружина, мгновенно раскручивался, ручка при этом вращалась с такой скоростью, что представляла собой немалую опасность. Когда парус свернут должным образом, его плотно, во избежание самопроизвольного разматывания, стягивают двумя ремнями, после этого он готов для дальнейшего перемещения. Скрученный подобным образом рулон из паруса и пары перекладин ставят вертикально на один из торцов, затем перекидывают через верхушку мачты на другую сторону, там развязывают стягивающие ремни, соблюдая при этом осторожность, чтобы избежать удара вращающейся ручкой. Нетрудно вообразить, что эти действия требовали больших физических усилий и отличной слаженности в совместной работе, поэтому было вполне очевидно, почему островитяне постепенно стали переходить на использование менее опасной и трудоемкой парусной оснастки.

Но самым серьезным недостатком лайар танья была невозможность брать рифы, то есть уменьшать размеры парусов во время сильных ветров, подбирая и стягивая их нижние части. Парус мог быть либо свернут, либо развернут — средней позиции практически не существовало. У «Альфреда Уоллеса», как и у всех прау калулис, не было настоящего киля, который удерживал бы судно в вертикальном положении при внезапных порывах сильного ветра, поэтому всегда существовала достаточно высокая вероятность перевернуться, если вовремя не убрать паруса. Самым опасным временем, естественно, была ночь, когда внезапный шквал, способный перевернуть лодку, налетал из темноты.

Мы очень хорошо понимали, на что идем, когда, любуясь великолепным закатом, вышли в плавание с Ару в сторону островов Кай. Наше судно по-прежнему вело себя безукоризненно. Всякий раз, когда лодка накренялась на волне, тяжелый бамбуковый рей главного паруса откидывался назад, а затем бился с глухим стуком о мачту — монотонность и однообразие этих ударов свидетельствовали о том, что на судне все в порядке. Нос лодки ритмично поднимался и опускался над линией горизонта, и коленопреклоненный силуэт Буди — который удалился на бак с молитвенным ковриком и молился, обратясь лицом в сторону Мекки, — резко выделялся на фоне багряного закатного неба. Одетый в белую тюбетейку, он выглядел в точности так же, как, должно быть, на протяжении многих веков выглядели его предшественники, мореплаватели с Буги, когда возвращались домой, на запад, после торговых поездок на Ару.

В течение ночи наша уверенность в судне возросла. Ветер стих, а потом и вовсе исчез. Мы спустили паруса и пристегнули, чтобы парусина не терлась напрасно о мачту. Еще через час снова поднялся ветер, но уже с другой стороны, поэтому мы подняли паруса, перекинули их через верхушку мачты и установили должным образом. Все пришлось делать в полной темноте, не все прошло гладко — без ошибок не обошлось, но мы успели их исправить вовремя, и наша лодка снова легко заскользила по ночному морю. Никому не удалось поспать вдоволь, поскольку среди нас не было достаточно опытных моряков, которые способны, находясь на вахте, без посторонней помощи справиться с управлением парусной оснасткой, поэтому любые действия с парусами требовали участия всей команды. Едва лишь мы правильно установили лайар танья, как ветер снова изменил направление, и нам пришлось повторить всю процедуру переброски паруса на другую сторону. В этот раз мы справились с задачей быстрее, несмотря на то, что было уже темно и мы работали при свете фонариков. Возвращаясь к прерванному сну, мы были вполне довольны собой.

Рассвет выдался унылый и нерадостный. Солнце, накануне заливавшее все вокруг ярким светом, исчезло; небо было серым и неприветливым, а лазурное еще вчера море превратилось в волнующуюся массу тяжелого стального цвета. Вокруг нас, между мрачной водой и тяжелыми тучами, висели завесы идущих то там, то тут дождей. Ветер дул теперь с северо-востока, вскоре он стал в два раза сильнее, а затем очень быстро усилился в пять-шесть раз; с собой он принес проливной дождь. Горизонт резко придвинулся и поднялся, превратясь в изломанную линию сердитых волн, обрушивавшихся на нас. Для обычного судна ситуация была, конечно, не очень приятной, но не опасной, однако «Альфред Уоллес» не был обычным судном, и держать поднятыми громоздкие паруса в данных условиях было далеко не безопасно. Сворачивание парусов при сильном ветре было весьма непростым делом, особенно пришлось повозиться с главным парусом, что требовало предельной собранности и осторожности. Янис бросился на бак, отстегнул передний конец нижней бамбуковой перекладины, схватил поворотную ручку и стал ее вращать, пытаясь свернуть парус.

Лодку болтало и швыряло во все стороны. Яниса, кривоногого и босого, бросало взад и вперед на скользкой и качающейся палубе, пока он, стараясь удержать равновесие, продолжал крутить ручку. Джо и Бейл пытались ему помочь, стравливая канаты, которые были привязаны к верхнему концу бамбуковой перекладины, упреждая тем самым раскачивание всего паруса. Канаты хлестали во все стороны. Одной из петель каната, которую отнесло в сторону кормы, был ловко подцеплен наш самый большой котел — он взметнулся высоко в воздух и улетел далеко за борт. Волны перекатывались через палубу, она стала очень скользкой и ходить по ней стало опасно. Янис и Бобби громко перекликались между собой на местном диалекте бахаса кай. Янис поскользнулся и упал, но успел схватиться за перекладину и повис на ней, раскачиваясь как маятник. Вернувшись на свое место, он продолжал неистово крутить ручку, сматывая парус, пока наконец не довел дело до конца. Затем они с Джо и Бейлом опустили парус на палубу. Теперь наступил черед бизани — меньшего по габаритам косого паруса, и снова повторилась та же история. Однако на этот раз Буди, новоиспеченный моряк, держал канат, находясь на корме. Он стоял слишком близко к краю палубы и смотрел вверх на парус, когда его левая ступня соскользнула на несколько сантиметров назад по мокрой поверхности палубы и он упал за борт. Все произошло моментально: только что Буди был здесь, и вот он уже находится по самую шею в воде. К счастью, два обстоятельства сыграли ему на руку: во-первых, «Альфред Уоллес» фактически стоял на месте, так как оба паруса были свернуты и не могли сообщать судну поступательное движение. Во-вторых, Буди изловчился ухватиться за канат, когда падал в воду, и сейчас держался за него. Кроме того, он был очень ловок и силен, поэтому практически без посторонней помощи добрался по канату до края лодки, дотянулся до поручня и в яростном порыве, с диким взглядом вскарабкался на борт, мокрый до нитки и дрожащий от озноба.

Позднее, во время нашего путешествия, в джунглях, мне довелось увидеть, как Буди ловко вскарабкался на десять метров вверх по прямому стволу дерева. Именно благодаря своей ловкости и сноровке он и сумел в этот день вернуться на борт в штормовую погоду. После этого случая каждый член экипажа уяснил для себя, что перемещаться по палубе «Альфреда Уоллеса» в плохую погоду следует с величайшей осторожностью. Желание удержать равновесие на мокрой палубе сродни попытке устоять на куске скользкого мыла в тот момент, когда наше легкое суденышко то взмывало вверх, то проваливалось в яму, переваливаясь с борта на борт под ударами могучих волн. Хуже всего было, когда маленькая лодка шла параллельно волнам: при каждой наваливающейся волне судно накренялось так сильно, что верхние доски его обшивки погружались глубоко в воду. После падения Буди за борт каждый счел разумным пристегиваться к страховочному канату при сколько-нибудь заметном усилении ветра; это делал даже Янис, который никогда прежде, за долгие годы работы моряком, вообще не видел подобного приспособления.

Наутро все было по-прежнему: дул такой же сильный ветер, и волнение продолжалось. Во избежание непредвиденных ситуаций мы подняли два небольших штормовых паруса. Это были не лайар танья, а так называемые опускаемые люгерные паруса — такой тип парусного вооружения использовался на островах, но также был достаточно широко распространен и в северных водах. Под этими маленькими парусами «Альфред Уоллес» потихоньку продвигался вперед, пока изможденная недосыпанием команда ждала улучшения погоды.

К вечеру ветер стих, и море стало гораздо спокойнее. К полуночи мы снова подняли паруса, на сей раз уже лайар танья; когда ветер стих совсем, мы запустили мотор и стали медленно пробираться сквозь ночь в сторону островов Кай. Мы прибыли как раз вовремя, чтобы высадить Билла на берег, и он успел на автобус до Туаля, отправляющийся в полдень. Его месячное пребывание с нами завершилось, и он отбыл домой, уже имея некоторое представление, что значит ходить под парусом на прау калулис. Остальные были удовлетворены сознанием того, что наше судно способно преодолевать длинные морские переходы, до 300 километров, и что мы добрались до самой восточной точки нашего плавания по графику. Мы достигли границы Моллукского архипелага и проследовали по следам экспедиции Уоллеса на Кай-Бесар и Ару. Это было хорошее начало, и при точной навигации наша прау должна была выдержать оставшуюся часть запланированного зигзагообразного маршрута по Островам пряностей Уоллеса.

Опыт, который мы приобрели во время плавания на Кай и Ару, заставил нас о многом задуматься. Стало ясно, что государственные заповедники — не единственные места, где можно найти ту дикую природу, которой так восторгался Уоллес, или где дикие животные и растения могут пережить предсказанную им опасность человеческого вмешательства. Кай-Бесар наглядно продемонстрировал, что некоторое равновесие в сосуществовании местного населения и редких птиц, насекомых и растений в принципе возможно. Напротив, посещение заповедника Баун оставило тревогу и беспокойство — переживет ли он равнодушие и бездействие официальных властей? Остров Эню с мертвыми черепахами, конечно же, представлял собой зону бедствия. Оставалось только удостовериться, подкрепит ли посещение других запланированных мест столь противоречивые впечатления. Успешное путешествие Уоллеса на Ару побудило его остаться еще на пять лет на Островах пряностей. Гораздо позже, когда писал отчет о путешествии по Индонезии, он охарактеризовал свое пребывание на Ару следующими словами: «Оглядываясь в прошлое, могу утверждать, что из всех моих поездок именно эту я вспоминаю с ощущением самого полного удовлетворения». Что ж, следующая тысяча миль плавания «Альфреда Уоллеса» покажет, сойдемся ли мы с великим натуралистом в оценках.

Глава 6. Сокровища Моллукских островов

В Варбале Джонни и его бригада жаждали узнать, как у нас идут дела. «Альфред Уоллес» побывал уже так далеко, как ни одна из построенных ими прау калулис прежде не забиралась, и они были очень довольны тем, что лодка получилась столь удачной. Когда я попросил усилить тяжелую деревянную поперечину, поддерживающую рулевые весла, которые болтались при сильном волнении, Джонни и его помощники преисполнились такого энтузиазма, что принялись за работу немедленно и трудились на протяжении всей ночи при свете фонарей-молний. Мы же провели следующие два дня, сидя на песке в тени пальмовых деревьев, распарывая и перешивая небольшие штормовые паруса, чтобы тщательно подготовить их к следующей встрече с непогодой. Теперь наш статус в сознании населения Варбала изменился. Если ранее нас принимали за несколько эксцентричных иностранцев, которые, возможно, не вполне отдавали себе отчет в том, что делают, то сейчас все уже знали, что мы в состоянии дойти на прау до Ару и вернуться обратно, поэтому к нам стали относиться с некоторым почтением, как к настоящим морякам. У меня, правда, было подозрение, что, увидев нас вновь, жители Варбала облегченно вздохнули, поскольку опасались, что, если мы утонем и не вернемся, всю деревню ждут неприятности со стороны местных властей.

За годы на Варбале побывали многие мореплаватели — заказывали лодки и ждали, пока их сооружение не будет завершено. Затем они уплывали на вновь построенных судах и, вполне возможно, островитяне больше никогда с ними не встречались. Мы приняли нашу отремонтированную лодку и, с точки зрения местных жителей, как только команда Джонни сделала последний взмах топором, мы были предоставлены сами себе и могли двигаться дальше по своим делам. Поэтому без каких-либо церемоний утром 27 марта мы в последний раз покинули Варбал. «Альфред Уоллес» был пришвартован на своем привычном месте, в лагуне позади деревни, и вскоре после рассвета мы повели судно, отталкиваясь шестами, по мелководью, затем вошли в канал, который извивался за выдающейся в море косой. Здесь, где деревня доходила до границы воды, мы подняли паруса; Янис посмотрел в сторону ближних домов, затем громко крикнул и кому-то помахал рукой. Там был его приятель — он коротко махнул Янису в ответ и вернулся к своему занятию. Больше никто не уделил нам ни малейшего внимания. Наше отплытие оставило местных равнодушными: ну вот и еще одна лодка местной постройки уходит.

Рукоять управления такелажем


Жизнь на борту обрела какую-то упорядоченность. За время плавания на Кай-Бесар и Ару мы выяснили, где и как лучше складывать груз на прау. Имея на борту небольшой лодки команду из шести человек — Яниса, Бобби, Джо, Леонарда, Буди и меня, нам приходилось соблюдать максимум осторожности. Вход в каюту находился со стороны кормы и представлял собою невысокий дверной проем немногим больше отверстия в собачьей конуре, через него в каюту проникали свет и свежий воздух. Подобный проем в передней стенке каюты служил нам прежде всего в качестве вентиляционного отверстия, и по всей каюте гулял приятный сквознячок; но для входа-выхода проем был не очень удобен, поскольку наполовину его загораживало подножие головной мачты, поэтому протискиваться удавалось, лишь проявляя изрядную гибкость и ловкость. На бамбуковом полу каюты было разложено более двадцати водонепроницаемых баулов с одеждой и спальными мешками, а также с различным профессиональным снаряжением вроде принадлежностей для рисования Леонарда, атласов определителей птиц Буди и тому подобного. В середине каюты, как раз под коньком, оставался проход между баулами, где можно было перемещаться практически в полный рост — человек в шесть футов мог стоять здесь лишь слегка наклонив голову. Три домотканых полотнища, натянутых между свисающими с верхних балок веревками, отгораживали спальные места по углам каюты. Четвертый угол оставили открытым, чтобы развешивать промокшие во время дождя вещи и спасательное снаряжение. Тут же имелось свободное местечко, где я, сидя на полу с компьютером на коленях, мог писать отчеты для школьной программы.

Интерьер каюты

Передняя палуба и помпа


У стен каюты мы соорудили грубые полки, где разместили весь комплект моментально заржавевших инструментов, пил, сверл и стамесок для ухода за лодкой, а также самую необходимую вещь — небольшой ручной вакуумный насос, помогавший фильтровать питьевую воду. Этот насос прогонял воду сквозь очищающий от примесей и обеззараживающий фильтр — жизненно важная предосторожность, поскольку мы добывали питьевую воду повсюду, где только представлялась возможность: из колодцев, водоколонок, лесных ручьев. У нас не было штурманского стола, поэтому запасные карты хранились в моей подвесной койке под матрацем из прессованной соломы. Сбоку от нее висел аварийный радиомаяк, готовый к использованию в том случае, если наше маленькое и почти невесомое суденышко внезапно наскочит на расположенный в неожиданном месте обособленный риф, попадет под большое судно или просто перевернется.

Полутемная каюта была тесновата для европейцев, но для индонезийцев вполне впору — там могли разместиться семь или восемь членов команды. Мы довольно быстро приспособились к несколько стесненным условиям: три человека спали в подвесных койках и один в проходе на полу, в то время как Джо и Буди предпочитали спать на палубе под легким навесом. Давка возникала лишь во время сильных ливней, когда все шесть участников экспедиции прятались под палубой; передний вход при этом закрывался деревянными щитами от брызг и потоков дождя, в каюте становилось темно, влажно и душно.

Тем не менее в хорошую погоду наш «дом», как его назвал Джонни со своими подмастерьями, был уютным и удобным. На пружинящем бамбуковом полу было очень удобно разлечься, вытянувшись в полный рост, и разглядывать на потолке красивые желтые и коричневые геометрические узоры из стеблей и листьев бамбука. Над койкой нависали девять положенных рядком деревянных балок, как на чердаке в жилом доме, их покрывали аккуратное переплетение полосок расщепленного бамбука и сверху — крыша из многих слоев бамбуковых листьев. Если, лежа в койке, отвести взгляд в сторону, то совсем рядом, на расстоянии меньше метра, сквозь узкую, всего в несколько сантиметров, щель между нижним краем крыши и палубой, удавалось видеть гребешки волн. Время от времени на стене каюты что-то вдруг мелькало — настолько быстро, что наблюдатель едва успевал отметить боковым зрением движение и в сомнении — не почудилось ли? — застывал в ожидании, всматриваясь в тот угол, где привиделась загадочная тень. И тогда, при определенном везении, терпеливое ожидание вознаграждалось появлением геккона. Откуда он появился, было неизвестно, но нетрудно было догадаться, что геккон проник на борт судна еще при постройке, так как впервые мы заметили эту маленькую ящерицу при спуске лодки на воду, и с тех пор она путешествовала вместе с нами. До самого конца нашего плавания мы могли мельком видеть ее молниеносные перемещения по деревянным частям судна, когда она охотилась за насекомыми. Один или два раза тихой ночью посреди моря она напугала нас, издав серию резких звуков — «чик-чик-чак-чак-чак».

Мы использовали пространство под передней палубой дня хранения якорей, швартовов и не требующих особых условий хранения вещей, таких как консервы, доски и пиломатериалы на случай, если понадобится ремонт, и запас веревок и канатов. Под кормовой палубой мы хранили продовольствие. Капусту, ямс, картофель, лук и морковь — все, что можно было приобрести на рынке, — мы подвешивали в сетках с нижней стороны палубных балок. Грубые, импровизированные полки были забиты контейнерами с мукой и сахаром, мешками с сушеными креветками и вяленой рыбой, а где-то между ними непременно втиснут огромный куль с рисом — нашим основным продуктом питания. За этим продуктовым складом, в самой корме, Янис держал в пластмассовых канистрах наши запасы питьевой воды и топлива. Это была его вотчина, и если что-нибудь требовалось оттуда достать, он поднимал крышку люка, спускался в открывшееся отверстие и полностью исчезал во мраке, переползая из освещенного участка трюма в темные закоулки.

Янис получал огромное удовольствие от путешествия. Обычно он был одет в выгоревшую желтую футболку и просторные голубые шорты и, естественно, всегда ходил босиком. Он очень любил кепки, особенно ярких расцветок и с длинными козырьками, и выклянчил у нас изрядное их количество. Однако его густые курчавые волосы, напоминающие плотную и упругую мочалку, служили весьма ненадежным основанием для какого-либо головного убора, и все шляпы и кепки обычно постигала сходная участь — их либо срывало с головы порывами ветра, либо сбивало болтающимися веревками. Он пытался закреплять их на голове, привязывая к шляпе веревку, а свободные концы веревки стягивать за ушами, но это не помогало. Когда очередная шляпа улетала, Янис хлопал себя рукой по голове и оскаливался в широкой ухмылке. В среднем мы провожали сочувственными взглядами качающуюся на волнах за кормой шляпу Яниса один раз в шесть дней.

Янис всегда находился в поиске какого-либо занятия или работы, которую нужно выполнить, — успокаивался он лишь тогда, когда спал. Он мог скоблить или начищать грязную кухонную посуду до такого состояния, что в днище попавших в его руки кастрюль и котлов уже вот-вот должны были появиться дыры; подметать палубу рассыпающейся на части метлой, которая оставляла за собой ошметков ничуть не меньше, чем мусора, собранного с ее помощью; или вычерпывать до последней капли воду из трюма, используя в качестве черпака старую консервную банку. Как только мы становились на якорную стоянку, он тут же с двумя-тремя пустыми 10-литровыми пластиковыми канистрами прыгал на песчаный берег и удалялся в глубь острова, а вскоре появлялся обратно, покачиваясь под тяжелой ношей. Когда ему хотелось отдохнуть, он забивался в самый маленький, самый неудобный угол, какой только можно найти на судне, свертывался там в невообразимой позе и засыпал крепким, здоровым сном. Он мог соорудить себе лежбище в трюме, внутри старой почтовой сумки, или под долбленым каноэ, которое было привязано вверх дном на крыше каюты. И, где бы ни спал, он невыносимо громко храпел.

Бобби — аккуратный, застенчивый, всегда готовый прийти на помощь — изо всех сил старался не отставать от Яниса. Он повсюду следовал за Янисом, и весь его вид выражал озабоченность поиском того, что еще можно сделать. Поначалу он взялся было готовить пищу для команды, но очень скоро Джо и Леонард вытеснили его с кухни, поскольку им совершенно не нравился принятый на островах способ приготовления риса — последний получался слишком вязким и переваренным. Таким образом, Бобби пришлось ограничиться мытьем посуды — и то когда удавалось перехватить эту работу у Яниса; кроме того, он стремился быть полезным в палубных работах. Но и здесь его вскоре опередил Буди. Наш новоиспеченный моряк вовсе не был обескуражен неудачным падением за борт на пути с Ару на Кай, и за время пребывания на судне он доказал, что является прирожденным мореплавателем. Как человек, выросший в лесу, он уже умел работать с деревом и вязать безопасные узлы. Сейчас он овладевал непростой наукой обращения с лайар танья, показал себя самым искусным швецом на судне и очень аккуратно зашивал дырки в парусах и изготавливал из парусины накидки для нашего оборудования. Когда Буди стоял за штурвалом, он был спокоен, уверен в себе, внимателен и казался чрезвычайно компетентным в управлении судном. В фуражке, которая накрывала тенью его загорелое малайское лицо, он выглядел так, как будто бороздил моря всю жизнь.

Из Варбала наш путь пролегал на северо-запад, в направлении островов Банда. Плавание длилось чуть больше двух дней, и на всем протяжении маршрута мы встретили только два судна — это были тайваньские траулеры, они совершенно не обратили на нас внимания. Самым примечательным событием за это время стало получение по радио сообщения о том, что фотография с изображением спасенной нами на Ару черепахи успешно передана по спутниковой связи в Ирландию и впоследствии разослана по школам страны.

Приближаясь к островам Банда


На рассвете следующего дня вдали на горизонте едва заметным пиком, окаймленным облачками, появились острова Банда. В полдень, когда мы подошли ближе, стало понятно, почему этот небольшой архипелаг называли сокровищем Моллукских островов.

Над ними возвышался величественный профиль действующего 600-метрового вулкана, вознесшегося к небу из самых глубин моря Банда. По мере приближения мы стали различать серебристые и белые облака, которые клубились с подветренной стороны вершины вулкана. Эти облака возникали в зонах турбулентности — там, где конус вулкана нарушал однородность воздушного потока, и за вершиной образовывались зоны с разной плотностью и скоростью движения воздуха, что и вызывало появление облаков, однако с некоторого отдаления казалось, что из вулкана под сильным давлением извергаются дым и пар и он вот-вот взорвется. Прямо перед нами был маленький, плоский, стоящий отдельно остров — Хатта.

По ту сторону восьмикилометрового пролива из моря поднималась горная гряда, крутые склоны которой до самого гребня были густо покрыты лесом и пальмовыми плантациями. Несколько в стороне и некотором отдалении от хребта — так, что возникало ощущение перспективы, — виднелся изумительный по своей красоте конус вулкана, темной громадой возвышающийся над окрестными горами. Мимо нас пролетали стаи олушей, беззвучно скользя на распростертых крыльях, на поверхности пролива Хатта резвилась стая из 20–30 дельфинов. Они выпрыгивали из воды, кувыркались в воздухе, выпускали фонтаны воды из дыхательных отверстий, их темные лоснящиеся тела сверкали на солнце. Весь окружающий вид мог бы быть достойной иллюстрацией для какого-нибудь произведения Жюля Верна; и местное название вулкана — Гунунг Апи, или Огненная гора, — по нашему мнению, подходило для него как нельзя лучше.

Дымящийся вулкан навел Альфреда Уоллеса, который по разным причинам трижды посещал остров, на размышления о том, насколько иначе по сравнению с большинством европейцев местные жители видят землю, где живут. По его словам, жители Европы считали почву под ногами чем-то твердым и основательным, что никогда не меняется, обитатели же Банда и других вулканических районов Индонезии жили в постоянном ожидании того, что земная поверхность может внезапно содрогнуться от землетрясения или взорвется вулкан, исторгая из своего чрева дождь из обжигающего пепла и испепеляющие все на пути потоки смертоносной лавы. «Практически каждый год здесь происходят землетрясения, и раз в несколько лет — очень сильные, которые разрушают жилые дома и выбрасывают целиком корабли из бухты на берег и даже на прилегающие улицы». Уоллес видел целые леса мертвых, но стоящих на корню деревьев, — результат последовавшего за землетрясением цунами: вышедшее из берегов море затопило лес, волны подмыли корни и деревья погибли от соленой морской воды.

Уоллесу не удалось собрать здесь сколько-нибудь значительную коллекцию животных или насекомых, поскольку земли Банда были в основном обработаны. Он побывал тут три раза просто потому, что Банда был в то время обычным портом захода для голландских колониальных пароходов, на которых Уоллес передвигался по более обжитым частям Индонезии. Единственным заслуживающим интереса видом, обнаруженным Уоллесом, был «яркий и очень красивый фруктовый голубь». Эта птица широко распространилась потому, что питалась небольшими круглыми плодами, размером и формой напоминавшими персики, которые однажды сделали Банда баснословно богатым.

Когда этот фрукт созревает, он раскрывается и становится видна искрящаяся малиновая волокнистая сеть, обволакивающая большое, блестящее коричневое ядро. Это мускатный орех, а волокнистый мешочек вокруг — его шелуха. Эти два вида специй — сам мускатный орех и его шелуха — настолько высоко ценились в начале XVII века, что голландцы прибегли к «этнической чистке», чтобы приобрести контроль над столь драгоценным товаром. В то время коренные банданезийцы были самой крупной торговой общиной в южной части Островов пряностей. Они единственные владели достаточно большими судами, чтобы напрямую плавать до азиатского материка; во главе банданезийского общества стояли оранг кайя (буквально — «богатые люди»), которые имели торговые отношения в том числе и со столь отдаленными землями, как Китай и Малайя. Голландцы решили положить этому конец, чтобы добиться монополии на торговлю специями и превратить Банда в принадлежащий только им источник мускатных орехов. Они спровоцировали оранг кайя и их подданных на вооруженное столкновение и затем жестоко истребили туземцев. Небольшие флотилии беженцев сумели укрыться на Кай-Бесаре и других островах, расположенных на безопасном расстоянии, но подавляющее большинство аборигенов Банда были расстреляны или схвачены в облавах и повешены. Некоторых торжественно обезглавили японские наемники. Из пятнадцати тысяч коренного банданезийского населения уцелели меньше шестисот человек. После этого голландцы завезли на Банда более сговорчивых людей для работы на плантациях мускатного ореха; они привозили рабов, наемных рабочих, даже каторжников, их доставляли как с других индонезийских островов, так и из более удаленных мест — Бирмы, Индии, Китая и Мозамбика.

Состав почвы и климат на Банда очень благоприятны для выращивания мускатных деревьев, а их размножение большей частью происходит естественным образом — с помощью тех самых «ярких и очень красивых фруктовых голубей», которых обнаружил Уоллес. Эти птицы обладали широко открывающимися клювами, поэтому они могли заглатывать плоды мускатного дерева целиком, при этом сердцевина плода, содержащая в себе ядро, то есть орех, проходила сквозь пищеварительный тракт птицы неповрежденной; таким образом, в птичьем помете сохранялось жизнеспособное зерно, из которого могло вырасти дерево. Обязанностями работников на плантациях была прополка посадок молодых деревьев от сорняков, уход за деревьями кенари, которые обеспечивали плантации жизненно необходимой тенью, а также сбор фруктов. Весьма выгодным обстоятельством был тот факт, что в условиях теплого экваториального климата мускатные деревья плодоносили круглый год. Всего за два столетия колониального правления в крошечном владении на острове Банда Голландия получила от производства специй миллиард гульденов. Прибыль от монопольного производства специй на острове Банда занимала столь значительное место в голландской внешней политике, что Голландия предложила Британии остров Манхэттен в обмен на отказ от притязаний на крошечный — едва лишь три километра длиной и полтора шириной — островок Рун в архипелаге Банда. Что еще более удивительно, на самом Руне мускатные деревья не росли. Голландцы выкорчевали их с целью сосредоточить все мировое производство мускатных орехов и шелухи на остальных островах Банда.

Набережная на острове Банда


Рабство в Голландской Индии существовало вплоть до 1862 года, поэтому Уоллес, вероятно, встречал рабов во время своего посещения Банда в конце 1850-х годов. Однако он ничего не писал об этом и даже, что весьма удивительно для социалиста и последователя Оуэна, с решительным одобрением отзывался о голландской системе монопольного производства отдельных видов сельскохозяйственной продукции, хотя и знал, что его мнение может вызвать бурю негодования в викторианской Англии. Он приводил доводы в пользу государственной монополии, считая, что для колонии это единственный способ остаться жизнеспособной. Метрополии приходится изыскивать огромные средства для покрытия расходов на колонизацию и обустройство новых земель, образование и «воздействие цивилизации» на непокорных местных жителей, и, если государство контролирует доходную монополию, эти расходы могут быть восполнены. Гораздо лучше, убеждал Уоллес, государству самому извлекать выгоду из местной экономики, чем допускать ее переход в руки частного капитала, который выжмет из местного населения все соки, но ничего не даст взамен. Единственным условием, которое предлагал Уоллес, было следующее: монополия должна существовать только на продукцию, не являющуюся жизненно важной для туземцев, то есть на ту, без которой они могут спокойно обойтись. И тут, естественно, мускатный орех представлялся идеальным товаром — это был скорее предмет роскоши, чем насущно необходимый сельскохозяйственный продукт.

В действительности во времена Уоллеса государственная монополия на мускатный орех вовсе таковой не являлась. Повсеместно на Моллукских островах мускатный орех выращивали нелегально, на Маврикии французы разбили целые плантации мускатного ореха, завезенного туда контрабандой с Островов пряностей. Коррупция в официальных надзорных органах на Банда и в Амстердаме распространилась настолько, что соблюдать жесткий контроль за торговлей мускатным орехом стало практически невозможно.

Голландские власти отказались от этой системы в течение того самого десятилетия, когда Уоллес посещал эти края, и передали права на владение посадками мускатного ореха на островах Банда так называемым перкинирам — плантаторам, которые до того управляли посадками по лицензии. Они, в свою очередь, разорялись, не выдержав конкуренции со стороны других производителей. Плантации мускатного ореха пришли в запустение, и архипелаг Банда начал медленно и неотвратимо погружаться в безвестность до тех пор, пока, по иронии судьбы, обнищавших плантаторов не вытеснило новое поколение банданезийских оранг кайя, которые восстановили старинные торговые связи. Спустя двадцать лет после посещения Уоллесом здешних мест самым богатым человеком на островах был купец Бен Салех Баадилла — араб с Явы, который торговал жемчугом и дорогими птичьими перьями. Его склады были заполнены перьями и чучелами райских птиц, изготовленных туземцами с Кай, Ару и Новой Гвинеи, а также перьями и чучелами других ярких экзотических представителей фауны, обитающих в тропических лесах.

В отличие от своих предшественников, которые поставляли птичьи перья для украшения опахал и тюрбанов индийским и малайским правителям, Бен Салех обладал более многочисленной и ненасытной клиентурой. Он поставлял перья и чучела европейским модисткам, которые на пике моды на украшения для дамских шляп покупали около пятидесяти тысяч чучел в год.

29 марта, в половине пятого вечера, «Альфред Уоллес» обогнул невысокие желтые обрывистые берега острова Лонтар и повернул к северному входу прекрасной гавани порта Банда, укромной и очень уютной. Перед нами открылся рейд, на котором стоял на якоре широкий в корпусе, трехмачтовый «Датч Ист-Индиамен», который загружали специями. Тщательно упакованная в коробки из пальмовых листьев, высушенная на солнце мускатная шелуха — один из наиболее чистых и выгодных товаров в истории мировой торговли. Справа находились серые крепостные стены форта Бельгика, одного из нескольких фортов, сооруженных голландцами для защиты гавани. Ниже, вдоль набережной, светились белые фасады двух или трех богатых особняков, некогда резиденций голландского губернатора и богатых перкиниров. За ними виднелись небольшие красные крыши домов обычных горожан, утопающие в зелени палисадников. Не было видно ни фабричных труб, ни современных доков, ни электрических столбов, ни даже офисных зданий, которые так обезобразили облик Доббо. Казалось, что на Банда еще не наступил XX век. Над гаванью с мрачной неизбежностью нависала громадина Огненной горы, подсвеченная сзади заходящим солнцем. Вечерняя тень от горы накрыла город, и здесь и там зажигались кухонные огни — хозяйки приступили к приготовлению вечерней еды. Дым домашних очагов струился над крышами и повисал в воздухе тонким сизоватым слоем. Выглядело так, будто весь городок тлеет и дымится у подножия вулкана.


Прогулка по небольшому местечку с населением всего семь тысяч человек только усилила ощущение безвременья. На узких, довольно чистых улицах Банданейры — так назывался город — мы увидели всего три легковые машины и один пикап. Большинство жителей Банданейры ходили пешком или ездили на велосипедах. Когда они ходили за покупками на небольшой рынок у гавани и поклажа оказывалась слишком тяжелой, к их услугам были велорикши, которые брали умеренную плату. Поскольку транспорт практически отсутствовал, на улицах было тихо. Вдоль улиц выстроились небольшие аккуратные домики с симпатичными верандами. Кое-где еще с колониальных, «мускатных» времен сохранились большие дома с колоннами и прохладными комнатами с высокими потолками. Было заметно, что никто из местных жителей никуда не спешит. Каждый встречный приветливо и дружелюбно нам улыбался. Острова Банда по-прежнему оставались, как писал Уоллес, «весьма приятным местечком».

И это было удивительно — как они сумел сохранить свой если и не первозданный, то достаточно старинный и нетронутый современной цивилизацией облик? Где обветшалые, полуразвалившиеся лачуги, разрушенные водоводы и засоренные сточные канавы, провисающие, оборванные электрические провода, а также ужасающие щитовые ограждения и фанерные хижины, как в городах, подобных Доббо и Туалю? Частично это можно объяснить небольшим размером архипелага Банда и почти полным отсутствием природных ресурсов. Архипелаг недостаточно велик, чтобы привлекать избыточное количество чиновников — что отмечалось почти повсеместно; для управления всей группой островов достаточно одного муниципалитета. На этих островах не появились современные торговые центры, так как численность местного населения явно не оправдывает их постройки. Море вокруг Банда изобилует рыбой, окрестные сады и огороды исправно снабжают фруктами и овощами, поэтому недостатка в продуктах питания местного производства не ощущается. Если нужно сделать какие-либо особенные покупки, жители Банда садятся на ночной паром в Амбон, местный административный центр, и утром совершают обход тамошних магазинов. Чтобы иметь в обороте наличные деньги, власти Банда до сих пор продают около двухсот тон мускатного ореха ежегодно, в последние годы особое значение в качестве дополнительных агрокультур приобрели также орехи кенари — дерева, которым затеняют посадки мускатного ореха, — и тропический миндаль. Отмечу также, что банданезийцы выглядят более спокойными и довольными жизнью, чем их соседи на других островах.

Они превосходно понимают, что на Банда есть иные возможности для бизнеса, столь же прибыльные, как торговля мускатным орехом. Каждый банданезиец, от владельца самого маленького уличного киоска до хозяина кокосовой плантации с удаленного острова, знает, что Банда может стать важным туристическим центром. Туристов привлекают впечатляющие пейзажи, прекрасные пляжи, подводные рифы и очарование старины. В Индонезии, как и во многих развивающихся странах, туризм является самым быстрым способом обогащения. Лишь вопрос времени, как и когда на островах получит развитие туризм, и в значительной степени это зависит от одного из оранг кайя, чей прапрадед встречался с Уоллесом.

Дес Алви — самый известный житель архипелага, самый влиятельный землевладелец, а также выборный предводитель адата, или хранитель традиций. В свои шестьдесят он типичный банданезиец, в котором течет кровь разных народов: его прадеды были арабами и яванцами, а родословную можно проследить вплоть до китайских рабочих, завезенных на Банда в XVII столетии. Прадедом Дес Алви по материнской линии был Саид Баадилла, Король Жемчуга, а члены семьи его отца служили придворными и духовными наставниками султана Тернате. Судьба Дес Алви, который родился и вырос на Банда, тесно переплелась с историей Индонезийской республики. Еще маленьким мальчиком он встретился с двумя предводителями индонезийской национальной революции, Мохаммадом Хатта и Сутаном Шариром, которые впоследствии стали соответственно вице-президентом и премьер-министром страны. Голландцы выслали их в Банданейру, где Сутан Шарир стал приемным отцом Дес Алви. В четырнадцатилетием возрасте, во время японской войны, Дес Алви покинул остров и присоединился к индонезийскому движению сопротивления, он боролся против европейского колониального господства и был ранен в одном из сражений. Благодаря поддержке влиятельных друзей еще по революционной борьбе, он занялся политикой, работал в качестве пресс-атташе в нескольких зарубежных столицах и в конце концов приобрел немалое влияние в Джакарте. Когда Дес Алви после двадцати четырех лет отсутствия вернулся на острова, его потрясли упадок и разруха, которые он здесь увидел: дома, представляющие историческую ценность, разграблены, мебель разбита или украдена, внутреннее убранство уничтожено, а красивые деревья, ровными рядами высаженные вдоль улиц, вырублены на дрова. Гавань пребывала в запустении, портовые сооружения и дороги находились в ужасном состоянии. Хуже всего то, что сами банданезийцы были деморализованы и равнодушны к собственной судьбе.

Город Банданейра и вулкан Гунунг Али


Пользуясь своим влиянием в правительстве, Дес Алви в значительной мере содействовал развитию островов и выведению их из безвестности. Он добывал у властей деньги для общественных служб, для строительства небольшой взлетно-посадочной полосы, для сохранения и реставрации старых колониальных зданий, которые использовались в качестве школ или приспосабливались под офисы местных властей, вместо того чтобы строить новые здания. Он организовал восстановление форта Бельгика и учредил фонд культуры. Будущее Банда он видел в превращении всей группы островов в высококлассный курорт; он построил два отеля и переоборудовал старинный семейный особняк под гостиницу для тех гостей, которым не досталось места в этих отелях. Поэтому тот факт, что его — наполовину в шутку, наполовину всерьез — называют «Королем Банда», не вызывает особого удивления.


Конечно, среди жителей Банда находились и противники его автократических манер и предпринимательского подхода. Они негодовали по поводу попыток установить контроль над развитием туризма на островах, недовольство вызывало владение лучшими участками земли, особое отношение к постояльцам в его отелях и монополия на туристическую инфраструктуру. Однако, как бы там ни было, именно благодаря Дес Алви острова Банда не подверглись такому загрязнению, как другие части Моллукского архипелага. Он сыграл ведущую роль в формировании понимания у местных жителей коммерческих возможностей использования туристической привлекательности островов Банда. Он преуспел в этой деятельности, и его связи во властных структурах в Джакарте были не единственным фактором, способствовавшим этому: Дес Алви принадлежит к орлима — совету пяти самых влиятельных граждан, который традиционно правил на островах Банда. Это обусловливало уважение к нему со стороны местных жителей и давало возможность в известной степени быть хозяином положения и воздействовать на ход событий. Положение Дес Алви на островах Банда в чем-то сродни авторитету, которым обладает на Кай-Бесаре раджа Маура Охоивут, который смог защитить традиционные способы рыбной ловли и охоты и способствовал охране лесных ресурсов. Нынешние оранг кайя на Банда также не допускают чрезмерной и разрушительной эксплуатации островных ресурсов, хотя явно видят будущее островов в развитии туристского потенциала, а не в сохранении традиционного сельского уклада жизни.

Чтобы оценить, насколько благотворно сказалось влияние Дес Алви на состоянии дел на островах Банда, и увидеть, насколько иначе все могло сложиться, достаточно лишь посетить город Амбон, до которого менее одного дня плавания. Несмотря на то что Амбон в несколько раз крупнее Банда, он удостоился положительных отзывов от Уоллеса, который бывал здесь в шестидесятых годах XIX столетия и нашел город опрятным, ухоженным и прелестным местечком. Голландцы выбрали Амбон в качестве будущей столицы южной части Моллукских островов и строили его методично и по строгому плану. Центр города разбит на кварталы с перпендикулярно пересекающимися улицами, и регулярная планировка нарушается лишь на окраинах, где за живыми изгородями из цветущих кустарников, в тени фруктовых деревьев и пальм, некогда ютились скромные хижины местных жителей. Уоллес отметил, что «мало найдется мест, более привлекательных для утренних или вечерних прогулок, чем эти песчаные дорожки и тенистые аллеи в пригородах старинного Амбона». Самых восторженных эпитетов удостоилась огромная природная гавань Амбона:

«Чистота и прозрачность здешних вод подарили одно из самых изумительных и прекрасных зрелищ, которому мне когда-либо доводилось быть свидетелем. Дно полностью спрятано под причудливым покровом из кораллов, губок, актиний и других морских обитателей потрясающих размеров, разнообразных форм и ярчайших цветов. Глубина залива достигала от двадцати до пятидесяти футов, дно очень неровное — подводные скалы, расселины, небольшие холмы и долины; столь разнообразный рельеф предоставлял морской живности широкие возможности для существования. Среди водорослей и кораллов сновали стаи голубых, красных и желтых рыб, разукрашенных самыми немыслимыми сочетаниями полос, пятен и каемок; вдоль поверхности невесомо и грациозно перемещались большие, прозрачные, с розовым или оранжевым оттенком медузы. Можно часами наблюдать за этим великолепием, и никакие описания не в состоянии передать исключительную красоту и занимательность этой картины. Это тот редкий случай, когда живая действительность превосходит по своему эмоциональному воздействию самые красочные описания всех чудес коралловых морей, которые мне когда-либо доводилось читать. Вполне возможно, что нигде в мире нет места столь же обильного морской живностью, кораллами, раковинами и рыбой, как бухта Амбона».

Когда мы, после пребывания на Банда, привели «Альфреда Уоллеса» в Амбон, мы не стали заходить в глубь залива и остались с внешней стороны, в десяти километрах от современного города, однако даже здесь мы столкнулись с огромным количеством пластиковых пакетов, старых бутылок и разнообразного мусора, отвратительной желтой полосой ползущего вместе с приливом по оголенному дну бухты. Одного взгляда на качающуюся на поверхности воды массу мусора было достаточно, чтобы мы отказались от дальнейшего продвижения в сторону города. Прямо по курсу мы увидели дохлую кошку, сразу же за нею плавало нечто, напоминающее козьи кишки, а чуть поодаль — разлагающийся труп крысы, настолько раздувшийся, что он плавал на поверхности воды, будто в спасательном жилете, выставив все четыре лапки к небу. Мы продрались сквозь месиво ближе к берегу и нашли достаточно мелкое место, где можно было бросить якорь. Здесь Буди вызвался добровольцем — требовалось осмотреть кормовую часть лодки и при необходимости произвести несложный ремонт. Он провел в воде около двадцати минут, и к тому моменту, когда вскарабкался обратно на борт, все его тело было покрыто легкой сыпью.

В чем причина такого загрязнения амбонской бухты, стало понятно, когда мы добрались на муниципальном автобусе до центра города. Через Амбон протекают три или четыре ручья, впадающие в залив, и все они служили для местного населения основными резервуарами сброса нечистот: горожане просто выбрасывают в них все отходы, а муниципальные коммунальные службы, ответственные за сбор и вывоз мусора, сваливают отбросы в непосредственной близости от этих ручьев. Слой мусора, достаточно толстый, чтобы по нему можно было идти, не проваливаясь, покрывает водную поверхность на довольно значительной площади. Городской мусор, смываемый потоками воды во время ежедневных грозовых ливней, мерзкой, вонючей массой вливается в залив. Здесь он перемещается вверх и вниз вместе с приливом, попутно насыщаясь мазутом и нечистотами, которые выливают прямо в воду стоящие в бухте суда — многие из них сами выглядели как ждущий утилизации металлический хлам. Корейские траулеры были настолько ржавыми и плавание на них было связано с таким риском, что, по слухам, экипажи составляли в основном заключенные, отбывающие наказание. Великолепные кораллы, описанные Уоллесом, давно исчезли. Те из них, которые находились вблизи Амбона, были взорваны динамитом и извлечены на поверхность для использования в строительстве, когда город отстраивался после Второй мировой войны. Уцелевшие кораллы впоследствии погибли в мутной коричневой воде залива. Изменения, которые произошли в Амбоне со времен Уоллеса, характерны для всех растущих городов Индонезии. То, что когда-то было приятным и уютным местечком, центром округи, превратилось в перенаселенный город, куда прибывают все новые и новые толпы нищих мигрантов из окрестных деревень и с удаленных островов. Они съезжаются сюда в поисках работы и новых возможностей, и Амбон просто не смог справиться с таким наплывом. Город со всех сторон оброс бедными и неблагоустроенными пригородами, а коммунальное хозяйство в центре не выдержало огромной нагрузки и разрушилось.

То лирическое описание, которое Уоллес посвятил амбонской гавани, даже если принять во внимание возможное — и вполне естественное! — для восхищенного человека преувеличение, все еще можно отнести к гавани в Банда, где мы провели целую неделю. Тамошние воды до сих пор столь чисты, что мы наблюдали подводную жизнь на десятиметровой глубине, у самого подножия коралловых рифов: ярко-голубые облачка крошечных рыбок, плавно проплывающих среди кораллов; видели стайки морских ангелов (скалярий) — рыб с пурпурными и желтыми полосами, обгладывающих водоросли и губки. Однажды поутру мимо нас медленно проплыла скорпена, ее плавники с длинными ядовитыми иглами мягко и волнообразно колыхались, будто ее несло невидимым легким течением. Здесь к нам смогла присоединиться Джулия после завершения своего контракта на Борнео, где она участвовала в проекте по охране лесов. Наконец-то в нашей команде появился долгожданный переводчик. Однако, к нашему большому сожалению, первым заданием, которое ей пришлось выполнить, было объяснение Бобби, что ему необходимо уехать домой. С самого начала нашего путешествия мы обратили внимание, что Бобби страдает приступами апатии. Он жаловался на боли в спине, и временами ему было трудно сконцентрироваться. К моменту нашего прибытия на Банда приступы стали такими частыми, что я попросил Джо, нашего доктора, тщательно осмотреть Бобби. Джо произвел осмотр на палубе «Альфреда Уоллеса» и сомнений в поставленном диагнозе у него не возникло: Бобби был болен возвратной малярией. Джулия объяснила, что, как только мы доставим его в Амбон, Бобби придется сойти на берег и вернуться в Кай, чтобы серьезно заняться лечением. Бедный Бобби был безутешен.

Это обратная, темная сторона тропического рая — высоких пальм, вечнозеленых лесов и песчаных пляжей, мимо которых мы проплывали, и где Уоллес на протяжении шести лет стойко и мужественно проводил свои исследования. Во время нашего путешествия по Островам пряностей мы все переболели простудой и слабо выраженной лихорадкой, несмотря на современные лекарства и на собственного судового врача в лице Джо. На Банда меня укусило в ногу какое-то мелкое насекомое, на месте укуса возникло заражение — через шесть часов нога опухла так, будто я был укушен каким-нибудь ядовитым насекомым. У меня кружилась голова, и я чувствовал себя плохо, словно при сильном гриппе; поэтому меня срочно напичкали антибиотиками. Лицо Леонарда во время плавания усыпали прыщи, а Джо страдал от сыпи по всему телу. Даже Яниса, с его железным здоровьем и крепким телосложением, можно было иногда увидеть страдающим от сильной боли: он забирался под обрывки парусины и лежал скрючившись, дрожа и постанывая, с грустным и отсутствующим взглядом. Однако самой уязвимой оказалась Джулия. За те двенадцать месяцев, в течение которых принимала участие в проекте, она переболела брюшным тифом и дважды — лихорадкой денге.

Тем не менее это не идет ни в какое сравнение с тем, что довелось пережить Уоллесу. В Доббо он жестоко пострадал от москитов: они так сильно искусали ему ноги, что в местах укусов образовались язвы — настолько болезненные и кровоточащие, что в итоге Уоллес был не в состоянии ни стоять, ни ходить и с большим трудом доползал до реки, чтобы помыться. Тремя годами позже то же самое произошло с ним на острове Серам, где он был искусан полчищами клещей, которыми славились серамские леса, и с невероятными усилиями вернулся в Амбон, где снял дом, чтобы отлежаться и поправить здоровье. Однако вскоре он стал страдать от множества гнойников, покрывших его глаза, щеки, подмышки, локти, спину, бедра, колени и лодыжки. Он не мог ни сидеть, ни ходить, и стоило громадных трудов найти позу, в которой можно было бы лежать, не испытывая при этом сильной боли. Новые нарывы возникали сразу же после того, как заживали старые, и прошло немало времени, прежде чем Уоллес выздоровел с помощью морских ванн и усиленного питания.

Глава 7. Зона саго

Уоллес нашел остров Амбон и весь этот регион — как и архипелаг Банда — не самым интересным местом для орнитолога и энтомолога, причем по той же самой причине: активное развитие хозяйственной деятельности оставляло мало места дикой природе. Тем большее удивление вызвала у него встреча с крупным питоном, которого он обнаружил, когда исследовал северный берег залива в поисках насекомых. Он услышал какой-то шорох на крытой пальмовыми листьями крыше маленького домика, в котором жил, но не придал этому значения и отправился спать, как обычно. На следующий день он, почувствовав себя уставшим, прилег на кровать отдохнуть и почитать книгу. Бросив взгляд на стропила, он заметил предмет странных очертаний, который принял сначала за черепаховый панцирь, кем-то заброшенный на крышу. Но, вглядевшись пристальнее, понял, что это — огромный черно-желтый питон, свернувшийся в плотный узел и наблюдающий за ним; тут он осознал, что всю предыдущую ночь провел на расстоянии метра от огромной змеи. Он позвал на помощь своих малайских помощников, но те слишком перепугались, чтобы что-то предпринять.

В конце концов нашли человека родом с острова Буру, известного обилием змей, и проблема была решена. Островитянин изготовил крепкий аркан из ротанговой веревки и, подталкивая змею палкой, чтобы та зашевелилась, накинул аркан ей на голову и стащил вниз со стропил. Поднялся сильный переполох, так как заарканенный питон метался по комнатке, переворачивая стулья и прочую мебель. Наконец человек с Буру ухитрился схватить питона за хвост и бросился вон, таща его за собой. Он хотел разбить голову питона о дерево, но промахнулся. Питон уполз и спрятался под поваленным деревом. «Его снова вытащили, — писал Уоллес, — и снова человек с острова Буру схватил его за хвост и, быстро разбежавшись, с размаху ударил головой о дерево; после этого оглушенного питона добили топором. Он был около 12 футов в длину, очень толстый и опасный — он мог бы с легкостью проглотить собаку или ребенка».

Мы повторили путь Уоллеса от островов Банда до острова Амбон в конце первой недели апреля. Я зашел в городе в лавку, чтобы купить канат для нашего судна, и неожиданно наткнулся на торговцев райскими птицами, хотя торговать ими было строжайше запрещено законом. Раньше магазин был корабельным складом. Со стропил свисали старинные навигационные парафиновые фонари, у стен стояли рулевые колеса и медные сигнальные горны. Все покрывал толстый слой пыли, а основной оборот лавки обеспечивали современные инструменты и металлические изделия. В самом дальнем углу лавки я обнаружил настоящее сокровище — несколько мотков первоклассной веревки из натуральной манильской пеньки. Это редкость в регионе, где рыбаки используют обычную светло-голубую полипропиленовую веревку, поэтому я заказал 50 фатомов манильской пеньки и ждал, пока продавцы тщательно ее отмеряли, растягивая между отметинами, вырезанными на стертых деревянных половицах. Улучив минутку, ко мне подошел сын китайца — владельца лавки, и поинтересовался, откуда я приехал, что делаю и зачем мне именно такая веревка. Когда он услышал, что я приплыл с островов Ару на прау, собираюсь дальше на Ириан Джайю и интересуюсь природой этих мест, то спросил, не хочу ли я взглянуть на шкурку сендраваси — одной из райских птиц. У него дома есть три шкурки, он купил их в прошлом году у местного охотника, который сам принес товар к нему в магазин.

«Откуда охотник мог привезти эти шкурки», — спросил я. Он ответил: «С островов Ару». Все знают, что этот вид райских птиц обитает только на Ару. Если нужны другие шкурки, например красных райских птиц, их надо искать у торговцев с Ириан Джайи, где водится этот вид. В этот вечер у себя дома он показал мне одну из имевшихся у него шкурок. Это была большая райская птица во всем великолепии своего брачного наряда — с зеленой шейкой и каскадом золотых перьев на хвосте. Несомненно, она стала жертвой браконьерства на островах Ару. Молодой китаец держал ее у себя как диковинку, но не считал большой ценностью. Он сказал, что, насколько ему известно, в Амбоне есть как минимум одна райская птица, которую содержат дома как комнатную.

Этот случай напомнил мне о слухах, которые доходили до меня ранее. Кто-то рассказывал, как летел на военном самолете из Доббо. Поднявшись в салон, он обнаружил, что весь задний отсек забит клетками с райскими птицами, которых контрабандой вывозили с Ару на продажу, нарушая закон. В домах высокопоставленных чиновников — тех самых, что предположительно должны были обеспечивать защиту редких видов, — я видел в декоративных клетках чучела райских птиц с расправленным брачным оперением. Чучела выглядели довольно свежими. Что бы ни гласил закон, а райская птица — живая или мертвая — остается в Индонезии престижным сувениром и повышает статус своего владельца. По названиям райских птиц именовались улицы, самый большой залив на севере Ириан Джайи также назван в честь райской птицы; райская птица изображена на индонезийских банкнотах, и она же украшает нарукавную нашивку форменной одежды полицейских на Амбоне.


Пара райских птиц — самец и самочка — один из самых дорогих и противозаконных контрабандных товаров. Но множество других видов птиц также являются объектом торговли, и здесь работает то же правило — чем красивее птица и чем реже она встречается, тем больше ценится. Птицы, пойманные в силки на дальних островах, оказываются в клетках профессиональных торговцев птицами в таких городах, как Амбон на юге и Тернате на севере Моллукского архипелага, Соронг на Ириан Джайя.

Оттуда их на кораблях доставляют на рынки Сурабайи и Джакарты. В основном идет торговля обычными, широко распространенными видами — маленькими яркими попугаями, и это совершенно легально. Многие индонезийцы держат дома попугаев и лори. Но, помимо этого, на рынке можно увидеть и запрещенные для торговли виды — черных какаду и чешуйчатых красных лори. Для их перевозки, как нам рассказали, на некоторых больших паромах на пассажирских палубах устраиваются специальные скрытые отсеки. В пути умирает и заболевает так много птиц, что оптовые торговцы платят за товар обычно через через месяц после его получения — за тех птиц, которые остаются к этому времени живы. Поэтому, несмотря на расходы, все чаще клетки с птицами отправляются с островов на самолетах, в сопровождении поддельных документов.

Буди и Джулия договорились о встрече с представительством министерства образования на Амбоне. Одной из задач экспедиции было предложить местным школам, расположенным по пути нашего следования, особенно в наиболее отдаленных и диких уголках, беседы с учениками по охране окружающей среды и учебные материалы. Для этой программы Джулия приготовила буклет, основанный на реальной истории Альфреда Уоллеса, а Буди нарисовал иллюстрации. В течение следующих двух недель они собирались посетить несколько школ на Амбоне и расположенном неподалеку острове Серам, в то время как остальная часть команды отправилась на прау западнее, на архипелаг Горонг, где Уоллес купил себе местную лодку. Позже мы воссоединились на северном побережье Серама и отправились вместе на Ириан Джайю — обиталище красных райских птиц.

Когда Уоллес направлялся на острова Горонг из Амбона, он стремился проплыть мимо Серама как можно быстрее. Гребцы на его лодке — местные жители — непрерывно распевали песни и били в тамтам, что доставляло Уоллесу немало мучений. Мы также не планировали задерживаться на этом острове. Хотя Серам очень живописен и достаточно свободен от воздействия цивилизации, он расположен настолько близко к Амбону, что сюда постоянно наведываются экспедиции со всего мира. Кроме того, Уоллес почти ничего не писал о Сераме, и нам не с чем было сравнить нынешнее состояние острова.

Плавание вдоль длинного южного берега Серама заняло у нас целых два дня, в течение которых мы благоразумно держались подальше от берега, пока не достигли хорошо заметной горы на восточной оконечности острова.

Коническая, со столообразной вершиной, эта гора возвышается за куполами полудюжины мечетей, каждая из которых является центром небольшой деревеньки. Во времена Уоллеса сюда сходились местные торговые суда, так как эта часть Моллукского архипелага является естественным перекрестком нескольких морских дорог. Уоллес особенно отметил один островок, уставленный домиками на сваях так густо, что его можно было бы назвать индонезийской Венецией. Мы нашли этот островок, но обнаружили, что он практически обезлюдел: несколько кокосовых рощ и горстка домиков — вот и все, что осталось от процветающей торговой деревни. Очевидно, восточный Серам и маленькие островки вокруг давно пережили свои лучшие дни.

Изгнание непрошеного гостя (из книги «Малайский архипелаг»)


Когда впереди показались три острова архипелага Горонг, ветер начал свежеть. Став более осторожным после сложного перехода между архипелагами Ару и Банда, я принялся искать место, где можно было бы переждать шторм, который обещал стать слишком серьезным для нашего легкого суденышка. Но на карте не было отмечено ни одной пристани, а острова в длину составляли не более семи-восьми километров и не могли служить надежным прикрытием. Вскоре ветер принял решение за меня, изменив направление и задув еще сильнее; это вынудило нас направиться в пролив между первыми двумя островами и искать укрытия за третьим из них.

«Альфред Уоллес», накренившись так, что планширь с подветренной стороны почти касался воды, начал разгоняться. Когда мы приблизились к проливу между островами, то увидели, как с обеих сторон под водой вздымаются бирюзовые коралловые заросли — чарующие, но смертельно опасные. Темно-синяя полоска воды, довольно узкая, представляла собой единственный проход через рифы — на него указывала кривая ветка, торчащая из воды. «Альфред Уоллес» летел, рассекая волны, мы все стояли на палубе, высматривая местечко, где можно было проскочить, а Янис, держась за мачту, пытался указать направление. Но проход невозможно было определить однозначно, и Янис показывал то в одну сторону, то в другую. Потом он в замешательстве снял кепку и принялся задумчиво чесать голову.

Имея шестинедельный опыт выруливания между коралловых рифов, я решил, что можно рискнуть и двинуться к наиболее вероятной цели, даже если Янис не может помочь. И вот мы помчались на всех парусах. Пролив здесь был таким узким, что мы не могли не только повернуть назад, но даже просто остановиться, потому что тогда ветер выбросил бы нас на рифы. Мы были на самой середине пути между островами, когда начался отлив. Сразу же картина резко изменилась. Там, где раньше виднелись лишь небольшие волны, встала стена крутых бурунов, словно бы движущихся нам навстречу, но на самом деле поднимающихся и опадающих на одном месте. Ветер, противоборствуя отливному течению, создавал сумятицу волн, движущихся в противоположных направлениях. Наша прау беспорядочно металась то влево, то вправо, выискивая дорогу меж рифами и попадая в водовороты. Короткие крутые волны плясали вокруг, барабаня по корпусу лодки, которая дергалась из стороны в сторону и вздрагивала, как поезд на стрелке. Это дерганье было достаточно сильным, чтобы долбленое каноэ, привязанное к крыше каюты, разболталось в своих веревках. Джо и Леонард закрепили каноэ дополнительными веревками.

«Альфред Уоллес», перепрыгивая с волны на волну, несся по бушующему морю, демонстрируя мощь и скорость, присущую судну, выстроенному мастерами с острова Кай. Откуда-то из глубины трюма доносились глухие удары, когда невидимые под водой ветки кораллов ударялись о корпус, но наше судно бесстрашно скользило вперед по бушующим волнам.

Поняв, что «Альфред Уоллес» не боится бурной воды, я испытал такое облегчение, что даже забыл сбавить скорость, когда мы подходили к берегу. Мы мчались сквозь буруны, приближаясь к берегу с такой скоростью, что могли бы врезаться в него, если бы Леонард не предложил мягко: «Может, стоит спустить хотя бы один парус?» Поразившись, как не догадался сделать этого раньше, я отдал команду, и Леонард с Джо спустили парус в два раза быстрее, чем обычно. Если сравнить нашу лодку с автомобилем, можно сказать, что она затормозила у самого берега, визжа тормозами и распространяя запах горелой резины. Янис бросил за борт основной якорь, и мы резко остановились на глазах у местных жителей, которые с явным одобрением наблюдали за лихими маневрами.

Когда после головокружительного полета под штормовым ветром, под хлопанье парусов, и резкого швыряния по волнам вы останавливаетесь и бросаете якорь в безопасной бухте, в первый момент вы не совсем понимаете, из-за чего, собственно, была вся суета. Ветер в бухте обычно намного слабее, чем в открытом море. Пришвартовавшись у небольшой безымянной деревушки на Пулау Горонг, мы испытали именно это ощущение. Через полчаса погода настолько наладилась, что с берега к нам выдвинулась стайка долбленых каноэ. Лодочки были совсем маленькими — некоторые чуть более метра в длину. Но они были сделаны очень изящно; корпус настолько тонкий и легкий, что лодку мог нести один человек. Большинство гостей оказалось детьми, и вскоре мы были окружены небольшой компанией юных обнаженных туземцев, которые визжали, кричали, махали руками и дурачились, резво подпрыгивая на волнах в своих игрушечных лодчонках. Некоторые подплывали к нашему судну, и, причалив с легким стуком, взбирались на палубу, так что в любой момент как минимум полдюжины голых мокрых сорванцов прыгали вокруг нас, без всякого смущения наблюдая невиданное зрелище — иностранцев, которые готовили на походной плите ужин; они оставались с нами до вечера, пока мы наконец не отправились спать.

В два часа ночи нас разбудил резкий скрежет рулевого пера по коралловому рифу. Вода уходила с отливом, и «Альфред Уоллес» вот-вот рисковал оказаться расколотым о рифы.

Мы спешно выскочили на палубу и начали отталкивать суденышко от рифов бамбуковыми палками, пока с помощью самодельного лота — головки молотка, к которой была привязана длинная бечевка, — не выяснили, что находимся на безопасной глубине. После того как большая часть команды вернулась ко сну, я оставался на палубе еще полчаса, чтобы проверить, хорошо ли держится якорь. Ночь выдалась теплая и звездная, а в соседней деревне, как ни странно, должно быть, имелось электричество, потому что на фоне темного неба ярко выделялась небольшая подсвеченная мечеть. Вокруг нашей лодки мириадами фосфоресцирующих огоньков мерцал планктон, иногда образуя светящиеся кольца или спирали, иногда рассыпаясь случайными пятнами и разноцветными, желтыми и зелеными, полосами, приблизительно двухметровой длины. Они струились и извивались под водой так, что я мог бы поклясться: мы окружены желтыми морскими змеями. Иллюзия была настолько полной, что несколько раз я включал мощный фонарик и направлял луч на эти таинственно колышущиеся формы, но на поверхности не обнаруживалось ничего живого. Луч фонарика, проходя сквозь прозрачную воду, пробегал по верхушкам коралловых рифов; игра света и тени порождала странный оптический эффект — казалось, кораллы пульсируют, то раздуваясь, то сжимаясь, повинуясь ритму таинственного сердцебиения моря.

Днем стало видно, что под нами — огромное коралловое царство. Под днищем в воде мерцали кораллы всевозможных форм и расцветок: одни выглядели как зонтики диаметром до полутора метров, другие — как оленьи рога; были здесь так называемые «мозговые кораллы»; узорчатые кораллы, напоминающие тончайшее кружево; кораллы в виде гигантских булочек, кораллы в виде побегов лаванды… В основном они были бледно-желтые и серые, но встречались также розовато-лиловые и фиолетовые. Некоторые кораллы выглядели как букеты цветов — темно-синие с вкраплениями желтого и белого. Впечатление цветущих под водой растений усиливал один вид с характерными отростками, напоминающими распускающиеся листья. Другие кораллы по форме напоминали папоротник, а многие выглядели точь-в-точь как шампиньоны — коричневые по центру, с белой каемкой. В этих подводных зарослях мелькали рифовые рыбки, желто-фиолетовые или серебристые с желтой полоской. Под ними на дне угадывались очертания темно-лиловых морских звезд и больших раковин каури той же желто-коричневой расцветки, но гораздо большего размера.

Безымянная деревенька, раскинувшаяся на берегу, просыпалась, чтобы провести еще один день по раз и навсегда заведенному порядку в неизменном ритме экваториального года. О наступлении утра жителей извещал крик лори и длиннохвостых попугаев, которые порхали и пронзительно перекрикивались в рассветных сумерках, в зарослях высоких деревьев позади деревни. Около половины восьмого утра птицы начинали собираться в стаи по 20–30 особей. Они поднимались над деревней и, перекрикиваясь, отправлялись через пролив на соседний остров, где располагались их кормовые угодья. Уоллес называл этот остров Монавоко. Сама деревня представляли собой ряд почерневших от непогоды хижин, тянущихся вдоль пляжа, в основном крытых пальмовыми листьями; только несколько домов были покрыты ржавой гофрированной жестью. В центре возвышалась мечеть, неподалеку от небольшого утеса пристроилось более новое здание школы, также с крышей из гофрированного металла. Было воскресное утро, и у флагштока собрались несколько ребятишек в белых рубашках и красных брючках и юбочках. Их отцы, дядья и деды часом раньше отправились на рыбалку, пользуясь хорошей погодой, — пока не начал задувать бриз, море лежало неподвижно.

Рыбаки выходили в море поодиночке на небольших долбленых каноэ и, удалившись примерно на пятьсот метров от берега, останавливались каждый на своем излюбленном месте, где платформа, образованная коралловыми рифами, резко обрывалась и подводная скала отвесно уходила в черную глубину на триста с лишним метров. Это место особенно богато рыбой, и рыбаки дрейфовали в своих маленьких каноэ, подгоняемых ветром и течением. Затерянные среди бесконечной череды волн, они то вытаскивали, то вновь опускали в воду леску с пятью-шестью крючками. Если повезет, через три-четыре часа можно возвращаться домой с добычей — дюжиной рыбин по 15 сантиметров длиной.

Пройдя вдоль берега восемь километров, мы подошли к Каталоко, где останавливался паром, курсирующий между островами. Общий стиль этого невзрачного городишки хорошо демонстрировал расшатанный паромный причал. Толстые деревянные сваи кренились во все стороны, как редкие зубы во рту у старика, а широкие доски настила местами прогнили и разъехались. На каждом шагу мы рисковали свалиться с пятиметровой высоты в прибрежную грязь. У начала пирса стоял пустой сарай, который совмещал функции склада и конторы начальника порта. Когда я вошел внутрь, начальник сидел за пустым столом в боковой комнате и, похоже, очень обрадовался нашему появлению. Мне подумалось, что в Каталоко вряд ли когда-нибудь заходили суда издалека, и начальник был рад случаю поболтать. Когда я спросил, не нужно ли ему посмотреть документы на наше судно, он великодушно отмахнулся. Это было для меня немалым облегчением, поскольку «Альфред Уоллес» так и не получил формальной регистрации — это не удалось сделать даже в Варбале, и у меня на самом деле не было никаких документов.

Когда Уоллес прибыл на архипелаг Горонг в апреле 1860 года после почти трех лет скитаний по Моллукскому архипелагу, его исследования на Островах пряностей подходили к концу. Он собирался посетить остров Кай во второй раз в менее напряженном режиме, а по пути туда оказался в Горонге. Старейшина деревни выделил ему небольшую, очень низко сидящую в воде лодку. Несколько туземцев неохотно согласились выполнять обязанности матросов. Вскоре после того как был взят курс на архипелаг Кай, лодка оказалась во власти мощных течений, швырявших ее в то в одну, то в другую сторону. Уоллес испытал очень тяжелый приступ морской болезни и принял мудрое решение повернуть назад вместо того, чтобы причаливать к берегам Новой Гвинеи, где все рисковали погибнуть от рук кровожадных островитян.

Отказавшись от планов попасть на архипелаг Кай, Уоллес решил приобрести в Горонге какую-нибудь недорогую прау, оборудовать ее для своих исследовательских целей и нанять себе команду. Таким образом, по его мнению, он мог бы лучше организовывать свои перемещения.

Он нашел подходящую прау на острове Монавоко, купил ее за девять фунтов стерлингов и нанял команду, чтобы перегнать лодку через пролив в Горонг, где он договорился о выполнении работ по переделке с артелью строителей с архипелага Кай, которая странствовала по островам в поисках заработков. Они произвели капитальный ремонт лодки и поставили новые шпангоуты, а внутреннюю отделку Уоллес решил выполнить самостоятельно. Теперь ему пригодились знания, приобретенные в трудные годы юности, когда он подрабатывал плотником в Лондоне. Островитяне были поражены, увидев, что белый человек занимается физическим трудом и может работать руками. «К счастью, у меня были собственные столярные инструменты, в том числе маленькая пила и несколько стамесок, — писал Уоллес, — и теперь они мне очень пригодились для выпиливания и прилаживания досок из тяжелой и плотной местной древесины, для ремонта пола и изготовления подпорок для трехгранной мачты. Изготовленные по лучшим английским стандартам, инструменты сослужили мне хорошую службу, без них я не смог бы доделать лодку так хорошо и быстро… А вот буравы оказались слишком маленькими, и нам пришлось просверливать все отверстия с помощью раскаленных гвоздей». В этом весь Уоллес: практичный, умелый и энергичный, готовый закатать рукава и взяться за дело, не беспокоясь о том, что о нем подумают местные жители — лишь бы выполнить работу быстро и хорошо.

Пять островитян с Горонга, которых Уоллес нанял в качестве подмастерьев для выполнения простых ремонтных работ и которые, как предполагалось, впоследствии будут выполнять обязанности матросов, решили, что если белый человек настолько ненормальный, что работает сам, притом с бешеной скоростью, они вполне могут отдохнуть. «Они всячески отлынивали от работы, придумывая любое поводы: „У моего дяди возникли затруднения и ему нужна моя помощь; а у меня заболела жена и не отпустила меня на работу; а я подхватил лихорадку, болит голова и спина; а я задолжал денег, и мой кредитор не дает мне ступить и шагу“. Все они получили аванс за месяц вперед; и, хотя сумма была не особенно велика, нужно было, чтобы они вернули долг — иначе я не смог бы заставить работать никого из местных. Поэтому я обратился к местному констеблю, который отправил двух моих горе-работников на денек за решетку, после чего они вернули три четверти долга. Заболевший также заплатил, а предполагавшийся рулевой нашел себе на замену человека, который обещал выплатить долг, получив остаток жалованья».

Уоллес в то время находился в той части Островов пряностей, которую можно назвать «зоной саго»: основным кормильцем островитян здесь была саговая пальма. Болотистые низины восточного Серама и соседних островов особенно благоприятны для этого вида пальм. Как верный ученик Роберта Оуэна, Уоллес считал, что окружающая среда и внешние условия оказывают определяющее влияние на развитие человека. Он заключил, что местные жители столь малого достигали в жизни потому, что им на самом деле не нужно было работать. Островитянин мот прокормить себя и свою семью, затрачивая минимальные усилия, так как саговая пальма обеспечивала достаточное пропитание. Уоллес решил проверить свою гипотезу. Проделав простые вычисления, он обнаружил, что из одной пальмы среднего размера получается 30 мешков саговой муки по 30 фунтов; а из одного мешка можно выпечь 60 саговых лепешек. Пяти таких лепешек достаточно для одного человека на день; необработанная саговая мука хранится очень хорошо, так что, сделав заготовки муки, можно не беспокоиться об их сохранности многие месяцы.

Уоллес описывал, как саговые пальмы рубили, вырезали сердцевину и перемалывали в муку; по его подсчетам, за десять дней работы человек мог обеспечить себя дешевым пропитанием на целый год. «Влияние такой дешевизны продуктов питания, очевидно, является негативным, так как обитатели зоны саго живут гораздо беднее, чем в местах, где возделывается рис. Многие здешние жители не употребляют в пищу ни овощей, ни фруктов, а живут исключительно на саговых лепешках, и лишь иногда им перепадает немного рыбы. Не имея особых дел дома, они занимаются мелкой торговлей или отправляются наловлю рыбы к соседним островам; что же касается уровня жизни, он гораздо ниже, чем у обитателей внутренних областей Борнео или у многих более отсталых племен архипелага».

Ныне, спустя более сотни лет с тех пор, когда Уоллес записывал свои наблюдения, саговая пальма по-прежнему является главной кормилицей жителей Горонга. Стопки мешков с саговой мукой лежат в каждом из мелких магазинчиков Каталоко. Эти мешки по форме напоминают небольшие барабаны, завернутые в зеленые пальмовые листья. Можно купить также и готовые лепешки, сложенные в пачки по десять штук и аккуратно перевязанные бечевкой. В таком виде они очень похожи на маленькие светло-коричневые кафельные плитки. Мы спросили, откуда поставляются мешки с саговой мукой, — оказалось, с лежащего напротив острова Пасанг, где до сих пор растут саговые пальмы.

Подход к Пасангу оказался не так прост, как можно было подумать с первого взгляда. Издали казалось, что коралловый риф, как обычно, окружает широкую и довольно глубокую лагуну; достаточно пересечь линию рифов, и мы окажемся в безопасности. По крайней мере, так все выглядело издалека, поскольку вода в лагуне казалась гораздо темнее, чем снаружи. На самом деле, зайдя внутрь, мы поняли, что вода здесь выглядит более темной не из-за глубины, а из-за того, что дно покрыто коричневыми водорослями. Лагуна была очень мелкой — не более 50 сантиметров в глубину — и изобиловала камнями. Обычное судно сразу же застряло бы, но осадка «Альфреда Уоллеса» была крайне мала, и мы смогли пройти по мелководью километр с лишним, пока не бросили якорь напротив главной деревни острова. Отсюда под руководством местного гида мы отправились в саговые болота.

Мы думали, что саговые пальмы растут естественным образом, но на самом деле местные жители высаживают побеги пальм в стоячую болотную воду.

В течение 12–15 лет пальма растет, пока ствол не становится достаточно толстым — приблизительно метр в диаметре. Затем дерево зацветает, и его можно заготавливать. Владелец срубает дерево, снимает кору и вырубает белую мягкую сердцевину. Мы видели, как происходит заготовка саговых пальм: рубщик забрался внутрь лежащего на земле ствола, как в большое долбленое каноэ. Перед ним находилась мягкая сердцевина, куски которой он выковыривал с помощью приспособления, имевшего длинную деревянную рукоятку с коротким металлическим лезвием на конце, повернутым под прямым углом. С каждым ударом лезвия от ствола отскакивал кусочек мякоти и падал к ногам рубщика. Казалось, что вот-вот дело закончится травмой — так близко к своим ногам орудовал рубщик; было не совсем понятно, как ему удается сохранить невредимыми все пальцы на ногах. Иногда он отпихивал растущую кучу кусочков мякоти, а когда уставал от однообразных движений, то вылезал из своей норы, складывал нарубленные кусочки в пластиковый пакет и нес его по хлюпающей грязи в лохань, установленную на краю лужи со стоячей болотной водой. Содержимое пакета вываливалось в верхнюю часть лохани, сверху заливалась вода из ведра, а потом мякоть продавливалась через тряпичное сито. Жидкость, прошедшая сквозь сито, была белой, как молоко, от примеси саговой муки; ее сливали в другую лохань, где она отстаивалась. Через час на дне собирался толстый осадок чистой саговой муки, которую можно выгребать руками, — мука готова к употреблению: пеки лепешки и ешь.

Собиратель саго утверждал, что за два дня работы он может обеспечить пропитанием всю семью на месяц. Что касается самой пальмы, достаточно посадить саженец — и больше никаких забот и хлопот: надо просто подождать, пока он вырастет. Помимо Джо, которому нравился вкус саговых лепешек, все мы сомневались, стоит ли эта пища даже столь незначительных трудов. Это все равно что пойти в магазин, купить крупу в бумажном пакете, содержимое высыпать, а пакет съесть.

Когда в конце мая 1860 года Уоллес был готов покинуть Горонг на своей реконструированной прау, он захватил про запас свежеиспеченные саговые лепешки. Его новый план заключался в том, чтобы пересечь Серам и дойти вдоль берега до голландской угольной базы, которая располагалась в местечке под названием Вахаи.

Отсюда он планировал направиться в открытое море к той части Ириан Джайи, которая называлась Птичья голова. Здесь, в местечке под названием Вайгео, водились, по слухам, очень редкие и ценные виды райских птиц — так называемые красные райские птицы, экземплярами которых он хотел пополнить свою коллекцию. Команду для перехода он собрал в Горонге, но это оказалось непросто: желающих было так мало, что пришлось взять даже человека, открыто признавшегося в употреблении опиума.

Это путешествие оказалось непрерывной чередой всевозможных несчастий: в первом же порту на Сераме, куда они зашли, сбежала вся команда, набранная в Горонге, прихватив с собой, как уклончиво записал Уоллес, «все, что у них было, и кое-что еще».

Глава 8. Красные райские птицы

Уоллесу часто не везло с кораблями, будь они большими или маленькими. За восемь лет до молкуккской экспедиции он возвращался из Южной Америки на маленьком бриге «Хелен». Багаж Уоллеса состоял из коллекции, содержавшей сотни насекомых новых видов, и множества чучел птиц, добытых с огромным трудом во время путешествий по джунглям, а также около двадцати клеток с различными попугаями; кроме того, он вез с собой несколько редких обезьян и дикую лесную собаку. Он планировал доставить все это в Лондон, чтобы продать с помощью агента Сэмюела Стивенса и извлечь хоть какую-то выгоду из четырехлетних скитаний по бассейну Амазонки. К сожалению, на «Хелен» были загружены также 40 бочонков натурального летучего масла, известного как «копайский бальзам», который применяется для изготовления лаков. Это очень пожароопасное вещество, способное к самовозгоранию. Двадцать бочонков масла были упакованы по всем правилам и уложены в мокрый песок; но оставшиеся оказались с преступной небрежностью завернуты в рисовую солому и загружены глубоко в трюм.

Прошло три недели с тех пор, как корабль вышел в море. Однажды утром после завтрака капитан подошел к Уоллесу и невозмутимо произнес: «Мне кажется, на корабле пожар. Пойдемте, взгляните сами». Выйдя на палубу, Уоллес увидел струйки дыма, которые просачивались из-под досок передней палубы. Команда корабля, открыв люки, принялась выкидывать груз за борт, пытаясь ликвидировать источник огня. Однако пламя распространялось от бочонков с «копайским бальзамом», добраться до которых было невозможно из-за усиливавшегося дыма. К этому времени запах дыма чувствовался уже и в пассажирском салоне, где находился Уоллес, и спускаться вниз становилось опасно.

Капитан «Хелен» благоразумно решил, что пора готовиться к эвакуации. На корабле было две спасательных шлюпки — капитанский гиг и длинная лодка. Они были подготовлены и спущены за борт, но тут выяснилось, что лодки протекают. Течи срочно ликвидировали с помощью затычек, и моряки начали спасать личные вещи, взяв с собой столько груза, что лодки глубоко просели, и пришлось вычерпывать воду. Между тем несчастный Уоллес, не добравшись до своих драгоценных коллекций из-за удушающего дыма, взял только небольшой сундучок, в который положил зарисовки бразильских растений и рыб, часы и кошелек с несколькими соверенами. Это был весь его багаж, когда он стоял на палубе, ожидая распоряжений капитана.

Лодки тащились за кораблем на буксире, а команда по-прежнему пыталась бороться с огнем. Было слышно, как «копайский бальзам» пузырится и шипит под палубным настилом, а языки пламени уже вырывались наружу.

Капитан приказал всем покинуть судно, и Уоллес сполз по канату вниз, в лодку. «Будучи довольно слабым, я, спускаясь, ободрал всю кожу на ладонях. Лодка была до половины наполнена водой, и я принялся ее вычерпывать, преодолевая мучительную боль в руках».

Прошло уже три часа с начала пожара, но до конца дня команда, спасшаяся на лодках, могла наблюдать трагическое зрелище гибели «Хелен». Пламя взметнулось по снастям вверх, паруса загорелись, и вскоре мачты повалились за борт. Огонь продолжал пожирать корабль, металлические детали раскалились докрасна, палуба провалилась, и исчез бушприт.

Небольшое волнение в океане не представляло угрозы для шлюпок, и капитан решил держаться неподалеку от погибающей «Хелен», надеясь, что огромный столб дыма и пламени привлечет внимание проходящих кораблей. К следующему утру бриг прогорел до ватерлинии, перевернулся и затонул, а помощь так и не подоспела. На шлюпках подняли паруса и двинулись в путь.

Уоллес видел, как его драгоценная коллекция погибает в волнах. К счастью, он успел отослать из Бразилии часть образцов, денег от продажи которых хватило, чтобы покрыть экспедиционные расходы. Однако доход в 500 фунтов стерлингов был слабой компенсацией за тяжелый труд в течение четырех лет. Но, конечно, более тяжелым ударом стала гибель коллекции, образцы из которой он надеялся изучить в Англии с тем, чтобы, опубликовав результаты исследований, обрести репутацию серьезного ученого-натуралиста, а не просто собирателя. Коллекции содержали сотни неизвестных ранее видов. Теперь все было потеряно, наряду с заметками, описаниями и даже дневником. «Сами понимаете, — описывал Уоллес свои злоключения в письме другу, — мне пришлось проявить некое философское смирение, чтобы перенести этот удар со спокойствием и самообладанием».

Проведя в шлюпках десять ужасных дней после гибели «Хелен», получив ожоги под палящим солнцем, питаясь сухарями, консервированной свининой и водой, моряки были наконец подобраны проходящим торговым судном. Вдобавок ко всем несчастьям спасший их корабль был таким старым, ветхим и тихоходным, что едва не пошел ко дну во время шторма. После рекордно медленного плавания они добрались до порта Дил в графстве Кент. Уоллес сошел на берег, не имея при себе ничего, кроме «пяти фунтов и тонкого хлопчатобумажного костюма». От полного финансового краха спасло то, что его агент Сэмюел Стивенс застраховал — без ведома Уоллеса — весь пропавший груз.

Роковое невезение с плаванием настигло Уоллеса и во время попытки доплыть от острова Серам до Вайгео на маленькой прау. В Вахаи Уоллес нанял четырех людей взамен сбежавших на Горонге и направился к острову Мисоол — это был первый шаг к цели.

Его прау не могла плыть против ветра, поэтому старик-рулевой Муслим, нанятый в Вахаи, провел судно вдоль берега Серама, используя береговой бриз, а когда они оказались напротив острова Мисоола, пошли прямо на север — переход составлял 60 миль. Хорошо знавший здешние воды рулевой уверял Уоллеса, что западное течение поможет удерживать правильный курс. К несчастью, сильный боковой ветер с такой силой раскачивал маленькую прау, что бедного Уоллеса постоянно мучили приступы морской болезни. Но, что было гораздо хуже, волны сбили прау с курса, и они проскочили мимо Мисоола, так что оставалось лишь попытаться высадиться на маленький островок неподалеку. В 9 часов вечера прау находилась примерно в 200 ярдах от берега. Уоллес, глядя вперед, уже мечтал, как окажется наконец на твердой земле и сможет нормально поесть и выпить горячего кофе, а после этого — спокойно уснуть вдали от шума волн. Но тут, как пишет Уоллес, ветер стих, и, хотя матросы взялись за весла и принялись грести, «зыбь на воде была признаком того, что нас подхватило одно из тех вероломных течений, которые столь часто расстраивают все планы мореплавателей в здешних морях. Отчаявшись, матросы бросили весла, и уже через несколько минут нас относило все дальше в море, с подветренной стороны острова, не давая возможности высадиться на Мисоол».

Уоллесу и его команде не оставалось ничего другого, кроме как продолжать плыть дальше в надежде высадиться на следующий остров, лежащий прямо по курсу. Но ветер как будто издевался. Он дул то в одну сторону, то в другую и в конце концов так раскачал море и поднял такие волны, что путешественникам мнилось: их суденышко вот-вот зальет водой и все они утонут. Пришлось спустить тяжелый грот и в целях безопасности идти лишь под одним кливером. Кое-как они продвигались — сначала мимо одного острова, затем вдоль другого, и на четвертый день после отплытия из Вахаи смогли наконец бросить якорь под защитой двух маленьких островов и немного передохнуть. Это было не самое удачное место для остановки, рядом с острым рифом, да и якорь держался не слишком хорошо за каменистое дно. Уоллес заговорил с пожилым рулевым, который все это время почти не покидал место у руля — разве что время от времени выкраивал час-другой на отдых, — и предложил, чтобы двое мужчин отправились на остров и набрали виноградных плетей, чтобы сделать из них якорные канаты. Тогда можно было бы бросить еще пару якорей, чтобы удержать прау против ветра, порывавшегося унести лодку в открытое море. Однако предложение было отвергнуто — команда настояла на том, что сможет на веслах перегнать прау в более безопасное место.

Но стоило поднять якорь и начать грести, как течение подхватило лодку и понесло ее дальше от берега. Снова был брошен якорь, и двое самых сильных мужчин отправились вплавь на остров с секачами по совету Уоллеса. Пока они отсутствовали, якорь стал проскальзывать по дну. Был спешно брошен запасной якорь, чтобы удержать лодку на месте. Но все было бесполезно, и прау начала отдаляться от берега. В отчаянии Уоллес палил в воздух из мушкетов, чтобы поторопить остававшихся на берегу, а они, яростно жестикулируя, бегали взад и вперед по пляжу. Тем временем прау уносило все дальше в море, хотя и не слишком быстро — Уоллес надеялся, что оставшиеся на берегу успеют соорудить плот и приплыть к дрейфующей лодке. К его изумлению, они даже не попытались догнать прау, а занялись разведением костра и приготовлением собранных на пляже моллюсков.

Прау несло дальше, ко второму острову, а двое туземцев, оставшихся на первом островке, были предоставлены своей судьбе: вполне вероятным исходом была смерть от жажды. На прау, впрочем, условия были немногим лучше. Людей в команде катастрофически не хватало, так что они с большим трудом смогли поднять тяжелый грот, а запасов воды на борту оставалось не более чем на два дня. Ценой отчаянных усилий удалось подвести лодку на веслах достаточно близко ко второму острову, чтобы бросить якорь, но дно здесь также оказалось усеянным коралловыми рифами. Уоллес решил оставаться на этом месте сколь возможно долго, чтобы дать шанс двоим оставшимся соорудить плот и вернуться на прау. Он оставался у этого необитаемого острова два дня, зажигая по ночам сигнальные огни, чтобы было понятно, что прау стоит неподалеку и ждет. Ожидая, команда искала пресную воду, но обнаружила только грязную зацветшую лужу в саговом болоте, заполненную всевозможным мусором и грязью. В надежде раскопать родник они расчистили яму, полагая, что та заполнится чистой водой, но ничего не получилось — очевидно, это была просто лужа дождевой воды. Они наломали бамбуковых стволов, надеясь с их помощью докопаться до воды, и тут случайно Уоллес заметил два углубления в скале, заполненные водой, — ее было достаточно, чтобы наполнить все емкости на лодке. К тому времени стало понятно, что дольше здесь оставаться они не могут. Якорный канат сильно терся о риф, и, если бы он порвался ночью, прау унесло бы в море.

Кроме того, Уоллес решил, что оставшиеся на первом острове, вероятно, также нашли саговые пальмы и смогут продержаться какое-то время, так что он пошлет за ними другую лодку. Поэтому они снова отправились в путь и к следующему утру увидели на горизонте берег Вайгео.

Однако цепь неудач на этом не закончилась — маленькая прау налетала на один риф за другим, к счастью, без особого вреда. В течение восьми дней их болтало и мотало вдоль берега, пока они пытались пробиться сквозь бесконечную череду мелких островков. Уоллес хотел найти путь к поселку Мукар, где они могли надеяться на помощь. Наконец, после нескольких напрасных попыток, не встретив за все время ни одной живой души, они причалили у небольшой туземной деревни, состоящей всего из нескольких домиков, в которых надеялись найти кого-нибудь, кто мог бы стать лоцманом. Выяснилось, что вход в пролив скрыт растительностью и найти его способны только местные жители. Едва пролив был пройден и прау причалила в Мукаре, Уоллес немедленно нанял лодку для спасения оставшихся на острове. Первая попытка не удалась из-за неблагоприятной погоды, но в конце концов двое похудевших, но вполне живых и здоровых «робинзонов» оказались на суше. Оказалось, что целый месяц они питались исключительно моллюсками, кореньями диких растений и черепашьими яйцами. Они объяснили Уоллесу, что были слишком напуганы и не решились пересечь пролив и доплыть до второго острова, хотя все время видели сигнальные огни. Однако они были уверены, что рано или поздно за ними пришлют лодку. Это, кстати говоря, еще одно подтверждение того, насколько местные доверяли своему белому предводителю, который, в свою очередь, «почувствовал огромное облегчение оттого, что наше путешествие, хотя и весьма неудачное, все же не привело к утрате человеческой жизни».


Вахаи, где Уоллес набрал свою невезучую команду, чуть не стал местом гибели нашей собственной прау. Мы подходили к берегу Серама при свежем восточном ветре, наслаждаясь величаво разворачивающейся панорамой острова. Позади кокосовых рощ, вытянувшихся вдоль береговой линии, один за другим громоздились покрытые джунглями горные хребты, становящиеся к северу все выше. Оба вечера во время этого двухдневного перехода великолепный закат окрашивал склоны всевозможными оттенками пурпурного цвета, а задником чудесной декорации служило розовое небо с клубящимися белыми облаками.

После захода солнца каждый вечер ветер полностью стихал примерно на три часа, и мы включали небольшой навесной мотор, а после полуночи ветер задувал снова. Поэтому получилось так, что мы подошли к Вахаи под мотором.

Мы видели огни города впервые с момента, когда покинули Пассанг, и это зрелище было чрезвычайно притягательным. Остальная часть Серама лежала в темноте. Повернув лодку к огням, я решил подойти чуть ближе к городу в темноте и затем подождать рассвета, чтобы уже засветло входить в гавань. Какое-то шестое чувство заставило меня выключить двигатель чуть раньше, чем я собирался, — не менее чем за милю до берега. В неожиданно наступившей тишине мы услышали зловещий грохот прилива совсем близко от нас. Джо зажег фонарь и посветил за борт — и мы увидели острый край кораллового рифа в каких-нибудь четырех футах под нами. Шум прибоя доносился с коралловых рифов в сотне метрах впереди. Если мы бы продолжили движение, прау разбилась бы о рифы.

Даже при солнечном свете найти извилистый проход между рифами к берегу Вахаи оказалось непростой задачей, и мы, воспользовавшись случаем, пристроились позади большого каноэ с местными рыбаками, уверенно продвигавшегося к берегу. В самом городе о колониальном прошлом напоминала только одна деталь — растрескавшаяся каменная пристань, к которой швартовались голландские суда с углем. Здесь к нам присоединились Джулия и Буди, закончившие работу по своей учебной программе — за две недели они провели 27 лекций в различных школах на Амбоне и западном Сераме.

После Вахаи мы собирались отправиться по маршруту Уоллеса на север, но свернули к кораблю, который, казалось, был выброшен на берег в нескольких милях дальше по берегу. Это было высокое старомодное грузовое судно водоизмещением около десяти тонн, издали выглядевшее так, словно его корма лежала на пляже. Подплыв ближе, мы обнаружили, что судно стоит на якоре в естественной заводи в нескольких ярдах от берега, закрепленное линями за пальмы. На берегу лежало множество огромных бревен, метров пятнадцати в длину и до двух метров в диаметре. Они были срублены в джунглях в глубине острова, мощные бульдозеры перетаскивали их оттуда к берегу один за другим. Здесь их складывали на грузовое судно и везли на Калимантан, где изготавливали фанеру — более нелепого расточительства нельзя себе представить, не говоря уже о том уроне, который таким образом наносится лесам Серама: эти огромные стволы можно использовать и более рационально.

Лесозаготовительные компании практически свели большую часть лесов Калимантана, а теперь переключились на Серам. Огромные деревья, из которых получались такие бревна, росли не менее сотни лет, и применение даже самых передовых методов охраны окружающей среды не позволит восполнить эту утрату.

Мы провели ночь, встав на якоре у грузового судна; после захода солнца несколько крупных бревен свалилось в воду — их болтало прибоем вдоль берега, и они то и дело, подобно огромным таранам, ударяли о борт «Альфреда Уоллеса». Вечер выдался хлопотный — нам пришлось спешно осваивать навыки сплавщиков леса и баграми отпихивать бревна от борта нашей хрупкой прау. Каждое из таких бревен, если его доставить в Европу, можно было бы продать за хорошие деньги. Но на Сераме никто и пальцем не пошевелил, чтобы выловить бревна из воды — их просто унесло отливом.

Лоция адмиралтейства указывала, что берег Вайгео, к которому мы направлялись, еще не полностью исследован и вблизи от него необходимо проявлять особую осторожность. Здесь нельзя доверять обычным признакам, и мореплавателям не стоило полагаться на привычное отличие окраски воды у рифов и мелей, так как в этих местах препятствия могли встречаться без соответствующих внешних примет. Это предостережение было вполне оправданными, в чем мы убедились сами, когда при пересечении моря Серам заметили сигнал бедствия с большого корабля. Капитал сообщил, что киль судна задел коралловый риф. Осадка судна составляла девять метров, но по карте глубина в этом месте — в середине моря Серам — достигала шестисот метров, так что препятствие оказалось совершенно неожиданным.

На первый взгляд берег Вайгео очень сильно отличался от всего, что нам довелось увидеть до сих пор. Он не походил ни на низкое побережье коралловых островов наподобие Кая и Ару, ни на крутые вулканические склоны островов Банда, ни на остроконечные скальные хребты Серама. Вайгео — низкий остров, усеянный бесчисленными скругленными холмами, так что, насколько хватало взгляда, поверхность земли была волнистой и неровной. Кроме того, Вайгео гораздо больше других островов по площади. Перед нами расстилался один из самых малонаселенных островов Индонезии, покрытый густым лесом и кустарником, почти лишенный источников пресной воды и малопригодный для проживания. Только несколько деревушек раскиданы по чрезвычайно изрезанному побережью, и никаких дорог между ними. Вайгео лежит на отшибе и столь малопривлекателен для жизни, что здесь почти ничего не изменилось со времен Уоллеса — в отношении как численности населения, так и условий проживания.

Прибрежные холмы сбегали в море, образуя дюжины островов и полуостровов всех форм и размеров: от одиночных скал до больших осколков суши, круто обрывающихся в воду и увенчанных пышной растительностью. Все они были необитаемыми, за исключением одного небольшого атолла, с кольцом кокосовых пальм и небольшой рыбацкой деревушкой, и носили странные названия — например, Гаг и Фам. Впечатление первозданной дикости усиливалось здешней безлюдностью — единственными обитателями этого архипелага были небольшие стаи черных крачек, да иногда залетали регаты. Продвигаясь по этим странным пустынным проливам, натыкаясь на коралловые рифы, мы стали понимать, почему Уоллес натерпелся здесь бед. Тут не было очевидных проходов, большинство островов имело такие странные очертания, что было невозможно понять, что является отдельно расположенным островом, а что соединяется перешейком с Вайгео. Берег изобиловал глубокими заливами и бухтами, легко было запутаться и потерять много времени в бесцельных блужданиях — стоило лишь повернуть в узкий залив в надежде, что это пролив, и не найти прохода.

Уоллес не указал названия маленькой деревушки из семи домиков, где он нашел себе провожатых, но по описанию ведущего к ней пролива мы смогли определить это место. Пролив «напоминал небольшую речку и не просматривался насквозь, так что неудивительно, что мы не заметили вход в него, скрытый густой растительностью, которая покрывает здешние острова. Узкий вход в пролив был обрамлен отвесными скалами; на протяжении двух миль он извивался меж крутых берегов, а затем перед нами открылось нечто вроде озера, которое на самом деле представляло собой глубокий залив с узким входом с южного берега. Этот залив был усеян множеством каменистых островков, в основном в форме грибов — дело в том, что вода размыла нижнюю часть кристаллического известняка, так что берег нависал над „ножкой“ на десять — двадцать футов».

Это описание подходило только к одному из участков архипелага Вайгео — проливу Кабей. Это загадочное место — пролив, образованный извилистой расщелиной, глубоко врезающейся в высокий, покрытый джунглями перешеек и соединяющий два залива.

Пролив был обозначен на нашей лоции, но даже с помощью современной карты мы не смогли понять, в каком именно заливе прятался вход. Берега каждой бухточки так плотно укрыты девственным тропическим лесом, что начало пролива невозможно разглядеть. Само побережье было совершенно пустынным, и мы, после того как оставили Позади небольшое поселение на прибрежном атолле, полдня петляли между островками, не видя ни одного домика или дыма из трубы. Мы хотели найти безымянную деревню, откуда Уоллес взял провожатых, но не были уверены, что она до сих пор существует. Даже найди мы какой-либо поселок, не факт, что это было бы то же самое место, о котором упоминал Уоллес. Небольшие деревушки на Молуккских островах иногда внезапно меняют свое расположение. Поселяне — обычно не более нескольких семей — часто переезжают, поскольку для строительства дома на новом месте требуется всего пара дней. Причиной переезда может стать поиск более удобного места для рыбной ловли, более безопасная якорная стоянка или — самое главное — более удобный доступ к источнику пресной воды.

Время уже перевалило далеко за полдень, когда открылся вход в последний из больших заливов. Над лесистыми холмами и склонами Вайгео бушевала гроза. Идущие широким фронтом гряды темно-серых дождевых туч, казалось, задевают верхушки деревьев. Ветер срывал пену с верхушек волн в заливе. В глубине грозовых туч сверкнула молния, и серая завеса дождя отрезала нас от окружающего мира. Когда дождь прошел, мы увидели маленькую белую точку на темном фоне в глубине залива. В принципе это мог быть навигационный створный знак, но мы знали, что на Вайгео нет таких знаков. Мы направились туда и, пересекая залив, поняли, что это шпиль маленькой белой церквушки. Перед ней у самой воды стояла дюжина домиков на сваях с крышами из пальмовых листьев. Джунгли покрывали весь склон и подбирались почти к самой церкви — казалось, еще немного, и буйная растительность поглотит хрупкое творение человеческих рук.

Красные райские птицы


Мы бросили якорь и через несколько минут последовала обычная реакция — с берега к нам устремились четыре каноэ. Но таких каноэ мы еще ни разу не видели! Середина лодки представляла собой очень узкое выдолбленное бревно, постепенно переходящее в тонкий нос.

С каждой стороны от центральной части отходили изящные поплавки-аутригеры, которые сделали бы честь современному высокотехнологичному самолету. Они плавно загибались вниз, так что поплавки едва касались воды. Вся конструкция была изготовлена без единого гвоздя, да и вообще без металлических деталей. Аутригеры были вырезаны из цельного куска дерева и закреплены на месте тонкими полосками из ротанговой пальмы. Конструкция получилась настолько гармоничной и тонко сбалансированной, что напоминала крылья птицы, и каноэ бежало вперед быстро и легко, почти не погружаясь в воду.

Среди тех, кто сидел в каноэ, не было ни одного малайца — только папуасы, о чем свидетельствовала их внешность: курчавые жесткие волосы, широкие ноздри, глубоко посаженные глаза и очень темная кожа, В первом каноэ находился, очевидно, старейшина деревни — я заключил это по тому, с каким почтением относились к нему все остальные. Каноэ собрались у носа нашей прау, и полдюжины человек вскарабкались к нам на палубу. Буди и Джулия объяснили, кто мы такие и зачем приплыли сюда. Местные были очень заинтригованы нашим неожиданным визитом, так как иностранцы последний раз заплывали сюда семь лет назад, когда в деревню приехал охотник за бабочками.

Мы рассказали об Уоллесе и его странствиях в районе Вайгео в поисках особенного, очень редкого вида — красных райских птиц.

Долгое плавание, полное злоключений, имело одну цель: получить образцы этого вида, который, насколько было известно Уоллесу, обитает в одном-единственном месте на свете — на Вайгео[9]. С трудом пробираясь вдоль берега, он слышал голоса красных райских птиц из прибрежных джунглей. В деревне Кабей, где нашел провожатых для прохода по проливу, он заметил одну или двух птиц, но не смог подстрелить их для коллекции. В Мукаре его ожидало еще большее разочарование — красных райских птиц было очень мало, и они были крайне пугливы. Только через несколько дней ему удалось приблизиться к одной из них на расстояние выстрела, но произошла осечка, и «птичка тут же упорхнула и скрылась в непроходимых джунглях».

На другой день он с группой охотников увидел целых восемь самцов и стрелял в них четыре раза, но ни разу не попал, пока «не потерял надежду заполучить для своей коллекции сей прекрасный образец». Наконец ему удалось застрелить птицу, которая прилетала каждое утро, чтобы полакомиться плодами фигового дерева, растущего неподалеку от дома, где жил Уоллес. Через несколько дней он застрелил еще одну, но после этого красные райские птицы исчезли и больше не появлялись, «может быть, потому, что фиги кончились, а может, и потому, что они были достаточно умными и почуяли опасность».

Учитывая, что Уоллес с таким трудом нашел красных райских птиц на Кабее сто сорок лет назад, мы даже не надеялись, что у нас есть хоть мизерные шансы их увидеть. Крайне редко среди орнитологов проскальзывала информация о том, что кто-либо видел этих птиц на Вайгео, и хотя эта область объявлена охраняемой территорией с целью защиты животного мира, в значительной степени охрана была лишь административной фикцией. Мы ни разу не встретили инспектора или патрульного, и вообще вся эта территория так далеко, что здесь могло твориться что угодно, а в администрации об этом все равно ничего бы не узнали. Однако, когда группа деревенских жителей расселась в кружок у нас на корме, Буди достал определитель птиц, открыв его на странице с цветными иллюстрациями всевозможных райских птиц. Он положил книжку на палубу, чтобы наши гости могли хорошо видеть картинки. «Видел ли кто-нибудь из вас таких птиц возле деревни?» — спросила Джулия. Поднялось не меньше четырех темно-коричневых рук, и все они показали на красную райскую птицу. Уверены ли они? Наши гости беспечно закивали в ответ. Они с большим интересом рассматривали изображения других видов птиц, которые, как выяснилось, были для них в новинку. Точно ли они уверены насчет красной райской птицы, переспросила Джулия. И снова они без промедления закивали в ответ. Часто ли показываются эти птицы? «О да, — спокойно ответил старейшина, — тут их много».

Будь это действительно так, было бы поистине замечательно. «Узнайте у них, где мы можем сами их увидеть», — попросил я Джулию. Она перевела мой вопрос, и старейшина ответил, что птицы обитают повсеместно в лесах вокруг деревни, но удобнее всего наблюдать за ними около деревьев, на которых они собираются для брачных игр и танцев по утрам и вечерам. Такое дерево одно? Нет, ответил старейшина, таких деревьев несколько в разных местах, и у каждого собираются свои птицы. Могут ли они показать нам эти деревья? Старейшина поднялся на ноги и, стоя на палубе, указал в нескольких направлениях на берег залива. Вот там, и там, и там деревья для брачных игр.

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Получается, красные райские птицы вовсе не исчезают с лица земли — напротив, большая их популяция, правда, нигде не зарегистрированная, живет в окрестностях Кабея. «Вы ловите этих птиц?» — спросила Джулия. «О нет, — быстро ответил старейшина, — это запрещено государством. На этих птиц нельзя охотиться».

На следующее утро, по-прежнему в скептическом настроении, мы спустились на берег, чтобы удостовериться в существовании красных райских птиц. Нас повели в лес двое местных жителей; два часа мы продирались сквозь густой подлесок, обливаясь потом и не наблюдая никаких птиц. Мы уже боялись, что наши худшие подозрения подтвердятся, когда наконец Джулия спросила, скоро ли мы дойдем до дерева, где происходят брачные игры птиц. Наши провожатые посмотрели на нас с удивлением. Джулия объяснила, что мы просили отвести нас к конкретному дереву, на котором собираются красные райские птицы; старший провожатый очень смутился. Оказывается, произошла путаница; он думал, что старейшина попросил его просто сопровождать нас в прогулке по лесу.

Но сейчас был уже полдень, «слишком поздно, чтобы застать птиц», — извиняющимся тоном сказал гид. Они уже разлетелись от дерева и отправились в лес на кормежку. Но провожатый пообещал сделать все, что в его силах, чтобы помочь нам. По пути назад в деревню он время от времени останавливался и прислушивался. Затем, зажав одну ноздрю пальцем, издавал резкий и громкий горловой крик и одновременно выдыхал воздух изо рта с хлюпающим звуком. Это была очень удачная имитация монотонного «вавк-вавк-вавк» райской птицы, которое мы слышали на Ару. Один или два раза нам показалось, что мы услышали ответ и наконец, прямо перед завершением нашей прогулки, мы увидели одну райскую птицу, порхающую высоко в кронах деревьев. Наш поиск оказался не слишком удовлетворительным и несколько обескураживающим. Где же красные райские птицы? И если местные на них не охотятся, почему они так хорошо умеют имитировать птичий крик?

Непонимание, как выяснилось, было вполне искренним. Старейшина, оказалось, не понял, что мы хотим увидеть самих птиц на дереве для брачных игр, зато днем его брат приплыл на каноэ с другой стороны залива, чтобы пригласить нас к себе, поскольку такое игровое дерево имелось как раз рядом с его домом. Лучшее время для наблюдения, как он сказал, около семи утра, когда птицы собираются для брачных танцев, перед тем как отправиться в лес за пропитанием.

На следующее утро, на рассвете, небольшая флотилия из трех изящных каноэ, пассажирами которых мы были, стремительно скользила вдоль берега на другую сторону залива. Нас высадили у небольшой бухточки, где в воде среди путаницы мангровых корней лежало огромное дерево, используемое в качестве понтона для высадки. Отсюда мы вскарабкались на крутой берег к началу хорошо заметной тропы. Нас вел младший брат старейшины — добродушный мужчина тридцати с лишним лет, с телосложением чемпиона по борьбе. Он прямо-таки излучал доброжелательность, постоянно улыбался и смеялся. Мы бы с удовольствием просто поболтали, но он был настроен решительно и хотел привести нас под дерево до того, как красные райские птицы прилетят для своих утренних игрищ. Так что он энергично шагал вперед, перелезая через перепутанные, вылезающие из земли корни, поскальзываясь на коричневых листьях, лежащих на темно-красной земле и время от времени балансируя на огромных поваленных деревьях, которые служили естественными мостиками через неглубокие овражки. Такие же формы и цвета растений можно встретить в березовом лесу в Европе, только все размеры нужно увеличить в несколько раз; но вот разнообразие птиц в этот утренний час поразило наше воображение. Стайки белых какаду с криками пролетали у нас над головами. Несколько огромных земляных голубей, искавших корм в лесной подстилке, снялись с места и полетели между нижних ветвей деревьев, медленно и тяжело взмахивая массивными крыльями, как индейки. Голуби поменьше перепархивали с места на место, хлопая крыльями совершенно как городские, а за спиной у нас, с ровным свистом рассекая воздух, флегматично пролетели две пары птиц-носорогов. С таким же звуком обычно летают лебеди.

Мы быстро шли в течение приблизительно двадцати минут, поднимаясь по хребту, и наконец вышли на небольшую полянку в лесу. Здесь, на некотором расстоянии друг от друга, стояло несколько больших деревьев, и наш добродушный гид широко улыбнулся и жестом предложил нам рассаживаться и ждать. Как по расписанию, без четверти семь с разных сторон слетелись райские птицы. Первой прилетела небольшая птичка — мы увидели лишь мгновенный проблеск красновато-коричневых перьев, так быстро она махала крылышками — и резко застыла, усевшись на ветке высоко на дереве.

Издали она не производила особого впечатления — нужно было навести на нее бинокль, чтобы оценить роскошь оперения. Головка маленькая, желтого цвета, горлышко покрыто зелеными перьями, а сзади изящной дугой свешивался каскад ярко-малиновых перьев. Из этого пышного веера выглядывали два пера, тонкие, как проволока, закрученные в спираль и мягко колеблемые воздухом. Это был самец красной райской птицы — вида, знаменитого своей красотой и разнообразием окраски.

Вскоре на дереве сидело не менее полудюжины птиц, каждая на своей отдельной ветке, и эти прекрасные создания издавали удивительно неприятные звуки «вавк-вавк-вавк». Затем этот звук сменялся щебетом и бульканьем — будто мокрый кусок пробки медленно вытаскивали из бутылки. Этот звук повторялся дважды или трижды, а потом снова начиналось «вавк-вавк-вавк». Повторив эту последовательность несколько раз, птицы перешли к танцам. Выбранные деревья были очень высокими — около 25 метров, и птицы оставались все время довольно высоко, так что рассмотреть подробности их движений можно было только в бинокль. Они поднимали крылья и раскачивались на ветках влево и вправо.

Потом самцы раскидывали свои прекрасные малиновые хвосты и встряхивали перьями, помахивая хвостом вверх и вниз. Длинные черные хвостовые перья колыхались из стороны в сторону. Танцуя, они все время выкрикивали «вавк-вавк-вавк». Можно было подумать, что они красуются друг перед другом, но на самом деле целью всего действа было обольщение самочек — маленьких, невзрачных птичек, которые перепархивали с места на место в ветвях дерева, разглядывая самцов в их великолепии брачного наряда.

Внезапно, приблизительно через двадцать минут, представление закончилось, и самцы разлетелись в разные стороны к плодовым деревьям — завтракать. Жизнерадостный гид отвел нас обратно к пристани, останавливаясь время от времени и с озорной улыбкой передразнивая райских птиц — он дергался из стороны в сторону, имитируя их танец. Если мы вернемся на то же самое место около шести часов вечера, сказал он, то увидим все представление заново. И то же самое повторится на следующее утро и на следующий вечер, и через день, и еще через день.

Райские птицы никогда не пропускали установленного времени выступления.

К этому моменту мы уже поняли, что жителя Кабея довольно хорошо знакомы с повадками красных райских птиц и что их интерес не случаен. Теперь местные больше доверяли нам и гораздо откровеннее отвечали на вопросы Джулии. Старейшина, конечно, скрывал истину, когда не сознавался в охоте на райских птиц. Жители деревни (не менее половины) действительно охотились на птиц и делали это вполне профессионально. Один из вариантов, как сказал наш веселый гид, заключался в том, чтобы использовать лук и стрелу с насаженным на конце тяжелым круглым фруктом под названием «личи». Оглушенная такой стрелой, райская птица погибала, но ее оперение оставалось целым. Другой способ охоты заключался в том, что охотник залезал на плодовое дерево с длинным куском рыболовной лески и делал петлю для силка. Терпеливо выждав, пока птица усядется на дерево и начнет клевать фрукты, охотник дергал за леску, ловя птицу за лапку, и стаскивал ее на землю живой.

Наблюдение за красными райскими птицами


Это было почти то же самое, что описывал Уоллес, разве что за тем исключением, что в те времена охотники раскладывали фрукты для приманки птиц. «Они брали красный сетчатый фрукт, который очень любили райские птицы. Охотники укрепляли его на крепкой раздвоенной палочке и запасались тонкой, но прочной бечевой. Потом они находили в лесу какое-нибудь дерево, где птицы обычно кормились, и, взобравшись наверх, укладывали бечеву в виде петли, да так хитроумно, что когда птица садилась и начинала клевать фрукт, ее лапки оказывались в петле, и, потянув за бечевку, которая свисала до земли, охотник сдергивал птичку с ветки, и она оказывалась у него в руках. Иногда, когда фруктов всюду было в изобилии, охотник сидел с утра до ночи под своим деревом с бечевой в руках, иногда даже два или три дня кряду, и ни одна птица не попадалась в петлю; но, с другой стороны, при определенном везении можно было поймать двух или трех птиц за день. В деревне было всего восемь или десять человек, владеющих этим ремеслом, и больше нигде на острове никто не умел ловить райских птиц».

Джулия поинтересовалась у нашего гида, много ли птиц ловят живьем. И в ответ услышала, что это зависит от сезона, от спроса на них и от удачи охотников.

Как правило, каждый месяц в деревне продаются две-три пары живых красных райских птиц. Их переправляют тайком торговцам птицами в Соронг, который находится в двух днях плавания на лодке. Цена обычно составляет около 125 тысяч рупий за пару — самца и самочку. Маленькая изящная церковь, которую мы посетили в Кабее, построена на деньги, вырученные от торговли красными райскими птицами. «А как реагируют на это правительственные чиновники? Нет ли проблем из-за нелегальной торговли птицами охраняемого вида?» — спросила Джулия. Наш гид добродушно пожал плечами — он об этом ничего не знал. Торговцы птицами, несомненно, дают взятки чиновникам, но это местных не касается. Охотники только доставляют птиц и получают деньги, дальнейшее их не интересует. Единственная проблема — жадность мелких чиновников из административного центра Саонек, через которой проходит путь в Соронг. Если тамошние чиновники узнают, что кто-то провозит красных райских птиц, они требуют взятку. Чтобы избежать этого, охотники предпочитают доставлять птиц прямо в Соронг, минуя Саонек, хотя это гораздо труднее, ведь пересекать море на маленькой лодке очень опасно.

Эти сведения о процветании — в нарушение всех законов и соглашений — нелегальной торговли красными райскими птицами противоречили той благостной картине, которую рисовали чиновники в Кабее, рассказывая нам о местной популяции райских птиц. Вполне вероятно, что именно здесь, в Кабее, обитала большая часть популяции, самой крупной на Вайгео или, что весьма вероятно, вообще в мире. Однако, по мере того как Джулия продолжала свои расспросы, все становилось на свои места и ситуация прояснялась: обитатели Кабея вовсе не были безжалостными и бездумными эксплуататорами природных богатств острова. Они и их предшественники поколениями занимались ловлей птиц. Уоллес упоминал о том, что султан Тидоре требовал ежегодной дани в виде перьев красной райской птицы, и эти перья доставляли ему местные птицеловы. С годами сложилась некая система ловли птиц и сформировались определенные права собственности. Расположенные вокруг Кабея деревья для токования и танцующие на них птицы не являлись государственной собственностью. Они принадлежали отдельным семьям и группам, которые имели право ловить птиц на определенных деревьях.

Естественно, если на каждом конкретном дереве отлавливать слишком много птиц, популяция пострадает, то есть несбалансированная ловля птиц невыгодна самим владельцам деревьев — таким образом они просто уничтожили бы источник своего дохода. К тому же такая система закрепления прав собственности на конкретные деревья и обитающих на нем птиц гарантировала защиту от браконьерства и порчи деревьев и окружающих участков леса. В целом от ловли красных райских птиц выигрывала вся деревня, так как выручка шла, в том числе, и на общие дела — например, на строительство церкви.

Конечно, имелся некий риск того, что владельцы определенных деревьев окажутся слишком жадными или что в случае необходимости собрать средства для каких-либо нужд деревни на птицеловов начнут давить с целью получения большей выручки; тогда популяция птиц может пострадать. Но до сих пор такого не случалось, возможно, потому, что Кабей оставался маленькой деревушкой и мало кто знал, что здесь обитает столько красных райских птиц.

Мы остались под таким впечатлением от танцев птиц на этих деревьях, что решили сменить место нашей стоянки. Проведя «Уоллеса» вдоль берега, мы бросили якорь вблизи узкого залива, который стали называть «Бухтой красных райских птиц». Здесь мы задержались еще на три дня, пока совершенно не стоптали ноги — каждое утро и каждый вечер мы поднимались на холм к тому времени, когда птицы начинали танцевать в кронах деревьев, не в силах пропустить великолепный спектакль. Это зрелище было столь завораживающим, что нетрудно понять, откуда возникли легенды, будто райские птицы появляются в лучах восходящего или заходящего солнца и никогда не спускаются на грешную землю. Каждый вечер мы возвращались на свое судно и в этой тихой бухточке слушали ночные голоса леса, который доходил до самой воды и продолжался мангровыми зарослями на отмелях. Мы слышали журчание ручьев по склонам холмов, шорох прибоя, всплески выпрыгивающих из воды рыб и пение ночных птиц. Иногда с глухим треском в отдалении отламывались и падали на землю толстые ветви, а ближе к берегу с шумом пробирались сквозь густой подлесок и иногда шлепали по воде какие-то крупные звери. Янис клялся, что это крокодилы, но, вероятнее всего, это были стада кабанов, которые по ночам бродили по лесу и объедали листву с деревьев.

Альфред Уоллес был бы в восторге, узнав, что Кабей, где он обнаружил лишь несколько красных райских птиц, сейчас является местообитанием такой крупной популяции. После неудачи на Муке, где в течение месяца ему удалось добыть всего двух самцов райских птиц, он переместил свой базовый лагерь в небольшой прибрежный поселок под названием Бессир и нанял местных охотников, которые прочесывали лес в поисках образцов для его коллекции.

Когда ему приносили живых птиц, он сажал их в заранее сделанные из бамбуковых стеблей клетки, с установленными внутри лоханями для еды и питья, и следил за состоянием пернатых, стараясь обеспечить им хорошие условия. Уоллес кормил райских птиц их любимыми фруктами и вареным рисом, а также снабжал в изрядном количестве живыми кузнечиками. Оказавшись в клетке, в первый день птицы постоянно сновали из угла в угол, бились о стенки и жадно ели предложенную пищу. На следующий день они несколько успокаивались, но сохраняли хороший аппетит. На третий день, как ни прискорбно, Уоллес находил птиц мертвыми на полу клетки — они погибали по непонятной причине. Уоллес пытался выхаживать птенцов, но они умирали, как и взрослые птицы.

Иногда эти прелестные создания погибали в течение нескольких часов — внезапно начинали биться к конвульсиях и умирали. В конце концов Уоллес прекратил попытки держать у себя живых райских птиц и стремился просто сохранить имевшиеся у него чучела в максимально хорошем состоянии.

Он провел в Бессире шесть недель в домике, названном им «хижиной гнома», — его площадь составляла всего восемь на восемь футов; построенная на сваях, она возвышалась над землей на четыре с половиной фута. В нижней части, открытой всем ветрам, он установил рабочий стол, складываясь почти пополам, чтобы усесться на стул, и всегда памятуя о том, что, вставая, не следует сразу распрямляться, чтобы не удариться головой. Здесь он записывал наблюдения, работал с образцами, насаживал на булавки бабочек редких видов, полностью поглощенный своими исследованиями, понимавший, что до него тут не бывал ни один белый. Он даже обедал здесь же, под этим своеобразным навесом, — хотя продуктов было так мало, что он практически голодал. В Бессире и для своих еды было в обрез, не говоря уже о том, чтобы кормить приезжих. Местные жители не брезговали незрелыми фруктами, часто выкапывали корнеплоды еще до того, как те созревали, и использовали в пищу мясистые водоросли, которые Уоллес, хотя сам был еле жив от голода, нашел непригодными для еды — они были слишком солеными и жесткими. Вместо водорослей он собирал и варил молодые побеги папоротников, а иногда ему удавалось полакомиться мясом какаду.

Выравнивание корпуса прау «Альфред Уоллес» с помощью тесел на острове Варбал

Эта скудная диета подорвала его здоровье; он страдал от лихорадки и головной боли — небольшой участок возле правого виска временами немилосердно ныл, доставляя страдания не меньшие, чем самая жуткая зубная боль. Приступы начинались каждое утро сразу же после завтрака и продолжались в течение двух часов. В какой-то момент боль сделалась такой сильной, что ему уже стало казаться, будто он умирает. Он открыл последнюю банку консервированного супа, которую держал на крайний случай, и, по его словам, это спасло ему жизнь. Однако он не желал уезжать отсюда, зная, что это единственный шанс пополнить коллекцию образцами птиц, обитающих в столь удаленных и непосещаемых местах.

Наконец дальнейшее пребывание в Бессире стало невозможным, так как необходимо было с последними восточными муссонами возвращаться назад на «маленькой прау». Уоллесу удалось собрать образцы семидесяти трех видов птиц — не так много, на первый взгляд, но 12 из них не были описаны ранее; кроме того, он увозил с собой 24 отличных чучела красных райских птиц. «Я не жалею о том времени, что провел на этом острове, — заключал он, — хотя мои надежды и ожидания ни в коей мере не оправдались».

Его последний день на Вайгео был ознаменован весьма радостным событием.

Он уже заплатил местным охотникам вперед — раздал топоры, зеркала и бусы в обмен на обещания принести определенное количество птиц, в зависимости от того, сколько каждый из них мог, по собственному мнению, добыть. Большинство охотников принесли свой улов до того, как Уоллесу пришла пора уезжать. Один из них, которому так и не удалось поймать ни одной птицы, честно вернул топор, взятый в качестве предоплаты. Другой охотник, пообещавший поймать шесть птиц, принес всего пять и сразу же побежал обратно в лес — ловить шестую; но ему долго не везло. В последний день, когда Уоллес уже загрузил все пожитки в лодку и был готов отчалить, этот охотник прибежал на пляж с шестой птицей в руках. Уоллес писал: «Он протянул ее мне и с огромным облегчением сказал: „Теперь я тебе ничего не должен“. Это отрадные и довольно неожиданные примеры честности среди дикарей, которым ничего не стоило обмануть меня без какой-либо опасности наказания или преследования».

Глава 9. Бакан

Уплывая из Кабея, мы уносили с собой такое же благоприятное впечатление о местных жителях, какое Уоллес вынес из общения с населением Бессара. Все они были очень внимательны к нам и терпеливо отвечали на наши расспросы, не возражали, когда Джо фотографировал их, а Леонард делал свои зарисовки. Юноша из деревни по имени Корнелиус всегда делился с нами своим уловом, а когда мы отправились дальше, вызвался помочь нам в качестве лоцмана и показал, как пройти по каналу Кабея. Корнелиус встал у руля и провел наше судно по тайным протокам среди коралловых рифов в заливе — как нас и предупреждала лоция адмиралтейства, подводные препятствия невозможно определить по цвету воды. Когда же просвет в зарослях деревьев, указывающий на протоку, стал хорошо виден, он без лишних слов вернулся в свою лодку, которая была привязана к борту, и погреб обратно, чтобы заняться привычным делом — ловлей райских птиц, на которых он ставил силки.

Канал Кабея произвел на нас гораздо более сильное впечатление, чем мы могли ожидать по описанию Уоллеса. Возможно, натуралист проходил здесь по низкой воде или во время пика прилива или отлива — по стоячей воде, так как по его описанию никак нельзя было судить о мощности потока и великолепии зрелища. Мы проходили по каналу 2 мая и по совету Корнелиуса шли по высокой воде, чтобы глубина была максимальной. Кроме того, мы шли против приливного течения, чтобы было удобнее управлять судном на поворотах. В начале канал — или «straat», как его называли местные жители, пользуясь голландским словом, — был около пятидесяти метров в ширину, по обоим берегам тянулся мангровый лес. После того как канал сузился почти вдвое, мангровые заросли уступили место коралловым рифам, русло стало петлять, упираясь в крутые скальные выступы. Приливное течение, против которого мы двигались, ударялось о скалы и образовывало глубокие воронки и водовороты. Канал прорезал высокий скальный массив, и мы двигались фактически в каньоне, видя лишь широкую полоску голубого неба меж берегов. На ее фоне над нами пролетали птицы всевозможных видов, которых редко можно увидеть в одном и том же месте: здесь были и морские — чайки, скопы и крачки, но вместе с тем попадались птицы, обитающие в джунглях — лори, длиннохвостые попугаи и какаду; они перепархивали с одного покрытого лесом склона на другой.

По каналу Кабея


В самой узкой точке канал поворачивал почти под прямым углом между отвесными стенами. Здесь скорость течения достигала пяти или шести узлов, поток отражался от одной стены, ударяясь о другую. Справа чернел вход в глубокую пещеру у подножия скалы. Согласно местным верованиям, из этой пещеры появились люди, ставшие предками народа, населяющего Кабей. Напротив пещеры из бушующей воды вертикально вверх поднималась скала. Это место считалось священным; в метре над поверхностью воды к скале были прикреплены разнообразные приношения духам — несколько рыболовных крючков с зазубренными концами, кусок сетки и несколько пластиковых бутылок.

Мы около получаса пробирались по извивам и поворотам канала, после чего оказались среди россыпи маленьких островков — по словам Уоллеса, «каждый из них покрыт странного вида кустарниками и деревьями, над которыми, как правило, возвышаются изящные силуэты пальм. Они же усеивают скальные уступы берегов; все вместе это образует один из самых необычных и живописных пейзажей, который я когда-либо видел».

Это был сам залив Кабей, на дальнем берегу которого раскинулись характерные невысокие скругленные холмы. Повернув к югу от устья залива, мы направились к поселку Саонек, расположенному на маленьком островке и состоящему из серых, потускневших от времени домишек; единственным новым сооружением была бетонная пристань. Саонек является административным центром обширного района — Западного Вайгео; здесь находится единственная на весь район средняя школа. В течение учебного года ученики вынуждены жить здесь же, так как ездить очень далеко; по этой причине большинство детей из отдаленных уголков Вайгео остаются лишь с начальным образованием, полученным в местных деревенских школах. Высокая водонапорная башня в Саонеке служила также и маяком, который показывал дорогу паромам, шедшим через пролив из Соронга — главного города северо-западной части Ириан Джайи, транспортного центра, связывающего этот район с остальными частями Индонезии.


Уоллес так и не добрался до Соронга, решив возвращаться прямо с Вайгео к своей экспедиционной базе в Тернате. Но он узнал, что в Соронге можно приобрести редких птиц, обитающих во внутренних районах Новой Гвинеи, и отправил туда на разведку Чарльза Аллена — молодого человека, который стремился, как и Уоллес, стать коллекционером, — поручив ему разузнать все, что можно, о райских птицах.

Уоллес нанял Чарльза Аллена еще в Лондоне в качестве помощника для полевых работ — починки сеток для ловли бабочек, прикалывания насекомых и выполнения других мелких поручений. Во время первых месяцев в Индонезии он пытался обучить Аллена практическим навыкам, но вскоре выяснилось, что у его ученика нет необходимых данных для работы натуралистом-исследователем. Он был очень молод — всего 16 лет — и так неуклюж, что постоянно все ронял и разбивал и всюду оставлял беспорядок. Бедолага, будучи сыном плотника, не мог даже ровно отпилить кусок древесины и вообще был неспособен выполнить какую-либо работу аккуратно. «Каждый день, — в отчаянии писал Уоллес сестре, — у нас происходит такой диалог:

— Чарльз, посмотри на бабочек, которых ты вчера приколол.

— Да, сэр.

— Посмотри — разве они приколоты ровно?

— Нет, сэр.

— Тогда поправь вот эту и всех остальных, которые приколоты неровно.

Через пять минут он приносит мне коробку.

— Теперь ты их разместил правильно?

— Да, сэр.

— Ну, смотри: у этой крылышки лежат неровно, здесь тельце съехало на сторону, а здесь погнулась булавка. На этот раз исправь все ошибки.

Если он делает чучело птицы, то голова сваливается в сторону, на шее появляется какой-то нарост, лапки оказываются вывернуты и так далее. Это проявляется во всем, что бы он ни делал, — все, что должно быть прямым, у него получается криво».

В двух словах, Чарльз в качестве подмастерья был безнадежен и через год решил бросить работу у Уоллеса и занялся учебой, чтобы впоследствии преподавать в школе миссии епископа Саравака.

Через три года, однако, Чарльз Аллен снова изменил свое решение. Он присоединился к Уоллесу в Амбоне, и тот, возможно, памятуя о прежних разочарованиях, использовал его только в качестве гонца, посылая с мелкими поручениями в места, которые сам он по тем или иным причинам не мог посетить. Однако поездка Аллена в Соронг не была особо успешной. Тамошние торговцы птицами заподозрили в нем конкурента и прилагали все усилия, чтобы затруднить продвижение Аллена в глубь острова, где он мог бы наладить контакты с местными птицеловами, которые ставили силки и отлавливали птиц. Во время первой попытки добраться в глубь острова на Чарльза и его сопровождающих едва не напали местные жители — они размахивали ножами и копьями и были настроены очень агрессивно, поскольку их предупредили, чтобы они не вздумали продавать птиц этим людям. Вторая попытка оказалась более успешной — Чарльз провел месяц в глубине острова, но с весьма незначительными результатами. Он по-прежнему был очень далек от основных районов ловли птиц, и ему удалось приобрести только один образец нового вида райских птиц у местных жителей. Они сказали Чарльзу, что племена, изготавливающие чучела райских птиц, совсем дикие и ведут себя так непредсказуемо, что лучше с ними не связываться.

Соронг до сих пор остается местом, где можно покупать и продавать райских птиц, как мы уже знали от жителей Кабея. Поэтому мы отправились на «Альфреде Уоллесе» из Саонека в Соронг, чтобы запастись провизией и посетить природоохранный отдел министерства лесного хозяйства, в чьи обязанности входил контроль за торговлей птицами. Чиновники здесь были более приятными и добросовестными, чем их коллеги в Доббо, но почти столь же беспомощными. Они слышали о ловле красных райских птиц в окрестностях Кабея, но не имели возможности поехать туда сами.

У них едва хватало денег, чтобы ездить в город на автобусе, не говоря уже о том, чтобы брать напрокат лодку и исследовать внутренние области Вайгео. Поэтому они оставались в офисе в Соронге и пытались оттуда контролировать торговлю райскими птицами. Самое большая их удача — это арест и судебное преследование местного доктора, который заказал 200 штук райских птиц для продажи на экспорт (количество столь чудовищное, что местные власти сочли необходимым принять меры). Доктор был арестован и приговорен к шести годам тюремного заключения, из которых отбыл менее двух лет. Сейчас, как нам сказали, он снова жил в городе и официально работал врачом, при этом никаких проблем из-за своего криминального прошлого не испытывал. Остальные торговцы птицами в Соронге действовали на абсолютно законных основаниях, как нас заверили чиновники природоохранного отдела местной администрации. Нам показали клетку позади офисного здания, в которой сидела дюжина попугаев охраняемых видов: они были пойманы, но вскоре их должны отпустить на свободу. О незаконной торговле птицами в Кабее речи не заходило.

Для захода в Соронг у нас была еще одна причина — здесь к нам должен был присоединиться второй художник нашей экспедиции, Трондур Патурссон. Он должен был прилететь с Фарерских островов, проделав длинный путь — три дня на самолете, с пересадкой в Копенгагене, Лондоне, Джакарте и Амбоне. В конце концов он прилетел в аэропорт Соронга, расположенный на бывшей японской военной авиабазе на небольшом острове, в десяти километрах от города. Этот остров лежал на пути нашего следования из Соронга, так что, пополнив запас продуктов на местном рынке, мы переместились к острову и бросили якорь в ожидании Трондура.

Погода менялась очень быстро — то проливные ливни и яростные шквалы, то яркое солнце; аэропорт Соронга часто отказывался принимать самолеты, так как сложные погодные условия усугубляла недостаточная длина взлетно-посадочной полосы. Мы едва успели встать на якорь, как налетел сильнейший шторм. За десять минут скорость ветра возросла до ураганной, а дождь окружил нас сплошной пеленой, так что в пяти метрах уже ничего было не видно, а находиться на палубе стало невозможно. Затем внезапно дождь закончился, и через полчаса появилось одинокое каноэ — к нам плыл житель маленькой рыбацкой деревушки, единственной на острове. Наш гость сказал, что мы должны переставить нашу лодку — мачта мешает приземлению самолета. Я отнесся к этому требованию с недоверием.

Мы стояли более чем в километре от начала взлетно-посадочной полосы, а мачта «Альфреда Уоллеса» была всего семь метров в высоту. Любой самолет должен был пролететь не менее чем в сотне метрах над нами, и мы даже не находились на одной линии с взлетной полосой. Нашего гостя, однако, не смутили мои возражения — он стоял на своем: здесь оставаться нельзя. Несколько месяцев назад идущий на посадку самолет сбился с курса и вместо того, чтобы приземлиться на взлетно-посадочную полосу, разбился о скалу, которую нам с готовностью показали. Погибли сорок человек, включая пилота; выжили только двое. Наш гость с довольным видом сообщил, что точное число погибших ему известно потому, что он вовремя оказался на месте катастрофы. Чтобы пояснить, что имелось в виду, он сделал движение, имитирующее вытаскивание кошелька из кармана.

На этой неприятной ноте общение завершилось, и я вздохнул с облегчением, когда на следующее утро целый и невредимый Трондур оказался на нашей палубе. За исключением нескольких седых прядей в бороде, которая составляла характерную деталь его облика, он почти не изменился с тех пор, когда участвовал со мной в нескольких морских путешествиях, в том числе на плоту по Тихому океану с Джо. Мы были очень рады вновь увидеть друг друга, на следующее утро отправились дальше и повернули в узкий пролив Сейгвин, который связывает Тихий и Индийский океаны. Таким образом, мы вернулись на маршрут, по которому Уоллес возвращался на своей «маленькой прау».

Неудачи продолжали преследовать Уоллеса. Сразу после того как он покинул Вайгео, обнаружилось, что, пока он был на берегу, крысы прогрызли грот, сделав в нем более двадцати дыр, так что пользоваться парусом стало невозможно. Матросы попытались сплести парус из ковриков, но он получился неудачным, так что прау уже не могла передвигаться так хорошо, как раньше. По плану Уоллес собирался плыть на юго-запад, чтобы обогнуть длинный остров Хальмахера, затем передвигаться вдоль берега до Тернате — городка, где он арендовал домик, который использовал в качестве базового лагеря. Предполагалось, что путешествие будет простым, так как направление ветра должно было быть благоприятным — в это время обычно дул восточный муссон. Но только на то, чтобы пройти вдоль Вайгео, потребовалось четыре дня — перемещение затруднял встречный ветер и сильные подводные течения. Обеспокоенный нехваткой пресной воды, Уоллес решил остановиться в Гаге, чтобы восполнить запасы, но когда судно ставили на стоянку, потеряли якорь. При пересечении пролива по пути к острову Хальмахера прау настигла череда огромных волн странного вида. Поскольку море вокруг оставалось спокойным, Уоллес предположил, что причиной возникновения этих волн могло быть землетрясение. К счастью, волны не причинили вреда.

Однако когда лодка Уоллеса приблизилась к берегу острова Хальмахера, они оказались как раз с наветренной стороны от южного мыса. Ветер стих, и оставалось лишь беспомощно дрейфовать по течению вдоль берега в противоположном направлении относительно цели. В течение нескольких дней Уоллес и матросы отчаянно пытались подняться против течения, чтобы обогнуть мыс. Они пробовали грести, но течение было слишком сильным; кроме того, местные жители приняли Уоллеса за пирата и отказались поработать у него гребцами. Когда они поднимали паруса, ветер либо стихал, либо дул в противоположную сторону. Наконец было решено попеременно бросать якорь и дрейфовать по направлению приливного течения. Но эта попытка стоила последнего остававшегося якоря.

Уоллес плохо себя чувствовал. От недостаточного питания и постоянного пребывания под открытым небом у него обгорела кожа, особенно пострадали губы — они кровоточили при малейшем прикосновении, и чтобы проглотить хоть кусочек еды, ему приходилось открывать рот как можно шире. Потом пришлось смазывать губы мазью в течение нескольких недель. На последнем переходе к Тернате они попали в такой ураган, что маленькая лодка, привязанная к корме прау, оторвалась, а следующий порыв ветра разорвал в клочья кливер. В самый разгар бури рулевой настолько испугался за свою жизнь, что прямо у руля начал вслух читать молитвы, прося Аллаха спасти судно и команду.

Когда прау Уоллеса наконец добралась до Тернате, шла уже первая неделя ноября. Свой полугодовой опыт судовладельца Уоллес описывает далеко не в радужных тонах:

«Оглядываясь назад, можно сказать, что путешествие на собственном судне с самого начала, с момента отплытия с Горама в мае, обернулось чередой неприятностей. Моя первая команда сбежала; два человека потерялись на необитаемом острове и отсутствовали целый месяц; десять раз нас выбрасывало на коралловые рифы; мы потеряли четыре якоря; паруса были попорчены крысами; лодка, привязанная к корме, оторвалась, на дорогу домой мы потратили тридцать восемь дней вместо двенадцати, много раз испытывали нехватку продуктов и пресной воды; подсветка компаса не работала, так как во время нашего отплытия с Вайгео мы не смогли раздобыть ни капли масла; и, самое главное — за время всех переходов с Горама на Серам и далее к Вайгео, и с Вайгео на Тернате, то есть за семьдесят восемь дней — без малого за три месяца, — ветер ни разу не был попутным (при том, что теоретически это был сезон благоприятствующих ветров!)».

Рулевой Уоллеса — тот же старик, который вел прау из Вахаи, — предложил свое объяснение. Он был уверен, что на прау лежало проклятие, и, по его мнению, во время первого спуска на воду была допущена ошибка. Строители забыли просверлить дырочку в киле и налить туда немного масла. Если бы этот ритуал был проведен, путешествие было бы более благополучным.

Ритуалы, проведенные на острове Кай при строительстве нашей лодки, вероятно, были действенны, так как наш переход к острову Хальмахера оказался гораздо удачнее, чем злосчастное путешествие Уоллеса. Единственной трудностью было то, что теперь, когда к нам присоединился Трондур, приходилось размещаться на нашей прау всемером. Мы вышли из положения, разместив Джо, Буди и Яниса на крошечной передней палубе; иногда они надевали на ночь спасательные жилеты, на случай, если ночью разыграется шторм и кто-либо выпадет за борт. Джулия — самая высокая из всех — спала в каюте на полу, так как походная койка была для нее слишком коротка. Джо и Леонард занимались приготовлением пищи, и теперь в обед и ужин у нас чередовались то макароны, то рис, приправленные парой луковиц или пригоршней жареного арахиса. Кроме того, мы открывали пару банок рыбных консервов или дешевую тушенку, которую можно было найти на некоторых, более или менее крупных местных рынках. Мы бы предпочли соленую рыбу местного изготовления, но ее было не так просто найти, или выглядела она не очень соблазнительно. Ее продавали большими охапками — они были усеяны мухами, а выбор ограничивался кусками сушеного тунца (который выглядел и вонял столь отталкивающе, что Джо отказывался из него готовить) и рыбой неопределенной видовой принадлежности бледно-желтого цвета и такой костлявой, что приготовить ее можно было, только сильно поджарив и потом измельчив в труху. Чтобы подкрепиться во время ночного дежурства, мы ели печенье, изготовленное в Китае для индонезийского рынка. Упакованное в большие квадратные жестяные коробки, которые во всем остальном мире давным-давно исчезли с прилавков, бледно розовых и голубых оттенков, будто предназначенное для младенцев, оно было пропитано какой-то приторно-сладкой отдушкой. Кроме того, оно постоянно крошилось, так что на дне коробки скапливалось месиво разноцветных крошек. Но мы обычно бывали достаточно голодны и могли съесть все, что попадалось под руку.

Восьмого июня мы обогнули южный мыс острова Хальмахера, стоивший Уоллесу таких огромных усилий, и готовились встать на ночевку на соседнем острове Бакан. Здесь в октябре 1858 года Уоллес сделал одно из наиболее интересных открытий: он обнаружил совершенно новый вид райских птиц.

Открытие было заметным — на тот момент было известно всего двенадцать видов, и даже классификация их была не вполне понятна.

Это произошло на второй день пребывания Уоллеса на острове Бакан. Он пошел прогуляться и исследовать территорию вокруг маленького домика, где собирался поселиться и начать работу по сбору образцов. Подходя к дому, он повстречал своего помощника — малайца Али, который ходил охотиться на птиц и принес несколько штук — они свисали у него с пояса. Али очень гордился своей добычей и, протянув одну птицу Уоллесу, сказал: «Смотрите, сэр, какая забавная птичка!» Сначала Уоллес очень удивился — таких птиц он никогда не видел. Она была размером с большого скворца, с великолепными зелеными перьями на грудке, которые выступали вперед двумя блестящими пучками. Но самой интересной особенностью оперения были два длинных белых пера, выступавших с обеих сторон на верхней части крыльев. Али утверждал, что, когда птица расправляет крылья, эти перья разворачиваются, подобно флагам.

«Я понял, что мне несказанно повезло, — писал Уоллес. — Передо мной была райская птица совершенно нового вида, поразительным образом отличающаяся от всех других известных мне райских птиц… По шейке и грудке шли зеленые перья с металлическим отливом, а ниже перья образовывали подобие воротничка с двумя острыми углами, который прятался под крыльями и мог приподниматься и распушаться, как боковые перья большинства райских птиц. Четыре длинных белых пера, которые придавали этой птице удивительное своеобразие, вырастали из небольших бугорков у изгиба крыла; узкие, слегка изогнутые, с равным количеством волосков с обеих сторон, белого цвета с кремовым оттенком. В длину они достигали шесть дюймов, как и крылья, и могли подниматься под прямым углом к ним или лежать вдоль тела. Клюв был цвета кости, лапки желтые, а глаза — светло-оливковые».

Уоллес позже отослал образец этого вида в Британский музей для идентификации и классификации, и его первоначальная догадка подтвердилась: об этом виде райских птиц ранее не было известно.

Соответственно вид получил название Semioptera Wallacei, или вымпеловая райская птица, — довольно прозаическое в сравнении с другими членами семейства, такими как чудная райская птица, золотая райская птица и великолепная райская птица. В письме к своему торговому агенту Сэмюелу Стивенсу Уоллес привел более реалистическую причину, почему он так обрадовался, обнаружив новый интересный вид. «Я нашел новый вид райских птиц! Неизвестного семейства!! Весьма отличающийся от известных видов, очень интересный и красивый!!! Когда у меня наберется четыре штуки, я их пошлю вам — посмотрим, сколько денег они принесут! Я ожидаю не меньше 25 фунтов за каждую!»[10]

Новый вид, однако, оказался столь редким, что за последующие сто лет эту птицу видели всего один раз, и считалось, что вид вымер. Затем с Тернате стала поступать информация, что птицу видели не на Бакане, а на острове Хальмахера, где, как ни странно, ее заметила группа бойскаутов во время похода.

Могли этот вид действительно сохраниться на Бакане? Проплывая вдоль берега, мы подумали, что стоило бы узнать об этом у местных жителей. Поэтому мы повернули к первому же поселению, которое увидели, и высадили Джулию и Буди на берег с определителем птиц, надеясь, что здесь может сработать тот же метод, который так помог нам на Кабее. Когда они вернулись через час, показав изображения вымпеловой райской птицы старейшине и нескольким жителям деревни, оказалось, что никто ничего не знает об этом виде. Жители деревни занимались сельским хозяйством и все время проводили у берега, не углубляясь в лес. Они никогда не видели и не слышали о такой птице, хотя иногда ловили небольших обычных попугаев на своих полях и продавали их торговцам, которые приезжали сюда с Тидоре. Если нам нужны сведения о редких птицах, гораздо лучше поговорить с жителями деревни Гандасоли, расположенной в глубине острова Бакан. Там мы сможем получить более точную информацию, так как жители Гандасоли профессионально занимаются ловлей птиц.

Мы проплыли вдоль берега до следующей деревни и повторили попытку — с тем же результатом. Никто никогда не видел эту странную птицу, с четырьмя белыми перьями вдоль крыльев и ярко-зеленым воротничком, и единственными, кто мог что-то знать о ней, были ловцы птиц с Гандасоли.

В тот вечер мы бросили якорь у небольшого портового поселка, куда приходил паром с Тернате, и на следующее утро Джулия, Буди и я поехали на автобусе через густонаселенный перешеек Бакана в поселок Гандасоли. Это было типичная деревня Островов пряностей. Вдоль улицы, среди садов, стояли небольшие домики, отгороженные частоколом. Небольшие магазинчики, мечеть; единственной интересной особенностью были несколько сохранившихся домов традиционной постройки — сложенные из бревен, они стояли на деревянных сваях. Благодаря высоким крутым крышам эти дома, должно быть, гораздо более комфортные и прохладные, чем маленькие домики из бетонных блоков с ржавыми жестяными крышами.

Старейшина деревни отсутствовал, поэтому его заместитель пригласил нас в свой дом и за чаепитием рассказал о птицеловах. В деревне было около пятнадцати человек, которые зарабатывали себе на жизнь этим ремеслом. Сейчас все они находились в лесу, занимаясь своей работой, и никто не знал, сколько еще времени они там пробудут. Они обычно возвращались, когда отлавливали достаточное количество птиц или когда их запасы продовольствия подходили к концу. Обычно они работали группами по три-пять человек, отправляясь в те места, где обитали в большом количестве птицы — в основном попугаи лори и какаду. Там, неподалеку от мест кормежки, группа ставила лагерь. Охотники подвешивали на ветвях деревьев спелые фрукты, а сами ветви смазывали смолой. Птицы подлетали поклевать и увязали лапками в смоле. За две недели команда птицеловов вполне могла наловить около двухсот птиц на продажу, причем довольно скромного какаду можно было продать за небольшую сумму 17 500 рупий.

Две сотни птиц, пойманные за две недели одной группой ловцов, представляли собой серьезный урон для популяции, так что мы не удивились, когда наш собеседник посетовал, что на Бакане становится все труднее ловить птиц на продажу. С основного острова птицы уже давно исчезли, и теперь, чтобы заработать на жизнь, птицеловы отправлялись на маленькие острова, лежащие дальше в море. Они уже не привозили пойманных птиц в деревню, а построили на одном из таких островов сарай, где держали свою добычу. Отсюда птиц в клетках забирали торговцы буги, которые потом плыли прямо в Сулавеси, откуда товар отправлялся дальше, в Сингапур.

Мы снова подивились откровенности нашего собеседника. Когда Буди протянул ему определитель, он показал нам, каких птиц ловят на продажу. В основном обычные виды вроде красных попугаев, но было и несколько необычных — например, черноголовый попугай. Официально торговля этими птицами запрещена, но это только подогревало интерес покупателей. Очевидно, заместитель старейшины знал о том, что торговля не вполне законна. Временное содержание пойманных птиц на маленьком островке и отправка непосредственно за границу контрабандой на кораблях буги снижали опасность быть уличенными, и, рассказывая об этом, заместитель старейшины нервно теребил ремешок часов.

Однако между деятельностью птицеловов на Гандасоли и тем, что делал Уоллес сто сорок лет назад, имелось некоторое сходство. Современные птицеловы работали, чтобы обеспечить себя необходимым, — так же, как Уоллес. Проблема заключалась в масштабе происходящего: сейчас отлов птиц уже начал угрожать сохранению вида. Было непонятно, как популяция птиц на Бакане или на любом другом острове сможет сохраниться при таком широкомасштабном профессиональном отлове. В отличие от Вайгео, где жителям деревни принадлежали все деревья, на которых происходили брачные игры райских птиц, птицеловы на Гандасоли могли свободно ловить птиц всюду, где им вздумается.

Ловля птиц стала приносить меньший доход, чем раньше, сказал наш собеседник. Но затем он повеселел и сообщил, что новый покупатель, недавно открывший магазин на Бали, занялся продажей бабочек, и была одна особенная, очень крупная бабочка, за которую он готов заплатить 250 тысяч рупий — гораздо дороже, чем за любую обычную птицу, и что птицеловы, должно быть, переключатся на охоту за этими бабочками. Здесь снова мы вспомнили об Уоллесе. На Бакане ему удалось несколько раз увидеть эту бабочку — огромного птицекрыла (орнитоптеру) с такой роскошной окраской, что он сразу же загорелся желанием ее поймать. Через два месяца ему удалось раздобыть один экземпляр — это был самец птицекрыла; в ширину он достигал семи дюймов, бархатистые крылышки украшены оранжево-черным рисунком. Уоллес назвал этот вид Omithoptera croesus. Зная, насколько эта бабочка редка и как высоко ценится, Уоллес оставался в Бакане, пока не собрал коллекцию из сотни таких бабочек обоих полов, в том числе около двадцати очень красивых самцов, «хотя идеально хороши были всего пять или шесть». Очень вероятно, что именно за бабочку этого вида таинственный торговец с Бали был готов заплатить эквивалент двухмесячного жалованья.

Что же касается открытого Уоллесом вида — вымпеловой райской птицы, никто в Гандасоли не видел ее и не слышал о ней, и мы готовы были признать, что этих птиц, вероятно, уже нет на Бакане. Однако мы решили сделать еще одну, последнюю попытку: Леонард предложил отправиться на север острова, так как Уоллес упоминал между делом, что жители северной части Бакана зарабатывают на жизнь собирая древесную смолу, которая называется даммаровой. Эта смола сгорает ярким чистым пламенем и во времена Уоллеса использовалась для фонарей. Но даммаровая смола для двух художников нашей экспедиции, Леонарда и Трондура, имела совсем другое значение. Они смешивали ее со скипидаром и получали таким образом лак, который применяли для покрытия своих работ. Этот даммаровый лак придавал краскам особую глубину и насыщенность, которую не мог дать никакой другой материал. Для художников проблема заключалась в том, что даммаровая смола в Европе является большой роскошью — даже маленькая баночка этого материала стоит очень дорого. Может быть, спросил Леонард, мы можем дешево приобрести немного смолы, если приедем туда, где ее добывают?

В Гандасоли нам сказали, что даммаровую смолу в наши дни собирают редко. Цена на нее слишком низка и не окупает хлопот, так как за смолой нужно идти в глубь леса, где растут смолоносные деревья. Однако в местечке под названием Сабатанг, на северо-восточном краю острова, до сих пор шла торговля даммаровой смолой.

Когда на следующий вечер мы остановились напротив Сабатанга, бугийский торговец как раз снимал свою торговую палатку. Он поставил лодку на якорь у самого берега и установил на пляже палатку, в которой помещались товары — пластмассовая домашняя утварь, посуда, горшки и сковородки, а также одежда. Было понятно, прочему он выбрал для торговли именно Сабатанг. Хотя деревня была небольшого размера — возможно, в ней проживали не более двухсот человек, — здесь царил порядок, деревянные домики содержались в чистоте, улицы были аккуратно выметены и в воздухе витало ощущение благополучия.

Джулия, которая была командирована на берег, чтобы узнать насчет даммаровой смолы, вскоре вернулась назад с сообщением, что трое или четверо жителей деревни торгуют даммаровой смолой, а у одного из них в сарае за домом имеется достаточный запас.

Дом, куда мы пришли, был новее и красивее других. Открыв дверь с искусно выпиленным рисунком, мы оказались в гостиной. В очень чистой, без единой пылинки комнате стояли пластиковые стол со стульями, на стенах висели фотографии, в углу — музыкальный центр; в окна даже были вставлены стекла. Можно было заключить, что торговля смолой приносит кое-какой доход. За домом стоял небольшой сарай, в котором торговец хранил запасы даммаровой смолы, — по словам Джулии, она выглядела как гравий. Это была метровой высоты куча белых полупрозрачных угловатых камешков, немного липких и пахнущих скипидаром. Эти застывшие кусочки смолы собирали так же, как каучук: делали надрезы в стволах агатиса — хвойного дерева, дающего даммаровую смолу — и собирали выступающий сок. Торговец пояснил, что ближайшее такое дерево растет в лесу в семи километрах от деревни и что все агатисы принадлежат деревне. В удачный сезон с одного дерева можно получить не менее сотни килограммов смолы, которая затем хранилась в деревне в ожидании бугийских торговцев. Они везли сырую смолу на Тернате, где ее перегружали для отправки на Яву и использовали для производства высококачественных красок и лаков.

Когда торговец услышал, что Трондур и Леонард хотели бы приобрести даммаровую смолу для работы масляными красками, он был поражен. Он никогда не слышал, что смолу используют в художественных целях, и сказал, что хочет кое-что нам показать. Он принес из спальни три пакета, завернутых в коврики. В каждом пакете лежали какие-то слипшиеся гранулы, похожие на низкосортный янтарь или пчелиный воск. Содержимое каждого пакета весило примерно три килограмма и имело различную форму и текстуру — одно напоминало круглую плоскую плюшку, второе — толстый полумесяц, а третье — старомодный толстый валик для заглаживания поверхности. Это, как сказал торговец, кусочки натуральной даммаровой смолы, которые случайно нашли в земле. Они образовались не в результате надрезания дерева, но как естественное выделение смолы, выступающей из дерева. Для формирования кучки естественной даммаровой смолы такого размера и консистенции требуется от семи до десяти лет. Это естественное вещество намного тверже, чище и гораздо более высокого качества, чем смола, образующаяся при надрезании дерева.

Мы пригласили торговца приехать на наше судно и обсудить цену на эту особую даммаровую смолу. Он прибыл после полудня со своими друзьями на долбленом каноэ, и все собрались на задней палубе, чтобы рассмотреть товар. Трондур и Леонард исследовали по очереди каждую кучку, перевернули ее, поцарапали, посмотрели на свет и даже попробовали на зуб, как какой-нибудь драгоценный камень. Владелец даммаровой смолы смотрел на них с изумлением. Он признался, что не имел представления о том, что качество даммаровой смолы значит так много, и сказал, что хранил кучки даммаровой смолы потому, что это редкость, а не для какой-то особой цели. Наконец, каждый художник решил, что может себе позволить купить только одну кучку. Выбор был сделан, цена назначена. После того как переговоры о цене завершились и две выбранные кучки были вручены счастливым владельцам, торговец смолой наклонился и поднял непроданную кучку. «А это, — сказал он, протягивая ее Леонарду, — пожалуйста, примите от меня в подарок».

Таким образом, когда мы поплыли дальше на север, на Тернате, оба наших художника были весьма довольны. Мы проходили длинный пролив, отделяющий большой, усеянный вулканами и покрытый лесом остров Хальмахера от цепочки лежащих в море вулканических пиков, которые образуют ряд конических островов. Это один из самых эффектных и впечатляющих проливов в мире. По обе стороны вздымаются вершины вулканов, некоторые из них действующие, а в одном из них — на острове Макиан — ясно видно отверстие в стенке кратера, образовавшееся, когда страшный взрыв разнес конус на части. Море вокруг нас изобиловало всевозможной живностью. Шестиметровые малые полосатики поднимались на поверхность и пускали фонтаны воды, одновременно можно было увидеть трех-четырех китов. Стремительно рыскали по проливу дельфины. Их появление упреждали пронзительные крики чаек, которые кружились над водой, то и дело ныряя за подогнанной к поверхности рыбой. В волнах непрерывно сверкали круглые черные спины и головы — вода бурлила, дельфины безжалостно преследовали косяк рыб, нападая на крайних и постепенно сгоняя всех в плотную кучу, чтобы было удобнее охотиться.

Затем стая дельфинов приготовилась к последней атаке, разогналась и с жадностью набросилась на добычу.

Так, 17 мая мы пересекли экватор и отметили это событие купанием 26-летней Джулии, как самого младшего члена экипажа, — ей пришлось спрыгнуть за борт с веревкой, обвязанной вокруг талии. Трондур, похожий на бородатого Нептуна, протащил ее под лодкой и вытащил с противоположной стороны. Янис же привел пример совсем другой морской традиции. Указав на прибрежную деревню, мимо которой мы проплывали, он тем же ровным тоном добавил, что здесь живет его вторая семья — жена и взрослый сын, — результат его предыдущих путешествий в здешних водах.

Глава 10. Тернате

Вулканический остров Тернате, где Уоллес впервые оказался в январе 1858 года, в то время формально находился под управлением эксцентричного одноглазого султана[11]. Этот восьмидесятилетний старик любил, когда при обращении к нему произносили его полное имя: Таджоэл Моэлки Амироаддин Искандер Каулаини Шья Пеотра Мухаммад Джин. Он был двадцать третьим султаном; его предки правили на Тернате еще в XVI столетии — когда в 1579 году в поиске загадочных Островов пряностей здесь оказался английский путешественник Фрэнсис Дрейк, на троне Тернате восседал один из предков нынешнего султана. Дрейк нашел то, что искал, потому что Тернате и мелкие острова на юге были основными поставщиками гвоздики — пряности, которая в Европе ценилась дороже золота.

Султан Тернате — как и его не менее аристократический сосед, султан Тидоре, который управлял другим маленьким вулканическим островком на расстоянии мили, — контролировал практически весь мировой запас этих пряностей и немалую часть поставок мускатного ореха, произраставшего на островах, плативших им дань. Фактически сюзеренитет Тернате и Тидоре распространялся, по крайней мере в теории, даже на Вайгео, где спустя почти три столетия Уоллес обнаружил, что местные жители по-прежнему платят дань в виде перьев райских птиц для украшения тюрбанов султанов и придворных.

Во времена Дрейка султан Тернате являл собой внушительное зрелище, хотя и в варварском стиле — юбка из золотой парчи, толстые золотые кольца, вплетенные в волосы, тяжелая золотая цепь вокруг шеи; на пальцах — ряды колец с бриллиантами, рубинами и изумрудами. К моменту прибытия Уоллеса власть султана была подорвана более чем двумя столетиями противостояния более крупным странам, которые стремились захватить контроль над торговлей пряностями. В середине XIX столетия султан Мухаммад Джин, очень слабый и болезненный человек, с трясущимися руками и слабой памятью, жил на пенсию, которую ему выплачивала голландская администрация — наполовину отшельник, проводящий свои дни в запущенном и пыльном дворце, окруженный женами, внушительной толпой детей и внуков (сто двадцать пять человек), принцами крови и их семьями, придворными, слугами и рабами. Большая часть из них существовала в нищете; но память о былом великолепии сохранилась. Сам султан выходил из своего дворца — кедатона — в дни государственных праздников или для того, чтобы поприветствовать голландскую администрацию во время ее визитов в город. Эти выходы напоминали явления манекенов из музеев и доставляли огромную радость подданным султана, которые продолжали приписывать полубожественные свойства своему властелину. Султан и его подданные выступали, разодетые в разномастные костюмы, попавшие сюда из метрополии или сшитые по старым образцам местными портными. Тут можно было увидеть португальские бархатные камзолы, испанские шелковые жакеты, расшитые жилеты и блузы, разноцветные гетры и голландские суконные пальто. Головные уборы и оружие также поражали воображение — от испанских морионов (шлемов без забрала) и алебард до бархатных шляп с ниспадающими перьями и старинных рапир с украшениями из драгоценных камней.

Гвоздем программы была почти антикварная карета, которую предыдущий султан получил от голландской колониальной администрации. Она так отчаянно нуждалась в ремонте, что для того, чтобы забраться внутрь, пожилому султану приходилось пользоваться лестницей. Удобно устроившись в этой развалюхе, в которую вместо лошадей были запряжены шестнадцать подданных, султан медленно проезжал вдоль резиденции голландской администрации на расстоянии нескольких сотен метров.

Настоящая власть на Тернате во времена Уоллеса находилась в руках даже не у голландской администрации, а главного купца Дювенбодена. Он был голландского происхождения, но родился на Тернате, а образование получил в Англии. Именуемый в народе «королем Тернате», он был баснословно богат и владел половиной города; в его распоряжении было более тысячи рабов и большой торговый флот. Его влияние на султана и местных раджей было велико; он очень по-дружески отнесся к Уоллесу, который с его помощью смог арендовать ветхий домишко в предместьях и отремонтировать его так, чтобы им можно было пользоваться в качестве базы для экспедиций. Ученый держал этот домик в течение трех лет, возвращаясь в него регулярно из экспедиций по островам на окраине архипелага. В этом домике он готовил и паковал образцы для отправки в Европу, писал письма семье и друзьям (например, Бейтсу), здесь начинал подготовку к очередной вылазке в менее известные районы Моллукских островов.

На Тернате Уоллес также восстанавливал силы после экспедиционных тягот и лишений. Очень часто он возвращался на Тернате полуголодный и больной, страдая от тропических язв и лихорадки, и его маленький домик был отчасти спасительной гаванью, отчасти санаторием. Рядом бил небольшой родник с прохладной водой — большая роскошь в этом жарком климате, а до города, где можно купить свежие продукты, необходимые для поправки здоровья, было всего пять минут ходьбы. «В этом домике я провел множество счастливых дней, — писал Уоллес. — Возвращаясь сюда после трех-четырех месяцев блужданий в диких местах, я наслаждался такими давно забытыми благами цивилизации, как молоко и свежий хлеб, регулярно пополняемый запас яиц и рыбы, мяса и овощей, которые часто были мне весьма нужны для поправки здоровья и укрепления сил. Здесь у меня было достаточно места для раскладывания, сортировки и упаковки моих сокровищ; я мог наслаждаться прогулками в предместьях города или подниматься в горы, когда мне хотелось размяться или было достаточно времени для сбора образцов».

Сам по себе домик скромный — по площади всего 40 квадратных футов, с верандой спереди и сзади, четырьмя комнатами среднего размера и холлом. Он стоял в окружении фруктовых деревьев и был построен в местном стиле — до высоты трех футов стены сложены из камня, потом надстройка из древесины саговых пальм. Крыша сделана из листьев саговых пальм.

Дом Уоллеса», Тернате


Но где этот домик был расположен и сохранился ли он? Уоллес писал: «Прямо под моим окном располагался форт, выстроенный португальцами, а дальше шло открытое пространство до самого пляжа; на северо-восток на милю тянулись хижины местных жителей. В центре располагался дворец султана — большое, неопрятного вида полуразрушенное каменное строение». Португальцы выстроили по меньшей мере два форта, стены которых можно найти на территории нынешнего города, но ни один из них не подходит под описание, приведенное Уоллесом.

Один располагается слишком далеко на севере, а другой, который португальцы так и не закончили, — в противоположном направлении. Наиболее удачным кандидатом выглядит форт Оран, расположенный в центре города, но он выстроен голландцами. Сегодня город значительно расширился по сравнению с тем, что описывал Уоллес, и тянется на несколько километров вдоль берега. Кедатон (дворец султана) располагается на северной оконечности города; в этом направлении сохранилась всего дюжина домиков традиционного устройства, описанного Уоллесом. Однако это не помешало городским властям назвать один из оставшихся старых домов «домом Уоллеса». Он имеет почти такую же планировку, родник в саду и выстроен в том же стиле, с живописной крышей из пальмовых листьев. Но он слишком большой и основательный — с наружной колоннадой и с каменными стенами до самого потолка; настоящий домик Уоллеса должен быть гораздо более скоромным. На самом деле этот дом сохранился потому, что некоторое время служил резиденцией членов семьи султана.

Представляется намного более вероятным, что маленькое здание, в котором Уоллес восстанавливал силы после приступа лихорадки и писал свою статью об эволюции путем естественного отбора[12], которой суждено было сыграть революционную роль во взглядах на естественную историю, исчезло в ходе расширения города. К своей статье Уоллес приложил сопроводительное письмо, обращенное к Дарвину, с просьбой представить статью его знаменитому другу сэру Чарльзу Лайеллу. Небольшой пакет Уоллес вручил агенту голландских пароходных линий, который занимался морским сообщением с Сингапуром. Оттуда почтовым пароходом пакет должен был отправиться в Египет, а потом уже по суше к Средиземному морю и дальше в Саутгемптон. Уоллес мог рассчитывать, что письмо дойдет до адресата за три месяца. Место назначения было указано на пакете — Даунхаус, Бромли, Кент.

Португальский форт, Тернате


Путь следования этого письма и статьи, написанных «на тонкой заморской бумаге» в феврале 1858 года и отправленных в начале марта, восстанавливался историками с такой дотошностью, с какой сыщики могут проверять алиби подозреваемого в тяжком преступлении.

Причиной повышенного внимания было подозрение в том, что Чарльз Дарвин мог воспользоваться статьей Уоллеса, пришедшей из Тернате, в собственных целях — проще говоря, Дарвина заподозрили в плагиате. Это очень маловероятное предположение, но чем больше исследователи углубляются в предмет, тем труднее становится полностью его отвергнуть. В 1980 году гипотеза, с которой выступил некий американский журналист, вызвала настоящий фурор. Четыре года спустя эта гипотеза получила серьезное подтверждение американского ученого Дж. Л. Брукса, который тщательно исследовал архивы Дарвина.

Основания для подозрения достаточно просты. После более чем двадцати лет работы над теорией происхождения видов в 1856 году Чарльз Дарвин начал писать монументальный труд, предварительно озаглавленный «Естественный отбор». Работа двигалась с трудом, каждая глава требовала больших усилий. Но собранный материал был огромен — помимо результатов собственных исследований по разведению растений и домашних животных (в частности, голубей), в его распоряжение поступали данные разбросанных по всему свету корреспондентов, таких как Уоллес, — и постоянно требовалось вносить изменения и уточнения в уже написанные главы. Дарвин соблюдал секретность во время работы и, посылая коллегам письма с изложением своих идей, ожидал полной конфиденциальности. И, самое главное, он никогда не объявлял публично о самой теории, которая объяснила бы процесс эволюции.

В начале лета 1858 года, когда письмо Уоллеса к Дарвину еще шло в Англию, он бился над вопросом о том, как происходит дивергенция (разделение) видов; работа шла очень медленно. И вот 8 июня 1858 года он написал своему другу и доверенному лицу доктору Джозефу Гукеру, что нащупал «краеугольный камень» теории — сформулировал принцип дивергенции видов. Позднее он писал, что помнит каждый камень у дороги, по которой проезжал в своей коляске, когда, к его великой радости, пришло решение.

Подозрение о том, что «краеугольный камень» Дарвин мог обнаружить в статье Уоллеса, связано с тем, что посылка из Тернате с большой вероятностью была получена им как раз в начале июня. Сам Дарвин утверждал, что получил ее 18 июня, но, как ни странно, еще одно письмо, отправленное Уоллесом брату своего старинного друга Бейтса, который тогда проживал в Лестере — и предположительно отправленное с той же почтой из Тернате, — прибыло в Лестер 3 июня.

Непонятно, с какой стати письмо, адресованное брату Бейтса, проживавшему в одном из центральных графств, было получено двумя неделями ранее, чем письмо Дарвину в Кент. Точную дату получения письма Дарвином установить не удалось, потому что конверт не сохранился, в то время как конверт письма брату Бейтса Фредерику остался в целости и сохранности. Почтовые штампы на нем позволяют проследить путь через Сингапур и Лондон в Лестер, причем два последних пункта промаркированы одной и той же датой — 3 июня. Таким образом, на той же неделе или максимум в течение двух недель с того момента, как Дарвин нашел решение задачи о дивергенции видов, он получил по почте письмо Уоллеса со статьей, озаглавленной «О наклонности разновидностей безгранично удаляться от их первоначального типа». В статье была изложена основная идея теории эволюции путем естественного отбора, и совпадение является, по меньшей мере, подозрительным.

Даже если Дарвин нашел решение задачи не на страницах статьи Уоллеса, что невозможно, если верить дарвиновской версии последовательности событий, оригинальность идей Уоллеса все равно подрывала доселе незыблемый авторитет Дарвина. Двумя с половиной годами ранее Уоллес послал из Индонезии другую статью — об эволюции видов, которую он направил в «Журнал по естествознанию». Обстоятельства написания этой статьи были очень похожи на те условия, в каких шла его работа на Тернате; но в этот раз он жил на острове Саравак в горной хижине, которую ему сдал «белый раджа» Джеймс Брук. Уоллес в это время выздоравливал после приступа лихорадки и жил один, даже без своего повара-малайца, так как Брук и его помощники отсутствовали. Предоставленный самому себе и будучи не в состоянии заниматься полевой работой, Уоллес использовал образовавшееся свободное время для пересмотра своих записей и книг и для обдумывания «великой загадки».

Он набросал список «десяти широко известных географических и геологических фактов». В частности, к таковым было отнесено утверждение, что в сходных ландшафтах, даже разнесенных на большие расстояния, обитают одни и те же виды; также утверждалось, что «никакой вид или группа видов не может дважды возникнуть в ходе эволюции».

На основании этих фактов Уоллес сформулировал гипотезу, которую назвал «законом, управляющим возникновением новых видов», а именно: что «каждый вид появляется в природе в одно время и в одном месте с близкородственными видами». Другими словами, Уоллес предположил, что все виды на Земле появились в ходе непрерывного постепенного эволюционного процесса. Он еще не успел продумать, как конкретно может работать механизм изменений — об этом зайдет речь в следующей статье; но гипотеза стала самым существенным шагом вперед в теории эволюции видов за период времени с публикации трудов Ламарка и до появления труда Дарвина.

Как ни странно, сам Дарвин, прочитав в «Журнале по естествознанию» статью, написанную Уоллесом на Сараваке, не сумел по достоинству ее оценить — хотя дарвиновский экземпляр этого журнала сохранился до сих пор. Напротив одного из перечисленных Уоллесом «десяти фактов» стоит пометка «Неужели это так?». Когда Уоллес изобразил процесс эволюции как дерево, тянущееся вверх и выпускающее ветви в стороны, Дарвин свысока отметил: «Использует мое сравнение с деревом». Он в целом не придал значения этой статье, решив, что «в ней нет ничего нового». Однако Саравакский закон, как в конце концов стали называть гипотезу Уоллеса, внес важный вклад в теорию эволюции путем естественного отбора[13].

Теперь между Дарвином и Уоллесом установились отношения, которые иногда возникают между почтенным университетским профессором и наиболее одаренным учеником-студентом. С одной стороны — огромная масса знаний, годы исследований, профессиональная репутация, высокое положение в ученом мире и возможности воздействия на будущность своего подопечного. С другой — уважение к старшему, готовность уступать, но также и оригинальность мышления, возможно, результат того, что Уоллес был самоучкой, или того, что в это время он занимался непосредственной полевой работой. Подобный расклад часто ведет к тому, что старший игнорирует вклад младшего, или — еще хуже — пользуется плодами его усилий. Конечно, фактически Дарвин и Уоллес не были парой «профессор — ученик»; это были два независимых человека, большую часть времени разделенные огромным расстоянием и — что, вероятно, более существенно — социальной пропастью: к трудам Уоллеса вряд ли отнеслись бы с таким же вниманием, как к работам Дарвина.

Дарвин мог занимать весьма покровительственную позицию, когда речь заходила о чужаках вроде Уоллеса и других, менее квалифицированных исследователях. Он вложил столько труда и потратил столько времени на изучение эволюции видов, что постепенно стал рассматривать эту область науки как свое частное владение и принимать все возможные меры к тому, чтобы границы этих владений не нарушались. Когда ученый мир оставил саравакскую статью практически без внимания, Уоллес имел неосторожность написать Дарвину и спросить, читал ли он ее и что о ней думает. Дарвин начал мягко и любезно: «Я хорошо вижу, что у нас сходные мысли и что мы пришли к сходным, до некоторой степени, заключениям». Но затем он недвусмысленно выступил в защиту своих завоеваний: «Этим летом исполнилось двадцать лет (!) с того момента, как я открыл свою первую тетрадь, куда вписывал свои соображения по вопросу дивергенции видов… Сейчас я готовлю к публикации работу, но тема столь обширна, что… вероятно, я смогу ее опубликовать не ранее чем через два года… На самом деле невозможно объяснить мои воззрения в рамках одного письма… Но у меня имеется четкая и вполне определенная идея — насколько она соответствует действительности, не мне судить». В этом весь Дарвин. Он указывал Уоллесу на то, что он, Дарвин, работал над вопросом о теории эволюции гораздо дольше, чем этот молодой человек, что он знает об этом предмете гораздо больше, но не собирается рассказывать, что именно, и что планирует в скором времени опубликовать свою теорию. Смысл заключался в том, что Уоллесу нужно подождать, когда до него дойдет очередь.

Можно себе представить, какое потрясение испытал Дарвин, когда из Тернате прибыла новая статья Уоллеса. Дарвин был в шоке. Здесь, на нескольких страницах, излагалась фактически вся теория эволюции, которую он пытался сформулировать в течение стольких лет. Дарвин сразу же понял, что далее игнорировать или замалчивать существование молодого натуралиста-самоучки невозможно. Он не мог предполагать, что Уоллес позаимствовал какие-либо из его идей, так как тот находился на краю света, за пределами цивилизации, и в его распоряжении была лишь дюжина книг.

Также он не мог скрыть факт получения письма из Тернате, так как Уоллес вскоре должен был послать свою статью друзьям вроде Бейтса.

Дарвином овладели противоречивые чувства — жалость к себе, благородные намерения и ужас. Кроме того, он плохо себя чувствовал — с ним случился очередной приступ таинственной болезни, которую он, возможно, заработал во время путешествий по Южной Америке; члены его семьи также в это время болели. Год за годом Дарвин собирался опубликовать свою теорию эволюции, но не делал этого — из-за опасения показаться вольнодумцем перед своими друзьями, почитавшими церковь, или быть уличенным в мелких фактических ошибках. Сейчас у него был выбор — либо уступить Уоллесу право и риск первым представить теорию естественного отбора, либо наконец преодолеть страхи, сомнения и навязчивую скрытность и вынести свои труды на суд публики.

Усложняло проблему то, что Дарвин не успел дописать «большую книгу» по эволюции, и на самом деле у него не было готовых к публикации материалов. Он так глубоко завернулся в кокон своих дел и проблем, исследований, раздумий, плохого самочувствия и комфортной жизни, что перестал понимать, что кому-то другому могут прийти в голову те же идеи.

Он отправил статью Уоллеса, о чем тот и просил, своему другу и доверенному лицу сэру Чарльзу Лайеллу. При этом он удостоверился, что Лайелл понимает — если статья будет напечатана, это фактически обесценит всю проделанную Дарвином работу. Для этого он объявил Лайеллу, что готов опубликовать статью Уоллеса в любом издании, которое порекомендует Лайелл, даже если это будет означать, что «ценность моей работы, какова бы она ни была ранее, будет сведена к нулю». Лайелл понял ситуацию. Дело в том, что он уже предупреждал Дарвина, что кто-либо — тот же Уоллес — может опередить его и сам выступить с идеей естественного отбора. Теперь Лайелл проконсультировался с Гукером, и эти два могущественных светила британской науки решили, что если Дарвин желает опубликовать краткий обзор своих идей, тогда они организуют все таким образом, чтобы работы Дарвина и Уоллеса появились вместе и первенство Дарвина было официально признано.

Дарвин согласился на такой план, но ясно чувствовал — что-то не так; ведь со стороны это могло выглядеть так, будто он пользуется отсутствием Уоллеса, находящегося за девять тысяч километров от Лондона. Он согласился составить «…обзор своих идей примерно на десяти страницах».

«Но, — писал он, — я не могу убедить себя, что действую честно… я бы предпочел сжечь все свои книги, чем дать основания ему (Уоллесу) или кому-либо другому заподозрить меня в низких побуждениях».

Дарвин мог счесть план, предложенный Гукером и Лайеллом, неблагородным, но он согласился в нем участвовать, и 1 июля состоялась судьбоносная встреча Линнеевского общества, на которой была представлена теория эволюции путем естественного отбора как теория Дарвина — Уоллеса.

На этой встрече присутствовали двадцать восемь членов общества и двое гостей. Большинство из них удивились, узнав, что секретарь общества добавил дополнительный пункт к исходной программе. Этот пункт был включен в повестку дня только накануне, под давлением Лайелла и Гукера, и выглядел довольно странно. Хотя было заявлено, что это обсуждение совместной статьи, на самом деле представленная статья на совместный труд была совсем не похожа. Это была смесь из плохо прилаженных друг к другу выдержек из статьи, написанной Дарвином в 1854 году, отрывков из его письма 1857 года к американскому профессору, где вкратце излагалась теория эволюции, и, с другой стороны — полная и хорошо обоснованная статья Уоллеса, написанная на Тернате.

Сначала были зачитаны отрывки, принадлежащие перу Дарвина, и, как можно было ожидать, они оказались не вполне согласованными. Письмо американскому профессору, например, было передано Обществу лишь накануне, и, кроме самого автора, никто не знал о его существовании. Большая часть аудитории, естественно, чувствовала себя вправе удивляться. Все части статьи, принадлежащие Дарвину, были разрозненными и не вполне ясными, а сам автор не присутствовал на встрече[14]. Уоллес был сравнительно неизвестен собравшейся аудитории, и многие удивлялись, почему два таких столпа науки, как Лайелл и Гукер, решили оказать ему поддержку в представлении его трудов. Встреча закончилась не слишком успешно — почти не было обсуждения, и у всех осталось чувство неловкости. Президент общества, в частности, сам не понимал до конца значения материалов, представленных на встрече. Позже он с сожалением отмечал, что общество за этот год не получало никаких особо интересных статей.

Таким образом, понять значение произошедшего смогли лишь некоторые из присутствовавших, обладавшие большей сообразительностью. Фактически произошло следующее: знаменитый ученый Дарвин, который пользовался поддержкой Лайелла и Гукера, предложил, а натуралист-любитель, работавший на Островах пряностей, убедительно сформулировал идею постепенной эволюции путем естественного отбора, в противоположность представлению о неизменной природе животного мира или концепции о божественном источнике происхождения Вселенной. Одним из самых проницательных членов общества, присутствовавших на встрече, был его вице-президент ботаник Бентам. Он должен был представить статью, в которой обосновывалась как раз противоположная идея — о неизменности видов. Под впечатлением от вновь представленной теории и, возможно, оценив серьезность поддержки Лайелла и Гукера, он отказался от своего выступления. Повестка дня включала обсуждение еще шести других, давно запланированных к рассмотрению статей, которые не вызвали особой полемики, после чего эта встреча Линнеевского общества была объявлена завершенной.

Формально Уоллес получил все, о чем просил, и даже более того. Как он и хотел, его статья была представлена сэру Чарльзу Лайеллу, который ее прочел и отозвался положительно. Можно даже сказать, что Лайелл был столь великодушен, что представил статью такой высокочтимой аудитории, как Линнеевское общество, да еще и совместно с таким прославленным ученым, как Чарльз Дарвин. Дополнительным преимуществом было то, что статью Уоллеса обещали напечатать в «Трудах Линнеевского общества».

Пока в Лондоне происходили все эти события, Уоллес был погружен в насущные заботы о том, как добыть средства к существованию. Отослав свою статью, он отправился на Хальмахеру — огромный, неправильной формы остров всего в одиннадцати километрах от Тернате. Прошлый раз, послав статью из Саравака, он получил гневное письмо от своего торгового агента Стивенса — тот писал, что английские клиенты весьма разочарованы. Они ожидали, что Уоллес будет присылать тропических насекомых и чучела птиц для пополнения коллекций, а не спорные теории, вызывающие разногласия и волнения.

Остров Хальмахера, называемый в то время Джилоло, был покрыт девственными лесами и представлял собой неизведанную для натуралистов землю, так что Уоллес всерьез рассчитывал собрать здесь неплохую коллекцию. Но его ожидало разочарование.

Он еще не вполне оправился после приступа лихорадки, так что был не в лучшей форме для активной полевой работы. Ему попались только «несколько красивых насекомых», да его помощник Али подстрелил очень красочного земляного дрозда, «с идеально белой грудкой, лазурно-голубыми боками и ярко-малиновым брюшком. Лапки у него были очень длинными и сильными, и он так быстро бегал по густой лесной подстилке среди скал и камней, что застрелить его было очень непросто». Не удовлетворенный своей поездкой на остров Хальмахера, Уоллес вернулся в Тернате, где обнаружил, что его друг, торговец Дювенбоден, готовит шхуну «Хестер Хелен» к отправке в рейс к Новой Гвинее.

Это был отличный шанс, и Уоллес договорился, что его высадят с небольшой командой охотников и мастеров по изготовлению чучел на северном побережье Новой Гвинеи, в районе, известном как Дорей. Уоллес оставался там три с половиной месяца, иногда один — единственный европеец на этом огромном острове, а иногда в компании с голландскими моряками с военного корабля, судов с углем и каботажного пароходика.

Но эти гости скорее мешали Уоллесу, чем доставляли ему радость. Провизии в Дорее не хватало, и приезжие скупали почти все, что имелось на продажу у местных жителей. Уоллес был вынужден питаться мясом попугаев, которых убивал для изготовления чучел. Одного тощего попугая приходилось растягивать на целый день. Затем — новая напасть: приехали султан Тидоре и голландский министр-резидент с островов Банда, и оба они хотели купить чучела райских птиц. Их свита прочесала все окрестности, и на долю Уоллеса не осталось ни одного нового вида — все скупили высокие гости. Несколько недель он сидел безвылазно в своей хижине, так как, перелезая через поваленные деревья в поисках интересных насекомых, неудачно поранил ногу, и рана сильно загноилась. Нога раздулась так, что он не мог передвигаться без палки и отсиживался в хижине, бессильно глядя на порхающих в проеме открытой двери огромных бабочек.

Так или иначе, его поездка на Новую Гвинею сложилась неудачно. Погода стояла плохая, да и вообще климат в тех местах очень нездоровый. Уоллес и его помощники поочередно страдали от дизентерии и лихорадки, а один из них, юноша с острова Бутон, умер. Сам Уоллес страдал от инфекции полости рта — болезнь была столь серьезна и слизистая оказалась настолько раздражена, что он мог употреблять только жидкую пищу. Единственным утешением было огромное разнообразие насекомых. Ученый выходил из дома в 10 утра и возвращался в 3 часа дня — за это время ему удавалось собрать столько экземпляров, что следующие шесть часов проходили за сортировкой и нанизыванием насекомых на булавки. В самый удачный день он собрал рекордное количество — 78 различных видов жуков, а за три с лишним месяца пребывания на острове Уоллес собрал более тысячи экземпляров на территории не более квадратной мили.

Это изобилие, однако, имело и негативную сторону. На Дорее обитали в огромном количестве маленькие черные муравьи особо агрессивного вида; они заполонили жилище Уоллеса. «Они моментально проникли во все закоулки моего дома, построили на крыше огромное гнездо и прогрызли ходы во всех вертикальных столбах. Они кишели на моем столе, когда я работал с насекомыми, и утаскивали их у меня прямо из-под носа, а если я оставлял свою работу без присмотра хотя бы на минуту, даже отрывали их от карточек, на которые они были приклеены. Они постоянно ползали у меня по рукам и по лицу, забирались в волосы и сновали по всему телу, что не доставляло бы особых неудобств, не начни они кусаться — а они переходили в наступление, стоило им встретить какую-либо преграду на своем пути. Кусались они очень больно — так, что я вскакивал и пытался придавить обидчика. Они забирались в мою постель, и ночь не приносила облегчения от их преследований».

Как будто муравьев было недостаточно, случилась новая напасть — мясные мухи повадились откладывать яйца в чучелах, которые Уоллес выставлял сушиться. Если яйца оставались на шкурке более чем на сутки, она покрывалась личинками мух. Мухи откладывали такое количество яиц, что шкурки буквально поднимались на полдюйма над сушильными досками — они оказывались лежащими на подстилке из мушиных яиц, а поскольку каждое яйцо крепко лепилось к волокнам перьев, Уоллесу приходилось часами очищать образцы, чтобы не повредить их.

Поэтому, когда 22 июля «Хестер Хелен» прибыла, чтобы забрать его с Дорея, Уоллес был очень рад оставить это негостеприимное место, потому что «ни в одном месте, где мне довелось побывать, я не терпел таких лишений и не сталкивался с таким постоянным невезением». Путешествие в Новую Гвинею, о котором он столь долго мечтал, не оправдало ни одной из его надежд. Как само собой разумеющееся, Уоллес отметил в дневнике, что переход «Хестер Хелен» обратно на Тернате, который должен был занять при попутном муссоне пять дней, на самом деле продолжался 17 суток — штили сменялись встречными ветрами. С погодой Уоллесу, как обычно, сильно не везло.

На острове Хальмахера, лежащем всего в трех часах пути от места базирования Уоллеса на Тернате, бойскауты во время похода в середине 1980-х годов заметили необычную птицу. Они сообщили о своей находке, и прибывший на место орнитолог вскоре подтвердил, что действительно довольно большая популяция вымпеловой райской птицы — которая, как опасались, могла уже вымереть — живет в лесистой области, называемой Танах Путих, или Белая Земля. Отдел охраны природы министерства лесного хозяйства в Тернате порекомендовал нам отправиться туда, если мы хотим увидеть ту самую райскую птицу, которую впервые описал Уоллес; ехать было недалеко, и дорога хорошо известна. Нужно было всего лишь пересечь небольшой паромный порт Сиданголи, спросить направление, и кто-нибудь из местных жителей проводил бы нас туда, где живут райские птицы.

Приближаясь к Сиданголи с моря, мы издалека заметили трубы большого лесоперерабатывающего завода.

Дым и пар поднимались к небу; посередине фарватера на якоре стояли баржи, забитые огромными бревнами в ожидании буксиров, которые оттаскивали их к пилораме. Заводской поселок был достаточно велик — там имелись домики для проживания рабочих, магазины, офисы, доки; работала паромная переправа, с помощью которой рабочие могли добраться до Тернате и обратно. Обычные жители Сиданголи должны были иметь специальные разрешения для того, чтобы попасть на территорию завода. Мы подошли на «Альфреде Уоллесе» к мелям за паромным причалом, поставили судно на якорь и, оставив на борту Яниса в качестве сторожа, нашли микроавтобус, который отвез нас в Танах Путих. Оказалось, что участок леса, являющийся местом обитания райских птиц, находился прямо за главной дорогой на восточном побережье острова Хальмахера.

Проехав 20 минут по шоссе, мы увидели дорожный знак, на котором имелось большое и довольно уродливое изображение вымпеловой райской птицы. Она была похожа на геральдического грифона, со злобным огнем в глазах, огромными мускулистыми ногами и большими безобразными челюстями, держащими ветку, и неправдоподобным облаком длинных перьев за спиной.

Мы вышли из микроавтобуса, и он покатил дальше, с грохотом и лязганьем, под привычный шум радио.

Танах Путих представлял собой пустынные холмы и крутые овраги, в основном покрытые лесом. В отдалении из леса поднимались высокие деревья, но прямо у дороги деревьев было мало. Большую часть растительности составляли низкие кустарники и заросли. Справа от дороги в том месте, где мы стояли, начинался небольшой крутой обрыв, почти ущелье, по которому бежал ручей, извиваясь среди крупных серых валунов.

Красноватое дно ущелья использовалась под небольшую плантацию маниоки, а дальний склон, очень крутой, зарос вторичным лесом. Подлесок был очень густым, но сквозь него всюду проглядывали голые скалы.

Мы осмотрелись в некотором замешательстве. Мы предполагали, что окажемся в уединенном уголке леса, где обитает таинственная вымпеловая райская птица, но это место уж никак нельзя было назвать спокойным и уединенным. Каждые несколько минут по дороге, громыхая, проезжал грузовик или микроавтобус, несколько раз меняя передачу на поворотах и оглашая окрестности ревом мотора на подъеме. Слева от нас, в противоположной стороне от ручья, вздымался холм. На склоне кто-то начал возводить деревянные домики для туристов. Они были уже наполовину готовы, и было не совсем понятно — то ли их бросили недостроенными, то ли строительство продолжается. Ниже, в долине, стояла пара почти законченных домиков, пока без крыши. На вершине холма возвышалось какое-то сооружение наподобие навеса без стен, добротно и красиво выстроенное, с крышей из пальмовых листьев и деревянным полом. Оно чем-то походило на эстраду для оркестра.

Мы еще раз посмотрели на указатель. На нем, несомненно, была изображена вымпеловая райская птица, а стрелка под ней указывала направление — через ручей к лесистому склону напротив. В том направлении кто-то расчищал лес под еще одну плантацию. Стройка, шум машин, частично вырубленный лес — все это было полной противоположностью тому, что мы ожидали увидеть.

Но это еще полбеды; в довершение всех прочих несчастий разгорался лесной пожар: пол-акра земли, заросшей кустарником и бамбуком, было охвачено пламенем. Раздавался сухой трест, плясали языки пламени. Желто-коричневая стена дыма вздымалась, колеблемая легким бризом, и струилась сквозь стену леса, где, согласно указателю, обитали райские птицы. Это выглядело как сцена из Дантового «Ада»: смятение усиливалось из-за того, что языки пламени облизывали стволы бамбука, и те взрывались со звуком, похожим на разрыв ручной гранаты или очень мощного фейерверка.

Пораженные, мы поднялись наверх, к строению на вершине холма, и обнаружили там молодую женщину, которая готовила пищу для сидевшего рядом китайца. Вокруг пояса у него был застегнут патронташ, и он, очевидно, являлся владельцем большого модного мотоцикла, стоящего неподалеку. Он отнесся к нам очень дружелюбно и объяснил, что ему принадлежит отель в Тернате и это он занимается строительством домиков на склоне. Домики предназначались для туристов, которых он будет возить сюда из своего отеля в Тернате, чтобы те посмотрели на райских птиц — это местная туристическая достопримечательность. Закончив свой обед, он пригласил нас в отель, завел мотоцикл и с ревом помчался вниз к паромной пристани. Через десять минут появился муж индонезийки; он извинился за то, что не успел поприветствовать нас, и объяснил, что ходил в лес, где в ручье обитали речные раки, которых он ловил на ужин. Это был высокий худощавый мужчина чуть за тридцать, очень похожий на Буди манерой речи и ловкостью движений. Демианус, наш новый знакомый, также разбирался в птицах. Он жил в Танах Путих уже тогда, когда здесь были обнаружены вымпеловые райские птицы, и принимал участие в работе нескольких международных природоохранных проектов — проводил наблюдения за птицами и работал гидом.

Рассказанная им история — трагикомедия. В середине 1980-х годов, в то время, когда были обнаружены вымпеловые райские птицы, их популяция оценивалась приблизительно в триста особей. Теперь, по его мнению, осталось не более двадцати, и их количество продолжает уменьшаться. Это результат неконтролируемой охоты и полной беспечности властей. Сначала полюбоваться на диковинных птиц приезжали несколько человек, но потом, по мере того как слава о замечательных птицах распространялась по миру, группы туристов становились все многочисленнее. Самые большие группы приезжали на автобусах — это были туристы с круизных кораблей, которые делали остановку на Тернате.

Из самого Тернате посетители также шли нескончаемым потоком — группы школьников и бойскаутов. Для размещения туристов по указанию министерства лесного хозяйства был выстроен большой навес с крышей из пальмовых листьев. Естественно, строительство навеса также повлияло отрицательно на состояние популяции райских птиц. Присутствие строителей, звуки пил и молотков, расчистка вершины холма от деревьев — все это стало для птиц источником беспокойства. Когда строительство завершилось, начались новые проблемы — шумные туристы нескончаемой вереницей шли смотреть на птиц, подбирались прямо к деревьям для их брачных игр в здешнем лесу, а потом оставались на всю ночь на соседнем холме, сидели у костров, слушая громкую музыку и не давая покоя остальным божьим тварям. Еще худшей напастью стало строительство и расширение дороги. По мере того как транспортный поток увеличивался, шум и беспокойство возрастали. Однако птицы продолжали жить в своем лесу; их количество неуклонно снижалось, но они возвращались к своим любимым деревьям для брачных игр. Самое главное из таких деревьев оказалось прямо у дороги, и здесь птицы собирались на рассвете и на закате для брачной игры, хотя машины проносились в нескольких метрах от них. Затем на несчастных птах обрушился последний удар. Однажды, когда Демианус был в отъезде, главное дерево просто спилили. Он не знал, кто и почему мог это сделать, но дерево было большим и, вероятно, представляло интерес для заготовщиков леса.

Никакого формального статуса парк не имел и был лишен какой-либо официальной зашиты, поэтому на компенсацию нечего было и рассчитывать. Когда главное дерево спилили, большая часть птиц переместилась на другие деревья на дальнем склоне холма, но теперь их редко можно увидеть.

Мы подошли поближе к этому месту. Нам удалось разглядеть только пару вымпеловых райских птиц, да и тех было плохо видно из-за плотной листвы. Демианус предложил подождать. На прошлой неделе, сказал он, один его приятель проходил мимо другого дерева, где регулярно собрались два или три десятка райских птиц. Это дерево располагалось в двух или трех километрах отсюда, в противоположном направлении, далеко в лесу, и Демианус вызвался сходить туда, чтобы выяснить, правда ли это. Если там действительно есть райские птицы, он отведет нас туда.

Мы ждали, когда он вернется из разведки. И трагикомедия получила продолжение.

Да, сообщил он на следующий день, все подтвердилось. Он нашел это дерево, о котором шла речь, там и вправду собирались вымпеловые райские птицы. К сожалению, как раз за день до того, как он туда явился, к этому месту подвели лесовозную дорогу, по которой рубщики леса добирались до своих делянок. Дерево, на котором танцевали райские птицы, спилили бензопилой.

Глава 11. Вымпеловая райская птица

У Демиануса возникло еще одно предложение: если мы по-прежнему полны решимости отыскать и увидеть вымпеловую райскую птицу, он может отвести нас туда, где живет большая популяция, обнаруженная всего год назад. Но для этого нам придется долго плыть на лодке вдоль берега, вокруг острова Хальмахера. Мы приняли это предложение и на следующее утро с Демианусом на борту отправились в путь.

На место мы добрались за 36 часов, и к концу путешествия наш деликатный гид уже мучился сомнениями, удачную ли идею он подал. Нам пришлось обогнуть остров с севера, и за мысом мы снова попали во власть длинных, медленных тихоокеанских волн. Они величественно разбивались о выступы коралловых рифов, образуя ажурную завесу светло-зеленых брызг, а достигая берега, превращались в беспорядочную пенную кашу. Это великолепное зрелище, однако лучше наблюдать с безопасного расстояния.

Демианус попросил по завершении экскурсии высадить его на берег — он предпочтет вернуться домой пешком.

Утром 21 июня по руководством нашего гида мы бросили якорь у небольшой деревушки Лаби-Лаби, на северо-западном мысу острова Хальмахера. Отсюда до места гнездования вымпеловой птицы было около трех часов хода. Мы решили встать на ночевку в лесу, поэтому Демианус нанял двух носильщиков из деревни, чтобы они помогли нам перенести продукты и необходимое снаряжение. Хотя день был знойным — каким и должен быть летний день в тропиках, — перед тем, как отправиться в путь, носильщики зашли домой за тяжелыми резиновыми сапогами.

Мы вышли из Лаби-Лаби по тропинке, которая вела через заросли кокосовых пальм, затем повернула в глубь острова и, миновав несколько домиков перед плантациями маниоки, нырнула в лес. Последние пятьсот метров мы шли по свежей вырубке. Жители Лаби-Лаби, как и прочих поселений Моллукского архипелага, отвоевывали у леса все новые и новые участки земли. Деревья вповалку лежали на земле, тут и там чернели обгорелые пятна — следы выжигания подлеска: скоро здесь будет очередная плантация. Войдя в лес, мы поняли, зачем наши носильщики надели резиновые сапоги — тропинка была мокрой и скользкой, всюду хлюпала грязь, из которой торчали острые колючки, так что идти босиком было бы рискованно.

Деревья здесь были тоньше и меньше, чем на Сераме или на Ару. Самые высокие достигали пятнадцати метров, их мощные корни всюду выступали из-под земли, а кроны сплетались между собой так, что оставались лишь маленькие просветы, сквозь которые было видно небо. Для Трондура это путешествие стало первым знакомством с индонезийскими джунглями, и, как художник, он открыл для себя новый чудесный мир. Он сказал, что, будучи уроженцем Фарерских островов, где болота чередуются со скалами, даже не предполагал, что где-то на земле есть леса с такими огромными деревьями и такой пышной растительностью.

До сих пор колонию вымпеловых птиц, которую нам хотел показать Демианус, посещали только профессиональные орнитологи; приезжала также команда, снимавшая документальный фильм о дикой природе. Для того чтобы пронести съемочное оборудование на место работы, в лесу прорубили тропу, но с тех пор лес уже начал затягивать раны: бревенчатый мост, перекинутый через глубокий овраг, наполовину сгнил, а шалаши, оставленные орнитологами и операторами, превратились в кучки палок и листьев.

От лагеря остался только навес из пальмовых листьев и стеблей, под которым располагалась походная кухня; на этой поляне мы и решили разместиться.

Как только мы сбросили на землю рюкзаки, из леса позади нас робко вышли два человека. Я видел их в Лаби-Лаби, среди толпы зевак, наблюдавших, как мы подходили к берегу на своей прау. Того из двух, что повыше, трудно было не заметить — крепкий широкоплечий мужчина в черных штанах, с жестким выражением лица, который выглядел так, словно проходил пробы на роль пирата. Сейчас он расхаживал по краю поляны, на которой мы ставили лагерь. За спиной у него на ремнях висел деревянный ящик, а в руке был обруч из бамбука с деревянной поперечиной — он служил насестом для двух желтоспинных широкохвостых лори, которые раскачивались и весело щебетали, оправдывая свое название[15]. Его спутник, ростом не больше тринадцатилетнего мальчика, брел рядом с мечтательной улыбкой; его футболка и штаны были до такой степени изодраны, что с тем же успехом он мог бы их вообще не надевать. У него в руках тоже был обруч, на котором сидели чешуйчатые красные лори. У обоих за пояса были заткнуты паранги — большие ножи местного изготовления, а у второго, кроме того, с пояса свисал кувшин из тыквы и короткий кусок стебля сахарного тростника. Они остановились в нескольких метрах от нас и вежливо ждали.

Видимо, налицо был очередной случай непонимания. Когда Демианус договаривался с носильщиками в Лаби-Лаби, я попросил его узнать, нет ли в этой деревне птицеловов. Уоллес регулярно нанимал птицеловов, работавших в джунглях, и я хотел посмотреть, как они работают. Мне говорили, что в Лаби-Лаби никто не занимается ловлей птиц всерьез, хотя несколько человек иногда подрабатывают таким образом. Эти двое, видимо, решили дойти за нами до лагеря, на случай, если мы захотим оценить их мастерство.

Демианус спросил птицеловов, подходит ли поляна, на которой мы остановились, для их работы. Они робко подошли к кухонному навесу и повесили на него свои обручи для птиц; «пират» снял с плеч бамбуковый ящик и оставил его на земле. Потом они, пошептавшись между собой, оглядели лагерь и выбрали тонкое высокое дерево, одиноко стоящее в тридцати метрах в стороне.

Несколькими взмахами паранга «пират» вырубил кустарник вокруг дерева и, засунув нож за пояс, обхватил ствол руками и ногами; вскарабкаться вверх для него не составило труда — он проделал это с такой легкостью, словно поднимался по лестнице.

По мере продвижения он останавливался и отламывал одну за другой все ветви. Достигнув верхушки, он отломал последний метр ствола, а потом столь же легко спустился вниз.

Тем временем его низкорослый спутник рыскал вокруг; вскоре он появился, неся в руках небольшое деревцо длиной около двух метров, с четырьмя длинными тонкими ветвями на макушке. К тому времени, когда «пират» спустился на землю, он успел зачистить две ветки от листьев, оставив на конце лишь небольшой пучок. Вручив «пирату» деревцо, он откусил большой кусок сахарного тростника и, энергично прожевав, сплюнул в сложенные ковшиком ладони.

Потом просунул руку в тыквенную бутылку и вытащил шарик, напоминающий старую жевательную резинку. Предварительно размяв в ладонях, он растянул шарик в длинную нитку и аккуратно стал наматывать вокруг одной из зачищенных веток. Ему часто приходилось останавливаться и повторять процедуру заново: откусывать кусочек сахарного тростника и плевать на руки, чтобы подслащенная слюна не давала смоле прилипать к пальцам.

Под деревьями для брачных игр вымпеловых птиц


Обмотав одну из тоненьких веток ниткой из смолы, он приступил к другой. Наконец он снял трех попугаев — они служили подсадными птицами — с насестов и посадил их на ветки, с которых не были сняты листья.

С двухметровым деревцом в руках «пират» вернулся к дереву и начал снова на него подниматься. Сейчас перед ним стояла более сложная задача, чем в первый раз, — ему нужно было поднять наверх еще и насест с попугаями, которые встревожено щебетали, почуяв, что дела приняли новый оборот. Для того чтобы карабкаться вверх, свободной у пирата оставалась всего одна рука. Но он по-прежнему двигался с удивительной ловкостью и наконец добрался до вершины, расположенной в пятнадцати метрах над землей. Он аккуратно развернул деревцо с попугаями вертикально и с помощью полоски из ротанга, которую держал до того в зубах, закрепил его на вершине так, будто это было естественное продолжение ствола. Затем быстро спустился вниз и присоединился к остальным.

Мы с интересом смотрели на птичью ловушку. Три подсадных попугая несколько минут ерзали и вертелись, потом спокойно уселись на новом насесте и принялись подзывать других птиц. Вскоре на их выкрики из леса стремительно вылетел дикий попугай. Он уселся на соседнее дерево и стал рассматривать птиц. Подсадные продолжали кричать и щебетать; дикий попугай перелетал все ближе, пересаживаясь с одной ветки на другую. Еще несколько минут — и он подлетел бы совсем близко и увяз в смоле, покрывающей ветку. Я уже все понял и, поскольку нам не требовалось ловить дикого попугая, попросил птицеловов остановиться. Без лишних слов «пират» вскарабкался вверх и забрал подсадных птиц. Принцип работы, таким образом, до смешного прост и эффективен. Имея всего трех ручных попугаев, кусочек смолы и сахарного тростника, можно, оставаясь на одном месте, ловить птиц, обитающих в округе. Единственное, что способно помешать — ливни, во время которых дикие птицы не любят покидать убежище и предпочитают прятаться в кронах деревьев.

Кроме того, в жаркие безоблачные дни птицеловы не оставляют подсадных птиц на вершинах деревьев дольше, чем на полчаса, — те начинают страдать от жары и жажды.

На этой поляне мы провели два дня. Оказалось, что наш «пират» очень хорошо знает здешний лес. В небольшом ручье, который огибал поляну, он менее чем за час наловил к обеду изрядное количество речных раков — не меньше двух килограммов; он бродил среди больших камней, лежащих в русле, и время от времени наклонялся и резко выхватывал из воды добычу рукой, как цапля клювом. Позже к нему присоединился Трондур, и тут они наткнулись на небольшую серо-коричневую змею, ползущую к ручью; проводник сделал Трондуру знак остановиться, потому что змея была ядовитой, и они переждали, пока та проползла дальше. Оба дня, что мы пробыли здесь, вечерами в отдалении собиралась гроза. Мы слышали раскаты грома, но плотные кроны деревьев, почти полностью закрывающие небо, не позволяли понять, насколько близко к нам подобралась тучи. Наконец мы услышали шум дождя — это был довольно четкий стук, который подбирался все ближе и ближе, словно кто-то поливал кроны деревьев сверху из большого шланга. Сидя внизу, мы слышали, как тяжелые капли ударяют по листьям в вышине, но листва была такой плотной, что еще несколько минут внизу оставалось совершенно сухо. Когда наверху дождь уже прошел, листья, переполнившись влагой, стали сбрасывали свой груз на землю, и капли забарабанили вокруг нас. Это продолжалось в течение пяти или шести часов — вода, собравшаяся на верхних ветвях, постепенно стекала вниз; таким образом, пятиминутный ливень наверху превратился в затяжной — на полдня — дождик внизу; тропинки оставались мокрыми и грязными, от земли поднимался густой влажный дух.

В сумерках под кронами деревьев ночь наступает раньше, чем под открытым небом. В темноте и шорохе падающих капель мы прислушивались к ночной жизни джунглей. Иногда раздавался крик ночной птицы, но в основном мы слышали треск цикад и других насекомых; какой-то жучок в точности повторял писк дымовой сигнализации. Довольно часто раздавался громкий треск и хруст — в экваториальном лесу жизнь не замирала ни на миг. Здесь не было никакого сезонного ритма, и в то время как одни деревья с шумом сбрасывали старые засохшие ветви, их соседи отращивали новые побеги. Поэтому здешний лес — довольно беспокойное место; когда мы в рассветных сумерках отправились к деревьям, на которых собирались вымпеловые райские птицы, лесные обитатели не обращали никакого внимания на наше неуклюжее передвижение, на треск веточек под нашими ногами и шорох кустарника.

Вымпеловые райские птицы


Мы услышали возбужденное щебетанье вымпеловых райских птиц и их трели, напоминающие «вавк-вавк-вавк», еще за пятьсот метров. Птицы были так увлечены своим делом, а их состязание шло настолько интенсивно, что они напоминали стайку воробьев и не обращали внимания на наблюдателей. Деревья, служившие подмостками для этого представления, стояли на склоне холма; птицы облюбовали два определенных места. Некоторые предпочитали собираться высоко вверху, на ветвях двух самых высоких деревьев. Их было плохо видно с земли, так как они находились слишком высоко; большинство энергично перепархивало с ветки на ветку, хотя, как нам показалось, один или два самца, обладавших определенным приоритетом, оказывались в центре внимания чаще других.

Мы с гораздо большим интересом наблюдали за группой из приблизительно пятнадцати птиц, которые находились ближе к нам — они выбрали для своих брачных игр не такие высокие деревья, не более восьми метров в высоту. Хотя птицы были совсем близко, они не обращали на нас никакого внимания, так как были полностью поглощены состязанием за внимание своих избранниц. Самцы — размером приблизительно с большого черного дрозда — оживленно перепрыгивали с ветки на ветку; казалось, у них имеется определенный маршрут передвижения, и каждый то и дело возвращался на определенное место на одной из ветвей — там он мог надежно ухватиться когтями за ветку, раскинуть крылья и показать себя во всей красе, желательно при этом — расположившись напротив другой ветки, где сидит соперник, на которого можно произвести впечатление. Во время дефиле птицы поднимали и распускали белые перья, описанные Уоллесом, и трясли ими что есть сил. Чтобы произвести еще большее впечатление, время от времени самцы топорщили перышки, которые начинались у основания шеи, так что, казалось, они носили короткий изумрудный капюшон с ярким воротничком.

В разгар представления с распусканием крыльев самцы иногда неожиданно вспархивали вверх. Покинув сцену — облюбованную ветку дерева, они взлетали на метр или два, делали акробатический кувырок в воздухе и затем опускались на ту же ветку, чтобы оглядеться по сторонам, в очередной раз громким криком возвестить о своем присутствии и снова поднять и распустить крылья.

Демианус уже третий раз приезжал в Лаби-Лаби, чтобы поглядеть на вымпеловых райских птиц, и без излишнего оптимизма, хотя все-таки с надеждой, думал о выживании этой колонии. Он полагал, что количество птиц здесь достаточно велико и популяцию можно считать устойчивой. Основным фактором риска в данном случае являлось то, что население Лаби-Лаби со временем может осознать коммерческую ценность вымпеловых птиц. Если при этом жители деревни поймут, что могут заработать на показе птиц туристам или будут наняты в качестве смотрителей и лесников, тогда они, вероятно будут стремиться сохранить популяцию и не беспокоить птиц. Вторая насущная проблема — убедить правительство в Джакарте придать статус охраняемой территории достаточно большой зоне вокруг местообитания птичьей колонии.

На острове Хальмахера еще и не начиналась работа по охране окружающей среды — что неудивительно, так как здесь нет ни заповедника, ни какой-либо иной охраняемой территории. Весь остров отдан на милость лесозаготовительных компаний и местных жителей, которые упорно отвоевывали у леса участки для посадок сельскохозяйственных культур и для строительства. Вымпеловые райские птицы — лишь один из 22 видов редких птиц на Хальмахере, чье выживание требует срочного принятия мер по охране. Будут ли приняты эти меры, зависит, вероятно, от настойчивости природоохранных групп в Джакарте и от того, удастся ли собрать достаточное количество средств для создания большого лесного заповедника. Сумма в данном случае должна быть сопоставима с возможной выручкой от заготовки леса.


Мы высадили Демиануса там, где он нас попросил, — на восточном берегу острова Хальмахера, откуда он мог вернуться домой пешком и, таким образом, избежать изнурительного морского перехода на Тернате. Ему повезло. Если даже на пути туда он страдал от морской болезни и беспокойства, то, останься он с нами на борту «Альфреда Уоллеса», ему бы тем более не поздоровилось. Во-первых, мы — впервые за всю экспедицию — наскочили на коралловый риф. Столкновение произошло поздно вечером, когда мы очень неторопливо скользили по водной глади, так что обошлось без каких-либо неприятных последствий. Но пришлось потратить время на то, чтобы снять судно с рифа и найти более глубокую протоку, в результате чего мы еще копошились у берега, когда совсем стемнело. Островки вокруг сливались в одну темную массу. Подводные рифы подходили так близко к днищу «Альфреда Уоллеса», что иногда мы явственно чувствовали скрежет рулевых весел о скалы. В эту ночь нам плохо спалось, и на следующий день, когда с моря задул ветер, а мы как раз оказались у подветренного берега, пришлось несладко, особенно после недосыпа.

Слева от нас лежал длинный скалистый берег острова Хальмахера, с чередой крутых обрывов, и не было ни залива, ни какого-либо подобия пристани, где мы могли бы найти убежище. Дно моря очень круто обрывалось у берега вулканического острова, так что мы не могли встать на якорь, чтобы нас не выбросило на прибрежные скалы. Когда ветер с моря усилился, задувая с правого борта, море стало неприветливым — поднялись волны, сносившие наше суденышко все ближе и ближе к скалистому берегу.

Поворачивать и уходить через северный мыс в открытое море было слишком поздно; все, что оставалось, — пробираться дальше вдоль берега, стараясь по возможности держать курс параллельно скалам и не давать ветру относить нас к берегу. Час за часом мы гадали, не сужается ли промежуток между судном и берегом, не становится ли ветер сильнее и не изменилось ли его направление так, чтобы мы могли идти более безопасным курсом. В этом отношении как раз неглубокая осадка и небольшой вес прау с острова Кай были недостатками. Наше суденышко не предназначалось для того, чтобы выдерживать суровую непогоду. Весь день и почти весь вечер «Альфред Уоллес» лавировал вдоль берега, прыгая по волнам, — мы будто катались на американских горках. В какой-то момент лодку тряхнуло так, что рулевого, который стоял на крошечном мостике, подбросило в воздух. В следующую секунду он уже летел вниз, а его рабочее место погрузилось под воду, затопленное нахлынувшими волнами, чтобы в следующий момент вынырнуть вновь. Стоять на мостике было слишком рискованно, каждую секунду можно было угодить за борт, так что рулевой сел на палубу, прижавшись к веслам, и при каждом нырке кормы окунался в воду — к счастью, достаточно теплую.

Приготовление пищи на палубе, прыгающей в разные стороны — дело непростое, даже после десяти недель жизни на борту. Очередная кастрюля и крышка от чайника были унесены порывом ветра, и на Буди этот шторм — самый серьезный за его краткую морскую карьеру — произвел сильное впечатление. Он свернулся клубочком под навесом из пальмовых листьев, пока Джо и Леонард готовили ужин из риса и консервированного мяса, самый простой, который нужно было съесть сразу же — иначе содержимое наших тарелок могло достаться рыбам. Время от времени особенно крутая волна выкатывалась из темноты и разливалась потоками по передней палубе. Сразу после этого струи воды обрушивались в передний трюм и просачивались вниз сквозь щели в палубе. Тогда вахтенным приходилось с помощью трюмной помпы откачивать воду, так как только легкость суденышка и точная регулировка парусов могли обеспечить безаварийное прохождение вдоль берегов Хальмахеры. А без маленького подвесного мотора, который позволял удерживать курс движения круто к ветру, нам и вовсе пришлось бы несладко. Во времена Альфреда Уоллеса, когда паруса делали из рогожи и они были далеки от совершенства, а для удержания на курсе приходилось обходиться только веслами, такие погодные условия привели бы к катастрофе — лодка наверняка разбилась бы о скалы.

Так что, когда на рассвете за пеленой дождя прямо по курсу стал постепенно вырисовываться серо-черный пик вулкана Гамалама, мы уже с ног валились от усталости и болтанки. У подножия вулкана, достигающего в высоту 1721 метра, с клубящимся над вершиной облаком и прорытыми в вулканическом пепле канавами вдоль склона, лежала пристань Тернате, и здесь в 9 утра 25 мая мы бросили якорь, намереваясь отыскать последнее звено в цепочке торговли птицами.

В поисках дома главного торговца птицами на Тернате мы свернули с главной дороги, ведущей через южные пригороды, и углубились в лабиринт маленьких боковых улочек и прижавшихся друг к другу домиков, череда которых тянулась до самого пляжа. Один крутой поворот следовал за другим, и наконец мы подошли к хорошенькому, чистенькому бунгало с верандой, отделанной кафельной плиткой. Домик был, как и все остальные, зажат между соседними, и нигде ни таблички, пояснявшей, что здесь расположена штаб-квартира торгового предприятия, хотя Хадж Муслим Кадир хорошо известен на центральном рынке Тернате среди мелких розничных торговцев, которые продавали попугаев, лори и какаду. Любой мог войти в большой ангар, расположенный в центре главного рынка, выбрать птицу из дюжины выставленных на продажу, заплатить скромную сумму и вынести купленную пленницу на таком же насесте, какой наш «пират»-птицелов из Лаби-Лаби использовал в джунглях острова Хальмахера для переноски подсадных птиц. Но что касается крупных сделок, все говорили, что мы должны идти к Хадж Кадиру — он занимается оптовой торговлей.

Хадж Муслим Кадир носил тяжелые очки с такими толстыми линзами, что его глаза казались неестественно большими. Также у него была манера нервно озираться по сторонам, что придавало его облику оттенок беззащитности. На визитке этого сухощавого человека пятидесяти с небольшим лет, уроженца Сулавеси, значилось, что он занимается поставками птиц не запрещенных к торговле видов. В его гостиной, служившей одновременно офисом, бросался в глаза висящий на стене, выпущенный международным обществом охраны дикой природы постер с изображением всех видов птиц, которых запрещено продавать или покупать в Индонезии.

Для человека с более циничным складом ума этот постер, кроме того, содержал ценную информацию о том, какие виды птиц могли бы принести наибольшую выгоду при торговле ими в обход закона. Однако Хадж Кадир без каких-либо колебаний заявил, что он принимает все меры к тому, чтобы через его фирму не совершались сделки по продаже птиц запрещенных видов. Он только что вернулся из длительной поездки в Амбон, где провел много времени, добиваясь продления официальной лицензии, которая позволяла ему отсылать с Тернате раз в три месяца тысячу белых попугаев. Это число, хотя Хадж Кадир, вероятно, не подозревал о том, было насмешкой над всей официальной статистикой. По международному соглашению, разрешенное к вывозу количество белых какаду составляло тысячу штук в год для всей Индонезии! А Хадж Кадир посылал столько птиц каждые три месяца из одного только города, имея на то официальное разрешение. Да никто и не считал, сколько в точности птиц отсылалось за один раз.

На самом деле Хадж Кадир — выдающийся пример добропорядочного торговца птицами. Он, во всяком случае, заботился о том, чтобы получать сертификаты для продажи и покупки попугаев, какаду и других видов. Большинство мелких торговцев, как и контрабандисты, не затрудняли себя приобретением разрешений. Как с грустью сказал один мелкий чиновник в отделе окружающей среды на Тернате, на каждую птицу, пойманную и проданную легально, приходится по тысяче птиц, проданных с нарушением закона.

Хадж Кадир с удовольствием продемонстрировал нам свои хозяйственные постройки. Дверь из гостиной открывалась прямо в длинный сарай с цементным полом, вдоль стен до середины высоты стояли клетки для птиц — каждая около 1,2 метра в высоту и метр в ширину. Всего клеток было около сорока, и хотя большинство из них пустовало, примерно десять штук были заполнены птицами, готовыми к отправке. Красные лори и какаду — десятки птиц были набиты в клетки так плотно, что едва могли пошевелиться. Дюжины блестящих черных глаз смотрели на нас сквозь редкие прутья решетки; стоял оглушительный шум — бесконечное кудахтанье, взвизгивание и перекрикивание пленных птиц, ссорящихся за каждый дюйм пространства. Последние двадцать лет, сказал Хадж Кадир, он торгует птицами в этом здании, и многие удивлялись, как он терпит этот нескончаемый шум.

По сравнению с несчастными заморышами, выставленными для продажи на овощном рынке, пленники Хадж Кадира были в сравнительно хорошем стоянии — они выглядели здоровыми и чистыми, их кормили специальным кормом, особым сортом мягкого маиса, который варили в большом котле три или четыре работника. В этом отношении он также оставался на высоте. Он объяснил, что, когда птиц везут с острова Хальмахера или островов, лежащих на севере, их кормят бананами. Он следит за тем, чтобы переход на новую диету — вареный маис — происходил постепенно, потому что, когда птицы попадают к оптовым торговцам на Яве, их не ждет уже ничего, кроме маиса. Затем большинство птиц отправляется в Сингапур, откуда пестрые попугаи попадают на острова Тихого океана, а большая часть какаду оседает в Соединенных Штатах.

Хадж Кадир относился к своему бизнесу прагматически. Для него торговля птицами ничем не отличалась от других видов торговли — он мог точно так же экспортировать мешки с мускатными орехами или жестянки с кокосовым маслом. Экзотические птицы соседних островов были товаром, который производители (то есть птицеловы) приносили ему для перепродажи. За двадцать лет, на протяжении которых он занимался этим бизнесом, объем торговли существенно не уменьшился. Еще один оптовый торговец на Тернате вынужден был закрыть дело, когда из-за протестов со стороны групп защиты диких животных начал сдавать свои позиции европейский рынок экзотических птиц; но объем поставок в Соединенные Штаты оставался прежним, а торговля со станами тихоокеанского бассейна даже расширилась. Хадж Кадир сказал, что рассчитывает передать бизнес детям, и его жена, внушительного вида леди в желтом тюрбане — под цвет блузки — согласно закивала головой.

Хадж Кадир — современный представитель бизнеса, благодаря которому сто пятьдесят лет назад стала в принципе возможна экспедиционная работа Уоллеса. Торговля экзотическими птицами процветала уже тогда — и если Уоллес отсылал с Моллукских островов чучела и скелеты птиц в Лондон, получая от агента выручку, то теперь Хадж Кадир отправляет в дальние страны живых птиц. Оставляя себе по одному образцу для дальнейшего исследования, Уоллес старался поймать как можно больше птиц, которые его лондонский агент Сэмюел Стивенс мог продать коллекционерам в Европе. Чем лучше был образец и чем более редкой оказывалась птица, тем большую цену можно было назначить. Для Уоллеса и для торговцев, подобных Хадж Кадиру, богатое видовое разнообразие птиц Моллукского архипелага было ресурсом, который они использовали. Удивительно, учитывая огромное количество вывозимых птиц, что этот ресурс все еще не истощился полностью.

Если бы Уоллес имел возможность отправлять пойманных им птиц в Англию живыми, он с большой вероятностью так и поступил бы, не только по той причине, что живые птицы представляли больший научный интерес, но и потому, что за них можно было выручить больше денег. Вернувшись наконец в Лондон в 1862 году, он привез с собой двух малых райских птиц, которых приобрел по довольно высокой цене — за 100 фунтов стерлингов — в Сингапуре и вез на корабле со всем багажом. У него была большая клетка, которую он, договорившись с капитаном, поставил на палубе, и запас бананов, чтобы кормить птиц в дороге, но выяснилось, что они гораздо охотнее питаются насекомыми. Поэтому каждое утро Уоллес отправлялся в кладовку и ловил там тараканов в жестянку из-под печенья, чтобы побаловать пленниц вкусным обедом. Эта система хорошо работала, пока корабль не прибыл в Египет — там железнодорожные чиновники, организующие дальнейший путь по суше до Средиземного моря, подняли шум по поводу перевозки живого груза, так что Уоллесу пришлось всячески их упрашивать, чтобы добиться разрешения продолжать путь на поезде с двумя райскими птицами и несколькими попугаями. Хуже того, корабль, на который Уоллес со своим птичьим питомником загрузился в Александрии, оказался слишком чистым, и насекомых там не обнаружилось. Уоллес решил проблему, сойдя на берег на Мальте: он зашел в первую попавшуюся пекарню и наловил там столько тараканов, что птицам хватило их на весь оставшийся путь до Саутгемптона. Конечной точкой путешествия для птиц — кстати говоря, это были первые райские птицы, живыми оказавшиеся в Англии, — стало Лондонское зоологическое общество[16].

Самой лучшей новостью, которую получил измученный Уоллес после возвращения на Тернате из неудачной экспедиции в Новую Гвинею в середине 1858 года, было сообщение Сэмюела Стивенса о том, что коллекцию чучел, заготовленных на Ару, удалось продать за внушительную сумму в тысячу фунтов стерлингов. Птицы с острова Ару, в том числе райские, даже в виде чучел были такой редкостью, что на лондонском рынке они приносили отличную прибыль. Еще одним радостным для Уоллеса известием стало то, что его статья с теорией естественного отбора как причиной эволюции видов, та самая, которую он написал после приступа болезни и отправил Чарльзу Дарвину, была представлена публике — ни много ни мало, членам лондонского Линнеевского общества. Более того, статья была представлена сэром Чарльзом Лайеллом вместе с аналогичным предложением, которое подготовил великий Чарльз Дарвин.

Уоллес был в восторге. В письме к своей матери он с гордостью сообщал: «Я получил письма сэра Дарвина и доктора Гукера, двух самых известных натуралистов Англии, которые были ко мне очень добры. Я отправил мистеру Дарвину статью по теме, о которой он сейчас пишет большую книгу. Он показал мою статью мистеру Гукеру и сэру Чарльзу Лайеллу, который столь высоко ее оценил, что зачитал перед Линнеевским обществом. Это позволяет мне надеяться на то, что по возвращении домой я смогу лично познакомиться с этими выдающимися людьми». Уоллес имел веский повод радоваться — ни одна из написанных им ранее работ не появлялась в таком престижном «обрамлении». Полученный отзыв казался невероятно лестной похвалой для самоучки, много лет просидевшего в медвежьем углу, в городке, где было затруднительно приобрести даже самое элементарное снаряжение для работы натуралиста: перочинные ножи и широкогорлые бутылки. Уоллес не имел представления о тех сложных интригах, которые предшествовали совместной презентации обоих авторов в Линнеевском обществе, а его уважение к Дарвину было столь всеобъемлющим, что он и мысли не допускал, что написанная на Тернате статья способна оказать какое-либо влияние на великого мыслителя. Однако он начинал задумываться о доме. Тяжелый период жизни в Новой Гвинее несколько остудил его страсть к полевой работе, и он написал матери: «Как только закончу свои исследования в этом районе, я буду рад вернуться домой при первой же возможности — на первом же корабле, на который у меня хватит денег. Я либо отправлюсь на корабле, либо вторым классом на поезде».

Надо отметить, что увиделся он с матерью лишь через три с половиной года. За это время, в 1859 году, успела выйти книга Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора», которая получила признание как главный труд по эволюции. Во введении Дарвин благосклонно отозвался о «замечательной статье мистера Уоллеса», отправленной с Малайского архипелага, и признавал, что «ее автор пришел почти к тем же основным выводам, что и я, по поводу происхождения видов».

Но при этом Дарвин не оставлял читателя в сомнениях относительно своего первенства — была упомянута и его первая работа, опубликованная пятнадцать лет назад, в 1844 году, и то, что еще в период своих юношеских странствий в качестве натуралиста на «Бигле» он уже задумывался о «великой загадке». Причина же, по которой он решил именно сейчас опубликовать свои «выдержки» — как Дарвин называл книгу из 155 тысяч слов, — в том, что его здоровье начало ухудшаться, и он не уверен, успеет ли завершить труд, над которым работал большую часть своей жизни.

Глава 12. Малео и летучие мыши

Пока Дарвин сверял гранки книги, Уоллес продвигался дальше и в своих рассуждениях, и в странствиях. В то время он находился на острове Сулавеси, где представители животного мира столь загадочны и необычны, что их изучение позволило Уоллесу расширить теорию эволюции и приблизиться к пониманию того, почему различные виды обитают в разных частях света.

Целебес, как тогда назывался остров Сулавеси, был источником неиссякаемого изумления для натуралистов. Фауна этого острова столь же причудлива, как и очертания его берегов — на карте этот остров напоминает не то паука, раскинувшего во все стороны свои лапки, не то амебу, а иногда его сравнивают с созвездием Стрельца. Например, на Сулавеси обитают такие забавные создания, как бабируссы, — это наполовину кабан, наполовину олень; есть там похожий на оленя лесной зверь, которого некоторые натуралисты считают быком, а другие относят к антилопам; птица, напоминающая огромную курицу, с синим шлемом на голове, которая закапывает свои яйца в горячий песок и больше ими не интересуется; и несколько видов черных обезьян, которых в то время относили к павианам.

На северо-восточной оконечности Сулавеси, куда Уоллес прибыл в июне 1859 года, располагалось множество быстроразвивающихся колониальных голландских плантаций — больше, чем где бы то ни было по всей Индонезии. Всего за два поколения туземцы сменили свой облик и образ жизни и превратились из кровожадных «охотников за скальпами», которые носили одежду из коры деревьев и жили в домиках на сваях, в добропорядочных земледельцев, возделывающих кофейные плантации и живущих в аккуратных деревушках с изгородями из роз. Уоллес как-то оказался в гостях у старейшины одной деревни, отец которого в свое время украшал забор вокруг дома человеческими головами; сам старейшина, однако, носил элегантный черный костюм и фирменные кожаные туфли, а его дом был выстроен и оборудован по европейскому образцу — там имелись даже люстры. Официанты в белых костюмах предлагали мадеру и настойки в качестве аперитива к обеду, сервированному на китайском фарфоре; на столе стояли чаши для ополаскивания пальцев и лежали салфетки. Единственным отличием от Европы были, подаваемые блюда. Кларетом и пивом гости запивали курицу, отбивную из дикой свиньи и фрикасе из летучей мыши.

Именно здесь Уоллес нашел богатого купца, который помог ему в организации исследований. На сей раз благодетелем оказался англичанин, мистер Тауэр, который имел прочную и давно завоеванную репутацию крупного торговца в центральном городе Сулавеси — Манадо. Он представил Уоллеса некоему мистеру Дювенбодену, который оказался сыном «Короля Тернате», в свое время также помогавшего натуралисту. С их помощью Уоллес занялся поиском образцов наиболее экзотичных животных, которых хотел найти на Сулавеси, — в частности, той самой птицы, зарывающей яйца в песок, которую здесь называли «малео».

Лучшим местом для поиска малео, как выяснилось, была самая дальняя оконечность полуострова. Сюда, на пляж, покрытый горячим песком, в определенный сезон собирались птицы для откладывания яиц. Добираться до этого пляжа было непросто — но в двадцати километрах строилась государственная солеварня, и ее директор предложил съездить на охоту и заодно подбросить Уоллеса на пляж, где тот мог бы заняться своими исследованиями. Предполагалось, что Уоллес останется на пляже и будет заниматься птицами, а сам директор отправится на охоту в лес в сопровождении местного «главаря», то есть старейшины деревни, десятка туземцев и своры из двадцати собак и постарается подстрелить для Уоллеса кабана-оленя и аноа — быка-оленя.

Предприятие увенчалось успехом лишь частично. Предполагалось, что кульминацией поездки будет охота с участием Уоллеса. Но охотники просидели на деревьях в засаде пять часов, сжимая ружья и ожидая появления диковинных зверей, — и хотя местные знатоки уверяли, что быки-олени и кабаны-олени носятся здесь дюжинами, ни одного зверя не удалось не то что подстрелить, но даже увидеть. Уоллесу пришлось удовлетвориться двумя мертвыми аноа, которые были застрелены раньше, но их уже успели объесть местные собаки, да так сильно, что интерес представляли только головы. Кабана-оленя, называемого бабирусса, Уоллесу также не удалось увидеть живьем, однако он смог зарисовать высушенный череп этого животного, с клыками удивительной формы. Они растут не вниз, как обычно, а вверх, прямо перед глазами, и загибаются назад изящным завитком длиной в несколько дюймов. Уоллес не мог придумать никакого иного предназначения этого странного костного образования, кроме как, возможно, того, что искривленные клыки защищают глаза животного, когда оно несется по густому подлеску.

Малео


Но вот поиск малео, в отличие от охоты, оказался очень успешным. Оставаясь на пляже, Уоллес смог с близкого расстояния пронаблюдать за поведением этих птиц во время кладки яиц. Самцов и самок было трудно отличить друг от друга, так как у обоих одинаковое черно-белое оперение — белые перья иногда имели легкий розово-оранжевый оттенок. Также и у тех и у других имелась отличительная для этого вида особенность — ярко-синий шлем, который, вероятно, защищал голову от перегрева. В случае опасности они либо убегали и прятались в кустах, либо тяжело взлетали на ближайшее дерево, где принимались ходить взад и вперед по ветке, совсем как домашние курицы. Самцы наравне с самками участвовали в строительстве песчаного инкубатора — они по очереди рыли лапками крупный черный песок вулканического происхождения, пока не получалась ямка около трех дюймов глубиной. На дно ямки самка откладывала одно большое яйцо, а затем засыпала его песком или галькой. По завершении трудов парочка исчезала в лесу, чтобы через несколько дней появиться со следующим яйцом. Другие малео в это время могли закопать свои яйца в ту же ямку или вырыть поблизости собственные, так что через некоторое время пляж оказывался испещрен ямками, словно барсучьми норами.

Уоллес с интересом отметил, что, отложив яйцо, родители, казалось, больше не проявляли никакой заботы о потомстве. Самец и самка возвращались в лес, оставив яйцо вылеживаться в теплом песке, а птенцы потом выбирались наружу самостоятельно — так же, как маленькие черепашки. Оказавшись на поверхности, юные малео сразу же начинали ходить и, по словам старшего Дювенбодена, уже через сутки могли летать. «Король Тернате» как-то взял на борт своего судна парочку яиц малео, и уже на следующее утро из них вылупились птенцы, а еще через день новорожденные малео порхали по каюте.

На этом этапе исследований Уоллес постоянно искал подтверждения своих идей о происхождении видов, и малео послужили для него отличным примером специализированной адаптации. Он отметил, что острые когти этих птиц и мощные ноги очень хорошо подходят для ковыряния в песке и рытья ямок.

А вот их родственники — кустарниковые большеноги — решали задачу воспроизводства иначе. Они тоже закапывали отложенные яйца, но зарывали их в большие кучи веточек и прочего мусора, так что ноги у них походили на совковые лопаты, с помощью которых они могли сгребать и кидать в кучу ветки, листики и прочий растительный сор.

Но больше всего озадачило Уоллеса странное сообщество животных и насекомых. Этот остров опровергал все предположения и ожидания. Он был очень велик и лежал в центре Индонезийского архипелага, а цепочки из маленьких островков, тянущиеся в обе стороны, соединяли его с соседями — Азией и Австралией. Поэтому ожидалось, что Сулавеси должен кишеть всевозможными животными, видовое разнообразие должно быть огромным и включать виды, попавшие сюда с обоих континентов. «Как часто бывает в природе, — записал Уоллес, — факты оказались в полном противоречии с ожиданиями». На самом деле на Сулавеси обитало на удивление мало животных, и видовое разнообразие было довольно скромным, но многие виды, живущие здесь, не встречались больше нигде на всем земном шаре. Уоллес насчитал 108 видов наземных птиц, что не очень много по сравнению, например, с Суматрой. Но из этих 108 видов только 19 встречались на островах, лежащих к востоку, и только 9 обитали на островах, расположенных западнее Сулавеси. По прикидкам Уоллеса, не менее 80 видов птиц были эндемиками Сулавеси — подобная «степень эндемичности с учетом расположения этого острова вряд ли существует где-либо еще в мире».

Какова же причина уникальности фауны Сулавеси? Уоллес нашел ключ к решению этой задачи, исследуя бабочек, обитающих на Сулавеси, которые сильно отличались от своих соседок на других островах. Члены одного семейства на Яве и в Сингапуре, например, были очень похожи друг на друга. Однако эти виды или их ближайшие родственники, пойманные на Сулавеси, сильно отличались от своих соседей. Форма крыльев обитателей Сулавеси была столь характерна, что Уоллес мог с одного взгляда определить происхождение уроженцев Сулавеси. Уоллес предположил, что ранее Сулавеси, вероятно, был частью некоей континентальной системы, а затем оставался в изоляции в течение более длительного времени, чем соседи, так что на острове успели сформироваться уникальные виды.

Уоллес предположил, что Сулавеси следует считать особой географической зоной в отношении фауны и что изучение современного распространения животных может пролить свет на геологическую историю. Сегодня эта мысль уже стала общим местом, и, хотя полевые данные, собранные Уоллесом на Сулавеси, дополнены и скорректированы, он признан основателем современной зоогеографии — науки о распространении животных.

Мы прибыли на пляж Тангкоко 31 мая, чтобы посмотреть на место, где Уоллес собирал коллекцию малео. Пляж в точности соответствовал его описанию: длинный, неровный берег, покрытый черным вулканическим песком, по которому весьма утомительно ходить пешком. Во время прилива ширина пляжа составляла 30 метров, а при отливе пляж не становился намного шире, так как берег круто обрывался в море, что обусловливало почти постоянный прибой. Волны были достаточно сильны, так что местным рыбакам, возвращавшимся домой с моря, приходилось вытаскивать каноэ с аутригерами на берег, не мешкая. Обычно происходило так: каноэ, управляемое двумя рыбаками, подходило к линии прибоя; сидящий на носу гребец выпрыгивал в воду и плыл к берегу, пока не достигал места, где можно было встать на отмели. Его напарник продолжал грести, пока, наконец, первые волны не начинали затапливать лодку, тогда он тоже прыгал за борт, и при удачном расчете времени между двумя волнами оставался как раз достаточный промежуток, чтобы рыбаки успевали поднять легкое каноэ на плечи и, держа его за аутригеры, выйти на берег, пока обратное течение не утащило лодку назад в море.

Уоллес не упоминал в своих записках, чтобы кто-нибудь жил на берегу, так что в те времена берег был, вероятно, необитаем. Сегодня на плоском участке земли прямо за пляжем раскинулась деревня Бату Путих; гравийная дорога ведет в глубь острова, к вулканическим горным пикам, видным с берега. К югу от берега склон горы подходит почти прямо к морю. Здесь, на границе песчаного пляжа начинается лес, и по счастливой случайности уоллесовский «пляж малео» вошел в границы небольшого природного заповедника, в котором обитают несколько семейств черных хохлатых павианов, два вида кускусов и несколько долгопятов — мелких древесных приматов.

Заповедник находится всего в четырех часах езды на машине от столицы Манадо, поэтому сюда часто приезжают зоологи и ботаники, занимающиеся тропическими видами, для проведения исследований; поток туристов также никогда не иссякает. На окраине Бату Путих стоит деревянный резной указатель с надписью «Природный заповедник Тангкоко», а еще через несколько метров — красочный плакат с изображением круглоглазого долгопята и надписью «Рейнджеры Тангкоко». Повернув туда, куда показывала стрелка, мы увидели передний двор большого бунгало и пристройки, служащие общежитием для туристов. По сравнению с удаленными от цивилизации и безлюдными заповедниками, которые мы видели на Вайгео и Ару, контраст был разительным. Последние лишь в стадии становления, в то время как заповедник Тангкоко функционировал в полную силу.

Поэтому мы с особым интересом выслушали рассказ о нем, из которого выяснилось, что «Рейнджеры Тангкоко» — негосударственная организация, независимая от министерства лесного хозяйства и охраны окружающей среды, официально управляющая заповедником. На месте оказалось полдюжины рейнджеров — местные мужчины, в основном до тридцати лет. Зарабатывали они тем, что продавали футболки и другие сувениры, обслуживали туристическое общежитие и работали гидами. При удачном стечении обстоятельств они также получали поддержку от зарубежных природоохранных групп. Рейнджеры считали себя волонтерами, которые объединились для защиты леса и его обитателей, и, как выяснилось, их усилия были очень эффективны. Они патрулировали лес, пресекая браконьерство, и даже выстроили наблюдательные вышки для отслеживания лесных пожаров.

Прогулка по заповеднику под руководством гидов проходила по хорошо отработанной схеме: на рассвете несколько рейнджеров отправлялись на разведку в лес, чтобы найти место кормежки черных павианов; они сообщали на базу о результатах, и туристов вели прямо на место по хорошо маркированным тропам. Вечером туристов подводили к деревьям, в дуплах которых обитали долгопяты. Маленькие пушистые зверьки, размером не больше ладошки ребенка, выползали из своих норок с наступлением темноты и принимались охотиться на кузнечиков и ящериц, прыгая с одного дерева на другое. Гиды носили с собой фонарики и включали их, чтобы туристы могли разглядеть долгопятов, но ненадолго, не нанося вреда этим пугливым созданиям, чьи огромные глаза приспособлены к сумеречному освещению.

Найти малео гораздо сложнее, как нам объяснили рейнджеры. С начала 1980-х годов они уже не рыли ямки в черном вулканическом песке на берегу Тангкоко, где когда-то за ними наблюдал Уоллес. Расширение поселка Бату Путих привело к исчезновению малео, так как ямки-гнезда часто подвергались разграблению. Саскар, один из старших гидов, считал, что небольшая группа малео могла по-прежнему обитать в глубине парка, примерно в семи километрах, но совершенно не обязательно прогулка будет результативной — птицы могут и не появиться. Их предыдущее место кладки яиц заросло кустарником, и, поскольку яйца и мясо малео считались деликатесом среди местного населения, охота на них велась безжалостно и привела почти к полному исчезновению этого вида.

Самая существенная угроза уникальному животному миру северо-восточной части Сулавеси, по словам рейнджеров, заключалась не в разрушении местообитаний или загрязнении. Наиболее серьезным фактором риска были гастрономические вкусы местных жителей, предпочитавших употреблять в пищу редкие виды. Здесь шутили, что жители этой местности — Минахаса — могут употребить в пищу все, у чего четыре ноги, за исключением столов и стульев.

Чтобы подтвердить свои слова, Саскар и еще один рейнджер, Симсан, отвели нас на деревенский рынок, который, казалось, специализировался на продаже мяса птиц и животных, подлежащих охране. Рынок работал каждую субботу в маленьком городке под названием Ланговен, расположенном в трех часах езды от Тангкоко; поставками товара занимались местные браконьеры, которые в поисках добычи прочесывали весь север Сулавеси и соседние острова. Если кому-нибудь для свадебного стола требовался питон, толстенький птенец малео или какой-нибудь зверек, относящийся к охраняемым видам, лучшего места, чем рынок Ланговена, не найти: если даже нужного товара не оказывалось, всегда можно оставить заказ на следующую субботу. Толпы любителей вкусно поесть стягивались на рынок, привлеченные огромным выбором деликатесов. Рынок Ланговена, однако, был не единственным таким местом — еще как минимум в одной деревеньке имелся рынок, где продавались охраняемые виды, да и в пригороде Манадо браконьеры торговали своей добычей.

Ланговен располагается на внутреннем плато Сулавеси — это здесь Уоллес восхищался стремительностью перехода от варварства к упорядоченной жизни плантаторов; с тех пор мало что изменилось. В субботнее утро подъездные дороги к Ланговену забиты повозками, на которых фермеры везут на рынок мешки с рисом, перцем, морковкой, капустой, луком, латуком, фруктами и свежими цветами. Жирная темно-красная почва острова на удивление плодородна, и минахасяне усердно ее возделывают, получая в награду хороший урожай.

Рынок располагается на центральной площади, откуда веером расходятся многочисленные улочки, усеянные мелкими лавками и ларьками, предлагающими всевозможные товары, от пластиковых тапочек до парафиновых ламп. Конечно, все это можно купить на любом мало-мальски приличном рынке в любой точке Индонезии; действительно уникальным рынок Ланговена делает большой навес в центре, под которым идет торговля дичью — мяса так много, что от красного цвета рябит в глазах. Покупатели бродили по узким проходам, рассматривая куски, разложенные на прилавках.

Куски мяса свисали с потолочных балок сарая, гирляндами обвивались вокруг вертикальных подпорок и свешивались с деревянных перекладин рыночных прилавков. Кроме тушек, тут были и живые представители местной фауны. У стены большого сарая стояло несколько проволочных клеток, заполненных собаками, похожими на гончих. Проходящие мимо покупатели — в основном женщины, хотя было и несколько мужчин — осматривали животных и указывали тех, на кого падал их выбор; животное вытаскивали из клетки и быстренько убивали, и через несколько минут довольный покупатель уходил от прилавка с тяжелой пластиковой сумкой, из которой торчали четыре безжизненные, явно собачьи лапы.

Напротив сарая с живыми собаками разделывали зеленую черепаху. Это огромное животное, весом не меньше 200 килограммов, и, чтобы перенести ее с берега в Ланговен, наверное, потребовались существенные усилия. Согласно индонезийской традиции, поедание мяса черепахи увеличивает мужскую силу, и Ланговен, очевидно, удачное место для торговли мясом этих животных. Двое мужчин разделывали лежащую на спине огромную рептилию. Она была так велика, что не могла поместиться на прилавок, так что рабочие стояли возле нее на коленях на земле, залитой кровью. Пытаясь с помощью парангов проникнуть под панцирь и выковырять мясо, они перепачкались в крови по локоть. Добытые из-под панциря кусочки мяса сразу отправлялись на прилавок, где, чтобы убедить покупателей в подлинности товара, лежала черепашья голова. Охота на зеленых черепах запрещена только в морских заповедниках, с печалью в голосе сообщил Симсан, несмотря на то что популяция черепах на северо-восточном побережье Сулавеси очень быстро истощается.

Но самое вопиющее нарушение всех природоохранных законов ожидало нас внутри большого сарая. Здесь в огромном количестве были развешаны тушки животных, относящихся к охраняемым и находящимся под угрозой исчезновения видам. Было уже слишком поздно, чтобы мы смогли понять, сколько кускусов — этих пушистых, заспанного вида сумчатых, которых так легко ловить, поскольку они очень медленно карабкаются по стволам деревьев, — продано за один день в этой лавке. Среди местных гурманов они считаются деликатесом, и на рынке их быстро расхватывают.

Последнего кускуса заворачивали в бумагу, как раз когда мы проталкивались к выходу. В этой лавке остались непроданными только большеухие хомяки, стоимостью по две тысячи рупий за штуку, очень похожие на шампуры с шашлыками — поджаренные тушки были аккуратно насажены на длинные прутья.

Жареные хомяки нас не привлекли в гастрономическом отношении, а уж свисающие с потолка запеченные собаки, прошедшие ту же обработку, — зрелище для людей с более крепкими желудком и нервами. Это были так называемые «собаки на палке» — конец шампура торчал из распахнутой пасти несчастного животного, лапы завернуты вокруг грудной клетки, а внутри вспоротого живота виднелась какая-то зеленоватая масса. Гладкая кожа отливала угольной чернотой, так как шерсть была выжжена паяльной лампой.

Но и это, оказывается, не самое страшное. В центре мясного рынка располагались цементные помосты, метр высотой и три метра в ширину, тянувшиеся вдоль всей длины и от края до края заваленные кусками свинины и свиными головами. Здесь продавали не только обычных домашних свиней, но и мясо диких лесных кабанов, наверное, не меньше двух тонн мяса — бока, филейные части и огромные окорока.

Некоторые куски были аккуратно разделаны, другие выглядели так, будто их без затей отрубили топором. Продавцы и помощники упрашивали покупателей приобрести мясо, протягивая сочащиеся кровью куски, и предлагая понюхать или пощупать и убедиться, что товар свежий. Один продавец поставил своего сына — мальчика лет десяти — на прилавок, посреди кучи свиных туш, чтобы тот выискивал в толпе и зазывал наиболее «перспективных» покупателей.

Повсюду виднелись головы кабанов — иногда аккуратно разложенные, иногда сваленные в кучу; как выяснилось, это еще один местный деликатес. Кроме того, там лежали головы бабируссы — кабана-оленя, которого Уоллес безуспешно пытался поймать. Закрученные назад передние клыки ни с чем не спутать! Бабирусса — редкий зверь, обитающий только на Сулавеси и соседних островах и строго охраняемый законом. Но на рынке Ланговена всего за один раз мы насчитали не меньше дюжины голов бабируссы, еще не проданных четыре часа спустя после того, как рынок открылся. Сколько штук уже продано, неизвестно, и никто особенно не скрывал, откуда получена эта добыча. Большинство, как нам сказали, добыто в лесах Думога Бон в двух сотнях километров к западу. Думога Бон, кстати сказать, — национальный парк и заповедник. Зоологи, туристы и операторы, снимающие документальные фильмы о природе, с большим трудом выслеживали этих зверей; но браконьеры — поставщики мяса на рынок Ланговена — похоже, точно знали, где их искать.

Симсан приобрел килограмм мяса бабируссы как доказательство незаконной торговли. Шкура бабируссы, как он нам объяснил, сильно отличается от шкуры дикого кабана, а лабораторные анализы подтвердят происхождение этого куска мяса. Но это в целом была формальность, так как Симсан и его коллеги не имели никакого фактического влияния и не могли добиться применения законов о защите животных; пусть один из продавцов бабируссы озаботился тем, чтобы при нашем приближении поглубже запрятать наиболее характерные головы с закрученными рогами, его коллеги, нимало не беспокоясь, выкрикивали цены на свежее мясо бабируссы. Жители Минахасы, похоже, предпочитали мясо бабируссы мясу дикого кабана и готовы был заплатить на 70 % больше за кусок мяса, если были уверены, что это дикое, а не домашнее животное.

Симсан и Саскар пытались не замечать наиболее откровенные случаи нарушения законов об охране редких видов — торговлю чернохохлыми макаками, хотя эти животные, вполне вероятно, могли оказаться из парка Тангкоко, где оба работали. Меж чучел собак, подвешенные за длинные передние лапы, свисали с крюков выпотрошенные тушки двух макак. Макаки выглядели удивительно человекоподобными — у одной мордочка была задрана вверх, а рот застыл в жуткой гримасе. Похоже, продавец больше всего беспокоился как раз по этому поводу. Когда мы подошли ближе, он набросил на голову обезьяне салфетку, но затем торговец в нем победил — подошел еще один покупатель, желающий приобрести макаку для супа, салфетка была убрана, и начались переговоры о цене. Симсан позже объяснил, что черные макаки, скорее всего, были убиты браконьерами, орудующими в каком-то из национальных парков, так как за пределами охраняемых территорий имелось всего несколько семейств черных макак. К несчастью, самой вожделенной целью браконьеров был именно тот парк, в котором работал Симсан, — Национальный парк Тангкоко. В нем ученые много лет исследовали поведение макак, те привыкли подпускать к себе людей на близкое расстояние и спокойно относились к туристам — в общем, макаки в парке Тангкоко были ручными и доверчивыми. Они подпускали людей на расстояние вытянутой руки, а браконьеры пользовались этим, чтобы подобраться к ним достаточно близко и убить.

Рынок Ланговена самым недвусмысленным образом продемонстрировал, какое влияние человек оказывает на те экзотические виды животных и птиц, которых описывал Уоллес. Однако и сам Уоллес поступал сходным образом — он был очень активным покупателем и продавцом птиц. Выслеживая птиц малео на пляже Тангкоко, он с удовольствием лакомился их мясом и яйцами. Мясо, как он писал, было прекрасным источником пищи для него и его спутников, а яйца — великолепным деликатесом. Достигая четырех дюймов в длину, они намного превосходили обычные куриные яйца «и в свежем виде имели восхитительный вкус — более насыщенный, чем куриные, и с более тонким ароматом. Каждое яйцо заполняло собой целую чашку, и с рисом или хлебом представляло полноценное блюдо». Уоллес со своими помощниками убил 26 малео, рассчитывая продать в Лондоне шкурки и скелеты за хорошие деньги. А уж сколько яиц было съедено, никто не считал.

Уоллес также был ценителем фрикасе из мяса летучих мышей, обитающих в Минахасе. Сегодня летучая мышь — по-прежнему популярное блюдо, и сам президент Индонезии, говорят, с удовольствием его употребляет. По нашей просьбе Саскар отвел нас на уличный рынок Манадо, куда почти каждое утро продавец летучих мышей приносил ящик со своим товаром. Ящик был сколочен из плотно прилегающих деревянных реек, с маленьким люком сверху.

В темноте ярко горели глазки животных, уставившихся вверх, и можно было, хоть и с трудом, различить острые, похожие на лисьи мордочки. Время от времени, просунувшись сквозь щели в дощатой стенке, показывались лапки с черными коготками — они сжимались и скреблись. Покупатели прогуливались по рынку, присматриваясь к овощам и другой продукции, а какая-то домохозяйка остановилась спросить продавца летучих мышей, можно ли поглядеть на товар. Он откинул крышку люка, просунул руку внутрь и вынул отчаянно сопротивляющуюся мышку. Несчастное создание цеплялось за края ящика, как котенок, которого вытаскивают из сумки. Продавец все-таки вытащил летучую мышь и, взяв за крылышки, выставил на обозрение толстенькое тельце. Покупательница, пощупав мышку за животик и лапки, одобрила выбор — и торговец, широко размахнувшись, наотмашь ударил животное головой о землю. Потом отдал своему помощнику безжизненную тушку, чтобы тот опалил мех паяльной лампой.

Я спросил Саскара, знает ли он, как и где ловят летучих мышей. Большинство экземпляров, продаваемых в Манадо, ответил он, привозят из Думога Бон — того же места, где охотятся на бабируссу. Ловцы летучих мышей также обитают в поселке поблизости от парка Тангкоко, и при желании он мог бы показать нам, как происходит эта охота. Однако, когда он обратился с такой просьбой к жителям деревни, те отказались демонстрировать свое ремесло. Казалось, пусть ловля летучих мышей не запрещена законом и большинство видов не находилось под охраной, жители деревни знали, что их деятельность в принципе не приветствуется и что работники парка подозревают их в незаконной охоте на чернохохлых макак. После долгих поисков инспекторы парка нашли одного фермера в Бату Путих, который согласился показать нам свое мастерство, и на следующий день мы отправились в джунгли, на окраину парка Тангкоко.

Здесь, на наше счастье, был выстроен специальный помост из бамбука для ловли летучих мышей — он был расположен в седловине хребта, через которую летучие мыши перелетали во время вечерней кормежки.

Сам ловец летучих мышей появился примерно за час до заката. Это был худощавый энергичный мужчина средних лет, с туго обтянутыми кожей скулами, в старой армейской фуражке. Он нес две очень длинные и тонкие бамбуковые палки, внимательно следя за тем, чтобы не сломать их в густом подлеске. С его плеча свисала сетка с мелкой ячеей. С ним пришел юноша-помощник, и вдвоем они очень аккуратно растянули сетку между длинных палок. Затем он показал юноше, как, проводя вверх и вниз металлическим лезвием паранга вдоль небольшого участка палки, издавать серии пронзительных звуков, похожих на скрип мелка по школьной доске. Считается, что такие звуки привлекают летучих мышей или, как минимум, сбивают с толку их эхолокационную систему, так что они попадаются в сеть. Юноша явно не умел воспроизводить нужный тон и вскоре бросил попытки, и мужчина забрался на помост, а потом забрал обе палки. Удобно усевшись на верхней перекладине, он расположил палки в виде буквы V, меж них повисла теннисная сетка — как паутина на фоне неба, — и принялся терпеливо ждать.

Почти час ничего не происходило. Сумерки погасли, наступила тьма; начали появляться звезды. Полумесяц осветил несколько высоких облаков, деревья стояли не шелохнувшись — ни малейшее дуновение не нарушало тишину и покой этой ночи. Мы ждали у основания помоста; однообразное течение минут нарушалось лишь иногда вспышкой зажженной спички, когда ловец закуривал очередную сигарету.

Неожиданно — в полной тишине — он схлопнул сеть, ударив палками друг о друга. Это было очень резкое движение, и я ничего не заметил, но он уже опускал палки, чтобы схватить попавшую в сеть добычу. Кто-то включил фонарик и направил луч света на руки ловца, которые распутывали сетку, чтобы вытащить бьющееся маленькое тельце. Летучая мышка — очень маленькая, чуть больше мышонка.

Через несколько секунд ловец высвободил пленницу, и теперь отчаянные крики животного сделались отчетливо слышны. Оно кричало и дрожало от страха. Через секунду еще одна мышь, гораздо большего размера, размахивая крыльями, стремительно снизилась, неподвижно зависла над помостом, а потом стала метаться в разные стороны и вскоре исчезла в темноте. Нам показалось, что вторую мышь привлекли крики первой.

Ловец летучих мышей


Ловец, выпутав мышь из сетки, показал нам и отпустил, затем растянул сетку снова и уселся в ожидании новой добычи — две палки торчали в небо наподобие антенн, а сетка свободно свисала между ними. Теперь мы знали, чего ожидать, и через несколько минут заметили приближение очередной мыши — ее силуэт промелькнул на фоне луны. Она тоже металась в разные стороны, поворачивала и петляла, внезапно бросалась назад — как ласточка, кружащая под карнизом дома. Дважды или трижды она подлетала к самой сетке, но потом улетала, почуяв сетку. Наконец она подлетела слишком близко, и бамбуковые палки опять со стуком схлопнулись — мышка попалась. Ее осторожно извлекли из сетки, чтобы не повредить ячею, и показали нам: пегая мордочка ощерилась, обнажив зубы в гримасе ярости и страха. Ловец держал мышь осторожно, чтобы не нанести вреда, а потом подкинул в воздух и отпустил.

Мы остались еще на час, пока легкий бриз не начал колыхать паутинную сетку, — охоту пора было заканчивать, так как при ветре управляться с ловушкой невозможно. К этому времени были пойманы еще три мыши — очень скудный улов, как нам объяснили: в хорошую ночь в удачном месте ловец может наловить от тридцати до сорока штук и каждую продать на следующий день на рынке за четыре тысячи рупий. За одну ночь можно заработать столько, сколько рабочий на фабрике зарабатывает за две недели.

Ловля летучих мышей стала нашим последним мероприятием на Тангкого. Простояв четыре дня на якоре напротив пляжа с черным песком, мы отправились вдоль побережья к Манадо. В 1859 году Уоллес описывал его как «маленький городок… один из самых приятных на Востоке. Он выглядит как большой сад, в котором тут и там стоят дачные домики, с широкими улицами, пересекающимися, как правило, под прямым углом. В нескольких направлениях в глубь острова расходятся хорошие дороги, с чередой симпатичных коттеджей вдоль них, аккуратных садиков, перемежающихся зарослями тропической растительности и фруктовых деревьев». Теперь Манадо превратился в обычный город, расползающийся во все стороны — и хотя он не был таким мрачным, как Амбон, все-таки уже не вызывал ассоциаций с цветущим садом. Особенно тесно было на пристани. С берега ее окружали симпатичные, но давно не крашенные старые здания; три небольших отсека, облицованных камнем, были запружены лодками, причальные тросы, тянущиеся во все стороны, образовывали над водой причудливый узор. Мы на своей прау с трудом протиснулись к берегу, раздвигая в стороны покрытые слизью и облепленные мусором веревки. Небольшое водоизмещение «Альфреда Уоллеса» позволило найти место для стоянки у самого края, там, где для большинства лодок было слишком мелко. Когда я обратился к начальнику пристани с просьбой разрешить нам остаться здесь на несколько дней, он удивился и сказал, что мы можем стоять, где хотим, только предупредил, чтобы мы были внимательны и опасались крыс. Оказалось, что на этой пристани обитали самые большие крысы на всем Сулавеси, да и по количеству этих животных наша пристань также уверенно лидировала.

Уоллес закончил свои исследования в Манадо к сентябрю 1859 года — как раз в те дни, когда Дарвин на другом краю света передал издателю Мюррею окончательную правку книги «Происхождение видов». Предыдущие варианты Дарвин отсылал своим друзьям Лайеллу и Гукеру для комментариев и предложений, а книга вышла в свет уже в конце ноября — через 17 месяцев после того, как Дарвин получил из Тернате роковое письмо Уоллеса, и через 22 года после того, как он сам приступил к работе. Экземпляр книги с дарственной надписью был выслан Уоллесу, отклик которого, в присущей ему манере, оказался весьма великодушным. Уоллес, вместо того чтобы возмущаться, что Дарвин представил публике их общие идеи относительно эволюции от собственного лица, выразил восхищение работой Дарвина. Он писал своему старому приятелю и компаньону по путешествиям Бейтсу:

«Я не знаю, как и кому выразить восхищение книгой Дарвина. Если я напишу ему, он сочтет это лестью; другим может показаться, что это самовосхваление; но я действительно считаю, что, с каким бы тщанием я ни работал, как бы ни старался собрать достаточное количество данных, я никогда бы не смог даже приблизиться к той полноте и завершенности, которые присущи его книге, — это огромный охват материала, непререкаемая убедительность доказательств, восхитительная манера изложения и сам дух книги. Я и вправду чувствую благодарность за то, что мне не пришлось самому представлять публике эту теорию. Мистер Дарвин создал новую науку и новую философию».

Глава 13. Оригинал и гуру

Книга Дарвина уже в течение двух лет пользовалась огромной популярностью[17], когда в апреле 1862 года Уоллес вернулся в Лондон; с собой путешественник привез двух райских птиц. Он провел на Востоке восемь лет, и на фотографии, сделанной в Сингапуре по пути домой, запечатлен высокий худощавый мужчина, застывший перед объективом, слегка смущенный, но с осанкой уверенного в себе человека. Уоллес знал, что в Лондоне его ждут дюжины ящиков и коробок с пометкой «Для частного пользования». Вместе с партиями чучел и шкурок, предназначенных для продажи, он годами отсылал их своему агенту Сэмюелу Стивенсу с указаниями складывать отдельно и не открывать до его возвращения. В этих ящиках Уоллеса дожидались тысячи засушенных птичьих шкурок, насекомых, жуков и ракушек, многие из которых ранее не были описаны и рассказ о которых должен был произвести огромное впечатление на английских ученых-натуралистов.

За то время, что Уоллес провел в джунглях, вооруженный сачком и дробовиком, интерес общественности к научным экспедициям, особенно рискованным путешествиям по диким местам, достиг небывалых высот. Дэвид Ливингстон открыл водопад Виктория на реке Замбези; Спик, исследовав совместно с Ричардом Бертоном район Танганьики, был близок к тому, чтобы отыскать наконец истоки Нила. На севере Канады одна за другой экспедиции отправлялись на поиски сэра Джона Франклина и его спутников, загадочным образов исчезнувших при попытке найти Северный морской путь от Атлантического к Тихому океану. Для тех, кто интересовался другими странами и культурой иных народов, мир становился более близким, а дальние страны — не столь безнадежно далекими. На океанских кораблях устанавливались паровые двигатели, и они уже не так сильно зависели от погоды, а первый построенный из железа корабль компании «Кьюнард» пересек Атлантический океан за девять с половиной дней. Огромный пароход «Грейт Истерн» водоизмещением 27 тысяч тонн — самый большой в мире на ту пору — продемонстрировал возможности кораблестроения; а француз по имени Де Лессепс приступил к осуществлению масштабного проекта — строительству канала через Суэцкий перешеек, который обещал сделать Индонезию гораздо более доступной для мира.

Как многие отшельники, проведшие долгие годы в добровольном изгнании, Уоллес тщательно планировал многочисленные дела, которые он собирался совершить по возвращении. Из Сурабийи на Яве он писал своей овдовевшей матери: «Теперь я, как видите, начал постепенно двигаться на запад, удаляясь от диких Моллукских островов и Новой Гвинеи по направлению к Яве». Его сестра Фанни вернулась в 1847 году из Соединенных Штатов и вышла замуж за профессионального фотографа по имени Томас Симс. Уоллес замечал: «Она написала мне письмо в прошлом месяце о том, как и где мне жить по возвращении домой. Конечно, моя дорогая матушка, после столь долгой разлуки я и не помыслю о жизни где-либо, кроме как рядом с Вами». Он беспокоился только о том, что в домике его матери может не хватить места для всех материалов, собранных за время экспедиций по Индонезии. Ему понадобится «небольшая спальня, одна большая комната или даже небольшая, и одно помещение под кладовку, чтобы хранить свои ящики и заниматься черновой обработкой материалов».

Если в ее доме не хватит места, он поможет ей с Фанни купить новый, более просторный дом. Ему бы хотелось обустроиться где-нибудь в пригороде, недалеко от Лондона: «Я бы предпочел жить подальше от городского шума, в тихом месте со своим участком и садом, но неподалеку от автобуса, чтобы можно было доехать до города».

По поводу более личных вопросов он советовался в письмах с Джорджем Силком, своим другом еще по Лестеру. Уоллесу было уже тридцать девять лет, и он надеялся найти женщину, которая стала бы его женой. «Я считаю, что хорошая жена, — писал он Силку со всей серьезностью, — это самая большая удача человека и единственный путь к счастью». Когда-то он полагал, что самое главное качество, каким должна обладать жена, — это способность к интеллектуальному партнерству; но долгие размышления и восьмилетнее одинокое существование в дальних странах заставили его изменить мнение. Теперь он считал, что «если небо пошлет мне любящую, добрую и хозяйственную женщину, я нисколько не буду сокрушаться об отсутствии у нее каких-либо талантов или даже образования».

Поиск жены оказался более сложным делом, чем охота на бабочек. Вскоре по возвращении в Англию Уоллес поселился в доме в западной части Лондона, который занимали его зять, сестра и мать, чей домик оказался слишком маленьким для воссоединившейся семьи. Также по совету Джорджа Силка он вступил в шахматный клуб. В клубе — как, возможно, и предполагал Силк — он познакомился с вдовцом, мистером Л. (Уоллес так и не открыл его полного имени), у которого были две незамужние дочери. Вскоре Уоллес начал ухаживать за старшей, часто навещал семью, посещал чаепития и обеды и стал надеяться, что она согласится стать его женой. Примерно в это время его зять-фотограф сделал портрет, на котором Уоллес выглядит уже не так, как в Сингапуре: вместе с аскетической худобой пропало и ощущение уверенности. Казалось, к Уоллесу вернулась робость, которая была присуща ему в юности. На этой фотографии он стоит очень неловко, со слабой улыбкой, будто смущаясь уже от самого вида фотоаппарата и пасуя перед лондонским обществом.

Его робкое ухаживание вполне соответствовало этой перемене. Целый год потребовался Уоллесу, чтобы набраться духа сделать предложение мисс Л., и даже тогда он сделал это в письменном виде, а не лично — так он был застенчив. Она ответила ему также письмом, отказывая вежливо, но не слишком решительно. Прошел еще год, прежде чем Уоллес сделал вторую попытку, на сей раз написав отцу девушки и попросив встретиться с ним лично. На встрече Уоллесу было сказано, что, если финансовые вопросы между женихом и невестой будут улажены к обоюдному согласию, можно подумать о свадьбе. Таким образом, помолвка стала официальной. Ухаживание продолжалось в том же неторопливом темпе, с соблюдением всех формальностей. Уоллес пригласил мисс Л. к себе домой, чтобы познакомить с семьей; он заходил к ней два или три раза в неделю, дата венчания была уже назначена, необходимые приготовления сделаны.

Совершенно неожиданно все рухнуло. В один прекрасный день Уоллес, как обычно, постучался в дверь дома своей невесты, и слуга ответил, что мисс Л. уехала, но напишет ему письмо. В изумлении он стал ждать письма, которое в конце концов пришло, написанное отцом невесты, и оповестило Уоллеса о том, что его дочь решила расторгнуть помолвку. Уоллес был глубоко опечален и совсем пал духом. Через некоторое время мисс Л. написала — оказалось, что до нее дошли слухи об отношениях Уоллеса с другой женщиной, вдовой офицера индийской армии, которые жених, по ее мнению, скрывал. Бедный Уоллес стал жертвой собственной застенчивости и сдержанности. Он поддерживал отношения с этой вдовой, которую считал очень приятной и доброй женщиной, но совсем не собирался жениться на ней. Он не рассказывал о ней мисс Л. просто потому, что вообще не любил говорить о себе. Все это он объяснил в письме к своей невесте, «но не получил ответа и с тех пор не слышал и не видел ни ее, ни кого-либо из ее родственников».

Альфред Рассел Уоллес после возвращения из Юго-Восточной Азии


Отчаяние, в которое впал Уоллес после столь внезапного разрыва, показывает, насколько эмоционально уязвимым был отважный путешественник. Через сорок лет он написал: «Никогда в жизни я не испытывал такой эмоциональной боли». После долгих лет, проведенных вдали от родины, он чувствовал себя неловким и чужим в городском обществе. Уоллесу было трудно вести светскую беседу, и он понимал, что незнакомым людям кажется мрачным и замкнутым, хотя на самом деле «ему просто было скучно».

Кроме того, он был обескуражен количеством научного материала, который его ожидал. Ящики с индонезийскими коллекциями заполнили почти весь второй этаж дома Симса, а содержимого некоторых из них он не видел в течение пяти или шести лет.

Теперь ему предстояло распаковать и разобрать все коробки, описать все экземпляры коллекций и затем составить единую схему классификации, желательно привязав ее к теории происхождения видов или к идеям о географическом распределении видов животных. Даже самая простая, «тяжелая и грязная» часть этой работы — распаковка аккуратно запакованных ящиков и вытаскивание тщательно завернутых образцов — была серьезной задачей. Положение усугублялось еще и тем, что по возвращении Уоллес страдал жестокими приступами фурункулеза, ставшего следствием перехода с простой и скудной диеты в жарком климате на жирную пишу в туманной Англии. Еще долгие годы Уоллес трясся от озноба и лихорадки каждый раз, когда менялась погода.

Самым приятным для него обстоятельством оказалось то, что в финансовом отношении, благодаря своему агенту, он вполне мог себе позволить заниматься научной работой и не беспокоиться о хлебе насущном. Сэмюел Стивенс отсылал Уоллесу в Индонезию не всю выручку от продажи чучел и шкурок. Часть денег он от имени Уоллеса вкладывал в акции компании, которая занималась строительством железных дорог в Индии. Таким образом, Уоллес имел доход в 300 фунтов стерлингов в год — достаточная сумма, если жить экономно; это позволило ему заниматься предварительной классификацией своей обширной коллекции.

Он начал работу с птиц, часто посещал коллекцию птиц в Британском музее и консультировался с постоянным экспертом музея мистером Греем, который уже видел несколько самых экзотичных образцов и назвал вымпеловую райскую птицу в честь Уоллеса[18]. Время требовалось и для изучения хотя бы части огромной коллекции жуков и бабочек, и для написания научных статей по физической и зоогеографии. Эти статьи Уоллес отсылал в Зоологическое, Энтомологическое и Линнеевское общества и время от времени выступал с публичными лекциями, хотя из-за своей робости не любил стоять перед аудиторией и был плохим оратором. Ему лучше удавалось выражать свои мысли в письменном виде, и он долго вел переписку с Дарвином о различных аспектах теории происхождения видов. К тому времени Дарвин уже знал, что ему не нужно опасаться со стороны Уоллеса недовольства тем, как в Линнеевском обществе была представлена теория происхождения видов, и двое ученых мужей общались по-дружески.

Уоллес приехал к Дарвину в Даун-хаус вскоре по прибытии в Англию, и с тех пор, когда здоровье Дарвина позволяло, они встречались в Лондоне за чашкой чая. К большому удовольствию ученых-натуралистов, Уоллес организовал выставку наиболее необычных экземпляров своей коллекции птиц и насекомых в фотогалерее зятя. Выставка произвела огромное впечатление: «…на длинных столах, покрытых белой бумажной скатертью, лежали многочисленные экземпляры моей коллекции: попугаи, голуби и райские птицы. Причудливость форм, многообразие фактур и обилие ярких красок радовали глаз — вряд ли кто-то из присутствующих видел ранее что-то подобное».

Сумма в 300 фунтов стерлингов ни в коем случае не была достаточной для обеспеченной жизни в Лондоне, и Уоллес пополнял свой кошелек продажей тех предметов коллекции, которые имелись в двойном или тройном экземпляре, пока этот источник не иссяк. Ходили слухи, что акции Индийской железнодорожной компании, да и другие вклады могут пострадать от взлетов и спадов викторианской экономики, так что Уоллес, не торопясь, подыскивал себе постоянную работу. Одним из вариантов было место секретаря Географического общества. Интересно, что конкурентом Уоллеса на эту должность неожиданно оказался его давний друг и спутник по бразильской экспедиции Генри Бейтс. Каждый из них, узнав о желании другого занять это место, вызвался уступить. В конце концов был выбран Бейтс — возможно, потому, что он знал немецкий язык (который самостоятельно выучил), поскольку немецкий, наравне с французским, в то время считался языком науки будущего. Уоллес, естественно, воспринял эту новость с радостью, так как теперь «Бейтс будет жить в Лондоне и мы сможем чаще видеться».

Но южноамериканская экспедиция повлияла на судьбу Уоллеса гораздо более важным и положительным образом. Путешествуя по Амазонке и Рио-Негро, Уоллес и Бейтс познакомились с доктором Ричардом Спрюсом. Будучи ботаником, тот приехал в Бразилию, чтобы собрать растения, с помощью которых надеялся вылечиться от заболеваний сердца и легких. Как ни печально, он не достиг в этом успеха и вернулся в Англию в еще более тяжелом состоянии, чем уезжал, — к его недугам в результате работы в Андах добавился тяжелый ревматизм. С собой он привез большое количество южноамериканских растений, которые, как и коллекцию Уоллеса, необходимо было классифицировать. Не рассчитывая прожить слишком долго, Спрюс призвал на помощь ведущего специалиста Англии по мхам, мистера Уолтера Миттена, и переехал в Херстпьерпойнт в Сассексе, чтобы жить рядом со своим коллегой.

Уоллес летом и осенью 1864 года часто ездил в Сассекс, чтобы навестить своего больного друга[19], который представил его семье Миттена. Уоллес познакомился с 18-летней дочерью Миттена Анни, и, в отличие от своего ухаживания за мисс Л., которое закончилось неудачей, на сей раз добился руки и сердца девушки всего за год. Весной 1865 года они поженились. Их отношения сложились очень удачно и стали источником радости для обоих на протяжении всей жизни, несмотря на разницу в возрасте, составившую двадцать четыре года. Анни была тихой, домашней и ласковой женщиной, о какой мечтал Уоллес.

Уоллес уже встречался с Миттенами, когда писал Дарвину, возможно — наполовину в шутку, что тяжелый труд по написанию книги об индонезийских приключениях его страшит и он не сможет этим заняться, «если мне не повезет настолько, что я найду себе жену, которая будет меня к тому побуждать и будет мне в том помогать, что весьма маловероятно». Женитьба на Анни, видимо, обеспечила ему необходимый стимул, так как через два года он писал уже заключительные главы повествования о своей экспедиции — что в конце концов оказалось не таким уже трудным делом.

В написании книги ему очень помогли те путевые заметки, которые он с исключительным упорством вел на протяжении своих скитаний. Все восемь лет, проведенных в Индонезии, он записывал события каждого дня или недели в маленькие тетрадки с крапчатыми лиловыми обложками. Это, вероятно, требовало огромной самодисциплины — в конце тяжелого дня находить в себе силы написать несколько сотен слов. В течение долгих лет приходилось постоянно беспокоиться о сохранности этих тетрадок — во влажном морском климате, как мы выяснили на собственном примере, для предохранения от влажности воздуха и от дождей все предметы необходимо тщательно упаковывать в полиэтиленовые пакеты.

Еще удивительнее то, насколько хорошо Уоллес писал в полевых условиях. Его путевые тетрадки, которые теперь хранятся в Линнеевском обществе, исписаны каллиграфическим почерком, с очень небольшим количеством поправок и зачеркиваний. Читая эти заметки, сделанные на привале в джунглях или в хижине из пальмовых листьев, удивляешься, сколь мало отличаются они от окончательного варианта, опубликованного по возвращении в Лондон. Он умел упорядочивать свои мысли и находить четкие формулировки, даже находясь в самых тяжелых условиях. Одним словом, он был прирожденным писателем.

Однако как художник он был совершенно беспомощен. Рисунки бабочек в его полевые тетрадках выглядят так, словно сделаны ребенком, и для книги «Малайский архипелаг» он выбрал профессиональных иллюстраторов, одним из которых стал Томас Бейнс — художник, сопровождавший Дэвида Ливингстона в его экспедиции по Африке. Иллюстрации создавались на основе устных пояснений Уоллеса, фотографий, сделанных им на Яве, и высушенных образцов, привезенных из Индонезии самим Уоллесом и другими натуралистами. К началу 1869 года «Малайский архипелаг» был готов к печати; книга состояла из двух частей и стоила 1,4 фунтов стерлингов. «Малайский архипелаг» не был так популярен, как дарвиновское «Происхождение видов», однако полторы тысячи экземпляров первого издания раскупили быстро, и через полгода издательство «Макмиллан» напечатало еще семьсот пятьдесят штук. Спрос на книгу не ослабевал в течение двадцати лет, и каждые три-четыре года книга выходила под новой обложкой, так как стала чем-то вроде обязательного курса по Ост-Индии, чему способствовал завлекательный подзаголовок, придуманный издательством: «Земля орангутангов и райских птиц».

Дарвин получил один из первых экземпляров книги и, как и большинство рецензентов, отозвался очень доброжелательно, тем более что книга была посвящена ему самому. «Я закончил читать Вашу книгу, — восторженно писал он Уоллесу. — Я считаю ее чрезвычайно важной и в то же время очень приятной для чтения. Чудесно уже то, что Вам удалось вернуться живым, испытав столько трудностей, болезней и опасностей во время морских переходов, особенно наиболее интересного — на Вайгео и обратно. Однако более всего в Вашей книге меня впечатлила Ваша героическая настойчивость в деле служения науке. Ваши описания ловли прекрасных бабочек вызвали у меня чувство зависти и в то же время дали мне вновь почувствовать себя юным… Несомненно, собирание коллекций — самый азартный вид спорта». Дарвин был уверен, что книгу ждет большой успех и что наблюдения Уоллеса по географическому распределению видов «будут открытием для большинства читателей». Наиболее ценной, по мнению Дарвина, была информация, собранная во время экспедиции по острову Сулавеси.

На первый взгляд книга Уоллеса представляла собой обычное викторианское повествование о путешествии. На фронтисписе, например, красовалось изображение исполненной драматизма сцены из жизни туземцев Борнео — пятеро мужчин боролись с огромным разъяренным орангутангом, который вонзил зубы в плечо мужчины с копьем, падающего под напором зверя. Этот рисунок вызывал в памяти читателей ассоциации с аналогичными рисунками из книг о путешествиях: например, на одном таком рисунке была изображена горилла в джунглях Конго, угрожающе склонившаяся над разбитым ружьем поверженного исследователя, на другом — Дэвид Ливингстон, на которого накинулся лев, повредивший его руку. Но отличие заключалось в самом подходе — подпись к рисунку в книге Уоллеса гласила «Туземцы нападают на орангутанга», а не «Орангутанг нападает на туземцев». Уоллес подчеркивал, что агрессия исходила от человека, а не от животного.

Его книга также не была научным трактатом о естественном отборе или географическом распределении животных. Это было «описание восьми лет моей жизни, проведенных в скитаниях по огромным островам, украшающим поверхность нашей планеты». Он рассказывал читателям о ландшафтах, растительности, животных и людях Индонезии, а речь о происхождении видов заводил лишь тогда, когда это естественным образом укладывалось в ткань повествования. Например, он описывал, как черные какаду на острове Ару используют в пишу особенно твердые орехи с гладкой и скользкой поверхностью, — оказывается, птицы научились обертывать их в листья, чтобы те не скользили и можно было их крепко держать, раскалывая. Более многочисленные белые какаду, по словам Уоллеса, не владели этой «технологией». Поэтому «черные какаду удерживают свои позиции при конкуренции с превосходящими их по численности и более активными белыми какаду за счет того, что нашли источник пищи, недоступный для других видов, — никакие другие птицы не умеют раскалывать такие твердые и гладкие орехи».

Туземцы нападают на орангутанга (из книги «Малайский архипелаг»)


По мнению Уоллеса, население архипелага заслуживало не меньше внимания, чем животный и растительный мир. В своей книге он удивительно точно и лаконично описал поразительную мозаику различных характеров, одежд, домов и обычаев. Так он описывал ярмарку, раскинувшуюся на песчаной косе Доббо в Ару: «…Китайские торговцы, в голубых штанах, белых куртках и с косичками, куда были вплетены красные ленточки, свисавшие чуть не до пят, ходили взад и вперед или болтали друг с другом у дверей лавок…»

Главный бугийский кораблестроитель, хаджи, совершивший паломничество в Мекку, проходил мимо, «величественно неся на голове яркий тюрбан и подметая за собой землю шлейфом из зеленого шелка», в сопровождении двух мальчиков, несущих за ним коробки с листьями бетеля и лаймами. Даже описывая не слишком приятных представителей местного населения, Уоллес не терял чувства юмора. В одной из деревень в глубине острова Ару жители погрязли в пьянстве и безделье. Они жили в основном на выручку от продажи сахарного тростника, к которому питали неутолимую страсть, так что, когда бы Уоллес ни входил в их дома, он находил «троих или четверых туземцев со стволом сахарного тростника в одной руке и ножом в другой, с корзиной между ног — они рубили, обрезали, жевали и заполняли корзину кусками тростника так же прилежно и настойчиво, как голодная корова, жующая траву, или гусеница, поедающая листья».

Наблюдая за местными жителями, Уоллес припомнил, как несколько лет назад в Лондоне посетил выставку, где на обозрение любопытной публики были выставлены несколько привезенных из дальних стран зулу и ацтеков. Теперь роли поменялись — это он возбуждал интерес публики, он был объектом любопытных взглядов и расспросов местных жителей, которые, естественно, хотели знать, зачем, например, он складывает мертвых птиц в коробки. Наиболее хитроумным объяснением, предложенным туземцами, было то, что Уоллес собирается делать из них лекарства. Согласно другой версии, Уоллес хотел оживить птиц, вернувшись домой. Для любого человека, не знакомого с работой и привычками натуралиста, его поведение выглядело весьма странным. На острове Ломбок он как-то прогуливался по дороге и вдруг остановился и застыл как вкопанный на полчаса, время от времени издавая серии звуков, имитирующих пение земляного дрозда, чтобы выманить эту птицу из подлеска. Будучи на острове Тимор, он неосмотрительно остановился под деревом, на которое полез человек для сбора меда диких пчел. Ему было интересно, как собирателю меда удается переносить укусы разгневанных насекомых — но тут несколько пчел накинулись на самого Уоллеса. Он обратился в бегство, но пчелы забрались в его волосы, когда он отмахивался от них сачком для ловли бабочек, и тогда он остановился, чтобы вытащить пчел и использовать их для пополнения своей коллекции. В отдаленных деревнях он часами бродил по окрестностям с мертвыми жуками, круглыми бумажными ярлычками и булавками, вызывая удивление людей, никогда прежде не видевших булавок. Они сочли, что это какие-то неправильные иголки — без ушка — и что англичанин, конечно, просто сумасшедший.

Уоллес предпочитал быть объектом любопытства и отвечать на вопросы туземцев, чем выглядеть в их глазах чужаком и чуть ли не пришельцем из потустороннего мира. Самый неприятный случай произошел с ним на Сулавеси, в небольшой деревне, где до него вряд ли бывали европейцы, а он не мог объяснить, чем занимается, поскольку никто здесь не говорил на малайском. «Одним из самых неприятных следствий этого было то, что я вызывал у людей такой же ужас, как и у животных. Куда бы я ни направлялся, собаки начинали лаять, дети визжали, женщины разбегались в стороны, а мужчины смотрели на меня так, словно я был каким-то странным и ужасным чудовищем-людоедом». Вьючные лошади шарахались в стороны и стремглав уносились в джунгли. Даже буйволы, обычно флегматичные, поворачивали головы и вперяли в него свои взоры; если он подходил ближе, они разворачивались и удирали, срывая привязь и топча все препятствия на своем пути. Бедному Уоллесу приходилось прятаться и скрываться, как только он замечал кого-либо, или украдкой пробираться по безлюдным закоулкам поселка. Если он неожиданно встречался с местными обитателями у деревенского колодца или с детьми, купающимися в речке, те вскрикивали и в ужасе разбегались. Это повторялось изо дня в день, и было «очень неприятно для человека, которому не нравится, когда его боятся и не любят».

На самом деле Уоллесу обычно очень хорошо удавалось завоевать доверие незнакомцев. Он позволял им пощупать свои очки с толстыми стеклами и однажды на Бакане, когда какие-то зеваки заинтересовались его карманным увеличительным стеклом, закрепил устройство в куске дерева, чтобы зафиксировать фокусное расстояние, и вручил инструмент интересующимся, вместе с жучком как объектом исследования, — для ознакомления с принципом работы. «Их удивлению не было предела. Кто-то сказал, что жук на самом деле метровой длины; другие просто перепугались и в конце концов выронили стекло». Уоллес не сильно расстраивался, когда оказывался объектом надувательства со стороны местных ловкачей, к Он заплатил втридорога рыбаку с острова Ару за двух морских улиток, которых хотел съесть, чтобы понять, какие они на вкус. Рыбак принял оплату в виде пачек табака и, увидев, сколько ему переплатили, не смог скрыть довольной улыбки. Он показал большую пригоршню табака своим товарищам и «ухмылялся, гримасничал и тихонько посмеивался, так что его чувства были вполне понятны». Уоллес не обиделся. Он расценил этот эпизод как еще один пример различий между более экспрессивными «папуасами» Островов пряностей и спокойными, сдержанными малайцами.

Это антропологическое наблюдение подкрепило его идею о том, что линии, разделяющие зоны влияния природного мира Азии и Австралии, проходят по архипелагу с севера на юг. Что касается населения, Уоллес провел разделительную линию между островами Флорес и Сумбава на юге, через Моллукский архипелаг и далее к востоку Филиппин. С одной стороны обитали малайцы, прибывшие сюда из Азии; с другой — папуасы с востока. Они сильно различались, как утверждал Уоллес, по своему внешнему виду и по культуре. Уоллес предположил, что аналогичный водораздел существует чуть дальше к западу и разделяет наземных животных, птиц и насекомых австралийского и азиатского происхождения. Конечно, частенько эти зоны перекрывались, и виды, принадлежащие одной зоне, перемешивались с видами из другой зоны; больше всего вопросов возникало в связи с островом Сулавеси. К какой зоологической зоне принадлежал этот странной формы остров: к азиатской или австралийской? Уоллес никогда не стремился к излишней категоричности и был склонен считать Сулавеси промежуточной территорией между двумя зонами. Его концепция вскоре оформилась с такой степенью точности, на какую он никогда не претендовал: она стала называться «линией Уоллеса», и любимым занятием многих поколений биологов сделалось уточнение этого теоретического разделения и передвижение граничной линии по мере поступления новых данных. Утратив свои позиции в начале XX столетия, теория Уоллеса о разграничении зон снова получила подтверждение в 1950-х годах, когда новые исследования расположения тектонических плит показали, что линия Уоллеса приблизительно совпадает с основной геологической границей между двумя участками земной коры. Сегодня линия Уоллеса по-прежнему используется как очень удобная при изучении мест обитания животных, хотя за прошедшее время она была скорректирована с учетом того, что геология и зоология Сулавеси и соседних островов гораздо более сложна, чем кажется на первый взгляд, и связана с Филиппинами. Пока эта загадка не имеет ответа, большинство ученых предпочитают думать о центральной зоне как о некоей промежуточной территории и в честь первого исследователя называют ее Уоллесеей.

Покидая Англию, Уоллес не был большим приверженцем христианской религии и по возвращении не изменился. В письме своему зятю-фотографу он вспоминал о своей юности, когда провел полтора года в семье священника и «почти каждый четверг слушал речи самого лучшего, самого серьезного и самого впечатляющего проповедника, с которым меня сводила судьба, но никакого воздействия на мое сознание это не оказало. С тех пор я много путешествовал и встречался с представителями разных народов и разных религий; я изучал людей и природу во всех аспектах и искал истину. В своем одиночестве я размышлял о таких загадочных вещах, как пространство, вечность, жизнь и смёрть. Я думаю, что многое узнал и многое проанализировал, взвесил доводы за и против, но остался при своем — я совершенно не верю в большую часть из того, что Вы считаете самыми непреложными святынями». По его словам, он «благодарен за то, что может видеть многое, достойное восхищения, во всех религиях».

Поэтому странно, что в своем описании Индонезии он практически не упоминал о распространенных там анимистических религиях, которые в определенном отношении напоминали его собственные взгляды. Большинство туземцев на островах, лежащих на окраинах архипелага, верили в духов и практиковали культ предков. Аборигены Серама, например, считались могущественными магами, способными входить в контакт с духами; на Амбоне полагали, что они могут летать по воздуху и разговаривать с умершими предками. Ко времени написания своей книги Уоллес также стал верить в возможность общения с душами умерших людей — он сделался ярым спиритом.

Спиритизм тогда был в моде. В шестидесятые и семидесятые годы XIX столетия имена нескольких спиритов и ясновидцев в Лондоне были у всех на слуху; они устраивали сеансы, о времени проведения которых публиковались объявления в газетах. Уоллес посещал сеансы с верчением столов, прохождением людей сквозь стены и парением в воздухе. Души умерших выстукивали свои сообщения. Уоллес сам проводил такие сеансы дома у Симса, с присущей ему наивностью рассылал приглашения коллегам-ученым и звал их поучаствовать — хотя бы для того, чтобы попробовать, что это такое. Но сама идея спиритизма была несовместима со строго научным и рационалистическим мировоззрением людей, к которым обращался Уоллес, — натуралистов практического склада. Над ним смеялись, а его репутация как ученого сильно пошатнулась.

Не уступая общественному мнению, он опубликовал статью «Научные аспекты сверхъестественного: обоснование желательности экспериментального исследования учеными предполагаемых способностей ясновидящих и медиумов». Возникло судебное разбирательство, на котором Уоллес выступал в качестве защитника обвиненного в шарлатанстве медиума, а Чарльз Дарвин анонимно оплатил часть расходов стороны обвинения.

Как обычно, Уоллес был абсолютно искренен. Он пришел к спиритизму в результате посещения лекции по гипнозу — или месмеризму, как это тогда называлось, — в 1844 году, когда он был еще молодым школьным учителем в Лестере и отправился на лекцию с несколькими учениками своей школы. Лектор пригласил на сцену нескольких добровольцев из зала, ввел их в транс и объяснил различие между настоящим гипнозом и его имитацией. Он также предложил зрителям попробовать провести аналогичные эксперименты самостоятельно. Естественно, школьники попробовали загипнотизировать друг друга, когда вернулись в школу, и некоторым это удалось. Они уговорили Уоллеса также попробовав свои силы; к своему удивлению, он обнаружил в себе способности гипнотизера и смог ввести нескольких добровольцев в глубокий ране. Отсюда уже несложно перейти к убеждению, что человек, плодящийся в трансе, подобно шаману или спириту, способен входить в контакт с потусторонним миром.

Спиритизм считался неприличной для ученого забавой, но френология — учение, согласно которому форма черепа человека определяет его умственные способности, — еще как-то допускалась. Уоллес позволял себе обе «слабости». Экспериментируя с гипнозом, он обнаружил, что может добиться определенных реакций от человека, находящегося в трансе, прикасаясь к различным участкам головы. Работая землемером в Уэльсе, он ходил к специалисту-френологу для «считывания» формы своего черепа. Результаты показались ему поразительно верными, и он получил подтверждение своей веры в то, что существуют определенные психические феномены, не объяснимые современной наукой. В конце концов это привело его к отходу от дарвиновского принципа теории эволюции. Уоллес пришел к выводу, что эволюция путем естественного отбора объясняет большую часть современного состояния живого мира, но в отношении рода человеческого остается некая загадка — духовная область, лежащая за пределами возможностей объяснения научными методами.

От френологии оставался всего шаг до уже вполне уважаемой отрасли знания — краниоскопии, учения о формах черепа человека. Когда Уоллес отправлялся в Индонезию, уважаемые ученые мужи — антропологи измеряли длину, ширину и форму сотен человеческих черепов. Их целью было создание большой базы данных, на основе которой можно было бы составить классификацию людей по форме черепа. Поэтому в Индонезии Уоллес, стараясь внести свой вклад в эти исследования, измерял размеры черепов туземцев — уроженцев различных островов — и старался определить, означают ли что-нибудь различия в форме черепа. Собранные им данные, однако, не дали никакого определенного результата, и когда он вернулся в Лондон, обнаружилось, что его работа была напрасной. Краниоскопия как наука отжила свой век и была за ненадобностью отправлена на свалку истории.

Некоторые записи Уоллеса постигла такая же участь: они закончили свой путь в корзине для бумаг. Во время своих странствий он составил базовые словарики местных языков — не менее 57 штук, — большая часть которых, как он считал, была ранее неизвестна. Целью этой работы также была помощь антропологам; они справедливо полагали, что изучение языка помогает понять, как образовалась та или иная этническая группа. Уоллес составлял в своих полевых тетрадках списки слов местных диалектов и по возвращении в Англию одолжил записи Джону Кроуфорду, автору грамматики и словаря малайского языка.

К сожалению, Кроуфорд в это время как раз переезжал в новый дом, и рукописи с материалом по 25 словарям были утрачены. Человек небольшого ума был бы сильно обижен, но Уоллес сохранил философское отношение: «Будучи, по сути, старыми и затрепанными тетрадками, они, вероятно, нашли свой конец в какой-нибудь мусорной яме вместе с другими ненужными бумажками». Не утратив присутствия духа, он опубликовал краткие словарики на основе того, что осталось.

Через год после публикации «Малайского архипелага» Уоллес оказался втянутым в скандальное и опасное дело. Мистер Джон Хэмпден, убежденный в том, что Земля на самом деле плоская, вызывал на спор всех, кто мог бы убедить его в обратном. В частности, он предлагал 500 фунтов стерлингов любому ученому, который смог бы доказать ему, что поверхность воды может быть искривленной. Уоллес, вспомнив свой опыт работы землемером, построил, как ему казалось, простое и убедительное доказательство кривизны земной поверхности.

На кирпичном парапете моста Олд-Бедфорд над Бедфордским каналом он натянул кусок белой хлопчатобумажной ткани с проведенной поперек толстой черной линией. Эта черная линия находилась от воды на расстоянии в точности 13 футов 3 дюйма. Пройдя вдоль канала шесть миль, до расположенного там металлического моста Уэлни, он установил на нем большой телескоп в точности на такой же высоте. На полпути между двумя мостами он поставил длинную вертикальную палку с двумя красными дисками на ней. Верхний диск находился точно на высоте 13 футов и 3 дюйма над водой, а нижний диск — на четыре фута ниже. Если бы поверхность воды была в действительности плоской, глядя в телескоп, можно было бы увидеть верхний диск и черную отметку на белой ткани на дальнем мосту в точности на одной линии. Уоллес вычислил, что из-за кривизны земной поверхности и с учетом рефракции именно нижний диск должен оказаться на одной линии с отметкой.

Когда два наблюдателя — один от лица Хэмпдена, а другой — выбранный Уоллесом — посмотрели в телескоп, они убедились, что все выглядело именно так, как предсказал Уоллес: верхний диск оказался существенно выше, чем отметка на ткани на кирпичном мосту. Но, к изумлению Уоллеса, наблюдатель Хэмпдена заявил, что это как раз доказывает абсолютную плоскость водной поверхности. А сам Джон Хэмпден отказался даже взглянуть в телескоп — он сказал, что для него достаточно слов ассистента.

Уоллес предложил пригласить третейского судью, и Хэмпден согласился на кандидатуру мистера Уэлша, редактора журнала «Филд». Уэлш быстро решил дело в пользу Уоллеса, но Хэмпден, одержимый злобой на Уэлша и в особенности на Уоллеса и его «бездарную глобулярную теорию», стал рассылать письма друзьям и знакомым Уоллеса, понося его как мошенника и обманщика. Такие же обвинения он разослал в ученые общества, членом которых являлся Уоллес, а также поставщикам различных продуктов и товаров, снабжавшим Уоллеса. Злобное письмо он отправил даже жене Уоллеса Анни. Эти нападки продолжались в течение шестнадцати лет; он даже умудрился вернуть свои деньги на том сомнительном основании, что, когда он впервые потребовал их назад, средства находились у Уэлша — лица заинтересованного, поэтому пари якобы вообще не состоялось. Напрасно пытался Уоллес призвать своего обидчика к порядку, апеллируя к суду и пытаясь наложить на него штраф. Его мучитель объявил себя банкротом (что не соответствовало реальному положению дел), провел несколько недель за решеткой и затем возобновил нападки.

Уже в 1885 году Хэмпден пришел на выставку Королевского географического общества, чтобы раздать памфлеты, в которых говорилось, что по Библии Земля плоская, а все, кто не согласен, — поганые язычники.

Даже этот случай не поколебал веры Уоллеса в человека. Он сказал, что сожалеет о том, что не впустил Хэмпдена, когда «плоскоземельный» безумец неожиданно появился перед его парадной дверью. Лучше было бы, по мнению Уоллеса, пригласить его к себе.

Затянувшийся скандал с Хэмпденом обошелся Уоллесу дорого — как в финансовом отношении, так и в плане излишней нервотрепки. Он истратил сотни фунтов стерлингов на судебные издержки как раз в то время, когда его сбережения в значительной степени истощились из-за злосчастной привычки переезжать в новый дом каждые два или три года. Возможно, эту тягу к скитаниям он унаследовал от своего отца, а путешествия по Индонезии, где он совершил за восемь лет более восьмидесяти переездов с одного места на другое, только усугубили природную склонность. По той или иной причине Уоллесу трудно было оставаться на одном месте. Он строил и перестраивал один дом за другим и всегда мог убедительно объяснить необходимость переделок. Первый дом был расположен неподалеку от нового Музея искусств и естественной истории в Бетнал-Грин, финансировавшегося из государственного бюджета. Уоллес подал заявление на должность директора музея и надеялся получить это место. Он написал статью, высказывая очень прогрессивные взгляды на то, как следует вести дела в музее, чтобы его работа была максимально полезна обществу и науке, и как организовать экспозицию наиболее простым и удобным для посетителей образом. Он также предлагал установить в музее кресла, как в театре, чтобы посетителям было удобнее созерцать экспонаты. Правительство не одобрило предложенные нововведения и отложило письмо Уоллеса до лучших времен.

Итак, Уоллес обосновался в 20 милях ниже по Темзе, в районе Грейз, где купил участок и нанял бригаду для строительства большого удобного дома. Строители обманули его, и дом был продан через четыре года. Следующий дом в Доркинге прослужил приютом Уоллесу всего два года, после чего семья перебралась в Кройдон — более цивилизованное место, так как сыновей Уоллеса уже пора было отдавать в школу.

Как и его отец в свое время, Уоллес обнаружил, что дохода, достаточного для холостяка, не хватает на обеспечение семьи всем необходимым. Вращение в высших научных кругах и должность президента ученых обществ давали стимул к интеллектуальному развитию и поднимали социальный статус, но не приносили денег. Уоллес изо всех сил пытался свести концы с концами.

Он писал статьи для Британской энциклопедии, проверял экзаменационные работы претендентов на замещение должностей на государственной службе в Индии; подал прошение на замещение вакансии директора охотничьего заказника Эппинг Форест. Но опять-таки его идеи далеко опережали время: он предложил придать большой части леса статус национального парка, высадить деревья секторами в соответствии с местом их происхождения, так чтобы посетителям удобнее было знакомиться с флорой и фауной разных стран. Но городские власти Лондона решили, что это обойдется чересчур дорого, и должность директора получил другой кандидат. Ситуация усугублялась тем, что Уоллес по совету друзей-спиритов перевел большую часть своих вложений в акции железнодорожных компаний других стран, в предприятия, занимавшиеся добычей сланца в Уэльсе и добычей свинца в Англии. Практически без исключений все эти компании обанкротились во время кризиса 1875–1885 годов, и Уоллес потерял большую часть нажитого тяжелым трудом капитала.

К тому времени ему исполнилось 55 лет, и напряжение, вызванное необходимостью постоянно беспокоиться о хлебе насущном, уже начало сказываться. Уоллес осунулся и даже, казалось, стал ниже ростом — его рост составлял шесть футов и один дюйм. Седые бакенбарды и шапка белых волос придавали ему патриархальный вид. Но это было только внешнее впечатление. Он по-прежнему фонтанировал свежими идеями и публиковал статьи по эволюции видов, орнитологии и спиритизму. Он написал книгу по вопросу, в котором был первопроходцем, — «Географическое распределёние видов», и еще одну о природе тропиков. Кроме того, он оставался ярым приверженцем Оуэна. Пока Уоллес был на Востоке, валлийский социалист-реформатор умер, но ученый остался верен социальным идеалам своей юности и в заключительных абзацах «Малайского архипелага» подверг резкой критике свойственную викторианскому обществу эксплуатацию народных масс. Нищета, в которой они влачили свое существование, «безусловно глубже, чем когда-либо ранее», утверждал он. Полчища нищих вынуждены наблюдать картины богатой и роскошной жизни, которую вели немногие избранные, и «таким результатом нельзя похваляться или просто быть довольным». Уоллес стремился к тому, чтобы в обществе больше внимания уделялось просвещению и развитию сострадания и нравственных чувств в народных массах, так как в противном случае «мы никогда… не достигнем сколько-нибудь существенного превосходства над обычными варварами». Это, как веско заключал Уоллес, «урок, который я получил, наблюдая за людьми нецивилизованными».

Когда философ-социолог Джон Стюарт Милль прочел последние страницы «Малайского архипелага», он был столь впечатлен оптимистическими описаниями устройства первобытного общества, что написал Уоллесу письмо с просьбой о встрече.

Таких предложений, однако, не последовало от миссионерских организаций, которые стремились к проповеди Писания в странах, которые они считали «лежащими во тьме невежества». Уоллес лишь вкратце упоминал о деятельности христианской миссии в Юго-Восточной Азии, и при этом не всегда положительно. Он соглашался, что миссионерам «есть чем гордиться» в Минахасе на Сулавеси, где местное население теперь имеет «лучшую еду, одежду, дома и образование» на всем архипелаге. Но он не удержался от замечания, что директор школы, прошедшей подготовку у миссионеров, «мнит себя великим и способен поучать и читать наставления три часа сряду, как завзятый английский пустослов. Для слушателей это просто пытка, хотя сам он получает от процесса нешуточное удовольствие; и я склонен думать, что преподаватели из местных, обретя дар речи и получив в пользование богатый запас религиозных банальностей, оседлали своего вновь обретенного конька и поскакали, не обращая особого внимания на паству».

Приобретя репутацию ученого-диссидента, осаждаемый финансовыми неурядицами, Уоллес тем не менее не отступал от своих идей и принципов. В 1881 году он вступил в должность президента вновь созданного Общества национализации земли, основное кредо которого заключалось в отрицании частной собственности на землю; предполагалось, что земля должна принадлежать государству, которое будет сдавать участки в аренду на тех или иных условиях. Подобную идею, разумеется, не могли разделять такие представители социальной элиты, как Дарвин или его сосед, ученый и банкир Джон Леббок, которому принадлежали три тысячи акров земли около Даун-хауса. Они были в курсе денежных проблем Уоллеса и, вероятно, считали, что тот сам оказывался для себя злейшим врагом, когда речь заходила о занятии должности с более или менее приличным окладом. Пытаясь помочь Уоллесу, Дарвин сначала предложил ему работу помощника редактора за семь шиллингов в час, но потом возникла другая идея. С группой влиятельных друзей он обратился к правительству с просьбой назначить Уоллесу персональную пенсию из средств, выделяемых на содержание членов королевской семьи и двора, за заслуги перед английской наукой. Премьер-министр Гладстон решил удовлетворить эту просьбу и обеспечить будущность Уоллеса — ему была назначена пожизненная, хотя и довольно скромная пенсия в 200 фунтов стерлингов в год.

Это было «наследство» от Дарвина Уоллесу, и таким образом Дарвин смог рассчитаться за «деликатное соглашение», заключенное в Линнеевском обществе двадцать лет назад. Пенсия была назначена примерно таким же способом: небольшая группа высокопоставленных ученых собралась и приняла решение, которое впоследствии осуществила. На сей раз решение было в пользу Уоллеса.

Репутация Дарвина как ученого была столь высока, что когда на следующий год Дарвин умер, его похороны стали общенациональным событием. Друзья настояли на том, чтобы похоронить Дарвина в Вестминстерском аббатстве, а не в Дауне, как сначала хотела семья. Гроб несли два герцога и член палаты лордов, а также американский посол и четыре представителя английской науки, включая Гукера. Из-за недосмотра Уоллес, как человек другого круга, не был приглашен заранее. Затем кто-то спохватился и спешно связался с Уоллесом, который согласился сопровождать похоронную процессию.

Уоллесу было суждено пережить Дарвина на целых тридцать лет; он умер в возрасте 90 лет, за год до начала Первой мировой войны. Большую часть времени он провел со своей женой и детьми, обосновавшись наконец в Дорсете и обретя душевный покой и счастье. Годы шли и приносили Уоллесу почести и славу — медали, почетные научные степени и в конце концов орден «За заслуги». Он с благодарностью принимал почести, но с озорным огоньком в глазах напоминал почтенным ученым мужам Оксфорда, что закончил учиться в 14 лет. Ничто не могло заставить его замолчать, даже если его мнение было полностью противоположно общепринятому — например, он не боялся высказывать странную идею о том, что всеобщая вакцинация приносит больше вреда, чем пользы. Он был отчасти критиканом, отчасти — гуру. Его просили прокомментировать, есть ли жизнь на Марсе, — он отвечал, что это крайне маловероятно. Он писал книги по экономике, социальным вопросам и эволюции; кроме того, он написал автобиографию, которую назвал кратко и без затей — «Моя жизнь». Он не утратил и своего оптимистичного взгляда на жизнь. Заказанную ему статью — обзор современного состояния науки — он, вполне естественно для себя, назвал «Этот чудесный век». На вопрос, кому все-таки принадлежит честь создания теории эволюции путем естественного отбора, он всегда говорил, что гораздо большую часть работы проделал Дарвин и что по справедливости именно его следует считать основоположником этой теории.

В последние годы жизни Уоллес стал похож на веселого и озорного лепрекона, он с удовольствием копался в саду и был твердо убежден, что все люди в глубине души честные и добрые. Он с радостью встречал каждый новый день — точно так же, как делал это во время своих путешествий по Индонезии, которые, как он понял, стали ключевым, определяющим периодом его жизни.

Последние страницы автобиографии написаны, по сути, тем же добродушным и жизнерадостным человеком, который более полувека назад, сразу по прибытии на Кай-Бесар, записал в своем походном дневнике: «Это совершенно счастливый день».

Эпилог

Какие впечатления остались бы у Альфреда Уоллеса от Островов пряностей, если бы он посетил эти места повторно, в составе нашей экспедиции? Со своим неиссякаемым оптимизмом он, вероятно, старался бы подчеркнуть положительные стороны всего, что открывалось нашим взорам. Во-первых, он был бы приятно изумлен тем, как разрослась деревушка Хаар на Кай-Бесаре, которая в середине XIX столетия представляла собой скопище ветхих лачуг. Сегодня Хаар стал больше, чище и благоустроеннее. Также и деревушка Кабей, где мы видели красных райских птиц, превратилась в гораздо более приятное место для своих обитателей, чем типичная деревня на Вайгео во времена Уоллеса. В то время, по наблюдениям Уоллеса, туземцы существовали практически впроголодь, а нас встретили вполне благополучные, сытые и довольные своими жизненными условиями люди. При этом большая часть семейств жила по-прежнему в хижинах на сваях, с крышей из пальмовых листьев, вроде той, в которой ютился Уоллес со своими коллекциями.

Но дома были добротно отремонтированы, и мы не замечали никаких признаков нехватки продуктов питания. В изобилии имелись овощи, залив кишел рыбой, и, благодаря торговле красными райскими птицами — которая, правда, запрещена законом, но все равно велась с необходимыми предосторожностями, — жители Кабея смогли построить небольшую симпатичную церквушку; в каждом доме хватало кухонной утвари, одежды и керосиновых ламп, так что условия жизни были вполне комфортны.

И в Хааре, и в Кабее улучшение качества жизни произошло без ущерба для окружающей среды. Мы шли в Хаар по лесу, в котором обитали прекрасные птицы и бабочки — и не видели следов бездумных вырубок или хищнической, до полного уничтожения, охоты на его обитателей. Джунгли вокруг Кабея остались почти в первозданном состоянии: огромные массивы девственных тропических лесов, изобилующие птицами различных видов. Не говоря уже о том, что количество райских птиц, судя по всему, увеличилось со времен Уоллеса, и с другими птицами дела обстояли неплохо — Буди за время нашего пребывания на Кабее насчитал не менее 82 видов.

Здесь мы увидели самый лучший пример сохранения природной среды с одновременным улучшением условий жизни населения, и это было тем более удивительно, что не сопровождалось какими-либо специальными мероприятиями по охране окружающей среды. Кабей входит в состав большого природного заповедника Вайгео, но мы не видели и даже не слышали ни о каких запретах или действиях охранного порядка и вообще о соблюдении законов по охране окружающей среды. Статус заповедника если и давал какой-то эффект, то заключался лишь в благотворном отсутствии воздействия современной цивилизации, что вкупе с малочисленностью местного населения и удаленностью островов обеспечивало желанный результат. Ситуация с лесом вокруг Хаара интереснее, так как даже формально эта территория не является национальным парком или заповедником. Кроме того, и население гораздо более многочисленное. Но нам показалось, что традиционные меры охраны природы, во всяком случае, столь же эффективны, как и любые современные природоохранные принципы.

Положительные впечатления сопровождали нас с начала до конца нашего путешествия. Прекрасные воспоминания остались от Варбала, где строилась наша лодка. Чистые песчаные улицы и размеренный ритм жизни обеспечивали местному населению завидное качество жизни. Жизнь на островах Банда протекала так же безмятежно, как и во времена, когда здесь жил Бин Салех Баадилла, торговец чучелами птиц. Плодородные холмы и плоскогорья Минахасы на острове Сулавеси по-прежнему покрыты лоскутным одеялом из рисовых полей, огородов и фруктовых садов.

Наблюдая за сотнями лошадиных повозок, на которых крестьяне доставляли свой товар на рынок, мы не заметили ни одного ослабшего от голода или больного животного.

Темными пятнами на этом оптимистичном фоне были города. Очень часто, оказываясь в крупном населенном пункте, мы хотели как можно скорее из него выбраться. Амбон, Доббо, Соронг, Манадо — везде мы встречали мрачноватое сочетание чрезвычайной перенаселенности, плохих жилищных условий, неработающей канализации, безобразно свешивающихся электрических кабелей и частых транспортных проблем. Только Тернате строился согласно плану. Промышленные районы располагались в южной части города; улицы, застроенные аккуратными жилыми домами, тянулись на север; центр города свободен от транспорта, сюда открыт доступ только автомобилям для развозки товаров и традиционным конным полицейским. Уоллес, наверное, по-прежнему предпочел бы устроить базовый лагерь в Тернате, гораздо более приятном для жизни, чем Манадо или Амбон. Что касается последних, он бы сравнил их с трущобами викторианской Англии; по иронии судьбы, то, что Уоллес оставил, отправившись в путешествие, в Ливерпуле сто сорок лет назад, мы нашли в переполненных городах Моллукского архипелага в XX столетии.

Но и в этих городах Уоллес указал бы на существенные изменения к лучшему. Он был поборником общественного просвещения, и прогресс в этом отношении на Островах пряностей стал, возможно, самым большим и самым позитивным изменением, которого он только мог ожидать. Начальное образование сделалось практически повсеместным. Толпы школьников в форменной одежде стали