Имена мертвых (fb2)

- Имена мертвых (и.с. Правила боя) 2.09 Мб, 568с. (скачать fb2) - Александр Маркович Белаш - Людмила Владимировна Белаш

Настройки текста:



Людмила и Александр Белаш ИМЕНА МЕРТВЫХ

Похитители роботов, воскресители умерших

Как легко и привольно жилось литературным критикам, занимающимся фантастикой, каких-то шесть-семь лет назад! Особенно тем из них, кто специализировался на творчестве отечественных авторов. Писателей, безусловно достойных внимания, можно было пересчитать по пальцам двух рук, и практически все они были, что называется, на виду. Ориентироваться было проще простого: вот в этой книжной серии надо читать все подряд, здесь — обращать внимание на знакомые имена, а вот в той, аляповатенькой, ничего приличного по определению выйти не может, и открывать не стоит. Сейчас — не то. Авторы нынче разбрелись в разные стороны, и совершенно непонятно, за что хвататься. Особенно тяжко отслеживать достойные дебюты. Приходится руководствоваться такой эфемерной штукой, как «общественное мнение». Либо, вооружившись терпением и отбросив брезгливость, просеивать десятки кубометров пустой породы в надежде отыскать жемчужное зерно…

Впервые произведения Александра и Людмилы Белаш попались мне на глаза в конце девяностых. К тому времени рассказы Александра, написанные под псевдонимом Ночной Ветер (иногда в соавторстве с женой Людмилой, иногда «сольно») уже пользовались немалой популярностью в компьютерных сетях FIDOnet и Интернет. Эти публикации даже принесли автору несколько престижных сетевых премий, в том числе «Тенета-Ринет-99». Однако жизнь в Сети не мешала Ночному Ветру сотрудничать и с обычной прессой, как самодеятельной, так и профессиональной. Только в литературной рубрике газеты «Сорока» было опубликовано 35 (!) рассказов Людмилы и Александра. Однако самой благодарной их аудиторией продолжали оставаться подписчики эхо-конференций и завсегдатаи Интернет-форумов. Что, в общем-то, совершенно логично: если вдуматься, для молодого рассказчика, живущего одинаково далеко от Москвы и Питера, сегодня это действительно самый прямой путь к более или менее массовой аудитории. Пензенские писатели в полной мере использовали и еще одно преимущество FIDO — оперативную обратную связь. За эти годы им довелось принять активное участие во множестве литературных дискуссий, что помогло подобрать неопровержимые аргументы и отточить свой слог в постоянных стычках с флеймерами.

На фоне фантастики, которую обычно пишут обитатели Рунета, произведения Людмилы и Александра выделяются, как принято говорить, «лица необщим выражением». Прежде всего, у авторов есть свой четкий, запоминающийся и легко узнаваемый стиль — сегодня этим может похвастаться далеко не каждый признанный беллетрист. Возможно, именно эта нестандартность, непохожесть прозы Ночного Ветра на традиционную НФ долгое время отпугивала крупных издателей. Первая книга Л. и А. Белаш, изданная приличным тиражом (7000 экземпляров), увидела свет лишь в 2002 году. Это был роман «Война кукол», открывающий одноименную трилогию — на мой взгляд, самый сильный дебют в отечественной НФ того периода.

Когда первая книга супругов Белаш увидела свет, за плечами у них было уже более сотни рассказов и повестей. В некоторой степени авторы повторили путь «четвертого поколения», более десяти лет работая для достаточно узкого круга посвященных. Поэтому первая же их крупная вещь оказалась вполне профессиональной и зрелой работой. Отточенный стиль «Войны кукол», крепко сбитый сюжет, запоминающиеся герои — у писателей сформировался совсем не ученический почерк. Одна из главных тем, волнующих Людмилу и Александра, медиков по образованию и основной работе, — жизнь как явление, ее границы и назначение. Чем жизнь отличается от идеальной имитации жизни, а разум — от имитации разума? «Ничем», — отвечают на страницах «Войны кукол» отцы-основатели Банш, подпольной организации, борющейся за свободу андроидов. Баншеры, не сомневающиеся в том, что роботы должны получить такие же права, как люди из плоти и крови, создают все новые версии программы «Целевая Функция», помогающей бывшим «домашним любимцам» осознать себя как личность. Они учат сбежавших андроидов выживать в гигантском городе, ставшем столицей межзвездной человеческой Федерации… А также — наиболее эффективно служить людям: «ЦФ» отнюдь не отменяет Три Закона Роботехники, а напротив, делает их исполнение главной жизненной целью. Только теперь вместо того, чтобы выполнять конкретные приказы отдельного человека, роботы действуют на благо всего человечества в целом — так, как они это благо себе представляют.

Но сила действия, как известно, равна силе противодействия. И за «семьями» баншеров начинают охотиться киберубийцы из проекта «Антикибер», финансируемого военным ведомством. Их тоже можно понять: апеллируя к превратно понятым Трем Законам, из «куклы» легко вытянуть любую военную или государственную тайну, шантажируя жизнью людей — толкнуть на предательство и саботаж. Гораздо легче, чем среднестатистического человека. Так одни андроиды занимают нишу хищников, другие — жертв: армейские киборги выслеживают и уничтожают своих беглых собратьев, те, в свою очередь, подделывают кредитки и потрошат банкоматы, чтобы добыть деньги на капремонт… Но так не может продолжаться вечно. Рано или поздно почти человеческая ненависть к убийцам родных и близких должна толкнуть беглецов на ответные действия. И вот одна из баншерских семей, изрядно потрепанная преследователями, объявляет «Антикиберу» войну на истребление. Противостояние вступает в новую фазу…

Казалось бы, что нового можно рассказать про андроидов, борющихся за равные права, после Станислава Лема, Айзека Азимова, Филиппа Дика и других классиков? Но Людмила и Александр не собираются следовать «давно привитым клише». В романах «Роботы-мстители» и «Кибер-вождь», ставших прямыми продолжениями «Войны кукол», полицейские андроиды из группы поддержки вопреки Первому Закону ранят человека, глубоко гражданские беглые «куклы» умело организовывают теракты, роботы оборачиваются людьми, убитые оживают… Будто наперекор любителям «общих случаев» и всеобъемлющих закономерностей. Трилогия «Война кукол» — одно из множества произведений, посвященных проблеме рабства. Но это не очередная НФ-версия «Хижины дяди Тома». Не давя из читателя слезу, супруги Белаш сумели заставить нас искренне сопереживать героям — причем обеим сторонам сразу. Словом, дебютировали авторы мощно и ярко, подарив любителям «твердой НФ» еще один мир, полный запахов и красок. Не исключено, что через некоторое время появятся приквелы и сиквелы «Войны кукол», действие которых разворачивается среди декораций, хорошо знакомых читателям.

За последнюю пару лет Людмила и Александр не раз подтверждали, что пришли в литературу всерьез и надолго. С полдюжины их повестей и рассказов опубликовано за это время в различных журналах и сборниках — от антологии «Фэнтези-2003» до безгонорарного журнала «Порог» (г. Кировоград) и московской «Звездной дороги». Широка и творческая палитра супругов Белаш — от «технофэнтези» до сюра, от юмористических миниатюр до поэтических опытов. Однако к «крупной форме» авторы вернулись только в романе «Имена мертвых», знакомство с которым вам вскоре предстоит. Людмила и Александр решили под новым углом взглянуть на свою излюбленную тему: на сей раз они исследуют тонкую границу между жизнью и смертью, между бытием — и абсолютным небытием. Сюжет с воскрешением умерших широко распространен в мировой фантастике, однако авторы и эту задачу решают нетрадиционным образом. Перед нами не «хоррор», как можно было ожидать, не роман ужасов (общеизвестно, что воскрешение мертвых ни к чему хорошему привести не может), но напряженная психологическая проза, полная динамики и внутреннего драматизма.

Разумеется, на страницах романа хватает «приключений тела» и неожиданных сюжетных поворотов, но, к счастью, авторы этим не ограничиваются. Во времена, когда в «жанровой» литературе ценился не столько напряженный «экшн», сколько выразительные характеры и тонкая интеллектуальная игра, «Имена мертвых» имели бы все шансы стать заметным событием в отечественной фантастике. Увы, сегодня те, кто ждет от литературы чего-то подобного, предпочитают листать романы-словари и романы-пасьянсы, авторы которых стыдливо именуют направление, в котором работают, «магическим реализмом». Надеюсь, однако, что пензенские авторы не обманут ожидания продвинутой аудитории: настоящие любители фантастики поймут эту весьма непростую книгу и оценят ее по достоинству.

Приятного вам чтения!

Василий Владимирский

Мертвого имя назвать — все равно, что вернуть его к жизни.

Древнеегипетская погребальная надпись

Пролог

«Ты здорова? мне показалось…»

«Ну что ты, па! все в порядке. Знаешь, что-то я захандрила».

«Э, детка, ведь у тебя температура».

«Я прилягу, па».

«Здравствуй, Ортанс. Она у меня. Ей нездоровится. Озноб и вообще… Да, в постели. Конечно, приезжай. Ей трубку? сейчас».

«Привет, ма! Да ничего, дрожу, как кролик, и голова болит. Грипп, наверное. Слушай, я там забыла учебники, привези, ладно? Чао!»

«Вот и я. Как наши дела? все тип-топ… ты еще не ела? я сама приготовлю».

Она есть не захотела.

«Людвик, она мне не нравится. Какая-то бледная, зябнет, жмется… и — ты видел? — как она смотрит? поворачивает не глаза, а голову. Ты не вызвал доктора Брогана?»

«Только что. Он обещал вскоре подъехать».

«В больницу? ну-у, мне не хочется…»

«Так надо, милая».

«Сьер Броган, я знаю, что сразу нельзя определиться с диагнозом, но… каково ваше мнение?»

«Пожалуй, это не грипп, сьер Фальта… Впрочем, позвоните мне вечером — быть может, я скажу точнее».

«Людвик, я поеду с ней в клинику».


День, другой, третий…


На черном экране скачут галопом частые злые зеленые всплески — сердце тук-тук-тук-тук-тук-тук; на черном экране волны дыхания вздымаются и опадают, не поспевая за бешеной скачкой сердца — вдох, выдох, вдох, выдох.

Марево, жаркое марево. Белый свет, мельканье теней. Висят вниз головой флаконы, тянутся трубки, капают слезы в прозрачном цилиндрике. Звякают пустые ампулы, шприц беззвучно пускает в воздух струйку-ниточку.

«Кто там? врач? нет — это дьявол! он пришел за душой.

Спа!., си!., те!., а-а-а!»

У него когти, мохнатые лапы, страшные клыки в багровой пасти!

Она неловко взмахивает рукой — прочь, прочь, уйди. И долго кашляет.

Дышать все труднее.

«Переходим на искусственную вентиляцию».

«Наркоз».

«Пожалуйста, доктор».

Холодные руки в перчатках поднимают, запрокидывают голову, открывают рот, вкладывают твердый клинок — розовую трубку. Что-то всхлипывает — это насос удаляет мокроту. Начинает мягко вздыхать машина — ффух-шшух, ффух-шшух.

«Доктор…»

«Она спит. Пока никаких изменений».

«Доктор, давление снижается».

«Давление падает».

«Нет давления».

«На мониторе нет сердечных сокращений».

«Все, выключайте».

«Сигарету?»

«Да. Спасибо».

«Сьер Фальта, мы сделали все, что могли».

«Я понимаю».

* * *

Марцелла Фальта, 18 лет. Госпиталь «Мэль-Маргерит», инфекционное отделение, палата интенсивной терапии 4. Легионеллез, вызванный пневмофильной легионеллой (подтверждено). Легионелла-пневмония. Инфекционно-токсический шок. Направляет в прозектуру доктор К. Арстенс. Подпись. Нужное подчеркнуть. Маркировка учета заполняется от руки точно по пунктирным линиям.

«Марсель умерла?! Боже, как?., от воспаления легких?.. Только неделю и… а когда похороны? Да, да, обязательно буду. Хорошо. Увидимся…» «Лу, я улетаю сейчас домой. Умерла моя подруга, Марсель — помнишь, на фото, такая глазастенькая…» — «Какой ужас! а еще одна, Аурика — два года как отравилась снотворными из-за парня, она мне завещала свою косметику, вот дура».

«Такая молоденькая! Пневмония? Дорогуша моя, я сама… да, в пятьдесят седьмом, лежала с жуткой пневмонией и, как видите, жива-здорова, а эти нынешние пневмонии… вы понимаете?.. Да я почти уверена! Приезжие не в счет, у нас своих больных тысячи, а сколько носителей? И — вы читали? — половина девчонок живут так, будто СПИДа вовсе нет! А хоронили ее не в закрытом гробу? Странно…»

Марцелла Фальта. Дата рождения. Дата смерти. Дочка, мы будем помнить тебя всегда.

* * *
Я пока еще жив,
еле вынес разлуку с тобой.
Я горюю один
над твоей безысходной судьбой.

Жизнь оборвалась внезапно; никто не мог ни подумать, ни представить, что такое случится. Неожиданно, дико… Смерть всегда где-то далеко, она происходит с кем-то другим, чужим. Умирать должны старые, больные, дряхлые люди… после тяжелой и продолжительной болезни… как поздней осенью деревья сбрасывают пожухшую, увядшую листву. Отмирает старое, ненужное, а молодое — рождается и цветет. Во цвете лет… невозможно… бросая комья земли в могилу, думаешь, что это происходит не с тобой. Мягкий стук сливается в грохот, отдается неясным эхом, а ты все думаешь: зачем эта глупая церемония? зачем собрались эти печальные люди в траурных одеждах? куда они идут в молчании, прерываемом то ли вздохами, то ли всхлипами? почему она лежит в этом странном лакированном ящике с бархатной обивкой внутри, с венком из белых цветов на блестящих рассыпавшихся волосах? она — всегда быстрая, чудесная, бегущая, как лань — застыла в неподвижности оцепенения. Как уснула. Так разбудите ее! зачем мы уносим ее из дома? Больше она не вернется. Никогда.

Неужели ты думаешь: все обойдется,
Смерть пропустит тебя, пощадит, промахнется?
Оглянись же вокруг! Этот мир наслаждений —
Только жалкий мираж, вереница видений.

Вот перила лестницы, которые хранят тепло ее рук… Никогда больше она не притронется к ним. Вот розовое шелковое платье; как она радовалась, когда ты принес его в коробке, вертелась на носках, и юбка развевалась, обнажая крепкие ноги… Никогда больше она не наденет его. Вот ее любимые книги, которые она читала по несколько раз, притихнув и сосредоточенно сдвинув брови… Никогда больше она не возьмет их. Вот ее комната, большая и светлая, которую она заполняла собой: музыкой, пением, восторженной сбивчивой речью, хохотом, падением керамических фигурок, беспорядком на полу, тетрадками с затейливыми арабесками на полях, где ножницы для ногтей валялись вперемешку с подводкой для век и мозольным пластырем… Комната, в которой обитало, сновало юное суматошное существо, опустела. Чистая, убранная, все вещи стоят на своих местах и не шелохнутся, не сдвинутся. Никогда. В это невозможно поверить.

Словно она уехала. К подруге. В другой город. В другую страну. Она и не думала умирать — она просто уехала. Пройдет день, другой… месяц, два… год… и она вернется свежая, красивая, а с нею в дом ворвется музыка и задор жизни, весны, радости. И зазвучит ее чистый, певучий голос с капризными нотками: «Привет, па!» Никогда больше ты не увидишь, не услышишь ее. Кассеты, фотографии, забытая пудреница на столике; ты часто ругал ее за то, что она разбрасывает вещи, а теперь она раздробилась, ушла в воспоминания, в горечь, в печаль, в сон. Здесь ее голос, здесь ее образ, а самой ее как человека, как личности нет и никогда не будет. Она уехала в Страну Без Возврата. Ты сам проводил ее в последний путь. Все, что осталось здесь, ей никогда не понадобится, все, что вы отложили, — никогда не осуществится, все, о чем мечтали, — никогда не исполнится. НИКОГДА — Атропос обрезает нить, НИКОГДА — это слово-пропуск в вечность, оно лишено малейшей толики надежды, оно начертано на воротах Ада.

Разгорается смерти голодное пламя —
Этот огненный зев насыщается нами.
Это наше грядущее. Нет исключений.
Впереди — ничего, кроме смертных мучений.
Назови государство — их было немало, —
что не гибло, не рушилось, прахом не стало.
Кто из мертвых воскрес, кто сподобился чуда?
Где загробная жизнь? Кто вернулся оттуда?
Никого. Только голос из бездны зовет:
«Для последней кочевки седлайте верблюда!»

А слова утешения смолкают, а разум отказывается принимать происходящее. Оно глупо, нелепо, неестественно.

«Может быть, вы распорядитесь убрать комнату? Игрушки можно отдать в благотворительный фонд».

«Оставьте все как есть».

Она вернется, она вернется, возьмет свою любимую розовую пантеру без уха, и они вместе будут читать «Ветер в ивах». Розовая пантера и большая девочка… или маленькая женщина. Дети вырастают, их мир раздвигается, и они уходят, но ты всегда знаешь, что они есть, они грустят, веселятся, работают, а иногда входят со стуком каблучков: «Привет, па!»

Гулкая тишина в доме.

Ни звука, послышалось.

Это голос из памяти.

Она взрослела, менялась с каждым днем, жадно впитывала новое и забывала прошлое: младенчество, детство.

Но я помню — беспомощное гибкое существо с лысой головой и черными агатами глаз, первые неловкие шаги, странное лопотание, обвал вопросов, корявые расползающиеся буквы, уроки чистописания и ночные лихорадки, разбросанные в жару ручки и прохладная влажность компресса.

Она живет во мне. Каждый день, каждый час. Она живет со мной. Она просто уехала в далекую страну. Страну Без Возврата. Мы встретимся с ней, когда я сяду на тот же поезд, в ту же сторону. Там, где-то, она ждет меня. Мы разлучены не навсегда. Просто сейчас у нас разные пути. Пути живых и мертвых не пересекаются.

У живых отмечают день рождения, у мертвых — день смерти. Это их рождение в ином мире.

«И воссядут одесную Христа…»

Остается ждать и уповать, так как нет у людей силы, способной противостоять смерти. Ее закон непреложен — его даже боги не могут нарушить. Путь из Страны Без Возврата закрыт.

Кто поднимет из тьмы
обитателей тесных могил,
самых близких, погибших
в расцвете здоровья и сил?
Разве я их узнаю при встрече,
восставших из праха,
если б чудом неслыханным
кто-нибудь их воскресил?..
* * *

По воскресеньям Людвик Фальта питался в университетской столовой — у прислуги был выходной. Он и сам неплохо готовил по настроению, но в это воскресное утро не хотел отвлекаться.

«Вот бы не встретить никого из знакомых, — подумал он, выходя из дома. — Или вообще съездить в „Тройку“… там утром дешевле и почти нет людей». Почту он оставил в ящике — до вечера.

Все же Людвик завернул в столовую и остался доволен — посетителей мало, одна молодежь; отходя от стойки с подносом, он заметил в углу громоздкую фигуру — ба! неужели сам дедушка Вааль пожаловал?! такой сотрапезник ничем не грозил — протокольно строгий в разговоре, Вааль не мог испортить настроение.

Вааль пригласил его величественным жестом — пожалуйста, место свободно — и немного сдвинул свой поднос.

— Здравствуйте, профессор. Давно не видел вас в Дьенне. Как поживаете?

— Благодарю, коллега, неплохо, — кивнул Вааль, подхватывая вилкой остатки салата.

— Удивительно, что никто не знал о вашем приезде. Вы возвратились — или только выступить в чтениях?

— На сей раз я вернулся надолго. Пора подвести итоги. До рождественских каникул отдохну, а затем — к студентам.

Герц Вааль преподавал биофизику и физиологию. Когда Людвик поступил в университет, Герц уже был профессором; время от времени ему присуждали почетные звания и вручали премии. Потом Вааль счел, что недостойно ученого так долго возглавлять кафедру, когда близится смена поколений, и удалился на покой в свою лабораторию, хотя ни у кого язык не повернулся бы сказать, что Герц Вааль — старик. Вернее, никто не мог с точностью назвать его возраст, а юбилеев Вааль не отмечал. Людвик стал лиценциатом, затем бакалавром, наконец доктором — а Герц, как и тридцать лет назад, оставался бледным рыжевато-седым мужчиной, напоминающим ростом Карла Великого, а поступью и осанкой — триумфатора. Иными словами, Герц Вааль был одной из живых легенд Дьеннского университета, и каждая новая волна студентов назначала награду тому, кто увидит профессора Вааля бегущим или, на худой конец, торопящимся; шутка была в том, что он никогда никуда не спешил.

Года два назад Вааль уехал в Южную Америку преподавать по межуниверситетскому обмену (лабораторией он руководил и из-за океана) или, согласно версии дьеннских остряков, поволочиться за смуглыми сеньоритами и приобрести для коллекции пару высушенных индейским способом человеческих голов. Что профессор не чуждался земных радостей, Людвик знал от своей тетушки Стины, которая с прямотой видавшей виды старухи созналась как-то, что во время оккупации душой и телом отдалась рыжему, синеглазому и нежному верзиле Герцу. Сейчас, глядя на Вааля, Людвик с трудом представлял, что этот невозмутимый дед был возлюбленным юной тетушки Стины, носил за поясом пистолет и бросал ручные гранаты у подъезда ратуши на Рыночной площади.

Они разговорились. Оказалось, что на чужбине Вааль переболел тропической дизентерией, провел фото- и видеосъемку развалин Сантанагио и Паримы — «Если вы интересуетесь доколумбовыми цивилизациями — милости прошу…» — и вообще получил массу впечатлений, которыми не прочь был поделиться с коллегой в такой хороший воскресный день. Это было тем более приятно, что в научных кругах, где они обычно встречались, Вааль изъяснялся языком толстых специальных журналов начала века, а чаще молчал. Впрочем, все, знавшие Вааля, утверждали, что, за исключением некоторой хмурой чопорности, он в сущности милый и доброжелательный, этакий мудрый филин, днем прячущийся от солнца в особняке за штофными гардинами, чтобы с наступлением сумерек предаться научным изысканиям под сводами полупустого лабораторного корпуса. По слухам, когда-то Вааль был женат, но неизвестно, принес ли этот союз плоды и чем завершился; на памяти Людвика Вааль всегда жил один, если не считать шофера и садовника.

— Вы спешите, коллега? я мог бы вас подвезти, если угодно.

Людвик слегка смутился. Он умел слушать и, кажется, ни разу за время беседы не изменил ни выражения лица, ни позы так, чтобы Вааль мог подумать, будто его рассказы об индейской Америке скучны, и что он задерживает вежливого человека ради собственного удовольствия. Не говоря уже о том, что Людвик не смотрел на часы — он не спешил, но действительно собирался уйти.

— Нет, я не тороплюсь. Мне предстоит сегодня один визит, но временем я не ограничен.

— Очевидно, вы хотели побывать в церкви или на кладбище.

«Еще один Шерлок Холмс… — с досадой подумал Людвик. — Куда же еще может направиться одиночка моих лет в воскресенье и в таком похоронном костюме, если его не ждут в точно назначенное время».

— Да, — кивнул Вааль, — я припоминаю. У вас была дочь. Я видел ее несколько раз на торжествах.

Людвик стал жалеть, что встретился с Ваалем. О Марсель он предпочитал вспоминать в уединении. Хорошо, если бы Вааль ограничился коротким соболезнованием — и тогда они расстались бы, вполне довольные друг другом.

Вааль достал сигару и принялся ощупывать ее толстыми пальцами.

— Должен признаться, что завидую вам, коллега. Ваше преимущество в том, что вы знаете, ГДЕ поклониться умершей… У меня была младшая сестра. Ее звали Франка. Она занималась музыкой, а жила в Мюнсе. Ее задержали при облаве в гетто и отправили на остров Боллант. Концлагерь Вальборг — это место недалеко от аэродрома.

Людвик слушал без любопытства, но в душе был благодарен Ваалю, что тот вспомнил о своем давнем горе и оставил ему его печаль. Семейные трагедии военных лет напоминали Людвику баллады — все они были просты и кончались смертью.

— Они с матерью попали в разные лагеря. Мать оказалась в Ольбраке и осталась жива; там охрану несли ополченцы, режим был менее строгий, а на Болланте наци строили тот самый аэродром. И Франка погибла. С Болланта мертвых вывозили на лихтере подальше от берега и топили в море; видимо, считали, что вырыть могильник в каменистой почве обойдется дороже или отвлечет много заключенных от полезного рейху труда. Поэтому захоронений не осталось.

— Ужасная история.

— Я боялся такого конца, но чувствовал — так оно и будет. Не могу простить себе, что не уговорил их скрыться. Правда, многие тогда считали за лучшее ждать и надеяться. Отец получил извещение о смерти Франки от какой-то болезни — как будто это имело значение, — я узнал об этом много позднее.

Сигара в руке Вааля то поворачивалась, повинуясь пальцам, то вдруг скрывалась в неплотно сжатой тяжелой ладони.

— Мы с сестрой были очень близки. Возможно, вы представляете, что значит дружно жить со своей сестрой. И вдруг наш мир исчез. Это было невыносимо. Тогда я охранял заложника, офицера; мы сидели вдвоем в подвале одного ресторана; я взял из буфета полбутылки коньяка и пошел к нему горевать о Франке, а он горевал о семье, которая больше его не увидит, и мы плакали вместе, потому что больше некому было нам посочувствовать.

Спустя час Герц и Людвик шли по набережной Шеера и говорили о мертвых.

— На кладбище, — негромко размышлял Людвик, — мысли становятся чище, светлее. Там, как нигде, чувствуешь себя серьезным, несуетным человеком. Все мелкое, поверхностное, пустячное, на что мы размениваем жизнь, остается за воротами, и когда молчишь у могилы, — это сильнее всяких слов. Я не верю в загробную жизнь, но среди могил, не думая о запредельном, всерьез считаю, что говорю пусть не с живым, но с тем, кто слышит, любит, помнит меня. Мне кажется, что мертвые, покинув мир, становятся одним дыханием, болью, нежностью… Может, вам знакомо, коллега, желание однажды избавиться от всего лишнего и стать для близких только этим одним… но всегда ловишь себя на том, что при жизни это недостижимо. Лишь иногда — очень редко.

На набережной продавали великолепные белые хризантемы; Людвик купил букет, а Герц предложил заехать еще в цветочный магазин на Рестегаль.

Магазин выглядел празднично и навеял на обоих — хотя они оба и промолчали об этом — щемящие сердце воспоминания; очень скоро профессор и доктор сошлись на том, что стоит поговорить в другой обстановке. Герц припарковал машину, белые и алые цветы сложили на заднем сиденье и отправились в кабачок «Фонарь», где были уютные полуоткрытые кабинеты на террасе.

— Когда мы разошлись с Ортанс, Марсель было семь лет, — продолжал Людвик. — Она сильно страдала, и ясно было, что нельзя оставлять ее с кем-то одним, хотя по решению суда ее должна была взять Ортанс. Ничего нового мы не изобрели, просто договорились, что она будет жить по очереди то у нее, то у меня или как ей самой захочется. Приятель Ортанс оказался покладистым малым, в отцы к Марсель не навязывался — по крайней мере Марсель не жаловалась на него — и, хотя ребенка в ее положении легко обидеть, они спокойно уживались… А потом у нее появилась сестра, Марсель зачастила ко мне, Ортанс стала ворчать, да и у меня иногда бывали встречи с женщинами… И мы устроили для Марсель как бы личный пансион. Мне порекомендовали одну скромную эмигрантку из Маноа, Долорес — она жила в Мунхите, писала труд о народных узорах и, проще сказать, нуждалась; на пенсию политического беженца не разбогатеешь. Никаких революционеров она не собирала, а прилично говорила лишь по-английски и старалась выучить наш язык. Мы предложили ей брать уроки у Марсель и заодно жить с девочкой два-три дня в неделю; это всем пришлось по вкусу — Марсель стала зарабатывать, Долорес стало легче, и мы успокоились, а Марсель еще и подружилась с «ученицей», даже приглашала ее в гости.

Говорил ли Людвик правду или что-то умалчивал — неважно; Герц услышал и понял его именно так. Это было самое лучшее из повести о бедной Марсель — той повести, которую доктор Фальта извлекал из памяти по траурным дням.

Людвик выговаривался сдержанно, для себя, не ожидая от Герца никакого ответа; он слушал себя и поправлял себя, следя, чтобы речь точно следовала за мыслью, а мысли его рисовали утешительную для несчастного отца картину жизни Марсель — жизни не во всем безоблачной, но полной родительских забот. Герц курил, изредка кивая с видом молчаливого согласия, — да, да, коллега, так оно и было.

Выпили они немного, но сухой вкус полыни надолго осел на губах, смешиваясь с табачным ароматом; эта слабая горечь оказалась так неожиданно созвучна их настроению, что заказали еще по одной; Людвик избегал водки — обязательно появилось бы знакомое чувство вины, а он хотел ясности в чувствах и горя без слез, — поэтому коллеги оставили «Фонарь» и, захватив цветы, пошли на кладбище пешком; Герц отдал ключи от машины пареньку на стоянке и велел позвонить его шоферу — пусть тот отгонит машину домой.

Идти было недалеко — через Красный мост и дальше мимо башни Милосердия. Ласковая с утра, погода начала портиться; над крышами поплыли унылые низкие тучи, приближался дождь. Срезая угол от Епископских ворот, они попали в путаницу старинных улочек, где светились липы в осеннем золоте; кое-где столики возле каффи еще были выставлены на тротуар, но близкое ненастье загнало всех за стекло, и полосатые тенты слабо колыхались над опустевшими островками веселья.

— Я привык, что она не всегда со мной рядом, — вспоминал Людвик. — Чему удивляться? у нее начиналась своя жизнь, и мы с Ортанс порой делились догадками — что у нее на душе? что ее влечет? Она не таилась, но хотелось знать больше, а Марсель не открывалась мне так, как я ждал, и ждать этого, при нашем житье врозь, было напрасно. И когда ее не стало, я начал прислушиваться — вот сейчас ключ в двери повернется, стукнет дверь, и она крикнет из прихожей: «Па! ты дома?», сбрасывая на ходу сапожки… Она так часто уходила! — я не мог поверить, что она больше не придет. А когда убедился, то эта тишина напоминала мне об одном — никогда, никогда. Она была — вот что я понял. Она была во мне — неужели я этого не видел раньше? она была так просто, естественно, словно… знаете, когда отнимают руку, калека чувствует ее нервами — руку, которой нет.

— Да, — буркнул Герц. — Эта рука еще и болит иногда. Это называется фантомные — то есть призрачные — боли. Они бывают очень мучительны.

— Это только так называется. Руки нет, а болит-то она по-настоящему. И вылечить ее нельзя.

Заморосил дождь — вначале робко, затем смелей, — и золотистые липы зашелестели хором: «дождь-дождь-дождь»; на каменных улочках распустились зонты, как шляпки лоснящихся черных грибов.

— Раньше я думал: как ей помочь, чтобы не слышать капризов? как устроить ее детские дела? когда взять ее в зоопарк, в цирк, чем заняться с ней на уик-энд? какая она непоседа, какая несобранная, упрямая, не депрессия ли у нее, а может, комплексы? А теперь пытаюсь вспомнить — у нее были горячие руки? были; она так смешно морщила нос, кралась в носках, чтобы с визгом наброситься на меня? слушала сказки, завернувшись в одеяло и закрыв глаза, чтобы лучше представить?.. Если бы тогда я узнал, что нужно принести какую-то жертву, и беда пройдет стороной, я бы сделал все, не задумываясь. После случившегося согласен отдать что угодно — почему нельзя сделать это раньше?

Они вошли в ворота Новых Самаритян. Ни души — один кладбищенский сторож выглянул из будки и почтительно приложил пальцы к козырьку; Герц и Людвик далеко ушли по аллее, когда тот, набросив долгополый плащ с пелериной, сошел с поста — помочь пожилым людям под зонтами найти нужную могилу.

Дождь бушевал; цветы у надгробия вздрагивали под ударами крупных частых капель.

— Что же случилось с ней? — тихо спросил Герц.

Людвик ответил не сразу:

— Воспаление легких. Редкое инфекционное заболевание… м-м-м… болезнь легионеров.

— Да… легионеллез, питтсбургская пневмония.

— В Мунхите была вспышка инфекции. Кажется, умерли еще трое — но пожилые люди. Наверное, она заразилась, когда гостила у Долорес.

Герц отошел и, стоя поодаль, раскурил под зонтом потухшую сигару.

Когда они возвращались, Герц заговорил, рассеянно глядя куда-то сквозь дождь:

— Людвик… извините, коллега, — вы разрешите называть вас так?

— Да, пожалуйста — с вами я рад отступить от церемоний.

— Благодарю вас… Людвик, я не хочу, чтобы мое предложение показалось вам неуместным или бестактным, но надеюсь, что моя репутация не позволит заподозрить меня в неуважении к вам и к вашей дочери. Я охотно помог бы вам, если бы вы согласились принять мою услугу.

— Что вы имеете в виду, Герц? — спокойно улыбнулся Людвик.

— Как бы странно это не звучало, — Герц затянулся уже совсем короткой сигарой, — но я умею воскрешать мертвых. И если будет на то ваше согласие, я готов вернуть вам Марсель.

— Сьер Вааль, — Людвик остановился, — я не ожидал от вас такого…

— А я, представьте, ждал подобных слов… — кивнул Герц. — И это естественно, что вы мне не верите. Но, даже не веря, вы можете согласиться. И никакой жертвы от вас не потребуется. Вопрос лишь в том — хотите ли вы, чтобы Марсель вернулась, или не хотите.

— Вы что — занимаетесь некромантией? стыдитесь, профессор, — Людвик нашел бы слова и похлеще, но сейчас, по дороге с кладбища, не хотел их произносить.

— Я — ученый, — отчеканил Герц. — И если я занимаюсь тем, на что у других не хватает смелости, это не дает никому права считать меня шарлатаном или сумасшедшим. То, что я предлагаю, к сожалению, не входит в круг ваших понятий — но не потому ли, что он слишком узок?

Возникла напряженная пауза, и лишь выждав, они смогли тронуться с места.

— Людвик, простите меня за резкость, — мягко сказал Герц, — Прежде я никому не предлагал этого… почему — вы должны понять. Но вам я искренне захотел помочь.

— Перестаньте, — с неприязнью отрезал Людвик. — Считайте, что вы мне ничего не предлагали. И — до свидания, профессор.

Он ускорил шаги.

— Людвик, — донеслось сзади, — мне очень жаль, что я сделал вам больно, но если вы говорили правду…

— Сьер Вааль, — Людвик круто развернулся, — мне неприятно ваше общество.

Герц ничего не ответил и остался стоять, провожая взглядом доктора Фальта, на темной улочке; у его ног журчала вода, стекая в прорези чугунной решетки; немного погодя он бросил туда сигарный окурок и направился к стоянке такси у оперного театра.

День Первый

Глава 1

Дождь лил день и ночь, день и ночь.

«Просим водителей обратить особое внимание. Штаб транспортной полиции предупреждает, что в ближайшие восемь — двенадцать часов сохранится неблагоприятная обстановка на дорогах Северной, Северо-Западной и Центральной провинций, а также в Столичном округе, округах Брунс и Моруан. Скорость на магистральных шоссе по-прежнему ограничена до семидесяти километров в час. В указанных районах возможен гололед. Тем, кто собирается в путь этой ночью, лучше отложить поездку до утра. Сограждане, не забывайте о мерах предосторожности, не подвергайте риску свою и чужую жизнь».

Герц выключил телевизор, потом натянул свитер, на свитер — анорак, надел черную вязаную шапочку и спустился в гараж, на ходу защелкивая кнопки автомобильных перчаток. Клейн и Аник хлопотали у машины.

— Аник, вы готовы?

— Да, хозяин.

Багажник хорошо подрессоренного «тринитера» был плотно заставлен аккумуляторами; Герц лично проверил, как стоят клеммы, и, довольный, заглянул в салон. Небольшой дисплей на том месте, где обычно находится телеэкран или стереокомбайн, показывал время по меридиану Ламонта — 22.17 с секундами до тысячной доли, столь же точное значение фазы Луны, планетный час и сочетание планет. Чтобы компьютер получал как можно более точную информацию, Герц не пожалел денег и встроил в «тринитер» систему постоянной связи с Королевским институтом метрологии и обсерваторией Лонге; фазу Луны можно было рассчитать косвенно, но Герц хотел быть уверенным, что его не подведут мелочи.

На заднем сиденье лежал длинный и низкий чемоданчик; Герц откинул застежки и распахнул его.

Чемоданчик был футляром. В футляре покоился инкарнатор. Всякий — кроме троих в гараже — назвал бы прибор иначе: «здоровенный телеобъектив», «переносной телескоп» или «наверное, лазер» и спросил: «Зачем у него оптический прицел?»

Рядом лежали катушка с тонким кабелем и штатив-треножник; кабель уходил вниз, под сиденье, и где-то в багажнике соединялся с батареей. Закрывая чемоданчик, Герц вздохнул: за четыре минуты инкарнатор «высосет» все элементы, срок критический, малейший сбой, ошибка — и все пойдет прахом. К тому же обстановка самая рискованная для работы, несмотря на отвратительную, как по заказу, погоду. Почти в центре Дьенна, под окнами добропорядочных горожан… прямо уголовщина.

Пока Герц сомневался, сосредоточенный крепыш Клейн расстелил на капоте лист голубой миллиметровой бумаги — свою самодельную карту с понятными одному ему крючками и таинственными знаками.

— Профессор, вот взгляните… иди сюда, Аник.

Руки троих мужчин разгладили, выровняли бумагу.

— Повторим порядок действий. Говори, Клейн.

— Подъезжаем к кладбищу со стороны дворца епископа, сворачиваем в переулок и останавливаемся там, где кладбищенская стена образует угол внутрь. Здесь дверь, она закрыта изнутри на засов и висячий замок, больше ее ничего не держит, — доложил Клейн результаты разведки. — К этому времени надо отключить уличные фонари… это вот тут, такой серый шкаф на углу напротив бульвара, ключ подобран, третий рубильник сверху, потом…

— … я запираю шкаф, а замок ломаю насмерть, — Аник пощелкал плоскогубцами.

— Точно. И ждешь у двери, пока мы приедем. Подсадишь меня на стену, я открою тот засов, и полдела сделано.

— Сколько от двери до сторожки? — Герц прочертил ногтем по карте.

— Метров пятьдесят.

— Петли двери ты смазал?

— Своими руками.

— Хорошо. Теперь ты, Аник.

— Я, — скучно начал высокий Аник, — не дожидаясь, пока Клейн откроет дверь, иду к главным воротам. Это займет у меня не больше двух минут. Там я обрываю сигнализацию и телефон в сторожке, гашу лампу над входом, что со стороны кладбища, и жду вашего вызова. Затем я сматываю удочки.

— Меня бульвар беспокоит, — вставил Клейн. — Там собираются дешевые гомики, и нет-нет да проедет патруль.

— Он проезжает по улице?

— Нет, между кладбищем и бульваром.

— Что ты об этом думаешь, Аник?

— Я это знаю. — Аник пожал плечами. — Пусть себе проезжает. И вряд ли кто-то соберется там в такую гнусную погоду.

— Что ж, будем надеяться. По машинам, — поставил точку Герц.

* * *

«Дворники» еле успевали смахивать с ветрового стекла сверкающую дробь дождя. Клейн за рулем насвистывал веселенький мотивчик; Герц угрюмо производил в уме последние вычисления, иногда сверяясь с компьютером. Он велел изменить маршрут — объехать Старый Город по Кенн-страдэ мимо оперного театра, чтобы самим оценить, какая ситуация на бульваре; в 23.43 миновали бульвар — кажется, никого, только редкие прохожие, однако осторожному Клейну и они показались гомосексуалистами:

— Страшная штука эта любовь, ей любая погода нипочем.

— Это не любовь, — покачал Герц головой, — это ошибка природы.

— А интересно, впустят ли гомиков в царство небесное? — Клейн свернул к Епископским воротам, — Я считаю, рай есть, даже несмотря на это, — мельком оглянулся он на инкарнатор. — Я же был там, кое-что видел. И по ящику говорят — есть он, и тьма кромешная есть, но теперь там все по-новому. А почему по-новому? разве люди другие стали? или грехи изменились?

Беседы о потустороннем мире Клейн любил, особенно когда он ассистировал профессору, и Герцу нравилось обсуждать с ним эту тему, потому что пробелы в образовании не мешали Клейну мыслить ясно и трезво, но сейчас он завелся не вовремя. Похоже было, что Клейн волнуется.

— Вернемся — поговорим. Вон наш переулок.

Клейн важно кивнул — ладно, отложим, дело прежде всего.

Во тьме переулка метались ветер и стремительный косой дождь; Клейн и Герц надели поверх шапочек капюшоны, закрыли лица воротниками свитеров, вышли из машины — продрогший Аник сутулился под каменной стеной.

— О’к, — шмыгнул он носом. — Ключ у тебя есть, сьер шофер?

— Имеется, — Клейн показал гидравлические кусачки, которыми можно было перегрызть якорную цепь.

— Тогда полезай.

* * *

В сторожку у ворот Новых Самаритян позвонили — коротко, деликатно. Сторож поставил чашку с горячим кофе, отложил детективный роман, посмотрел в глазок — кто там? дылда-электрик, форменные пальто и кепи на нем промокли; стоит, складывает непослушный зонт. Вот тоже служба — ни сна, ни покоя, а уже почти полночь!

Сторож открыл.

— Прошу прощения, сьер, — дружески улыбнулся электрик. — Нельзя ли от вас позвонить в бригаду? служебный телефон на углу неисправен, а жетона нет, как на грех.

— Заходите, заходите, — сторож отступил от входа, — а то дует с улицы.

— Спасибо, сьер! — полуночный гость присел к телефону, положил на старенький казенный стол портфель с инструментами и стал в нем копаться. — Вам тут неплохо, я смотрю, — тепло и кофе…

И, улыбаясь, электрик достал из портфеля десятизарядный маузер К-96.

— Спокойно, это ограбление. Повернитесь лицом к стене. Руки на стену.

— Я не буду сопротивляться, — любезно предупредил сторож, чувствуя, как подкашиваются ноги. Мысли его путались: «Господи, что тут грабить?! это маньяк, электрик-убийца…» — и тотчас ему вспомнились ужасающие подробности криминальной хроники, интервью пойманных маньяков, какие-то мемуары «Я убивал не только женщин»…

— Я вам не сделаю ничего плохого, — успокоил его Аник, — если вы меня не разозлите.

— Деньги в плаще, на вешалке.

— Спасибо, — не отводя прицела от спины сторожа, Аник свободной рукой аккуратно отсекал один за другим провода над коробкой сигнализации. — Да, кстати, когда вам позвонят с пульта, чтоб убедиться, все ли в порядке?

— В час ночи.

«С телефоном обождем», — решил Аник, выключая свет над внутренним входом.

* * *

— Погасло.

— Вижу. Я пошел.

— Удачи, профессор.

Герцу пришлось идти вслепую, сквозь шевелящиеся мокрые кусты, со штативом на плече и с тяжелым футляром, благо хоть кабель сам собой разматывался с катушки. Северный ветер рвал с деревьев последние листья, дождь с треском хлестал по плечам, по капюшону, бил в лицо; мрак и ненастная ночь справляли на кладбище свирепую свадьбу: раскачивали сучья, выли, гудели, кружились над черным шпилем кладбищенской часовни, стучались в ее узкие окна; они почуяли чужого и взмахнули тощими голыми ветвями-крыльями, налетели с вихрем гнилых бурых листьев. Корявые корни извивались, стараясь зажать, удавить струящийся кабель, и отпрянули, затрепетали — чужой снял с плеча треногу, воткнул острия расставленных опор в землю, поднял на руках тускло блеснувшее тело, похожее на гильзу артиллерийского снаряда, приладил к поворотной головке штатива, бережно накрыл прозрачной пленкой, вставил в бок цилиндра головку кабеля.

Вспыхнули индикаторные лампы — яркие, крохотные, будто звезды. Возмущенная ночь снова грозно зашумела, заходила кругом, завозилась в кустах, заиграла тенями в безлистных кронах.

Герцу захотелось курить — нет, никак нельзя. Сигареты есть у Клейна… не идти же к нему, в самом деле. Потом прятать окурок в карман… просто смешно. Он закинул голову, вглядываясь в пляску обледеневших ветвей.

«Тогда тоже было холодно. Тоже ночью, тоже в слякоть. Но это был февраль».

* * *

Февраль.

Деревенька в Коронных горах.

Вьюга, мокрые хлопья лепятся на стекло. Поет печка. Контрабандные сигареты, окурки в чашке Петри, книги, тетради.

«Добрый вечер, сьер студент!»

«Здравствуйте. Присаживайтесь, пожалуйста. Как насчет рюмочки?..»

«Не откажусь. Ваше здоровье, сьер студент!.. О, это вам не самогон…»

«Какие новости?»

«Вы слышали?., только тс-с-с… наци удирают! А русские взяли Будапешт… хо-хо… скоро Гитлеру крышка; это, считайте, решенное дело».

«Вашими бы устами, сьер Стефан…»

«Пусть я больше не выпью водки, сьер студент, если к марту война не кончится!»

«Еще каплю?»

«С удовольствием… Да, хотели вас попросить об одолжении. Тут, знаете, в овражке… э… как бы сказать, труп из-под снега вытаял. Птицы там его едят и все такое… Человек не наш, он ОТТУДА».

«Да-а… неприятная история».

«Вот и оно, что неприятная! Если труп этот… пропал бы совсем, большое вышло бы облегчение, а то после тех беглых мы все как бы на подозрении».

* * *

«Вы ведь химик, сьер студент, вам это легко. Ну как вы заразную скотину у Лиссонов, тогда — извёсточкой раз-раз… а община в долгу не останется, хотите оккупационными марками, хотите нашими или продуктами, пожалуйста».

«Нужна негашеная известь или любая крепкая щелочь. И еще кое-что… Сейчас все это дорого».

«Покой дороже, сьер студент».

«За этим кое-чем мне надо съездить в Ларикен».

«Я скажу малому, он с утра вас свозит. Аусвайс у него в порядке.

Пока закидайте мертвеца… карболкой от птиц облейте».

Грузовичок с газогенератором вздрагивает у шлагбаума. Паренек, Стефанов сын, трет «баранку» потными руками.

«Да не дрожи ты так».

«Хальт! Ваши документ».

«Почему вы не на военной службе?»

«Их бин кранк. Инвалид. Порок сердца».

«Проезжайте».

«Герц, привет, старина!»

«И скажи, где я тебе достану столько аккумуляторов? стратегическая ценность, мой милый, ты что, не в курсе? как ты их вывезешь?»

«Это моя забота».

Раскидав лапник, Герц берется за лопату. Из грязного снега торчат серые исклеванные ноги в полосатых арестантских брюках.

В сарае мерцает тифозным светом лампочка. Ночь, вьюга. На брезенте лежит труп — так, как его застал мороз: скорчившись, поджав ноги. Его лицо, руки — все обглодано. Герц прикуривает одну сигарету от другой, без передышки орудуя то щипцами, то отверткой; на грубо сколоченном столе гудит что-то странное, похожее на большой радиоприемник без кожуха.

Насторожившись, Герц вскидывает голову. Нет, ничего не слышно, почудилось. Однако он выкладывает пистолет на стол справа — удобней взять.

Бледно-лиловое свечение пульсирует, мерцает над столом, колеблется, как дым; лампа постепенно меркнет. Неотрывно глядя на труп, Герц гасит сигарету о ладонь и не замечает ожога. В полутьме он видит, как начинают шевелиться пальцы мертвеца.

«Сьер Стефан, мой приятель заболел. Ваш парень… не мог бы он на обратном пути привезти доктора? Да, того австрийца».

«Почему бы нет, сьер учитель? всегда пожалуйста».

Весна, цветут сады.

Бывший военный врач Шауман дышит весной. Как славно, что весна все-таки пришла! О весна! эта юная девушка в розовом платье, эта вечная прелестница с букетом ландышей… Грузовичок погромыхивает на колдобинах, Шауман неловко улыбается молодым крестьяночкам, а те что-то задорно кричат ему — помятому мужчине, одетому с чужого плеча. Вермахт приказал долго жить, но носить мундир небезопасно. Не затем крестьяне купили его у партизан, чтобы он попал в лагерь к янки.

«Ваш друк не здешний? я не могу его понимать. О, конзентрационслагер… я, я. Я хочу слушать стетоскоп. Какой значительный рубец… Его кусал вольф, я хочу сказать — волк? о, дикая собака… Я имею основание полагать, что у ваш друк крупозное легочное воспаление. Он весьма истощенный и… он такой кляйн, маленький. Возможно, это наследованный признак. Ему надо стрептоцид, потом банки, горчичник, много пить, аскорбиновая кислота. И его надо положить лазарет».

Больных в деревне хватает, и Шауман идет дальше по домам. Сегодня, слава богу, он будет сыт и даже, может быть, пьян. Насчет иностранца из концлагеря у него никаких сомнений — кандидат в гроб. Почему этот сердобольный рыжий молодчик не хочет везти его в лазарет?

«Кляйн, кляйн… нет, так не пойдет. Клейн — вот как лучше. Алард Клейн — по-моему неплохо, а? Где же нам взять стрептоцид? если в Ларикене попытаться, на рынке, в госпиталь к союзникам зайти… легче снова раскрутить динамо. Ну ее, эту больницу, Алард, а то тебя интернируют и отправят в Сибирь, опять замерзнешь».

Тогда Герц не теоретизировал и не учитывал фаз Луны; он полагался на интуицию и действовал с апломбом молодости и… ему удалось.

* * *

Ветер затих, и дождь скорбно заплакал, тихо жалуясь на неведомые обиды, кусты отвечали ему мягким стуком капель, и вскоре дождь даже шептать перестал, превращаясь в беззвучную морось.

Все притаилось, прислушиваясь к движениям громадного черного человека, занятого тайным и недозволенным делом, — вот он наклонил цилиндр на штативе, и могильный холмик озарился бледным сиреневым сиянием, этот свет полыхал бесплотным огнем, и увядшие цветы у надгробия сморщились, почернели, по земле потек тяжкий дым, запахло горелой листвой. Хлопья сажи всплывали и таяли в сиреневом свете. Послышался гул — будто пел хор, не разжимая губ, — пепел и пыль зыбким облачком поднялись над могилой, стали видны трещины в земле, они множились, дробились, земля вспучивалась толчками, и чем сильнее билось нечто под землей, тем сильнее разгорался свет; из трещин вырывалось багровое пламя, и уже не гул, а зловещий стон стекался к могиле отовсюду, и в этом мучительном стоне, в темном пламени казалось, сам Ад восстает из земли, чтобы разлиться всепоглощающей жгучей лавой.

Огонь стлался по могиле, она вся горела, и в огне проступали неясные очертания груды тлеющих углей; угли перекатывались, подпрыгивали, брызгали алыми искрами; стон и огонь становились тише, сияние меркло, оседало и вдруг быстро втянулось в опаленную землю, исчезло; мрак, дождь и тишина опустились на могилу, сразу же смолк разбушевавшийся Ад, и пламя бездны вернулось в свои владения.

Герц первым делом машинально взглянул на реле времени — три минуты сорок восемь секунд чистого действия, батарея исчерпана. Недавно еще холодный, инкарнатор заметно потеплел.

На выжженном могильном холмике, судорожно вытянувшись, лежала вверх лицом девушка в когда-то белом, а теперь прилипшем к телу безобразными темными пятнами платье; веночек на волосах сбился набок, чулки превратились в морщинистую коросту, одна туфелька свалилась; голова повернута к плечу, глаза распахнуты, и рот приоткрыт, а на щеках — следы потеков.

— Клейн! — шепотом позвал Герц в решетку радиотелефона. — Бегом ко мне!

Клейн продрался сквозь кусты, словно кабан; крякнув, вскинул девушку на плечи и трусцой заторопился к машине. Так же поспешно Герц собрал треногу, опустил инкарнатор в футляр, осмотрелся кругом с карманным фонариком — следы? От них все равно не избавиться… вот туфельку надо захватить — и пустился следом за Клейном; катушка проворно трещала, собирая кабель с земли.

Когда Клейн завел машину, Герц напомнил:

— Сообщи Анику — уходим.

— Уже, профессор.

— Мы неплохо поработали.

— Что-то завтра напишут в «Дьенн Вахтин»?.. — Клейн вырулил на Эпархель-стайн.

— Какую-нибудь глупость, — Герц усмехнулся. — В том духе, что опять вандалы оскверняют кладбища, или что сатанисты распоясались.

— Кажется, там сильно обгорело.

— Да нет, немного, — Герц откинулся на подголовник; напряжение схлынуло, и он почувствовал себя легким и сильным, как в молодые дни. — Трава обуглилась… почва оказалась тяжеловата, начался перегрев и, если ты обратил внимание, выложились мы почти на пятнадцать секунд раньше расчетного времени.

— Заметно было — у меня на дисплее слегка зашкалило.

— Теперь это не важно; надо спешить.

— Да, а то вдруг девчонка развоплотится; пока инкарнатор наладим, от нее один костяк останется.

— Даже меньше того. Она заряжена всего на тридцать пять сотых…

— …и в чем душа держится? — с состраданием бросил взгляд Клейн на неживую обмякшую девушку.

— …и у нас в распоряжении только, — Герц сверился с часами, — девяносто шесть минут.

— Успеем, — уверенно сказал Клейн и прибавил скорость; ночью в Дьенне это разрешалось.

* * *

— …оказалось, что он студент, подрабатывает ночами у Самаритян. И тут в кармане у меня пискнуло, я откусил ему телефон и пошел к машине, а мундирчик свой…

— Не отвлекайся, — одернул Герц. — Следи за кровью.

До развоплощения, как предупреждал компьютер, оставалось двадцать две минуты. Все знали и видели, что за процесс представляет собой развоплощение, и работали не покладая рук, — если губы начнут темнеть, можно заворачивать тело в пластиковую пленку и заниматься перенастройкой инкарнатора и лишь спустя две недели возвращаться к тому, что останется.

— Что там с кровью?

— Кровь жидкая, — доложил Аник, — не сворачивается.

— Плохо. Прибавь еще. Клейн?

— Дыхание могу дать хоть сию минуту.

Восемнадцать минут до распада.

— Кровь жидкая.

Тринадцать минут… Клейн нервничает и для очистки совести запускает насос; мех в стеклянном цилиндре ходит вверх-вниз, в такт ему поднимается и оседает грудь девушки.

«Десять минут».

«Девять».

«Восемь».

«Есть свертывание!»

«Время?»

«За шесть минут свернулась».

«С богом, ребята. Клейн, разряд».

Тело на столе бьется, изгибается.

На черном экране ровные зеленые линии ломаются частоколом острых зубцов и — опять ровные. Насос пыхтит, качает живительный воздух.

«Еще разряд».

Новый частокол зубцов, но спадают они не сразу, прыгают, затухают.

«Еще разряд».

«Есть правильные сокращения! но ритм снова сбивается».

«Аник, горячую кровь. Клейн, мало кислорода!»

«Легкие плохо тянут, не раздышались».

«Аник, контроль за сердцем. Где перекись?»

«Готова. Куда вольем?»

«В брюшину».

«Сердце идет хорошо. Кислород растет. Появилось давление, шеф!»

«Профессор, мозг оживает».

«Э, Клейн, у нее глаза не обсохли? что-то они тусклые…»

Тихо чертыхаясь, Клейн капает в неподвижные глаза раствор из пипетки.

«Кровообращение наладилось».

«Мозг работает. Дать ей самой подышать?»

«Давай».

Изящным движением пальцев Аник скручивает из ваты тонкую, острую на конце палочку и чуть касается концом влажной роговицы — девушка впервые моргает.

«Аник…»

«Хозяин, но никакого терпения не хватит, пока она сама моргнет».

01.55 по меридиану Ламонта.

Глава 2

Пятница, первая ночь полнолуния, 02.41

Прожито — 00 часов 46 минут

Осталось жить — 71 час 14 минут

Это было… неизвестно, когда это было. Это просто БЫЛО — не когда-то, а где-то, но очень, очень далеко.

Тяжесть, не дающая вздохнуть; тяжесть, под нестерпимым гнетом которой часто билось сердце. Монолитная толща воздуха давила, стискивала, плющила тело-песчинку, и стоящие стеной каменные исполины спокойно пели: «Ты Станешь Камнем, Ты Станешь Камнем, Ты Станешь Камнем».

А вокруг все суетились, метались, причитали: «Он идет! Он рядом! Это Он!» Он скребся в дверях, тысячью крыс шуршал в стенах, бился в окна сонмищем летучих мышей с мордами крокодилов, слышен был Его яростный вой, пахло Его смрадным дыханием из клыкастой пасти, Он почуял добычу и спешил растерзать ее живую, чтобы она услышала и свой крик, и хруст своих костей, и звук, с каким Его клыки будут рвать ее плоть, сочащуюся теплой кровью.

Никто не мог Ему противостоять. Все разлетелись с кликом чаек, когда Он ворвался. Не было сил встретить Его смело, стиснув зубы, сил еле хватило, чтобы без надежды звать на помощь. Он шел торжествуя, Он взрыкивал, как лев, и Ад следовал за ним, клубясь черным дымом.

«Ты не помнишь ни одной молитвы! — кричал Он, — Ты ничего не помнишь! Нет больше ничего, есть только Я! Я хочу твоей боли! Тебе нет спасения! Тебе некуда бежать! Ты пойдешь со Мной — в Ад, в колодец, где сбываются проклятия!»

«Нет, нет, я стану камнем. Я стану камнем, слышишь! Я не сделала ничего плохого! Я не хочу!»

Мерзкий и липкий, Он прильнул к ней: «Ты одна гуляешь? а почему ты одна гуляешь? на, кольнись, угощаю!.. смотри кака-ая — ты, соплячка, ну-ка, ты…»

«ПЕРЕХОДИМ НА ИСКУССТВЕННУЮ ВЕНТИЛЯЦИЮ».

«НАРКОЗ».

Поднялся ветер, но не здешний ветер, а Ветер — вечный, могучий, чуждый всему и сметающий все. Каменный воздух треснул, глыбы сталкивались, грохотали и летели за Ветром, как клочья дыма; проворные смерчи обвили поющих исполинов, и Ветер легко сдул их с лица земли; Ветер уносил все — стены, потолок, небо, оставляя беспредельную спокойную тьму, прозрачную и прохладную; Ветер развеивал все безучастно, походя, он без гнева оторвал и унес Его вместе с гнусной стаей крылатых ящеров, хотя Он цеплялся когтями за кровать, и из тьмы слышался Его визг: «Мы еще встретимся, маленькая дрянь! Я все равно найду тебя! рано ты радуешься!..»

Ветер поднял ее с простыней, сделал невесомой.

«Спасибо», — с облегчением поблагодарила она.

Внизу проплывал Дьенн — герцогский замок Андерхольм, чинный Старый Город, ярко светящаяся Кенн-страдэ, неуклюжий вокзал, окружное шоссе. «Где же больница?» — оглянулась она. В больнице люди в зеленом отсоединяли ее тело от сложных приборов, переговариваясь вполголоса: «Кто им скажет?» — «Я скажу», — «Как бы нам не предъявили иск за девицу», — «Обязательно предъявят», — «Который это легионер по счету?» — «Четвертый труп».

«Ма и па — они там остались», — больно отдалось в сердце.

Все быстрей нес ее Ветер — мелькнули ландерские леса, локаторы противовоздушной обороны в Келюсе, танкеры в устье Шеера — вверх, вверх, вверх, вверх, с гулом, свистом, прямо в тоннель. Она летела в тоннеле, как поезд метро, и вспомнила, что это значит.

«Я же… умерла! я на самом деле умерла», — подумала она и устыдилась, что нет ни страха, ни жалости к себе. Но как христианка она приготовилась дать ответ там, куда ведет тоннель. О Том, кто тянул ее в пропасть, она старалась не думать.

И старалась быть откровенной — разве тут слукавишь? Но в уши назойливо лезла шэнти о пиратском капитане Кидде: «Наделал я много скверных дел и Божьи заповеди преступил, когда я шел под парусами…» Капитан Кидд — загорелый красавец в парике, треуголке, в камзоле с кружевным воротником и при шпаге — стоял на юте парусника и улыбался ей: «Мисс, клянусь кровью Христовой, вы очаровательны! Я у ваших ног, моя шпага к вашим услугам! Каким ветром занесло вас, дивный цветок, в карибские воды?»

«Должно быть, это искушение, — решила она. — Ну, хватит! надо помолиться.

Разумеется, я грешила. Грешница — вот кто я. Я немножко воровала в супермаркете, для развлечения и чтобы помочь Долорес — это очень скверно. Не платила за проезд…

Хороша грешница, как первый раз на исповеди… Что, вот это нести на суд Божий? называется покаялась…

С ребятами я не спала, потому что никого не полюбила, и я на это не заводная, мне как-то не по душе, но ведь не грех, что мне нравился Касси? и самой нравиться тоже не грех… узнать бы, что Касси скажет обо мне теперь? Теперь, я думаю, скажут хорошее, мертвых сначала всегда оплакивают, а потом забывают, и меня забудут — так положено. Наверное, я их не услышу, а очень хочется. Бывало, что я ненавидела, но, честное слово, всегда каялась. Мамина дочь — она совсем малютка, это во мне говорила ревность, я не желаю ей зла…

Нет, не то, все не то!

Потом в школе… Господи, почему в людях столько злости?! разве нельзя отстоять свое достоинство, никого не унижая? они же испытывают настоящее тупое удовольствие — не все, но у иных оно изощренное! — надругаться над чувством, какого у них нет или которое им уже не испытать, потому что они рано поумнели, повзрослели, очерствели, как это ни назови; я думаю, они вырастут и останутся одни просто подонками, а другие — подлецами высокой пробы, но вся гадость в них будет спать до случая, а снаружи они будут такие обаяшки, такие милашки, такие правильные, что чуть не тошнит! нет, я не про всех, ведь есть же люди, только мне редко везло на них, вот они и унаследуют царствие небесное, как я верю. А другим я все прощаю; они с их милыми привычками непременно своего добьются и рано ли, поздно ли, их ужалит змея, выращенная ими у себя в груди, и мне одно жаль, что они не поймут, кому обязаны своим горем, а будут валить все на кого угодно и на тебя, Господи, а змею, свернувшуюся у сердца, будут считать счастливым талисманом, приносящим удачу. Но если кто-то, испортив и испоганив жизнь и себе, и людям, раскается душой и скажет молча: „Это я виноват, будь я проклят!“, — то прости его, Господи.

И меня прости, пожалуйста, я веду себя, как настоящая язычница; я говорю, что думаю, и думаю, что Ты меня слышишь. Может, это тоже грех, как я с Тобой говорю, гордыня — я не знаю. О себе я забыла сказать, все про других, а я ничем не лучше. Ты же все прочтешь в душе, правда? для Тебя нет тайн. Вот я; я вся открыта, будь что будет, мне не страшно… хотя я боюсь, конечно…»

Впереди, в далеком конце тоннеля засветилось — ярче, ярче, ярче.

«Нет, еще секундочку, я расскажу сейчас, я огрызалась, когда можно было разойтись по-хорошему, с родными вела себя плохо и врала им…»

Свет ослеплял, дул жаром навстречу, как жерло огромной печи!

«Как? неужели все?! но… я же ничего не успела сделать, пока жила!»

Она вылетела из тоннеля, увидела, что мчится прямо на Солнце, и, ахнув, врезалась в жидкий солнечный огонь и лишь замерла от ожидания — как в тот же миг растаяла, растворилась в огне. О-о, это было так здорово!., так прекрасно!.. Это было освобождение от забот и тревог; счастье, беспредельное счастье ждало ее…

…И тут кто-то глухо крикнул в тумане, далеко-далеко, еле слышно: «Клейн, мало кислорода!»

«О чем это он? кто там кричит?..»

В груди стукнуло — БУМ! БУМ! и после долгого перерыва опять — БУМ!

«Где перекись? — гукали совы в тумане. — В брюшину».

И сами они явились, неслышно пролетели из тумана в туман — две большие пестро-серые совы, мило-ушастые и доверчиво-глазастые, печально поглядели на нее и скрылись. Бывает же — говорящие совы!..

Она подождала немного — не покажется ли еще кто из тумана? вот подумаешь про чудище — и вдруг оно вылезет оттуда… бр-р-р…

Но, к Счастью, никто больше не явился ей из тумана. Она согрелась, повертелась и заснула, высунув из-под одеяла один нос; теплый туман окутал ее глубоким сном без сновидений.

И она забыла, как летела к Солнцу.

* * *

Клейн и Аник готовили завтрак; возбуждение после мастерски проведенной инкарнации уже улеглось, настало время варить кофе и жарить яичницу с беконом. Если бы кто-то напомнил снулому Анику, что час назад он был готов один очистить холодильник, Аник счел бы это оскорблением — какой может быть аппетит после бессонной ночи, где он оставил свое здоровье, взамен получив жестокую простуду? При виде закипающего кофейника усиливалась головная боль, он то приваливался к стене, надеясь сидя вздремнуть, незаметно для Клейна, то ожесточенно кромсал ножом несчастный бекон, словно он был виноват в том, что вместо желанной дремы гудит голова, и глаза щиплет, как от песка. К огорчению Аника, Клейн выглядел по-прежнему бодро, хотя позевывал время от времени, отгоняя набегающие волны сна; он, не таясь, радовался новому человеку в странном доме профессора Вааля, а Аник, разумеется, ждал от гостьи одних хлопот, забот и нервотрепки.

Профессор ушел наверх, а в комнате прислуги, где собирались перекусить шофер и садовник, шла оживленная дискуссия — как бывает в таких случаях, не предназначенная для хозяйских ушей.

— Вышло-то вышло, — Аник гремел пузырьками в аптечке, отыскивая капли от насморка, — а ты подумай о том, что, кроме наших с тобой, ни одного инкарнатора наготове нет. Ей осталось жить три дня — это что, жизнь?

— В следующее полнолуние и третий будет готов, — переворачивая скворчащий бекон, чуть нараспев ответил Клейн. — Мы нашей малышке пропасть не дадим.

— И так каждый месяц, да?

— Она приучится ценить время. Ты что, все еще яишенку не взболтал?..

— Да погоди ты со своей яишенкой!.. дай нос прочистить.

— Вот видишь, как твои нервы расшатались — у тебя нос заложило, а ты на мне зло срываешь и девочку хочешь назад в могилу уложить. А причина всему — твой нос.

— Ничего я не хочу. И нос тут ни при чем. Просто ты бесчувственный человек.

— Ну конечно, я — пень деревянный, а ты — нежная душа, за что тебя к стенке и поставили.

Аник вынул искомый пузырек, лихо заложил понемногу в обе ноздри, а остаток выпил одним глотком и скривился от горечи:

— Фу! гадость какая…

— Эфедринчик вместо кофе? — ласково полюбопытствовал Клейн.

— Я бы на тебя очень обиделся, если б речь не шла о ней! — сглотнув слюну, продолжил Аник. — Очень может быть, что шеф сделал это из лучших побуждений, я допускаю. Но сравни себя с ней! У нас все позади, все налажено, спокойно живем на подзарядке по графику…

— Привыкли то есть, — поддакнул Клейн, как бы невзначай придвигая к себе венчик и кастрюльку с яйцами.

— Да. Как скажет шеф — полностью адаптированы. И вот — она. Все ее помнят, она всех помнит, а между ними — стена. И всего три дня на размышления, а там — знаешь, эдак ненавязчиво, между прочим и среди полного здоровья, вдруг предлагается на выбор — или распад, или морозильник. Лично я надеюсь, что до этого момента она так измучается, что сама войдет в морозильную камеру — но чего ей это будет стоить? Другой вариант не лучше — если она не поверит и сбежит…

— Может и так случиться, — опять согласился Клейн, занятый приготовлением яичницы. — Я все-таки рассчитываю на профессора… По мне, лучше, чтобы первое воплощение она здесь пересидела, с нами. Не стоит ее отпускать.

— Ты прав. А я больше скажу — не стоило ее воплощать, — пошарив в шкафчике, Аник извлек на свет початую бутылку шнапса. — По многим причинам…

— Боишься, Герц отдаст ей твой заряд?

— Нет, не боюсь. Но нельзя так издеваться над человеком… Я согласен — не дожила, жалко девчонку, но прикинь в уме — всегда ли нужно делать то, что можно? Кому это будет на радость? Ей только восемнадцать, ей всего хочется, и едва она кинется доживать свое, а тут — стоп! распад!..

Выговорившись, Аник уже тише добавил после паузы:

— Ты же знаешь — она пойдет по пути памяти, к тем, кто ее помнит — она к ним привязана. Вспомни, как это было с тобой… и со мной было. Но одно дело помнить и хранить любовь к мертвому, а другое — встретиться с ним. Ее ждет разочарование и отчуждение от самых близких. Пути живых и мертвых различны, и мы ей не сможем помочь — только быть рядом…

— Аник, — Клейн пощупал вилкой пухнущее на сковородке произведение искусства, — а тебе сколько было ТОГДА?

— Мне? двадцать четыре. Но ты не сравнивай, пожалуйста…

— Нет уж, спорить так спорить. Ты — слово, я — слово. Садись, готово.

Аник налил, они переглянулись. Событие было редкое, может быть — как знать? — одно из немногих с тех пор, как Сын Человеческий воскресил Лазаря, дочь Иаира и сына вдовы из Наина. Молодец был Иса бен-Марйам! но и Герц Вааль тоже не промах, умеет иногда испортить настроение курносой даме с косой.

— За шефа.

— За нее.

А закусывать яичницей Аника приучил Клейн.

— Так значит — двадцать четыре?

— Знаешь, я к тому времени нарушил все десять заповедей — ну разве что не варил козленка в козьем молоке. Поэтому, когда меня приговорили, я пропустил это мимо ушей и заметил судье, что гораздо веселей покуролесить смолоду, чем догнивать свой век с грыжей и геморроем — а у него на лице было написано, какой геморрой он себе высидел; за это меня обозвали в газете циничным подонком. Тогда я показывал кураж — у меня был такой имидж, что я железный парень, и я строго его придерживался до конца. Правда, перед концом взгрустнулось, но я сказал себе: «Аник, что ты теряешь? двадцать лет каторги тебя бы не украсили; ты уже имел выше головы все, что хотел, и пусть судья тебе завидует, потому что на его похоронах не будут ни петь, ни плясать, ни поздравлять друг друга, а тот момент, когда ты свалишься у стены, просто прелесть по сравнению со старческой одышкой, параличом и пролежнями». То, что было потом, без дрожи не вспомнишь — ты видел, тебе ли не знать. Но относительно нее — тут у меня особое мнение. Если бы жизнь в таком виде ей понравилась, я бы сразу — отвечаю! — сам отдал ей заряд. Ну и что? один цикл стал бы длиннее. Ей нужна жизнь целиком, а не по капле.

Клейн с удовольствием прислушался к разливающемуся по телу хмельному теплу.

— Это как посмотреть… к примеру, я первый раз был с женщиной после пятнадцатого воскрешения.

— Бог мой… последний девственник второй мировой! Ты меня удивляешь.

— Нечему удивляться… что я знал про женщин? что они добрые, но все заморенные, а девушки — как цветы: нюхать — нюхай, но не трожь, они от грубости вянут. Мне было привычней с железом. — Он осторожно положил между тарелок руку, короткую, как он сам, но шире и тяжелее, чем у профессора. Рука внушала уважение, и сам Клейн — тоже, несмотря на небольшой рост.

«Он стеснялся, — рассудил Аник, — коротышку не каждая оценит, если сама не крохотуля».

— То что ты за нее печалишься, понятно. И говоришь ты верно, что ей ни в своем городе нет места, ни в своем доме — и это правда, но ты все сводишь к тому, что ей незачем было воплощаться на мучение. Я думаю — лучше так, чем никак. Пусть она сама разберется. Всегда есть выход — не вернуться вовремя.

— А шеф прикажет…

— Я это предложу раньше, чем он прикажет.

— Позволь поймать тебя за язык! это уже шиворот-навыворот — то ты ей даешь выход, то натираешь лыжи в погоню, как это понять?

— Просто. Идешь ты берегом и видишь — вышел какой-то страдалец на мостки, осенил себя крестом — «Господи, прими мою душу!» — и бултых в воду, но тонет не сразу, то нырнет, то покажется. А ты в руки по кирпичу и помогаешь ему — кирпичом по маковке — говоря: «В добрый час! Счастливого пути!» Это я насчет права на самоубийство и общего на то согласия. Никакое это не право, а возможность своим больным умом себя угробить, в порыве или в бреду. Ты признаешь такое право?

— Я его в принципе признаю.

— Что же ты им не пользуешься или мне не предложишь? Жить хочется? и думаешь — тебе одному? а ей ты советуешь ненавязчиво, между прочим, среди полного здоровья…

— Клейн, она пожалеет, что вернулась.

— Она не пожалеет. Хуже, если пожалеет профессор — этого ему задним числом делать не надо.

— Нет — чем скорее, тем лучше. Еще не поздно…

— Ну знаешь…

Когда Герц в 07.03 заглянул к ассистентам, шнапса убавилось, все было съедено, Аник спал — или делал вид, что спит — на кушетке, а Клейн, закинув ногу за ногу, сидел с гитарой и тихонько пел; он не первый год пел, Герц и Аник как-то мало-помалу стали понимать чужие слова и рифму, да и Клейн переводил подстрочно.

Темная ночь,
только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах,
тускло звезды мерцают…

«Опять неразлучники поссорились, — определил Герц. — Из-за нее. Недурное начало…»

Клейн его словно не увидел — пел и пел. Голос у него был чистый и довольно высокий, что неожиданно для накачанной приземистой фигуры; тут уместней было бы что-нибудь утробное, басовитое.

Темная ночь
разделяет, любимая, нас,
И тревожная, черная степь
пролегла между нами…

Не нарушая чувств поющего, Герц молча подошел к окну и отодвинул плотную гардину — еще темно, но дома освещаются; краем глаза Герц заметил, что Аник действительно не спит, а слушает Клейна.

— Уже утро, — сказал Герц, глядя, как мимо окна плывут редкие снежинки.

— Начало восьмого, — Аник поднес к носу часы, — надо же…

— А ты думал — утро не настанет, — хмыкнул Клейн.

— Аник, когда рассветет, сделаешь ей укол стимулятора и поставишь будильник. Завтрак — в половине девятого; это за тобой, Клейн.

— Мне бы тоже допинг не помешал. — Аник сел, потирая лоб. — Кубика два для поднятия тонуса.

— Клейн, через четверть часа зайди ко мне.

— Ясно. Зайду.

Посуду стопкой уложили в мойку, захлопнули и пустили воду; пока Аник вытирал со стола, Клейн поднял с кушетки сложенный пополам конверт и прочел на лицевой стороне: «438-91-07 Рената четв. 18 час.».

— Какая из себя эта 438-91-07?

— Кого? — не расслышав, Аник разогнулся с кислой миной.

— Рената, с кем свидание сорвалось.

— А… девица по вызову. Без особых примет, но с хорошей грудью. Как другу — очень рекомендую.

— Вот — а говоришь, жить не стоит.

— Все это мимолетно. Дым!

— И в том дыму ты как рыба в воде, безвылазно.

— Я совершенствуюсь! я изучаю тонкости…

— Которые?

Говоря о том, кто что понимает под тонкостями любви, они бы опять разругались в клочья, но вовремя вспомнили о предстоящем и разошлись каждый по своим делам.

* * *

Май 1943 года

Восточная Украина

Моторы пламенем пылают,
И башню лижут языки.
Судьбы я вызов принимаю
С ее пожатием руки.

Изерге успел высунуть из люка голову и плечи, упереться руками в закраины, когда из танка дохнуло огнем, и на Изерге запылал комбинезон.

Он лез с криком, карабкался сквозь тьму боли, в ушах гремели набатные колокола, змеи-гадюки кусали в ладони, а черный пес грыз лицо.

Это был вход в киямат, в мертвое царство. Надо отбиться от змей и собаки, но нет ветки шиповника, чтоб отхлестать слуг владыки Киямат-тора.

Черти плясали вокруг, били его по спине и плечам.

Схватили, поволокли. Треск стоял — будто все сосны и ели на свете ломались!

Пехота полегла, атака захлебнулась.

После перед Изерге встали трое — высокие, страшные. Будут судить. Он заслонил лицо ладонями, обвитыми бинтом.

«Звание? Воинская часть? Имя? Фамилия?»

«Я Изерге, Лайдемыр Тхор! Я из деревни… из деревни… Мать зовут Унай, отца — Элексе».

«Он говорит не по-русски», — заметил офицеру Абвера командир танкового батальона.

«Я Изерге… Мать — Унай, отец — Элексе…»

«Вроде бы не азиат. Возможно, какая-то варварская народность, — офицер Абвера достал потрепанную записную книжку, — Ты карел? зырян? вотяк? черемись? чуваш?»

«Я Изерге…»

«У него с головой не в порядке, — Танкист закурил, разглядывая пленного. — Мои парни попали им в борт с близкой дистанции; у кого угодно мозги скиснут от такого попадания».

«Но он должен, обязан знать русский язык. Это же обученный солдат, механик-водитель».

«Когда мы отступали из Ростова, — заговорил пехотный оберстлейтенант, — на нашем участке работал дьявольский снайпер, убивал исключительно старших офицеров. И знаете, что оказалось? Это был дикарь, охотник из тайги».

«Тайга… — Абверовец полистал книжицу. — Ты хантыец? вогул?»

«Я Изерге…»

«Пусть с ним разбираются в тылу».

«Да, — кивнул танкист, — именно там у нас сосредоточены самые умелые разведчики».

Лазарет. Арестантский вагон. На запад. Изерге видел небо в оконце под потолком, жевал клеклый хлеб и скреб ногтями тыльную сторону кистей — кожа словно линяла после ожогов.

Он по-прежнему говорил со всеми на языке матери. По-русски он все понимал, а ответить не мог, слова терялись, кроме «да» и «нет».

Война ползла следом, расплющивая людей. Офицера Абвера разорвало 5 июля при упреждающем артобстреле русских на Курском выступе, а 12-го, под Прохоровкой, сгорел танкист, что принимал участие в допросе.

И много других вместе с ними ушли в киямат.

А Изерге жил.

«Ты комиссар? политработник?»

«Нет».

«Ты большевик, скотина!»

«Нет».

«Тупая тварь! Отвечай, когда господин криминаль-комиссар тебя спрашивает!..»

Полосатая роба с номером и литерой R слева — «Русский». Вонючая махорка — «Только для русских военнопленных». Хуже только евреям — им и этого не полагается.

«Встать! Молчать! Шапку долой! Стой! Живей! На аппель-плац, бегом!»

«27051!»

«Да!»

Изерге поглядывает на рапортфюрера и думает: «Раздулся, жаба, бурдюк вонючий. Мало я вас давил под Сталинградом».

Изерге есть что вспомнить. Стоя в строю, он закрывает глаза.

«Жми, Володька! Петро, заряжай!»

«За Р-р-родину, за Сталина, в бога мать их душу!»

«И за брата Кугерге, которого отец назвал Васинге — Васенька».

«Т-34» быстрей человека. Фриц сбился с ноги, растянулся. Танк, дрожа от ярости, с лязгом проходит по нему…

«Ну, где там этот фельдмаршал Манштейн?!.»

Поверка на плацу длится второй час, под дождем. Потом — черпак эрзац-кофе и обрезок хлеба. Чехи, немцы, поляки — этим из дома приходят посылки с едой и лекарствами. А русские и евреи должны сдохнуть, так велел рейхсфюрер Генрих Гиммлер.

Киямат побратает евреев и русских.

«27051!»

«Да!»

«Во внешнюю команду, бегом! Марш, марш!»

Конвой с овчарками.

«Батрачить будем у бауэра, — шепот по колонне. — Живем, братва. Картошки наворуем. А может, там остарбайтерин есть?»

Да, там есть и девушки с Востока. Молча глядят друг на друга полосатая колонна и серо одетые девчонки в поле.

«Капо, не дашь поговорить с ними — убьем, — дышит кто-то в затылок старшему по команде. — Пойми ты…»

«Я поняль, — сквозь зубы, не оборачиваясь, отвечает капо и размышляет, как бы задобрить охрану».

Изерге не слышит этого. Пролетев мимо девчонок с теплыми глазами, его взгляд намертво прикипает к стоящему вдалеке трофейному трактору.

И ноги идут вон из строя, своим путем, пока окрик и удар не останавливают Изерге.

«Я умею, — забыв о боли, тычет он пальцем. — Я тракторист».

«Что он сказал?»

Бауэр, пузатый и серьезный, весьма доволен. Он видит, как любовно невысокий лагерник обращается с машиной.

Ни один русский так умильно не смотрит на девиц-работниц, как этот проводит пальцами по непонятной выпуклой надписи на металле: «Сталинец-60 ЧТЗ».

Шестидесятисильный лигроиновый мотор чувствует себя неважно. Изерге знает его прихоти, капризы и болезни; к закату движок тарахтит ровно и звучно, как в первый раз.

Доверить бывшему танкисту рычаги — что пехотинцу вернуть ППШ. Изерге сдерживается, что есть сил. Нельзя направлять машину на охранников. И не убежишь на гусеничном тракторе, нет.

Но мысль — «Бежать» — уже не выкинешь из головы.

И он бежит. Его ловят, бросают в тюрьму. Избитого, отправляют в другой, более строгий лагерь, еще дальше от родины.

Здесь нет крематория, но есть каменоломня. Убивают здесь непосильной работой и голодом. Болезни приходят сами собой.

Он убегает и отсюда, с пятью такими же отчаянными, истощенными. В какой стороне Россия, никто из них не знает. Решают идти врозь, разбившись по трое. Первую тройку сдают гестапо гостеприимные румяные крестьяне.

Изерге не помнит, как остался один. Он бредет сквозь заснеженный лес вверх по крутому склону, не чувствуя обмороженных ног. Гул ветра наполняется торжественным пением, впереди огни. Белые девушки в белых одеждах расстилают перед ним пуховую кровать, он с наслаждением зарывается в теплую перину. Как тут славно, как уютно!..

Он дома. Его обряжают в зимнюю шапку, в рукавицы, дают ветку шиповника, кладут в сани, рядом высыпают горсть обрезанных ногтей: «Это чтобы ты крепче цеплялся за скалы, сынок».

«Какие скалы, мама?»

«А на пути в киямат, сынок».

«Вот и холстина, твой мост через пропасть».

«Спи, сынок, спи, милый, до архангеловой трубы».

Сиреневый свет меркнет, над Изерге кто-то склоняется.

«Киямат-тора, это ты? Я — Изерге…»

«Нет, — отвечает нависшая тень, — я не тот, за кого ты меня принимаешь. Я — Герц. Попробуй-ка встать, парень».

Долгое время Изерге не может понять — где он? жив он или нет? Провалившись в забытье под потолком чистой, но бедной комнатки деревенского дома, он просыпается в городской квартире, где за окнами — приглушенный шум моторов.

Перед глазами тает светящийся дым, похожий на марево лесного пожара. Киямат-тора, то потирая подбородок, то ероша рыжую шевелюру, бормочет, глядя в раскрытый ламповый приемник.

«Что-то не так… В чем же ошибка?.. А? может, мощность маловата?.. Я с тобой с ума сойду, Клейн».

Киямат-тора говорит чужими словами, но Изерге понимает его. «Клейн» — это то же, что и «изи» — «маленький».

«Ешь, — кормит его Герц, — это куриный бульон, тебе полезно».

«Как там война?»

«Какая еще война?! она кончилась, забудь. Русские взяли Берлин, потом Прагу, и все».

«А… Гитлер? Гитлера поймали?»

«Не успели, отравился».

Шаркая ногами, держась за стену Изерге подходит к окну.

Мир.

Мир! Мир! Мир! Больше нет войны!!

Блестящие автомобили, нарядные женщины! Красотища! Зелень! Так прекрасно, что даже не верится, как будто сон.

Домой. Скорее.

«Ты куда это собрался?»

«Мать зовет, плачет».

«У тебя нет денег, документов. Даже до русской оккупационной зоны не доедешь. И вообще, ты…»

«Спасибо, что меня вылечил. Я твой должник».

«Я тебя не вылечил. — Большой, но отощавший Герц устало садится, косясь на странный радиоприемник. — Ты не сумеешь уехать, тебе нельзя встречаться с полицией. Дней через семь, восемь… я точно не знаю когда, но… Черт, как это тебе объяснить?!»

Гренки, бульон и сладкий чай не помогают, даже дефицитный мед и американский шоколад не впрок. Тяжесть и колотье в груди валят с ног, горло раздирает надсадный кашель, мутится в глазах. И вновь Изерге выныривает из темноты сквозь лиловое мерцание.

На сей раз он поступает умней: дождавшись, когда Герц уйдет, убегает из дома. Герцу это обходится в сутки лихорадочных розысков. Герц мечется, с нарастающей тревогой представляя, что Клейн начнет возвращаться в киямат при свидетелях.

Выручает чутье на тайное, незримое для других свечение. И то, что Изерге, отчаявшись сесть на поезд, пустился в обратный путь пешком — безошибочно и напрямик, как перелетная птица к родному гнезду.

Бросив в кустах взятый напрокат потертый «БМВ», Герц спешит за удаляющимся Изерге через сырой заросший луг.

«Ты не можешь уйти, Клейн. Давай вернемся в город вместе, я все расскажу тебе».

«Пусти, я по-хорошему прошу последний раз, — шатаясь от слабости, Изерге все же готов к драке. Но Герц выше, сильней, его удар тяжел и меток. В висок — не убить, оглушить».

Герц несет его к машине, как ребенка. На счастье, здесь безлюдно, и он не боится, что кто-нибудь видел их. Он испытывает жгучий, почти нестерпимый стыд, и не знает, как будет оправдываться перед Клейном, когда тот опять оживет.

Ему кажется, что он несет своего — еще нерожденного — сына.

Глава 3

Нежно защебетал будильник — короткими трелями, чтобы не раздражать.

Марсель просыпалась медленно, нехотя, переворачиваясь с боку на бок, комкая подушку и плотнее натягивая одеяло на плечи, пока ноги не открылись; тянуло назад, в сон, в изнеможение, где легкое тело приятно ныло и пело, как после танцев до упада, но сон уходил, впитывался в подушку, как в песок, пока голова не стала ясной и осталось лишь открыть глаза.

Она проснулась в небольшой, но удобной палате. Матовая стеклянная дверь, умывальник и все прочее за высокой, до потолка, складной перегородкой, телевизор и видик на элегантной подставке, цветы, зеркало, телефон, электронные часы — все как положено. Марсель сладко потянулась — настроение прекрасное! Хорошо быть здоровой!., только есть очень хочется.

Над дверью мелодично прозвучал сигнал; с улыбкой и подносом вошел плечистый невысокий санитар в бледно-зеленой форме — гладкие черные волосы, темные, чуть узковатые глаза.

— Доброе утро, барышня! пора завтракать. Я — Алард Клейн, из утренней смены.

— Доброе утро, Алард. Я — Марсель.

Как мило, что в больнице все приветливые и предупредительные. Как будто весь мир — один дом.

— Зовите меня просто Клейн. Будете кушать сидя или в постели?

— А можно встать?

— Разумеется, барышня.

«А мне было совсем плохо! — весело думала Марсель, надевая тапочки и халат. — Но все прошло! Наверное, я лежала без сознания… и бредила кажется, — бред вспомнился ей смутно и угрожающе, она дернула плечами от отвращения к своей слабости. — Надо сказать огромное спасибо врачу и всем, кто за мной ухаживал».

Она умылась и потянула шнур, свисавший с кронштейна; васильковые шторы разъехались — увы, окно тоже было матовым, молочным; щелкнув ногтем по стеклу, Марсель удивилась — ого! толстое, как литая стеклянная плита!

— Пожалуйста, Марсель.

Завтрак был чудесный: горячий бульон, телятина с кашей, кофе с молоком, малиновый джем и булочка, все пахучее, дразнящее, аппетитное. Марсель сдерживалась, чтобы не проглатывать куски целиком, и, жуя, прикидывала — сейчас около девяти, па в университете, а ма, должно быть, скоро придет; они знают, что она уже в порядке и звонить им… а! можно позвонить Долорес.

Незаметно появился санитар; утирая губы салфеткой, Марсель дружески ему подмигнула:

— Все очень вкусно, Клейн! Спасибо.

— Очень рад, что вам понравилось, барышня. Позвольте, я заберу… А сейчас послушайте моего совета — ложитесь-ка; придет профессор посмотреть вас, он строгих правил и не одобряет, если больные скачут как козы.

— А мне так хорошо, что я и скакать могу.

— Не сомневаюсь, барышня, но вы лучше примите к сведению мой совет.

— Сейчас лягу, — послушно кивнула Марсель и, только за Клейном закрылась дверь, прыгнула к телефону.

— Да-а? — послышалось в трубке знакомое контральто Долорес.

— Лолита, здравствуй! Это я — Марсель.

— Глупая шутка, — резко ответили на том конце провода и положили трубку.

«Вот это да…» — недоуменно собрав губы трубочкой, Марсель еще раз набрала номер.

— Это опять вы? — Голос Долорес звучал жестко. — Прекратите, или я заявлю в полицию.

Последовал щелчок — и частые гудки. Марсель не успела огорчиться, как зазвучал входной сигнал — и она мгновенно оказалась в постели.

Неторопливо вошел высокий пожилой мужчина, тоже одетый по-больничному, с кожаной папкой; его тяжелое, неподвижное лицо насторожило Марсель, а блекло-синие глаза прижали ее строгим взглядом к подушке. Раньше она никогда его не видела — или не запомнила.

Подвинув к кровати легкий стул, вошедший улыбнулся уголками тонких, резко очерченных губ.

— Здравствуйте, Марсель. Меня зовут профессор Вааль, Герц Вааль.

— Доброе утро, профессор. — Дежурная улыбка профессора не поколебала отчуждения, которое сразу поселилось в душе Марсель. В профессоре чувствовалась несокрушимая сила; он походил на одного из тех великанов, которые… нет, не надо вспоминать. Санитар Клейн — тот хоть и с фигурой вышибалы, не то культуриста, но от его широкого нескладного лица веяло добрым теплом. Профессор был другой.

— Как ваше самочувствие?

— Очень хорошо.

— Вас ничто не беспокоит?

«Телефон, — мысленно ответила Марсель, — меня беспокоит», а вслух сказала коротко и суховато:

— Нет, не беспокоит.

— Я рад за вас, — тем же дежурным голосом отозвался профессор. — Мне надо кое-что сообщить вам — нечто очень важное для вас. Приготовьтесь выслушать меня внимательно и постарайтесь понять.

Марсель с некоторой опаской наблюдала, как он открывает свою толстую папку.

— Это вечерняя газета. Посмотрите.

«Ничего себе — нечто важное! — Марсель пробежала глазами заурядную „Дьенн Вахтин“. — Что здесь такого особенного? — выборы в магистрат, выставка аквариумных рыбок, человек искусан собакой, ограбление на вокзале, террористы…»

— Я посмотрела.

— Вас ничто не удивило?

— Нет, профессор.

— Взгляните на дату выпуска.

Она пошуршала листами, возвращаясь к началу, — и обомлела.

Нет, чушь какая-то…

Марсель еще раз вчиталась в красную рамочку справа от заглавия, внутри у нее стало холодно и пусто, а в голове заметался панический вопрос, который тут же слетел с языка:

— Я… так долго была без сознания?

— Да. Более трех лет.

Это никак не вмещалось в Марсель. Три года! Она жалобно посмотрела на профессора, ожидая поддержки, потом выскользнула из-под одеяла — снова к зеркалу.

На нее глядела прежняя, вчерашняя Марсель, не осунувшаяся, не побледневшая, нисколько не изменившаяся, лишь напуганная, и губы чуть дрожат. С минуту она разглядывала себя, и постепенно страх сошел с лица; она высоко вздернула рукав пижамы — та же тонкая, но сильная рука, та же гладкая кожа с золотящимся пушком. Те же пышные вьющиеся волосы! те же глаза!

— Зачем вы меня разыгрываете? — с гневом повернулась она к профессору и тут сообразила, что стоит босиком, в одной пижаме на голое тело. — Это жестоко! — подхватив халат, она проворно оделась и запоясалась. — Порядочные люди так не поступают. — Она нащупала ногой и надела тапочки.

— Погодите сердиться, Марсель. Я уже стар, чтобы так шутить, и считаю своим долгом предупредить вас — хоть это и будет вам неприятно — о том, чего вы не знаете. Надеюсь, это поможет вам избежать многих ошибок и необдуманных действий. Взгляните на этот документ, — из папки появился листок с сероватым, словно пеплом написанным шрифтом.

Хмурясь, Марсель брезгливо взяла ксерокопию: «Хм! странно — герб, печать… Государственный медицинский документ, форма 84. Свидетельство о смерти… Фальта Марцелла… умерла… сентября… причина смерти — легионеллез…»

Марсель тихо прыснула в ладошку; профессор глядел на нее безразлично и устало.

— А что такое легионеллез?

— Острое инфекционное заболевание. Вызывают его микробы — легионеллы.

Смеясь, Марсель вернула ему бумагу:

— Вот не знала, что я — покойница.

— В данный момент вы живы и здоровы.

— Я не пойму, зачем это представление? — минутное веселье от чтения нелепого документа покинуло Марсель, и вновь вернулось нехорошее чувство к профессору и его дурацкому розыгрышу. — Чего вы от меня хотите?

И жутковатая мысль завладела ею, набросилась, ошарашила, едва не сбила с ног — все подстроено! здесь какая-то гнусность, подлый трюк! такие случаи были, но ей они казались выдумкой, газетной уткой, а на самом деле вот как… Если инфекция, зараза, то родителям показали ее через стекло и отдали для похорон закрытый гроб, а ее, живую, зарегистрировали как мертвую и использовали… какая мерзость! ставили на ней опыты!

«Я жила где-то здесь, — затравленно озиралась Марсель, — в этой тюрьме, в клетке, а они творили со мной что хотели. Я ничего не помню! ничего! а вдруг они сделали мне операцию на мозге?! нет, я ведь думаю, понимаю… превратили меня в зомби, запрограммировали, заставляли что-то делать, и я их слушалась, как собака! что мне могли приказать? убить кого-то?»

Чистенькая палата в одно мгновение сделалась адом, профессор — чудовищем! Все стало невыносимо ясно — толстенное непроглядное окно, дверь с тем же пуленепробиваемым стеклом… на двери нет ручки изнутри!

— Марсель, вам нехорошо? — привстал было профессор, но она отскочила от него, подыскивая, чем бы защититься.

— Не подходите!

— Успокойтесь, Марсель…

Она схватила свободный стул.

— Что вы сделали со мной?! вы! отвечайте!

Герц остановился — миловидная тоненькая девчушка вся кипела, глаза ее зло горели, руки вцепились в спинку стула.

— Зачем вы меня здесь держите?!

— Исключительно для вашего блага.

Пятясь, Марсель искала телефон, он работает, почему работает — думать некогда; сейчас, сейчас я вам устрою…

— Что вы хотите делать?

— Вызвать полицию! Сидите там, а то я вас ударю!

— Напрасный труд, Марсель, — со змеиной вежливостью заметил профессор. — Имейте в виду, что при наборе номера полиции аппарат отключится.

— Тогда… вы один не выйдете отсюда, только со мной!

— И угрожаете вы мне зря. Во-первых, я намного сильнее вас, а стул — не оружие. Во-вторых, дверь не заперта, и я вас не держу. Одежду вы можете взять у Клейна, моего ассистента, он подобрал для вас кое-что подходящее по нынешней погоде. Но если вы не дослушаете меня, то попадете в скверную историю.

С каждым его словом хватка Марсель ослабевала — может, этот ровный глуховатый голос так действовал или почти бездвижный бледно-голубой взгляд; ее охватывало тошнотворное вялое отчаяние, она не понимала еще, что ждет ее за дверью, но рвануться и выскочить уже не могла. Скверная история — да, правда. Скверная история…

Стул опустился, и, держась за него, она сползла на пол, сжалась.

— Не плачьте, Марсель. Все не так плохо, как вы думаете… — Герц замялся. Утешать он никогда не умел, он старался убеждать, но порой его доводы не имели смысла. Он не мог просто выпустить девушку из дома — она сразу же столкнется с такими проблемами, что поневоле хочется посадить ее под замок. Но все собранные документы, даже видеопленка — в ее глазах ложь, подтасовка, мастерская фальсификация, ведь она ЖИВА. Ей пришло в голову самое естественное решение — махинации врачей, хитростью завладевших ею для секретных, запрещенных экспериментов, лишивших ее памяти. Она беззащитна, она в их власти — вот что она думает. И лишь в ночь с воскресенья на понедельник, около 01.55 Марсель поймет, что он ее не обманывал, потому что в это время она начнет умирать.

Марсель рыдала, а Герц ничем не мог помочь ее горю. Он ждал.

— Я вас не держу, — выждав, повторил Герц. — Но вы должны быть готовы к тому, что вам окажут не слишком любезный прием. Бывают случаи необыкновенного сходства и бывает, что люди пользуются этим… не всегда корыстно, а чаще повинуясь болезненному желанию уподобиться до мелочей своему двойнику. Так могут подумать и о вас, но всерьез бояться этого не стоит, ведь вы — Марцелла Фальта и можете это доказать.

Спустя некоторое время Марсель затихла. Она была опустошена, и в душе остался один страх — неотвязный, тикающий, как адская машина. «Я уйду, уйду, — думала она, — уйду немедленно. Да, уйду… а что дальше? они позовут меня, и я вернусь. А если захочу рассказать о них, что будет со мной? упаду в обморок? язык отнимется? наверное, я выполню любой приказ… я даже его не услышу!.. Зомби, я — зомби! па, мне страшно…»

— У меня есть к вам три просьбы, Марсель. Это именно просьбы — я прошу вас никому, кроме вашего отца, не говорить о том, что вы были у меня. Затем — я прошу вас избегать знакомых, кроме тех, с кем вы действительно были близки. И последнее — я прошу вас до понедельника не уезжать из Дьенна. В ваших силах исполнить эти просьбы без вреда для себя. Вы можете ничего мне не обещать, но помните — от этого зависит ваше будущее.

«При чем тут отец? — промелькнуло у Марсель. — Он знает об этом?! я ничего не пойму…»

Она собралась с духом:

— Профессор… сьер Вааль, я хочу спросить…

— Помочь вам?

— Нет, я сама. — Марсель встала, выпрямилась, но боязнь и смятение не отпускали ее, мешали твердо поставить голос. — Я… выполню ваши требования… но с условием.

— Я слушаю.

— Вы мне скажете… должны мне сказать правду. Или я вообще никуда не пойду!

«И это было бы прекрасно, — мрачно подумал Герц. — Лучше не придумаешь».

— Я хочу знать, — чуть не по слогам, но тверже и тверже выговаривала Марсель, — хочу знать, что вы со мной сде-ла-ли. Только правду.

— Боюсь, Марсель, вы мне не поверите.

— Скорее всего не поверю.

— А если я предъявлю доказательства?

— Попробуйте.

— Воля ваша. Включите видеомагнитофон. Вот кассета.

Пока экран мерцал и рябил, Герц счел нужным пояснить:

— Первая запись сделана около девяти часов тому назад на кладбище Новых Самаритян; светочувствительность камеры переменная. Вторая запись — здесь, этажом ниже. Теперь глядите.

Первая часть фильма была очень короткая, вторая — подлиннее. Марсель смотрела молча, едва дыша; фильм кончился, она перемотала пленку обратно и посмотрела еще раз.

Содержание фильма пересказывать излишне.

— Нет, — сказала она. — Нет…

— Побывайте у Новых Самаритян, удостоверьтесь.

Марсель нашла у себя пульс на запястье, хлопнула себя по щеке.

— Не верю. Этого быть не может. Вы это… сами смонтировали.

Герц помолчал, кашлянул и сказал уже не так официально:

— Марсель, я дам вам машину и шофера, так будет удобней…

Марсель сидела на кровати, закрыв глаза, и мяла в ладонях край одеяла. Снова и снова видела она — не на экране, но видела — заоваленный сверху надгробный камень со своим именем, обугленную вспучившуюся землю. Худощавый малый в комбинезоне хирурга колол ей руку блестящим инструментом… эти ранки, вроде мелких подсохших царапин — да, вот они, чешутся немного, отсюда текла и не сворачивалась кровь, а он их заклеивал. И на животе тоже должен быть след укола длинной иглой. Санитар Клейн бил ее током, а она дергалась на высоком узком столе с трубчатыми железными ножками.

— Ног я живая, — неуверенно сказала она.

— Теперь — да.

— Все равно не верю, — прошептала Марсель, упрямо качая головой. — Так не бывает.

Только что окружающее представлялось ей кошмаром, и профессор играл роль хладнокровного ученого-истязателя. Нельзя же быть наивной и воображать, будто яйцеголовые умники не пользуются любой лазейкой, чтобы по заказу, по циркуляру военного ведомства или для проверки своих душегубских замыслов производить опыты, от которых у нормального человека волосы дыбом встают. На то они и ученые, что им никакие законы не писаны. «Но ведь это в кино, — убеждала себя Марсель, — так бывает в кино… а Долорес?! почему она послала меня к черту? три года… — мысли жужжали и бились как мухи о стекло, она сжала пальцами виски, чтоб не сойти с ума. — Я заболела. Инфекция. Было плохо. Я почти ничего не соображала. Мне явился Сатана и стал тащить меня… это был бред, бред. А потом…»

Ветер! вот что было потом!

Ей померещилось — с громовым ревом реактивного истребителя она пронеслась над городом и устремилась в бездонную ночь; далеко внизу вздыхало море, над головой влажно колыхались тучи, ни звезд, ни Луны, только мгла и впереди — зев тоннеля, куда властно влек ее Ветер.

Вздрогнув, она поспешно открыла глаза, и гул надвигающейся смерти оборвался; она находилась в светлой палате, в недоброй тишине, под пристальным взглядом профессора. Здесь все замерло, застыло, лишь мигали зеленые цифры отсчета времени на панели видеомагнитофона.

— Что же — я умерла?

— Да, Марсель.

— И меня…

Сердце Марсель заколотилось, ладони взмокли, и холодные мурашки поползли по коже, взбираясь по ногам, по животу; это проснулось и начало подбираться к сердцу старинное, ребяческое, не раз ею укрощенное, но не сдавшееся видение морга и вскрытия на анатомическом столе. Она видела — и не однажды — фильмы, где показывали морг, мертвецов и равнодушно-спокойных врачей; она до боли явственно представляла, что лежит на гладком зеркальном металле, все видит, все чувствует, но не может шевельнуться; ей зачесывают волосы вперед и коротким ножом рассекают кожу на голове — нож тупо скребет по черепу, — сдирают скальп, пилят голову круглой электрической пилой, и пила с визгом врезается в мозг… нож проходит по груди, оставляя длинную зияющую рану, режет ребра, она кричит, но ее никто не слышит, а резиновые пальцы деловито трогают сердце, лезут под горло, норовя задавить ее крик… дальше было еще хуже. Видение приходило к ней то перед сном, то во сне, она просыпалась, отбиваясь от кого-то, в слезах бежала к близким, пытаясь что-то сказать сбивчивой скороговоркой, и успокаивалась под ласковые утешения, но видение было на редкость устойчиво — стоило расслабиться, как оно невинным шепотком звало к себе — «А что если подумать о том, как лежится в гробу? почему бы не подумать об этом? ты только представь себе…» — и кто-нибудь, па или ма, вели ее к психологу, который на первый взгляд был не лучше видения, потому что, улыбаясь, предлагал поиграть с другими детьми в смерть, в морг и в похороны, ссылаясь на то, что в Мексике есть веселый праздник — День Мертвецов, там запросто беседуют с покойниками, смеются над курносой, и неизбежная в будущем неприятность кажется не такой уж страшной. Этот неотвратимый пустяк сильно не нравился Марсель, хотя, честно сказать, игры стирали осадок видения. Но… как это противно — лежать без движения и видеть, слышать…

— …меня вскрывали?

— Да.

И сразу ей стало легче. Видение не сбылось. «Я последняя дура, — ликуя и стыдясь думала Марсель. — Живой, здоровой — и такое воображать! ну, миленькая, ты даешь…»

Она искоса посмотрела на профессора — тот сидел, немного осунувшись, на удобном стуле, и лицо у него было по-прежнему спокойное; глаза их встретились.

— А почему теперь я жива?

— Потому что я так сделал.

— Вы?

— Да, я.

«А зачем?» — чуть не брякнула Марсель, но сдержалась. Какая разница зачем?

Герц с облегчением наблюдал, как ее лицо разглаживается, как огоньками из глубины загораются остывшие глаза.

— Разве можно оживить мертвого?

— Можно.

— Вы колдун? — уже другим голосом спросила Марсель.

— Нет, я биофизик. Профессор Дьеннского университета.

— А как вы это сделали?

— Марсель, я подозреваю, что у вас очень много вопросов, — Герц скупо улыбнулся, как вначале, — Давайте условимся, что я буду отвечать на них постепенно, по мере нашего знакомства. Для начала я отвечу на тот, который еще не пришел вам в голову. В воскресенье вам надо будет вернуться сюда для контроля; я должен проверить ваше состояние… оживление не настолько просто, как может показаться и… согласитесь, что у меня есть причины беспокоиться о вас.

— Знаете, я все-таки не очень вам верю… — Марсель насупилась, но сердце прыгало и хотелось ходить по палате колесом. Сомнение смешалось в ней с дикой радостью, она едва могла усидеть на месте, но совершенно не знала, куда кинется, если Герц отведет глаза.

— Верите вы или нет — это не важно. Вы живы — вот что главное. И я счастлив, что мне это удалось.

— Я тоже, — силясь удержать самую глупую и счастливую улыбку, Марсель прикусила губу, но помимо ее воли лицо — брови, глаза, щеки, нос — выдавало улыбку и, к великому ее смущению, профессор видел это.

— Не буду больше вас задерживать, Марсель. Клейн довезет вас в любое место, куда вы скажете. И не забудьте, о чем я вас просил.

— Постойте! — встрепенулась Марсель, когда Герц собрался встать. — Погодите… а… что я им скажу?

— Ума не приложу, — Герц пожал плечами, собирая «доказательства» в папку.

— Отец меня ждет?

— Нет. Пока никто не знает, что вы живы.

— Никто?

— Только я и мои ассистенты.

— И вы меня отпускаете?

— Что в этом плохого?

— Извините, я… я поеду.

Сказав это, она очень захотела остаться. Просто не могла решиться выйти отсюда. Куда ехать? разве к… ну и фокус будет!

— Про вас я ни с кем не должна говорить? — Марсель почти овладела собой, лишь нетерпеливо перебирала пальцами.

Герц взвесил в руке видеокассету.

— Я бы этого не хотел… исключая вашего отца, конечно… но связывать вас обещанием я не намерен. Поступайте по своему выбору.

— Я буду молчать, сьер Вааль.

— Не зарекайтесь, Марсель… но если так — я буду вам благодарен.

Он как раз смотрел в сторону окна — пожалуй, пора открыть его, а то комната выглядит слишком герметически замкнутой — и неожиданно получил быстрый поцелуй.

Марсель что-то горячо, торопливо говорила, запиналась, оправдывалась, не то просила о чем-то, а Герц нажал потайную кнопку, и стеклянный щит двинулся вверх, шурша в пазах; за окном был пустой, припорошенный снегом сад, и вдали над крышами голубел узкий просвет в редеющих серых тучах.

«А давно не целовали меня с такой чистой радостью», — подумал Герц.

Глава 4

Июнь.

Дьенн, здание на набережной Рубера, у Красного моста.

Флаг. Имперский орел.

Черные лаковые лимузины. Кургузые подслеповатые полицейские автобусы. Армейские грузовики в маскировочных разводах.

Здесь все подтянутые, молодцеватые, сильные — ну кого не украсит черная с серебристыми руническими молниями форма? Здесь все заняты. Щелкают каблуками у парадного входа, приветствуя старших по званию. Звякают подковками сапог по широким лестницам. Отпускают изысканные — как им кажется — комплименты валькириям, стрекочущим на пишущих машинках. Озабоченно листают подшивки документов. Четко докладывают. Звонят по телефону в Мюнс, в Ламонт, в Боррун, а кое-кто — прямо в Берлин, в штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Дела, круглые сутки дела! после высадки союзников в Нормандии враги рейха резко активизировались!..

У дьеннского филиала сектора IV D 4, ответственного за дела на западных территориях, — дни напряженной работы, предчувствие наград и поощрений. Раскрыта и в целом ликвидирована подпольная сеть, охватившая север и центр страны, связанная с английской разведкой.

Среди прочих — одно неподатливое дельце.

Врач согласен. Пациент в сознании, можно продолжать.

Шарфюрер сомневается — некуда руку приложить, живого места нет. Если будет позволено…

Да, разумеется.

Затем следует перерыв на обед, пока пациента отливают и дают вдохнуть нашатыря.

И вновь все собираются в подвальном помещении.

Показания этого рыжего уже ничего не изменят. О нем многое известно, есть свидетельства его сообщников, но, может быть, удастся узнать кое-что о его связях и знакомствах. Для следователя дело имеет принципиальное значение, но рыжий упорно молчит!

В подвалах здания на набережной Рубера молчать не полагается. Молчание простительно лишь мертвым.

Шарфюрер осторожно высказывает предположение: «Это фанатик, такие встречаются».

Наконец следователь устает.

«Подержать ли его пока? для опознания или для очной ставки…»

«Он видит?»

Врач раздвигает заплывшие, пропитанные кровью веки.

«О да!»

«Я вижу…»

«Браво. Он еще и говорить может».

«Осмелюсь доложить, челюсти у него целы».

«…я к тебе хорошо присмотрелся».

«Это твое последнее впечатление».

«Как знать».

«Оптимист! надо было раньше зарабатывать себе жизнь, ублюдок».

«Я хочу сказать…»

«Любопытно, послушаем. Итак?..»

«Вы все свидетели. Слушайте и запомните. Вот этот человек… — Он морщится — нет, правая рука непослушна — и показывает на следователя левой. — …приговорен к смерти. Я тебя приговорил. Ты умрешь вместе со мной. В один день, в один час, в ту же минуту, что и я».

«Как насчет посетить вечером девочек, камрад?»

«С удовольствием».

«Гельмут, можешь убрать его».

«В камеру?»

«Нет, ТУДА».

«Слушаюсь».

Теплой звездной ночью из ворот здания на набережной выезжает фургон; у казарм к нему присоединяется крытый грузовик с солдатами. Спустя полтора часа они сворачивают с мюнсской дороги в лес. Останавливаются у рва. Рядом — груда вырытой земли, урчит бульдозер, освещая место фарами.

Кого волоком, кого как — людей из фургона худо-бедно размещают вдоль рва. Выстраиваются автоматчики.

Кто-то из стоящих на краю ямы молится: «Шма Йис-раэль, Адонай Элогэйну, Адонай Эхад…» Другие — «Miserere mei Deus…»

«Готовься».

«Целься».

«Огонь!»

В офицерском борделе на Рестегаль — музыка, бодрые голоса мужчин, чарующий женский смех. Обстановка самая непринужденная. Фронтовички горланят: «Ах, мой милый Августин», толстый гауптман играет на губной гармонике; другие, отбивая ритм вилками и кулаками, гнут свое — про храбрых солдат и офицеров. Расположившись поукромней, а то и в общем веселом кругу, кавалеры щупают на все согласных дам. «Это чудесная страна! — грохнув бокалом о паркет, говорит майор инженерных войск, оставивший в России ногу и еще кое-что. — Пусть девочки танцуют на столе!» «Я нравлюсь тебе?» — коверкая чуждый язык, воркует блондинка на ухо оберштурмфюреру. «Ты…» — улыбается он и вдруг выкатывает глаза, судорога сводят его тело, он падает, рвет на себе воротник, и изо рта его вместо крика выплескивается кровь. Блондинка обмирает, потом визжит: «Ах, платье! на последние деньги куплено!», вокруг него сгрудились соратники, шум, галдеж, а он корчится на полу, харкая кровью; его удерживают, расстегивают китель и видят на груди две… три… пять пулевых ран, откуда с пеной и свистом брызжет алая кровь. Хватают блондинку: «Тварь! это твоя работа! Обыскать ее!» — «Нет, нет — верещит блондинка. — Я ничего…» «А китель-то цел!» — изумляется кто-то.

«Смотрите, — говорит розовощекий пехотинец. — Боже милостивый, что это с ним?!.»

Еще живой офицер на глазах зеленеет; по груди, словно щупальца, расползаются извилистые бурые полосы, лицо безобразно вздувается, из разбухших губ стекает грязная зловонная жижа, кожа покрывается пузырями, лопается, обнажая гниющее мясо, тело мякнет и распадается с отвратительным хлюпаньем.

Столкнув в ров тех, кто удержался на краю, солдаты разряжают вниз магазины, будто мочатся в яму; махают бульдозеристу — давай!

Пустой фургон и грузовик уезжают. Человек на бульдозере не спешит, он слушает лес. Жаль, всех соловьев распугали…

«Надо вернуться пораньше в часть и выспаться», — вздыхает человек и берется за рычаги. Лучи фар прыгают по деревьям, нож с натугой поддевает верх земляной груды и толкает ко рву.

Бульдозерист насвистывает «Лили Марлен»:

Из тихого пространства,
Из земли
Поднимет меня, как из сна,
Твой влюбленный рот.
Когда кружатся поздние туманы,
Я буду стоять у фонаря,
Как когда-то, Лили Марлен.
Кончатся снаряды, кончится война,
Возле ограды, в сумерках, одна,
Будешь ты стоять у этих стен.
Во мгле стоять,
Стоять и ждать,
Моя Лили Марлен.

«Вроде мелькнуло что-то?»

«Собаки, — плюет бульдозерист, — вот ненасытные…»

Он с оружием, но по распорядку не участвует в акции и, что ни говори, должен отчитываться за боеприпасы. «Как израсходованы?» — спросят его. И что отвечать: «По собакам стрелял?»

Бульдозер, рыча, примеривается сгрести еще порцию, когда человека вдруг берут за ворот, рывком вынимают из кабины, бьют в лицо, швыряют на рыхлую кучу.

В свете фар стоит кто-то — не человек, а громадина, черный силуэт — и с его МП-40 в руках.

«Не стреляйте, — капая кровью из носа, бульдозерист ползет к ногам стоящего. — Я не виноват. Мне приказали!»

«Дерьмо», — отвечает стоящий.

Накрепко пришитый короткой очередью, бульдозерист лежит у могилы, которую он хотел скрыть от глаз людей.

Заглушив мотор, гигант склоняется надо рвом. Он никого не может спасти. Двадцать семь человек! он — двадцать восьмой.

Он уходит; горящий бульдозер освещает поляну и всех, кто там остался.

* * *

Спустя месяц, под вечер, после тщательной проверки, в прихожей одной из запасных конспиративных квартир в Гольцене.

«Герц, ты?..»

«Здравствуй, Стина».

«Ты же…»

«Мне так и стоять на пороге? или пустишь?»

«Ты! ты!»

Девушка в прямом смысле слова виснет на рослом парне, он подхватывает ее на руки и кружит по тесной комнате.

«Мой, живой, милый».

Она целует его, жмется мокрой щекой, зарывается лицом в знакомо пахнущие рыжие кудри; он тонет в вихре ее волос и смеется.

Потом он рассказывает, как было дело, — счастливый случай, упал в ров раньше, чем поймал пулю; тела закрыли его, когда стали добивать. Выждал, выбрался, спрятался в лесу. И так далее.

Она накладывает ему добавки: «Ешь, ешь. Ты у меня заново родился, Герц».

«Меня теперь нет — расстрелян и зарыт. Дело мое в архиве, если не в мусорной корзине. С формальной точки зрения я покойник».

«И куда теперь?»

«В горы».

«Нет, сегодня ты мой».

Они много говорят в эту радостную ночь. Стина засыпает под утро; Герц, обняв ее одной рукой, ждет, пока согревающее грудь дыхание девушки станет ровным, затем осторожно вытаскивает из пачки сигарету и закуривает.

В синеющем небе — молодая луна.

Стина рассказала, между прочим, и о странном происшествии в Дьенне, в кабаке на Рестегаль. Один офицер СС среди веселья упал, из него хлынула кровь, как из резаной свиньи, и тут же на месте он стал гнить — молниеносная гангрена. Весь кабак потом залили лизолом для дезинфекции. Говорят, его угостили чем-то покрепче водки.

«Такие яды бывают, — заявил Герц, как знаток, — у тропических змей…»

Глядя на луну, Герц улыбается уголками рта — личный подарок гестапо от меня. Ну а если серьезно — пора кончать эти игры. Надо строить аппарат, хотя бы плохонький. Нужна опытная модель, действующий воплотитель непрямого типа. Или — как бы понаучней — инкарнатор.

Стина беспокойно ворочается, вздыхает во сне, и Герц, затушив окурок, тоже засыпает.

* * *

Пока Клейн набирал шприц, Аник, поджав губы, оглядел свою руку с упругими голубыми валиками вен.

— Тебе хорошо — ты не за рулем. А мне надо мозги прочистить. Давай-ка в вену.

— О-ля-ля!

— Ничего не «о-ля-ля». Потрясет немного, зато какой эффект.

Ко времени, когда нарядно приодетая Марсель выпорхнула из особняка Вааля, лихорадка и холодный пот уже сошли с Аника, и друзья-приятели поджидали девушку за углом. Она не сразу узнала их в двух пижонистых субъектах — без шапок, в широких курточках, небрежно, но со вкусом наброшенных шарфах, щегольских брюках и модельных башмаках, — такие слоняются по делу и без дела в Старом Городе и по Кенн-страдэ. Но факт — один был симпатяга Клейн, копия Шварценеггера в масштабе 1:2, а другой — гибкий узколицый спец по свертыванию крови, с тонким красивым ртом и лучистым взглядом.

Машина, на которую они опирались, тоже неплохо смотрелась — бордовый «лендокс-торнадо» с золотистыми тонированными стеклами, низкий и гладко-обтекаемый, как обмылок, на колесах вроде гоночных — спортивная модель! — и с наклейкой на борту черными готическими буквами: «КОНЬ ДЬЯВОЛА».

А юный морозец пощипывал ноздри, солнце вспыхивало в прищуренных глазах радужными пучками, и озорная улыбка играла на губах; Марсель была так хороша в развевающемся розовом пальто и берете, так маняще покачивалась юбка и так задорно цокали ее каблучки, что Клейн вполголоса сдержанно одобрил и выбор Аника, и свои приобретения, а порывистый Аник, старый охотник по такой порхающей дичи, сделал стойку на Марсель и неотразимо улыбнулся ей глазами.

— Вот и я! — подойдя, звонко пропела она и, чуть склонив голову набок, заценила Аника. — Мы, кажется, незнакомы?

— Аник, — младший ассистент Герца грациозно протянул ей руку, которую прокурор вдохновенно именовал не иначе, как «обагренная невинной кровью». — Аник Дешан. К вашим услугам, мадемуазель.

— Марсель Фальта.

— Прошу, — Клейн, словно крышку чемодана, поднял вверх широкую дверцу «Коня».

«Конь Дьявола» изнутри походил на пилотскую кабину аэробуса, где года два жила компания хиппи, — впереди тьма-тьмущая шкал, циферблатов, кнопок, тумблеров, цифровых табло, клавиатура и экранчик компьютера, радиостанция, и здесь же — медное распятие, образки святых, Богоматерь над скрещенными миртовыми веточками, отчаянные красавицы, морды чудовищ, эмблемы и надписи: «Я ГЕНЕРАЛ ПОЛИЦИИ», «ИИСУСА ХРИСТА — В ПРЕМЬЕР-МИНИСТРЫ», «ВЕСЕЛИСЬ, ПОКА НЕ ВЫРВЕТ»; над головой — выпуклый узор из сваренных в сложный каркас и покрытых красным лаком труб, кресла-ложементы, между креслами — контейнер с банками тоника.

— Сильная у вас машина, — заметила Марсель, пристегиваясь рядом с Аником.

— Трофейная, — гордо отозвался Аник; пульт под его пальцами загорелся россыпью разноцветных огней, будто рождественская елка; двери сами собой закрылись, на экране отпечаталось: ПРЕДСТАРТОВАЯ ГОТОВНОСТЬ. Не иначе как «Конь» сейчас втянет колеса, закупорится и взовьется в межзвездное пространство. — Я с прежним хозяином поспорил на машину — и выиграл. Все пристегнулись?

Марсель кивнула, Клейн сзади ответил что-то невнятное, вроде «угу», а затем заговорил:

— У нас, барышня, есть один тонкий откровенный разговор. Нам надо сразу объясниться, чтобы вы не заблуждались на наш счет.

— Дело в том, мадемуазель, — прибавил Аник, — что у нас троих в биографии очень много общего. Все мы когда-то родились…

— …и все когда-то умерли, — окончил фразу Клейн.

— И вы, значит?.. — не очень удивившись, Марсель вгляделась в их лица. Живые, нормальные лица.

— Тоже.

— …и с нашим стажем потусторонней жизни мы чувствуем себя ответственными за вас.

— Вам может понадобиться наша помощь, барышня. Мы готовы для вас сделать все, что в наших силах. Всякое может случиться…

— …и если вдруг что-нибудь, какая-то сложная проблема — позовите нас, и мы придем.

— Марсель, мы не набиваемся в друзья, — серьезно, даже холодно продолжал Клейн. — Знакомство наше недолгое, мы для вас чужие люди, но поверьте, вы нам не чужая. Кто бы ни вернулся с того света, он не должен быть одинок, я так считаю.

Эта короткая дружная атака несколько сбила Марсель с толку. Так сразу и откровенно! Она по опыту знала, что под видом откровенности люди обычно делятся самыми убийственными для тебя новостями, или — врут, и врут с целью если не убедить тебя, так по крайней мере запутать, заморочить, навести на ложный путь. Одно из двух: или ей под таким соусом подносят опеку, слежку, или, что «или»? они в самом деле говорят то, что думают?

Значит, на случай, если стрясется что-то неладное, ей добрый совет — тут же вызвать ассистентов Вааля.

И они смотрят, ждут, что она скажет.

— Я очень вам признательна, — осторожно начала Марсель, — но ситуация так необычна… я до сих пор в себя никак не приду. И не верится как-то.

— Тем более не верится, что все мы из одного теста! — Аник отвалился на спинку кресла.

— Но мы назад своих слов не возьмем, — сказал Клейн сквозь зубы, открывая язычок у банки. — Угощайтесь, Марсель.

— Спасибо.

— Может, покажем?.. — зевнул Аник.

— Давай монетку.

— Держи.

Клейн перехватил на лету брошенный назад талер и протянул его на ладони Марсель.

— Как допьете, барышня, подкиньте монету и поймайте.

— Мой — орел, — предупредил Аник.

— Выходит, мне осталась решка.

— Зачем это?

— Выясним, кому из нас один трюк показать. Научный опыт.

— Вам будет интересно, — пообещал Аник, — вот увидите.

Талер взлетел, кувыркаясь, и спрятался у Марсель в кулачке. Она разжала руку — королевский профиль.

— Сам виноват, — Аник сокрушенно покачал головой, — не на кого пенять, — и он достал снизу малюсенькую клетку, где шевелила усами встревоженная белая мышка.

— Нравится вам? — без улыбки спросил Клейн, принимая клетку от Аника.

— Хорошенькая…

— Я тоже был хорошенький, — медля, Клейн наблюдал, как мышка перебегает по проволочной сетке, пока он вертит клетку с боку на бок, — был я парнишечка веселый и пошел на войну… И в плен попал. Вы знаете, что такое конзентрационслагер? или аппель-плац?.. не знаете, сейчас об этом мало говорят. Может, оно и к лучшему. Столько лет прошло; новые люди народились, старые повымерли. Кто были враги — стали друзья. И последние, кто это видел, уберутся под дерновое одеяло. И ничего не останется — будто и не было ничего. Нельзя же вечно горевать; жизнь такая хорошая… А я иногда боюсь — ох, ненадолго эта благодать. Если кому-то хорошо, то обязательно кому-то плохо. Не здесь плохо, так на другом краю света. И начнут опять людей косить — просто чтобы их не стало, как лишних. Думаете пожалеют? а я как вспомню, что со мной было, и кажется — глазом не моргнут. Как тогда… позади охрана, впереди смерть, ломаю я камень киркой и одно меня сверлит: почему же меня-то — ВОТ ТАК!

Как пресс, железная ладонь Клейна одним движением смяла, скомкала клеточку вместе с мышью — лишь капля крови выдавилась между пальцами.

— Что вы сделали! отдайте, — вспыхнула Марсель, но потянуться за мышкой не посмела — настолько колючим и отчужденным стал взгляд Клейна. Но мгновение — и льдинки в глазах его растаяли.

— Стыдно убивать животных, — резко и решительно добавила она.

— Что делать? — виновато улыбнулся Клейн.

«Садист, — с отвращением подумала Марсель, а Клейн разорвал сетку и выцарапал взъерошенную мертвую мышь; Марсель отвернулась. — Запугать хотят».

— Мадемуазель, посмотрите сюда…

— Отстаньте от меня. Я сама пойду. — Она начала отстегивать ремень.

Мышка лежала на муфте рычага, и Аник коснулся ее указательным пальцем — шерстку потрогать, что ли?..

Над мышкой появился сиреневый ореол, защелкали искорки.

Аник сморщился, как от зубной боли.

Мышка заскребла задними лапками.

Аник зажмурился, нагнул голову.

Мышка часто задышала.

Аник шумно выдохнул и отвел руку.

Мышка поднялась, принюхалась — и Клейн поймал ее за хвостик.

— Готово!

— Только ради вас, мадемуазель, — все еще кривя губы, Аник растирал побелевшую кисть.

— Куда б ее посадить?., найди что-нибудь с крышкой, — заворочался в кресле Клейн. — Она меня цапнет за палец.

— Не цапнет — лабораторная порода.

— Я плохо думала о вас, — призналась Марсель.

— Прошу вас, Марсель, продолжайте и дальше думать о нас плохо. Это верное средство от ошибок.

— Я была не права.

— Ради бога, никаких покаянных слов! Для девушки уже слишком много, если она так скажет.

— Но поймите меня — я сегодня…

— Вы сегодня воскресли. Нам это понятно, как никому другому. Поэтому вы можете на нас рассчитывать.

— Спасибо вам, Клейн.

— Думаю, можно считать вас принятой в союз дезертиров с того света?

— Да! конечно.

— В таком случае пожмем друг другу руки. Аник Дешан, расстрелян в пятьдесят втором по приговору суда Юго-Западной провинции.

— Алард Клейн. Зимой сорок пятого бежал из концлагеря, замерз в горах.

— Марцелла Фальта. Причина смерти — легионеллез.

И лишь тогда Аник привел в действие многократную лошадиную силу «Коня», и машина плавно тронулась.

* * *

Долго жил Изерге по ту сторону радуги, в стране добрых снов, откуда с неба на землю течет светлая Виче. За вратами Онара, за радугой лежит объятый ласковым туманом мир лесной, реками напоенный, людьми вспаханный.

Гуси-лебеди, голуби да журавли летают через врата-радугу вольно, беззапретно — летят в край богов, летят в край людей… куда хотят!

А люди, когда мать рождений Шочын Ава им велит родиться в срок, возврата не знают. Шаг шагнул — ты человек, тебе сужден земной удел.

Знай люди наперед, куда их путь лежит, нипочем бы край богов не покидали. Там благодать. Всегда на столе колбаса, сытный суп-лашка, творожные сырники. Струны кюсле сами собой играют.

А что на земле — журавля спроси.

«Журавль серый, какие вести несешь из-за врат Онара?»

«Беда, — кличет журавль, — чехословаки восстали от Пензы до Владивостока, взяли Казань. Лесной мир затих, в страхе замер. Земной туман почернел дымом.

Бились красные на Волге, реку кровянили. Везли баржу с ранеными в Нижний, на мель сели и снесли на берег в тифу Алексея Тхора, чуть живого. Сказывать ли дальше, Изерге, про твоего отца?

Вот идет с востока Колчак, занял Пермь, отбил красных за Каму. Он уже в Воткинске и в Ижевске, скоро будет в Самаре! Но ударил на него молдаванин Фрунзе, погнал Колчака вспять. Отпоила Алексея медом и пахтой молодая Унай, полюбила его.

Стих пушечный гром над лесами.

Изерге, за братом настал твой черед появиться на свет. Унай тяжела тобой, счастлива, ждет не дождется.

О сытости забудь, сейчас не время слоеных блинов и вареников с мясом. Мука из сушеной рыбы — за счастье, из конопляного семени — лакомство. Запомни: можно есть ужа, ежа, гадюку, белку.

Эта еда обычна для лесного мира с незапамятной поры, когда Ясный Сокол ариев еще не одолел угро-финского Оленя Золотые Рога.

Поборол — не убил. Зверь чащобы и птица небес помирились, сжились на лесном неоглядном просторе.

Лес хранит сон вечности от хода времени. Есть на свете места, Изерге, над которыми время не властно — тебе выпало родиться в таком месте».

Изерге рос, слушал и понимал.

Был в Петрограде белый бог — Царь, и где он теперь? сгинул. Был в Москве красный бог — Ленин, и что с ним стало? умер, лежит в погребальной избе. А Кугу Юмо царит вечно.

Двести лет, как крещен лесной край, но все жив Кугу Юмо.

Приходили поп с урядником: «Не сметь справлять юманы! А ну, кто тут языческий жрец?!»

Приходил партийный секретарь с колхозным председателем: «А кто в юман раскладывал огни, а кто корову в жертву приносил? Ах вы, кулацкие вредители!»

Пошумят, погрозят, напьются медовухи-пуро, закусят жертвенной говяжьей солониной, потом — в подводу, до свидания!

«Ищи тут кулаков и подкулачников, — буркнет вслед отец Элексе, — днем с фонарем не сыщешь. На сорок дворов — пять коров, и те в запрошлый год пали…»

Он, Элексе, грамотный; линию партии чует, когда еще в уезд бумага не пришла. Коллективизацию и раскулачивание провел — не подкопаешься: «Всех поименно выше названных семь кулаков Бог сыскал скорым и справедливым революционным судом, о чем имеется свидетельство товарища лекпома. Имущество, включая самовар, поделено по беднякам. Слава труду!»

И молилась на хромого Элексе деревня. А партийный секретарь, сам из керженских раскольников, ругал его за несознательность: «Ты, товарищ Тхор, отсталый элемент. Зачем ты Бога вписал в рапорт? разве Исус Христос — предревтрибунала?»

Лесные боги потихоньку сберегали свой народ от лютости начальников. Не велит красный бог Сталин содержать семейное хозяйство, потому что оно — нож и обрез из-за угла в спину колхозу, а лес дичи, грибов, орехов, ягод уродит втрое-впятеро. Не хлеб, но пища. «Мы не сеяли, не жали, мы с лукошком в лес бежали», — подмигнет отец Элексе.

Разве не чудо — такое заступничество?

С изумлением раскрыв глаза, смотрит Изерге на дивный мир, где все — сказочно, волшебно и так просто, словно и быть так должно. Утром пролетел журавль к вратам Онара, днем — аэроплан прострекотал, в сумерках — ведьма на ухвате-рогаче верхом. Что же, и ведьме летать надо, может, и она по делу летит, у нее где-нибудь шабаш.

Или — может лесной парень в красную Москву попасть? «Это запросто, как коню пару пирожных» — сказал бы отец Элексе. Был сирота Йыван Кырля из Купсолы, кто его знал? Теперь и в больших городах про него говорят, много хвалят и его песню поют: «Мустафа дорогу строил». Сняли фильму про Йывана, и какая фильма! С голосами, говорящая!

Со временем Кугу Юмо усовестил, уломал Сталина — стало можно заводить свой приусадебный участок, корову, свинью, двух телят и овечек.

Изерге покорила тракторная бригада с МТС.

Это не аэроплан в небе, это чудо земное, железное, потрогать можно.

Трактористы — удальцы, герои! Промаслены, пахнут горячим металлом. Рычит трактор, рвется, но рукам их послушен.

«Что, малый, хорош конь? Так распашем, любо-дорого взглянуть».

«Что, дядя, тут буквы не русские?»

«Вишь, грамотей… Это, малый, трактор из Америки. Вон те — наши, „ХТЗ“, на керосине, а вот этот — „Сталинец“».

Вьется рядом, не отходит невысокий паренек.

«Дядя, как мотор работает? зачем тут вертится? Дядь, а посади рулевым на прицеп, можно?»

«Кыш! вот привязался…»

Сколько не ворчи, не отгонишь. Ремонтная летучка ли со станции приедет, сами ли трактористы что чинят — Изерге тут как тут. Высматривает, нюхает и уже нос измазан в солидоле, и руки, как у слесаря.

«Ну-ка, малый, подержи. Дай ключ на двадцать. Затяни вот здесь».

«Хм, а запустить сумеешь?»

«Куда ему. Ростом не вышел, — посмеивается бригада. — Пупок развяжется…»

Сцепив зубы, Изерге рывком проворачивает рукоять; трактор оживает.

«Эге, вот так малец!»

«Лексей, Тхор! Ты чем малого кормил? поди, с каждого юмана ему жарил жеребячий окорок… Нам бы на МТС его, как на фабзавуч. Механиком будет».

Старший брат, Кугерге, с девками в первые игры играет, а Изерге обхаживает любимый «Сталинец-60 ЧТЗ», ему о девичьей прелести и мысли нет.

Тайком, из губ в уши лепетом ползет весть по деревне: «Будет пятничный молян в священной роще, огонь разложат, на юмане карт Шумат будет служить богам…»

Ясный Сокол Чкалов летит через полюс в американский Портланд, а жрец-карт Шумат, тайно выученный в дебрях гаданиям и прорицаниям, брызгает в огонь жертвенной коровьей кровью. Унай подносит ему курицу и кланяется.

«Шумат, скажи слово для моего сына».

Карт, не жмурясь, глядит в пламя костра. Он слушает, что скажут боги.

Кава Юмо говорит: «От пули уйдет, от огня уйдет — от судьбы не уйдет».

«От судьбы не уйдет…» — повторяет губами Изерге.

О чем это?..

Значит, сыну народов оленя и сокола надо исполнить волю богов.

Глава 5

Они выехали к бело-голубым старейшим корпусам Университета; слева остался насквозь светящийся сказочно-белый парк, где каждая веточка была опушена хрупкими иглами инея; сновали машины; люди шли по делам; пестрели афишные тумбы; крутились рекламные фонари над корейской закусочной; мелькнула хохочущая ватага студентов; рокеры в кожаных куртках спокойно препирались на углу — или дружески взаимничали? — с полицейским в белых ремнях; усатый дед торговал брошюрами под плакатом «ГРЯДЕТ КОНЕЦ СВЕТА», а рядом похожий на викинга парень в косматой куртке целовался с рыжей девчонкой, — все как всегда, никому невдомек, чем занимался почтенный профессор Вааль минувшей ночью на кладбище, и никто не знает, что исчезнувшая с этих улиц три года назад Марсель едет к Фельтенову мосту на «Коне Дьявола», и в руках у нее банка из-под мастики, а из банки тянется носом и скребется мышка, ожившая не по законам природы. Солнышко, волшебный белый парк сияет и искрится, легкий мороз — как раз такой, чтобы греться, целуясь, — и вдруг — выходцы из могил! «Что вы, полноте… ночь была на редкость мерзкая, машины „неотложки“ не успевали передохнуть на базах, но, слава богу, к четырем часам погода образумилась, вошла в колею, можно только радоваться и надеяться, что на Рождество не наползет с Атлантики циклон со шквальными ветрами, а будет вот так же светло и прозрачно, как сегодня, в эту пятницу».

Все было бы ничего, если бы не тот трескучий сиреневый свет, куполом накрывший мышку.

«Я сплю, вижу сон, — Марсель жадно вглядывалась в знакомые с детства дома. — Это сказка, фантастика. Что же? люди тысячи лет страдали, умирали, а задача решалась проще простого — заряд, какая-то сила, которую можно передавать прикосновением. Или — магия, черное колдовство? Или колдуны и ученые грызлись, знать друг друга не хотели, но с разных сторон шли к чему-то общему, одни — чарами и заклинаниями, другие — электроникой?.. Раньше бы им сойтись! и одним отречься от того, что нами правят звезды и духи, а другим понять, что не всем можно управлять человеческой волей, к чему-то надо и приноровиться, приспособиться. И окажется, что миром владеют единые законы, не всевышняя сила, нет, а сложные правила, перед которыми наши магия и наука — детский лепет, а единая теория поля — азбука для дошколят. То же мне — термоядерщики! халдейские маги! наверное, человек сможет больше и куда больше…»

Марсель невольно представила забавную сцену — инженер в тунике и митре, с радиометром в одной руке и священным мечом в другой, входит в магический круг и торжественно говорит: — «Заклинаю тебя, термоядерная реакция, именами Вельзевула, Самаэля, Асмодея и Белиала, чтобы дейтерий слился с дейтерием так же, как соединены Огонь и Воздух…»

«Конь» проехал Фельтенов мост и свернул к Скорбным воротам.

— Мне в Мунхит, — спохватилась напомнить Марсель.

— Вижу, вы не спешите, — Клейн не то спросил, не то констатировал.

— Не очень спешу.

— И мы, знаете, тоже. «Конь» сегодня ваш. Можем и к морю съездить; до Кольберка два часа езды.

— Профессор просил не выезжать из города…

— Э, — улыбнулся Аник, — вы, простите, плохо его слушали. Шеф говорит всегда по-аптекарски точно, его надо внимательно слушать. Ведь есть разница между «уезжать» и «выезжать»?

— А… да! он сказал «уезжать»… кажется.

— Смотрите сами, куда ехать. — Аник включил музыку в салоне, чтобы скрыть свое любопытство. — Считайте, что вы за рулем.

— Давайте просто покатаемся.

— Идет! Только напоим «Коня».

Марсель устроилась в удобном кресле и дразнила мышку кисточкой шарфа; кондиционер веял на нее теплом, динамики пели ей песню. Она по-прежнему не очень доверяла доброжелательным спутникам, но странно — недоверие это претило ей самой. Их откровенность подкупала, манеры были естественны, и слаженный дуэт не казался наигранным; похоже было, что они впрямь притерты друг к другу давным-давно. Аник для нее своим зарядом оживил мышку, ему это было трудно и неприятно. Они предложили ей любую помощь по первому зову — кто еще поступил бы так? — но именно эта щедрость ее и отпугивала. Они явно хотели сойтись с ней поближе, а вышло, что она хотела и дальше оставаться неприступной. Повременить, проследить за ними — никакую ложь нельзя долго скрывать, они могут выдать себя; для нее многое оставалось непонятным, она должна была разобраться в том, что случилось, и боялась, что ее обманут, скроют что-то важное. Она нетерпеливо стремилась стать на равных с ними, посвященными в секреты Вааля — о, если бы!.. — потому что нелегко было держаться дальше, чем на вытянутую руку от них, и не чувствовать опоры на земле, которая однажды уже разверзлась и поглотила ее.

— А скажите, Клейн, — спросила Марсель, забавляясь с мышкой, — что такое этот заряд, если не секрет? Как это получается?

— Сложный вопрос для меня, — не сразу ответил Клейн. — В этом деле я человек случайный и до смерти никакой наукой не занимался. Не знаю, устроит ли вас, если Аник или я примемся объяснять на пальцах то, что трудно было бы втолковать целому научному обществу.

— Вполне устроит. Как вы расскажете, так я и пойму.

— Что же, извольте. Так вот, всякое существо имеет измеримый потенциал…

— …нечто вроде возможности прожить жизнь от и до, — вставил Аник, поскольку Клейн говорил размеренно, как бы нарочно оставляя ему паузы для уточнений.

— У каждого вида потенциал свой, у человека тоже; меньше нормы он у уродов и больных с рождения. Болезни — если они не врожденные — в общем-то мало его изменяют.

— …но если упорно губить свое здоровье, можно лишиться его раньше срока. Что частенько и бывает. Называется — смерть от износа или дряхлости, что одно и то же.

— Заряд же, — продолжал Клейн, глядя на убегающую аллею, — это другое. Это искусственный потенциал, введенный извне. Хотя, пожалуй, по сути они схожи, только потенциал не бывает без тела.

— Заряд можно впрыснуть, — Аник небрежным жестом показал, как делает себе укол, — если есть, во что. Сам по себе он не существует, а появляется при передаче и держится в теле… даже наоборот — он держит тело живым, а не оно его.

— И вы, — добрей, чем прежде, поглядела на него Марсель, — отдали мышке свой заряд?

— Лишь маленькую часть, мизер.

— А большая часть — КАКАЯ она?

— Между собой, — поспешил вмешаться Клейн, чувствуя, как разговор вступает на опасный путь, — мы можем делиться зарядом, и с мертвыми — тоже, а вот потенциалом делиться невозможно…

«Если тебя не зовут Герц Вааль», — подумал Аник.

— Заряд вырабатывается особой машиной. Мы называем ее «инкарнатор», что значит — воплотитель, потому что он возвращает не только жизнь, но и внешний вид…

— …реконструирует тело таким, каким его застала смерть.

— Вместе с болезнями?

— Болезни часто бывают от внешних причин. Причина исчезает вместе с жизнью. Поэтому сейчас вы здоровы. Остаются иногда следы — не знаю почему, — у меня, скажем, были шрамы, меня мертвого объели собаки; у Аника были следы от пуль, но это проходит со временем.

— Я не исключаю…

Клейн усмехнулся про себя — вот тоже, гениальный воскреситель-2, Аник Дешан.

— …что какие-нибудь старые болезни могут вернуться — рак или, к примеру, диабет — если они передались по наследству.

— Но если тело совсем… истлело — откуда берется новое? оно что — не настоящее?

— Не прежнее, — поправил Клейн, — но настоящее. Тут, Марсель, начинается уже загробная физика, а я в ней не силен.

— В принципе, — Аник чуть приподнял одну руку и сложил ладонь бутоном, — это выглядит примерно так. Вообразите бутылку, кружку и океан. Поэт сказал: «Наши жизни — как реки, и путь им дан в океан, который — смерть»; это и есть тот самый океан. Вы аккуратнейше зачерпываете именно ту порцию воды, которая раньше кем-то была, и выливаете в бутылку. Что происходит? вода принимает форму бутылки — вернее, форму человека, — и форма сохраняется, пока цела бутылка. Поскольку разговор идет о нас, то кружка — это инкарнатор, а бутылка — заряд.

— А насколько прочна эта бутылка? Наверное, она ТАЕТ…

— Да, — отрывисто сказал Клейн, будто сознаваясь в злодеянии.

— И быстро?

«Конь» подъехал к повороту на Почтовую; трудно было предугадать, куда Аник собирается направить машину дальше; пути были открыты во все четыре стороны: через Кенн-страдэ и Арсенал на Мюнс, через пивной завод Кальвина на Ларикен, через Киркэнк на Маэн, через Двойной мост в столицу.

Город вокруг оживленно шумел, не обращая внимания на бордовый «лендокс», стоящий в череде других машин у светофора.

— Не очень быстро, — Клейн уклонился от прямого ответа.

— Мы уже долго живем, — поддержал Аник. — И будь я трижды идиот, если скажу, что жизнь чересчур затянулась.

— Разве вы не стареете?

— Если б все было, как в сказке, барышня, я выглядел бы ровно на двадцать один год, как в сорок пятом…

— На вид вам тридцать с небольшим.

— Счастливый возраст! — рассмеялся Аник, — пора надежд и свершений!.. А сколько вы дадите мне, Марсель?

— М-м-м… чуть поменьше.

— Вы мне льстите! по календарю мне за шестьдесят, но объяснить это я не берусь. Спросите лучше у шефа. Мы сами не знаем, почему в воплощенное тело возвращается разум, почему мы можем передавать заряд, а обычные люди — нет и многое другое. Не мы придумали инкарнацию, мы только получаем дивиденды с патента Герца Вааля.

— Почему же вы не сбежите от него? он вам много платит или… как-то держит вас при себе?

Воцарилось молчание; лишь глухо рокотал «Конь», шелестела дорога под колесами и негромко звучала музыка.

— Позвольте спросить вас, Марсель, — заговорил Клейн, — Кем вы собирались стать? в смысле профессии.

— Дизайнером, как ма… но мне надо как-то устроиться сначала, кончить лицей или коллеж…

«У меня нет ни денег, ни документов — одна справка о смерти… и жить, наверное, придется в другом городе или в щелке, тайком, по-мышиному… только где? — грустно подумала Марсель и как наяву увидела коридоры, кабинеты, чиновников и вспомнила, что ей предстоит доказывать, что она живая. — Надо узнать, как Клейн и Аник обзавелись документами. Ведь есть же у них водительские права».

— Сколько ваша мама зарабатывает в год?

— Тысяч тридцать — тридцать пять, по-разному бывает. Но сейчас она мало работает, воспитывает дочку.

— Неплохо. Я вот — шофер профессора, временами ассистент. У меня тоже год на год не приходится…

— …но семьдесят косых мы имеем каждый год, — подытожил Аник. — Теперь я садовник и лаборант у шефа. Ставлю сто против одного, что лейб-садовник Его Величества имеет на карманные расходы меньше моего. И работа вполне законная. Зимой — оранжерея, летом — сад. Природа!

— То же самое и я, — согласно кивнул Клейн. — Как механик, я нигде столько не получу.

— Поня-атно, — протянула Марсель, хотя в глубине души сомнения ее не оставляли. А с другой стороны — профессору даже не надо добиваться Нобелевской премии, чтобы его ассистенты как сыр в масле катались и служили не за страх, а за совесть. Достаточно продавать заряды богатым людям, их детям… но это позор! Был кто-то, тоже монопольный торговец спасением, — кто же?..

Марсель нахмурилась, вспоминая — ну, как его?..

Петер Чемберлен! Изобретатель акушерских щипцов и его грязная семья! Это о них говорилось — «На семействе Чемберленов лежит пятно, что оно так долго скрывало от общества одно из полезнейших изобретений, руководствуясь презренным своекорыстием».

Платил или не платил отец Ваалю? Она не знает…

Но профессор не сказал, зачем поднял ее из гроба.

Из научного интереса? Он радовался, что ему удалось. Из добрых чувств? Но мог бы и другим помочь, если он так добр.

Как бы то ни было — Клейн и Аник вряд ли что еще скажут. Они и не могут знать всего. И конечно, существуют тайны, в которые не полагается посвящать ее, Марсель.

«Я обязательно узнаю все, что смогу. Это важно для меня… пойти к нему в помощники? А почему бы нет? Можно жить где-нибудь в Гольдарте и ездить сюда. Садовник, шофер — ясно, должности для отвода глаз, а я буду… горничной, да кем угодно, кроме любовницы».

— Хорошая работа, — закинула она удочку, — я бы не отказалась.

— Пожалуй, я бы тоже не стал возражать, если бы вы, Марсель, украсили своим присутствием особняк шефа, — промурлыкал Аник.

— …но лучше поговорить об этом с владельцем особняка, — как бы извиняясь, что не полномочен в таком вопросе, улыбнулся Клейн.

«Конь» обогнул вокзал и устремился к новостройкам Киркэнка.

— Скажи, наездник, мне — куда «Коня» ты гонишь? — без особого любопытства поинтересовался Клейн. — Куда влечет тебя, признайся мне не ложно.

— Клянусь тебе, на север еду я, — на тот же лад ответил Аник. — Хочу обедать нынче в Хоннавере.

— Ну и дурацкий путь ты выбрал, Бог свидетель! — декламировал дальше Клейн. — Какого черта ты поперся через Гольдарт, когда нам через Мюнс лежит дорога!

— Не все ль равно, как нам проехать к морю? — увлекшись игрой, подхватила Марсель. — Ведь если «Конь» подкован наш надежно и сытно напоен бензином будет, сто лишних верст «Коню» не станут в тягость!

От умиления Аник прямо расцвел; с тех пор как рыцарские эпосы стали модными, он нет-нет да и загорался желанием поразмяться с Клейном в духе Гильома Оранжского; Клейн, не чуждый ритмическому слогу, отвечал ему тем же языком, из чего возникали забавные перепалки, немало удивлявшие профессора, вроде — «Свидетель мне блаженный Грациан, что ты спаял контакты сикось-накось, и инкарнатор мощь такую выдаст, что мышь в единый миг испепелится» — «Не в добрый час явился ты, однако — непрошеный советчик и лукавый! Чем под руку мне каркать безобразно, ты взял бы сам паяльник и работал». И — вот удача! — Марсель присоединилась к игре.

— Сто верст — не крюк для бешеной собаки! Тебе нелишне вспомнить бы, возничий, что дотемна нам надобно вернуться и девушку доставить прямо в Мунхит.

— Прошу вас меня выслушать, сеньоры. Приют нам надо выбрать понадежней, и я имею сделать предложенье. Бог ведает, как в Мунхите нас встретят, а спешка лишь при ловле блох потребна. Неторопливо шевеля мозгами, припомнил я — есть женщина такая, что в час любой и дня, и даже ночи радушно примет нас и в обморок не рухнет.

— К ней?! — поэтический дар тотчас покинул Клейна.

— К кому же еще?

— Ты хоть шефа поставил в известность? — возопил Клейн.

— А пошел он… Зато у меня совесть будет чиста, что я не бросил человека среди улицы.

— Знаешь, что она в первую очередь сделает?

— Позвонит профессору и скажет ему спасибо. Они старые друзья.

— Запомни — я с тобой еду, как заложник! Ты меня увез насильно, против моей воли!

— От гнева граф чуть не сошел с ума, — кивнул Аник на Клейна.

— Аник, куда вы хотите меня отвезти?

— В Хоннавер, к Стефани Ларсен.

— К бабушке Стине?!

— К ней самой. Вы ведь ей внучатая племянница?

— Да… но до моей болезни мы виделись редко. В детстве я гостила у нее, а потом… — Марсель замялась — что сказать?.. Она выросла, появились новые знакомства.

— Это не суть дела, — прикидывая, как удобней подъехать к бензоколонке, ответил Аник. — Для нас важно то, что ей известно, чем занимается профессор. И меня она знает довольно близко.

— Знает, знает, — раздраженно брюзжал Клейн.

* * *

Герца обошла всеобщая радость победы над нацизмом. Радость он испытал позже, когда, завалив камнями труп Лайдемыра Тхора, участвовал в антифашистском восстании, кровью проложившем союзникам легкий путь на Восток.

Повторявшая государственный флаг повязка выше локтя, лиловая с алым кругом, где пять корон провинций венцом обрамляли главную, столичную, а белые буквы и цифры означали подразделение Освободительных Вооруженных Сил, была знаком доблести. Страна избавлялась от стыда за почти пятилетнее рабство.

Жалел Герц об одном — что нет своей, национальной танковой дивизии, которая первой вошла бы в Ламонт, как генерал Леклерк — в Париж.

После победы Герц пожалел о другом.

«Зачем мы сдали оружие?!»

Как лев взаперти, большой, рыжеволосый, ходит он по тесной комнате, не находя себе места.

Стина курит, ожидая, пока любимый выговорится.

Ей тоже невесело.

Мышастую форму ненавистных наци сменили изжелта-зеленые мундиры янки.

Вместо бесноватого фюрера с душегубками Европу накрыл тенью мелкий лавочник Трумэн, ханжа с брезгливым совиным лицом и атомной бомбой.

«А ты бы хотел, чтобы пришел Сталин?»

«Я бы НИКОГО не хотел видеть в своей стране, — резко поворачивается Герц. — Ни красных, ни звездно-полосатых. Мы бы сами справились. Провели бы плебисцит о том, нужна ли нам монархия. Выловили и перестреляли всех поганых коллаборационистов. А мы? Мы отдали страну старым долбакам, которые хранились в эмиграции, как в нафталине. Тем, кто бежал от немцев! Своими руками…»

Чтобы Стина не видела, как дрожат пальцы, Герц кладет ладони на подоконник.

«Мы по доброй воле дали еще раз оккупировать себя. Но вышло хуже, чем в сороковом году. Тогда нас смяли, сломили — но мы не сдались. Мы не сдались!»

«Я знаю, успокойся».

«И мы, как шлюха, отдались самому сильному громиле. Янки, будь моим сутенером!.. Это тот конец сказки о деве, колдуне и рыцаре, который скрывают от детей».

Губы Герца искажает злая, горькая гримаса.

«Помнишь? Дева томилась в плену, пришел рыцарь, бац-бац, колдун разрублен пополам. Что было дальше? Остаток жизни она стирала благодетелю кальсоны и каждый год ходила с пузом. А рыцарь всякий раз, напившись, обзывал ее грязной ведьмой. И бедняжка угождала ему, чтобы он не обзывался и хоть изредка дарил то юбку, то рубашку».

Зачем, зачем отряды ОВС сдали оружие?!.

Как образованный европеец, история чьей страны восходила к легендарным временам, когда похожие на леших косматые племенные вожди примеряли нетленные обноски древнеримского величия, нарекали себя герцогами, а своих неотесанных мечников — коннетаблями и сенешалями, Герц ненавидел хамские претензии не имеющей корней заокеанской нации.

Эти жвачные, с их вечной идиотской улыбкой до ушей, смачно и весело сморкались у гробницы Харальда Драконоборца в старой столице — Ольденбурге.

Их генерал устраивал рауты с танцульками в Рэмском замке, и его офицерье, насосавшись коктейлей, выцарапывало клички своих милашек на тысячелетних камнях. Чем, скажите, это лучше эсэсовских камланий в том же Рэме, который Гиммлер хотел превратить в капище вроде второго Вевельсбурга?

Казалось, их тянуло опаскудить достоинство чужой истории, обляпать его своей пошлостью, чтобы скрыть отсутствие своей истории и своего прошлого.

А голодные девчонки, что заучивают «Ай лав ю» вместо «Их либе дих» в надежде на пайковые американские консервы и чулки в уплату за ласки? Сколько весит опознавательный жетон любовника-янки, висящий на груди рядом с распятием, как бирка, подтверждающая право собственности?

А скоморошество судебных фарсов, откуда промышленники, любезно помогавшие Круппу и «ИГ Фарбениндустри» вооружать вермахт, выходили оправданными и незапятнанными, как заново рожденными? И кто судил их? Те, кто вчера судил бойцов ОВС за «преступное противодействие германской армии». Кто вел следствие по их делам, кто собирал улики? Те же ищейки.

Самых отпетых, одиозных пособников арестовали и судили. Но далеко не всех.

Почему?

Янки тоже нужны пособники — услужливые, исполнительные, подлые. Умеющие ловить коммунистов и евреев.

«Нацизм повержен, — уверяют газеты и радио. — Мы денацифицируем Европу! Мы обработаем зачумленный континент хлоркой и лизолом, все наци искренне раскаются, и мы вернем их на руководящие посты. Они — профессионалы, аккуратные и дисциплинированные; как же можно оставить их без работы?..»

Они еще пригодятся.

С евреями и коммунистами сложнее. Иудаизм и марксизм — не в уме, а в крови и плоти. Евреев можно удалить (благо в архивах рейхсканцелярии остались планы выселения их на Мадагаскар), а славян, с их врожденным коммунизмом, — модернизировать всеочистительным огнем атомной бомбы…

В общем, все то же «окончательное решение», только по-английски.

Герца всегда изумляло многовековое постоянство этой европейской idée fixe [1] — перебить евреев и славян.

По себе Герц знал, что евреи терпимы лишь в небольших количествах, как пряности. Но еда без приправ — пресная жвачка, а сталь без молибдена, хрома или ванадия — хрупкое железо. Зачем Европе лишать свою цивилизацию вкуса и прочности?

И славяне… Евреев (и то немногих) можно ограбить, а что взять у русских? Они же до сих пор едят толченых белок (Клейн рассказывал). И тем не менее Наполеон и Гитлер упрямо лезли на Восток. И сломали там шею…

Вспомнив про американцев, Герц опять почувствовал во рту привкус желчи.

Мы спасали их парашютистов, сбитых летчиков. Мы сообщали им все о войсках наци. Мы сберегали мосты от подрыва, чтобы прошли их танки. Мы захватили телеграф и телефон, удерживали до их прихода железнодорожные станции.

Надо было удержать все это ДЛЯ СЕБЯ, а не для них!..

А наш флот? Его можно было спасти, увести в Англию — но англичане его разбомбили в гаванях, «чтоб не достался Адольфу»! вместе с моряками!., чтобы страна осталась безоружной в будущем.

«Ко мне опять приходили из „Джойнта“», — спокойнее сказал он после долгой паузы.

«Зовут ехать в Палестину?»

«Да. Что за чертовщина?.. Немцы вычисляли мою национальность по отцу — и получалось, что я просто не ариец, полукровка, мишлинге второй степени. А эти норовят по матушке, и получается — еврей. Так кто же я, в конце концов?..»

«А сам ты как считаешь?»

«Я кандидат в бакалавры, — грустно пошутил Герц. — Положим, я ходил в хедер и слушал меламеда, но в йешиве не бывал. Не записаться ли сейчас?»

Что в хедере его обзывали «половинка гоя», Герц и в гестапо бы под пытками не рассказал.

«Ну так как же с „Джойнтом“?»

«А… я отказался. Там английское владение, там беспорядки; надо кончить университет…»

Герц лгал. Он иногда сильно хотел покинуть Дьенн, уехать из Европы и увезти Стину — в конце концов станет еврейкой, от любви и не такое делают… И тогда закончится это состояние неопределенности, и его, сына еврейки и католика, перестанут презирать за то, что он — нечто среднее.

Не собирался уезжать он по другой причине.

Он не мог бросить Лайдемыра Тхора, верней — Аларда Клейна, свое взрослое детище. И взять его в дорогу тоже не мог.

«Слушай, что это у тебя так пахнет?..»

«Как?»

«Не знаю, — морщит нос Стина, — как в анатомичке. Может, крыса под полом сдохла?..»

«Надо плотней упаковать Клейна», — мысленно пеняет себе Герц.

В другой раз Стина застает его сильно расстроенным, на Герце прямо лица нет. С ним в квартире — невысокий, плотно сбитый парень, которого Стина раньше не видела.

«Это Алард Клейн. Алард, познакомься, это Стефания Фальта, Стина».

«Драст-вуй-те-е», — неловко, неумело выговаривает парень, широко улыбаясь и щурясь.

«Должно быть, из горного Кольдена; там до сих пор говорят по-славянски». Это все, что знает Стина о Кольдене; то, что Дьенн двенадцать сот лет назад звался Деян, а страна получила имя от славянского «Граден Край», ей неведомо.

«Что-нибудь случилось?»

«Да… ты слышала про „Йециат Эйропа“?»

«Нет».

«Корабль с нашими репатриантами. Английские истребители атаковали его в море у Палестины. Стреляли по палубе, есть убитые… И это после лагерей! после всего этого кошмара! — Герц бесцельно озирался; сознание отказывалось верить. — Дьявол, да что происходит?!. Стина, ведь я мог плыть на „Йециат Эйропа“! Стоял бы на палубе и искал глазами берег… И тут самолеты. Гитлер вернулся».

Но заботы оттесняют видение, проникшее из адского прошлого. Надо дать Клейну образование, легальный статус. Язык сметливый парень ухватывает на лету, и, что приятно, его знания накапливаются, увеличиваются с каждым новым циклом.

«Лотар, нужны документы. Для хорошего человека».

Не всех членов ОВС еще вытеснили из администрации, и надо успеть воспользоваться старыми связями.

«Он что, жизнь тебе спас?» — полушутливо спрашивает Лотар.

«Да», — почти честно отвечает Герц, хотя на деле все было наоборот. Но не будь Клейна, Герц мог оказаться на борту злосчастного судна.

Возникший из ниоткуда кольденский парень прочно поселился в квартире Герца. Стина то и дело сталкивается с ним. Она понимает, что у Герца трудности с деньгами, что Герц скооперировался с Алардом (тот по профессии автомеханик), чтобы осилить квартплату, но Алард ей как-то инстинктивно не нравится.

Нет, он опрятен и вежлив. Но у любви не должно быть свидетелей, даже когда речь идет о взглядах и словах.

И еще что-то в нем… что-то неправильное, неестественное. Она тихо злится на то, что не может понять — что именно?

Он порой замирает, будто прислушивается.

Он разглядывает свои руки, трогает ногтем подушечки пальцев.

Иногда он изучает себя в зеркале, и выражение его лица в этот момент довольно странное.

И… Стина не могла бы поклясться, но однажды, когда она увидела его в темной прихожей, ей почудилось, что ладони и лицо Аларда слабо, очень слабо фосфоресцируют. Тогда Стина перекрестилась и пробормотала краткую молитву; нелюбовь ее к Клейну усилилась.

Герц нашел ее пасмурным днем в клинике; он был взволнован и встревожен.

«Нужен пенициллин, Клейн заболел».

«О, я не знаю, как… Герц, не сейчас; приди попозже, в три».

«Ладно. Приду. Я поищу еще где-нибудь… Денег в обрез, сама знаешь».

«Может, не все так плохо, — подумала она, проводив его. — Надо взглянуть самой».

Вместо обеда поехала на трамвае к Герцу. Позвонив несколько раз, достала свой ключ.

«Герц?.. Алард?..»

Тишина. Окна зашторены. И запах… тот самый, прежний, но сейчас он стал сильнее.

Тень и полумрак ненастья заполнили квартиру плотной мглой; не включая свет, Стина прошла к столу, вгляделась в громоздкий, незнакомый ей электроприбор со свисающими на пол проводами… Часы на стене едва слышно взмахивали маятником.

«Он увез Аларда в больницу?..»

Взгляд ее падает на диван.

Стина не поняла, как оказалась на лестничной площадке, — оказалась, и все тут. Ее трясло, часто стучало сердце, к горлу судорожно подступала рвота. Ни за какие деньги она не согласилась бы вновь войти в квартиру. Быстро сбежала вниз по лестнице.

На обратном пути она успокоилась, точней — старательно успокаивала себя. «Там, на диване, ничего не лежало, правда? Просто скомканное, неприбранное одеяло…»

…с оскаленными зубами, сгнившим лицом, черными руками…

«Всего лишь игра воображения, детка. Ты переутомилась, ясно? Ты же медик, ты должна быть хладнокровна. Ну запах. Герц чем-то занимается в квартире, он так увлечен наукой…

Там не могло быть того, что ты видела. Забудь! выкинь из головы. Померещилось».

«Нет, Герц, и не проси. Ни одной лишней дозы. А… что там у Клейна?»

«Кажется, воспаление легких. У него слабые легкие».

«Он крепкий парень, справится. — Стина отгоняет неотвязное зрелище застывшего на диване тела. — Не было, не было!..»

«Но, может, все-таки найдется доза?..»

«Герц, как будто тебе неизвестно?! У нас есть крайне тяжелые больные, и то не всем достается. Пойдем посмотришь сам».

«Вот, у женщины был криминальный аборт. А теперь — сепсис, заражение крови. Она безнадежна. И даже для нее…»

«Врач Фальта, пройдите к старшему ординатору!»

«Я сейчас, подожди меня».

Оставшись наедине с больной женщиной, Герц пристально смотрит на нее. Обтянутое сухой блестящей кожей изможденное тело сгорает изнутри багровым лихорадочным огнем; свечение жизни почти угасло.

«А ведь у нее был такой большой запас!.. Еще несколько часов — и он иссякнет, бесполезно, напрасно растает в пламени болезни.

Все равно она умрет».

Герц протягивает руку.

Женщина задышала чаще, раскрыла невидящие глаза, потом они ожили и повернулись к Герцу.

Он едва выдержал ее молящий взгляд, чуть не уронил руку, но сосредоточился, глядя не в зрачки, а внутрь, в тело.

Сиреневый свет полился с ее кожи к его пальцам. Герц принял его, как мягкий, но тяжкий удар, как ожог, и устоял лишь усилием воли.

«Будьте добры, передайте врачу Фальта, что я не мог ее дождаться».

«Герц, — ближе к вечеру зовет Стина, едва войдя, — ты видел, как она умерла? Почему ты ушел?»

«Я торопился», — Герц бледен, бледнее обычного, и видно, что он слаб, как после болезни. Левая кисть почему-то выглядит потемневшей, словно он держал ее в растворе марганцовки.

Выглядывает Алард — бодрый, свежий, он прямо лучится здоровьем.

«Драствуйте, Стина».

Ни запаха, ни аппарата на столе. Стина замечает, что форточки широко открыты, несмотря на сильный сырой ветер. Сквозняк носит по комнатам слабый душок дезинфекции, но Стине кажется — пахнет обманом, каким-то чудовищным подвохом.

«У тебя все нормально, Алард?»

«Корошо, порядок. Пить чай? сладкий, сахарин».

Диван застелен плотным, слишком большим — до пола — покрывалом.

Чувствуя, что дольше не может выносить запах лжи, запах грубо скрытого обмана, что молчание сведет ее с ума, Стина срывает покрывало прочь.

На обивке дивана — присыпанные белым бурые пятна, сливающиеся в отпечаток человеческого тела, как на Туринской плащанице.

«Герц, что это?! — Стина не замечает, как срывается на крик. — Я была здесь днем! я видела! Кто здесь лежал?! Он? — тычет она пальцем в Аларда. — Скажи, он?! Он был мертвый, Герц! Мертвый и разложившийся, как падаль!..»

«Стина…»

«А она? Что ты с ней сделал?! Она могла жить еще сутки, двое! А ее нашли через пять минут — уже холодную, окоченевшую!»

«Стина, послушай…»

«Кто он? Кто этот человек? Он человек или нет? Это был мертвец, кадавр, я видела!.. Что ты сделал?! Что ты сделал, Герц?!..»

* * *

— Бабушка Стина ТОЖЕ с вами…

— Нет, просто она в курсе… но то, что я сказал, — прибавил Аник, — одно, а то, чего вы реально хотите, — другое. Я могу повернуть и обратно.

— Вы думаете, она увидит меня и не очень удивится?

— Надеюсь, Марсель. Она была на ваших похоронах, но если я вас представлю, она поймет. На первое время это был бы неплохой выход. А там — видно будет.

— Это хорошая мысль, — благодарно улыбнулась Марсель. — А я не сообразила сразу, что можно так сделать.

— Я тоже не сразу до этого дошел.

— Из уст твоих, о лжец, я слышу травлю, — вздохнул Клейн. — За озаренье свыше выдаешь ты мысли, что вынашивал ты тайно, и коими нас ныне огорошил.

— Клянусь Петром, Неронов луг блюдущим, — Аник поднял ладонь, как для присяги, — что предложенье внес без задней мысли, и приглашаю вас к голосованью. Коль большинством вы голосов решите, что нечего нам делать в Хоннавере, то я штурвал одалживаю Клейну и можете катить куда угодно.

— Голосование — гнилой аппендикс демократии! — возмутился Клейн. — Как будто большинство знает истину!..

— Я — за Хоннавер, — сказала Марсель.

— Я — тоже, — Аник притормозил у заправки; стекло его дверцы плавно опустилось.

— Добрый день! Бензин, сьер? — К «Коню» подошел парень в утепленном комбинезоне, со значком фирмы на тулье кепи.

— Да, и дайте-ка я вам покажу, где смазать, — вмешавшись в разговор и отстегнувшись, вышел Клейн.

«Несерийный мотор?..» — доносилось снаружи вместе с ворвавшимся в салон холодком; Клейн захлопнул дверь.

— Аник, а вы… — неуверенно начала Марсель, — вы навещали кого-нибудь, после того как ожили?

— Я рад, что вы решили сразу опереться на наш опыт…

— А у кого же мне еще спросить?

— Вы сомневаетесь, что стоит ехать к Стине Ларсен?

— О нет! Бабушка Стина — самое то, что надо. Она серьезная, самостоятельная женщина и не забывает о родстве. Мы, Фальта, родом с Сицилии; там принято держаться друг за друга…

«Да, — с уважением отметил про себя Аник, — мафию придумали не в нашем Сан-Сильвере».

— Верный выбор — встретиться с тем, кого ХОЧЕШЬ увидеть. С тем, о ком первом подумал, когда встал из гроба. Тут сказки не врут… Кому призраки являются? родным, любимым.

— Ну, не только. Еще убийцам.

— Как же! кровная связь!.. Но дело, по-моему, не в пролитой, даже не в общей крови. Убийца ПОМНИТ жертву, думает о ней, связан с ней чувством. Вы вникаете?.. Пулеметчик может накосить в бою до сотни человек, но что они ему? мишени! Перестрелял — и забыл. И они его не знают, не запечатлели в памяти. Он равнодушен к ним, они — к нему; встречи не будет. А вот кто помнит, к тем нас и тянет. Я мгновенно понял, кому не безразличен, и шестнадцать лет спустя… Угадайте-ка с трех раз.

— Отец, мать?

— Умерли, я их за морем не встретил.

— Любимая девушка?

— Ой, этих-то было… ту, что меня любила, я не смог найти.

— Значит, сестра или брат.

— Попали. Сестренка. — Голос Аника стал как-то особенно нежен. — Только она и помнила. А кто помнит вас? сильнее всех? Вы чувствуете это?.. Я в том смысле — не ошибся ли со Стиной. Повернуть не поздно.

— Нет, поедем. Фальта могут жить врозь, но всегда останутся одной семьей. А другие… — Марсель серьезно свела брови. — Я сперва Лолите позвонила. Это что-то означает?

— Без сомнения. И если нам не повезет со Стиной…

— А вот вы сказали — «за морем»; я не поняла.

— А, это просто, — с легкостью ответил Аник. — Мой род — моряцкий, нам могила — море…

Тут за бортом «Коня» случилось кое-что, прервавшее их важную беседу.

— Эй, малец! — послышался голос. — Чем ты обычно заливаешь свою клячу?

У соседней колонки встал черный «феррари» с четырьмя парнями на борту; их обслуживали, а они внимательно, оценивающе разглядывали «Коня».

— Азотной кислотой, — охотно ответил Клейн. — А на худой конец — телячьей мочой, так что вы можете помочь мне с топливом.

Нарочито медленно дверцы «феррари» открылись, и так же томно, подражая ползучему движению сытой анаконды, вылезли главарь-рулевой и один из его свиты, спортивного вида юноши с предельно короткими стрижками, снисходительно-брезгливыми лицами, в подчеркнуто мужественных костюмах, представляющих смесь эстрадного наряда Майкла Джексона с потертостями и грубыми швами одежды охотников Дикого Запада.

— Терпеть не могу таких, — сказала, сразу насторожившись, Марсель, но относилось это не к одежде парней.

Глава 6

Это была особая порода молодых. Они водились всюду; в Дьенне их было несколько стай: «гвардия» — в районе Арсенала; «бойцы» — в Киркэнке; «гунны» — в Эрикане или, как сами они именовали заводской район, в «Азии»; «комиссариат» — у вокзала; «морлоки» — в Монгуардене. Территория от Кенн-страдэ до Рубера, включая Старый Город, была нейтральной, там они вели себя как в гостях. Обширным районом Трайхус по левобережью Шеера владели кочевые орды рокеров.

Свою речь, повадки и манеру одеваться все эти «комиссары» и «морлоки» заимствовали у героев тех постъядерных фильмов, где цивилизация пала, по планете бродит чума, а женщины, консервы и остатки воды достаются победителю в кровавой схватке. Странно, что, соблюдая столь крутые правила поведения и гордясь помойными и звериными кличками, они не забывали мыться, бриться, чистить зубы и надраивать до блеска колесную технику. Марсель так и сказала одному вышедшему из руин гунну XXI века: «Или говори, как человек, или живи, как свинья, а то не понять — кто ты есть на самом деле». Чисто умытое свиное рыло смертельно обиделось и захрюкало что-то совершенно непотребное, но мигом удостоилось крепкой оплеухи и прикусило язык — тут же сценой заинтересовалась дама в шлеме и белых перчатках.

Все-таки они были опасны, хотя дрались чаще между собой. Другим они больше портили настроение, но делали это умело и со вкусом.

Они приближались.

И тут Клейн, нагнувшийся над мотором, выпрямился, и стали видны его пропорции, в том числе и размеры кулаков. Пришла пора приглядеться.

— Решили в бак отлить? — Клейн зубасто улыбнулся им.

Аник опустил стекло по своему борту. Из «феррари» выползли еще двое. Марсель поставила банку с мышкой и тихо потянулась к радиотелефону, но Аник мягко отстранил ее руку:

— Не беспокойтесь.

— Их четверо, а место такое плохое.

Место было безлюдное — заправочная станция за чертой города, по дороге на Гольдарт; машин проезжало мало, стояло же их на заправке всего две — черная и бордовая.

— Клейн, поедем, — попросила Марсель, выглядывая через открытое окно, и негромко обратилась к Анику: — Они нам машину расцарапают.

Один из парней показался ей знакомым; он вылез последним — малый как малый, неброское лицо, взгляд исподлобья с хитрецой; хорошо подогнанная кожанка и брюки в заклепках смотрелись на нем красиво, но не делали его суперменом. Просто городской искатель приключений. Но очень знакомый, очень.

Парень скользнул глазами по «Коню», увидел Марсель, и его словно укололи в сердце.

«Черт! — подумал он. — Вылитая Соль. Один к одному. Откуда такая?..»

Марсель отодвинулась от окна и стала смотреть в другую сторону.

— Аник, закройте стекло. Этот парень знает меня.

— Который? кто это? — быстро спросил Аник.

— Тот, что сзади обошел машину. Он из нашей школы.

Между тем главарь и Клейн сблизились. Главарь не собирался затевать ничего такого, просто поупражняться в остроумии над недомерком, но оказалось, что малыш тоже за словом в карман не лезет. Честь главаря была задета, и разойтись миром было нельзя. Другое дело, что для серьезной беседы место неподходящее — обслуга бензоколонки наберет 112, сообщит номер, и полчаса не пойдет, как быстроходный полицейский «гепард» прижмет их где-нибудь к обочине.

Значит, драки не будет. Интересно, куда повернет «Конь», хорошо бы на шоссе, там-то можно намять «лендоксу» гладкие бока.

Согласно извечному неписаному кодексу поединков, противникам сперва полагалось обложить друг друга позабористей для поднятия боевого духа. Это отличает людей от петухов, оленей и прочих поединщиков животного мира или, вернее, заменяет предупредительную демонстрацию силы. Люди все-таки.

Клейн первым бросил перчатку:

— Спорим, до Кольберка я тебе на трассе уши оборву.

— Дело говоришь, — одобрил главарь, довольный, что случайная встреча оборачивается лихим развлечением. — Только твоему одру до моих ушей не дотянуться, ты до Раугерга облажаешься. Может, по росту трассу выберешь?

— По твоему. Я тебя подожду в Кольберке, на заправке, пока ты штанишки отстираешь.

— И много ты дашь за свои слова, чтоб мы тебя живьем отпустили?

— Вот я и думаю, много ли вам мамы на мороженое дали? плюс еще заначка на пиво — и всего мелочи монет на пятьдесят. И за наглость вдвое. С вас сто талеров.

— Бойцы, — не оглядываясь, изрек главарь, — он платит сотню. Что, заложим по четвертному?

— У него столько нет, — посомневались из свиты.

— Это его беда. А мы играем честно. Значит, ставим сотню против твоего экипажа. Дистанция Дьенн — Кольберк. Кто доедет — получит все.

— Согласен. Деньги — заправщику. Он позвонит в Кольберк и скажет, кого ждать, а по смене передаст, кому они причитаются.

— И сравняем вес — один боец останется здесь у телефона.

— Гандикап? пусть так.

— Правила свободные, — главарь загибал пальцы, — не идти в лобовую, носом в борт не таранить — вот и все. Починка за свой счет.

— Будь по-твоему. Старт дает тот, кого оставишь.

— Ну, готовься, малыш.

— Я тебя прощаю, потому что у нас пари. А то бы ты лежа поехал в «Мэль-Маргерит» с капельницей в носу. Это на будущее, учти. Может, живы будем — еще встретимся.

Главарь и Клейн вместе отошли к застекленному павильону, где старший из заправщиков выстукивал на калькуляторе свои приходы-расходы, вкратце объяснили ему ситуацию и выложили банкноты на прилавок перед окошком; старший, нисколько не удивляясь, кивнул и убрал деньги в небольшой сейф, а себе для памяти записал номера и марки машин состязателей.

Аник, отследив ситуацию, молча освободил место, обошел машину и пересел на заднее сиденье.

— Место смертника, — буднично пояснил он встревоженной Марсель и обратился к вернувшемуся Клейну: — Надрался?

Клейн бухнулся в водительское кресло и окинул взглядом свой экипаж.

— Что, заработаем на обед?

— Клейн, — Марсель опасалась не гонок, а подлости экипажа «феррари», — мне хотелось ехать с ветерком, но не с этими… бойцами. По-моему, это рискованное занятие.

— Риск есть, но не для нас, — ответил Клейн, производя какие-то манипуляции с пультом. — А мальчишки — сами сделали выбор. Разобьются — что ж, могли б и не приставать. Я не люблю, когда со мной так говорят. Теперь шутки в сторону; надо им показать, что малыши бывают разные. Вы мышку поставьте понадежней, чтоб не свалилась.

Слушая его, Марсель неотрывно смотрела — кто из «бойцов» выйдет? нет, не ОН. Тот парень остался в машине.

— Марсель, вам нечего бояться, — с той же беззаботностью, что и Клейн, сказал Аник. — Не забывайте, что у нас есть заряд, с ним можно и жизнью рискнуть. Потом мы опять восстанем из праха. И вообще — относитесь к этому легко.

— А я и не боюсь ничуть.

— Марсель, если вам кажется, что вас втянули в чужой спор, или вам не нравится… — начал было Клейн.

— Нет, я поеду с вами, — Марсель заупрямилась, словно ее бес толкал принять участие в опасном деле. — Но вы мне должны обещать, что не убьете их намеренно…

— Я похож на убийцу? — вытаращился Клейн.

— Ну не я же! — Аник ликовал. — Кто угодно скажет, что ты — воплощенное насилие!

— …и не устроите им аварию, — твердо закончила Марсель. — Я так хочу. Они же не как мы. Если они умрут, покалечатся, то это — все! у них родные, девушки… я знаю одного из них, — вырвалось вдруг у нее.

— Вот как!.. — Клейн задумчиво пожевал губами. — Кто же это?

— Тьен.

За время между тем, когда профессор и Людвик Фальта, отец Марсель, побывали на кладбище, и тем, как Марсель воскресла, Клейн и Аник навели о ней и ее знакомых необходимые справки, но человека с таким именем не находили. Но это ничего не значило. Мы можем не замечать тех людей, в жизнь которых вошли и остались навечно…

— Это кличка?

— Нет, его зовут Этьен, Этьен Шильдер. Мой одноклассник.

— Он вам… нравился?

— Да! — ответила Марсель с вызовом, и было видно, что выскажи Клейн еще хоть малейшее сомнение, она сию секунду объявит, что была близка с Тьеном, и что Тьен — сокровище ее души.

— Ладно, — поцокал языком Клейн. — Сейчас разберемся.

Он открыл дверь и гаркнул «бойцам», все еще совещавшимся у машины:

— Эй! малолетки! рация на танке есть?

— Есть! — крикнули оттуда.

— Включай на дорожную волну, девятый канал.

— Ну, что? — заговорило радио.

— Кто из вас Этьен Шильдер, пусть возьмет микрофон.

Эфир примолк, пошептался и процедил:

— Слушаю тебя.

— Ты Этьен Шильдер?

— Что надо?

— Вон из машины.

— Че-го?..

— Вон, кому говорят. Или ты выйдешь, или я тебя выдерну, и на дружков не надейся. Выйдешь и дашь нам старт. Понял? или повторить?

— Что ты прилип ко мне?

— Считаю до трех и навожу на вас полицию. Раз. Два…

— Вот паскудина, — замешалось в эфире многоголосье, микрофон пошел из рук в руки. — Слушай, на «Коне» это игра не по-мужски. Знаешь, ты кто? — ты дешевка. Говночист на говновозе.

— Два с половиной… — протяжно отсчитывал Клейн. — Играем, как я сказал, или не играем. Сейчас скажу «три».

Фигуры у «феррари» сменились — один сел, другой вышел.

— Доволен?

— Вот теперь порядок… Это он? — спросил Клейн, отключая рацию.

Марсель прищурилась, всмотрелась.

— Он.

— За остальных я вам отвечаю, но если они сами захотят шею свернуть — не обессудьте.

— Они просто придурки, но я не хочу их смерти, — Марсель пожала плечами. — Мне их жалко.

— Когда-то я был таким придурком, — сказал Аник. — Это не от глупости, Марсель. Это от молодости. Я опомнился уже после смерти и решил, что настало время все осмыслить. И я сделал неожиданное открытие — узнал, что меня вело. А знаете что? утверждение своего Я. Оно далеко заводит, если не замечать других Я. В конце остается одно свое Я, но вы оглядываетесь и видите, что стоите на фоне стены из мешков с песком, и на вас смотрят шесть винтовок. Это — как вам сказать? — эволюция отдельного Я без учета всех прочих. Большое будущее для таких ребят.

— Аник, достань каски.

— У нас две.

— Мне не нужна.

Марсель пришлось снять берет; пробуя, как сидит на голове шлем, она то и дело посматривала на Тьена, который шел к полосатому ограждению трассы. Именно сейчас, а не глядя в газетный заголовок, она поняла, что прошло три года, долгих три года. Поняла, потому что Тьен изменился. Чудноватый, нелюдимый, осторожный паренек стал уверенным в движениях, раскованным парнем, от прежнего остались лишь глубокие, немного насмешливые глаза под прямыми бровями. Раньше он не водился с «бойцами» Киркэнка — что его к ним потянуло?., а, да ведь он уже кончил школу, попал в новую компанию…

«Конь» задним ходом выкатился вслед за «феррари» на шоссе, где малый в кожанке и клепаных брюках уже помахивал носовым платком; он смотрел на «Коня» с хмурым недоумением, но золотистые стекла машины были непроницаемы.

— Подтяните ремни, — скомандовал Клейн.

У «Коня» зашипело, поднялось и застыло в готовности незаметное прежде антикрыло; на фары надвинулись металлические щитки, бампер далеко выдвинулся вперед и взгорбился дополнительным обтекателем; «Конь», заострившийся, как лезвие топора, вздохнул и осел немного, прижался к шоссе перед броском.

— Ну, вещь! — не сдержал восторга штурман «феррари». — Прямо тачка Джеймса Бонда. Нам бы такую, а?

— На старт! — Тьен поднял платок.

Машины гулко зарычали.

— Внимание…

Моторы перешли на рев.

— Ма-арш!

Машины рванулись, как из катапульты.

Дистанция — двести километров, превосходная шестиполосная магистраль, государственное шоссе № 7.

* * *

В то самое время, когда началась гонка, Людвик Фальта закончил семинар; близилось время обеда, то есть имелись свободные полчаса, за которые он намеревался просмотреть лекционный материал и, возможно, ознакомиться с кроками новой экспериментальной установки, лежавшими без внимания со вчерашнего дня. Набросок схемы передал ему Пауль, которому Людвик выделил целый раздел Темы — каверзный и скользкий, а потому особо заманчивый для рвущегося к славе ассистента. Было бы просто невежливо задерживаться с ответом дольше, но накануне Людвику нездоровилось — видимо, погода играла, — и одна мысль, что придется напрячься над несколько сумбурными, хотя и не без печати таланта чертежами Пауля, была досадна и мучительна, как зубная боль. Пауль уже ушел, а Людвик хотел иметь его под рукой, чтобы тут же, на месте, вдвоем разобрать замысел по косточкам и решить, стоит ли начинать сборку или заранее внести изменения в схему.

Как и Герц Вааль, Людвик Фальта возглавлял лабораторию. Он вел Тему — именно Тему с большой буквы, Тему, сулящую успех, почет, стойкое признание в ученом мире и, наконец, — Имя, тоже с большой буквы. Профессор, лауреат — или даже академик, — согласитесь, это звучит. Он нашел Тему или, вернее, отвоевал ее у тех, кто робко кружил вокруг, но не мог добиться для нее лаборатории. И тут явился Людвик — закаленный в боях за вакантные места, твердо усвоивший законы ученого мира, вооруженный принципами борьбы за гранты и ассигнования, а также опытом организации научного коллектива. Он знал, как надо действовать, он действовал решительно и, выражаясь по-военному, взял Тему «на шпагу».

Он быстро и естественно вписался в созвездие светил университета. Ровный характер позволял Людвику поддерживать с коллегами деловые отношения в том объеме, в каком они больше всего способствовали успеху работы; даже не слишком приятные ему люди могли рассчитывать на долгие и откровенные — в пределах обоюдно важных проблем — беседы, прогулки и общение с Людвиком в разного рода собраниях лиц своего круга, будь то вечеринки, пикники в ландерских лесах или отдых в шале на склонах Коронных гор. Людвик ценил умных соперников и противников, извлекая удовольствие из тактичной пикировки с ними и пользу — из прений, хотя бы и с бокалом в руке или у лыжного подъемника. Только на дураков и сумасбродов у него была душевная аллергия, а в обществе тупиц он сразу искал табличку «ВЫХОД».

Пауль, ассистент Людвика, относился к числу его неприятелей. Что же, тем полезней общение с ним. Враждебно настроенный человек не способен сделать ничего якобы в угоду вам, не оставив грубых следов зловредного умысла; напротив, если он действительно умен, то постарается применить лучшую защиту — нападение, а если полем битвы служит наука, то ему придется показать самые выгодные стороны своего интеллекта, чтобы противостоять вам, поскольку на одних интригах далеко не уедешь. Не всегда это честный бой, но на то и существует разведка, чтобы предвидеть удар исподтишка, выделить из всех свойств недруга его достоинства и сделать его успех своим. Если же слабость противника очевидна, вы вовремя наносите удар — пусть даже стилетом в спину — и убираете помеху с пути. Так в свое время убрали ассистента Фальта, так же и доктор Фальта готов был убрать любого, кто помешает Теме, его Теме, то есть ему самому, поскольку Людвик в известной степени отождествлял себя с Темой. Такова была его личная, выстраданная, а не умозрительная философия.

Но Пауль — другое дело. Хотя он и не дорос до уровня, откуда мог бы угрожать священному двуединству Людвика и Темы, но был уже обречен.

Мягко говоря, Людвик ненавидел Пауля. Ненавидел тихо, ровно, выжидающе. Людвик умел разумно устанавливать пределы ненависти и делать ее отсроченной, откладывать на будущее. Ненависть, отложенная на потом, — это месть. Расправа была далека, обозримые два-три года Людвик предполагал посвятить общим усилиям над Темой, и одновременно он по всем правилам искусства саперной войны закладывал под Пауля мощный фугас. Не исключено, что Пауль подорвется раньше, но Людвик не имел привычки полагаться на случай. Все будет так, как он рассчитал.

Причина ненависти была проста — Пауль увел у Людвика женщину. Увел без намерения навредить Людвику, из легкомысленного пренебрежения к неведомой ему личной жизни деликатного и внешне необидчивого шефа. На одном из вечеров, где допускалось присутствие младших по званию, Пауль увидел Флер, пригласил ее потанцевать, потом не связанная никакими клятвами Флер пошла навстречу желаниям Пауля. Сомнительно даже, что она сказала Паулю о своих отношениях с Людвиком, — может быть, позднее он узнал это из третьих уст, но дело зашло слишком далеко. В обществе Людвик никогда и ничем не подчеркивал своих привязанностей, а те немногие, кто мог бы намекнуть Паулю, что эта блестящая шатенка и есть женщина его шефа, скромно промолчали из чисто человеческого желания сделать Людвику гадость. В конце концов — решил, должно быть, Пауль, когда все прояснилось, — он молод, красив, сексуален, а Людвик то же самое, лишь с добавлением «не очень». Пауль счел, что эта женщина только выиграет на его фоне, а он составит ей чудесную пару; Людвику же с его положением и состоянием нетрудно будет подыскать себе что-нибудь иное. Каминные часы в стиле «рококо» не смотрятся рядом с конторским дыроколом. Тут Пауль просчитался.

Людвик был больно уязвлен изменой Флер. Он трудно сходился с женщинами.

Но он нуждался в Пауле. И поэтому сейчас серьезно и вдумчиво склонился над чертежами установки, делая иногда пометки красным «капилляром». Не все выходило гладко, однако весьма, весьма оригинальный подход к проблеме.

Он почти талантлив, этот Пауль, он подает надежды. Людвику было приятно, что надеждам Пауля не суждено сбыться — в отличие от его, Людвика, надежд.

Загорелась лампочка селектора.

— Доктор Фальта, с вами хочет встретиться офицер из полиции.

— Из полиции?

— Да. Вы можете принять его?

— М-м… да. Разумеется.

«Из полиции?!»

Глава 7

Людвик убрал документы. Необычный визит! не считая юношеских шалостей с печальными последствиями в виде штрафов, двух угонов принадлежащих ему машин — одну так и не нашли — он не имел контактов с полицией. Полиция — это всегда какая-то неприятность. Вот и теперь у Людвика на душе стало кисло. Что произошло?..

Вошел какой-то жилистый, сухой мужчина в штатском; скорее молодой, чем средних лет, и начисто лишенный каких бы то ни было особых примет — нарочно, что ли, их набирают в полицию, таких незаметных? он был похож на клерка, на рабочего, на любого из горожан, которых тысячи на улицах, но никак не на полицейского.

Вошедший предъявил удостоверение.

— Добрый день. Инспектор Рихард Мондор, окружная полиция.

— Добрый день. Доктор Людвик Фальта. Присаживайтесь, инспектор. Чем могу быть полезен?

Инспектор был скучен и обычен, как почтовый ящик; он исполнял обязанности, и на его лице было написано, как мало творческого поиска в повседневной работе блюстителей порядка.

— Доктор, вы не читали утренние газеты?

— Нет. Не имею обыкновения. — Людвику не нравилась полицейская манера вести разговор. — Предпочитаю вечерние, а еще больше — телевизор.

— Прошлой ночью совершено преступление против вашей собственности. Умышленная порча, — без выражения, будто отстригая фразы, сказал инспектор. — Этим делом поручено заниматься мне. Я произвожу предварительное следствие.

— Все, что есть моего в Дьенне, сегодня утром было цело, — беспокойство Людвика усилилось.

— Не все, доктор. Около десяти лет назад — а точнее, девять лет и семь месяцев — вы приобрели участок для захоронения на кладбище Новых Самаритян.

— Там похоронена моя дочь.

— Верно. Именно могила и подверглась порче.

— Что случилось?! — хладнокровие изменило Людвику.

— Я полагаю, что лица, пока не установленные следствием, облили могилу горючей жидкостью и подожгли. Характер жидкости выясняется.

Людвик встал, упершись в стол сжатыми кулаками.

— Это мерзко…

— Сочувствую вам, — все так же без выражения сказал инспектор. — Однако должен заметить, что персонал кладбища с точностью установил отсутствие других повреждений могилы, кроме следов пламени. Земля не вскопана, памятник и… — инспектор сверился с документом, — и обрамление целы.

От бессильного негодования Людвик прошелся по кабинету. Кому могло прийти такое в голову? кто это сделал — хулиганы? сатанинская секта? вроде бы писали, что сатанисты справляют шабаши на кладбищах…

— Другие могилы тоже пострадали?

— Это прозвучит странно, но — нет. Ни одна другая. Поэтому я хотел спросить вас, не получали ли вы в последнее время угроз о возможном надругательстве над могилой вашей дочери?

— Нет… — Людвик сузил глаза.

Герц Вааль. И это дикое, нелепое предложение…

— Ни устно, ни письменно?

Людвик помедлил с ответом:

— Нет, уверяю вас.

— У вас есть недоброжелатели, способные на такой поступок? — продолжал инспектор; они там, в полиции, наизусть вызубривают вопросник на все случаи жизни.

— Кажется, нет. У меня нет врагов.

— Порой нам только кажется, что у нас нет врагов. — Инспектор оставался строг и скучен, но в его голосе Людвику послышалась усмешка. — Вы в любой момент можете сообщить о своих подозрениях в полицию… вот мой номер телефона. — Он положил на стол визитку.

Людвик вспоминал разговор с Ваалем. Есть какая-то связь или нет?..

— Вероятно, это варварская выходка — без определенной цели.

— Я подозреваю, доктор, что ваша собственность стала объектом целенаправленного действия.

— Почему?

— По совокупности результатов следствия.

— И что вам известно?

— Немногое… Я изложу вам по порядку.

Людвик сел, готовый слушать.

— После полуночи ночной сторож кладбища Новых Самаритян сообщил в полицию, что на него напал вооруженный грабитель. Выглядело это так: около полуночи к нему в служебное помещение обманом проник некто, мужчина в форме электрика и, угрожая оружием, отключил сигнализацию, телефон и выключил лампу, освещавшую главную аллею кладбища. Сторож стоял лицом к стене и спустя несколько минут услышал доносящийся со стороны кладбища странный звук, по его словам — что-то наподобие собачьего воя; звук длился минуты три, затем внезапно стих; налетчик же, который объявил, что пришел грабить, вскоре скрылся, пробыв в служебном помещении меньше четверти часа и — обратите внимание — ничего не взяв. Осматривая место происшествия, мы обнаружили, что запасной вход на кладбище — это железная дверь — только закрыт, но не заперт, а замок с перекушенной дужкой просто скрепляет ушки запора. Тогда же нам сообщили из районной бригады электросети, что у них неисправность — испорчено реле, включающее свет в переулке, куда выходит та железная дверь, — и сам замок… ящика, где стоит это оборудование, сломан. То есть ночью переулок не освещался.

— Я не понимаю вас… — Людвик был в замешательстве — реле, замки, электрики, путаница какая-то…

— Я понимаю не больше, чем вы, доктор. Затем мы нашли следы двух человек разного роста, обутых в горные ботинки — знаете, с такими рубчатыми подошвами, — и след гибкого предмета, троса или, скорее, шланга, ведущие от запасного входа к могиле вашей дочери. Криминалист ориентировочно оценил по размерам следов рост этих двоих: высокий — ростом от ста восьмидесяти до ста девяноста сантиметров, низкий — от ста пятидесяти до ста шестидесяти…

Внезапно Людвика как по затылку стукнуло — да это же Герц со своим шофером! Воистину, чтобы прозреть, надо вначале быть слепым!.. В университете разница в росте профессора Вааля и его коренастого шофера была притчей во языцех, но вне стен славной alma mater[2] такие анекдоты не распространялись. Мондор об этом не знал и знать не мог.

— …окончательное заключение я получу сегодня. В переулке, к сожалению, никаких следов не осталось, но кое-что удалось узнать благодаря свидетелю. Некая пожилая дама, живущая напротив запасного входа, не спала ночью — У нее бронхиальная астма — и дышала воздухом, открыв форточку. Так вот, она видела, как к двери подъехал автомобиль с потушенными фарами, по ее описанию — с кузовом типа «универсал», точнее определить не удалось. Из машины вышли двое, мужчины, разного роста. Темнота помешала свидетельнице проследить, что они делали, да и приступ астмы, согласитесь, не располагает к наблюдениям; ей захотелось прилечь, и она легла, но лежа еще видела со стороны кладбища как бы сполохи огня и слышала за окном невнятный шум — она сравнила его с гудением трансформатора. Она думала, что идет ремонт, — это обычное дело, на кладбище работают в отсутствие посетителей, иногда и в очень позднее время… Все эти обстоятельства наводят на мысль, что здесь имела место спланированная акция. Во всяком случае суд вправе принять четыре иска: о нападении — от сторожа, о порче имущества и причинении морального ущерба в виде осквернения могилы — от вас, доктор, иск от магистрата о проникновении со взломом на подведомственную ему и охраняемую территорию, а также от службы электросети о порче имущества.

Этот Рихард Мондор, похоже, испытывал профессиональное удовольствие от собственной осведомленности и даже оттого, что коллеги из криминальной полиции, едва поняв, что у этого дела нет ни дна, ни покрышки, свалили его на окружную полицию и умыли руки, словно Пилат. Инспектор не тараторил, но сыпал информацией с привычной быстротой, так что получалось и понятно, и без задержки. Однако Людвику потребовалось время, чтобы разложить услышанное по полочкам.

— Выходит, преступников интересовала именно эта могила.

— Да, доктор, впечатление именно таково. Стоит еще добавить, что рядом с могилой остались следы от треножника…

— Треножника?

— Вернее, штатива на трех опорах — такие штативы применяются как подставка для теодолита, например… или кинокамеры большого веса. Возможно, экспертиза уточнит, сколько весил груз на штативе.

— Груз — на штативе? Вы говорили о поджоге…

Инспектор, исчерпав запас фактов, сделался задумчив, даже печален.

— На треноге мог быть установлен ствол огнемета, но я — случись мне решиться на такое — взял бы канистру бензина и действовал в одиночку.

— Да… все так сложно — угроза оружием, автомобиль, шланг… и самое меньшее три участника!

— Поэтому я и пришел, чтобы вы помогли мне разобраться. Пока я не могу составить достаточно связной версии, чтобы объяснить случившееся. Факты говорят о том, что три человека, хорошо подготовившись, проникли на кладбище специально, чтобы оказаться у могилы вашей дочери, протянули к могиле нечто вроде шланга, поставили штатив — явно, что не просто так поставили — и ЧТО-ТО сделали. То, что они делали, сопровождалось звуком — но не шумом пламени, хотя я не исключаю применение нагнетателя типа форсунки — и неравномерным свечением, хотя и это с натяжкой можно объяснить отражением света от ветвей, которые раскачивает ветер. Затем эти трое быстро и почти одновременно скрылись…

— Может, что-то спугнуло их?

— Возможно… но меня смущает одна деталь. — Инспектор поджал губы. — Сторож утверждает, что налетчик скрылся, услышав сигнал.

— Какой сигнал?

— Писк, нечто вроде зуммера. И звук этот раздался не снаружи, а прямо в служебном помещении. Чуть ли не из кармана налетчика.

Некоторое время оба — доктор и полицейский — молчали. Людвик понял, что этот неприметный дотошный инспектор ему симпатичен — не за проницательность, а за последовательность.

— Надеюсь, — осторожным тоном спросил Людвик, — этих подробностей нет в газете?

— Нет, — наконец-то на лице инспектора появилось подобие улыбки. — Поверьте, что газетные репортеры не относятся к числу наших любимцев, и мы давно научились сбивать их с толку. Но они пронырливые ребята и могут неделю-другую портить вам настроение… однако, я хотел бы вернуться к делу. Факты вам теперь известны, мои предположения о том, как могли развиваться события, тоже. Неизвестно главное — мотивы преступления. Какова цель?

— Не уверен, что смогу вам помочь, инспектор.

— Я тоже в этом не уверен. Для злой шутки или хулиганства действия преступников слишком сложны и четко скоординированы. Нельзя исключить обряд какой-нибудь секты… Подумайте, вспомните — не связано ли с могилой вашей дочери что-то примечательное, запоминающееся, особенное? Может быть, при ее жизни вы замечали, что она сблизилась с необычной религиозной общиной, — сатанистами, скажем?., не увлекалась ли она ведьмовством? Эти сектанты мстительны, а обряды у них такие, что нормальный человек на трезвую голову и нарочно не придумает.

— Погодите… — Людвик задумался.

Но задумался он не о сатанистах и не о ведьмах. Он все понял. Герц Вааль. Мужчина высокого роста…

Как он сказал тогда?.. «Я ученый, и если я занимаюсь тем, на что другим не хватает смелости, это не дает вам права считать меня шарлатаном или сумасшедшим…» Да, примерно так это звучало.

Почти два месяца назад. В годовщину ее смерти.

В груди Людвика что-то болезненно сжалось; с почти невыносимой острой горечью вспомнилось то оглушительное чувство пустоты и одиночества, которое он испытал в госпитале, когда услышал вежливое и негромкое: «Она мертва». Это невозможно отторгнуть и забыть, это навсегда останется с тобой, сколько бы ты не прожил. Он замкнул это внутри… и единственный раз раскрыл душу! и кому?!. «И после того, как мы пили вместе, поминая своих мертвых, после всего, что я выложил ему, будучи в здравом уме, — ему, умалишенному!..»

Итак, предположим, что это сделал он. Старик действительно сошел с ума, хотя внешне — по-прежнему, профессор с заслугами перед наукой. Незаметно подкралось безумие, втерлось в логический строй его мыслей, и он всерьез вообразил, что может воскрешать мертвых. И с великими это случается, никто не застрахован. Безумцу найти сподвижников — легче легкого; при его-то интеллекте, даже поврежденном, подчинить себе двух человек, слабых волей и горячих умом — такие найдутся; даже если понадобится совершить «самоубийство вслед» по-самурайски, кумир по-обещает им блаженство в раю Будды. Все продумали, составили план операции, нашли оружие… и налет на сторожа понятен, его непременно привлек бы вой на кладбище. Что они там творили? что за шланг туда тянули? и уж наверняка полагали, что сотворят неслыханное чудо.

Обидно, больно — да. Жаль перепуганного насмерть сторожа. Жаль и профессора, оказавшегося во власти собственного бреда. Если не быть пристрастным, не так уж много зла он содеял. Недостойно здравого человека бросать обвинения умственно больному. Ясно, что за этим последует, — четыре иска, суд, психиатрическая экспертиза, опека над имуществом Вааля, Вааль в специальном санатории до конца его дней. Корректная, в стиле бесконтактного карате, схватка за лабораторию Вааля. Он, Людвик, без сомнения получит возмещение по иску.

Но утешит ли его возмещение?

Сейчас Людвик ощущал уже не гнев, а заинтересованность.

Пока Вааль — фигура. Людвик немного знал его сотрудников, среди них были исключительно перспективные юнцы. Некоторые работали по направлениям, в чем-то близким его Теме.

Пока лаборатория Вааля — монолит. Никто не знает, что в толще монолита растет, ветвится роковая трещина, поднимаясь из ядра, из мозга шефа. Возможны три исхода: или лаборатория растает медленно, по мере деградации мыслящего центра, и тогда кто-то из самых перспективных займет командный пост. Или она рухнет сразу, как только обвинение будет доказано. Или…

«Обвинение может быть и не доказано, — рассуждал Людвик. — Что имеет полиция? следы горных ботинок, невнятное описание автомобиля и внешность налетчика. Положим, они найдут этого героя. Но это маловероятно. Дилетанты всегда предусмотрительны. Резиновые перчатки, грим или плотно прилегающая маска — и вот уже нет отпечатков пальцев, а внешность недостоверна. Оружие? это могла быть игрушка, макет; налетчик не стрелял, и идентифицировать оружие по пуле они не могут. Может статься, что вообще не окажется надежных доказательств. Если я скажу, что подозреваю Вааля, и сообщу о том разговоре, меня могут поднять на смех… но только не этот инспектор. Он сразу ухватится за версию о сумасшедшем профессоре и начнет копать… и, пожалуй, докопается».

А надо ли делать полиции такой подарок?

Если первый исход — смена власти в лаборатории Вааля, второй — быстрый развал лаборатории, то третий…

Разве безумие Вааля — не коммерческая тайна? и разве нельзя воспользоваться этим, чтобы опередить всех? развернуть Тему, привлечь средства, деньги будут. Вот третий исход — заблаговременно перекупить по завышенной цене отборных матросов с корабля Вааля, пока в днище не открылась течь. Это реально.

«Пауль, — подумал Людвик, — Пауль, ты погиб. Твой контракт истекает, готовься. Когда Вааль сойдет с корабля — и с ума, — в Дьенне будет избыток горящих желанием работать, но недостаточно себя зарекомендовавших. А вакансий не будет. Темы Вааля не удержатся на плаву, когда выяснится, что их направлял маразматик; тонущий корабль добьют, и я тоже поучаствую в этом. Вот и все. К этому времени твоя репутация подающего надежды немного испортится — тоже моими силами. Положение на рынке умов ты знаешь, мальчик мой. Можешь идти преподавать в коллеж. Можешь убираться к чертовой матери, сынок. Флер тебя оставит, уйдет. Ей нужен преуспевающий ученый, а ты им не станешь — во всяком случае в Дьенне. Я только проверю СВОЮ версию — на самом ли деле Вааль свихнулся, — и если я угадал, то примусь за тебя».

— …когда я летом навещал могилу, — помедлив, продолжил Людвик, — то заметил, что незнакомый мне человек положил к ней цветы. Я спросил, почему он так делает? Он ответил, что ходит по кладбищам и украшает могилы безвременно умерших детей. Тогда я посчитал это… м-м-м… пусть чудачеством, но чудачеством добрым, идущим от сердца, возможно от какой-то своей тяжелой скорби. А выслушав вас, я, знаете ли, заподозрил в нем извращенца, но не могу отделаться от мысли, что зря так думаю о нем.

— Может быть, и не зря, доктор. Посмотрите — это не его лицо? — Инспектор протянул Людвику портрет-фоторобот. Узкое, длинное тонкогубое лицо… глаза явно не идут; к этому лицу, здесь сторож что-то насочинял.

— Нет… ничего общего. Это портрет налетчика?

— Да, таким его запомнил сторож.

— В ваших архивах его, как я понимаю, нет?..

— Увы. Компьютер дал отрицательный ответ… Однако по почерку он не новичок в своем ремесле. Но его оружие-такое у нас давно не регистрируется.

— ?..

— Маузер К-96.

— Это длинный пистолет с деревянной кобурой?

— Да, длинный — тридцать сантиметров. И по теперешним временам не самой обычной формы, с магазином не в рукоятке, а впереди спусковой скобы… Вообще-то, неспециалисту его легко спутать с испанской «астрой», но та заметно длиннее. Некоторые еще имеют старые маузеры по лицензии и в коллекциях; мы проверили часть владельцев — их оружие на месте…

— Возможно, я вторгнусь в пределы вашей компетенции, инспектор, если предположу, что оружием могли пользоваться временно… взять взаймы… украсть, наконец.

— Пока мы не проверим всех владельцев, об этом можно только гадать. Скажу вам прямо — это темный, слабый след, но интересный — редкое оружие приметно. До войны маузеры встречались часто, потом их быстро вытеснили новые пистолеты.

— Какое мне дело до всего этого?..

— Извините, доктор, рабочая привычка — не оставлять в тени никаких деталей. А сейчас, если вы не слишком заняты, давайте припомним внешность того завсегдатая кладбищ…

В «дипломате» инспектор принес плоскую коробочку — нечто многоцелевое из следственной техники; среди прочего электронная шкатулка умела составлять фоторобот, и Людвик без колебаний набрал из причесок, лбов, бровей, глаз, носов, губ и подбородков комбинацию на экране, очень похожую на Пауля, только постарше.

Инспектор Мондор умолчал об одном, что не лезло ни в какую версию. Ведущие от могилы к двери следы низкорослого преступника были глубже его же следов, ведущих от двери к могиле. Преступник что-то унес с кладбища — но ЧТО?.. Служащие кладбища уверяли, что могила целехонька, только земля на ней спеклась от огня. Инспектор решил не торопиться с выводами. Никаких прямых и бесспорных свидетельств того, что останки Марцеллы Фальта похищены, нет. Если у доктора Фальта потребуют выкуп за останки дочери, тот непременно сообщит в полицию. А пока будет достаточно получить согласие доктора Фальта на зондирование могилы — на всякий случай, убедиться, что гроб и останки на месте. С одной стороны, вряд ли можно аккуратнейше разрыть и зарыть могилу за пятнадцать минут. С другой стороны, после 20.00 — времени обхода — сторож не выходил на кладбище, и если те же двое молодчиков перелезли через ограду в другом месте и все оставшееся до налета время махали лопатами, выкладывая землю, скажем, на расстеленное вокруг могилы брезентовое полотнище или пластиковую пленку, он мог этого и не заметить, благо могила освещена плохо. Шланг же и установка на треноге могли понадобиться им для уплотнения сваленной назад земли — вибрацией или каким-то другим научным способом. Положим, они хотели создать видимость, что могила не тронута. Да, эта версия сложновата, подтверждаются обычно простейшие версии — но чем черт не шутит, пока Бог спит… Лучше исключить факт похищения останков, чем потом оказаться в дураках.

В двух словах, не вдаваясь в детали, он изложил Людвику свои сомнения.

— Но ведь вы сказали, что могила цела, — удивился Людвик. — И вы сами видели…

— Видел. Но я отучил себя от мысли, что первое впечатление — всегда верное. Даже самые надежные свидетельства и документы иногда подтверждают то, чего не было и нет. Мнение персонала кладбища — предварительное, оно было мне заявлено устно и пока не запротоколировано… ведь если могила была вскрыта, то это случилось задолго до полуночи, когда сторож имел возможность предотвратить преступление — и если так, администрация Новых Самаритян тоже может быть привлечена к ответственности за случившееся или, по меньшей мере, пострадает репутация кладбища, а это уже немало. На первый взгляд состояние могилы хорошее и, естественно, персонал поспешил заявить, что все в порядке, а значит, газетчики не станут склонять их на все лады. Они гораздо больше хотят выглядеть жертвой вооруженных преступников, чем жертвой собственной халатности. Вы понимаете?

— Да… вы правы, инспектор. Я, конечно, надеюсь, что тело моей дочери… Как скоро будет готов результат этого… зондирования?

— Я почти уверен, доктор, что гроб не поврежден, и тело находится в гробу. Но процедура настолько проста и быстро выполнима, что отказаться — значит самому обречь себя на довольно тягостные и долгие раздумья. Завтра я приглашу криминалистов, они возьмут пробу — вечером, после закрытия кладбища, — в понедельник мы получим из Института судебной медицины данные экспресс-анализа, чуть позже — полный анализ.

— Объясните, что представляет собой зондирование.

— Если вам угодно — пожалуйста. Применяется гибкий бур, потом…

— Достаточно…

Поколебавшись, Людвик дал согласие на официальном бланке и скрепил его своей подписью.

* * *

Если опустить чисто технические подробности, прослушивание разговора доктора Фальта с инспектором Мондором обошлось Герцу Ваалю в 3500 талеров — цена вполне приемлемая, поскольку корпус, где находился кабинет Людвика, относился к охраняемым и был оборудован системами противослежения, а также потому, что по анонимному заказу Герца работал настоящий профессионал из солидной, хотя и не слишком известной фирмы, специализирующейся на такого рода услугах. Еще семьсот ушло на то, чтобы узнать, кто именно займется делом о происшествии на кладбище Новых Самаритян и проследить, когда и где следователь встретится с доктором Фальта.

«Экая заноза», — подумал Герц об инспекторе Мондоре, выслушав запись.

Глава 8

Сразу после рывка стрелка спидометра «Коня» качнулась до отметки 210, но Клейн, памятуя о просьбе Марсель, избрал выжидательную тактику. Черный «феррари» пробовал оторваться — не тут-то было; едва расстояние между машинами становилось больше двухсот метров, «Конь» прибавлял обороты и вновь появлялся в зеркале заднего обзора «феррари». На более-менее пустынных участках трассы «бойцы» пытались идти на сближение, чтобы толкнуть «Коня» в бок — «Конь» притормаживал и уклонялся от ударов.

— Дети начинают нервничать, — комментировал Аник. — Война моторов им не по нутру, хотят зубки показать.

— Война будет потом, — с добродушной усмешкой многообещающе заметил Клейн. — Это чепуха, не гонки.

Спидометр, однако, редко показывал меньше 180 километров в час, и Клейн вел «Коня» вовсе не играючи. Легкость в его голосе не могла обмануть Марсель — слишком цепким и серьезным был сейчас его взгляд, прикованный к трассе.

Первые минуты гонки она всем телом крепко вжималась в кресло, будто ее усилие воли и напряжение мышц сдерживали «Коня» от неловкого маневра или рокового поворота, но плавный ход машины успокоил ее, и мысли Марсель повернули вспять, к разговору до старта.

Аник, конечно, бравировал своим отношением к смерти — знал, что Клейн не подведет, — но обмолвка его, случайная или намеренная, заинтриговала Марсель, так же как и фраза Клейна, мелькнувшая раньше в беседе: «Остаются иногда следы».

Иногда остаются следы — это многое может значить. Или Клейн и Аник умирали НЕ РАЗ, или они трое — трое на «Коне» — не единственные воскресшие… Герц наверняка ставил опыты на мышах и, скорей всего, из его вивария Аник взял мышку. Но раз Аник сказал, что мы опять восстанем из праха после случайной смерти — значит, с ним это уже бывало?

— Марсель, видите — Гольдарт? — спросил Аник.

Гольдарт остался слева, скоростная магистраль обходила его. Городок как городок, старинный и, в отличие от Дьенна, тихий; дьеннские газеты обычно сетовали, что центр округа отстает по культурному развитию, и если в Заречье откроют новый электромеханический завод, то в Гольдарте, как бы для контраста, — коллеж модельеров одежды. Милый городишко, праздники там роскошные, карнавалы… раньше, рассчитывая на будущее, Марсель мечтала иметь дом в Гольдарте. Когда ей будет двадцать один…

«А ведь мне уже двадцать один. По календарю, — мысли Марсель заволокло тяжелым туманом. — В августе был мой день рождения… а что будет в следующем августе?.. Кто меня признает совершеннолетней, если я — никто, если меня нет в живых…»

Как мало надо времени, чтобы опечалиться! Аник говорил, кажется, о том, что знает все легенды Центральной и Юго-Западной провинций и, разумеется, предание о юном рыцаре Мартиэне, наследнике барона дан Келюса, богохульнике и святотатце, который растоптал грамоту Губерта Милосердного, епископа Дьеннского, и умер в корчах, призывая Сатану, а случилось это во-он там, в графском замке дан Гольдартов, который как раз виден отсюда, но Марсель почти не слышала его слов — ей представилась картина куда драматичней, чем взятие живым в ад юного рыцаря Мартиэна.

То было торжественное видение. В доме отца, в просторной гостиной, обставленной по эскизам ма — она, взволнованная, но внимательная и сдержанная, как на экзамене, ма и па, и сухопарый нотариус. Нотариус объявляет: «Копия заверена». Плотная желтоватая бумага просвечивает в его пальцах. «Я, Джакомо Фальта, родившийся… 1880 года в Италии, в городе Багерия на Сицилии, ныне подданный Ее Величества Королевы Маргерит… находясь в здравом уме и твердой памяти, завещаю…» Па слышал этот текст раньше; он видел прадедушку Джакомо и, наверное, вспоминает его сейчас. Нотариус читает негромко и ясно, но Марсель не все понимает — язык законников витиеватый; наконец звучит: «Дано в городе Маэне 18 апреля 1948 года. Свидетели…» «Можно спросить, сьер нотариус?» — она хочет поднять руку, но смущается — ведь не в школе. «Да, сьорэнн, пожалуйста» — «А… моя подпись на чеке будет действительна?» — «Тотчас по наступлении совершеннолетия, сьорэнн».

— Эй, на «Коне»! — вызывает радио «феррари», — Заснули? Хоть показали бы, что умеете.

— Еще увидишь, — пообещал Клейн.

— А еще борта расписали — «Конь Дьявола»! кляча водовозная. Тоска с вами ехать, — стали дразнить с «феррари». — Скоро Раугерг, а вы нам все зад лижете. Что, вкусно?

— Марсель, и вы заскучали? — словно обеспокоился Аник. — Дай им жару, Клейн!

— Я обещал — жару не давать.

«Что-то наша крошка приуныла, — думал Аник, сожалея, что его рассказ о господнем наказании Мартиэна дан Келюса пролетел мимо цели, — Марсель едва кивала, пока я разливался. — Дружка увидела?., да, это причина».

Марсель слышала одну себя, свои мысли. Значит, ее доля не дождалась наследницы. Никто не виноват. Она умерла. Будь она жива… Да, сейчас жива. Но адвокаты чудес не признают. Это все равно, как если бы Мартиэн дан Келюс воплотился и потребовал назад свою баронию. К черту. Пропади эти деньги.

«Лишь бы меня узнали.

Лишь бы меня любили.

Лишь бы я жила».

Она вздохнула, вскинула голову и, глядя виновато, улыбнулась Анику:

— Я задумалась. Извините, Аник.

— О, какие пустяки, Марсель! стоит ли об этом говорить…

— Клейн, — так же приветливо обратилась она к рулевому, — вы можете, не нарушая обещания, показать им, как водят настоящие мужчины? вы же здорово водите.

— Спасибо на добром слове, — Клейн чуть склонил голову. — Но я, знаете, осторожно вожу. Машина — да еще такая чуткая — для меня легковата. Ее же несет по ветру перышком.

— Ты ставь крыло покруче и жми, — подзадоривал Аник.

— Разве только так… — Клейн что-то нажал на пульте; на лобовом стекле слева внизу засветились, заморгали цифры. — Можно попытаться. Скоро прямой участок — если полоса будет свободна, там оторвемся от них.

Обе машины шли где-то по 160 км/ч.

— Внимание, участок Гольдарт — Раугерг, внимание всем на северном направлении. Мы на пятьдесят шестом километре от Дьенна, — Аник по рации вышел на общую волну. — Гольдарт — Раугерг, все, кто едет на север. Просим освободить полосу, крайнюю слева, Гольдарт — Раугерг, пожалуйста, освободите крайнюю слева полосу, идем на высокой скорости, пожалуйста, дайте нам крайнюю слева. Сообщите, есть ли на перегоне бочки на колесах. Заранее всем большое спасибо. Идем по крайней слева, Гольдарт — Раугерг, пожалуйста, уступите дорогу на три минуты. Заранее всех благодарим. Мысленно целую всех сьорэ и сьорэнн за оказанную любезность.

Эфир откликнулся хором:

— Валяйте, ребята! ухожу вправо, счастливый путь. Боишься на свидание опоздать, а? лети, лети, голубок. Я засекаю три минуты, больше ждать не буду… Форвертс! Говорит бензовоз. Иду на Дьенн, прошел сорок восьмой километр, навстречу цистерн не видел. Очень мило с вашей стороны, что предупредили; я, пожалуй, уступлю вам, отважный ездок, в обмен на телефон вашей машины. Мне нравятся отчаянные парни… А как насчет поцеловать старого усатого дальнобойщика?.. Эй, кончайте треп! слушайте, что я скажу: в Нойлихе дорожный инспектор — жаба! караулит на объездной, злой, как с похмелья… Так я жду вашего ответа, ковбой.

— Мой телефон — 731-04-54. Надеюсь на встречу, — сообщил Аник с чарующей хрипотцой, пока Клейн настраивал радар. Тот приподнялся между воздухозаборниками на капоте, и отраженный луч рисовал на дисплее, какова обстановка впереди по трассе. «Феррари» поджидал, когда «Конь» пойдет на обгон.

Дисплей вспыхнул красными словами: «ФОРСАЖ — ГОТОВНОСТЬ».

— Ну смотрите, — бросил Клейн, переводя рацию на девятый канал. — И готовьте уши — рвать буду.

«ТЯГОВЫЕ УСКОРИТЕЛИ — ГОТОВНОСТЬ», — пылал дисплей.

— Давай, давай… — Аник дробно настукивал себе кулаком по колену.

— Погоди. С этой фурой разминемся — вот тогда…

— Все, разъехались!

«ФОРСАЖ».

«Конь» с оглушительным воем ринулся вперед. Марсель вдавило в мякоть кресла; спидометр размахнулся за отметку 300, и рулевой «феррари» не успел бортануть «Коня» — так быстро тот вырвался вперед; «Конь» был впереди уже метров на сорок, когда «бойцы» увидели, как над блоками сигнальных огней откинулись вверх заслонки и показались словно бы два черных дула калибром с кулак.

«ТЯГА».

Из сопел выбросило узкие хвосты пламени; стрелка спидометра уперлась в штифт-ограничитель; вместо нее, сливаясь, замелькали числа на цифровом индикаторе. «Конь» уходил вперед так, будто «феррари» застыл на месте.

— Е-мое… — только и выдавил штурман-«боец».

Главарь поднажал, его спидометр тоже показал больше трехсот, но «Конь» уходил в отрыв все дальше и дальше, извергая из кормы две огненные струи; сизый шлейф вытягивался по трассе.

— Пороховые толкачи, — плюнул второй «боец». — Во сволота!

— Э, на «Коне», — хмуро сказал главарь. — Это нечистая игра.

— А ты не прочел, чья машина? тянет на нечистой силе, — хохотнул тот, кто не вышел на заправке, а следом встрял голос коротышки: — Уговор дороже денег. Ты догоняй, не хнычь.

— У них порох выгорит скоро, — сказал штурман. — Еще наверстаем.

— В полицию на них стукнуть, — посоветовал второй. — Им за ракетную тягу вставят.

Экипаж «феррари» ошибся трижды. Реактивные ускорители «Коня» работали не на твердом, а на жидком топливе; в своде правил движения ракетная тяга не воспрещалась, поскольку никому в голову не пришло, что ею можно оснастить легковой автомобиль; насчет «наверстать» штурман тоже попал пальцем в небо. На первой минуте от включения тяги разрыв достиг двух километров, на второй — уже пяти, а на третьей, когда «Коня» и «феррари» разделяло семь километров, Клейн погасил и закрыл дюзы, чтобы не пришлось выпускать парашютный тормоз на виду у раугергского поста дорожной полиции, но все же Раугерг они облетели быстрей шторма — не все и разобрать смогли, что за бордовый снаряд пронесся под прямоугольной аркой, где висел знак «СКОРОСТЬ НЕ ОГРАНИЧЕНА».

Трасса рукоплескала вслед:

— Алло, вызываю тех, кто просвистел по крайней слева! это что, аварийная посадка «спэйс шаттла»?.. Ставлю дюжину пива завтра вечером в баре «Под башней» — или когда захотите. Ребята, попытайте счастья на «Формуле-1», на вашем керогазе у вас есть шансы. Мысленный поцелуй принимаю и надеюсь на большее.

— Всем, кто помог нам, — спасибо! — объявил Аник. — Экипаж принимает все приглашения!

— Мой телефон — 780-64-12, я живу в Геттесьере; найдешь время — заезжай. Экипажу бордовой ракеты — гип-гип-ур-ра!

— Внимание, внимание! Говорит пост транспортной полиции в Раугерге, сержант Иохансон. Сообщите, находились ли на перегоне Раугерг — Гольдарт бензовозы в течение последних трех минут…

— Да-а, был один — это я, «вольво» номер АТ 22-054, компания «Пентакс-Петролин». Сейчас проезжаю Гольдарт.

— Пост в Гольдарте, проследите за движением бензовозов. Больше никого?.

— Нет, сержант, ни одного не было.

— Учтите, пожалуйста, что водительская солидарность в данном случае неуместна; я не стану возражать против испытаний ракетного двигателя, но если вы — бордовый «лендокс» — проедете с огнем ближе ста метров от бензовоза или заправочной станции, вам не миновать взыскания.

— Пардон, сержант, мы вели себя осторожно, — возразил Аник. — Вся трасса и Господь Бог тому свидетели.

— Я сам тому свидетель и одобряю вашу предусмотрительность. Будьте так же осторожны и впредь. Добрый вам путь.

— Виват сержанту Иохансону! Нет, ведь есть же приличные фараоны, ей-богу! сержант, жму вашу руку. Сержант, целую вас и ваших детишек, пусть они будут похожи на вас!

— Благодарю, сьорэ, я холост. Сьорэнн, с вашего позволения… о Дева! и такой кавалер пропадает в Раугерге!

Гомон в эфире понемногу стих. Клейн мчал форсированного Коня на север, на север; горизонт, до Гольдарта затемненный каймой ландерских лесов, посветлел и раскинулся слегка заснеженной равниной; справа волнами поднимались холмы, впереди угадывались пологие склоны Дир-Лундэйса, последнего подобия гор по пути к северу, за которым — долгие песчаные дюны и бурые, укрытые вуалью первого снега луга полуострова Аннебэк.

Снежный и солнечный простор веял навстречу тишиной, даже рокот мотора притих, и из ушей Марсель выветрилось эхо грома, раздавшегося за спиной сразу после слова «ТЯГА» на экране.

— Что это было — там? — спросила она, показывая назад.

— Сюрприз для нахалов, — ответил Клейн. — Пара слабеньких жэ-эр-дэ. Жидкостные реактивные движки.

Марсель присвистнула.

— Что не запрещено, то разрешено. Даже полиция — вы слышали? — не против.

— Клейн, сколько мы дали на разгоне? пятьсот? — поинтересовался Аник.

— Поменьше. Но около того — четыреста семьдесят примерно.

Аник легонько хлопнул Клейна по плечу:

— Вот скажи после этого, что русский не любит быстрой езды! ты замечательно рванул их за уши.

— Вы русский? — Марсель как первый раз увидела Клейна.

— Наполовину, по отцу. А мать была мари.

— Простите, кто?

— Мари, из Марий Эл на Волге. Не слышали? — улыбнулся Клейн.

— Нет, не приходилось.

— Не беда. Я тоже когда-то не знал, что на свете есть округ Ландер и город Дьенн.

— Вы заметили, Марсель, — вклинился Аник, — как просто и без затей можно найти приятелей в пути? Завтра вечером «Под башней» нас ждет дюжина пива, а…

— Вас будет ждать девушка из Геттесьера…

— Может, и будет, — мечтательно вздохнул Аник. — Негоже рыцарю отвергнуть приглашенье неведомой, но щедрой сердцем девы, что рыцарскую удаль оценила и распахнула настежь двери замка пред тем…

— …кто не дурак проехать мимо, — закончил за него Клейн.

Марсель заглянула в банку к мышке — та ничего, жива была; между тем Аник набрал какой-то номер и утянул трубку к себе назад. Или ему не ответили, или он слушал автоматическую запись — мало ли, рекламу, сводку погоды.

— Клейн, хочешь — я соединю тебя с Хоннавером? — вдруг спросил он.

— Зачем?

— По-моему, есть резон. Сейчас я наберу еще раз домашний телефон сьорэ Ларсен, и ты поймешь зачем. — Он переключил систему на динамики салона.

— Говорит автоответчик, — раздалось после двух длинных гудков. — Если вам надо поговорить со сьорэ Ларсен, свяжитесь с клиникой по телефону 421-20-78, поскольку до субботы она будет находиться там. Если вам надо поговорить со сьорэ Дюбрейль, позвоните в Мюнс по телефону 641-53-16. До свидания. Всего вам наилучшего. Если вы хотите оставить запись, сделайте это после короткого гудка. Господ взломщиков просят не беспокоиться — дом охраняется надежной сторожевой сигнализацией.

— Так… — Клейн взвесил в уме новые обстоятельства. — А набери-ка клинику.

— Кто эта сьорэ Дюбрейль? — спросила Марсель. Что бабушка Стина в клинике — понятно, она акушер, хотя кому-то может показаться странным, что она, перевалив за семьдесят и владея долей наследства, так стойко предана своей профессии; другая на ее месте доживала бы где-нибудь в респектабельном, престижном пансионе, вкушала бы, как говорится, покой или нежила старые кости на Багамских островах.

— Вроде компаньонки. — Клейн пошевелил пальцами на руле. — Подруга — можно так назвать. У них много общего.

— Алло! клиника? добрый день. Извините, что беспокою вас, мадемуазель. Я хотел бы поговорить со сьорэ Ларсен… не может подойти? …да, да, понимаю. Нет, моя жена у вас не рожает. Что передать?.. — Аник зажал трубку ладонью. — Там у них сложные роды; это надолго.

Клейн отрицательно покачал головой — нет, ничего передавать не надо.

— Может быть, мне позвонить позднее?., нет, дело не срочное. Хорошо. Спасибо. До свидания. — Аник положил трубку. — Советуют подождать до завтра.

Анику было жаль, что замысел развалился. Клейн, конечно, относился к идее отвезти Марсель в Хоннавер не то чтобы без энтузиазма, а вообще отрицательно, но Анику казалось надежней оставить Марсель у человека, посвященного в дела шефа. Он знал, что Герц и Стефани Ларсен — в девичестве Стефания Фальта — были любовниками, но их пути разошлись еще до его воплощения.

Герц и Стина не забыли друг друга — шеф получал от нее поздравления к праздникам и по случаю научных побед и наверняка отвечал, но они никогда не встречались. По крайней мере Аник, как телохранитель шефа, не был свидетелем их встреч; профессор далеко не всегда говорил, куда и зачем он едет, — черт знает, где он бывал.

Может, и к лучшему, что авантюра сорвалась… Шеф — не злой человек, но Аник предпочел бы разозлить Клейна, хоть Клейн во гневе и походил на боевую машину, но не профессора.

Лет двадцать тому назад Аник всерьез боялся, что Герц, рассердившись, после очередного цикла распорядится не заряжать его, а оставить в морозильной камере — до той ночи, когда Клейн погрузит заледеневший труп в багажник, отвезет на берег Шеера и сбросит в воду. Даже если найдут до того, как оттаешь, судебным врачам посчастливится увидеть процесс отсроченного развоплощения, только и всего.

Со временем страхи развеялись, но Герца раздражать не следует.

Итак, шеф сказал: «Отвезите, куда она пожелает».

А она захотела в Мунхит, к Долорес.

Логично, в общем-то. Она сильно сблизилась с эмигранткой, жила с ней одним домом и, наверное, меньше чувствовала ту неполноту, от которой так страдают дети в разделенных семьях…

«Запрета везти ее в Хоннавер не было… но, Аник, ты слишком широко размечтался. Здесь дело личное, возможно очень личное, а трогать личные дела шефа — опасно. Он же не встревает в НАШИ личные дела — он знает, что мы сохраним общий секрет, несмотря ни на какую, даже самую сильную любовь. Ведь сильней всего — желание жить… Тем более, — думал Аник, глядя на гладкую щеку Марсель и кончик ее носа, выступающие из-за окантовки шлема, — кто ей Стина? Двоюродная бабушка, виденная в детстве… И хорошо, что Стина застряла в клинике. А то, глядишь, и пробежала б между нами вроде черной кошки. Вот положа руку на сердце, Аник, скажи — ты что, был бы рад переругаться с Клейном? Нет. Где еще ты найдешь друга — как он говорит — „по гроб жизни“? Нигде. Стал бы он защищать тебя перед шефом? Да, стал бы. Смерти мы боимся врозь, каждый сам по себе, а стоя рядом, вместе — уже не так страшно».

Марсель никак не могла отделаться от мысли о деньгах. Вот же напасть эти деньги! и что они пришли на ум? и надо было Анику в недобрую минуту заговорить о Гольдарте! как нарочно, чтобы она вспомнила свои давние — почему давние? — планы на будущее…

«Все, все, все, — как забивая гвозди, твердила себе Марсель. — Я не наследница. Я просто живой человек. Буду жить. Не пропаду без денег. Голова есть, руки есть — что еще надо? У меня все впереди. Я жива — и это прекрасно! Я подойду к кому угодно и скажу ему: „Привет!“ и мне ответят: „Привет!“ Вот возьму и поеду „Под башню“ пить пиво… разумеется безалкогольное; мне нечем доказать, что я совершеннолетняя. И никто от меня не шарахнется, не открестится… Все, решено».

Но тоскливые, тревожные мысли набегали сами собой, как волна за волной: «Ответь же мне, правды не пряча — кто я в мире и что я в нем значу?»… Без денег, без документов, словно сбежала из дома… Куда меня везут мои новые друзья? Мы слишком быстро сошлись, смеемся, шутим, а что дальше, что?!. Что за жизнь ждет меня впереди, и смогу ли я жить так, как прежде?.. Незримая стена отделяет меня от всех — родных, близких, старых друзей, любимых мест… И эта стена — смерть!.. «Пути живых и мертвых различны…»

— Ладно, — сказала она, — если бабушки Стины нет дома, мы, может, вернемся в Дьенн? а на обратном пути захватим ваш выигрыш. И на море посмотреть успеем, и пообедаем в Кольберке.

— Да будет так, — коротко кивнул Клейн. — Это ваша воля, а мы, как в сказке, слушаем и повинуемся.

— Вы лучше просто согласитесь.

— Мы согласны, — сказал Аник.

Шоссе понемногу отклонилось влево, огибая Дир-Лундэйс; до Кольберка оставалось всего каких-то семьдесят километров.

От смерти Марсель отделяли шестьдесят часов с минутами, но она не знала об этом.

Глава 9

Лето конца XIX века.

Мюнс, столица Центральной провинции королевства.

Дымят сталелитейные заводы Бальна. Гремят поезда, горит электрический свет, стрекочет телеграф, звонят телефоны.

На улицах с нахальством молодых выскочек квакают клаксонами автомобили, еще очень похожие на конные экипажи, и кучера снисходительно посмеиваются, обгоняя рысью новомодные самодвижущиеся коляски — по-французски «вуатюр отомобиль». Пусть их ездят! мода приходит и уходит, а лошади — это надежно. А что надежно — то навсегда.

Мир бесится с жиру. Богатство! богатство! богатство стелется дымом над полноводной Мальдой, богатство тянется в полных баржах вверх по реке от Хоннавера, богатство куется, прессуется, ткется, шьется, пакуется, продается и являет свой зримый облик в полновесных золотых талерах, в доходных акциях, в надежных облигациях, в хрустящих банкнотах, в незыблемости банков и бирж, откуда вновь выплескивается на поля плодородного Юга, на фермы Севера, вливается в рудники Коронных гор, в угольные шахты Северной равнины, питает маэнские верфи, принуждает делать и строить больше, больше, больше; золотая кровь пульсирует в жилах страны, ей тесно — и вот ручьи золота текут через океан в колонии, чтобы вернуться реками дешевых и полезных товаров.

Кажется, наступил золотой век. Даже нищим теперь подают больше и охотней.

Расплатившись с извозчиком, солидный господин быстро взволнованно озирается — лавки, лавочки, лавчонки, неторопливое мельтешение каких-то по-своему одетых людишек, искоса поглядывающих на чужака.

Упитан. Осанка уверенная. Цилиндр. Холеная бородка. Ухоженные усы. Пахнет дорогими духами. Костюм от лучшего портного — среди снующих людишек немало портных, и они тихо щелкают языками — «ц-ц-ц!», — завидя работу настоящего маэстро. Тросточка. Перстень с камнем чистой воды. В жилетном кармане — не видно, но чувствуется — часы на золотой цепочке, мечта карманника. Господин нервно помахивает зажатыми в руке перчатками.

Он впервые в этом квартале.

Где-то здесь живет один человек — его надо найти срочно, немедленно.

Где-то здесь — среди крикливой детворы, скромных чернооких женщин, пейсатых мужчин в лапсердаках и ермолках, среди чадного запаха дозволенной Иеговой еды, среди пестрых гирлянд свежестиранного белья.

Он входит — точнее, врывается — в ближайшую лавку.

«Добрый день, сьер! что вам угодно?»

«Он не замечает товара, ничего — только торговца».

«Где живет раввин Лейви Гершензон?»

«Ребе Лейви живет у себя дома, сьер».

«Где его дом?»

«Вас проводить, сьер?»

«Да. И поживее».

«На прилавок падает талер; торговец спокойно прижимает крутящуюся монету пальцем и смахивает не то в ящик, не то в карман».

«Идемте, сьер, я покажу вам его дом. Годл! побудь пока за прилавком…»

Солидный господин идет, как в тумане; перед глазами одно — восковое, отекшее лицо сына. Врач сопит, протирает пенсне: «Приготовьтесь к самому худшему, сьер Арен. Несколько недель, не больше…»

«Сюда, по лестнице, сьер», — показывает провожатый.

«Ничего нельзя сделать? Нет, увы, ничего. Поражены почки — это я говорю вам со всей ответственностью».

Дверь. Краска на двери облупилась.

«Рахел, вот пришел сьер повидаться с ребе Лейви, твоим мужем».

«Добрый день, сьорэ. Ваш муж — раввин Гершензон, верно?»

«Да, сьер, он мой муж и отец моих детей», — с достоинством отвечает ребецн.

«Я могу его видеть?»

«Говоришь, шансов нет?» — Камиль затягивается ароматной папироской и щурит глаза, сжимает выпуклые роговицы складками набрякших морщинистых век, изучает остывшего, раздавленного горем Луиса. «Не смотри так на меня!» — взрывается Луис. «Отчего же?» — на бледном сухом лице Камиля легкое недоумение. «Ты… как будто пишешь с меня картину. Я не натурщик». — «Извини, пожалуйста, я могу глядеть и в окно», — Камиль отворачивается. Луису самому странно, как он может терпеть в доме этого морфиниста, этого циничного фигляра. Камиль тем временем осязает глазами узор переплетенных орхидей на стенной панели, чувствует ход резца гравера, переносившего его, Камиля, рисунок на деревянную пластину. Весь дом Луиса Гарена, весь мир внутри этих стен сделан по его рисункам. И вот — здесь поселилась смерть. Она давно кружила над домом и наконец вошла как хозяйка. И деревянные орхидеи в присутствии Госпожи запахли сладко и гибельно… «Блажь, — Камиль стряхивает пепел в рот фарфоровому льву, — блажь… мальчишка скоро станцует с эльфами при лунном свете. Доминик — славный паренек, в нем есть душа — а вот умрет Доминик, любимец богов, такие всегда умирают рано. Сказать ли Луису?.. Да», — решает Камиль, а решений он не меняет.

«Я знаю одно средство, — говорит он. — Верное средство, но страшное».

«Какое?» — Луис готов схватиться за соломинку — да что там! — за обоюдоострый клинок, — лишь бы сын остался жив.

«Как я узнал о нем, не скажу, — продолжает Камиль. — Испробуй его. Надеюсь, ты сможешь…»

«Что — сможешь?»

«Узнаешь сам. Найди раввина Лейви Гершензона, скажи, кто тебе назвал его имя. Расскажешь ему о Доминике».

Вот он — раввин. Немолодой, костлявый, жидкобородый. Встает навстречу гостю. Они вдвоем, больше в комнатушке — ни души.

«Добрый день, сьер».

«Здравствуйте, ребе. Я — Луис Гарен».

Ребе Лейви едва заметно кивает — как же, в Мюнсе известно имя сьера Гарена — очень и очень состоятельного человека, надежного делового партнера.

«Присаживайтесь, сьер Гарен».

«Мне посоветовал к вам обратиться Камиль Хорн, художник».

Ребе Лейви молчит, ничем не выдавая, что помнит это имя.

«Вы знаете Камиля Хорна?»

«Я слышал о нем. Он мастер изящных искусств и пользуется успехом».

«Но разговор наш не о нем. У меня есть сын, Доминик; он у меня — один. Доминик… тяжело болен, у мальчика костный туберкулез, а теперь еще что-то и с почками…»

Луису захотелось встать и уйти — зачем он здесь? зачем все это объяснять не врачу — раввину?

«Ему все хуже, он… ну, о чем я говорю?! вы понимаете».

«Вполне — и сочувствую вам, сьер».

«Камиль Хорн сказал, что вы знаете средство от туберкулеза, что можете спасти Доминика. Если это правда — я ничего не пожалею; назовите любую сумму — вы ее получите. Сразу или частями — будет зависеть только от суммы».

Вопрос Луиса долго оставался без ответа.

«Я не лекарь, — промолвил наконец ребе Лейви. — Лекарств я не знаю и больных лечить не умею. Но сьер Хорн вас не обманул. Я знаю средство против смерти».

Луис понял главное — средство есть.

«Сколько вы хотите за свое снадобье?»

«Я не хочу ничего и нисколько. Если бы я торговал этим средством, я жил бы не так, как вы можете видеть…»

Действительно, раввин жил скромно, не сказать — бедно.

«…а цена его настолько велика, что я сомневаюсь, сьер Гарен, сможете ли вы заплатить».

«Какова же цена?»

«СМЕРТЬ».

«Что-то я вас не пойму…»

«У магометан есть пророк, которого вы считаете богом — Иса бен-Марйам. Иными словами — Иисус, сын Марии. Христиане утверждают, что он восстал из мертвых, смертью смерть поправ. Вы тоже в это верите?»

«Э… да, верю».

«Ну так вот, средство мое состоит в том, что я могу передать жизнь от живого к умершему — или умирающему. Умерший вернется к жизни, а тот, чья жизнь ему отдана, умрет. Вы сказали, что ничего не пожалеете для сына — а умереть вместо него вы согласитесь?»

«Почему — я?» — оторопел Луис.

«Не обязательно вы. Но знаком ли вам человек, готовый расстаться с жизнью ради вашего сына? И поднимется ли у вас рука заплатить человеку, чтобы он добровольно пошел на смерть для сохранения вашего семейного счастья?»

Луису почудилось на миг, что он сидит наедине с дьяволом.

«Почему же нет? есть бедные люди, которые предпочли бы ЭТО каторжной тюрьме или виселице, если семья их будет потом обеспечена».

«Допустим, вы найдете такого беднягу. Но вы должны выполнить мои условия. Мне надо увидеть этого человека так же близко, как вас сегодня. Мне надо убедиться, что он хочет умереть за плату, а не принужден силой, угрозами или пыткой; не спешите возмущаться, сьер Гарен, — с вашими деньгами вы на все способны, но помните — ни хитрость, ни обман вам не помогут. И не вздумайте привести ко мне кретина от рождения или умалишенного; нельзя распоряжаться жизнью того, у кого нет рассудка и собственной воли. Если же вы думаете запугать меня, чтобы я применил свое средство к вашей жертве — знайте, что я не из пугливых и сумею защитить себя или своих родных».

«И как же?» — Луис был влиятелен и знал, сколько стоят полиция и суд, вместе взятые.

«Хотя бы вот так — я отдам Доминику ВАШУ жизнь, не спрашивая у вас согласия. Вы слишком близко ко мне сидите сейчас, чтобы потом уйти безнаказанным».

«Вам надо отдать должное, сьер колдун… вы достойны своего ремесла и своего народа. Полагаю, наш договор заключен?»

«Да».

«Прежде, чем приступить к делу, вам надо увидеть и Доминика?»

«Да, непременно».

«Есть еще условия?»

«Нет».

«Неужели вы не возьмете денег?..»

«Нет».

«А если я все-таки пришлю их вам?»

«Я раздам их в кагале. Здесь многие бедствуют».

«Что же — вы бессребреник? ради чего вы согласились вернуть жизнь Доминику, которого даже в глаза не видели?»

«Я высоко ценю мнение Камиля Хорна. Вы, вероятно, считаете его беспутным, безалаберным человеком; на первый и неглубокий взгляд он может и не понравиться своей резкостью, несхожестью с большинством — между тем это художник от бога, создающий истинную красоту, извлекающий ее из простейшего: из трав, из цветов, из облаков, из образа человека. Он своенравен, но раним и отзывчив. Не знаю — даже не представляю, — как вы сблизились с ним, но думаю, он провел немало времени рядом с вами и Домиником, и ваше общество полюбилось ему… не скрою, однако, что ему приятно и общество собственных работ, только приязнь эта необычная — он ищет в них ошибки, чтобы не повторять их впредь. Вот первая причина — рекомендация Камиля Хорна. Я доверяю ему. Вторую причину вам также непросто будет понять. Предположим, что я вам отказал наотрез. Ваш сын, еще не вкусивший жизни, умер. Другой — кто-то, кого я не знаю — отчаялся в жизни, пошел на кровавое преступление или покончил с собой. Разве меньше стало скорби в мире от моего отказа? Или — я согласился. Ваш сын остался жив. Другой — бедолага — умер, но оставил семье надежду если не на роскошное, то на безбедное существование. Я смею надеяться, что в этом случае несчастье будет уже не столь велико. Так или иначе — кто-то должен умереть, и я выбираю тот исход, что оставляет хоть малейшую надежду на лучшее».

«Вы странный человек, ребе Лейви… если то, что вы говорили мне, — правда, вы имели бы огромное состояние».

«Я довольствуюсь чувством исполненного долга перед людьми», — ответил раввин без тени гордости, но со слабой улыбкой, показавшейся Луису улыбкой превосходства.

«Договор — договором, — сказал Луис с холодком в голосе, — и я буду придерживаться ваших условий, но не хотел бы вкладывать деньги в сомнительное предприятие. Докажите мне, что вы способны на невозможное».

Ребе Лейви задумался. Потом склонил голову и закрыл глаза ладонью.

Справа от него на столе стоял дешевый письменный прибор, где из чернильницы наискось торчала ручка. Обычная деревянная ручка с грошовым стальным пером.

Ручка задымилась. Почернела. И загорелась. Луис смотрел в оцепенении, как ручка превращается в неровный угольный стержень; угольки, потрескивая, отваливались и тлели, выжигая на письменном приборе черные язвы.

Ребе Лейви открыл глаза.

«Вы довольны?»

Луис нерешительно протянул руку, взял один из остывших угольков — хрупкий, пачкающий пальцы древесный уголь, настоящий уголь, еще теплый.

«И давно вы… так можете?..»

«Я всегда это мог».

«И вы стали раввином?!»

«А кем я, по-вашему, должен был стать? фокусником в цирке? или в виде забавы зажигать сигары в Коммерческом клубе?»

«Это… невероятно! вы — раввин, живете здесь, в этой нищете!..»

«То, что я законоучитель, а не портной и не лавочник, дает мне время думать и заниматься науками. А чтобы меня нашли те, кому я нужен — не все ли равно, где и как жить?»

Ребенком Луис верил, что бывают такие люди — он читал сказки, знал жития святых. Да, дело было не в чудесах, дело было в самом раввине с его простым и ясным кредо, в этом обыкновенном, незначительном с виду человеке, который жил с семьей не в лучшем из кварталов Мюнса — жил, и почему-то считал, что именно так и следует жить. Луис не сразу нашел слова, чтобы выразить свое отношение.

«Я уважаю вас, ребе Лейви. Не думаю, что кто-нибудь из тех, с кем я знаком, достоин уважения больше, чем вы».

«Благодарю».

«Скажите, пожалуйста — если это не тайна, — часто ли вы оживляете людей ТАКИМ СПОСОБОМ?»

«Довольно редко. Я не афиширую того, что умею, и потом — у одних на это не хватает денег, у других — решимости».

«Что же — бывает, что просители жертвуют СОБОЙ?»

«Чаще всего именно так и бывает. Извините, если я окажусь не прав, но, кажется, вы недооцениваете людей».

Луис ненадолго погрузился в воспоминания.

«У Камиля… — сказал он, — есть медальон с портретом. Он как-то показывал его мне. Это портрет девушки, он сам сделал его. Камиль сказал, что это была его единственная любовь. Та девушка умерла…»

«Да, отравилась, — печально кивнул ребе Лейви. — Приняла чрезмерную дозу опиума. Поверьте, я долго отговаривал ее. Я угрожал, что обращусь к ее родителям и посоветую поместить ее в психиатрическую лечебницу. Я думал, что сумел ее переубедить, она почти месяц не появлялась здесь, но в следующий раз пришла с револьвером в сумочке. Сказала, что я бессердечный негодяй, раз не желаю исполнить ее просьбу, и что она застрелится у меня на глазах».

«И вы отдали ее жизнь Камилю?!»

«Она сама ее отдала. Обдуманно, бескорыстно, хотя вовсе не хладнокровно. Я лишь вручил Камилю ее подарок. А что бы сделали вы на моем месте?»

«Не знаю… вообразить себе не могу, что я — и на вашем месте… Камиль был болен?»

«Смертельно болен. У него была опухоль спинного мозга. Тогда ему прописали уколы морфия, и он, по-моему, даже сейчас не вполне отвык от этого лекарства».

«Да, бывает… А… простите, но кто же привел к вам эту девушку?»

«Любовь».

«Нет — кто назвал ей ваше имя?»

«Не все ли равно? один человек, которому тоже подарили жизнь. Мой секрет люди передают по цепочке».

Разговор сам собою подошел к концу; вскоре Луис и ребе Лейви распрощались.

Дальше все происходило так, как сказал раввин.

Нельзя сказать, что в жизни Луиса Гарена что-то круто изменилось после неожиданного выздоровления Доминика. Внимательный наблюдатель заметил бы, что теперь Луис радушней, чем прежде, принимал у себя беспутного Камиля Хорна и в виде дружеской услуги выделил ему средства на оборудование большой студии — без отдачи.

Первым из участников этой истории умирает Луис — внезапно, во время собрания акционеров, от сердечного приступа. Никаких распоряжений о том, чтобы кто-то после его смерти срочно обратился за помощью к ребе Лейви, Луис не оставил; Камилю же он сказал однажды: «Гершензона мне все равно не пережить, да и тебе незачем злоупотреблять его доверием. Давай проживем свое, как люди». — «Согласен», — ответил ему рукопожатием Камиль.

Годы идут, времена меняются.

В начале Первой Войны, когда с мюнсского вокзала под звуки оркестра пойдут военные эшелоны с веселыми поющими солдатами в новеньких касках, в толпе провожающих будут стоять трое: сутулый и седой Хаим Берлин, зять ребе Лейви, его жена Минде Берлин, уже оплакавшая своих сыновей и потому безмолвная, и их последнее дитя — хрупкая, ласковая девушка, Элке Берлин; Элке тянется на цыпочках, машет, что есть сил, — вон они, вон же они, Зейлик и Йосеф, сняли каски, машут нам, подставив солнцу пламенно-рыжие головы! Солнце переливается в рыжине Элкиных кудрей, мягким блеском ложится на гладко зачесанные рыжие с сединой волосы Минде, сверкает на трубах оркестра; ах, они уезжают, уезжают, посмотрите на них — «Да здравствует король! Слава пятому егерскому полку!» — посмотрите же на них, вглядитесь в их лица, они не вернутся, ни один!! Зейлик, Йосеф, заткните уши — будь проклят оркестр! — послушайте, что говорят вам глаза матери: не верьте в победу, ни в знамя, ни в короля, мы маленькие люди, от победы нам всегда достается только смерть, дезертируйте, бегите, ТАМ я не смогу вас спасти! эшелон уходит, Элке плачет. Нежная Элке, о райце Элке, тебе есть о чем плакать. Минет три года и другой, санитарный эшелон приедет в Мюнс и привезет среди сотен раненых одного плечистого здоровенного парня, Кристэна Вааля — не бойся его, поймай его задорный синий взгляд и не отпускай. Ты полюбишь его, и все твои родные будут против этого выбора. А потом — трудно об этом говорить, но приходится, — потом на этом же вокзале ты сама войдешь в холодный товарный вагон, а твоя дочь Франка — в другой, и ты окажешься за колючей изгородью у подножия Лундских гор, а Франка вместе с другими голыми, истощенными телами, мертвая, но свободная поплывет в глубину открытого моря, где никто не властен унижать маленьких людей, и, может быть, станет русалкой, морской девой, будет играть с дельфинами и направлять английские глубинные бомбы, чтобы они вернее поражали субмарины наци. А Кристэн — хотя по законам расовой чистоты ему не следует носить желтый знак — останется ждать вас в гетто, ждать, несмотря ни на что. Вот какой это будет человек, Элке. Но это случится потом, после, очень не скоро. Возвращайся домой, Элке, о райце Элке, где прикован немощью к постели твой дед, старый ребе Лейви, и расскажи ему, как ты проводила братьев на войну.

Вторым уйдет из жизни Доминик Гарен. С началом Первой Войны он вступит добровольцем в армию, и где-то вдали от родного Мюнса в легкое ему вопьется пуля. Дневники Доминика, написанные им рассказы и повесть достанутся его старшему другу Камилю; много позднее Камиль решится опубликовать их — и сейчас вы можете их прочесть, это довольно тонкая книга с общим названием «Расставание». Имя человека, отдавшего Доминику жизнь, останется навсегда неизвестным.

Третьим покинет свет ребе Лейви Гершензон — всего через месяц после Доминика. Он мог взять себе чужую жизнь, но не взял.

Камилю Хорну суждено умереть последним.

Война застанет его в творческой поездке, где-то в Египте; он первым пароходом отправится на родину и станет военным инженером, ведь по профессии он архитектор, а художник — по призванию. Профессия поможет ему не голодать все двадцать лет между войнами; он будет проектировать и строить жилые дома, мосты и общественные здания, потому что прекрасное время, «бель эпок», когда он был известен как художник, станет историей вместе с Первой Мировой, но его дома и мосты будут неуловимо напоминать очертаниями то незабвенное, золотое, минувшее время. Незадолго до вторжения наци он эмигрирует в Соединенные Штаты и вернется в Мюнс, когда пепел войны уже остынет — в сорок шестом году.

Вот он идет по Мюнсу. Дом его и студия разрушены бомбежкой. Но у него есть средства, заработанные трудом архитектора, он может спокойно дожить свой век…

Нет, не может.

«Сэр, — участливо трогает его за плечо чернокожий капрал военной полиции, — я могу вам чем-нибудь помочь?»

Капрал плохо владеет здешним языком и приятно удивляется, когда тощий пучеглазый, но прилично одетый старик отвечает ему на английском:

«Спасибо, друг. Спасибо. Я о’кей. Знаешь, почему я плачу? Здесь стоял дом Луиса Гарена, моего друга. Я сам придумал этот дом, понимаешь? Я сделал его вот этими руками. Я знал в нем каждую дверную ручку. И — видишь, что осталось?»

На развалинах уныло копошатся пленные, разгребают кирпичи; кто-то отшвыривает осколок изразцовой плитки.

«Потише, ты! — кричит старик сквозь слезы. — Ну-ка подними, мразь!»

«Сэр, пленных нельзя оскорблять», — увещевает капрал.

Пленный поднимает осколок, но не знает, что с ним делать.

«Дай сюда. — Ноги не служат Камилю. — Иди, не бойся, я не стану тебя бить».

«Вот потеха! этакая дохлятина, а тоже — клешнями размахивает, — думает пленный, подходя».

Старик вырывает у него осколок, ощупывает причудливый рельеф.

«Смотри, смотри сюда. Ты можешь так сделать? Это сделал я, я, понимаешь? Я построил этот дом для друга. Здесь моя жизнь, а ты — ногами…»

Капрал нежно отводит его в сторону, помалкивая о том, что в конце-то концов Мюнс разбомбили союзники — заодно с металлургическими заводами Бальна. Что поделаешь — стратегия.

Удивительно, но гетто почти уцелело. В основном — здания.

«Увы, сьер, увы… Все погибли — и Берлины, и Гершензоны. Одна Элке Вааль вернулась из лагеря, но как она постарела, что с ней стало — это ужас, ужас. Вон там они живут, на третьем этаже, она и муж».

На стук Камиля дверь открывает высокий — настоящий великан — рыжеволосый молодой человек.

«Здравствуйте, сьер. Вы кого-то ищете?»

«Да. Здесь жила Минде Берлин, в девичестве Гершензон».

«Она умерла до войны».

«Это я знаю».

«Герц! — зовут из комнат. — Кто к нам пришел?»

«Знакомый бабушки Минде!» — откликается Герц.

«Что же ты держишь гостя на пороге?»

«Извините, сьер. Заходите, пожалуйста».

Камиль входит; Герц идет следом за ним. Дверь закрывается, раздается щелчок замка.

Камиль задерживает шаг, оборачивается.

На двери нет ни пружины, ни резиновой тяги.

«Сынок, — спрашивает Камиль, — а кем ты доводишься старому ребе Лейви?»

«Правнуком».

Они стоят в тесной прихожей. У правнука ребе Лейви крупные, несколько грубоватые для потомка Гершензонов черты лица, глаза цвета утреннего неба, спокойные.

«Давно ли ты научился закрывать дверь МЫСЛЕННО, сынок?»

«Сквозняк закрыл ее, сьер».

«Ты всегда надеешься на сквозняк?»

Герц молчит.

«Я — Камиль Хорн, художник. Ты помнишь портрет бабушки Минде? его написал я. Он цел, этот портрет?»

«Да, портрет здесь», — Герц улыбается уголками рта.

«Ну, пойдем, сынок; я хочу взглянуть на него».

И они долго сидят вместе за одним столом, пьют вино и кофе, что-то едят, потом курят, вспоминают общих знакомых — старого ребе Лейви и его строгую дочь Минде — и не замечают, как наступает вечер; они уговаривают Камиля переночевать у них и ложатся спать — не старые, но прежде времени поседевшие Элке и Кристэн, их сын Герц, Камиль Хорн и еще один, приехавший из Дьенна вместе с Герцем, низенький коренастый парень с ужасным акцентом, которого Герц представил родителям, как Аларда Клейна.

Камиль обещает заглянуть к ним еще, но больше не приходит.

Камиля Хорна находят без сознания на улице; в больнице сознание возвращается к нему, но правая сторона тела у него парализована и говорить он не может; кое-как, одной левой рукой он показывает медсестре, что хочет написать, та приносит ему карандаш и бумагу, и он кособокими буквами с нажимом пишет: «НАСЛЕДНИК ГЕРЦ ВААЛЬ ЗАПОМНИТЕ ОН ВЛАДЕЕТ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ ЗАПОМНИТЕ». Через два дня он умирает от повторного кровоизлияния в мозг.

Спустя месяц Герца приглашают в полицейский комиссариат, где показывают странную записку и интересуются, имеет ли он какие-либо претензии на наследство Камиля Хорна, архитектора, скончавшегося в возрасте семидесяти шести лет в городской больнице Мюнса; записка формально не может считаться выражением последней воли покойного, однако если сьер Вааль может представить убедительные доказательства своего родства с Камилем Хорном, то он вправе претендовать на долю имущества сьера Хорна и подать соответствующий иск… Герц пожимает плечами — нет, сьер Хорн ему не родственник, он когда-то был знаком с его бабушкой и бывал у них в доме; Герц ни на что не притязает и только хочет узнать адрес семьи покойного, чтобы выразить им соболезнование. Адрес он получает — сын и дочь Хорна, оказывается, живут в Чикаго, штат Иллинойс, США.

Ничего криминального в смерти Камиля Хорна полиция не усмотрела и любезно отпустила Герца на все четыре стороны.

Хорну наследуют его приемные сын и дочь — Камиль так никогда и не женился; среди вещей покойного, переданных им, находится заботливо обернутый в бархат кусок изразцовой плитки. Они сохраняют его как память об отце.

Предсмертную же записку Камиля, явно написанную в невменяемом состоянии, отправляют на переработку с грудой изрезанных в лапшу уголовных дел, срок хранения которых истек. Бумажный комбинат в Мюнсе разрушен, поэтому макулатуру везут на запад, в Сан-Сильвер. При разгрузке ветер вырывает записку из перетянутого крест-накрест тюка и долго таскает ее по привокзальным улицам, кружит в стае конфетных оберток и обрывков газет, наконец, она лежит на тротуаре вверх текстом, размокшая под дождем, но еще целая. Крупные буквы случайно привлекают взгляд шикарно одетого юноши, когда тот прикуривает сигарету.

«Наследник Герц Вааль, — склонившись, читает он, — запомните, он владеет жизнью и смертью, запомните. Ладно, запомним».

«Аник, что ты там нашел? — окликает его приятель. — Пошли скорее».

«Пошли», — юноша незаметно поправляет маузер под плащом и, наступив на записку, уходит. Разумеется, после второй рюмки он забывает содержание записки.

Глава 10

Они не стали дожидаться черного «феррари», а просто отметились на заправке и стали колесить по Кольберку.

Побывали на морском берегу…

Осеннее море хмуро и неприветливо. Вода смягчает погоду, но в воздухе висит невидимая влага, оседающая на лице и руках мельчайшими каплями, а в легких — противной сыростью тумана. Здесь запах йода и гниющих водорослей — вон они, лежат бурыми бесформенными грудами на кромке прибоя, их никто не убирает, — на пляже ни души. Ветер гонит волну за волной; волны ленивые, маслянистые, синевато-серые… Ветер вспенивает их, как в миксере, и трудно понять — то ли это брызги, отделяясь от гребней, взлетают вверх, то ли дождь сыплется с неба мокрой пылью.

Нет, не таким запомнила море Марсель в последний раз. После выпускного бала они наняли автобус и приехали сюда, чтобы гулять по набережной и встречать рассвет. Была чудесная, теплая майская ночь; они ходили по берегу, взявшись за руки, смеялись и шутили. Нежный ветер вздувал белое платье Марсель, как парус, и гладил кожу. Море было спокойное, густо-синего цвета, оно сливалось с небом, но горизонт посветлел, и солнце поднялось из глубин, сверкая и озаряя мир. Начинался новый день, начиналась новая жизнь…

Марсель, ежась под пронизывающим холодным ветром, с грустью вспоминала, как на восходе солнца они, бывшие одноклассники, поклялись встретиться на этом берегу через пять лет и рассказать друг другу о себе, о своих успехах и достижениях… Они бросили в волну монетки, чтобы вернуться сюда.

Никогда. Это страшное слово. Никогда ей, Марсель, больше не встретиться с друзьями. Она умерла. Все это знают. Она не сможет прийти; эта страница ее жизни закрыта, отрезана… навсегда…

«Марсель Фальта? нет, не знаю; вы, должно быть, ошиблись, перепутали — это бывает…»

Угрюмое море швыряет ей брызги в лицо и гонит, безостановочно гонит волны на пустынный пляж. Холодно, одиноко, неуютно.

«Где-то там моя монетка?»

Нельзя в одну реку войти дважды…

Примолкнувшая компания покинула берег.

Затем они прогулялись по городу и пообедали в ресторанчике.

Марсель была довольна; она разогрелась и перестала грустить. Они непринужденно, по-приятельски болтали о всяких пустяках: как изменилась мода, что нового в политике, в музыке, кто сейчас Мисс Вселенная, как дела с вакциной от СПИДа, прошел ли в парламенте закон о браках между однополыми лицами — и так далее, и тому подобное; Клейн докладывал кратко и емко, часто скептически; Аник следом вставлял такие едкие комментарии, что Марсель плакала от смеха.

Глядя на свое отражение в стеклах витрин и зеркалах, Марсель нашла, что она смотрится и сама по себе неплохо, а в обществе элегантных ассистентов Вааля — и того выгодней; если бы Клейну вырасти на голову — любой журнал мод соблазнился бы украсить обложку такой эффектной троицей.

Обратно, в Дьенн, «Коня» вел Аник.

Спешить было некуда; к сумеркам трасса заметно оживилась, больше стало легковых машин. Аник опустил антикрыло; «Конь» влился в общий поток, скромно придерживаясь крейсерских ста двадцати километров в час. Музыка в салоне звучала незнакомая, тихая, умиротворяющая.

Петляя и увиливая, разговор все-таки дошел до цели путешествия — Мунхита.

Мунхит — пригород Дьенна, выросший когда-то вокруг локомотивного депо и мастерской по ремонту паровозов. Мастерская стала заводом, больше ничего приметного в Мунхите не имелось, кроме дешевого жилья. От Дьенна Мунхит отделяла четверть часа езды электричке или автобусе, пятнадцать километров редколесья по левому берегу Рубера, россыпи коттеджей, а ближе к городу — пустыри, длинные шеренги складов и заводские ограды.

В Мунхите селились те, кому казалось накладным иметь дом в Дьенне — и не только малообеспеченные люди; окружная полиция, к примеру, выкроив под застройку недорогой участок в Мунхите, немало на этом сэкономила. Не все ли равно, где полицейским чиновникам протирать брюки?

Когда Марсель ночевала у Долорес, она сходила с электрички в Дьенне и прямиком ехала на 13-м трамвае до парикмахерской Галеотти — утром 13-й ходит в эту сторону полупустым, — а там две минуты до школы. Она много чего могла порассказать об этом пути — что в ту, что в другую сторону — и что там красивого, и что опасного для девчонки, но сегодня рассказывал Аник.

— Кроме сада и оранжереи я отвечаю еще за разведку, — начал он, — и должен доложить, какая обстановка сейчас у сьорэ Долорес Мендоса Пелайо. Адрес у нее прежний; жильцы в подъезде сменились, на площадке, кроме нее, — все новоселы. Около года с ней живет студенточка, ее соотечественница — они вместе платят за квартиру. Зовут студентку Ана-Мария Тойя — такая раскосенькая смуглянка индейской крови. Бежала к нам по политическим соображениям. Живут тихо, не ссорятся. Гости у них бывают редко.

«Не зря ему профессор платит за садоводство», — подумала Марсель.

— Код замка в подъезде сменился, и еще новинка — комитет жильцов сбросился на охранную видеосистему. Теперь мало знать код — надо еще и представиться. Камера ведет запись на каждый вызов; записи стираются автоматически — в конце недели, если ничего не случилось. В общем, как всюду в приличных домах. Я это рассказываю, Марсель, затем, чтобы вы представили, как будет выглядеть ваш визит.

Марсель кивнула:

— Я поняла вас, Аник. Я наберу номер квартиры и появлюсь на экране, а уже потом Лолита и Ана-Мария решат, впустить меня или нет.

— Да, так и должно быть. Но вы вспомните, как вас встретила Долорес утром по телефону.

— А вы все слушали?

— Но я же отвечаю за разведку, — вздохнул Аник.

— Понятно… Конечно, она может отослать меня куда подальше…

— А лицом к лицу?

Марсель очень хотелось обнять Лолиту, но она чувствовала себя заранее виноватой за тот удар, который Лолите достанется. Она постаралась представить — вот стоит у порога Аурика, ее подружка, она отравилась два… нет, теперь уже пять лет, как отравилась, и просит впустить.

— Я думаю, испугается.

— Но вон не выставит? — спросил Клейн.

— Я попрошу, чтобы не выгоняла — я хочу объяснить ей…

— У Стины Ларсен, — всматриваясь в трассу, с легкой досадой цедил Аник, — было бы проще. Но есть у нас кое-что и для Долорес…

— Пропуск в ее дом, — Клейн протянул Марсель запечатанную в прозрачный пластик карточку.

Это было удостоверение агента иммиграционной полиции с фотографией Клейна, но на другое имя.

— Подделка, конечно, — продолжал Аник. — Пять лет тюрьмы и штраф сорок тысяч. Но действует безотказно. Все политэмигранты состоят на учете в «имми», а уклонение или отказ от содействия — это ой как плохо; они, получая вид на жительство, дают подписку — «обязуюсь оказывать содействие». И никуда не денешься. Должны впустить, будь я хоть черт с рогами.

— А телекамера? — вспомнила Марсель.

— Тут уже дело техники. Перед тем как дверь откроется, камера вращается, примерно как ходит маятник, — показал ладонью Клейн. — Но угол обзора меньше ста восьмидесяти градусов. Вы будете стоять в мертвой зоне, я покажу где. Я задержусь в дверях, чтобы фотоэлемент не сосчитал входящих, а вы проскочите, пока камера будет отвернута от вас. Так что по команде — быстро вперед. Команда — щелчок пальцами.

Уже совсем стемнело, когда «Конь» проехал мимо дома Долорес.

— Дома. Обе дома — окна горят, — пригнувшись, посмотрел Аник. — Я встану за углом. Марсель, подумайте еще раз — их может быть больше, чем две; вдруг, скажем, у них гости, а чтобы точно узнать, мне нужно время.

Аник темнил с умыслом — вдруг Марсель забоится идти, и можно будет уговорить ее вернуться; это камень с души, хотя бы до завтра. Он ведь точно знал, что дома только двое, и что это Долорес и Ана-Мария. Он еще на подходе к Мунхиту включил экран, и там время от времени пульсировали две графические развертки — голоса обеих. Компьютер «Коня» идентифицировал их как объекты 42 и 43. Как попал в квартиру Долорес чуткий электронный «клоп» — это, ей-богу, детали, которые не так уж важны.

Пожалуй, лишь сейчас Марсель начала понимать, сколько всего было сделано для нее — это, так сказать, не считая услуг по воскрешению из мертвых и лично ассистентами предложенной помощи на случай непредвиденных обстоятельств.

Клейн и Марсель подошли к подъезду; Клейн как бы невзначай огляделся — лишние люди в поле зрения есть, но помешать не должны.

У подъезда Марсель встала к стене — в мертвую зону; Клейн набором кнопок вызвал квартиру Долорес. Телекамера нацелилась на него объективом. Доставая удостоверение, Клейн перевел тумблер на плоском миниатюрном устройстве, лежавшем у него в кармане, — у Аника на пульте сработал сигнал, и он запустил систему наводки помех. Вместо записи на пленке видеомонитора останется сплошная рябь.

— Да? что вам угодно? — раздалось из коробки на стене.

— Иммиграционная полиция, — Клейн дал осмотреть сначала себя, затем, не заслоняя объектива, поднес к нему документ. — Младший инспектор Лозовский. Сьорэ Мендоса, у меня к вам неотложное дело.

— Хорошо. Входите… — Замок открылся.

Марсель скользнула мимо Клейна, пока он замешкался в дверях.

Проскочили.

Дом Долорес был близнецом среди десятка муниципальных домов-скороспелок, выросших вокруг чахлого сквера с фонтаном на дрожжах послевоенного промышленного подъема, — темный, краснокирпичный, с мрачноватыми подъездами, где холодные серые лестницы обвивались вокруг закрытых железной сеткой лифтовых шахт; высокие узкие двери — прямоугольный выпуклый узор делал их похожими на шоколадки; ступени лестниц — бетонные, а площадки этажей — из мягких, уже немного вытертых крупчато-белых плит. Раньше здесь жили служащие и высококлассные рабочие локомотивного завода, потом дома перестали быть для них престижными, и понемногу Кирпичник — так звался квартал — заселили эмигранты из тех, что посостоятельней, но не настолько, чтобы снять особняк. Эмигрантский ил, по-немецки «гастарбайтеры», оседал где-то гораздо ниже, в Бетонниках и Старых Казармах, а сюда стекались те, кто имел основания рассчитывать на лучшее, нежели место у конвейера или совок с метлой. Отсюда они растекались, судя по участи, — кто в Бетонники, кто в «Азию», кто в респектабельный «Париж». Лолита осталась здесь — со своими «латинос», с запахом перца, с общей памятью о горячем солнце, разноцветных праздниках и смертельно черных ночах.

Лифт остановился. Они вышли; Клейн стал перед зрачком дверного глаза, чтобы Лолита видела — пришел тот, кого ждут.

«Клак, ш-шик, чак» — сработали дверные затворы; дверь у Лолиты двойная, на всякий случай.

Долорес открыла; Клейн отодвинулся, уступая место.

И на пороге оказалась Марсель.

Долорес была в халате поверх свитера — и топят неплохо, а ей все зябко; волосы забраны назад.

Лицо ее — мягкое, плавное, милое — дернулось от страха, посерело в секунду; она сжала халат на груди, отшатнулась.

Перед ней стояла Марсель. Как живая. Не улыбаясь. С робкой надеждой в глазах. Она быстро сказала:

— Лолита, это я, здравствуй. Я тебе звонила…

Сзади маячил борцовского сложения коротыш — тот, что назвался младшим инспектором Лозовским; Долорес его почти не заметила.

Пятясь, отыскивая опору, она вскрикнула — вырвался ужас, зажатый в горле.

* * *

Ана-Мария слышала — пришли к Лоле из «имми». Не вовремя как-то пришли, «имми» обычно являются до ужина; там — чтобы зря не говорить плохого — деликатные люди работают. К Лоле редко ходили, и ходил всегда один и тот же, кто принял ее под наблюдение. Этот, что пришел, — другой.

И, сидя над книгами, Ана-Мария инстинктивно, как лесной зверек, навострила уши.

«Клак, ш-шик, чак» — дверь открывается…

Лола вскрикнула.

«Так не кричат при обычном визите.

Это — от вида того, кто в дверях.

Это не к Лоле — а к ней, Ане-Марии.

Убийцы. Добрались. Нашли».

Ана-Мария выхватила револьвер из-под подушки, пружиной прыгнула в коридор.

— Лола, от двери!!!

В проеме двое: чуть впереди девушка в пальто и беретике, а сзади, глубже, — приземистая фигура мужчины. Коренастый убийца кинулся вперед, на ходу правой рукой доставая оружие, а левой отбросив девушку к Лоле, в нишу-вешалку, прочь с линии огня.

В глазах Аны-Марии что-то сломалось, и все потекло медленно, как густой мед, — девушка, сбив телом Лолу, валится с ней во вздымающуюся пышным ворохом одежду, а этот, уже на мушке, в броске ныряет вниз и влево, поворачивая корпус правым плечом к ней, чтобы не подставиться всей грудью; рука с пистолетом вписалась в силуэт туловища, а левая еще идет взмахом назад и вверх.

«На, получай».

* * *

Крик. Быстрая возня — выметнулась смуглая девушка, уже присев и обеими руками держа тяжелый револьвер с набалдашником: «Лола, от двери!!!». Клейн сильно и больно толкнул Марсель в бок, она налетела на Лолиту, они вместе вмялись в нишу, обрывая вещи с вешалки — и раздался будто бы смачный плевок.

Клейна тряхнуло, как от удара дубиной.

— Мама дорогая, — он ахнул, приваливаясь плечом к стене. — Как больно-то…

Левая рука его повисла, из разорванного рукава полилась кровь, марая пол яркими кляксами; потекло по браслету часов, по удостоверению; правую он держал, полусогнув, стволом вверх, дулом на Ану-Марию.

— Ну и встреча, — выдавил Клейн. — Так ведь убить можно.

Он бледнел на глазах. И сползал, обтирая стену плечом.

«Пресвятая Дева, — Ана-Мария похолодела, — Дева-заступница… я офицера убила».

— Брось… оружие. — Он сел в кровяную лужу. — Закройте… дверь закройте, кто-нибудь. Помогите мне.

Долорес и Марсель, не сговариваясь, кинулись из ниши в суматохе, толкаясь, мешая друг другу, закрыли входную дверь; Ана-Мария, со стуком выронив револьвер, опустилась перед ним на колени:

— Сеньор, — губы у нее тряслись, — сеньор, простите, бога ради… что я натворила… я не хотела в вас стрелять! ну простите меня!

— Врешь, хотела. — Клейн припал к стене головой. — Куртку стяни… осторожней! — прорычал он.

— Лола! — закричала Ана-Мария. — Скорее бинт, санитарный пакет мне, сюда. Жгут не надо. — Смятым платком она хотела зажать рану и почувствовала, как мелкими камешками сдвигается под пальцами разбитая кость; Клейн взвыл сквозь зубы.

— Я позвоню в полицию и в «скорую помощь», — пробормотала Долорес, оглядываясь, словно забыла, где телефон.

— Не звони никуда, — выдохнул Клейн. — Слышишь — не бери трубку! ах ты…

Приподнявшись, он через плечо Аны-Марии всадил пулю в телефон на тумбочке — выстрел был не громче поцелуя, телефон подскочил и, разбитый, повис на шнуре. Ана-Мария поняла, что ошиблась, — это не штатное полицейское оружие, а заказное изделие, со стволом-глушителем, сразу и не поймешь, не приглядевшись — ствол толстоват.

— Пожалуйста, не звони! — Марсель повисла на Лолите. — Я прошу тебя!

— Что вы топчетесь?! — огрызнулась Ана-Мария. — Живее, дайте мне бинт!

Они засуетились; одна Ана-Мария сохраняла чуть больше спокойствия. Говорили все одновременно и на разных языках:

— Бинт сюда. А если зажать кровь? вроде под мышкой?.. Прижать не к чему, кость пополам. Клейн, тебе плохо? плохо, да? милый, потерпи, пожалуйста! Стягивай, стягивай туже… ох, мама!., кто тебя стрелять учил? еще туже, мотай, мотай.

— Давайте я вызову «скорую»?

— Сказано — не надо. Ты — залезь мне в карман. Внутри, справа. Там шприц-тюбики.

Эти тюбики Ана-Мария хорошо знала — наркотик, средство от боли и шока. Вколола, как умела, все три штуки.

— Надо шину наложить. Что-нибудь твердое, не короче руки. Ищите. Марсель, открой дверь внизу. Ты знаешь как.

— Кому открыть?

— Она знает кому.

— Я сбегаю за ним?

— Сам прибежит. Вас надо в больницу, сеньор. У вас пульс еле слышен, вы можете потерять сознание.

— Невелика потеря. Кровь не течет?

— Нет…

— Лола, он умрет от шока.

— Прямо здесь?!

— Он не из полиции, ты понимаешь?

— О… нет, я с ума сойду — все в крови, а если кто войдет?!

Вошел Аник, слегка запыхавшийся:

— Добрый вечер. Извините, что не стучусь.

Он был в белесо-серых, тоньше паутины, перчатках и поигрывал пластмассовой коробочкой вроде портсигара.

— Вы кто? — Долорес обняла Марсель, чтобы за что-то держаться; Ана-Мария все еще стояла на коленях рядом с Клейном, она в смятении повернулась к вошедшему. Дверь за собою он запер.

— Покойник с того света, — обронил Аник. — Ты что лежишь?

— Устал. Ты аптечку принес?

— Само собой.

— Слава богу. А я было в обморок собрался.

— Чья работа?

— Да этой, — Клейн вяло мотнул головой, — безобидной студентки. Вон ее пушка лежит — подбери; смотри, отпечатки не смажь.

Ана-Мария украдкой потянулась к оружию Клейна, но замерла, встретив цепенящий зрачок пистолета. Реакция у гостей была отменная, почти рефлекс, позавидовать можно; диво, что коренастый боевик не чмокнул ее первым.

— Цыц. Не дергаться. На-ка, впрысни ему, — Аник бросил ей коробочку. — Две ампулы… — Он обвел одним движением глаз хаос в прихожей, не отрывая прицела от головы Аны-Марии. — Сьорэ Мендоса, поверьте, мы очень сожалеем о случившемся. Нам нужен только плащ… и брюки, — скосился он на Клейна, — чтобы уйти отсюда.

— Но… этот человек, он ранен…

— Не будем спорить, сьорэ Мендоса.

Где-то в комнатах зазвенел телефон.

— Это соседи, — негромко сказала Долорес, не отпуская Марсель. — Они слышали шум…

— Скажите, что ничего не произошло. Но лишнего не говорите, прошу вас, сьорэ. Мы сейчас исчезнем и оставим вас в покое. Марсель…

— Она не скажет, — поспешно заверила Марсель, — ничего не скажет. Идем, Лолита.

Они ушли; проводив их взглядом, Аник спрятал пистолет под куртку.

— Эскуча ми, Ана-Мари. — Он обратился к ней на скверном испанском и для верности повторил: — Экутэ муа. Будет очень хорошо, если ты нас забудешь. Ты ждала кого-то другого и немного ошиблась…

— Совсем чуть-чуть, — отдуваясь, промямлил Клейн. — На десять дюймов.

— Надеюсь, ты рада, что мой коллега не ответил тебе тем же приветом? у него привычка — при виде дула стрелять, чтобы убить; тебя выручила жгучая красота — он просто не мог остаться равнодушным и помедлил нажать спуск…

— Кхм, — Клейн кашлянул, что значило: «Заткнулся бы ты, что ли?»

— Мы не станем путаться в твои дела. А ты не мешай нам делать наши. Мы с тобой не встречались и не общались. Забито?

— Забито, — сумрачно кивнула Ана-Мария. — Могу я встать, сеньор?..

— Что я — держу тебя?

— Я руки помою и поищу, из чего сделать шину.

— Только револьвер не трогай. А шину…

— К черту шину, — Клейн попробовал встать, — косынку найди или платок побольше…

Подхватив праздно лежащий револьвер, Аник опустил его в прозрачный пакет, и «троупер» тоже растворился у него за пазухой; он нетопырем порхнул в комнаты следом за Аной-Марией, и ей пришлось молча лицезреть, как с ловкостью картежного шулера и легкостью сквозняка он пробегает пальцами по тумбочкам, ее столу, кровати, полкам — прочесал все быстро, без слов, нашел патроны — не взял… чиркнул ногтем по корешкам ее книг — «Тяжелые фракции нефти сорта „Дубай“», «Основы технологии производства дизельного топлива», «Крекинг-процесс», — задержал взгляд на географической карте, набивных рисунках по ткани, глиняных куколках — и исчез, унося в памяти важнейшие мелочи, например написанные фломастером на карте названия племен, треугольные флажки, звезды и могильные крестики с датами, фотографии разновозрастных мужчин и женщин — больше молодых, широколицых, слегка раскосых, с гладкими черными, будто намасленными, волосами, очень похожих на Ану-Марию. После него в комнате осталось еще кое-что, кроме впечатления от стремительного обыска, — бляшка на липучке, приклеенная снизу к столешнице, — миниатюрное радиоухо; отправляясь по делам, Аник всегда брал с собой пяток «клопов», вдруг захочется незаметно подарить кому-нибудь.

Марсель не замечала, что ее колотит нервная дрожь, плохо видела даже Лолиту; ее мутило — прямо перед ней, в двух шагах, разорвало кровавыми брызгами руку Клейна, и Клейн, оседая, покрывался цементной пылью по коже, а смуглые пальцы Аны-Марии уминали в рану белую пену бинта, бинт слипался и намокал кровью, льющейся толчками из только что сильного, но мигом обмякшего, внезапно выдохшегося тела. Долорес гладила ее лицо, руки, наконец привлекла к себе, головой на плечо.

— Успокойся, мое сердечко, успокойся. Я с тобой, девочка моя.

— Лола, — в гостиную шмыгнула Ана-Мария, — у меня есть брюки, но он в них не влезет. Слушай, если он к ТЕБЕ пришел, может, ТЫ найдешь для него брюки?

— Он жив? — спросила Марсель, пряча нос в вороте свитера Лолиты.

— Уже на ногах. — Ана-Мария растерянно потерла за ухом. — Вы меня простите, сьорэнн, пожалуйста. Он ваш друг? я не знала… Понимаете, Лола кричит — она не кричала никогда, — я решила, что это терминадос, кончатели… кто убивает. Меня хотели убивать дома, на родине. Я их жду все время.

— Девочка моя, кто эти люди?

— Не спрашивай. — Марсель глубже зарылась в теплый козий пух. — Я не скажу. Они вам ничего не сделают, они охраняют меня.

— Да, — согласилась Ана-Мария, — он вас выручил. Я думала — вы терминадо, девушки тоже служат убийцами. А он не стал стрелять. Терминадос стреляют сразу…

— Он не из полиции, Соль?

Марсель вздохнула — трепет души и тела поулегся, она еще вздрагивала, но реже и реже; подняла лицо:

— Нет, не оттуда. Они… — что бы сказать? — они из частного агентства.

— Лучше бы они заявили на меня. — Ана-Мария села, как рухнула. — Лола, сколько лет мне дадут?

— О чем ты говоришь?!

— Не хочу, чтобы меня шантажировали. Они забрали мой «троупер», завернули в пакет. Станут требовать деньги — какие у меня деньги? Я сама заявлю, что стреляла в агента…

— Не вздумай!

— Не делайте этого! — хоть и по разным причинам, но в один голос воскликнули Долорес и Марсель.

— Почему? Я виновата, — недоумевая, уставилась на них Ана-Мария.

— Это я виновата, все из-за меня.

— Не говори глупостей, детка, ты тут ни при чем, кричала я, а не ты, и я думаю — хватит того, что в доме был револьвер, а я этого не знала.

— Что же, по-твоему, мне отбиваться сумкой с учебниками? — Глаза Аны-Марии сделались из темно-карих угольными и полыхнули огнем. — Или прыскать на терминадос аэрозолью?

— Могла купить газовый пистолет!

— Скажи еще — привезти с собой мачете, самое подходящее!

— Тогда почему «троупер»? почему не базуку?!

— От базуки уши закладывает, — пояснил Аник, входя в гостиную. — Я по поводу брюк; сьорэ Мендоса, сьорэнн Тойя, извините за настойчивость, но мы вынуждены торопиться…

— Сейчас! — схватилась Долорес. — Сейчас, сеньор… — Она бурей влетела в шкаф и в секунду там все перемешала; у ее ног вырос порядочный сугроб вещей, пока она нашла что-то подходящее. — Вот! это годится?

— Пожалуй, да… — прикинул Аник на глаз.

— Я помогу. — Ана-Мария отняла у Долорес протянутые брюки и решительно пошла в прихожую, за ней — Марсель. Окутанный шалью Клейн поднялся с табурета, пьяно улыбаясь, — его повело; Ана-Мария и Аник подхватили, выровняли его.

— Ох. Я немножко не в себе. Прошу прощения, Марсель. Вы вроде собрались меня раздеть…

— Скажите, Клейн, с вами все в порядке? — крутилась и совалась между ними Марсель, пока его наряжали в брюки Долорес. — Вы сами сможете дойти?

— Я постараюсь, — засыпая, бурчал Клейн, — Ф-фу… голова кругом идет… Барышня… Марсель, я хотел… у вас часов нет, а мне их с рукой забинтовали. Слушай… ты ей свои отдай.

— Отдам, отдам. — Аник набросил на него длинный плащ, задрапировав Клейна, чтобы не было видно крови.

— Клейн… большое спа… я не знаю, как сказать…

— М-м… ой, не жмите меня…

— Я больно сделала? это нечаянно, извините…

— Удивительно, — грустно улыбнулся Аник, расстегивая браслет на запястье, — пока полруки не оторвет, черта с два кто поцелует…

— А вы еще не заслужили, граф.

— Каюсь. Но в следующий раз под обстрел вы пойдете со мной, мадемуазель. Это решено.

— Договорились, — Клейн кивнул отяжелевшей головой. — И чтоб тебе башку оторвало.

— Марсель, эти часы — отныне ваши. Наш общий подарок.

— Благодарю.

Ана-Мария взирала на этот обмен любезностями, и ей казалось, что она бредит; но она не забыла, что ее роль в этой истории — не последняя, и что для нее, может быть, история только начинается и с самого начала не сулит ничего хорошего. За все надо платить, за ошибки — втрое, если не больше.

— Сеньор Клейн…

— Мы же забыли, — напомнил Аник, — что вы нас забыли…

— Да… Сеньор Не-знаю-вы-кто, выслушайте меня. Я ошиблась, приняла вас за убийцу…

— Не вы первая, — утешил Аник, пока Клейн собирался отвечать.

— …и надо ли мне теперь оправдываться? Это моя вина. Чудо, что я вас не убила…

Клейн широко зевнул:

— Х-ха-а… с пяти шагов промазать — это не чудо, а плохая стрелковая подготовка.

Ана-Мария мысленно утерлась.

— Сеньор, я хочу уладить дело по-хорошему. Я буду платить вам за лечение, сколько понадобится, и за ущерб. Я честно рассчитаюсь с вами, не надо из меня вымогать, а иначе мы будем враги.

— Ого… — неискренне удивился Аник.

— Да, сеньор. Я вам зла не желаю, а то, что сделала, постараюсь воз… мстить… нет…

— …местить, — подсказал Аник.

— …возместить, да.

— Ты кого ждала? — спросил Клейн.

— Терминадос, — ответил за Ану-Марию Аник. — Ты алуче?

— Да, алуче, — Ана-Мария поглядела на него с осторожным недоумением.

— Она алуче? — Клейн, сомневаясь, покосился на Аника. — Это правда?

Глава 11

Десять лет тому назад.

Корабль.

Атлантический океан.

Аник, натершись лосьоном от ожогов, прокаливает тело под солнцем южных широт. День за днем. У него уже довольно приятный курортный оттенок кожи. Он равномерно поджаривается в шезлонге, как рождественская индейка. В ушах у него микротелефоны, под боком плеер с записанным на пленку испанским разговорником. Он шепчет, повторяя: «Адиос, сеньор. Адьос… Адиос. Буэнас. диас, сеньор. Диас…»

«Буэнос диас, сеньор Копман!»

«Грасиас, сеньор Люмерт. — У Клейна плеер пристегнут к пояску шорт. — Пойдем искупаемся».

Положив локти на край бассейна, они откупоривают по банке пива; Аник подмигивает попутчице: «Где она села?» В Фуншале — «какая козочка… ваше здоровье, сеньорита! здесь в баре делают превосходные коктейли, как вы собираетесь провести вечер?., будем знакомы — Клаус Люмерт, это — Вилли Копман». — «Аугуста Симойнс, очень приятно». — «Мы едем в Сан-Фермин». — «Я — в Рио».

На этот случай кассеты-разговорника у друзей нет, и разговор идет по-английски.

Таково требование профессора — худо ли, бедно ли, но надо уметь говорить на самых общеупотребительных языках Европы.

По-каковски Аник (согласно паспорту, в данный момент он Клаус Люмерт) беседует с сеньоритой Симойнс в ее каюте — одному Богу известно, но судя по истоме, с которой он потягивается, общий язык они нашли.

«О Вилли, ты не представляешь, что за прелесть эта бразильянка!.. если там хоть каждая десятая так хороша, считай, что мы плывем прямо в рай».

«Эль параисо».

«М..?»

«По-испански „рай“ — „эль параисо“. Приплывем — увидим».

Порт Сан-Фермин.

Разгрузка.

Кран поднимает из палубного люка контейнер, принадлежащий этнографической экспедиции. Глава экспедиции — с виду техасский скотовод, в светлой шляпе с загнутыми на ковбойский манер полями, в зеркальных очках, в белом льняном костюме тропического фасона и «джангл-бутс»; огромный, тяжелый, широкий, он стоит на пирсе, жует сигару и глядит, как плывет по воздуху контейнер. Гринго — мигом определяет бригадир докеров. Рыжий — ну ясно, гринго, а род его берет начало где-нибудь в Ирландии. И вырастают же громилы на хорошей жратве… там, в Эстадиос Унидос, все такие, разве только итальянцы помельче. Наши — те у него под мышкой пройдут, не заденут.

«Эй, индиос! — орет-надрывается бригадир так, что его слышно и без „уоки-токи“. — Туда-сюда, давай цепляй, вира, майна, драть-разодрать!..» — работа, как всегда, горит, в порту с работой вечный пожар; бригадир скачет кузнечиком, несмотря на объемистое пузо, а раскосые смуглые грузчики — один к одному подобраны — работают размеренно и несуетливо, как часовой механизм.

«Обратите внимание, — замечает Герц, — вот пример того, как не следует себя вести. Он называет их „индиос“ — индейцы; привык ли он так к ним обращаться или забывается в горячке — все равно для них это звучит оскорбительно. Если хотите произвести впечатление воспитанных людей, сначала узнайте, к какому народу или племени они принадлежат, и запомните название. Сейчас вы убедитесь, насколько это лучше… Сеньор, на два слова!»

Бригадир подходит. Ему кажется, что его позвали на родном языке — такое заблуждение бывает у всех, с кем бы Герц не заговорил; Герц старается, чтобы это не было слишком заметно, но сейчас не тот случай, когда надо скрывать свои способности.

«Из какого племени ваши рабочие?»

«Эти? они алуче, сеньор, но зачем… а! вы, должно быть, приехали изучать индейцев».

«В некотором роде — да… Спасибо. Извините, что оторвал вас от дела».

«Итак, алуче, — Герц будто читает лекцию студентам. — Самоназвание группы племен, включающей алуче-виера, бокаро, шонко и амаконас. Их земли — север и северо-восток страны».

«Там и наш район…» — припоминает Аник.

«Вероятно, мы еще встретимся с алуче. Поэтому нам не мешает с ними познакомиться. Идемте».

Герц сдвигает шляпу на затылок:

«Алуче!»

Грузчики — все как один — оборачиваются к нему, чего редко удавалось добиться бригадиру.

«Добрый день».

«Буэнос диас, сеньор», — отвечают некоторые; вся команда разглядывает гринго, который так неожиданно вежлив с людьми. Впрочем, никто из алуче не обольщается. Не горюй, если белый назвал тебя псом, но и не радуйся, если назвал другом. Свинью тоже любят, прежде чем зарезать.

* * *

— Я алуче, — сказала Ана-Мария, — От своего народа не отрекаются.

— М-м-м… не все так считают. — Клейн сдержал зевоту.

— Да точно, алуче. Алуче-амаконас, — убежденно сказал Аник, надеясь на поправку Аны-Марии, — и не ошибся.

— Нет, сеньор, — бокаро.

— Вон что — бокаро… Хм… — Клейн дернул бровями. — Не знал. Это меняет дело. У нас мир с бокаро.

— Мир с бокаро — у ВАС? с каких пор? — Ана-Мария немного опешила.

— Уже давно. Отдай ей «троупер». Адьос, сеньорита.

— До встречи, Марсель.

И они ушли, впопыхах забыв на тумбочке несколько мятых сотенных купюр; еще пару таких бумажек Аник «забыл» в кармане Марсель — да так ловко, что она и не заметила. Но окровавленные брюки они унесли с собой.

Дорогой они молчали, но где-то на середине пути Клейна прорвало:

— Разведчик хренов…

— Знаешь, — невинным голосом ответил Аник, — я с ней не спал, чтобы узнать, какая у нее татуировка — бокаро или амаконас… и в щелочку не подглядывал, пока она переодевалась.

— Следопыт Кожаный Чулок, — гудел Клейн себе под нос, — Зоркий Сокол, твою мать… Студенточка, смугляночка — ага, и с пушкой…

— Ты тоже молодец — что ты бросился на нее?

— Сам говоришь — привычка… она наметилась стрелять в Марсель.

— Как ты-то не выстрелил…

— Вот и я удивляюсь. Наверное, подумал: «Ну, хлопну я ее, а что потом?»

— Это верно… Как рука — ничего?

— Заживает уже.

Две ампулы из аптечки Аника здорово подхлестнули в Клейне процессы регенерации, и без того довольно быстрые у воплощенных; не окажись у Аника аптечки — впрочем, у него карманы всегда набиты предметами первой необходимости, — он бы промаялся с рукой до завтра. А так — глядишь, к полуночи и затянется. Клейн за какой-нибудь час сильно осунулся; в первую очередь восстанавливалась потерянная кровь, а раньше того — объем крови, для чего организм спешно гнал в кровеносное русло всю не слишком нужную жидкость из тканей. Неповрежденной рукой Клейн опрокинул в себя несколько банок тоника — жаль, напиток без соли.

— Что это? гнильем пахнет…

— А ты забыл про мышку?

— Разрядилась, бедная…

«Прокол, — думал Аник, — прокол капитальнейший… Достанется нам от шефа. Но кто мог знать?! из какого она племени — в документах не указано. Ана-Мария Тойя — возраст, подданство, все. Студентка нефтехимического коллежа. Ну даже если бы я выяснил, что она алуче… а что алуче четыре племени, это есть лишь в справочниках, мелким шрифтом. И не все алуче боевые; надо знать район и с кем район враждует — с правительством, с наркосиндикатом или с землевладельцами… Нет, моя совесть чиста. Я и в компьютер „имми“ проник, чтобы собрать о ней сведения — ни слова об алуче, одно участие в запрещенном студенческом движении… Одно кстати — за пальбой Марсель в дом без мыла проскочила. Это хорошо. Все остальное плохо».

Уже почти у дома Аник еще раз включил радар на поиск объекта Радио-3. Дисплей быстро выдал результат локации: «Объект в секторе север-восток-восток на отметке 68 градусов, дистанция около 18 километров».

Объектом Радио-3 были часы Аника. Раз в секунду они подавали сигнал, позволявший их запеленговать; перемещая радар, легко было вычислить, где находится объект, а дисплей показывал положение его на карте.

Пока часы на руке Марсель, найти ее будет несложно. Плохо, если она снимет их и забудет надеть; правда, локатор улавливал пульсацию заряда Марсель, но на дистанции десяти — двенадцати километров бледное свечение заряда терялось в океане радиопомех — у нее очень слабый заряд.

Где-то внутри пульта на пленку ложилась запись разговоров в квартире Долорес.

Марсель оставалось жить чуть меньше пятидесяти четырех часов.

* * *

Ана-Мария набрала в таз теплой воды, зажала под мышкой большую губку и вышла в прихожую — надо смыть кровь; после можно подумать, как заделать следы пуль в дверном косяке и в стене над тумбочкой.

Вышла — и остановилась.

Кровь выглядела очень странно.

Ана-Мария видела много крови. Обычно кровь через три, может, через пять минут начинает свертываться, понемногу становясь студенистой, а потом высыхает.

Эта кровь вела себя иначе. Она УЖЕ высохла так, будто оставалась на полу неделю-две — от крови остались тонкие, мелко растрескавшиеся темно-бурые корочки. Поскрести, подмести — вовсе ничего не будет.

И крови стало меньше — она словно таяла или испарялась. Или обесцвечивалась — неясно, что с ней происходило, но кровь исчезала, исчезала почти на глазах с еле слышным сухим потрескиванием.

Ана-Мария поставила таз, присела на корточки у стены; она не сразу осознала, что покусывает край пахнущей пенным гелем губки.

Она уже слышала однажды про быстро сохнущую кровь, исчезающую кровь.

* * *

Десять лет тому назад.

По ту сторону океана. Почти на краю света.

Департамент Чикуаман, район Рио-Амарго.

Деревня Монтеассоно.

То, что здесь происходит, поздней будет названо «Резней в Монтеассоно», и Ана-Мария, повзрослев, отметит родную деревню на карте крестом с траурной датой.

Но Монтеассоно так далеко от столицы, от центра департамента, от редакций газет, от радиостанций и телестудий, что случившееся здесь станет известно миру лишь через пару недель.

Впрочем, одна радиостанция в этот день работает. Радист передает приказ полковника Оливейра.

«Дон Антонио приказал — залить этот муравейник огнем. Смотрите, чтобы никто не удрал».

«Где вертолеты?!. Мне не хватает людей оцепить деревню! — злится командир терминадос, — индейцы просачиваются через цепь! поторопи вертушки, пусть прочешут все кругом!»

«Они заблудились над лесом».

«Идиоты! что они, сверху дыма не видят?!»

В деревне продолжается автоматная стрельба. Воплей уже не слышно. Люди дона Антонио работают умело, уверенно, не суетясь. Делается это так: ногой выбиваешь дверь, прошиваешь очередью все живое и те места, где можно спрятаться, для гарантии можно еще бросить гранату. Следом шагают двое с ранцевыми огнеметами, метят хижины шипящими струями пламени, оставляя за собой треск пожара. Последним, приплясывая, идет отрядный полудурок Чико — он обеими руками придерживает на голове «шарп», как индианка — корзину с бельем; из динамиков рвется «Кисс ми гудбай» в исполнении Челентано. Чико блаженно жмурится от бьющей в голову музыки, он счастлив.

«Эй, смотри, убегает!»

С пояса, не целясь, стрелок бьет по мечущейся фигурке.

«Эх, мимо…»

«Маз-зила», — широко улыбается огнеметчик и достает мальчонку струей; он не видит, как из окна, завешенного циновкой, выдвигается ствол дробовика.

«Мануэль, сзади!» — визжит Чико.

Поздно — ранец лопается, огнеметчика охватывает пламя.

«Командир, Мануэль сгорел».

«Как?!»

«Ему попали в ранец. Один скот там прятался с ружьем…»

«А, ч-черт… Бегите вдоль по ручью и трое — туда. Ищите, они не могли далеко уйти. И смотрите за небом — как прилетят вертушки, все назад, а то и вас выкосят».

С опозданием, но вертолеты являются — два маленьких «ОН-6 Кейюз», похожие на яйца с хвостиками; они каруселью кружат над Монтеассоно, осматриваются, потом расходятся в стороны, делают круги все шире и шире; они чуть вздергивают кверху хвостики, принюхиваясь, время от времени прощупывая пулеметами подозрительные кусты и заросшие канавы — «Ага! вот один, выскочил, побежал и — эх, как его подсекло!..»

Кое-кому из жителей Монтеассоно удается спастись.

Они уходят лесом. Добрый лес всегда выручал своих детей, своих бокаро. Вот и сегодня он укрыл их зеленым крылом от стрекочущих, плюющихся свинцом небесных хищников.

День, ночь, день, ночь, день и ночь идут уцелевшие бокаро. Погоня — хоть и опытная в таких делах — теряет след.

Наконец они приходят в деревню шонко. Шонко — это свои, тоже алуче.

Падре в деревне — тоже шонко. Он понимает, он все понимает, но — как быть? Да, надо бы сообщить властям, но власти далеко, а полковник Оливейра близко. И власти благосклонны к дону Антонио; он очень богатый человек, стоит ему захотеть…

«Я боюсь, — говорит падре, когда пятеро последних мужчин-бокаро сходятся к нему вечером. — Сила на стороне дона Антонио. Не надо надеяться на власти, они не помогут. Никто за нас не заступится. Бог сохранил вам жизнь — не отвергайте его щедрот, живите; жаловаться на дона Антонио — это гибель. Радуйтесь, что он не знает о вашем спасении».

«Я не могу радоваться, падре. Они всех убили. Из моих осталась одна Ана-Мария».

«Пусть она послужит тебе утешением».

«Я утешусь, когда убью дона Антонио».

«Ты погибнешь, сын мой».

«Я не один».

«Нас много, падре, — распаляясь, мужчины говорят наперебой. — Разве одних нас согнали с земли? сколько можно терпеть? Если и дальше так будет, нам не останется места даже для могилы! Не жаловаться надо, а защищаться».

«Вы хотите начать войну?»

«Она уже началась в Монтеассоно. И не мы ее начали».

«Одумайтесь. Вас всех перебьют».

«Пусть сначала найдут».

«У дона Антонио много людей, и у всех — скорострельные винтовки, автоматы. А что у вас? чем вы станете драться?»

«У Хуана винчестер. У меня охотничье ружье, и патроны есть. Еще были ружья, в деревне остались. Ножи есть и мачете».

«Это так мало, что можно считать — вы безоружны».

«Если даже терминадос заговоренные, их можно душить голыми руками. Еще не родился человек, которого нельзя задушить».

«Немногие пойдут за вами. Теперь алуче не те, что — прежде».

«Нас будет столько, сколько алуче осталось без земли и крова».

«Тогда власти пришлют сюда солдат из Пуэрто-Регада».

«Этим солдатам в лесу грош цена. Они с партизанами который год не могут сладить. И наконец, наша это земля или нет? Мы всегда здесь жили. Почему мы должны отдать свою землю? почему нас убивают, если мы не отдаем то, что у нас есть? А если мы говорим властям: „Нас ограбили, обобрали; пожалуйста, накажите грабителей, верните нам землю“ — нас не слышат и опять гонят, опять убивают».

«После этого — только руки на себя наложить!»

«А помните — приезжал тот сеньор, говорил: „Дадим вам землю в резервации на западе, хорошую землю, довезем вас по реке до Пуэрто-Регада, там будут ждать грузовики, чтобы ехать на запад, и все задаром“. Две деревни виера уже перебрались на запад; кто сбежал оттуда — говорят, там сплошные болота, топь, а не земля; старатели там ищут драгоценные камни, нападают, говорят: „Уходите отсюда“, крадут девушек в свои поселки. Мальчишки и женщины там вешаются от тоски».

«Что же, падре, — и нам теперь удавиться? может, и вы удавитесь вместе с нами — заранее, пока не пришли терминадос? или думаете, что дон Антонио насытился кровью в Монтеассоно и не пошлет их сюда? что вы станете делать тогда — выйдете им навстречу с крестом? разве они помилуют вас или хоть кого-то в этом селе?»

Падре сидит за столом сгорбившись, упершись сжатыми губами в ладонь, обхватившую кулак. Он молод, он стал духовным отцом недавно, он поднялся вверх по реке в надежде принести своему народу то, чего здесь так не хватает, — образование и медицинскую помощь. Терпение, настойчивость, постепенность, доброта — вот его оружие. Он не настолько наивен, чтобы рассчитывать на скорые перемены к лучшему. Он всерьез думал о будущем — десять, двадцать, тридцать лет; ведь кто-то должен заложить основы, чтобы алуче в будущем жили, как достойные люди. Епархия оценила его стремление — кому как не ему быть пастырем среди шонко; не зря же существует отлаженная система отбора кадров из индейцев — миссионерская школа, семинария и далее — до рукоположения. Послать сюда креола или метиса — ему не будет доверия, да еще занесет с собой городские идеи, станет возмущаться, конфликтовать, писать в газеты или заведет гарем из духовных дочерей, сопьется или сбежит. А индеец — он знает, как себя вести. У него в крови умение уступать силе.

Расчет оправдался, паства приняла его.

И вот — проверка на умение уступать.

«Выступить с оружием, — глухо говорит падре, — подобно смерти».

«Умереть воином легче, чем жить скотиной».

«Ты говоришь так потому, что тебе нечего терять».

«Скоро и вам нечего будет терять, падре. Не завтра, так через год».

«Подумайте о других людях — что станет с теми, кого вы позовете за собой? с их женами, детьми?»

«Я знаю, что станет с ними, если мы будем сидеть сложа руки. У терминадос не только винтовки — у них есть другое оружие, как факел на длинной ручке, оно выплескивает горящий бензин. И все горит. И люди тоже».

«Моя жена сгорела», — говорит кто-то из пятерых.

«Надо уходить», — вслух думает падре.

«На запад, в резервацию?»

«Куда угодно. Я должен увести людей отсюда».

«И вы уйдете, падре?»

«Мне верят — я смогу их увести».

«Значит, вы тоже уйдете…»

«Мой долг — спасти людей, пока это возможно. Они поймут, что здесь нельзя оставаться».

«Навряд ли. Я говорил им, что было в Монтеассоно — они верят, но уходить не спешат. Они будут ждать до последнего. Как же можно вот так уйти, бросить землю, урожай? что вы им пообещаете такого, чтобы они решились уйти?»

Падре молчит.

«Они подумают, что дон Антонио вас подговорил убедить их оставить землю».

«Я не предатель».

«Знаю, падре, вы порядочный человек. Но как люди посмотрят на ваши уговоры?.. Ничего из этого не выйдет».

Падре строит в уме какие-то сложные планы, когда его; спрашивают вновь.

«Вот они останутся — а вы, падре?»

«Не убий, — нашептывает падре знакомый голос ангела-хранителя, — не убий. Придумай что-нибудь, ты же неглупый человек. Что тебе стоит переиграть этих пятерых озлобившихся мужчин? Твои аргументы весомей, на твоей стороне страх, обычный страх, ты в состоянии запугать свою деревню, обратить плач бокаро себе на пользу, показать шонко их будущую судьбу… наконец, ты можешь — чего не сделаешь ради спасения стольких жизней? — призвать на помощь дона Антонио — да, самого полковника Оливейра, почему бы нет?! дай ему знать, что шонко колеблются, и нужно лишь слегка, для виду, показать, кто хозяин на Рио-Амарго — без жертв; достаточно вертолету пару раз пройти пониже, над крышами хижин, стегнуть пулеметной очередью по воде, бросить в реку гранату, чтобы вода поднялась столбом. Извести его о своем намерении освободить землю мирно, потихоньку — и будь уверен, он с пониманием отнесется к тебе, даже, быть может, заплатит за услугу из средств, сэкономленных на очередной истребительной акции — разве тебе не нужны деньги на учебники для детворы, на лекарства? ты одним махом и обезопасишься от дона Антонио, и сохранишь лицо пастыря, истинного пастыря, почти Моисея, уводящего страждущих из рабства в землю обетованную. Ты сумеешь организовать приход и в резервации… а впрочем, если ты избавишь деревню от резни, тебе не обязательно подражать Моисею в мелочах и тащиться вниз по реке, а потом в кузове грузовика на запад; с уходом шонко край не обезлюдеет, выше по течению есть другие деревни, где ты можешь с тем же успехом исполнять обязанности и пастыря, и платного агента полковника Оливейра — конечно, ты будешь тогда напоминать не столько Моисея, сколько крысолова из Гаммельна, но если избрать такой путь, то стоит ли терзаться по этому поводу? что же ты тянешь с отповедью этим безумным бокаро? сосредоточься и срази их словами Писания — „Мне отмщение и аз воздам“, — чтобы они оставили свою гибельную затею и уповали на иную, высшую месть, на неотвратимое воздаяние от Господа, чтобы пустая мечта выйти впятером против головорезов дона Антонио не бередила им душу и не заражала Других, тоже обездоленных алуче. Напомни им, чем кончали во все времена безрассудно отважные вожди алуче. Алуче давно мирный — нет, замиренный, нет, усмиренный — народ, пусть многочисленный, но рассеянный по карте, робкий, забитый… э-э, падре! куда это повернули твои мысли?! ты что, ничего лучше измыслить не можешь? ладно, положим, иудины сребреники тебе претят, рухнуть под пулями со словами прощения убийцам противно твоей гордости, но подумай-ка — ты ведь никогда, даже в шутку, не держал в руках ничего огнестрельного! А заповедь?! ты, христианин, забыл заповедь? — не убий!»

Все смотрят на священника.

«Как воин, — твердо говорит падре. — Приходские деньги я без согласия людей тронуть не могу, но у меня самого есть немного денег — кажется на пару винтовок хватит».

Сплюнув от досады, невидимый ангел-хранитель прощается с падре уже другим тоном.

«Был ты дикарем, язычником — так ты дикарем и остался, сколько тебя не шлифовали в семинарии. Подумать только! взяли пащенка, индейское отродье, отмыли, обстригли, кишки от глистов прочистили, грамоте обучили, Писание тебе растолковали, вроде наставили на путь истинный — так нет же, вспомнил, какого он рода-племени! тоже мне — воин шонко!.. тьфу, пропади ты пропадом! — отплевывается ангел уже не от падре, а от древнего бога-ягуара, который урчит и хищно скалится на него из угла. — Все вы тут сгинете! ой!!.» — ангел с жалким писком, отчаянно хлопая крыльями, кое-как выныривает через оконце, оставив в пасти ягуара с десяток белоснежных перьев.

Никто из присутствующих не замечает, как шла борьба за душу падре — ведь ангел и ягуар лишь тени, отражения его борьбы с самим собой; для других они — не больше, чем зыбкий отсвет керосиновой лампы на побелке дощатых стен домика.

«Полковник пожалеет, что вошел с огнем на нашу землю, — встает Хуан, отец Аны-Марии. — Война».

«Война», — повторяют за ним все бокаро.

«Благословите, падре».

«Да поможет нам Бог, — он осеняет их крестом и думает: „Мы смертники. Но другого выхода нет“».

Ночью в одной из хижин просыпается старик. Ощупью находит он кувшин, пьет, потом выходит наружу. Какая-то девочка смотрит на звезды.

«Кто ты, маленькая? я не знаю тебя».

«Я — Ана-Мария».

«Откуда ты?»

«Из Монтеассоно».

«Что ты делаешь?»

«Я смотрю, где моя мама».

«Она стала птицей, Ана-Мария».

«Я знаю, дедушка».

«Ей хорошо там, наверху».

«Да. Скоро я буду с нею».

«Тебе еще рано умирать, маленькая».

«Сюда придут терминадос, как в нашу деревню».

«Нет, не придут. Лес их не пустит».

«Они прилетят по воздуху. Если только ветер не собьет их с пути… или дождь. Я бы помолилась, но я не знаю, как молиться о сильном дожде. Я бы попросила у Иисуса Христа, чтобы он послал ураган на терминадос. Но я боюсь, что сеньор Иисус сейчас спит. И — он так далеко… он не услышит».

«Не надо тревожить его, маленькая. Он уже знает, что было в Монтеассоно. Он уже послал своих воинов».

«Правда?»

«Я видел сон. Во сне мне сказали: „Смотри, это будет завтра“».

«А что будет завтра?»

«Оттуда, — шепчет девочке старик, показывая в темноту леса, — с той стороны, где заходит солнце, идут мертвецы, чтобы мстить терминадос без пощады».

«Это святые угодники? да?»

«Они — дети горя. Они встали из земли на зов Христа. Трое ужасных, они как тени».

«Их всего трое — как же они справятся с терминадос?»

«Этих троих нельзя убить, маленькая. Пули им не страшны. Их плоть — дерево, в жилах не кровь, а пламя — если прольется, то исчезнет на глазах. Они окованы железом».

Старик тихо, монотонно рассказывает девочке сказку о мертвецах, идущих с запада; веки у девочки слипаются, она пригревается рядом и — вот уже спит.

Спит — и видит сеньора Иисуса; оказалось, на самом деле он смуглый, с гладкими черными волосами, без усов и бороды, обнажен по пояс и татуирован, как настоящий бокаро; он в белых бедняцких штанах и подпоясан ремнем с пряжкой, ноги босые. Бабочки порхают над ним и садятся ему на плечи, птицы — души умерших — слетаются к нему и стонут: «Нас убили, убили! мы веселились, мы пели, мы танцевали, мы никому не сделали ничего плохого, а нас убили! Мы — Хорхе и Конча, мы хотели пожениться! Я Маритта, мне всего пять лет было! Я Хосе! Я Пабло! А я Лусия — знаешь, как хорошо я танцевала?!. Они окружили нас и стали стрелять! за что?! мы же мирные люди! Как горько, как больно нам было прощаться с жизнью! неужели враги будут радоваться на нашей земле?!» Перед сеньором Иисусом расступается земля, и над могилой вырастают, словно дым, три образа; первый — низкий, он весь в чешуе, как броненосец-армадилло; второй бледен и строен, прекрасен лицом, он улыбается, и из пустых глазниц его, как слезы, течет кровь; третий — огромный, темный, голова в огне. «Идите, — говорит сеньор Иисус, — птицы укажут путь. Там, на Рио-Амарго, вы найдете людей без чести и совести — тех, кто не жалеет ни ребенка, ни девушку, ни женщину на сносях. Убейте их. Я так хочу. Идите!» Тени сгущаются в тяжелый мрак, оружие сверкает в их руках. «Будьте уверены, сеньор, мы их спровадим прямо в преисподнюю». — «Славная будет потеха!» — смеется тот, что плачет кровью. Птицы зовут их: «Сюда! сюда!», и мстители уходят за птицами.

Сколько-то времени спустя в столице, в министерстве, некий высокопоставленный чиновник смотрит цветные фотографии — гниющие трупы, трупы, трупы, они обезображены личинками мух, некоторые обуглены, многие, будто в насмешку над смертью, наряжены в шапочки с бубенчиками, в венки из цветов и перьев, пояса с разноцветными лентами. Ох уж эти независимые репортеры, везде-то они нос суют, все-то они унюхают…

«Почему индейцы так одеты?»

«У них был праздник».

«Быть может, это… массовое отравление?»

«Не исключено», — согласно кивает сидящий напротив сильно небритый мужчина в черных очках. Это крайне неприятный, неуютный человек, один из тех немногих людей в стране, что при отличном заработке не имеют ни дома, ни семьи, ни имени, ни внешности. Это один из следователей отдела по борьбе с организованной преступностью. Глупейшая затея — создавать такой отдел в стране, где организованная преступность является формой национального самосознания и едва ли не опорой правопорядка, но, видимо, люди вроде этого небритого типа нужны больному, пораженному коррупцией и насилием государственному организму — лихорадящее государство вырабатывает таких небритых камикадзе, как защитные антитела, заведомо обреченные пасть в противоборстве с разъедающей страну ползучей язвой преступности, но не дать злодеяниям превысить меру. Этих резких мужчин любят женщины и недолюбливают власть имущие Большие Люди. Если бы они еще не лезли в политику, эти стражи порядка…

Но быть следователем такого разряда и при этом не влезть в политику — немыслимо; ведь нынешнее правительство, как и ряд предыдущих, — высшая, рафинированная форма братства гангстерских кланов, и следователь знает, что беседует сейчас с членом клана или с пособником. Это опасно, но он свыкся с опасностью и знает себе цену. Кольт у него засунут за пояс спереди и чуть слева — из кобуры под мышкой его дольше доставать, а жизнь слишком коротка, чтобы медлить с оружием.

«Помните, в Африке был такой случай? — предлагает чиновник свой вариант, — в Камеруне, кажется… из вулканического озера вырвался ядовитый газ — погибло сразу несколько деревень…»

«Бывает и так… Но тут одна деталь — кадры четкие и, если приглядеться, можно рассмотреть множество гильз на земле. И потом — вся деревня сгорела… Странное отравление, не правда ли?»

Чиновник перебирает фотографии словно в надежде найти оправдание случившемуся.

«Теперь эти земли собирается приобрести дон Антонио Оливейра, — наливая себе содовой из сифона, добавляет следователь. — То есть он уже осваивает их, идет разметка леса под вырубку; дело за признанием земли его собственностью».

«Н-да… Как-то все это…»

«…впечатляет, сеньор советник?»

«Слишком заметное… происшествие».

«Пожалуй; случай не рядовой. Ну, не хотели алуче уходить с земли — припугнуть их как следует, и они ушли бы. Но такое устроить… ведь не голые дикари, более-менее очеловеченный народец… мне это напоминает обычай скифских царей: перед концом взять с собой в загробный мир побольше людей, чтобы они там служили царю. Или вождей скифов просто бесило, что другие будут радоваться жизни, когда они уже перестанут».

«А что, полковник Оливейра в самом деле так плох?»

«Поговаривают, у него рак. Вроде бы он оперировался в Штатах, но безуспешно. Из этого я готов сделать предположение, что Бог все-таки есть».

«Что известно о репортере, сделавшем снимки?»

«Он собирался снять сюжет об индейском празднике. Арендовал вертолет — он имел диплом летчика, — кто-то подсказал ему, примерно где и примерно когда можно увидеть что-то стоящее; он туда прилетел и отснял это. Зря он понадеялся заработать, а говорят — умница был».

«БЫЛ?»

«У себя в номере, в гостинице, он случайно разрезал себе горло электробритвой. Прямо до позвоночника. А перед этим он что-то искал в своих вещах — все перерыл и разбросал».

«Не пленку ли, с которой сделаны отпечатки?»

«А ее там не было. Когда он так неосторожно порезался, пленка находилась в корпункте „Ассошиэйтед Пресс“. Вместе с его впечатлениями о Монтеассоно, которые он наговорил на диктофон».

Сеньору советнику остается проглотить эту новость молча. Увы, информация о резне стала неуправляемой.

Следователь раскланивается. Правда, служебный долг велит ему сообщить советнику еще одну, последнюю, самую скверную новость — но уже с порога, полуобернувшись, как бы внезапно вспомнив:

«Да, чуть не забыл… я не успел проверить, но, если меня не обманули, алуче выбрали военного вождя. И он из Монтеассоно».

«Этого быть не может».

«Чего не может быть — так это чтобы Папа Римский принял ислам; все остальное вполне возможно».

«Откуда вы это знаете?»

«Мне сказал таксист, когда я ехал сюда», — нагло врет следователь; своих осведомителей он не раскрыл бы и министру внутренних дел.

«Боюсь, у вас неверные сведения».

«А я боюсь того, что они верные, сеньор советник. Вам приходилось подниматься по реке выше Пуэрто-Регада?»

«Нет».

«Напрасно. Там есть что посмотреть. Я имел счастье бывать там не однажды и видел, как алуче охотятся. По бедности они приучены беречь боеприпасы, и неплохим стрелком у них считается тот, кто попадает в глаз во-от такой обезьянке, — следователь разводит ладони сантиметров на сорок. — Я не завидую нашим парням, если им придется без прикрытия высаживаться с катера на берег, где засели хотя бы трое охотников алуче».

Оставив сеньора советника наедине с его новыми проблемами, следователь выходит из здания министерства на шумную улицу.

У него самого забот по горло.

Пока он находит у подъезда свою машину, заводит ее и выруливает со стоянки, в порту Сан-Фермина грузчики-индейцы ставят на автоплатформу контейнер, принадлежащий этнографической экспедиции. Глава экспедиции, похожий на техасского скотовода, и двое его помощников — все с фальшивыми паспортами, неотличимыми от настоящих — садятся во взятый напрокат «лендровер».

Небритый следователь нам еще понадобится, поэтому запомним его имя, фамилию и чин — комиссар Марио Мартинес де Кордова.

Глава 12

Кое в чем Аник был прав: неожиданная стычка в прихожей позволила войти к Долорес без долгих разговоров, но это не значило, что появление Марсель прошло, как нечто само собой разумеющееся. Как только за вооруженными гостями закрылась дверь, все попрятавшиеся сомнения и страхи выползли из укрытий и стали подкрадываться к Долорес.

Откровенно говоря, Долорес растерялась. Пока Ана-Мария убиралась в прихожей, они с Марсель вдвоем наводили порядок в опустошенном стенном шкафу, и общая работа до поры не давала прозвучать вслух неизбежным вопросам; Марсель, как могла, оттягивала то, что должно было случиться, пыталась сохранить самый естественный тон и старалась, чтобы ни одна реплика не заходила дальше дела, которым они сейчас занимались. «Это куда повесить?» — «Сюда». — «Дай мне плечики…» — «Слушай, а это где лежало?..» Они разбирали вещи вместе, их руки и глаза встречались, но если руки Долорес были так же нежны, как и минуту назад, то в глазах усиливалось тревожное недоверие; она первая не выдержала — собралась аккуратно расправить блузку, но вдруг отбросила ее.

— Послушай!..

— Что? — Марсель улыбнулась, чувствуя, что пришло время для серьезной беседы; когда речь заходит о важном, улыбнуться — самое верное средство. Китайцы говорят: «Кулак не бьет по улыбке».

— Дай мне руку.

Долорес взяла руку так резко, что не сразу смогла найти у Марсель пульс.

Живая, теплая рука; пульс часто, но ровно толкается в подушечки пальцев.

— Перекрестись.

Марсель охотно перекрестилась — и как она сама не догадалась, ведь простейший тест, чтобы убедиться, что ты не во власти нечистого.

— Читай «Отче наш».

И это у Марсель получилось без запинки.

Неизвестно, каких результатов ожидала Долорес, — что Марсель исчезнет с воем в клубах серного дыма? что провалится сквозь все этажи в геенну огненную? согласитесь, подобная феерия под занавес выглядела бы как дурная комедия даже в квартире, где час тому назад одинокая женщина читала свежее барселонское издание «Пополь Вух», а полчаса назад в прихожей палили из бесшумных пистолетов и истекал кровью совершенно незнакомый мужчина. Но Долорес было не до смеха. Внешне она прямо-таки с научной строгостью стремилась выявить и, если удастся, посрамить Врага рода человеческого, однако, к счастью Марсель, Долорес мало что смыслила в мистике и демонологии и без внимания проходила мимо магазинов, где торгуют соответствующей литературой.

В глубине души Марсель побаивалась, что ее по недомыслию или в переполохе ткнут чем-нибудь патентованным, но среди действительно близких ей людей никто не был всерьез одержим оккультными науками. И поэтому, когда Марсель бойко отбарабанила «Отче наш», Долорес поняла, что ей нечем больше испытывать гостью из небытия. Святой водой окропить? применить святые дары? — как-то не запаслась заранее. Крестное знамение выполняет правильно… Да незачем это — и не нужно… эти пробы дремучие — откуда вырвались? Католическая автоматика в мозгу сработала.

Хочешь — верь, хочешь — нет, но это Марсель.

Положение — хоть из дома беги. А куда? к психиатру — «Доктор, у меня галлюцинации: пришла одна старая знакомая, ныне покойная, а выгнать ее сил нет, у нее, представляете, глаза такие умоляющие; и дайте таблеток, чтобы простреленный телефон сам починился и вскочил назад на тумбочку…»

Но надо что-то делать с Марсель. Она ведь настоящая, из плоти и крови, даже пульс есть. Стоит и грустнеет, как осенний вечер. Она пронзительно реальна, как загадочный ларец с секретным замком; бросишь ларец в море — всю жизнь будешь жалеть, а открыть страшно — вдруг умрешь на месте?

Скрепя сердце, Долорес спросила ее сухим тоном, будто свою дочь, без спроса и назло маме укатившую с дружком-молокососом на курорт, где их обоих застукали, — его на том, что машина краденая, а ее — со шприцом в вене:

— Теперь скажи, зачем ты явилась.

— Я по тебе соскучилась.

— Я тебя не звала…

— Ты не хочешь меня видеть?., я уйду.

— Нет, — Долорес опять взяла ее за руку, но иначе — почти бережно. — Не уходи… кто ты ни есть, останься.

— Я Марсель — твоя Марсель. Зови меня Соль, как раньше.

— Соль… я не могу не верить глазам, но я же видела, что тебя похоронили. Приходила на твою могилу. Мне… как-то страшно немного.

— Я тебя напугала — прости, пожалуйста.

— Напугала — не то слово. Но если ты побудешь со мной и никуда не… девочка моя, пойми, я пока боюсь радоваться, просто боюсь, что ты зашла на минуту и снова уйдешь.

— Нет, я насовсем вернулась. Я сразу тебе позвонила, как толь… — Тут Марсель прикусила язык, боясь сболтнуть лишнее.

— Как только — что?

Марсель поняла, что может сейчас плести какие угодно небылицы и морочить Лолиту, сколько ей вздумается; она догадалась, что и Лолита, и Ана-Мария должны молчать о перестрелке в их доме, потому что могут быть неприятности, если полиция узнает о револьвере Аны-Марии. Иметь оружие без лицензии — большая беда для эмигранта. Своим-то гражданам лицензии дают не чаще, чем медали за отвагу на пожаре — здесь вам не Штаты, — а приезжим и того реже. Суд, штраф, тюрьма, вышлют из страны. И к тому же — из них никто не пострадал, а вот Клейн ранен, и тяжело; она представила его частным детективом — но похоже, что, на взгляд Лолиты, он в этой роли все больше не смотрится. Надо, очень надо как-нибудь извернуться… или не надо?

— Лолита, может, сядем?

Сели, но соблюдая дистанцию — пусть маленькую, но дистанцию.

— Знаешь, мне и смешно, и плакать хочется… но, честное слово, я жива. Ну, как тебе доказать… Булавка есть? дай, я себе палец уколю — и кровь выступит, я уже пробовала.

— Нет, Соль, ты погоди, — Долорес жестом предупредила ее порыв. — Что жива — это я вижу, очень хорошо вижу, но давай по порядку. Ана-Мария тоже тебя видит, это факт; значит, мы с ней не рехнулись. А разбираться мы начнем с того, что тебя НЕ СТАЛО уже как три года с лишним. Это было?

— Было. И документ есть — свидетельство о смерти, — с готовностью подтвердила Марсель.

— И три года ты НЕ ЖИЛА. Совсем. Лежала в земле.

— Похоже на то.

— Но тем не менее, — Долорес старательно продвигалась от факта к факту, — ты сидишь передо мной. Да? Как будто живая и от мира сего.

— На «как будто» я могу и обидеться…

— Не обижайся, Соль. Со мной еще не случалось, чтобы ко мне приходили те, кого уже нет. А я насмотрелась всякого, но такого — ни разу. Я вижу, понимаю, чувствую, что это ты. Но в голове никак не укладывается. Ну а ты сама — ты в курсе… то есть знаешь, КАК вышло, что ты снова здесь?

— Я здесь недавно, Лолита… — жалобно покаялась Марсель. — В общем, я догадываюсь, как это могло случиться, но, по-моему, здесь рассудок не вытянет, надо чуть-чуть сойти с ума — и тогда все станет на свои места, и бояться ты не будешь.

— «Путь разума увлек меня в беду…» — Долорес улыбнулась влажными глазами.

— «…теперь путем безумия пойду», — докончила строфу Марсель, мигом вспомнив тот персидский стих, и рассмеялась.

Так, смеющихся вполголоса, застала их Ана-Мария, проходя мимо двери гостиной.

— Теперь точно вижу — ты. Ну-ка, давай еще попробуем, из «Комде и Модана»: «Ум помутился в царских черепах…

— …и человечьей кровью мир запах».

— Молодец! все помнишь.

— До последней запятой!

— Но, — посуровела оттаявшая было Долорес, — от рассудка я отказаться не могу. Он меня кормит как-никак. А у тебя с головой все в порядке?

— Да вроде бы.

— Сама себе ты можешь объяснить, как ты вернулась?

— Но ведь ты хочешь, чтобы я ТЕБЕ объяснила, да?

— Очень хочу, если это вообще можно сделать.

Марсель вспомнила обещание, добровольно данное профессору, и ей стало неловко.

— Лолита, тебе я не могу лгать. Мы же друзья…

«Сама, сама полезла с обещаниями, — пилила себя Марсель, — как будто за язык тебя кто тянул, ведь он поставил только три условия… два я пока выполняю честно. А как сказал Аник? — шеф всегда выражается точно, по-аптекарски; а как профессор сказал? никому, кроме отца, о том, что я была у него, и плюс моя отсебятина: „Буду молчать“. Та-ак, буду молчать ПРО НЕГО, то есть именно про него, конкретно про него — вот где лазейка. И про ребят конкретно — тоже».

Ребятами она незаметно для себя назвала Клейна и Аника, соучастников от слова «участь».

«Ребят они видели, видели обе. Ну и что из того? Это зрелище останется между нами… ой, как же Клейну досталось! — Марсель поежилась, пробуя представить себе удар пули в руку и боль — нет, не представляется. — У него должно скоро зажить, наверное — он заряжен. Хорошо бы зажило…»

— …поэтому я скажу тебе. Но не все. Не подумай, на мне нет никакого заклятия; я обещала не говорить. Может быть, от этого зависит моя жизнь.

— Если настолько серьезно, — обеспокоилась Долорес, — то лучше не говорить совсем.

— Нет, тебе… — тебе можно.

— Соль, я не стану выпытывать. Скажи то, что считаешь нужным.

— Ну так вот, — Марсель, как бывало — а потому привычно и легко, — забралась с ногами на софу, отметив этим начало рассказа, — воскресла я сегодня, ночью, где-то часов около двух. Потом я спала до половины девятого… тебе позвонила — глупо вышло, ты прости, но тогда я думала, что меня напичкали снотворными или вроде того…

Ана-Мария, на цыпочках подобравшись к полуоткрытой двери, слушала вместе с Долорес, но не высовывалась — еще бы немного и она, вся превратившись в слух, перестала бы дышать. Ей мнилось, что рубашка шуршит по телу, что мышцы гудят, что в ушах стучит кровь — ну все, решительно все мешает слушать!

А рассказ был такой, что прислушаться стоило.

— Минутку, Соль, — остановила рассказчицу Долорес, — я тебя перебью… Скажи, те двое, что пришли с тобой, как-то связаны с возвращением? они знают, что было сегодня ночью?

— Еще как знают!

«Интересная история, — подумала Долорес, — сидишь, занимаешься своим искусствоведением, а где-то рядом преспокойно воскресают покойники и ходят по городу… ну нет, я буду не я, если я тебя не разгадаю, девочка моя, сердечко мое, я должна тебя разгадать, даже если мне это недешево обойдется», — Долорес нюхом дипломированного архивариуса и старого музейного червя почуяла настоящую, хитро запутанную тайну, раскрыть которую — такое же наслаждение, как с точностью до года, месяца и дня датировать манускрипт без начала и конца, или установить его авторство, или сложить из истлевших клочков лист рукописи. Детективы музейных фондов и хранилищ — не меньшие детективы, чем их тезки из сыскной полиции, а внимания и терпения архивариусам не занимать.

Кстати, о «тех двоих» Долорес спросила не просто так, а заметив, что в доме стало подозрительно тихо. Ее вопрос — а вернее, ответ на него — касался той, что имела о «тех двоих» свое собственное мнение и таилась где-то… скорее всего за дверью. Осталось решить, насколько Ана-Мария может быть сопричастна к тайне Соль.

— Постой, Соль. Мы не одни… Ты забыла про Ану-Марию.

— Да, правда. Надо ее позвать.

— Ты уверена, что надо?

— Да. Раз так вышло… а то она бог весть что подумает.

— Хм… Думать раньше надо было… Ана-Мария! — В укоризненном голосе Долорес послышалась бабка-ворчунья, застигшая внучку-сластену на краже варенья из буфета. — Ты уже взрослая девушка, с револьвером ходишь, а подслушиваешь, как дошколенок. Входи и садись, тут есть кое-что интересное для тебя. И я вас представлю друг другу.

Сердито потупившись, Ана-Мария вошла.

— Знакомьтесь, девочки. Это Марсель, я давно и близко ее знаю; она умерла три года назад, но сейчас, как видишь, пришла к нам в гости. Это Ана-Мария, она дочь военного вождя бокаро, девушка серьезная и вполне надежная. Вам обеим есть о чем молчать с посторонними, но не между собой, поэтому пожмите руки, будьте на «ты» и — не ради Бога, а ради меня, — пожалуйста, не делайте глупостей друг другу во вред.

Марсель спрыгнула с софы, мягко подошла к Ане-Марии.

Они составляли интересную пару — пышноволосая гибкая Марсель и небольшая, упруго сложенная Ана-Мария.

— Извини, из-за меня ты чуть не пострадала.

— Обошлось, — Ана-Мария едва улыбнулась в ответ, но села неуверенно, словно боялась мин. Что гости сегодня странные, это она поняла по крови в прихожей, но не ожидала, что Лола отрекомендует ей стройную большеглазую девушку давно умершей, на какую та вовсе не походила.

— Кроме шуток, — сказала она, — ты в самом деле воскресла?

Марсель пожалела, что не узнала у Аника, как делиться зарядом, и забыла в машине мышку — вот бы повторить для них фокус! — но за нее вступилась Долорес:

— Мне ты можешь поверить? я тебе ручаюсь, что она с того света.

— И тот парень, высокий… он сказал, когда вошел:

«Я покойник» — и он оттуда?

— Этот… он пошутил…

— Надо же… — от восхищения Ана-Мария прищелкнула языком. — А как там?

— Расскажу все, как было, — Марсель заговорщицки подмигнула ей. — Вот лежу я в гробу…

— Со-оль! — Долорес всплеснула руками, — Девочка! Неужели нельзя быть посерьезней!

— Тогда погаси свет, я влезу под софу и буду завывать оттуда, как дух отца Гамлета, если тебе так ближе к сердцу. О-о, я такие тайны преисподней пропою — закачаетесь!..

— Боже! — схватилась за голову Долорес. — Единственный раз в истории человек вернулся к жизни — и сразу острить! и жаргон! нет, еще слово — и я отправляюсь к психиатру.

— Положим, в истории это не первый случай. — Марсель вольготно привалилась к спинке, как капризная звезда эстрады, настроенная шокировать пробравшихся к ней репортеров. Ей гораздо больше нравилось говорить обо всем 1 весело, чем стенать и ныть. — В реанимации этим каждый день занимаются…

— Соль, — твердо отрезала Долорес, — или ты сменишь тон, или я сейчас же уйду из дома.

Марсель издала вздох страдания и глазами попросила о поддержке Ану-Марию: «Ну а ты?..»

— Если это было один раз, — рассудительно промолвила та, — то могло быть и десять раз. И больше. Если смерть — правило, почему не должно быть исключений? Но я до сих пор видела, что люди умирают, а не наоборот.

— А я — исключение.

— Это случайно вышло? — здравый смысл подсказал Ане-Марии вопрос, который утихомирил Марсель лучше бессильных угроз Долорес.

— Нет, специально. Я думаю — это эксперимент. Есть люди, — Марсель закрыла профессора дымовой завесой, — которые ставят опыты на мертвых, пробуют их оживлять. Иногда у них что-то получается — как со мной.

— Почему они выбрали тебя?

— Честно — не знаю. Я ничем не лучше, я такая же, как все. Как ты, как Лолита. На кладбище, наверное, сотни мертвых — а выпало мне.

— Это колдовство? — не унималась пытливая Ана-Мария; логика, вложенная в нее годами учебы, плотным слоем облегала детскую веру в могущество колдунов, и вопрос возник закономерно — девчонка-бокаро, учившаяся на химика, не могла спросить иначе.

— Вряд ли… Есть такая наука. Она давно существует, с полсотни лет. Вот все, что мне известно. И я видела…

Сказать ли про мышку?

— …как при мне оживили мышь. Белую мышь, лабораторную. Раздавили насмерть — и оживили, меньше чем за минуту… чтобы доказать мне, что и со мной было похожее. Мне показалось — в нее влили энергию. Ведь если подумать — нет же колдовства в том, что у ящерицы отрастает новый хвост, а у тритона — новая лапка. Просто регенерация, восстанавливается то, чего не хватает. Например, есть схема устройства тела, — у Марсель понемногу раскручивался маховик фантазии, — она заложена в каждой клетке, в генах; если взять эту схему, можно вновь построить все тело, пусть даже от него осталась одна клетка.

— А если ничего не осталось? — Ана-Мария будто жаждала услышать однозначный и ясный ответ — «Колдовство!»

— А душа? — вдохновенно набросав самодельную теорию воплощения, Марсель решила защищать ее любыми средствами, хотя бы и далекими от науки. — Или — призрак живых, энергетический двойник? Вдруг он тоже готовая схема?

— Глядя на тебя, во все можно поверить, — сказала Долорес. — Кажется, я начинаю жалеть, что вовремя не увлеклась спиритизмом.

— Н-нет, — запротестовала Марсель, — по-моему, и начинать не стоит! Это старье! верить, не верить — какая разница? скажи — ты в электричество веришь?

— Ах, вон ты о чем… Верить — или проверить, ты это хочешь сказать?

— Да-да. Тот путь, каким вернулась я — он УЖЕ протоптан. Когда эти люди обнародуют результаты, а они это сделают, тогда прежнее знание придется отменить. Вот ты, Ана-Мария, спросила про тот свет — видела я его или нет; ну, расскажу я тебе — а как узнать, снаружи он или внутри меня? все, что я видела, видели оживленные в больнице — да мало ли что люди видят в бреду?!

— А страшно там?

— Я сомневаюсь, что попала туда. Не присягнула бы и не подписалась, что — да, была, видела.

— Но скажи хоть — на что это похоже?

— Больше всего — на сон. То страшный сон, то радостный.

И так примерно часов до девяти вечера, то недомолвками, то своими домыслами, уворачиваясь от наводящих вопросов и тщательно избегая конкретных деталей, Марсель; рассказывала о своем путешествии на тот свет и обратно. Но поскольку поделиться впечатлениями она все же хотела, рассказ ее оказался чем-то наподобие пространного, с отступлениями и размышлениями вслух интервью, взятого вечером у человека, который утром вступил в контакт третьей степени с экипажем НЛО и соображает достаточно! трезво, чтобы не ласкать слух прессы затертыми банальностями типа: «Мы все под властью Высшего Разума!»

Ана-Мария осталась слегка разочарована рациональным подходом Марсель к тайнам небытия и потусторонним силам; волшебные видения ей были больше по душе, чем какой-нибудь интерьер подвальной лаборатории с бетонными стенами, где бесстрастные специалисты в окружении мониторов искусственного дыхания, электронной развертки кардиограмм и автоматического анализа крови, в свете бестеневой лампы, под прицелом телекамеры гальванизируют труп, перебрасываясь деловыми репликами.

— …и это была видеозапись? — К реальности Ану-Марию вернул голос Лолы.

— Да, документальная, как делают в полиции, с отметкой времени в углу экрана. Число, часы, минуты — все, что полагается. Я видела свою могилу! надо будет как-нибудь сходить туда… Представляешь — засветился ореол; там лежали цветы, опавшие листья — они сморщились и сгорели, потом свет стал… как-то плотней, земля под ним затряслась, свет сгустился еще сильней, в нем искры забегали, как мухи в бутылке, — и вдруг все погасло. И уже я лежу. В довольно красивом платье, но оно все слиплось на мне.

— Да… зрелище необычное. И — если я правильно поняла — могилу они не раскапывали?

— Нет. Я фильм смотрела два раза и хорошо помню — все было цело и осталось цело, только обгорело немножко и приподнялось.

— Тогда тебе лучше отложить поход на кладбище. Наверное, следы заметят, вызовут полицию. Не зная сути дела, решат, что это вандализм.

— Следы их никуда не приведут. А дела всяких вандалов, если их на месте не схватят, по-моему, сразу сдают в архив.

— Все равно — не ходи туда.

— А мне теперь спешить незачем. Через недельку схожу…

— Да, кстати — почему никто не вспомнит про ужин?

— О, правда! — Марсель поднялась. — Я приготовлю, а ты стол накрой.

— Я с тобой, Соль, — встала Ана-Мария; девушки вместе ускользнули на кухню, на ходу споря, что бы такое поаппетитней состряпать: санкочо, венесуэльский пабельон или просто пожарить картошки; вот они загремели чем-то, захрустели пакетами — «Здорово! какой окорок!., а сырой картошки нет, одна сушеная? не люблю я ее… Давай вон ту фасоль».

Долорес благоустраивала стол к ужину — запоздавшему, но никогда не лишнему — и подводила итоги.

Итак, что известно?

Где-то в пределах страны, а точнее — не больше, чем в полутора часах езды от Дьенна, находится лаборатория, где воскрешают умерших.

Что бы там ни сочиняла Марсель, создатели лаборатории владеют небывалым искусством. Могут возродить умершего даже три года назад человека в его ИСХОДНОМ облике, причем полностью восстанавливается разум, в том числе память, — Марсель не забыла стихи, которыми увлекалась, и помнит, как готовятся санкочо и пабельон.

Как происходит воскрешение?

Пожалуй, самое темное место во всей истории. На какой-то основе, содержащей информацию об умершем, под действием некоей энергии очень быстро — за минуты — происходит реконструкция тела. Готовое тело надо активировать, особенно кровообращение, что выполняется по уже известным правилам реанимации. Видимо, Марсель права, отвергая «старье», мистику и столоверчение, — здесь наука, применяемое на практике знание; кто-то из ученых взялся за дело по-новому, отобрав из слепого опыта магов то, что можно измерить, вычислить, доверить технике. И этот — эти? — «кто-то» добился успеха. Эксперименты продолжаются; пример — мышь, и скорее всего не одна. Выходит, что дело не в душе, если оживают мыши — или же у мышей тоже есть душа.

Опасно ли начинать поиски лаборатории?

Очень опасно. Воскресители работают тайно — их можно понять, — под прикрытием агентств или спецслужб; сегодня они разумно воздержались от убийства, показав немалое самообладание, но что помешает им завтра стрелять в упор, если кто-нибудь попытается раскрыть их тайну?

Что может случиться с Марсель? С какой целью ее оживили? Почему ей позволили рассекретиться, пойти с визитами по знакомым? Или у воскресителей гуманные планы, и своих клиентов они считают в первую очередь людьми?..

Надо следить. Сопоставлять. Делать выводы только из очевидного и не давать очевидному привести себя к ложным выводам.

Пока Долорес сопоставляла, у Марсель и Аны-Марии вовсю шла стряпня, шипела и вздыхала фасоль на сковородке, лез в глаза едкий запах лука, пламенел перец в пакетике, и вкусный съестной дух поднимался над плитой.

— Нет, честное слово, — отпиралась Марсель, — ничего не было. И учти — я бредила, с кошмарами, видела черта — не к ночи будь помянут, — потом черт сгинул, едва дали наркоз…

— А какой он — мандинга?

— Пакость — как его и рисуют. Грозился меня утащить — да не тут-то было; от наркоза всех их сдуло ветром, а я даже «Господи, помилуй!» не успела выговорить — так меня съежило от страха. Сейчас кажется — я от разрыва сердца умерла бы раньше, чем от пневмонии; я почти утонула в страхе!

Глядя на Марсель, ловко орудующую ножом, никак нельзя было сказать, что еще вчера она лежала в земле. Но Ана-Мария все ясней вспоминала услышанную в детстве сказку о мертвецах-мстителях; и это еще не все — сказка сказкой, а ведь возмездие настигло дона Антонио, и в Чикуамане чего только не говорили об ужасах на асьенде Васта Алегре, где жил полковник Оливейра.

— А ты знаешь, — сказала она отвлеченно, перемешивая фасоль с маслом, — что у твоих друзей огненная кровь?..

— Почему огненная?

— Она исчезает.

— Как это — исчезает?..

— Ну, как если прольешь спирт — видела когда-нибудь?

— Да… но с чего ты решила?..

— Я пошла вымыть в прихожей, а крови почти не осталось. Почему у них такая кровь? А у тебя тоже?

Марсель не ответила; забыв об овощах, она в раздумье поскоблила ножом по доске, потом пяткой без стука закрыла кухонную дверь.

— Ты не скажешь Лолите?

— Не скажу. Но ты… я хочу попросить тебя кое о чем.

— О чем?

— Познакомь меня с тем, которого зовут Клейн. Мне с ним надо поговорить.

— Я передам ему — ладно? не знаю, разрешат ли ему увидеться с тобой.

— Пожалуйста, Соль, сделай это для меня.

— Обещаю. А ты не говори Лолите… — Марсель подошла к раковине и, наскоро сполоснув руки, провела нерешительно пальцем по левому запястью и взяла нож.

— Подожди! не режь себя, Лола заметит!

— Как иначе я проверю?..

— Не сейчас, Соль, ради бога, не сейчас! значит, ты не знала, что у тебя не… кровь? и зачем я тебе сказала!..

Покусывая губу, Марсель приставила лезвие к голубым жилкам на запястье, поводила им по коже, как смычком, примериваясь полоснуть… быстро, вжик — и все прояснится.

А ведь Клейн предупреждал — тело настоящее, но не прежнее; может, нет ничего страшного в том, что оно немножко отличается?.. Неужели она — копия, макет, одушевленная имитация человека?!.

— Не надо, я прошу тебя. Лучше после, когда Лола уснет, — заклинала Ана-Мария.

— А не побоится она раньше меня уснуть?.. — пробормотала Марсель, слушая биение своего сердца — огненная кровь?! почему? или вне поля заряда часть ее тела тотчас распадается?

— Мы потихоньку, в моей комнате… ты ляжешь у меня, — Ана-Мария пыталась загладить промах.

— Хорошо, я не стану пробовать… если ты скажешь, что тебе известно про огненную кровь — и откуда.

— Я девчонкой слышала о… людях вроде Клейна. У них пламя вместо крови, и их нельзя убить.

— Но где, когда ты это слышала?!

— Это давно, лет десять назад, у себя, в Чикуамане.

— Я почти готова, а вы? — Долорес вошла, не заметив тающих в воздухе темных вихрей смятения. — Дайте мне салфетки, девочки, и считайте, что стол расцвел.

Очень скоро умело сервированный стол заблагоухал едой, как лучшая клумба в саду Ее Величества Кулинарии, и был общими силами очищен от яств столь же прилежно, как и накрывался. Когда перемыли, вытерли и расставили посуду, девушки как-то мечтательно заговорили о яблочном пироге; Долорес, следившая за фигурой, которая периодически ускользала от слежки, пыталась намекнуть о вреде переедания на ночь, об издержках увлечения мучным и сладким, но тщетно — юный аппетит оказался сильнее, и пирог отправился в последний путь, в комнату Аны-Марии, где его ждала неминучая расправа. «Я три года об этом пироге мечтала!» — восклицала Марсель, принюхиваясь на ходу к яблочному диву.

Вздохнув тайком о пироге, Долорес пожелала своим «птенцам» спокойной ночи, отсыпала им пару таблеток валиума — день был трудным, пусть сон будет легким — и пошла спать.

Она помолилась и приняла валиум, поэтому заснула без опасений и тревог; куда больше заботила ее мимолетная, но подозрительная мелочь: КАК второй, высокий спутник Соль узнал, что его приятель ранен? не придется ли часть оставленных ими за беспокойство денег потратить на чистку дома от «клопов»?..

Убедившись, что Долорес спит, девушки украдкой развели себе кофе и занялись вплотную пирогом; попутно Ана-Мария рассказала Марсель о себе, а когда от пирога остались одни воспоминания, завалились на неразобранную кровать — тут-то Ана-Мария и поведала чистосердечно все, что знала о проклятой асьенде Васта Алегре и о том, как на Васта Алегре излилась чаша гнева Господня.

А в 23.20 Аник сел на прямое прослушивание квартиры Долорес и таким образом незримо присоединился к их беседе.

Глава 13

Десять лет тому назад.

Чикуаман.

Первая война алуче.

То есть, конечно, не самая первая — первая была в 1534 году, когда в Маноа вторгся генерал-капитан Карлуш Домингу да Силва — португалец на службе испанского Двора.

А эта — первая в XX веке, после долгого затишья, потому так и названа.

Трое боевиков дона Антонио едут на джипе в соседний с Васта Алегре поселок. Ясный день, щебет птиц. На другое утро пустой джип стоит на дороге, жирные мухи копошатся в потеках крови.

Двое терминадос заходят в деревеньку, требуют выпивки. Им подносят хорошую чичу. «Угощайтесь, сеньор». — «Наливай», — «Прими, Господи, их души», — благочестиво крестится в углу старая алуче. Когда терминадос успокаиваются, и на опухших лицах ясно проступают знаки яда, их раздевают догола и отдают сельве; сельва поглощает их тела — ни креста, ни могилы.

Люди дона Антонио начинают бесследно исчезать.

Один, впрочем, находится — он висит в петле, босой, прикусив синий язык. Э-э, да это ж Харамильо! ох бедолага! Друзья-приятели пробуют снять Харамильо с веревки — и отправляются вслед за ним к чертовой матери; три адских яблока взрываются, едва слабеет веревка. А придумали это солдаты-алуче, дезертиры из Пуэрто-Регада, близко знакомые с партизанскими сюрпризами.

Генерал-капитан да Силва — еще когда! — отучил индейцев вступать в открытый бой с регулярной армией, а лучшая в мире кастильская пехота была их наставником в искусстве войны слабых против сильных.

Замешательство терминадос длится недолго.

Они контратакуют.

«Где мужчины? где твой муж? где Алехо, где Санчо, где Хинес? где?! где?!»

«Не знаю! ушли на охоту!»

«Врешь, потаскуха!»

Вездеходы прут колонной сквозь лес, разбрасывая колесами красную грязь, ломая гниющие ветви; за последней машиной на тонком стальном тросе волочится еще шевелящееся тело.

Лес! проклятый лес, полный глаз! пулемет настороженно поворачивается на турели, грозит дулом.

«Ну, старый, говори — где все? куда ушли?»

«Нет никого, сеньор».

«Зажился ты, сволочь. Видишь пушку? убью».

«Воля ваша, сеньор».

Вездеходы идут дальше; хищные самуры летят за ними.

«Я скажу, все скажу, сеньор. Только не мучайте больше».

«Давай говори».

«Их вождь — Хуан Тойя из Монтеассоно. И с ними падре Серафин. И беглые солдаты из Пуэрто-Регада».

«Отвяжи его. Поедешь с нами, гад».

Вездеходы застревают в топких местах, ревут, вытягивают друг друга лебедками.

«Эсекьель Хименес, что гонит текилу, — их пособник, сеньор. Я правду говорю — он укрыватель; поезжайте к нему, сами убедитесь».

«Эй, Эсекьель! водка есть?»

«Всегда рад услужить сеньору. (Чтоб ты околел, чтоб сгнил заживо, как твой дон Антонио.)»

«Угости-ка нас всех».

«Добро пожаловать. (Дьявол вас принес, извергов.)»

«Чьи это дети у тебя?»

«Так… за еду работают».

«Целая команда самогонщиков, ты только глянь! ну а если взаправду — чьи?»

«Из поселка, здешние».

«А видишь пушку? она заряжена».

«Шутите, сеньор…»

«Я не шучу, а ты что виляешь? Так здешние они или пришлые? Приведите того гада!»

Заходит «тот гад», вид у него жалкий.

«Ну-ка, милок, скажи нам — приводили бокаро сюда детей?»

«Да, сеньор».

«И кому они их отдали?»

«Ему, Эсекьелю, — показывает гад, — Не отпирайся, Эсекьель. Это ведь правда. Пожалей свою семью».

«Еще слово соврешь, Эсекьель, — и я из твоих баб великомучениц сделаю, а из тебя евнуха».

«Я врать не стану. А вы, пожалуйста, не трогайте никого, сеньор».

«Пальцем не трону — слово кабальеро! Ну, валяй, выкладывай».

Вездеходы уходят обратно, на базу. Помолчав денек-другой, самогонщик с наступлением темноты запирается в сарае, молится и хмуро возится с ружьем, прилаживая его так, чтобы и ствол был во рту, и можно было дотянуться до спускового крючка. А то спросят его: «Где дети?» — и что отвечать?

«Прости меня, Господи».

* * *

Из мрака на землю падал редкий снег, и хлопья его волшебно искрились в свете уличных фонарей; снег тихо ложился на крыши и мостовые нежно-белой пеленой. Часы на ратушной башне в Старом Городе пробили полночь. Где-то, над плотным ковром снеговых туч, в сине-черной, осыпанной звездами бездне сияла полная луна.

Была пауза в рассказе Аны-Марии.

Щелкнула зажигалка, высунув голубой язычок огня; коснувшись его, жарко заалел кончик сигареты. За компанию закурил и Аник, сидящий в особняке профессора.

— Вот, — выпустив дым, продолжала дочь вождя, — а после ему стало стыдно, что он выдал нас, и он от стыда застрелился.

Голубой дым змеился в полумраке комнаты и тянулся к приоткрытой форточке.

— А вы? — спросила Марсель.

— Нас отвезли на Васта Алегре. Понимаешь? вроде заложников. И били нас — чтобы мы тоже выдали своих. А держали нас в подземном этаже, там у полковника была своя тюрьма. Мы там долго сидели — недели две, может, три, я не помню… Потом о нас забыли. Ни есть, ни пить не давали; вообще никто к нам не входил. Мы думали, что нас так убить хотят. Ведь нельзя долго жить без воды и еды. У нас воды осталось меньше половины ведра. А были мы — одни дети. Сначала мы в дверь стучали, потом сбились в угол и лежали — день, два; кто младше был — уже забываться стал. Вот когда мне страшно стало — я была старшая и их утешала, а они все плачут и плачут… Прямо хоть камень грызи — так плохо было. А после вдруг стали во дворе стрелять.

* * *

Тяжелый сон детишек рушится от гулких ударов — БУХ! БУХ! и потом — ТА-ТА-ТАХ! ТР-Р-Р-Р-Р-Р-Р-ТР-Р-ТАХ-ТАХ!

Через зарешеченное оконце под потолком слышны крики между очередями, беготня, оглушительные удары.

Потом стреляют прямо за дверью.

И дверь распахивается от удара в замок.

В проеме стоит Железный. Таких на Васта Алегре дети не видели.

Низкий, весь — от шеи до пят — в пластинчатых латах, голова — не голова, шлем с прорезью, закрытой темным стеклом. В правой руке — короткое двуствольное ружье, широкий нижний ствол истекает дымом. Грузно шагнув в камеру, он поводит ружьем туда-сюда, что-то ищет.

«Кто вы есть? — глухо говорит он на ломаном испанском. — Почему здесь?»

Невидимые за бронестеклом глаза глядят на сжавшихся полуголых детей.

«Кто?!»

Дети в ужасе молчат.

«Уходить, — показывает он в коридор. — Туда, уходить. Быстро!»

Прытко, как мыши, дети стайкой выскальзывают из подвала и, пометавшись, крадутся вдоль стены — а снаружи стреляют, стреляют! бой идет! настоящий бой!

Железный выбивает другую дверь, из двери — низкий рокот дизельного движка; Железный входит — и ровный звук движка обрывается. В коридоре гаснет свет — еле светит одно дальнее окно.

Какой-то терминадо врывается в коридор, затравленно озираясь, автомат наготове; на детей он не обращает внимания — ждет кого-то.

Появляется Железный.

Терминадо не успевает ничего сделать — Железный длинной очередью с пояса рвет его пополам; потом отбрасывает спаренный магазин и вставляет новый. Осматривается — дети залегли вдоль стены, кто-то всхлипывает — страшно!

«За мной, сзади», — говорит он.

Он идет, словно танк; дети укрываются за его спиной. Свинцовая струя из руки Железного сметает еще двоих, едва появившихся наверху, на площадке у двери.

На выходе он заряжает нижний ствол гранатой.

«Ложиться. Вниз», — командует он.

Ружье его рявкает, джип на другом конце двора взлетает на воздух; кто за ним прятался — тоже.

У залегшей на лестнице Аны-Марии перед глазами стоит увиденный на миг задний двор Васта Алегре — поле боя. Эта картина навсегда въедается в ее память.

И потом ей в кошмарных снах долго является Железный, и Ана-Мария уже не может вспомнить, наяву или во сне видела она, как из щелей между пластинами его брони медленно вытекает алая кровь, шипя и дымясь, будто кислота.

* * *

— Их было двое в защитных костюмах, а терминадос — человек двадцать пять; тех сбило с толку, что противников всего-то два, вот они и подумали, что мигом их сомнут, и все на двор сбежались, а от Железного все отлетало — прямо с искрами от брони отлетало. И он шел вразвалочку, не прячась, прямо на пули, только шатало его, а стрелял он так, что от терминадос — ты не поверишь! — брызги летели. Они, наверное, вышли с крыльца, там кругом мертвые лежали, а другие Попрятались и огрызались из-за углов, а Железный углы сносил гранатами. Гараж уже горел, и баки у машин взрывались; вот где ад был! Представляешь, все горит, дым на полнеба, мне уши заложило, и только вижу — он идет через трупы, берет огонь на себя, и откуда по нему стукнут — он туда гранату. А с другой стороны двора, ближе к дому полковника, ему Второй помогал. Это был уже конец.

* * *

Они сходятся; Железный отдергивает гранатный ствол вперед, стреляная гильза со звоном падает ему под ноги. Второй — он не в серо-чугунных, а в легких, пыльного цвета латах, с ранцем — поправляет на боку лентопровод пулемета.

Они быстро грворят на чужом языке.

Ана-Мария с опаской высовывается из двери — Второй тотчас вскидывает на нее свою страшную четырехстволку, стволы щелкают, поворачиваясь на оси. Железный сдерживает его, говорит что-то.

А вон и Третий! сколько же их налетело на Васта Алегре? Третий, с винтовкой, в каске и жилете из квадратных щитков, выскакивает из-за пылающего гаража и машет им рукой.

«Ну, как?» — спрашивает Второй на испанском.

«О’к! — улыбается Третий. — Еще прочешем вокруг на вездеходе, минируем все и уходим».

«Вертолет в порядке?»

«Готов, ждет. Я заблокировал хвостовой ротор, — Третий подходит. — А это кто?»

«Дети какие-то. Сидели под замком внизу. Спроси — кто они?»

Третий садится у двери на корточки, ставит винтовку к стене, сдвигает каску на затылок. Лицо у него горячее, злое, веселое.

Он разглядывает татуировку на плечах Аны-Марии, обнявшей холодную от голода и страха малявку. «Убьет, зарежет», — думает Ана-Мария.

«Бокаро?»

«Да, сеньор».

На руках у нее синяки. И на ногах…

«Скорей бегите отсюда. Тут все взорвется. Бегите».

«Вставайте, бежим, бежим», тормошит Ана-Мария остальных, и они, боязливо оглядываясь на истребителей, спешат прочь со двора — по стеночке, по стеночке. Через рощи, по кустам, по полям — подальше от Васта Алегре, где сеньор Иисус сводит счеты с доном Антонио.

Они пьют из ручья — и над ними низко проносится вертолет.

Напившись досыта, они лезут на склон холма — и земля чуть вздрагивает у них под ногами; грохот налетает сзади и заполняет небо.

Там, где была асьенда Васта Алегре, встает быстро клубящееся грязное облако, в небо летят мелкие дымящие клочья.

ЧУДОВИЩНОЕ ПОБОИЩЕ В РАДОСТНОЙ ДОЛИНЕ

ВОЙНА НАРКОБАРОНОВ СТАНОВИТСЯ ГОРЯЧЕЙ

?KTO НАСЛЕДУЕТ ДОНУ АНТОНИО?

«ОДНИ ТРУПЫ», — СКАЗАЛ КОМАНДИР ГРУППЫ ЗАХВАТА

ЭТО МАСТЕРСКИ ПРОВЕДЁННАЯ АКЦИЯ УНИЧТОЖЕНИЯ

?ЕСТЬ СВИДЕТЕЛИ?

ПЕДРО МАРАНЬЯН СДАЛСЯ ВЛАСТЯМ

!ОН БУДЕТ ГОВОРИТЬ!

«Я НЕ БОЮСЬ ПОЖИЗНЕННОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ — Я БОЮСЬ ВЕЧНОЙ МУКИ В ПРЕИСПОДНЕЙ»

ОН ПЕРЕПРАВЛЯЛ НАРКОТИКИ, А ТЕПЕРЬ ХОЧЕТ ПРОВЕСТИ ЖИЗНЬ В ПОКАЯНИИ. НАСТОЯТЕЛЬ СОБОРА СВ. ФРАНЦИСКА ОБОДРЯЕТ ЕГО

КОМИССАР ДЕ КОРДОВА УТВЕРЖДАЕТ — ТРУП ХОЛЕРЫ-ПАБЛО (ПАБЛО АЙЕРСЫ), ДОВЕРЕННОГО ЛИЦА ПОЛКОВНИКА ОЛИВЕЙРА, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ИСЧЕЗ ИЗ ХОЛОДИЛЬНИКА ПОЛИЦЕЙСКОГО МОРГА

ПЕДРО МАРАНЬЯН ГОВОРИТ: «ОН ПРИШЕЛ МЕРТВЫЙ, И ЧЕРВИ КОПОШИЛИСЬ НА ЕГО ЛИЦЕ»

ПРОКЛЯТ ДОМ, В КОТОРЫЙ ВОШЕЛ МЕРТВЕЦ?ЧТО ЗА ПИСЬМО ПРИНЕС ХОЛЕРА-ПАБЛО?

* * *

— Газетам спасибо, — сказала Ана-Мария. — Когда я стала жить в городе, я узнала, что в библиотеке собраны газеты за прошлые годы. Там и прочла. Сначала писали, что дело темное — все на асьенде убиты, дом разрушен и другие строения тоже — от взрывов; всего было пять подрывных зарядов. Потом нашелся этот Педро Мараньян… он с асьенды сбежал еще раньше — умный какой! — и прятался; он и рассказал о мертвеце. У дона Антонио ходил в доверенных такой а Холера-Пабло; как-то его накрыли в Сан-Фермине и в перестрелке убили. Он лежал в морге; его никто не рвался хоронить, чтобы не попасть под колпак полиции. Хотели зарыть его за казенный счет, как вдруг он пропал. Решили, что дон Антонио велел его выкрасть, чтоб похоронить с почестями.

Но вот вылез этот Мараньян и стал такое врать, что у всех уши обвисли. Объяснить это было нетрудно — он был наркоман, может, его глюки замучили. А он крестился, и молился, и кивал на других, кто удрал с Васта Алегре, — спросите-де у них. Стали их искать, но мало кого нашли — никто не признавался, что работал на полковника. Но все же похватали кое-кого. И те тоже принялись нести околесицу — что вроде Холера-Пабло, мертвый, чуть не гнилой, весь в червях и жуках, приплелся на асьенду и принес письмо дону Антонио. Понимаешь? ему, лично в руки! кто посмелей, решили отнять письмо, да не тут-то было — покойник стал грозить пистолетом… Пришлось пустить его к полковнику. Я воображаю, что за свидание у них было!.. Тот будто отдал письмо, буркнул: «Дело сделано», вышел на солнышко, свалился и тут же сгнил при свидетелях. Вот какие дела. Ясно, что народ кинулся с асьенды без оглядки, кто куда, и остались самые верные псы полковника. Их всех и нашли в развалинах.

— Кто же явился туда потом?

— Неизвестно — ни кто, ни откуда. Я-то их запомнила такими, как видела, но лицо было открыто у одного, другие двое были в шлемах. Тот, чье лицо я видела, был наш, даже не испанец, с нашим говором. А те — чужаки.

— И ты думаешь…

— Я не думаю, Соль. Я нюхом чую, это одна компания — они и те, что приходили с тобой… Это не просто опыты на мертвых, это синдикат какой-то, организация — вот что мне кажется. Я бы, может, и решила, что твои провожатые тут ни при чем, но откуда им знать о бокаро, а?

— Тебе известно еще что-нибудь?

— Так, кое-что… — нахмурилась Ана-Мария. — Я читала об этом деле дальше. Понимаешь, труп Холеры-Пабло не нашли; остановились на версии, что Мараньян и другие просто сбрендили хором, так бывает. О расследовании еще писали, следствие там путалось, виляло, натыкалось иногда на странные вещи. Скажем, определили, что налетчики применяли подствольные гранаты и авиационный пулемет — ту четырехстволку. И что стреляли из новой в то время винтовки — тогда такие на вооружение не поступали, а сейчас ими снаряжают коммандос трехминутного боя и охотников за террористами. Еще среди всякого лома нашли остатки вездехода — обычного, но у него под обшивкой приварены были к раме стальные листы, и стекло было пулестойкое… такой машины на Васта Алегре не было. И взорвалась она изнутри — пустая, а снаружи обшивка пулями избита. Помнишь? — они на вертолете ушли, не по земле. Это их машина была. И в полиции так решили. И вот я не знаю, зачем они пришли на Васта Алегре, но теперь мне сдается — не за нас мстить… ты не думай, что попала в компанию ангелов господних.

Ана-Мария затянулась, огненное колечко поползло по белому телу сигареты, превращая его в тусклый пепел.

— Тогда Железный нас случайно нашел — это ясно; он искал генератор, чтобы обесточить асьенду. Но как оно ни будь — он меня спас, и вывел из камеры, и прикрыл в коридоре, и Второго сдержал, когда тот поднял ствол. А то бы нас завалило или… Понимаешь? Я верю, что Холера-Пабло приходил к полковнику; это одно дело — и тогда, и сегодня. Я тебя не прошу больше ни о чем, но скажи мне — ты видела этого… Повелителя Мертвых?

— Да, — тихо ответила Марсель.

Мысли шумной, торопливой толпой пронеслись в голове Марсель и схлынули, оставив одну, самую тревожную, самую безысходно тоскливую, которой Марсель всеми силами не давала разгореться, но та неотвратимо пылала в охватившей девушку тьме, как в ночи — безжалостный глаз упыря: «Что меня ждет? я вернулась — зачем? что же будет со мной?.. Не ангелы Господни меня пригрели, нет — это с целью, с умыслом… с каким?..»

— Давай спать, — предложила она. — Я устала думать об этом. Лучше — завтра, на свежую голову.

Ана-Мария согласно кивнула. Она понимала, что как ни скверно обошлась с ней жизнь, но с Марсель — куда хуже. Мало воскреснуть — надо найти себе место в мире, а поди найди, если за тобой по пятам ходят эти двое…

Поделив по-братски валиум, девушки улеглись.

— Тебе не страшно спать со мной? — спросила Марсель. — А то — зажги ночник…

— Сам Христос на стороне бокаро, — отозвалась Ана-Мария, — мне ли бояться мандингу?

В 03.17, когда в комнате осталось одно дыхание спящих, Аник снял наушники и остановил магнитофонную ленту.

* * *

Телохранители Герца — они же шофер и садовник — вернулись в особняк шефа, как нашкодившие коты. Гонки и перестрелки кончились, предстоял доклад и, возможно, раздача взысканий.

Шеф, отужинав в одиночестве, ждал их наверху. Он сидел у камина, одетый по-домашнему, в мягкие туфли, вельветовые брюки и стеганый халат; он читал книгу ин-октаво, тяжелую, как свинцовая отливка, переплетенную в черную шагрень, — чародейскую книгу «О заклинании демонов», изданную в 1512 году в Париже и осужденную святой инквизицией к сожжению вместе с ее автором, издателем, книгопродавцами и читателями; экземпляр в руках Герца был одним из семи уцелевших. Небольшая лампа слева над креслом да камин — свет их терялся в объеме кабинета, бликами обозначалась высокая стена застекленных книжных шкафов и антикварная люстра в кисейном чехле; лепной плафон и вообще весь потолок казались огненно-черными, как чрево тучи над Содомом и Гоморрой, готовой пролиться дождем напалма, и словно злое сердце тучи, дрожала расплывчатая тень люстры.

Герц окинул взглядом помощников — особенно хорош был Клейн в женских брюках и плаще внакидку поверх куртки — вылитый любовник, второпях бежавший от мужа-ревнивца.

— Садитесь. Что случилось?

— Я предложил Марсель отвезти ее к Стефани Ларсен, — сразу выложил Аник, чтобы профессору открылась панорама событий дня и чтобы стало легче на душе. — А Стины не оказалось дома; поэтому мы вернулись сюда — в Мунхит. В подъезд к Долорес прошли свободно, но там возникла неожиданная ситуация. Девушка, что живет с Долорес, услышала крик — та при виде Марсель перепугалась — и решила, что ее хотят убить. И начала обороняться.

— Плечо мне прострелила, — пояснил Клейн. — Хорошо, оружие у нее было бесшумное. Суматоху мы замяли.

— Жертв и разрушений нет, — заверил Аник.

Потолок — огнекипящая туча с сердцем скорпиона — раскачивался над ними, но рухнуть на повинные головы не спешил.

Кивнув — то есть приняв и одобрив доклад, — Герц скусил кончик у сигары и метко сплюнул его в камин; то, что он в своем кругу не пользовался спичками и зажигалкой, никого не удивляло.

— Это было трудно предвидеть, но можно. Теперь подробности, — о намерении передать Марсель в руки Стины Герц словно не слышал. — Удалось узнать что-то новое?

— Да, об этой девушке. Она из племени бокаро. Стращать ее мы не стали, но поставили дублирующего «клопа» в комнату. Запись идет постоянно — на «Коня».

— Датчик у Марсель есть?

— Я дал ей свои часы. Пять минут назад она была на том же месте, отметка на карте не смещается — похоже, она закрепилась в квартире. Пока «Конь» в гараже, я подключился по радио к пеленгаторам дорожной полиции — здесь, в Дьенне.

— Прекрасно. Значит, Аник, поешь — и садись слушать квартиру. Тебе, Клейн, надо до еды подзарядиться, чтобы не выбиться из цикла. Пойдем, я измерю твой заряд. — Герц отложил книгу и встал. — У меня тоже есть новость для вас — появился новый противник, Рихард Мондор, инспектор окружной полиции. Сегодня этот ретивый сыщик отправится к Новым Самаритянам бурить могилу Марсель.

— Он что — уверовал в инкарнацию? — улыбнулся Аник.

— Он хочет избавиться от навязчивого опасения, что последним узнает о выкупе за останки девушки. Утром соберемся и обсудим, как нам обвести его вокруг пальца.

Герц и Клейн сошли в подземный этаж, где находились стационарные инкарнаторы, похожие на турбины тепловой электростанции. Ни слова не говоря, Герц снял с Клейна плащ и распустил узел импровизированной повязки.

— Не больно?

— Сейчас — нет. — Придерживая здоровой рукой поврежденную, Клейн сел на кушетку. — Кожа срослась, а кость — не совсем.

— За час ты потерял четыре сотых остатка сверх нормы, — сверился со счетчиком Герц. — Это поправимо… на твое счастье — вторая ночь полнолуния, самое время заряжаться.

Включив охлаждение и поставив инкарнатор на самозапуск, Герц отошел немного, чтобы не оказаться в зоне рассеивания потока, — при полной луне рассеивание наименьшее, но все же разумней держаться от сиреневого ореола на дистанции — и с запасом.

Клейн словно дремал под гул инкарнатора, впитывая всем телом животворный свет и наливаясь новой силой.

Герц, положив сигару на угол пульта, склонился к окошкам датчиков.

Постепенно подавив в себе краткую вспышку гнева, вызванную признанием Аника, он заговорил обычным холодноватым тоном:

— Мне нравится самодеятельность, но в разумных пределах. В дальнейшем — никаких отступлений от плана.

«Пронесло», — подумал Клейн.

— Вставай, ты заряжен.

— Спасибо, — вздохнул Клейн, поднимаясь и ощупывая руку, теперь уже совсем целую.

Наскоро перекусив и приняв душ, он около 21.13 зашел к Анику в кабину прослушивания.

— Ну, как дела?

— Об инкарнации спорят.

— Проколов нет?

— Никаких конкретных данных она им не передала.

Пока Клейн жег в печи вещи Долорес и делал техосмотр «Коня», профессор успел проголодаться и где-то в 22.30 позвонил вниз Клейну: «Пожалуйста, кофе без кофеина со сливками и вафли в кабинет, приготовить постель»; закусив, хозяин прилег — почитать перед сном из демонологии, — не забыв, однако, напомнить, чтобы при случае ему звонили прямо в спальню.

Клейн, привыкший спать мало и не по-ночному бодрый после подзарядки, спустился к инкарнаторам, где его поджидала развернутая монтажная схема и третий стационарный воплотитель, — пока Аник не явится с новостями, можно было повозиться над аппаратом для Марсель.

Аник прощелкал по ступеням вниз лишь в полчетвертого утра.

— М-м? — Клейн отвел от глаз бинокулярную лупу и отложил пинцет.

— Поздравляю, коллега. — Сев на кожух, Аник ребячески заболтал ногами. — У тебя есть старые друзья?

— Конечно есть.

— Не-е, не те, о ком ты думаешь.

— Да говори, не тяни резину.

— Помнишь, как мы в Маноа умыли дона Антонио?

— Было такое.

— А как из погреба за тобой индейская мелкота полезла?

— И это было. Что темнишь? Говори по делу.

— Я так полагаю, друг мой Алард, тебе б легче жилось, если б одну малявку ты оставил в подвале. А сидела там среди разных прочих, чтоб ты знал, некая Ана-Мария Тойя, — Аник широко улыбнулся.

Клейн сдвинул набекрень обруч бинокуляра и с колен пересел на корточки.

— Вот и помогай после этого людям, — назидательно продолжал Аник, — Может, закаешься? а?

— А это верно она? — сомневаясь, Клейн растерянно потирал лоб, уставший от обруча.

— Наш финальный фейерверк она описала Марсель в точности. Так сказать, детские впечатления со стороны — интересно послушать. А в целом — история ей известна клоками, с почтальоном из морга и разными мелочами. Но мне, — Аник внимательно поглядел на носки своих туфель, — даже не ваша встреча удивительна… Мир тесен, бывают встречи и почудней…

— А что?

— Она попросила Марсель познакомить тебя с ней поближе, хотя куда уж ближе!.. Вроде бы поговорить хочет.

— Что тут странного? она попала в меня и как быть — не знает…

— Нет, я не о том. Кажется, она подозревает, что видела тебя раньше — именно тебя. И именно тебя ТАКОГО, какой ты есть.

— Ну это вряд ли… — усомнился Клейн. — Хотя…

— Первое, о чем я подумал, — Аник загнул большой палец, — это наша кровь. Ты накровил в коридоре Долорес и кровил на асьенде, так ведь?

— Согласен.

— И первое, о чем она заговорила наедине с Марсель, — это тоже кровь. «Огненная кровь», — как она изволила выразиться. Они были на кухне, и Марсель сразу захотела проверить свою кровь, но та ее отговорила… Затем второе: какой-то старикашка-шонко, духовидец или колдун, что ли, напророчил ей явление людей с огненной кровью. Факт — именно это она и сказала, — Аник загнул указательный палец. — А это были мы. По крови нас трудно с кем-то спутать, особенно тому, кто видел, как она кипит.

— Занятно… — прищурился Клейн.

— Еще как. Я только боюсь, что этот мастер предвидения давно околел. Как он нас почуял? издали и заранее — редкий был нюх…

— И что этот дока ей и внешность сообщил?

— Сомневаюсь. Об этом речи не шло… но главное вот в чем, — загнул Аник и средний палец, — она где-то упомянула, что ты ей потом долго снился.

— С этого и надо было начинать. — Клейн поднялся. — Она облучилась зарядом от меня.

— Но извини — чтобы годами тебя во сне видеть и сразу заподозрить при встрече… — пожал плечами Аник. — Может, она родня тому индейцу, и вообще, это у них врожденное — с духами водиться?., как у шефа.

— Нет, по-моему, это самые обычные наведенные сны.

— А тебя кто-нибудь видел во сне дольше, чем месяц подряд? ведь потом это проходит. И учти — ты был в шлеме, в костюме и в вертолет сел — не раздевался; не по росту же она тебя узнала?

— Да обычные это сны, как ты не поймешь?! Поле заряда действует на мозг? Действует. — Клейн загнул мизинец. — А мы тогда были с тройной накачкой, чуть не светились…

— И светились — я ночью в зеркале смотрел, — кивнул Аник.

— Вот! — прижал Клейн к ладони безымянный палец, — значит, и поле было втрое сильней; ребятня эта рядом была, а ближе и дольше всего — ко мне.

— Но лица она не видела!

— Лица, лица… что ты заладил?! лица… Заряд — и есть лицо. Слепок! Вспомни, как по тебе та подружка с ума сходила, все ты ей снился — а почему? да облучил ты ее с пылу с жару. А третье, — загнул он средний палец, — это то, что люди разные бывают — вот даже в смысле выпивки, как на кого подействует. То же самое и с зарядом.

— Может быть, не знаю… — развел руки Аник. — А как насчет знакомства?

Сердито кашлянув, Клейн опять нагнулся над недоделанным блоком.

— Вот подам рапорт по начальству — там видно будет. Субординация должна быть…

— Что, была нахлобучка?..

— Иди ты… — незло отмахнулся Клейн. — Не мешай работать.

— Брось ты все, спать пора.

— Ну, сейчас — вот на место плату поставлю…

Аник ушел и с лестницы еще зазывал Клейна спать, пока не хлопнула дверь. Клейн работал недолго и скоро сложил инструменты.

Поднимаясь, он думал о странных снах, которые бывали у воплощенных и тех, кто близок к ним.

День Второй

Глава 1

Суббота, вторая ночь полнолуния, 03.44

Прожито — 25 часов 49 минут

Осталось жить — 46 часов 11 минут

Из форточки в комнату Аны-Марии веяло холодом, и, раздеваясь, Марсель начала зябнуть. Хорошо, что Лолита дала ей легкую пижамку! Марсель долго и старательно заворачивалась в верблюжье одеяло и понемногу устроилась в постели, как в мягком гнезде; тепло нежно охватило ноги и стало растекаться вверх по телу — было так приятно, что даже всклокоченные мысли улеглись, приглаженные масляной пленкой дремы, и голову перестало ломить, и всякий, даже малейший шум затих, сменившись снежным шепотом ночи.

«Завтра, завтра… — думала Марсель, утопая в подушке, — все завтра. Я устала, я хочу спать. Не хочу больше думать».

Волны сна закачали ее, она поплыла в обволакивающей темноте, пушистой и сладкой…

Кровать под ней тихонько скрипнула, и Марсель с досадой повернулась с боку на бок. Но заскрипело сильнее, кровать задрожала — Марсель недовольно приподнялась на локте и в блеклом заоконном свете увидела что-то необычное, пугающее, — вместе с дрожью кровати по потолку побежали тонкие трещины, а обои на стенах коробились, вздувались пузырями; глиняные индейские куклы запрыгали и застучали на подставке, стекла задребезжали — о! что это?!.

Комнату тряхнуло — скрежет! грохот! все заходило ходуном, со звоном упал ночник! посыпались книги и безделушки с полок! закачался платяной шкаф! «Ана-Мария! Ана-Мария! где же она, господи?! Лолита! где вы?!»

Ужас объял Марсель — кровать треснула и переломилась поперек, — она вскочила; еле держась на ногах, метнулась к двери — толчок пола отбросил ее назад, на спину, она больно ушиблась обо что-то, крича и не слыша себя, а рев и стон сотрясали дом, дом колыхался, рушился! зубастые разломы разрывали потолок, сыпались пыль и куски штукатурки, заискрила и бахнула синей молнией розетка, за окном полыхнул огонь и лопнули стекла, пожар ворвался в комнату! растрепанная Марсель доползла на четвереньках до двери, дернула ручку — перекошена, не открыть! а потолок уже обваливается! что-то грохнулось сверху в углу! Марсель судорожно оглянулась…

Там, в окне, в языках желтого пламени, метались, били крыльями и пронзительно пищали хвостатые твари, разевая хищные пасти.

«Гад! Подонок! — бешено выкрикивала Марсель, хватая и швыряя в них что попало, то и дело падая от сотрясений дома. — Ну, где ты там?! что прячешься?! я же знаю — это Ты пришел! ну, высунь хоть морду, змей!»

Дом трясся, как студень, прерывистый громоподобный рев глушил слабые крики Марсель, штукатурка падала на нее, летели осколки кирпичей, и горячая вода выбросилась фонтаном из лопнувшей трубы; из окна сквозь пар набрасывалась на нее изголодавшаяся адская сволочь, и она едва успевала отшвыривать от себя сильных чешуйчатых гадин — шмякаясь на пол, они визжали и бежали снова к ней на крысиных лапках, хлопая голыми скользкими крыльями.

«Вот тебе! на, получай!» — в ярости Марсель стала сильней и не боялась, как прошлой ночью; к ней было не подступиться.

Рев вдруг оборвался грозной тишиной — раз-другой, слабея, пророкотал подземный гром, и скоро один огонь потрескивал за окном, хлюпала вода, разливаясь по захламленному взгорбившемуся полу; раздавленная тварь тяжело дергалась рядом, стучала хвостом, издыхая.

Сипло дыша, Марсель отбросила со лба налипшие волосы, утерлась рукавом пижамы. Тишина становилась зловещей.

«ИДИ», — позвал сзади далекий хор.

Метнув взгляд через плечо, она увидела, как из щелей по обводу двери сочится лучами холодный свет. «ИДИ-И-И-И…»

«Вот еще», — шепнула она.

«К НАМ-М-М», — гулко, как колокол, звал сонм поющих голосов.

«Не пойду», — сказала она одними губами.

Уж лучше драться, чем вот так…

«К НАМ-М-М».

«Убирайтесь вон!» — крикнула она, сжав кулаки.

Далеко, словно в конце тоннеля, за дверью раздался одинокий ехидный смех — и смолк.

«К НАМ-М-М. ИДИ-И-И…»

Она зажмурилась — проснуться! скорей проснуться! просыпайся же, Соль!..

«К НАМ-М-М».

«Меня в Ад зовут. В Ад. Я мертвая. Мне все приснилось — Клейн, Лолита, профессор. Это было наваждение, грезы перед концом. Я умерла. Я осуждена».

«Марсель! иди, глупенькая!» — весело хохотнула за дверью Аурика, что лет пять, как наглоталась снотворных таблеток из-за красавчика Луи.

«Марсэ-эль, — постучалась Аурика, — ты скоро?»

«Да воскреснет Бог, — быстро шептала Марсель, — да расточатся враги Его…»

«Дверь-то открыта», — звала ее Аурика.

«Ну и входи», — грубо отрезала Марсель.

«Чего боишься-то? — поддразнивала Аурика. — Ты уже наша».

«Мне так не кажется», — Марсель, конечно, кривила душой, но ведь язык не отсохнет.

«Да будет тебе безгрешной прикидываться. Заходи, трусишка».

«Если я сама не открою, — думала Марсель, — оттуда мне тоже не откроют. Это рубеж. А если в окно вылезти?..»

Пятясь на цыпочках, она оглянулась — тьфу ты! на подоконнике твари сидят, нахохлились.

«Да-а, попробуй, убеги из Ада…»

«Или — взять что потяжелей, вот — стул, скажем, и стулом их…»

Одна тварь каркнула по-вороньи, показав полную пасть зубов.

Ни туда, ни сюда!

Не стоять же здесь всю вечность до Судного дня…

«Я иду, — сказала громко Марсель. — Отойди-ка в сторонку».

Она решительно распахнула дверь.

Аурики не было — ни рядом, ни вдали, нигде.

Там был подземный гараж — широкий проезд под низким серым потолком, освещенный рядами люминесцентных ламп; шеренгами уходили вперед и расходились по сторонам квадратные бетонные колонны; как полагается, в очерченных белыми линиями пронумерованных местах парковки аккуратно стояли автомобили — много! полный гараж! только они… Они все разбитые. Иные — вдребезги. Зияли окаймленные неровными остатками стекол проемы, отблескивали лаком смятые, скорченные последней судорогой кузова, криво упирались в бетон вывороченные колеса, сверкали зеркальные глазницы выбитых фар; кое-где просто лежали груды обезображенного металла, блоки цилиндров, какие-то жалкие в своей ненужности железные потроха.

И люди здесь были…

Озираясь, Марсель прошла немного вперед.

Они стояли каждый у своей машины. Кряжистый малый в фирменной спецовке — голова справа вмята, волосы слиплись от крови, глаз висит, вывалившись на скулу. Рядом с когда-то элегантной машиной спортивного типа — со вкусом одетая молодая женщина, лицо осаднено, из носа и ушей вниз сползли и застыли черные струйки. Лысый старик в очках без стекол — губа разорвана и видно лопнувшую десну. У мотоцикла сидит байкер в закрытом шлеме — ноги изломаны, кости торчат сквозь разрывы брюк.

Их было много — неподвижные, немые, строгие.

«Здесь так и должно быть, — Марсель осторожно шагала вдоль главного проезда; озноб сошел с нее. — Но мое место не здесь…»

Замедлив шаг, она обернулась — конечно, ни двери, ни стены позади уже нет.

Интересно, эти люди могут говорить?..

«Сьер… — подошла она к мужчине, что показался ей целее прочих, — не в крови, голова на месте. — Можно вас спросить?..»

Молчит и не дышит, глаза закрыты.

«Извините», — зачем-то улыбнувшись ему, Марсель двинулась дальше, но застыла — по проезду навстречу ей шел Он.

«Спокойно, — сказала она себе, стараясь глядеть смелей, — только спокойно… не дрожи».

Он, вероятно, вышел из строя машин — метрах в двадцати от нее — и шел не спеша, слегка прихрамывая.

Прилично одет: в черной тройке и белой сорочке, без галстука, ботинки тоже черные, без глянца и шнурков. На руках — кожаные беспалые перчатки автомобилиста. Стрижка короткая. Темные очки. Лицо тонкое, мучнисто-бледное, с синеватыми губами.

Без эскорта крылатых гадин, без клокочущего багрового дыма за спиной, без оскала острых клыков Отверженный Князь выглядел довольно буднично, даже заурядно.

«Я же говорил, что мы встретимся, — не злорадно, как-то устало сказал Он. — Добро пожаловать в Страну Без Возврата».

«Здравствуйте», — вежливо ответила Марсель — как ни крути, эта особа родом из высоких чинов ангельских, и обращаться к Нему следует с уважением. Но как Его величать — разве ваше высочество?..

Марсель было чуточку неловко: тапочки остались у кровати, пижама мокрая, грязная. Но ведь здесь и не таких принимают, стоит хотя бы взглянуть по сторонам.

«Я рад, что ты пришла сама». — Он остановился лицом к лицу с ней.

«На ваше приглашение трудно не откликнуться», — несмотря ни на что, Марсель втайне радовалась, что так запросто беседует с Князем мира сего в неофициальной обстановке. Однако она сполна заплатила за возможность свидеться с Ним.

«Таков обычай, — скупо улыбнулся Он. — Как тебе в новом качестве?»

«Не очень хорошо, — призналась Марсель, — Но это лучше, чем никак».

«Ты так считаешь?»

«Пока мне не о чем жалеть».

«Хорошо сказано, „ПОКА“».

«Чем я обязана вашему приглашению?» — Марсель решила придерживаться светского тона, взятого вначале.

«Я хотел удостовериться, что ты ТАМ удобно устроилась. Я рад за тебя».

«В самом деле?»

«Я не шучу. Мне всегда любопытно, как поживают мои беглые подданные».

«Я не уверена, сьер, что отношусь к их числу», — все более смелея, дерзко ответила Марсель.

«Это со всеми бывает. — Он неопределенно пошевелил пальцами. — Радость возвращения, встречи с друзьями… Поначалу стесняешься, потом привыкаешь и светлые мысли появляются — не так ли? но, наверное, ты думаешь и о том, что будет дальше?»

«Что-нибудь будет».

«И не всегда это будет приятным».

«В моем положении, сьер, нельзя ожидать одних радостей».

«Ты трезво мыслишь. Это хорошо».

«Могу я спросить вас кое о чем?»

«Я знаю, о чем. Но обо всем ли надо знать заранее, даже если очень хочется? лучше повремени с вопросами. — Жестом Он пригласил Марсель идти, а сам пошел слева от нее, сложив руки за спиной. Ногти, как успела заметить Марсель, у Него были самые обычные, человеческие. — Я воспользовался своей властью вызвать тебя, — заговорил Он на ходу, — чтобы предложить тебе развлечение. С теми, кого ты видишь здесь, мне скучно. Их судьба свершилась, с них нечего взять. А у тебя есть на что сыграть…»

«Ур-ра! — ликуя, подпрыгнуло сердце Марсель. — Я не в Его власти!» — И Он обернулся к ней, услышав мысль и сдержанно усмехаясь.

«Какая ставка?» — уже догадавшись, спросила она серьезно.

«Душа, разумеется. Я не волен отменять собственных правил. Со своей стороны я готов поставить что угодно против твоей души. Вот, твоему вниманию предлагается весь автопарк, можешь сама выбрать мою ставку».

«Вы хотите гонки? душу против машины?»

«Да. Не так давно я упустил добычу и теперь хочу отыграться».

«Не знала, что вы иногда проигрываете…»

«Кто думает, что у меня не бывает поражений, ошибается. Игра есть игра; не было бы удовольствия состязаться, заранее зная результат. А высокая ставка, какую я предлагаю сделать противнику, делает игру особенно азартной».

«Но, — спохватилась Марсель, — я не умею водить машину».

«Это неважно. Я могу дать тебе любого из моих шоферов, по твоему выбору».

«По-моему, они ненадежны. Если бы они умели хорошо водить, то не оказались бы здесь».

«Ты заблуждаешься, — возразил Князь, — И хороший шофер однажды допускает промах. Впрочем, все, кого ты видишь, ТЕПЕРЬ отличные водители, просто асы».

«Я не уверена, сьер, что ваши подданные будут бороться за мою ставку».

«Есть нечто, что может их заинтересовать. Например, ты можешь поставить свою душу против души шофера».

«И если я выиграю…»

«…он обретет свободу».

«А я думала — спасение».

«Считай, что это одно и то же. Так или иначе — если ты выиграешь, шофер получит у меня расчет».

«Можно ли верить вашему слову?»

«Вообще-то, я неохотно расстаюсь с моими людьми. Но ради стоящей игры можно рискнуть. Потягаться за погибшую душу куда увлекательней, чем за любой автомобиль».

Среди шоферов Князя прошел какой-то шорох, будто они все разом зашептались; Он быстро обвел их взглядом — сразу стихло, лишь тонко гудели лампы под потолком. Но глаза стоящих были теперь открыты, они смотрели на Марсель.

При полном молчании в ушах ее зашелестели, затрепетали голоса: «Меня, меня возьми! Возьми меня! я не подведу! спаси меня, милая! Марсель, пожалуйста! назови мое имя!»

Она вздрогнула — один из голосов показался ей знакомым.

«Назови меня! — умолял он откуда-то из-за рядов металлолома. — Скажи мое имя!»

«Кто это там?» — указала она в ту сторону.

«Докричался-таки, — покачал головой Князь, — Там один твой знакомый».

«Но ведь он жив…»

«Он был жив, когда ты умерла. Теперь он здесь».

«Касси… — шепнула она, потом крикнула: — Касси!»

«Нет, называть надо полностью».

«КАССИАН БЕРНАТ! ИДИ КО МНЕ!»

За машинами послышался топот, и, задев плечом плотно сложённого щекастого мужчину, со свернутой набок шеей, в проезд выскочил Касси.

Не тот Касси, какого она помнила, а взрослый, высокий. А ведь он был другим… был! его уже нет! нет того шумного задиры, заводного сорвиголовы, кумира школьниц, который и цены себе толком не знал, а просто шлялся — руки в карманы, — и удаль его плескалась через край, а вздохи и разбитые сердца он считал за пустяки и поверх свихнувшихся от него голов высматривал какую-то особенную по-другу. Теперь он прах. А подруга — быть может, та самая — сошла к нему в Ад.

«О Касси…»

«Салют, Марсель, — подмигнул он. — Ты молодчина!»

«Касси, ты…»

Он хотел к ней подойти, но мялся, исподлобья глядя на Него.

«Можешь приблизиться», — разрешил Князь.

«Ну, ты как? — Он взял ее ладони, а лицо его смеялось, сияло, такое близкое. — Я как узнал, что ты придешь… ты брось плакать без толку, я уже приплыл, все, встал на якорь — а ты-то как отвертелась?»

«Касси, как это вышло?»

«А! — махнул он, — ехал под буддой в гололед, кильнуся капитально, неделю в реанимации — и тю-тю. Это туфта, Соль, но ты золото, лапуля! слушай, я тебя люблю по гроб жизни!» — он рассмеялся, встряхнув ее за плечи.

«Кассиан Бернат, — напомнил о себе Князь, — ты готов?»

«Да, готов», — отстранив Марсель, он встал навытяжку.

«Тогда слушай меня внимательно. Сейчас четверть пятого утра; солнце взойдет без двух минут восемь. Мы поедем отсюда в Хэлан, затем в Гудлин и через Реберц вернемея в Дьенн. Выигрывает тот, кто первым успеет в гараж до восхода. Ставки ты знаешь».

Касси покосился на Марсель: «Будь спок, не дрейфь!»

За спиной Князя в проезде показались две медленно едущие бок о бок машины — приземистые, зализанные, вроде «Коня».

«Классная техника, — шепча, толкнул локтем Касси. — Выбирай „зендер“, не прогадаешь».

«3ендер» факт 4 битурбо и «бугатти» ЭБ-110, — представил Князь. — Оба автомобиля в прекрасном состоянии. Будь любезна выбрать.

«3ендер», — объявила Марсель.

«Воля твоя. — Он подошел к „бугатти“. — Надеюсь, девочка, я сумел тебе угодить. Не всегда удается подобрать хороший экипаж для второй машины, но сегодня мне определенно везет. Что может быть приятней, чем устроить такое свидание и потом наблюдать за вами ДО ФИНИША».

«Дамы и господа! — возвысив голос, Он широким жестом обвел гараж. — Ставки сделаны! игра начинается! Но у меня нет болельщиков, которые меня поддержат и ободрят; нет тех, кто бы искренне желал моей победы. Поэтому я приглашаю вас всех составить мне компанию и сопровождать меня в предстоящей гонке. Не обидно ли вам будет, если по чьей-то прихоти Кассиан Бернат покинет вас? разве вы останетесь равнодушными к его бегству? Итак — за мной, все, кто верит в меня!» — торжественно завершил Он, садясь в машину.

Гараж ожил, движение прошло по рядам — подстегнутые завистливой злобой, шоферы зашевелились, забормотали, кровь на них исчезла, обезображенные лица разгладились, изуродованные тела выпрямились; стали корчиться машины, со скрежетом и лязгом обретая утраченный в авариях облик; сила Его призыва, будто магнит, собирала воедино разрозненные детали и тучами поднимала с пола стеклянное крошево, которое сливалось в ветровые стекла без единой трещины. Гараж — весь сразу — стал собираться в погоню, где-то зарычали дизели могучих грузовиков, и в потолок ударили гейзеры сизого дыма; шоферня Князя загомонила, приветствуя друг друга, и в экипаж «зендера» полетел град яростных слов: «Что, сосунки, поиграть захотели? а вот это вы видели? (непристойный жест). Ишь ты, выискался один чистенький, лучше всех! сдернуть с гаража решили?! попытайте счастья, мать вашу так! а уж мы вас проводим по первому разряду! кувырнешься ты у меня кверху брюхом, щенок! дайте мне, я ей глаз высосу! неохота с нами грешными упокоиться? никуда ты не денешься!» — как сосворенные псы, они рвались к Марсель и Касси, стоящим в незримо очерченном Им круге.

«Видал я вас всех! — огрызался Касси. — А ты чего рот разинул? зубы выросли? смотри, по дороге не растеряй!»

«Это не игра! — крикнула Ему Марсель сквозь злобный лай. — Вы нарушаете правила!»

«А вставать из освященной земли — это по правилам?! а воскресать без спроса?! — высунулся Он из-за дверцы. — Надо было раньше думать! ты могла взять с меня слово не мешать вам — а теперь уж не обессудь!»

Марсель не удержалась от того, чтобы плюнуть на капот «бугатти».

«Скорей, — потянул ее Касси, — время теряем! пока они тут развернутся…»

Последний раз Марсель взглянула на гараж — к чести подданных Врага, не все сорвались с мест; иные осмелились пренебречь Его приглашением и остались стоять в неподвижности рядом с разбитыми машинами, лишь глаза их были обращены к Марсель: «Мы за тебя, удачи тебе, молись за нас, Марцелла».

«Ну, хромой козел, держись! — Касси быстро занял место за рулем и распахнул дверцу спутнице: — Сейчас покатаемся! я тебе покажу гараж! — Он обшарил горящими глазами приборную доску, вырвал прижатые пружинкой ключи; мотор глухо завыл, и „зендер“ нервно дернулся на старте. — Будет тебе и гололед, и реанимация!»

«Не заводись, Касси, — остерегла Марсель, защелкнув замок ремня безопасности. — Дело серьезное, будь осторожен».

«Ага! дело жуть какое! — Он вздернул вверх тумблеры системы турбонаддува. — Мне уже во где этот гараж, Соль! — Касси резанул себя ребром ладони по горлу. — Это шанс, ты поняла?! это же мечта! А ты — чудо, Соль. Ты прелесть. Слышь, поцелуй меня на всякий случай».

«Зачем ты раньше так не сказал?..»

«Да придурок я был».

«Я люблю тебя».

«И я тебя тоже. Не подкачай, Касси».

Ярко вспыхнуло — будто разом взорвались все лампы в гараже; ослепительный свет на секунду затопил все вокруг — и из облака света машины выбросило в ночь; итальянский шедевр сразу ушел метров на сорок вперед.

«Где мы?» — Марсель схватила дорожную карту.

«Похоже, на мюнсском шоссе, — впившись в трассу, обронил Касси. — Ну да, Он же сказал — до Хэлана. Как прет-то, подлюга!»

Впереди дразнили алыми звездами габаритные огни «бугатти». Касси мчал прямо по разделительной полосе.

«Пока от этих надо оторваться, — мотнул он головой назад. — Они еще повозятся на выезде — хоть бы застрял кто-нибудь! ты видела? не всех Он смог натравить на нас! Скоростные точно за нами увяжутся, а рухлядь пойдет наперерез, где-нибудь в Моруане или у Баллера засаду устроят».

«Пробьемся?»

«Попробуем».

«Возьми правей, вдруг встречная…»

«Встречных не будет. Это другая страна».

«Как — другая?»

«Ну без людей. Здесь живых нет никого. Мы по ту сторону, понимаешь? Тут все неживое. И ночь всегда».

Никто не мешал гонке. Стрелка топливного индикатора твердо лежала на нуле — видимо, Его машины не нуждались в топливе, — а пламенная полоска спидометра плавала в правом углу шкалы.

Понемногу «зендер» стал сближаться с «бугатти»; гробовая беззвездная ночь неслась навстречу стремительными серыми хлопьями — или то был пепел крематория?., хлопья под ударами «дворников» сбивались в грязно-пенистые гребни по краям ветрового стекла.

«Что ты молчишь?»

«Отвлекать не хочу».

«Да брось, говори что-нибудь, а то что же — зря увиделись?»

«Думаешь, успеем до восхода?»

«Если темп не потеряем».

«Я знаю, что отсюда можно вырваться…»

«Ага, я слышал, — тряхнул головой Касси, — один парень пробился».

«Я с ним вчера каталась…»

«Ну, тебе везет! Вы там, беглые, все вместе, что ли?»

«Да, вроде того…»

«Он не говорил, как Врага обойти?»

«Нет, я не спрашивала… Может, „Отче наш“ или „Помилуй“ прочесть? Я могу».

«Пробовали уже, — покривился Касси, — Дохлый номер».

Машина Князя становилась все ближе, все ярче в свете фар «зендера»; Касси забирал левее, метясь обойти; Князь ехал ровно, как по нитке, и, казалось, не обращал внимания на маневры противника.

«Ты не молчи, ладно? — цедил Касси. — Я так не могу — молча».

«Я тебе не помешаю?»

«Ой, перестань… Когда мы еще встретимся?»

«Ты давно здесь?»

«С весны. Перед карнавалом навернулся…»

«А где в реанимации лежал?» — Марсель терялась — что спросить?

«В „неотложке“ за Озерным парком».

«Один ехал?»

«Нет, — помолчав, отозвался он. — С девчонкой. Ты ее не знаешь».

«И она — здесь?..»

Касси угрюмо кивнул:

«Не надо об этом, а?»

«Прости, не буду».

«Откобелился я, — бормотал он, напряженно шевеля большими пальцами на руле. — Ну, ладно, — машины поравнялись, и „зендер“ стал медленно выдвигаться вперед, — Делай!»

«Зендер» вильнул, фара лопнула, с треском смялось крыло, забрызгали искры; силуэт «бугатти» в окне исчез; Марсель поймала глазами зеркало — дымя покрышками, «бугатти» юзил боком вперед, его несло и разворачивало винтом, но, не сделав и пол-оборота, он опрокинулся и загромыхал кубарем по шоссе, рассыпая стекла и теряя лучистые колпаки колес.

«Есть! готов!» — воскликнула она.

«Один — ноль в нашу пользу, — хохотнул Касси. — Но ты не спеши радоваться — смотри вон…»

Покалеченное крыло шевелилось, корчилось, как живое, и — выровнялось как ни в чем не бывало; зажглась вновь и фара.

«Сейчас Он свои кости сгребет, встанет на колеса — тогда держись! Однако минуту-две мы выиграли…»

Черное небо сзади озарилось долгой вспышкой, и донесся гул; Касси на миг оглянулся, и в тающем белом свете зловещей зарницы Марсель успела разглядеть, что глаза его наполнились тоской.

«Это…»

«Они вырвались на трассу. Весь гараж идет за нами».

Они не говорили больше до Бальна; даже шум мотора не мог разогнать безмолвия ночи и давящего чувства одиночества — еще сильнее оно стало, когда за стеклами замелькал Бальн; видно было, как моргают в пустом городе светофоры, как фонари освещают неживые улицы и дома, в которых нет людей; молчание нарушилось, лишь когда впереди на обочине замаячила фигурка идущего человека — Марсель не хватило времени толком рассмотреть его, запомнился только спортивный костюм и рюкзак за плечами, и что вроде он махнул им рукой.

«А ты сказал…»

«Я правду сказал. Живых тут нет, а наших — сколько угодно. Его, наверное, сбили когда-то».

Напрасно Марсель пробовала отыскать в зеркале жалкую фигуру на обочине — кто это был? куда он бредет один сквозь ледяной ветер и пепел?..

Пронесся Бальн, и сгустившаяся мгла стала вновь просачиваться в тесное пространство салона; незримая, она гнетущим грузом ложилась на сердце, замедляла мысли и нашептывала утешительные, почти ласковые слова: «Все равно конец, все равно конец, и рваться нечего, куда спешить, отдохни, остановись и успокойся, всему приходит конец и надо ли бояться? Покой, покой, тебя ждет покой, покой камня, покой тяжелой воды, покой полной луны, покой нескончаемой ночи».

И зарево, встающее за спиной, не пугало — кто? а, люди из гаража спешат, вон показались огни, Он впереди, а за Ним плывет ковер горящих фар, потоком мрачно сверкающей стали льются по шоссе быстрые автомобили; здорово, должно быть, ехать за Ним, знать, что некуда спешить и волноваться нечего, жми на акселератор и оставь печаль ветру, жми и верь своему вождю, что цели нет и смысла нет, а есть одна великая свобода ночи, одно блаженство растворения во мчащейся на тебя ночи, в скорости, в полете дикой стаи металлических дьяволов с пылающими зрачками фар; небо отвергло нас, но приняла в объятия ночь, нам одним даны пустынные ночные шоссе, где гремит пир моторов и ликуем мы, затевая отчаянные игры. А! вон парень с рюкзаком! раздавим его для потехи, ему не впервой и нам не впервой, но как упоительно подсечь его бампером! вскинув руки, он летит через капот и попадает кому-то под колеса — «дави!» Вон впереди сцепились двое за место в строю, встали на дыбы, еще двое врезались в них — ага, машины на полном ходу сминаются, переворачиваются, рвется металл, дробится стекло — хорошо! Князь доволен, смеется, Он любит крутую игру! Он похвалит того, кто догонит и убьет «зендер» с беглецами!

Хорошо знакомый ЭБ-110 появился в зеркале заднего обзора — и приотстал, пропустив вперед атакующий клин лучших из лучших лихачей; они набросились на «зендер» с расчетливой яростью охотничьих собак — треснули стекла, машину швырнуло вбок, дорога вылетела из-под колес, и в лицо метнулись полосатые столбики ограждения — пламя плеснуло в салон…

Глава 2

…пламя трещало и завивалось над кучей пузырящихся смолой бревен, ветер трепал языки огня; жар от костров был так силен, что больно смотреть, а ветер морозил пальцы; Марсель присела, протянув руки к огню. Праздник бурлил кругом, оргия в ночи на вершине Сорока Мучеников, посреди Коронных гор, галдеж, пьяные крики и визг, гривастые парни что есть сил бьют в барабаны — БУМ-БУМ-БУРУ-БУМ! БУРУ-БУРУ-БУРУ-БУМ! — флейты играют, скрипочки выписывают какой-то цыганский переливчатый мотив; у подножья каменного креста страстно копошатся голой кучей человеческие и нечеловеческие тела; гогоча, лихой забавник льет на них шнапс из бутылки, другие швыряют пивными банками, пляшут вкруг костров, скачут, орут — пусть ветер, пусть ночь, но веселье все сильней, праздник все жарче, все гуще толпа, — то хлопнут Марсель по плечу, то дернут за руку: «Айда к нам! у нас классный музон! Цыпочка, пошли!»

«Отстаньте, уйдите», — отмахивается она. Ей давно надоел этот праздник и хочется уйти; Марсель понимает, что она здесь — чужая, но у костра тепло, а ночь вокруг так холодна и темна — лучше погреться, посидеть у огня…

Подскочила Аурика, чмокнула ее в щеку — обнаженная, хмельная, лицо измазано помадой. «Приветик! Здорово, что ты пришла — идем, повеселимся! да ты скинь эту пижаму, что ты, в самом деле…»

И вдруг оцепенение сошло, словно Марсель отогрелась, — почему я здесь? я должна быть в машине!

— Где Касси? — строго спросила Марсель, вставая.

«А! он там, катается… Ну, идем!»

То бочком, то толчком Марсель пробилась сквозь разгоряченную толпу к костру, где что-то жарилось на вертелах, и в котлах клокотало отдающее сивухой варево; она спотыкалась об упившихся, шарахалась от косматых нелюдей — и добралась-таки до центра ликования. Там Князь на роскошном лежбище из ковров и расшитых золотом подушек, в окружении динамиков квадрофонической системы миловался с двумя чернокожими и азиаткой вроде тайки; Его лакомили виноградом, а Он поощрял избранниц ласками; Он был без очков, и глаза Его мерцали слепыми бельмами.

«Падай к нам, — поманил Он Марсель, — поваляемся».

«Отправьте меня обратно, к Касси! — Ногой она отбросила с пути чеканный кувшин, и вино пролилось на ковры, затопляя окурки и расплеванные косточки фруктов. — Я хочу быть с ним».

«Побудь со мной!» — проблеял щуплый безносый парень; кругом заржали.

«До рассвета еще далеко, — не мигая, глядел на нее Князь. — Отдохни, девочка. Расслабься… ты успеешь посмотреть финал».

«Я хочу быть с ним», — твердила Марсель.

«Разве это обязательно? Он будет гнать и без тебя, ведь ставки сделаны».

«Я хочу быть с ним!»

«Она три раза сказала!» — прощебетала Аурика, воровато схватив с ковра сочный персик и тотчас сунув его в рот.

Какая-то тварь с кабаньей мордой рванула ее за бедро когтистой лапой:

«Много болтаешь!»

Аурика завыла, зажимая ладонями кровавую рану; сильный ветер закружился над Марсель, затрепыхались ковры, вспорхнули и завертелись в воздухе подушки; рыча и скалясь, фаворитки Князя прижимались к коврам и царапали их, чтобы не быть унесенными ветром; собравшаяся поглазеть на скандал толпа отступила, пригибаясь со стоном, закрывая глаза от вихря, — Марсель поняла, что поднимается над землей, но успела позвать: «Аурика Бундерлек, за мной! за мной! за мной!..»

«Э, Марсель! — Касси потрепал ей коленку. — Ты что, задремала?»

Марсель поморгала, приходя в себя; на западе, где предрассветное безоблачное небо было еще густо-синим, догорали последние пылинки звезд; серая лента шоссе уходила между темных силуэтов гор.

«Который час?»

«Двадцать минут восьмого… Да ты что, спишь?»

«Это обморок», — вздохнула сзади Аурика, слюня ладонь и затирая свежий шрам на бедре.

«О! а ты здесь откуда?!» — ошарашенно спросил Касси.

«Оттуда, — Аурика скорчила гримасу, высунула язык и опять занялась собой. — М-м-м… как располосовал, свинья…»

«Во подарок! — недоумевая, покрутил головой Касси. — Что, на горах тусовалась?»

«Угу. Еле ноги унесла… Соль, спасибо, что вытащила».

«Вы вместе были?.. — начал понимать он. — А я-то — говорю с тобой, говорю… и ты мне отвечала, а, Соль? ты же здесь сидела…»

«Это все Его штучки, — поплевав на шрам, Аурика отвалилась на спинку. — Радуйся, что тебя за рулем не заморочило».

«О чем мы говорили?» — злясь, что по милости Князя разговор с Касси выпал из памяти, Марсель надеялась хоть что-то восстановить.

«Да обо всем… о школе, кто где из наших после устроился… Ты что же, ничего не помнишь?!.»

Марсель сокрушенно кивнула.

«И как ехали — тоже по нулям?..»

«Ага».

«Вот же скотина Он!.. А, ладно, слушай — за Бальном нас зажали, потом в Лимане была ловушка, но я там в обход прошел, — оживленно докладывал Касси, — и до Гудлина шел с отрывом, а у поворота на Гальдис ЭБ-110 сел на хвост — сам решил за ту бортовку отквитаться; мы с ним оба под откос слетели. А я раньше успел на трассу выйти! Он теперь где-то сзади, но, похоже, поджимает. Немного осталось!»

«Соль, — пристала Аурика, — как у тебя дела? Извини, я с побегом забыла поздравить…»

«Не спеши поздравлять, — устало ответила Марсель. — Сама видишь… по ту сторону тоже тяжко. Ты не очень завидуй».

«Скажешь тоже!.. — фыркнула Аурика. — Имей в виду, что я за Него не играю…»

«Ты не обиделась, что я не тебя выбрала?»

«На что обижаться? — Аурика дернула плечиком. — Я не из гаража, да Он и не поставил бы две против одной… Соль, а как там этот гаденыш Люс? ползает еще?»

«Очень даже ползает, — ответил вместо Марсель Касси. — Что ты к ней липнешь? ты меня спроси — я ее на два года пережил и лучше знаю. Люс твой похандрил недельку и утешился с Эллис из D-класса».

«С этой клячей обсосанной?!»

«Да, а потом и ее отфутболил, а как кончил школу…» — весело болтал Касси, но Аурику уже зажгло.

«Я ему во сне явлюсь! пропуск выпрошу и в лучшем виде явлюсь, чтоб он мокрый проснулся! и не раз, а каждую ночь!..»

«Ага, чтобы крепче любил, — подзуживал Касси, — и на могилу с цветами бегал. Как же, дождешься!..»

«А ты вообще молчи, труп ходячий!»

«Что вы сцепились? — разняла их Марсель. — Смотрите, светает уже…»

«Где?!» — ахнули они, выглядывая наружу; Касси сплюнул: «Это не для нас светает, Соль. Это ты одна видишь».

«Это… знамение!.. — Аурика боялась спугнуть свет, увиденный Марсель, — Это знак тебе, Соль!»

«Цыц! — осек помрачневший Касси. — Пристегнись-ка лучше… вон оно — знамение…»

Шоссе пологой дугой спускалось из долины между скалистых холмов на равнину; там, вдали, поперек трассы темнела баррикада из сгрудившихся машин.

«Западло так делать…» — вяло вякнула Аурика.

Сбросив скорость, «зендер» зарыскал по трассе — Касси искал, где бы съехать, чтобы обойти заслон; место было отвратительное — откосы крутые, обледеневшие за ночь.

Баррикада — все ближе; тесно составленные ящики фургонов-морозильников, пара автокранов, лобастый самосвал-«магирус» с эмблемой фирмы гидротехнического строительства; перед стеной — строй молочных фургончиков, черно-синий банковский броневичок, легковушки — иные, пыхнув дымком на утреннем морозе, уже двинулись навстречу.

Ругнувшись, Касси притормозил и направил «зендер» вправо — непривычный к открытому грунту, тот царапнул днищем, что-то громко звякнуло внизу.

«Легче, Кас!» — взмолилась Аурика.

Урча, «зендер» довольно бодро шел ниже откоса, почти по дренажной канаве — но слишком, слишком медленно! к обочине подрулил банковский броневик, дверь его откатилась на роликах, спрыгнули трое инкассаторов, оправляя ремни касок, и без суеты, как на стрельбище, вскинули короткие автоматы; в сумраке из стволов запульсировало бледное пламя; ТР-Р-Р-Р-АХ! ТР-Р-Р-Р-Р-АХ! — стекла в дверцах «зендера» как ветром сдуло; задергался, выгибаясь, Касси, и на приборную доску брызнула кровь; отбросило к правой дверце Аурику — судорожно икая, она пыталась нашарить ручку, но вдруг обмякла; Марсель спрятала голову — сейчас! нет, выстрелы стихли, «зендер» встал.

«Спуститесь и дайте им еще». — «Слушаюсь, сьер!» — слышалось сверху. «Зейц, у вас есть гранаты?» — «Да, сьер». — «Взорвите их».

Господи, они идут!

Что делать?! Касси вздохнул со всхлипом, приоткрыл мутные глаза — нет, они будут здесь скорее, чем он примет нормальный вид… и он безоружен. Они опять его изрешетят. А уже половина восьмого! мы проиграли…

Здесь откликаются на тройной зов! надо попытаться… кого же звать? нет ни души, кто бы пришел. Разве лишь…

И, стараясь сложить слова покрепче, как для настоящего заклятия, Марсель начала выкликать подмогу: «Ты, кого Ана-Мария назвала Железным, — ты наш, ты — как я, у нас с тобой одна кровь; приди! На помощь, на помощь, на помощь!..»

Инкассаторы подходили к «зендеру»; наверху, вдоль бровки шоссе, сошлась веселая компания.

«Всыпь им, Зейц! бей в голову!»

«Смотри-ка, шевелятся, — криво улыбнулся ладный, красивый Зейц, поднимая автомат, — Кончена гонка. Приехали».

Вдруг взгляд его метнулся, лицо исказилось.

Впереди, метрах в пяти перед капотом, как из земли поднялся Железный, и рассветное сияние сверкнуло на доспехах истребителя, и загрохотал его «штурм-гевер».

Очередь вспучила, разорвала Зейцу лицо, снесла каску — и с ней полчерепа; ноги его подломились, и он рухнул на спину; второй инкассатор успел нажать спуск — но и его тотчас скосило огнем; Железный перевел взгляд и прицел на шоферов Князя, а когда те кинулись врассыпную, как последний аргумент влепил гранату в удобно стоящий броневичок. На шоссе суетливо забегали — но не все, некоторые остались валяться на обочине. Тут Касси, откашляв кровяные сгустки, пришел в себя, и Аурика застонала — значит, порядок.

Как хотелось Марсель выйти и хоть словом перекинуться с Железным! но тот сам отступил в сторону и показал рукой — вперед, время не терпит.

«Едем! скорее!»

«А это что за…»

«Да поехали! что ты копаешься?!»

На последнем этапе Касси гнал машину, как только можно гнать «зендер» факт 4 битурбо с адским пламенем в моторе. Возвышенность скрылась за горизонтом на юго-востоке, и вот мелькнул щит — «Баллер — 2 км, Дьенн — 35 км».

«Да кто это был-то?» — домогался Касси, а Аурика охала, щупая изрядно настрадавшееся в последние полчаса тело: «Ну, черт, я думала — умру сейчас!»

«А… Соль, ты его знаешь?»

«Знаю, что он из беглых, а в лицо — не знаю».

«Вовремя он подоспел!»

Все шире разливался рассвет, розовая дымка вставала над полями — черной иглой завиднелась впереди дьеннская телебашня.

«А разве гараж — в Дьенне?»

«Сегодня в Дьенне, а завтра — черт знает, где он будет».

«И где он?»

«У Арсенала».

«Кас, сзади! — Аурика заерзала туда-сюда, чтобы лучше примоститься для обзора, — Он догоняет!»

И действительно — задержка у баррикады грозила дорого обойтись «зендеру»; приближался ЭБ-110 — стремительно, неуклонно, все так же ровно, лишь вихри пепла за ним выдавали бешеную скорость и нетерпение Князя взять реванш на финишной прямой.

Примерно сто метров…

Примерно семьдесят…

Двадцать пять…

Почти плоский фонарь кабины ЭБ-110 был чернее ночи, и Марсель стало казаться, что Его нет в машине, что Он остался на горе Сорока Мучеников в объятиях пылких покойниц, а ЭБ-110 летит за ними сам по себе, на автопилоте, что за ветровым стеклом — пустой салон, а рулем дистанционно управляет нечистая сила.

«Прибавь, прибавь, Кас! — пищала Аурика. — Он прямо сзади!»

«Вот теперь молитесь, самое время…»

«Нашел когда шутить!»

Избегая удара, Касси отвел «зендер» с пути ЭБ-110, и тот даже не попытался толкнуть их бортом — просто просвистел вперед.

«Ну что ты делаешь?! зачем ты так?!»

«Соль, — серьезно посмотрел Касси, — ты должна понять, что можешь больше, чем мы… вспомни, как ты звала меня и своего друга — ну! поняла, наконец? ты не такая, как мы. Твой голос здесь что-то значит. Я бы сколько ни орал — никто не явится. Попробуй помешать Ему, Соль».

«Но… Он скажет, что правила…»

«Плюнь ты на эти правила! по Его правилам никто еще не выиграл! Он-то не постеснялся приказать, чтобы в нас стреляли; давай, Соль, Он не может заткнуть тебе рот!»

Машины — одна за другой — влетели в Дьенн; мимо понеслась с обеих сторон ограда зоопарка; ветер кружил по безлюдным улицам бумажный сор. Еще немного — и будет мост через Рубер, а там и Арсенал.

Что придумать? ремонт на улице? яму? нет, нет, не то…

«Кто-нибудь, кто слышит меня, помогите нам, пожалуйста. Остановите Его. Остановите Его. ОСТАНОВИТЕ ЕГО!»

«НЕ ДВИГАТЬСЯ. ЗАМРИТЕ ВСЕ», — пронесся над городом приказ Князя, но азарт погони не дал Ему своевременно собраться с мыслями, и приказ на какое-то мгновение опоздал; слова уже были сказаны — и услышаны.

Годы и годы ждал своей минуты танк, провалившийся в 1940-м сквозь настил понтонного моста при форсировании Мальды. Его подняли и вернули в строй железных колонн вермахта, но по ту сторону он продолжал лежать на дне, занесенный толстым слоем ила, проржавевший, и рыбы резвились среди останков экипажа.

Но когда, лязгая гусеницами и разворачивая на ходу башню, готовый к бою танк выехал к арке моста у завода Кальвина, он лоснился свежей краской, и германский крест на нем был виден издалека.

ЭБ-110 шел прямо на него, на дуло орудия, откуда снаряд целился в контур машины, пониже щелей воздухозаборника.

Был отличный выстрел.

Касси успел сбавить скорость и затормозить — черные полосы протерлись на мостовой, — но осколки не задели «зендер», и облако от взрыва еще колебалось на ветру, а он уже обошел то пылающее, во что превратился «бугатти», и направил машину к мосту.

«Герр гауптман, — обратился к командиру танка стрелок, — влетит нам по первое число».

«Уж это непременно».

Скоро ли оправился от прямого попадания ЭБ-110, и как выглядел его водитель — экипаж «зендера» не интересовало. Вот он — Арсенал, и никаких помех впереди; ворота раскрылись сами. На площади — никого.

«Солнце восходит, — Касси потянулся. — Ах-х-х… хорошо-то как!»

«Везет дуракам, — печально скривилась Аурика. — Э-э, ребята, остаюсь я тут одна… Ну что же — счастливо. Гуляйте».

«Так вышло, Аурика, — Марсель придержала ее за руку. — Извини нас…»

«А… Соль, может, еще заглянешь сюда… ну, у тебя рука счастливая… может, ты тогда… а? ведь везет до трех раз».

«Не могу обещать. Но если случай подвернется…» — жалко понапрасну обнадеживать старую знакомую, но Марсель не могла уйти, не сказав ничего — хоть и боязно было, как бы Он не прицепился к словам и не припомнил их. Вряд ли Он захочет в следующий раз сыграть по тем же самым правилам.

«Не забудь — звать надо трижды. Во имя Отца и Сына и Святого Духа».

«Что ты! как я забуду?»

«А с танком — это ты здорово придумала… — развеселясь, заговорила Аурика, но из ворот жестяным голосом прокаркал мегафон: „ОСУЖДЕННАЯ АУРИКА БУНДЕРЛЕК, НЕ ЗАДЕРЖИВАЙТЕСЬ! НЕМЕДЛЕННО ПРОЙДИТЕ В ЗДАНИЕ АРСЕНАЛА!“».

«У, зараза!» — Аурика показала голосу кулак и, поцеловав Марсель на прощание, уныло зашлепала босиком по брусчатке Арсеналь-плац к воротам, ведущим в бездну. Она странно выглядела у стен из стертого и потемневшего от времени камня — так, вспомнила вдруг Марсель, смотрелись на фотографиях времен войны женщины в концлагерях, раздетые перед отправкой «в газ».

«Так-так, — деловито заметил Касси, отстегивая ремни, — не думал я, что в этой конторе тоже волокита с бумажками. Что-то ангелы за мной не торопятся…»

«Так уж прямо и ангелы!» — Марсель в шутку толкнула его кулаком; они оба рассмеялись и пожали друг другу руки.

«Ты отлично вел, Кас».

«И у тебя неплохо получалось, Соль».

«Куда теперь?»

«Без понятия. Ездил я ночью, а теперь, похоже, буду днем шататься. Ну хоть не в гараже торчать по стойке „смирно“! и то ладно».

«С тобой более-менее ясно, а вот мне как отсюда выбраться?»

А высоко над Старым Городом, в голубом небе над Госпитальной церковью показалось вытянутое тело вертолета; воздушная машина приближалась, спускаясь к островерхим крышам, и солнце поблескивало на остеклении кабины; вот она, оглушительно клекоча, зависла над Арсеналь-плац — на хвосте, раскинув полосы, как крылья, светилась в круге белая звезда; мятущийся воздух врывался в «зендер»; посадочные лыжи «ирокеза» еще не коснулись площади, а дверь с надписью «U.S. ARMY» сдвинулась, какой-то человек в лобастом шлеме с поднятым зеркальным забралом, рукой в перчатке поманил к себе Касси — давай, парень, давай, торопись, вали сюда; этот, в шлеме, был там не один — из мелькающей тени лопастей выглядывали очень легко и очень сексапильно одетые девочки и махали Касси бутылками с вином; голый по пояс малый с гитарой сел, свесив ноги за борт, и что-то запел, заиграл, но его не было слышно.

«Ну, иди, Кас!»

«Что-то я не врублюсь, — приглядывался Касси, — с неба ли эта компашка?! я думал, там по-другому!..»

Человек в летном шлеме спрыгнул, подбежал:

«Хэлло, бой, долго тебя ждать?! мы не можем стопорить мотор! пошли! а то тут останешься!»

«Вы — наверх?»

Летчик захохотал: «Ну, чудак!..»

«Все, Соль, прощай, — обняв ее, Касси вылез из машины. — Спасибо!»

«Мисс! — нагнулся летчик, — если вы с нами — идемте!»

Улыбаясь, Марсель помотала головой — нет, летите, я остаюсь.

«Тогда закройте глаза — и все будет о’к!»

Они торопливо пошли к вертолету; Касси оглянулся раз, другой — и неожиданно остановился; летчик с нетерпением потянул его за собой, но Касси не сходил с места, с болью на лице глядя в сторону Арсенала. Аурика давно скрылась в темной пасти ворот — но теперь…

Марсель не могла рассмотреть лица стоящей в воротах девушки — белые брюки, распахнутая синяя куртка, неровно повязанный шарф и прямые длинные волосы, вот что было видно, а еще — стоящие по бокам от нее недоброй памяти инкассаторы; Зейц — да, кажется именно он — издевательски помахивал рукой, прощаясь.

Касси резко отпихнул летчика, махнул зовущим из вертолета милашкам — да ну вас! — и зашагал обратно, но не к машине — к воротам.

«Кас, вернись. Вернись. Вернись. Не ходи туда!»

Он задержал шаг, но — пересилил зов, зашагал дальше.

Зейц — заметила Марсель — харкнул себе под ноги и отступил во тьму; с ним и его приятели попятились, а девушка ждала Касси.

«Я не хотела, чтобы ты возвращался, — думала Марсель. — Ты все сделал, чтобы стать свободным. Зачем я звала вернуться? Сам решил, сам пошел — она оказалась здесь по его вине, он не смог уйти. Кас, смотри — они боятся тебя…»

Она закрыла глаза, чтобы не видеть — здесь не умирают, но она бы не вынесла, если бы Зейц и его сволочные дружки решили из подлости расстрелять Касси в нескольких шагах от подруги…

Глава 3

— Марсель, Марсель!.. — затормошила ее Ана-Мария.

— А? что? — вскинулась она.

— Завтракать пора.

— Сколько времени? — нервно зевнув, Марсель протерла глаза, села.

— Двадцать минут девятого. Прости, что я тебя разбудила — но ты так кричала… снилось что-нибудь?

— Да… — Марсель окинула глазами комнату — окна целы, потолок как потолок…

Лолита постучала в дверь:

— Девочки, подъем!..

— Да! с добрым утром, Лола! сейчас выйдем! — Марсель всунула ноги в тапочки, встала — «Всего лишь сон! и ничего больше!»

— Вот, я нашла для тебя, — протянула ей Ана-Мария зубную щетку в хрустящей упаковке, — а если подкраситься захочешь, вот моя косметичка, бери, пожалуйста. А… что ты так смотришь?

— Вспоминаю, — Марсель оторвалась от игрушек на полке, тех самых, что на ее глазах упали и разбились во сне. — Я такое видела… о-о, это фантастика-а…

— Расскажешь?

— «Ужасный демон, — таинственно заговорила Марсель, — приснился мне — весь черный, белоглазый. Он звал меня в свою тележку. В ней лежали мертвые — и лепетали ужасную, неведомую речь. Скажите мне…

Касси! ТАМ он был мертвый!

— …во сне ли это было? проехала ль телега?» — углубляясь в себя, тихо закончила она.

— Это ты стихи читаешь! — засмеялась Ана-Мария; Марсель набросила халат и вышла в коридор. Лолита убрала разбитый телефон, но в зале был еще один аппарат и… где же она? а, вот! телефонная книга на месте.

— С утра за телефон? — выглянула из кухни Лолита. — Не рановато ли?

— Я сейчас. — Палец Марсель быстро пополз по колонке фамилий — Бентлек, Бентрам, Бентсон… вот, Бернат, 356-24-03.

Трубку долго не снимали.

— Алло, сьорэ Бернат?

— Нет, — ответил детский голос, — это Стаей Бернат. Мамы нет дома. Ей что-нибудь передать?

Ах да, ведь у Касси есть сестра!

— Пожалуйста, позовите Касси.

Несколько секунд в трубке молчали.

— Вы давно с ним не виделись?

— Да! я зимой уехала… (куда?) в Канаду и только сейчас вернулась.

— Знаете… мне неприятно говорить, но Касси… он весной разбился на машине.

— Вот как? — У Марсель внутри что-то остановилось. — И… что же?

— Он неделю лежал в больнице без сознания. А потом умер. Его похоронили на киркэнкском кладбище. Если вы хотите… вам укажут его могилу.

— Примите мои соболезнования… о боже… Я вам сочувствую, Стаей.

— Спасибо. Извините за такую новость.

— Нет-нет, это вы извините меня… До свидания, — не дослушав, Марсель положила трубку.

— Девочка моя, да на тебе лица нет, — обеспокоилась за завтраком Лолита. — Послушай, я позвонила в библиотеку и сказала, что слегла от простуды, а Ана-Мария…

— …я приколола день в коллеже.

— …да, и сегодня мы будем с тобой. Тебе предстоит трудный день…

— Может, не труднее, чем прошлый… я надеюсь, стрельбы не будет.

— Пожалуй, если Ана-Мария оставит оружие дома, — строго покосилась Долорес.

— Сколько можно об этом?! — подняла глаза от тарелки дочь вождя.

— Знаешь ли, девочка, эта вещь меня очень тревожит.

— Я спрячу его. Честное слово. Но не проси выкинуть.

Подробности сна все ярче и ярче вспоминались Марсель, тяжелые сомнения накладывались одно на другое, но трезвость рассудка упрямо разбрасывала их — сон есть сон, в нем можно увидеть все что угодно, а особенно то, чем заняты мысли, что зарождается в темноте глубин подсознания, чем тайно ведают его загадочные структуры; подспудные страхи за гранью реальности разворачиваются в полную силу — как же не увидеть гонки с дьяволом, если мысль о Враге, упустившем свою жертву, неотступно преследует и гнетет тебя?

У Марсель и раньше бывали яркие сны — а что, если после воплощения усилилась способность запоминать их до малейших деталей? пусть так, но как быть с известием о смерти Касси? услышать во сне то, о чем ты не могла знать при жизни, а затем получить подтверждение наяву, по телефону — это более, чем странно…

«Стоп-стоп-стоп, — Марсель поспешила откреститься от назойливой мысли о реальности Врага и его козней. — Давай согласимся с тем, что страна сновидений не более реальна, чем все сны, вместе взятые, — она оставляет следы лишь в памяти или, скажем шире, в душе. Она и находится в душе, эта страна. Но, быть может, все люди участвуют в ее создании, и образуется такое… ну, как бы общее пространство снов; одни люди со смертью выключаются из него, но оставляют свои следы, а другие приходят и находят их, и удивляются — как же я могу видеть во сне то, чего никогда даже не воображал себе? Если так, то во сне действительно можно узнать о том, что случилось в твое отсутствие, а остальное — гонки и все такое — просто домысливаешь сама…»

— Ты опять задумалась, Соль, — отвлекла ее от сумрачных размышлений Долорес, — и совсем не кушаешь…

Несмотря на принятое лекарство, Долорес плохо провела ночь, а под утро ей и вовсе не спалось; рассвет она встречала, хлопоча на кухне и прикидывая, как бы помочь своей любимице. Ей был понятен смысл инструкций, данных теми, кого она про себя назвала «реаниматоры», — их три просьбы должны были ограничить круг общения Соль, хотя ей казался странным уверенный расчет реаниматоров на то, что воскресшая Соль по доброй воле станет выполнять просьбы в точности; непредвиденную встречу с Аной-Марией трудно поставить ей в вину, и это ничего не меняло — без ее, Долорес, свидетельства любой рассказ Аны-Марии кому бы то ни было ничего не значил, а кроме них двоих, никто из заинтересованных лиц о воскресении не знал. И обе они теперь на заметке у реаниматоров, а если вспомнить, насколько решительно те готовы действовать в чрезвычайных обстоятельствах, становится ясно, что молчание — лучший выход. Но дело касалось не кого-нибудь, а Соль, ее Соль, и Долорес готова была молчать лишь до тех пор, пока Соль в безопасности.

Сейчас многое зависело от того, что решит сама Марсель. Без конвоя боевиков, вместе с близкими людьми она, несомненно, почувствует себя свободней и может попытаться увидеть отца… или мать — если захочет.

Именно об этом и пошел разговор за чаем.

— Знаешь, Лола, — Марсель ссутулилась, — после вчерашнего… Ладно бы я сбежала из дому и вернулась, а то… Так человека можно до инфаркта довести.

— Надо позвонить сперва по телефону, — подбросила идею Ана-Мария.

— Отец сейчас в университете… если он вообще не уехал куда-нибудь; с его наукой это бывает. Хотя мне сказали…

— Что?

— Ну, я так поняла из их слов, что он в Дьенне. Но звонить ему на кафедру… а номер лаборатории я не помню.

— А заканчивает он поздно…

— Если как раньше — да, часа в четыре. Но может и задержаться.

— Соль, я вижу — ты не хочешь их сильно волновать. Я могу подготовить их к встрече; правда, я не видела их с твоих похорон (Господи, что я такое говорю?..), но мы поздравляем друг друга по праздникам — они не забывают меня. Я не собираюсь тебя торопить — решай сама, девочка.

Марсель понурилась над полупустой чашкой остывшего чаю; Ана-Мария прикрыла ее ладонь своей:

— Соль, ты жива. Это главное. Мне бы тоже было страшно… если бы мои мать и отец вернулись, но ты же не призрак, ты не на минуту зашла попугать. И если ты останешься, то надо объявиться им. Без этого не обойтись. Ведь так? а потом они привыкнут.

— Все равно я боюсь.

Марсель даже и думать не могла, каково при виде нее придется родным. А может, прав был Аник и стоит отсидеться у бабушки Стины?.. Бабушка знает об опытах профессора, она сможет правильно объяснить, чтобы не выдать его… или она иначе себя поведет?., нет, нет, профессор просил не вовлекать никого из посторонних, иначе… что иначе? какой властью над нею он обладает?

— И еще мне кажется, — вздохнула Марсель, — они не поверят, что это я. Что они вообще ни во что не поверят. С порога меня завернут.

— Не знаю, — Долорес ладонью подперла отягченную сомнениями голову, — отчего бы твоим благодетелям самим не связаться со сьером Людвиком?.. Здесь что-то неладно, девочка. Само собою, они рассчитывают, что ты с ним встретишься наедине, без свидетелей — вполне естественно, если ты поступишь именно так. Но я не понимаю, какую выгоду они от этого получат… Вызвать у него сердечный приступ? но для этого не обязательно вызывать умерших. Я, — упредила она слабое возмущение, появившееся на лице Марсель, — вовсе не утверждаю, что ты призвана стать орудием в их руках, но мне странно было бы услышать, что твое возвращение устроено исключительно из добрых побуждений. То, что случилось вчера, — случайность, конечно, но если эти люди умеют так быстро выхватывать пистолеты из-за пазухи — позволь мне засомневаться в том, что эти добрые волшебники все придумали из сострадания к твоей молодости.

— Я не знаю! ничего не знаю! — вырвалось у Марсель. — Лола, как ты не понимаешь?! Я не могла прийти в себя! Что же, мне сидеть тут молча взаперти, чтобы не сыграть никому на руку?! Я хочу увидеть своих! Я хочу жить!

— Я не говорю, чтобы ты никуда не ходила. Я просто хочу, чтобы ты как следует подумала. Пойми, каждый твой шаг может иметь серьезные последствия — как вчера.

— Я связана, — едва вспыхнув, вновь сникла Марсель, — по рукам и ногам. Я должна вернуться к ним в воскресенье. Где еще я могу узнать, что со мной будет? не в полицию же мне идти! с такими заявлениями меня прямо отправят в психушку…

— Но сидя здесь, ты вообще никак не определишься. Поэтому… да послушай меня!., поэтому я предлагаю слегка схитрить. Маленькая мистификация нам поможет легче подъехать к любому, кого ты выберешь. Это вполне в духе той чертовщины, какую ты излагала мне вчера, и плюс к тому — в наше время ничему не удивляются.

Далее Долорес объяснила свой план действий, в котором нашлось место каждому из присутствующих. Она ясно понимала, что ее могут сейчас подслушивать реаниматоры, но, пока все идет так, как они хотят, им не о чем беспокоиться.

Ее предложение — первое по-настоящему толковое за утро — было принято без особых поправок и даже с воодушевлением: как-никак дело сдвигалось с мертвой точки; побросав посуду в мойку, все стали собираться.

«Троупер» Ана-Мария не взяла, зато накрутила на левое запястье — вроде браслета — лаково блестящий черный волосяной шнур с увесистыми гранеными шариками на концах; нелегкое детство и опыт юности научили ее быть всегда настороже. На вопросительный взгляд Марсель она приложила палец к губам — Лоле ни слова.

— Ты и на танцы так ходишь? — с улыбкой шепнула Марсель.

— Бывает — смотря на какие танцы. Мало ли что…

При выходе из дома Долорес обратила внимание на часы Марсель — подарок агента. Немножечко не женские, массивные часы в угловатом корпусе — казалось бы, ничего особенного, электронные швейцарские часы, из тех, что выполняют команды на голос…

— Соль, эти часы — с микрофоном.

— А? да, а что…

— Ничего, девочка, но ты бы их от греха спрятала поглубже в карман. Я понимаю — подарок, но мне так и кажется, что нас тут четверо…

— Ты думаешь…

— Да, именно так я и думаю, и тебе об этом забывать не советую.

— Вот же вредная баба… — огорчился Клейн, который «вел» троицу с самого пробуждения, даже ел с ними в одно время. — Аник! они выходят; сейчас наша крошка снимет часы и сунет в карман — хорошо, если в свой. Вот — все, звук пропал…

— Ты пеленгуешь ее? — подошел Аник. — Ага, отлично… — Он нагнулся к селектору: — Шеф, они вышли из дома. Пеленг маркера четкий. Старшая заподозрила «клопа» в часах, велела убрать их от звука.

— Продолжайте следить, — спокойно отозвался профессор. — Телефоны на контроле? вы проверили?

— Все нормально.

Метка датчика Радио-3 задвигалась по план-схеме Мунхита на экране; началась телефонная война.

Утренние колебания отпустили Марсель, в ней окрепла решимость — спасибо Лоле! — теперь она была готова к любым потрясениям; она не одна, общая цель сплотила троицу в единый отряд. Сколько еще впереди неожиданностей? кто знает! но на улице, под ярким, солнечным, голубым небом преграды перестали казаться роковыми. Даже напоминание о реаниматорах (в виде восьмисот талеров с телефонной тумбочки и из кармана пальто Марсель) стало поводом для беспечной болтовни.

— Пообедаем в «Тройке», я угощаю, — Марсель шуршала веером купюр. — Расстегай и солянка с грибами!

— А где это — «Тройка»? — полюбопытствовала Ана-Мария.

— На улице Рождества, рядом с мостом Цезаря. Ты там не была? шикарный ресторан! вечером там играют на ложках и на балалайке — это вроде банджо…

— Я не бываю в тех местах. У вокзала сажусь на «девятый» трамвай — и до стадиона.

— Ну значит, Киркэнк ты знаешь — там на Лассара тоже есть одно местечко…

— Нет, я к реке хожу, в студенческий центр…

— А танцуешь — в Заречье? — Шариковый снаряд на руке Аны-Марии намекал на ее знакомство с нравами рыночного района в Монгуардене.

— Раньше иногда и там бывала. Но мне больше нравится Арсенал по выходным — он спокойней.

— А «гвардейцы» не достают? могут посчитать за гуннскую девчонку из «Азии» — они заводских и гастарбайтеров не любят…

— Ха! мне сначала сказали: «Ты, китаеза, катись отсюда»; ну, и я им кое-что сказала; я знаю, как с такими говорить — у себя в Сан-Фермине я тоже танцевала.

* * *

«Ана-Мария, не говори никому, чья ты дочь».

«Да, сеньор, она круглая сирота — и отец ее умер, и мать умерла, всех Господь прибрал. Вы уж запишите ее в вашу школу, сеньор. Да, деньги у нас есть, сеньор, мы будем платить — она умненькая, надо бы ей учиться грамоте и всяким наукам. Да, мы знаем, сеньор, ни к чему женщинам науки, святая правда, сеньор, это вы верно сказали, очень правильно — но вот хочется, чтобы она из школы пошла к причастию, в белом платье, с бантом и свечкой, то-то ее покойные родители порадуются!.. Спасибо вам, сеньор, большое вам спасибо, век будем за вас Бога молить. Иди, Ана-Мария, не бойся, мы будем навещать тебя».

«Не давай себя в обиду».

«А-а-а! сеньор учитель, она меня ударила-а-а! За что? ни за что! я сказала, что она кампа, дикая из сельвы…»

«А чего она дерется?! а укусит — вдруг она бешеная? Пусть не лезет!»

«Давай дружить, а? моя мама — кабокло, дед по матери — индеец, а отец — слесарь, в тюрьме сидит; у него отец был черный из Форталезы, а мама индуска. Если кто вякнет, что ты дикая — ты мне скажи, я капоэйру знаю, кого хошь изобью. А ты по-индейски драться умеешь? покажь, а я тебе тоже приемчики покажу. За что в тюрьме? а он из профсоюза, Левый, ему политику пришили. За меня профсоюз платит. А эти все — дерьмо, буржуйские детки. Знаешь, кто я? ньянгара, бунтовщик».

«Сеньор учитель! сеньор учитель! а Роке Гонсалвеш и Ана-Мария… в подсобке, я сам видел!»

«Это тяжкий грех, дети мои. Покайтесь чистосердечно».

«О пресвятая Дева Гваделупская! эти метисы зреют так рано, а индианки… и грудей-то нет, а уже разжигает их бес сладострастия. Сводите ее к гинекологу, пусть он даст заключение. В нашей школе не должно быть беременных».

«Жених и невеста! жених и невеста! Роке, она тебе кучу самбо нарожает! когда ваша свадьба? Эй, курчавенький, не вешай нос!»

«Нет, хвала Господу, все благополучно. Но мы напишем в лицей, чтобы девчонку держали на привязи — в ней бес сидит. Дитя природы! голова умная, а повадки самые лесные…»

«Ана-Мария! салют! как нашел? ха, Сан-Фермин большой, да и я не маленький… в институт готовишься? о, ты далеко пойдешь… а то давай прошвырнемся? „пепси“ выпьем, спляшем, по капачо схрумаем… Нет, я в мастерской, учеником, по стопам папаши. А он помер; написали — от камней в почках… знаем мы эти фокусы, камнями по почкам… ничего, припомню я им эти камешки. Ну что — пошли?»

«Эй, кампа! а твой Роке не придет. Замели его, вот почему. Мутил воду — и домутился. А со мной не хочешь?.. о! а! м-м-м… тв-варь, паскудина…»

«Что, схлопотал? а еще разок?»

«Топай, топай, обезьяна индейская! жди своего ньянгару!»

«Да пустяк, Ана, всего четыре шва и наложили. Пройдет; мы, Гонсалвеши — живучие. Слушай, у вас в лицее есть ксерокс? а можешь отшлепать одну бумаженцию? хорошо бы сотен пять… бумагу я найду».

«Кто у вас работает на копировальной машине? ах, доступ свободный… кругом экстремисты, коммунисты и партизаны, а в вашем лицее, сеньор библиотекарь, я вижу преступное легкомыслие. Наш эксперт установил, что эта макулатура печаталась на вашей машинке. Что?! вы это бросьте — „в полицейском управлении тоже есть…“ У нас дисциплина и порядок, а у вас публичный дом. Я вас не оскорбляю, я при исполнении. Заткнитесь! Не орите на меня!! Сержант, выкиньте эту вонючку! я тебе покажу „произвол“!., к черту понятых, без них обойдемся… Смотри, студенты-студенты, а какое подполье развели! вот где гадючье гнездо настоящее…»

«После смены правительства солдаты и рейнджеры в Чикуамане стали вести себя спокойней, нам предлагают встречу для переговоров, но стычки продолжаются — хочется верить, что случайные. Среди партизан вновь произошел раскол, немалая часть их сдала оружие на равнине, и теперь они организуют свою парламентскую партию; за ними охотятся в городах. Рейнджеры разбили еще три кокаиновые базы, у них большие потери от этого, и за их офицерами тоже охотятся. Сакко Оливейра, сын дона Антонио, опять послал своих людей против шонко, и они разорили две деревни; этот Сакко поклялся отыскать и убить всех, кто причастен к боевому движению алуче — вплоть до последнего колена, — и он держит свое слово. Как-то он прознал, что живо семя мученика Хуана Тойя; его люди наведывались, я знаю, в интернат Св. Каталины и расспрашивали о тебе; быть может, они добрались и до лицея в Сан-Фермине. Будь осторожна, этот враг беспощаден. У него достанет денег и людей для любой подлости. Подумай, не следует ли тебе перебраться в другую, более спокойную страну? Все наши желают тебе счастья. Храни тебя Господь. Твой падре Серафин».

«Куда-а? а может, останешься? ты не думай, конспирация на уровне — с собаками не сыщут… Я понял — учеба… на инженера-химика? почетно! а возьмут? после коллежа… Лады, в Европу так в Европу. Не забывай. Если писать будешь, пиши на адрес Матео — я на нелегалке».

* * *

— …зауважали, больше не нарывались. Эти «гвардейцы» — немного более приличные ребята, не то, что за рекой. У рынков — это как наша Калье Реал — много шпаны, а в Арсенале — весело, но чисто.

— Да, там можно показаться… А я больше ходила на Рестегаль. У тебя есть парень?

— Что за вопрос? — вмешалась Долорес. — Если позволите присоединиться, то я скажу вам из Писания: «Не хорошо быть человеку одному», то есть без пары нельзя, но почему вы мне — а я вам как мать — ни одна не показали своих кавалеров? я уверена, что вы правильно себя ведете, и в этом смысле спокойна, однако я бы хоть посмотрела на тех, кто целует моих девочек.

Ана-Мария весело фыркнула, хитро улыбнулась и Марсель:

— Ну, может, когда-нибудь…

За четверть часа мунхитская электричка донесла их до Дьенна. Когда проехали Восточный мост, Марсель с полминуты не отрывала взгляда от домов по левой стороне — рядом, совсем рядом была Арсеналь-плац, на короткий миг промелькнули в просвете между домами угрюмые стены Арсенала, и Марсель отметила, что чувства, одолевавшие ее, ослабели, и само сновидение стало блекнуть, размываться в памяти; оставались лишь самые яркие впечатления — оргия в горах, засада на шоссе, прощание… Как бы еще увидеться с Касси и его девушкой?..

Они сошли у площади Оружия и направились к центру по Анонсиэль. Это слегка обеспокоило Долорес — путь вел на кладбище Новых Самаритян, а ей почему-то казалось, что визит Марсель на свою могилу может плохо кончиться. Она уже хотела предложить иной маршрут, но тут Марсель приглянулось маленькое каффи «Леонтина», где можно было достаточно долго и незаметно посидеть, и где, конечно, была пара телефонов в полузакрытых кабинках. Три заговорщицы заказали по порции сосисок и по стакану лимонада, чтобы не выглядеть здесь посторонними. Закусывая, они обсудили детали; наконец Ана-Мария пошла к стойке, купила десятка два телефонных жетонов и отправилась звонить.

Глядя, как за темным стеклом кабины Ана-Мария набирает номер, Марсель ощутила, что скрытое напряжение опять берет верх; преодолевая соблазн тщетного наблюдения за Аной-Марией, она отвела глаза и стала рассеянно озирать интерьер каффи. Редкие посетители звякали стаканами, слышалось тихое царапанье вилок, оживленные разговоры за столиками сливались в неразборчивое сплетение слов и возгласов, кто-то показывал пальцами — еще пару пива! юнец с торчащими вихрами кормил из рук довольную девчонку, а та игриво пыталась откусить побольше.

— Выпьем еще? Я возьму апельсинку, а ты?

— Пожалуй, — кивнула Долорес, и Марсель подозвала официантку.

На дисплее у Клейна заряд Марсель мерцал круглым пятнышком в районе улицы Анонсиэль, на дистанции 4207 метров; наблюдатель дважды изменял масштаб в десять раз, пока пятно не наложилось в схеме на четко определенный дом.

* * *

Удар, еще удар.

Молодой человек с размаху бьет молотом, рассыпаются куски. Рядом с ним сотни таких же безликих людей бьют кто кувалдой, кто киркой, кто выламывает кирпичи голыми руками. Кран поднимает целые блоки, густо клубится пыль.

Рушится Берлинская стена.

Начинается новая эра.

Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев с мягкой улыбкой беседует с «железной леди» Маргарет Тэтчер, урожденной защитницей свободы капитала. Кажется, они сейчас нежно возьмутся за руки и заворкуют, как влюбленные голубки.

«Невиданно! Колоссаль!» — кричат газеты.

Клейн не отрывается от телевизора, даже ест перед экраном.

Михаил Горбачев, чудесный «Горби», тоже был в детстве помощником комбайнера. Его первая медаль — за рекордный обмолот зерна.

Клейн не сводит с него глаз.

После давнего sputnik снова звучат русские слова — регеstroyka, glasnost.

Через полгода сьеру Вильгельму Копману, члену Этнографического общества, приходит разрешение из консульства на поездку в Россию в целях культурного обмена.

В аэропорту сьера Копмана встречает небольшая делегация из Йошкар-Олы, состоящая из двух мужчин в плохо сшитых и дурно сидящих костюмах и девушки-переводчицы в белой блузке и мешковатой юбке. Все сильно удивлены, что сьер Копман уверенно, хоть и с сильным акцентом, говорит по-русски и в услугах переводчицы не нуждается.

Но без местных Вергилиев в их коробчатых костюмах не обойтись. Они здесь знают все входы и выходы, знают, куда ехать, как брать билеты и что делать, если ты сдал гостиничный номер, а твой рейс задерживается на неопределенное время.

Это неизвестная, никому не ведомая страна, живущая по своим таинственным законам, как Индонезия или Гватемала. То, что ты знаешь язык, здесь ничего не значит — надо знать жизнь, особенности общения и поведения.

Клейн ясно понимает, что той страны, того места, куда он так страстно стремился вернуться всю жизнь, больше не существует.

Нельзя возвратиться в воспоминания, нельзя обратить время вспять…

Он стоит на брусчатке Красной площади и смотрит на устремленные вверх рубиновые звезды.

Клейн никогда не был в Москве и потому с радостью согласился на экскурсию. На фронт его забрали из района, учебка и формирование части происходили в тылу, а потом… Потом Клейн видел многие страны, но на родине он не бывал.

Красную площадь он видел по телевизору. Парад Победы. Маршал Жуков на белом жеребце, Рокоссовский на черном. Смерть Сталина, бесконечная масса голов грандиозной толпы. Гагарин, идущий среди всеобщего ликования к трибуне Мавзолея. Мощные тягачи, вывозящие межконтинентальные ракеты. Восторженный и гордый голос комментатора…

Клейн не слышит слов гида. Он здесь, сейчас стоит на Красной площади, в центре, к которому было приковано внимание всего мира, куда он тянулся всей душой.

Темные камни образуют странный правильный узор, разбегающийся во все стороны. Клейн наклоняется. Камень точно прилежит к камню, без зазоров, без сколов… В Гратене, чтобы перегнать танк через дорогу, на полотно насыпают полметра песка, а здесь шли парады — танки, гусеничные тягачи — и ничего… ни царапины…

Великая страна думает о вечном.

«Из какого камня сделана эта мостовая?»

«Базальт. Он не поддается истиранию».

Они прибывают в Йошкар-Олу, и после нескольких дней банкетов, встреч с членами Общества дружбы народов, обязательного посещения картинной галереи и Краеведческого музея сьер Копман объявляет цель своего визита.

«Вы непременно желаете посетить эти места?»

«Да».

«Там нет ничего примечательного».

«Я представляю Общество памяти героев войны и уполномочен Обществом посетить место рождения Лайдемыра Тхора, участника сопротивления в концлагере Остин-Гольцен. Он посмертно награжден серебряной медалью Королевства Гратен „За храбрость“».

Все озадаченно переглядываются. Чиновникам, обеспечивающим встречу и прием иностранного гостя, неловко сознаться, что они знать не знают, кто такой Тхор, что он в тридесятом царстве боролся с фашизмом и стал героем, а на родине его и вспомнить не могут — то ли был такой, то ли нет. Народу в войну полегло много, всех разве упомнишь, не до того было… да и времени сколько прошло… А вот где-то помнят, перебирают архивы, называют по имени. Где-то… кто-то… но не мы. Стыдно, ой как стыдно!..

«Что ж, надо ехать. Он даже деревню назвал».

«Откуда он знает?»

Клейн все знает. Это его деревня, он в ней родился.

Маленький райцентр, застроенный большей частью деревянными домами. Как это отличается от пригородов Дьенна, от панельных чистеньких домиков с отмеренными по линейке газончиками. В одном из неказистых строений с шиферной крышей, со скрипучим крыльцом, размещается музей. Его директор, краевед-энтузиаст, безумно рад посетителям. Сколько лет он доказывал местным властям необходимость создания музея, по крохам собирал экспонаты — и вот, надо же, из заграницы явились, чтобы посмотреть. Не зря он старался.

«Тхор? Как же, как же… У нас стенд есть, посмотрите, пожалуйста. Отец, Алексей Тхор, красноармеец, сражался в гражданскую войну, участвовал в коллективизации, потом организовал новую МТС в районе. Два его сына, Васинга и Лайдемыр, оба погибли в сражениях на полях войны. У нас улица названа в их честь — улица Братьев Тхор».

Угрюмые лица чинов из республиканского центра, сопровождающих забугорного визитера, смягчаются.

Слава богу, все отыскалось. Можно не прятать глаза и не бубнить отговорки.

«Наше Общество памяти перешлет вам наградной лист Лайдемыра Тхора. Вы можете поместить его в музее».

Белая райкомовская «Нива» несется по дороге, рассекающей зеленые поля и уходящей за горизонт. Пологие низкие холмы чередуются с лесами, блестящие змейки рек извиваются в низинах.

Пространство углубилось, раздвинулось вширь, и нет ему ни конца, ни края. Не охватишь единым взглядом ни землю, простирающуюся вдаль, ни бездонное небо с чередой белых кучевых облаков. Ползет лениво огромное, высокой копной вздымающееся облако, а по окрестным безбрежным холмам так же неспешно крадется его великая тень. А далее вторая, третья… Огромно небо, но еще более обширна земля, что вмещает в себя всю жизнь насущную и отражение небес плывущее.

Вдохнешь густой, напоенный запахом трав, поющий воздух, а выдыхать и не хочется — так переполнится грудь твоя величием и неизбывной радостью. Так умиротворится душа твоя.

Клейн не заметил, как машина свернула с асфальтовой дороги и, кренясь, проскакав по буфам разбитой грунтовки, въехала в деревню.

Клейн сразу узнал этот порядок, хотя прошло столько лет. Здесь ничего не изменилось, словно время замерло и ждало его.

Он попросил остановить машину, вылез.

Он шел на слабеющих ногах, сдерживая щемящее чувство в груди, захватывающее сердце и подступающее комком к горлу.

«Вот моя деревня, вот мой дом родной…»

Кирпичный белый магазин с прохладным жерлом двери и с двумя каменными ступеньками. Когда-то они казались высокими, а сейчас вросли в землю.

Бревенчатые избы осели, потемнели, покосились, но так же красно горят цветы гераней за тюлевыми занавесками.

Не старый, но морщинистый мужик в кирзовых сапогах идет с ведром за водой. Колодец стоит все там же. Вместо сгнившего от времени сруба поставлено железобетонное кольцо. На ворот накручена цепь; окованное полосками металла ведро так же стоит на скамеечке.

Точно вчера это было.

Соседский мальчишка-пастушок, как же его звали… из озорства бросил ведро в колодец. Оно понеслось с гулким звуком, ударяясь о стены, ворот раскрутился, бешено замелькала в воздухе рукоятка — не остановишь, убьет! — барабан сорвало…

Пастушка высекли… а ворот чинил отец…

Ох и ругались тогда бабы! вся деревня без воды осталась!

Мужик поставил ведро на землю и с любопытством местного присматривался к приезжим.

Кто он такой? чей? когда родился?

Почти пятьдесят лет минуло.

Страна — победитель фашизма, страна — покоритель космоса, запустившая ракеты и луноход, мировая держава, а тут мужик идет с ведром за водой к колодцу…

Клейн окинул деревню взглядом. Да, так и есть.

Деревня уменьшилась, многие дома исчезли; в порядке, где они были, появились плеши, пустыри.

Помойка. Куски кирпича, обрывки обоев и газет, жестянки, битые бутылки, над сорными кучами буйствуют длинные стебли жгучей и сочной крапивы да кое-где выступает из земли старая кладка печи — здесь был дом.

Здесь тоже. Ничего не сохранилось, кроме густо разросшихся кустов сирени, не цветущей и потому никому не нужной. А когда-то белоснежные и лиловые соцветия свешивались у палисадника, наполняя воздух тонким ароматом весны.

Дальше… дальше…

Ноги сами несли Клейна к заветному повороту, где одна дорога уходила в поле, а другая — в лес, черневший за околицей.

Дом, страшный, заброшенный, встретил его заколоченными ставнями и подпертой бревном дверью. Крыша сгнила и провалилась, стропила торчат голыми ребрами покойника, стены раздались, доски крыльца обветшали настолько, что сквозь щели растет полынь.

Сарай упал набок и лежал бесформенной грудой жердей, присыпанных пучками черной, вымытой дождями соломы. У стены, погрузившись до осей, стоял покрытый рыжей мукой ржавчины «Сталинец-60 ЧТЗ», упрямо набычив тупой лоб.

Вместо погреба — покрытая дерном глубокая яма, пристанище мусора и вырубленных яблонь.

Я вернулся.

Слезы туманят взор, горечь стягивает горло.

Я знал, что произошло. Каждый раз я видел родной дом во сне, видел, как он пустел, ветшал и разрушался, как проседала его крыша. Видел, как старела мать.

А однажды я увидел ее красивой и ласковой, в просторной светлой горнице, застеленной цветными лоскутными половиками. И такой мир, такой покой, такая благодать была кругом, что я сразу понял — мама умерла.

«Не дождалась. Прости меня…»

«Бабушка Унай?.. каждое лето жила в деревне, а как ее не стало, так дом и забросили. Она у младшего жила, где-то в Подмосковье, как постарела, ей тяжело ездить было. Братья Тхор ее сыновья. Она все среднего, Лайдемыра, ждала. На старшего похоронка пришла, мол, убит, а на среднего — что пропал без вести. Она все твердила, что пропал — не убит, значит, живой он где-то, но приехать не может, а весточки во сне присылает. Они с нашей бабушкой все прошлое вспоминали. У нас и памятник сельсовет поставил тем, кто на войне погиб. Там и братья Тхор значатся».

Низенький, когда-то покрытый синей краской, а ныне облезлый заборчик огораживал тесное пространство земли, сплошь забитое молодыми побегами той же сирени с широкими лакированными листьями сердечком. Бетонная стела с перечнем имен над импровизированным надгробием с красной звездой и надписью: «Подвиг ваш бессмертен, имя ваше вечно!»

Стела, окрашенная бронзовкой «под золото», побурела, краска потрескалась, пошла пузырями, на гранях незащищенный бетон осыпался песком.

«Имя ваше вечно…»

Буквы размыты, иные и не прочтешь — элементы их исказились, перекладинки выпали.

У облупленной звезды лежал одинокий засохший букетик из полевых цветов, который положили сюда, играя, дети.

Памятник надо восстановить.

У чинов глаза лезут на лоб, но они молчат. Они бы с радостью растратили деньги на банкеты, но иностранец не отступает от своей затеи и деньги считать умеет.

«Из какого материала?»

«Из базальта».

«У нас нет такого камня!»

«А что у вас есть?»

«Может, из гранита… но это очень дорого… и вам придется ждать, пока завезут камень».

«У меня ограничено время пребывания, а я должен убедиться, что заказ выполнен».

С этим не поспоришь!..

«Тогда берите бригаду, скульптора — и быстро ставьте монумент из мрамора в деревне, а из того куска гранита, что готовили на „Слава труду“, пусть выдолбят… как его… ну, памятную доску на улице в районе. Два лица, как на медали, и имена».

Клейн лично следил за ходом работ и присутствовал на открытии.

Позже, когда страну захлестнула волна переименований, жители улицы Братьев Тхор собрались на сход и отказались от новой инициативы. Им нравился гранитный барельеф, который установил иностранец, они им гордились и не захотели возвращать улице исконное название — Скоморошенная.

Глава 4

Комиссар де Кордова с профессиональным любопытством изучал посетителя. Это свойственно всем сыщикам, особенно оперативникам — с первых минут знакомства искать в человеке слабые места, чтобы знать, как подступиться.

Но гость — высокий седовато-рыжий мужчина в ковбойской шляпе — неприступен, как скала. Комиссар отражается в плоских зеркальных стеклах его очков.

Визитная карточка гостя оформлена лаконично — Аксель Гефенейдер, приват-доцент Мюнсского университета, отдел этнографии. Хм, этнограф. Что ему нужно в полиции?

Языком приват-доцент владеет в совершенстве, словно родился и вырос в Маноа.

«Я весь внимание, сеньор Ге-фе-ней-дер. Чем могу быть полезен?»

«Я читал газеты. Там сообщается, что вы занимаетесь расследованиями по наркосиндикатам…»

«Да, но почему это заинтересовало ВАС? Вы вроде бы другого профиля…»

«…и, в частности, делами, связанными с именем полковника Оливейра».

«А вас-то это как касается?»

«Я собираюсь убить Антонио Оливейра, — мирно, но уверенно говорит гость, — и хочу просить вас о содействии».

В кабинете воцаряется молчание.

«Надеюсь, я не ослышался».

«Отнюдь нет».

«И вы не шутите».

«Боже сохрани. У меня серьезные намерения».

«Сеньор Гефенейдер, я — комиссар полиции. Мой Бог — закон. Вина должна быть доказана, наказание определяет суд».

«Будет вам, комиссар, — лицо приват-доцента остается бесстрастным, но в голосе слышны более чем скептические нотки. — Вам ли не знать, чем кончаются процессы против магнатов. Если бы все было по закону, в Маноа не действовали бы „эскадроны смерти“. Да и у них руки коротки».

Оскорбительные намеки о бессилии властей де Кордова пропускает мимо ушей.

«Вы предлагаете мне соучастие в убийстве. Весьма любезно с вашей стороны, сеньор. За намерение не судят, новы понимаете?»

«Не убийство, сеньор комиссар, а справедливое возмездие. Приговор уже вынесен, осталось привести его в исполнение».

«Вы не здешний. Какое отношение вы имеете к…»

«Комиссар, вы слышали о беглых нацистах и о тех, кто им покровительствует?» — со стороны Герца это блеф, но блеф беспроигрышный.

«А-а-а, вот оно что! — де Кордова оживился. — Так бы сразу и говорили. Это меняет дело. Вы представляете Израиль?»

«Да, народ Израилев».

«„Моссад“? или агентство Визенталя?»

«Простите, я не уполномочен называть свою организацию».

«Ну это, в конце концов, не важно. Кому другому я бы отказал, но с израильскими спецами поработать приятно. Ваши акции — это шедевры! Знаете, просто завидно… Верный подход — не забывать и не прощать; вы по-хорошему злопамятный народ, не в обиду будь сказано».

«О, мы не злопамятны. Просто мы злые, и память у нас долгая, — добродушно улыбнулся Герц. — Значит, мы договорились. Просьба одна — никто, кроме вас, не должен знать о цели моего присутствия в Маноа».

«Хорошо. Я организую все, что в моих силах».

«Для начала мне нужен труп Пабло Айерсы, что лежит у вас в морге. Он должен исчезнуть, как если бы его выкрали».

«Та-ак… Это можно устроить. Сеньор Гефенейдер, вам следует иметь в виду, что к дону Антонио трудно подобраться. Его асьенда сильно охраняется».

«Он сам нас пригласит», — убежденно отвечает приват-доцент.

Похоже, у охотника за нацистами есть какие-то козыри в игре с полковником Оливейра.

Комиссар страстно желает узнать, на какой крючок будут ловить полковника, но приват-доцент с бригадой (на удивление малочисленной, у него всего двое забойщиков) — ребята скрытные.

Де Кордова считает себя вправе тайком присматривать за приезжими.

Он нашел им бунгало для базирования и людей для услуг. Гефенейдер отказался от креолов и взял чистокровных «индиос». «Они умеют молчать», — так объяснил он свой выбор.

Навестив израильтян, комиссар заметил, что индейцы чуть не бегом исполняют негромкие распоряжения приват-доцента. Чтобы они ТАК слушались белого — это он видит впервые.

«Что, очень добрый сеньор?»

«Он много знает, сеньор комиссар, — прямо-таки благоговейно отвечает парень-индеец. — Он знает наших мудрых стариков по именам».

«Бывали в наших краях раньше, сеньор Гефенейдер?»

«Да, в семидесятых, — скупо кивает Герц. — Я действительно этнограф, как ни странно. Моя специальность — забытые верования и обряды. Так сказать, наследие предков… Хотите кофе, комиссар?»

Пока безмолвная индианка прислуживает комиссару и рыжеволосому сеньору, Аник налаживает за домом спутниковую антенну — надо проверить, насколько надежна связь с цюрихским банком через космос.

«Внимательному человеку здесь есть, что искать, — наконец-то разговорился приезжий. — Паучьи яды; растительные токсины, изменяющие память… Но это пустяки в сравнении с эзотерическим опытом, накопленным индейцами. Вы не представляете, насколько он богат».

«Боюсь, не представляю. Они прекрасно ориентируются в сельве, могут найти еду там, где белый сдохнет с голоду или отравится, но эзотерика… Это по части вудуистов; правда, черных в Маноа мало».

Герц в своих научных поисках бывал и на Гаити, но достижения бокоров, гаитянских колдунов, его не впечатлили. Психохимия плюс немного психоэнергетики. Их зомби оказались живыми, чьи воля и разум подавлены до полного ничтожества.

Он многое мог рассказать комиссару — о неудачных раскопках гнизы иерусалимского Храма, хранилища пришедших в негодность священных текстов, о поездке на тунисский остров Джерба, где у местечка Хара Згира, в синагоге более древней, чем даже Храм, он надеялся найти копии свитков доталмудической эпохи, о знакомстве с тибетской «Книгой мертвых» и «Некрономиконом»… наконец, о трактате «Acta cryptis» («Сокрытые деяния»), в котором глубокомысленный лекарь, астролог и естествоиспытатель XI века Парагаленус тайнописью поведал о трагическом и злополучном опыте своего ученика Фрамбезиуса.

«В „Деяниях“ повествуется о некоем Фрамбезиусе, — смакуя кофе, продолжал Герц лекцию, которую не мешало бы записать на диктофон и продавать фанатикам оккультизма за большие деньги. — Судя по всему, он был негодяем. Парагаленус — а ею мнению можно доверять, даже с учетом дистанции в девятьсот лет, — утверждает, что Фрамбезиус, призвав в помощники дьявола, воскресил барона Роланда по прозвищу Бешеный, убитого в поединке, и этот кадавр с мечом в руке кинулся мстить всем, кого ненавидел при жизни…»

Комиссар был совершенно покорен эрудицией израильского офицера, но всерьез слушать подобные сказки невозможно.

«Большая удача для нас, что Фрамбезиуса давно нет. Такой тип запросто оживил бы дона Антонио и прибавил нам забот еще лет на двадцать. А сейчас многие запаслись спиртным на тот день, когда на Васта Алегре заиграет траурная музыка… Сколько он протянет с этим раком? Месяц, два? полгода? одному черту известно. Вы могли не тратиться на акцию — полковник скоро отчитается перед другим судом, построже нашего».

«Для нас его казнь — дело принципа», — вежливо возразил приват-доцент.

Проводив комиссара, он садится за письмо.

Указав в конце послания контактные координаты, Герц запечатал лист в непромокаемый конверт и направился в пристройку, где на леднике хранился труп Пабло Айерсы.

«Ты знаешь дона Антонио?»

«Да…»

«Ты помнишь дорогу на Васта Алегре?»

«Да…»

«Что это у меня в руке?., говори!»

«Хеклер-кох», — на отсутствующем, лишенном выражения лице кадавра возникает слабая гримаса — нечеловеческая, живые люди так не могут.

Герц не уверен, что кадавр сумеет перезарядить оружие, поэтому Аник подыскал модель с максимально емким магазином.

У Аника тоже «хеклер-кох VP’70» с пристегнутым прикладом, поставленный на стрельбу очередями, а у Клейна наготове мачете. Кадавры бывают агрессивны.

Глаза в набрякших веках движутся медленно, бессмысленно. Сиплый голос часто прерывается каким-то мокрым чавканьем в груди — тогда шея вздувается, дергается кадык, и он срыгивает черную, дурно пахнущую жидкость.

С восходом луны он оживляется, с кожи сходит мертвенная синева, и речь становится более внятной, хоть и дается мертвецу с трудом. Глядя на луну, он улыбается, но любой посторонний шарахнулся бы и побежал от такой улыбки, сломя голову.

Издали чувствуя присутствие того, кому положено покоиться в земле, где-то воют собаки. Это гарантия, что письмоносца не тронет никакой зверь.

Письмо приклеено скотчем на бедре, ниже пояса. Если в посланника будут стрелять, так меньше вероятность, что пострадает текст.

«Иди и не возвращайся», — напутствует Герц напоследок.

Без радости и без желания, направленный властной волей, Пабло бредет, не разбирая дороги. Он избегает проторенных людьми троп — они чужды ему, они лучатся теплом, ненавистно пахнут жизнью.

«Можно ли нежить звать Человеческим именем? Разве сейчас это Пабло? — размышляет Герц, провожая взглядом понурую фигуру, исчезающую в лунном свете.

А что такое — имя?

В алфавитном списке оно что-то означает, имеет смысл, но с человеком не связано. Вне человека имя — только слово, понятие. Много это или мало?..

Но человек без имени — как без лица. Имя дается, чтобы обозначить человека в мире. Красивое и сильное, оно облагораживает, выспренное или скверное — уродует, невзрачное — стирает черты личности; имя вмешивается в судьбу — недаром по именам гадают.

Чем больше человек становится самим собой, тем ярче имя означает именно его, превращается в неотъемлемую его часть и, что удивительно, не умирает вместе с ним, а продолжает жить — на надгробии, на устах родичей, на обложках книг… Нет имени — нет человека, словно он и не рождался.

Выходит, пока живо имя, связанное с образом того, кто им владел, человек не умирает в полной мере?..

Если так, то Пабло еще немножко жив. Еле-еле. Но минет год, другой, газеты уйдут в макулатуру, затем по сроку хранения уничтожатся документы, и Холеры-Пабло не станет совсем.

Поэтому уходящий в ночь путем мертвых — уже не Пабло Айерса, а насильно поднятый на ноги муляж из пропитанной тлением органической ткани, где, как остатки клеточных структур, уцелели обломки памяти.

Следующий человек с таким же именем будет иметь иную сущность и судьбу.

А ведь есть и фамилии! тоже не последний фактор…

Слава тебе, Господи, избавились, — Клейн вкладывает мачете в ножны. — Не развалился бы на полдороге…

Господь?., хм… ну, если считать, что „Вааль“ сродни семитскому корню b’l, означающему — „хозяин“, „владыка“. Балу, Баал, по-гречески — Ваал…»

Мысль, завладев на миг сознанием Герца, вспорхнула и исчезла мотыльком в ночи. Она не могла задержаться дольше — Герц был слишком занят тем, чтобы кадавр придерживался заданного курса.

Путь ему предстоял неблизкий, но то, что ждет его в конце, легко представить. Герцу вспомнились строки из «Песни о Харальде Этельредсоне»:

«Ночь наступает, не разогнать темноту факелами. Мрак заползает в зал, становится все темнее. Грохают кольца входных ворот, сотрясаются двери. Леденящий ветер в залу рвется, истошно воет. Снежную крошку швыряет он в окна и плачет. Дождь стучится: откройте, неприкаянную душу впустите! Нет, то не дождь стучит, не ветер в двери рвется. Заскрипели ворота, пропуская незваного гостя. Вместе с ним ворвался буран, обдавая дождем и снегом. Затрепетало пламя, бросив рваный свет на вошедшего: вода ручьем текла по доспехам, на шлеме тина. Поднял он забрало — Роланда тут все узнали. Твердым шагом к столу маркграфа мертвец подходит — рука на мече, шлем с головы не снимает…»

Так выглядел приход изделия Фрамбезиуса в Рэмский замок. Но бывшего Пабло ждут не рыцарская зала и не маркграф Конрад.

Хозяин Васта Алегре, когда-то налитой, плотный мужчина, стал костлявым полутрупом.

На его запавшем животе вдоль послеоперационного рубца тремя изъязвленными шишками взбухают иссиня-серые метастатические узлы. Но больше всего раковых узлов в печени, бугристым камнем торчащей из-под реберной дуги.

Комиссар де Кордова ошибался — не протянуть полковнику полгода. Белки его глаз подернулись желтизной. Голос, некогда зычный, увял и стих до шороха, но слова, которые он выговаривает с передышками, по-прежнему несут гибель.

Он так долго приносил жертвы смерти, что она полюбила его и поселилась в нем; она приняла его облик и говорит его устами.

«Нечего там… цацкаться… Всех перебить».

«Да, сеньор».

«И… чтоб никто не ушел… Вы плохо работали в Монтеассоно, Мигель».

«Простите, сеньор».

«Вождя бокаро… привезите мне живьем. Хочу… поглядеть, как он сдохнет».

«Приложим все силы, сеньор».

«Но сперва, чтобы он видел, ты зарежешь его девчонку…»

Мигель служил в рейнджерах, теперь служит дону Антонио. Хороший командир и любит убивать. Он — истинный мачо. Один запах его пота заставляет женщин трепетать от страха и желания.

И это полнокровное воплощение мужской силы охотно и истово служит зловещему воплощению смерти.

Впрочем, так чаще всего и бывает на свете.

«Мигель! Мигель!» — вопит на бегу придурок Чико.

«Заткни пасть, недоносок! Что разорался?! Дон Антонио не велел шуметь».

«Там! там! — Чико тычет пальцем назад, приседая от страха. — Он там, я бою-у-у-усь!..»

Гомон и выкрики у ворот асьенды усиливаются; Мигель замечает, что еще кто-то бежит оттуда опрометью.

Когда Мигель оказывается там, ему тоже становится не по себе.

Это Пабло, Холера-Пабло, убитый в Сан-Фермине.

То, что он грязный, оборванный, едва держится на ногах — это терпимо.

Но он — МЕРТВЫЙ, это видно и ясно с первого взгляда.

«Полковник… где полковник?» — бормочет мертвец, пошатываясь; «хеклер-кох» в отвисшей, изъеденной личинками мух руке качается безжизненно, как грузик на веревочке.

Крестные знамения заставляют его вздрагивать, но он не отступает. Его словно что-то толкает и заставляет идти короткими деревянными шагами.

«Сгинь, уходи! Пошел прочь!»

«Мне нужен полковник… у меня письмо… письмо для полковника…»

Взгляд блуждающих неживых глаз останавливается на Мигеле.

«А, Мигелито… доложи дону Антонио, что я вернулся… дай мне выпить… горло пересохло…»

Протухшая рука рывком вскидывается к горлу, трет его — и кожа сходит клочьями.

«Что тебе надо?!» — Голос Мигеля вздрагивает, но пистолет в руке и бойцы за спиной придают ему уверенности.

«Хочу… умереть… не могу… больно…»

«Это пожалуйста. Умри», — Мигель не успевает поднять оружие; рука Пабло выбрасывается вперед, и «хеклер-кох» выплевывает пулю.

Он жмет и жмет на спуск, рассыпая пули веером; он даже не целится, а как бы разгоняет мух перед собой. Стреляют и по нему — суматошно, беспорядочно; пули вырывают из тела Пабло ошметки плоти, валят наземь, добивают его, лежачего, но терминадос видят, как мертвец, не обращая ни на что внимания, перезаряжает свой пистолет. На лице — ни гнева, ни боли, ни злобы. Он не живет, а действует, как заведенный механизм, и это равнодушие к помехам — ужаснее всего; оно парализует волю.

«Полковник! — хриплый рев прорывается между выстрелами. — Дон Антонио!! Письмо-о-о!..»

Стрельба стихла, бойцы расступились. Нечто, похожее на Пабло, заковыляло к главному зданию асьенды.

Больше никто не осмелился заступить дорогу мертвецу.

Врач, что пользовал дона Антонио, шмыгнул в сторону, едва увидев, кто пришел. Тихо воя, отползла индейская служанка, смазывавшая сеньору язвы на животе.

Но немощный дон Антонио не струсил. У него даже достало сил держать на весу пистолет.

«Пулю в лоб, — пообещал он вошедшему неожиданно окрепшим голосом, — если ты попытаешься…»

«Нет, — выронив „хеклер-кох“, страшилище, все меньше напоминающее человека, разорвало штанину и с хрустом отлепило от бедра конверт. — Вот. Это… вам».

Дону Антонио показалось, что когда покрытый гнусной слизью конверт коснулся его пальцев, между бумагой и пальцами мелькнула колкая, острая искра.

Тот, кто раньше был Холерой-Пабло, рухнул у кровати и стал стремительно изменяться, будто решил наверстать за минуты все то, что должно произойти с человеком в несколько недель после смерти.

«Многоуважаемый дон Антонио Оливейра!

То, что Вы читаете мое послание, означает, что почтальон успешно добрался до Вас. Он Вам хорошо знаком, хотя и выглядит не лучшим образом; что поделать, смерть не красит — в этом Вы можете убедиться, заглянув в зеркало. Обратите внимание на тот очевидный факт, что с приходом покойного Холеры-Пабло боль прошла. Это маленький подарок Вам, образчик моего товара — частица жизни, та, что позволила Холере-Пабло проделать путь до Васта Алегре.

Мне известно, что Вы тяжело больны и, более того, обречены. Наркотики позволят Вам избежать мучений, но метастазы опухоли в Вашем теле развиваются все больше, они растут каждую минуту. Вы могли бы уверенно прожить еще лет 20–25, но в Вашем распоряжении остались считанные месяцы.

На примере Холеры-Пабло Вы убедились в моих возможностях, но Вам неизвестно, НАСКОЛЬКО они велики. А они таковы, что я в состоянии вернуть Вам и здоровье, и будущие годы жизни, которые Вы считаете потерянными.

Моя цена твердая — $10.000.000 банковским переводом, плата после излечения, без аванса. Обдумайте мое предложение и ответьте „да“ или „нет“ не позже, чем через 7 суток после получения письма; помните — время работает против Вас».

«Люди, мы прокляты! мы все прокляты!., надо бежать отсюда! Неотпетый на наши следы наступал, в дом вошел!!.»

«Замолкни, ты, кликуша!!» — Дьего ударом в лицо сбивает крикуна с ног, пинает его, но этим панику не остановишь. Не помогает и то, что смрадные останки Пабло спешно выволокли за ограду, облили бензином и сожгли.

На следующее утро на асьенде недосчитались дюжины мужчин; с ними сбежали их женщины. Кроме того, один выстрелил себе в голову, и удавилась индианка, что прислуживала полковнику; никто не сомневался, что Пабло позвал их за собой в ад. Тотчас возникло поверье — «Пабло будет каждый день кого-то звать, в четный день — двоих, в нечетный — одного». Всем понятно, что Пабло принес приглашение от сатаны; такой видный и жестокий человек, как дон Антонио, непременно будет лично приглашен Рогатым в пекло — такое у Рогатого особое уважение к богатым и немилосердным сеньорам.

Через день исчезло еще десять человек, плюс один вообразил, что слышит из-под пола голос Пабло: «Хосе, я жду тебя, что тянешь?», и в отчаянии решил, что сегодня его очередь, чем надежно подтвердил поверье.

Дальше побеги стали реже, потому что людей на асьенде осталось меньше.

Наконец у ворот прозвучало: «Добро пожаловать, сеньор Гефенейдер. Дон Антонио ждет вас».

Дон Антонио пристально разглядывал немолодого, но полного сил рыжего здоровяка, который, удобно разместившись в кресле у его ложа, выбирал в ящичке сигару.

«Десять миллионов, да?»

«Я мог назвать и втрое больше, дон Антонио. Дело не в цене, а в факте уплаты. Удобство цивилизации в том, что вы можете расплатиться, не покидая асьенды, а я смогу убедиться в этом».

«Я не хочу ждать. Давайте сразу к делу».

«Понимаю. Так вот — мне нужен человек, достаточно молодой и здоровый. Я перекачаю в вас его жизнь — и все. Операция займет минуты две-три, не более».

Полковнику такой подход понравился. Деловито, конкретно и без разглагольствований о морали. Он вспомнил об индейских щенятах в подвале. И пожалел о Мигелито — такой донор ни за грош пропал!..

«Девочка или мальчик — все равно?»

«О нет, дети не годятся. Лучше что-нибудь повзрослей, лет двадцати, и… непригодное в хозяйстве. Калека с кривой ногой, слепой или горбатый».

«Такие у нас долго не живут. Я не о том — пол имеет значение?»

«Нет».

«А слепота? — Полковник пошевелился в постели. — Слепота ко мне не перейдет? Вы сказали — „здоровый“».

«То есть без врожденных болезней, сокращающих продолжительность жизни. Подыщите несколько кандидатур, я осмотрю их и выберу то, что подходит для работы».

Полковник смежил веки. Дети отпадают, ну и ладно.

«Приведите Чико».

«Он дурак, — пояснил дон Антонио, пока исполняли его распоряжение. — Бойцы прикормили его для потехи… очень смешной дурак, вот увидите… Чико! скажи „гав-гав“!.. Ну как, сойдет?»

«Да, — думает Герц, неторопливо потирая руки, чтоб размять их, приготовить к трансплантации потенциала, — чем жить, как прирученное животное, лучше не жить вовсе. Мир без него не оскудеет».

«Прикажите постелить здесь пластик, чтобы не запачкать пол… Не бойся, Чико».

«Скажите, это больно?»

«Неприятно. Но терпимо. Велите никому не заходить сюда, что бы ни случилось».

Завершив процедуру, Герц некоторое время сидит, прикрыв глаза, и дышит глубоко и медленно, постепенно изгоняя из ушей истошный вопль Чико, переходящий в гаснущий стон, и пульсирующий визг полковника, похожий на крик раненого ягуара. С каждым вдохом снимается часть тяжести с души.

«О-о-о-о… д-д-дьявольщина… — Дон Антонио смог наконец расцепить стиснутые судорогой зубы. — Ты… почему ты не сказал, как это будет?!..»

«А что бы это изменило, полковник?..»

Сеньор Оливейра как проснулся от мучительного, бесконечного кошмара, но пробуждение было настоящей пыткой — его заставили пролезть через игольное ушко, насильно пропихнули сквозь него, сдирая шкуру и сминая внутренности; трещал, раскалываясь, череп, а кишки выдавливались через глотку.

Хотя… не так уж плохо это кончилось! Он с изумлением осмотрел себя — разгладившаяся кожа, окрепшие мышцы, упругий живот без мерзких желваков! И голос! Он не шептал злым сухим языком, он говорил в полную силу, сбиваясь на привычный рык!..

«Ого!., кажется, я здоров!.. Тьфу, чем воняет?!.»

«Это Чико так пахнет».

«Ну и пакость. Эй! Карлос, Пио!.. Убрать отсюда эту гниль. Чего вытаращились?! Живо!.. Да, наделал переполоху ваш почтальон, сеньор. Людишки драпанули со страха, утку стало некому подать… Однако и это на пользу — сразу выяснилось, кто слюнтяй, а кто настоящий мужчина. Можно подумать, мертвяков не видели. А хоть бы и бродячих! здесь, в сельве, всякой нечисти хватает».

Бойцам и тем немногим, кто остался на асьенде, радоваться бы, что дон Антонио вновь стал удальцом, как прежде, но Васта Алегре словно накрыла незримая тень. Карлос и Пио, что привели Чико к полковнику, божатся, тихо и сбивчиво рассказывая: «…и входить запретил, а после в его спальне закричало, закричало, но это не человек кричал, а из щели под дверью гады лезут! И Чико, бедняга, весь гадами изглоданный, лежал ничком, а полковник, Христос свидетель, стал толстый, румяный, как кровью напился, и тот рыжий смотрит страшно и молчит…»

Дьего, ставший командиром после гибели Мигеля, пригрозил, что сам пристрелит всякого, кто вздумает сбежать. И все же двое убегают.

Комиссар де Кордова (ему пришлось чисто выбриться и снять любимые очки, чтобы не опознали на асьенде) не видел дона Антонио больным, поэтому облик бодрого полковника его не слишком удивляет. План Гефенейдера по-прежнему представляется ему очень рискованным, но он сам вызвался сопровождать израильтян на Васта Алегре, чтоб поучаствовать в акции, и решил, что приват-доценту можно доверять. Клаус и Вилли, помощники Акселя, выглядят надежными и решительными парнями; в их повадках чувствуется богатый опыт.

Перечислив плату за лечение на счет Акселя Гефенейдера — банк подтвердил, что перевод совершен, — дон Антонио приглашает гостя-благодетеля обмыть сделку. Тот соглашается, походя велев своим слугам: «Готовьтесь к отъезду».

«Ну, ваше здоровье, сеньор!.. А как насчет молодости — можете вернуть?»

«Увы, нет».

«Жаль! Было бы неплохо скинуть с плеч лет тридцать и покуролесить снова… Признаться, я удивился, что вы не просили договорчик кровью подписать… Ха-ха-ха! Давайте-ка начистоту — сотрудничаете с Рогатым? Да не тушуйтесь, мы свои люди, поймем друг друга… Не хотите — как хотите, это ваши тайны. Но медицинская услуга мне понравилась.

Я хотел бы поддерживать с вами связь и дальше. Могу содержать запас доноров для перекачки, и если что… Не станете же вы уверять меня, что проделали ЭТО впервые».

«Конечно, нет».

«Тогда почту за честь быть в числе ваших клиентов».

«Полагаю, что вам мои услуги больше не понадобятся».

Дон Антонио нахмурился с недоумением — он не привык слышать «нет», — но тут за окнами раздались выстрелы. Боец, исполнявший роль официанта, выскочил из комнаты.

«Это еще что такое?!.» — Полковник встал из-за стола.

«Это мои люди убивают ваших, — спокойно ответил сеньор Гефенейдер, пригубив вина. — Думаю, что минут за десять со всеми будет покончено».

Полковник с неожиданным для такого солидного мужчины проворством метнулся к тумбочке, и в руке его вспыхнул сверкающей никелировкой кольт.

«Ну-ка, быстро. Руки за голову, бегом марш на крыльцо. Прикажешь им бросить оружие, или мозги наружу выверну. Кому я говорю?! встать!!.»

«И не подумаю. — Гефенейдер даже бровью не пошевелил. — Вы бы лучше помолились, дон Антонио. Это полезно перед смертью».

«Ах ты, скотина…» — Оливейра надавил крючок, но руку с пистолетом слегка дернуло вверх, и нуля попала в стену.

«Попробуйте еще раз, — посоветовал рыжеволосый. — Цельтесь верней».

И опять руку увело, теперь не вверх, а влево. Будто что-то толкнуло полковника.

«Сколько патронов у вас осталось?» — Гефенейдер вел себя безукоризненно, что привело полковника в ярость.

Тот стал палить без остановки, он ухватил пистолет обеими руками, но невидимая сила неизменно сбивала прицел. Щелчок. Магазин опустел.

Полковник схватил со стола нож — заостренный на конце, каким мужчины в Маноа режут мясо. Снаружи звучали не только выстрелы, но и взрывы; где-то со звоном посыпалось оконное стекло.

«Да, нож надежней, — согласился Гефенейдер, даже не думая защищаться. — Смелей, полковник. Вы не забыли, что стало с Чико?.. Это честный размен — жизнь за жизнь, но сейчас донором будете ВЫ».

Мгновенно все поняв, полковник хотел бросить нож и бежать… но пальцы не разжимались.

Кисть повернула нож острием к полковнику; рука напряглась, сопротивляясь овладевшей ею чужой силе, но сила была неодолима. Думал перехватить правую руку левой, за запястье — левую свело, она не подчинилась.

«Еще десять, — прохрипел дон Антонио, — десять мил-лио…»

«Нет».

«Двадц…»

«Нет», — немигающие бледно-голубые глаза Гефенейдера наливались тяжелым, темным блеском; они сосредоточились на руке с ножом, задавая ей размах и направление удара.

«Я отдам все!»

«Мне столько не надо».

Нож встретился с мясом. Широкое лезвие было прекрасно заточено и без затруднений прорезало кожу и брюшные мышцы, острием вспарывая печень; затем рука извлекла нож из раны и погрузила его по рукоять левей пупка. С полковником Герц обошелся почти гуманно — нашел ножом аорту и рассек ее, а затем отвел взгляд. Полковник повалился на пол, корчась и истекая кровью. Холодно наблюдая за его агонией, Герц закурил без помощи спичек и провел сигарой по воздуху, как карандашом, — по стене пролегла пылающая полоса.

Когда он вышел на крыльцо, дом уже занялся огнем.

«Вертолет готов, — доложил усталый Клейн. — Сейчас Аник с комиссаром поставят заряды и можно отчаливать».

«Свидетелей не осталось?»

«Нет», — соврал Клейн.

Глава 5

Глупо дарить пожилым людям на юбилей часы, как напоминание о быстротечном, невозвратном времени, но Веге не избежал участи всех юбиляров. Не обошел его и поздравительный адрес в папке искусственной кожи с каллиграфическими строками внутри: «Комиссару Виктору Веге в честь его семидесятилетия и в ознаменование полувековой безупречной службы на страже правопорядка в рядах криминальной полиции. Достопочтенный коллега, примите наши поздравления как признание Ваших неоценимых заслуг. С уважением — министр полиции и тюрем Рудольф Гурланд».

К адресу и каминным часам в стиле рококо прилагались звание «государственный советник юстиции» и малая золотая медаль «Почетный сотрудник полиции»; два последних подарка означали, что Веге будет платить меньше налогов и получать больше пенсии, а также может выступать адвокатом в Верховном Суде.

А могли бы дать чин бригадного комиссара!..

Вместо этого Веге перевели в начальники архивного отдела. Преимуществом было то, что отдел находился в Дьенне, и Веге не приходилось каждое утро ездить в Мунхит.

Все бы хорошо — работа тихая, без спешки. Но эти компьютеры… сканеры… принтеры… Веге был служакой старой закалки; он привык, что документ лежит в папке, папка стоит на полке, а номер дела вписан в книгу учета. И клавиатура компьютера, столь обманчиво схожая с пишущей машинкой, означала совсем иное, и движение пальца отражалось не на бумаге, а на экране, причем совершенно неожиданно и зачастую непонятно. Shift-Alt, Ctrl-Ins — все это злило и бесило Веге, а от галиматьи, которой сыпали молодые унтер-офицеры и инспекторы, с ума можно было сойти — «макрос», «мегабайт»…

Как, скажите, вложить в эту треклятую электронную память циркуляр за подписью министра? Текст — чепуха, дело в удостоверяющей бумагу подписи! Росчерк неповторим, как отпечатки пальцев!.. Веге распорядился, чтобы министерские приказы не сканировались, а хранились в архиве первой важности. Унтер-офицеры — так ему казалось — тихо смеялись за стеллажами.

Но Веге не спешил на покой. У нас не Франция, по возрасту на пенсию не выгоняют, да и жалованье… Кроме того, он писал мемуары. «Записки следователя» — не больше и не меньше.

Не хотелось оставлять службу еще и потому, что в Веге нуждались его питомцы; пусть лучше приходят на рабочее место, чем находят его дома в кресле-качалке.

Вот и Рикки Мондор с озабоченным лицом явился. Он инспектор, но Веге помнил его юным унтером, когда Рихард после полицейской школы прибыл на службу в «крипо». Жаль, что за очередным званием парень ушел в окружную полицию…

— Доброе утро, сьер комиссар.

— Здравствуй, Рикки, здравствуй. — Веге закрыл толстую тетрадь рукописей. Своевременный визит; как раз чтобы отвлечься от непростого места в мемуарах. Как описать период службы с 1942 по 1945 год?.. Веге подыскивал округлые, удобные слова: «В это сложное и тяжелое для нашей страны время мы честно исполняли свой долг…» Ох, трудно рассказывать о тех забытых временах. И хорошо, что очевидцев нет.

— Какие проблемы, сынок?

— Кладбищенское дело.

— А-а-а, я знаю. Сущая нелепица. Вооруженный налет с целью осквернения могилы — что может быть глупей?

— Все равно приходится расследовать. Как раз об этом я хотел поговорить с вами.

— Ну-с, Рикки, я к твоим услугам вместе со своей склерозной памятью, — Веге умел пошутить над собой, но от других людей подобных шуточек не потерпел бы.

Рихард Мондор подумал, что неплохо дожить до таких лет, как Веге, и сохранить полную ясность ума. Старику явно не грозит маразм; иные его ровесники уже спеклись, а этот хоть куда, только одряб и пятнами пошел, как старый пес.

— Речь идет об оружии налетчика. Сторож кладбища ориентировочно опознал его как маузер К-96, более точно образец не определяется. Все, у кого есть такие пистолеты — в округе их девять человек, коллекционеры, — это солидные, почтенные люди, их оружие хранится надежно, и, разумеется, ни они сами, ни их домашние не совпадают с фотороботом нападавшего.

— Да, — согласился Веге, изучив рисунок сторожа, — похоже на образец 1898 или классический, 1912 года. Увесистая и громоздкая машинка, но многим нынешним даст фору.

— Я просмотрел оперативные сводки по оружию лет за десять — маузер калибра 7,63 миллиметра не встречается, — с досадой продолжал Мондор. — Вышел из употребления, боеприпасы к нему не производятся… Может быть, вы что-нибудь подскажете, сьер комиссар?

— Имитация, Рикки.

— В том-то и дело, что вряд ли это игрушка. Имитаторов маузера один в один нет в продаже, они не модные. Мы отработали этот вариант — никаких зацепок… К тому же имитации — из легких сплавов, их нетрудно носить за поясом, а налетчик принес его в портфеле — значит, вещь цельная, из настоящего металла.

— Так-так, — оживился Веге, — весьма любопытная деталька… Что ж, Рикки, ты обратился по адресу. В ваших оперативках этих сведений и быть не может, все они — у нас, в архиве. А еще больше — в моей старой голове. Итак, слушай и запоминай — последний раз калибр 7,63 звучал в королевстве весной 1971-го, в «Кровавую неделю». Президент Союза предпринимателей — Густав Реглин — тебе это имя напоминает о чем-нибудь?..

— О, вот когда!.. — Рихард вздернул голову. «Кровавая неделя», ну как же! Восемь убийств самых уважаемых граждан округа — да что там округа, трое были персонами государственного, почти — европейского масштаба! — совершенные за семь суток и оставшиеся нераскрытыми…

— Было времечко, — Веге вздохнул, ворочаясь в кресле. — Директоров, банкиров и судейских шпокали за здорово живешь, как глиняных голубков в тире. «Буржуазные свиньи» — так они их называли, эти леваки и анархисты. Мы тогда напряглись, прочистили страну как следует и вывели левацкую заразу. Но снайпера «Кровавой недели» выследить и взять не удалось, как ни печально. Было несколько версий, в частности — что он баск или ирландский боевик, вызванный на помощь нашим террористам. Как бы то ни было — ушел, стервец! Оставил восемь трупов и ушел. И какие трупы — персона к персоне, как камни в колье!..

— Работал соло? не группа действовала? — любознательный Мондор живо заинтересовался стародавним делом; за текучкой порой так устанешь, что тянет полистать старинные подшивки документов, где все уже расследовано, решено и кончено.

— Снайпер в городе, — назидательно поднял перст Веге, — тем более со множеством заданий, не может без бригады. Разведка, связь, прикрытие, обеспечение — итого стрелок нуждается минимум в четырех пособниках. Но почерк, Рикки! почерк убийцы строго индивидуален. Шестерых он сделал тщательно, спокойно оборудовав позиции в заранее выбранных местах; бил с дистанции до девятисот метров из винтовки типа французской «F1». И двоих — из маузера, с руки, метров с двухсот. Виртуозная работа!.. Где задрипанные анархисты взяли этакого мастера, я до сих пор ума не приложу. Хочешь взглянуть? Его фоторобот сохранился, можно найти.

Пока унтер-офицер отыскивал нужную папку, Веге еще глубже погрузился в воспоминания:

— Я даже о генетике подумал, когда сопоставлял факты. Свойства передаются потомству; значит, сын может наследовать не только внешность…

— Чей сын?

— О, это уже седая древность!., я тогда служил в Юго-Западной провинции, в Сан-Сильвере. Был там один редкостный умелец головы дырявить, проходил по делу банды Марвина, и тоже, кстати, маузер использовал — тогда эти игрушки применялись чаще. Ему сейчас было бы… где-нибудь за шестьдесят; не вспомню точно год рождения… Женат он не был, но девчонки по нему обмирали. На суде, когда ему назначили расстрел, шлюхи ревели в три ручья. Вот и подумалось — не подарил ли он какой-нибудь из них младенчика на память?.. Но если бы такой наследник объявился, он бы прогремел и до, и после «Кровавой недели», ибо стрелок должен стрелять, как рыбак — рыбачить.

Тем временем унтер принес и положил на стол требуемую подшивку; Веге раскрыл ее торжественно, словно показывал Мондору собрание редких марок.

— Вот он, сынок. Эту физиономию мы собирали из кусочков при пяти свидетелях, которым повезло его увидеть мельком.

— Смешно… — проронил вполголоса Рихард, изучая портрет.

— Тогда, сынок, нам было не до смеха…

— Простите, я не то хотел сказать. — Рихард вновь раскрыл свою папку. — Поглядите на фоторобот налетчика с кладбища.

Веге молча переводил взгляд с папки на папку, сравнивая вновь и вновь:

— Знаешь ли, некое сходство имеется… Но это же не фотографии.

— Конечно, совпадение случайное. Меня не поймут, если я возьму в работу версию о парне с маузером, появляющемся аккуратно раз в двадцать лет. — Рихард с легким сердцем убрал бумаги.

— Да-да… — рассеянно покивал Веге, думая о чем-то ином. — Разумеется, это не тот. Тот сейчас выглядит гораздо старше, если жив… И это не манера снайпера — размахивать стволом, чтоб напугать кладбищенского сторожа.

Инспектор Мондор вежливо поблагодарил комиссара Веге за полезную и содержательную беседу, после чего откланялся — ему предстояло много беготни и разговоров о бестолковом деле Новых Самаритян.

Но Веге не мог выбросить из головы эту историю. Материалы «Кровавой недели» лежали поверх рукописи мемуаров, и ему невольно казалось, что бумаги, повествующие о событиях разных лет, нашли друг друга и сложились вместе не случайно.

Дело банды Марвина. Дело «Кровавой недели». Дело Новых Самаритян. И везде — одно лицо и схожее оружие. Это лицо комиссар помнил прекрасно, потому что почти год просидел тэт-а-тэт с тем, чей образ зыбко проступал из наборных фотороботов.

Он расстрелян в 52-м и похоронен на тюремном кладбище.

Красавец Аник, кумир портовых девок Сан-Сильвера и тайная мечта пресытившихся молодых буржуазок, посылавших ему в зале суда воздушные поцелуи из-под вуалеток. А девятнадцать лет спустя кто-то с такой же внешностью и с той же меткостью отправлял на тот свет обрюзгших и несусветно разбогатевших мужей подобных дамочек, оставляя в их головах, как метки, пули калибра 7,5 и 7,63 миллиметра…

И вот снова — Аник и его маузер. Время зациклилось, будто заело грампластинку с трещиной.

Комиссара, словно дрожь озноба, пробрало противное предчувствие того, что скоро маузер К-96 заговорит, и в баллистической лаборатории появятся гильзы от его «бутылочных» патронов.

Объяснить это, кроме как суеверием, Веге не мог. Если в первом акте на стене висит ружье… В голове настойчиво кружились слова, небрежно брошенные Мондором: «Он возвращается раз в двадцать лет».

Нет, так не бывает. Аник мертв!..

Неужели он успел оставить сына одной из своих подружек? И тот, верный преступной породе папаши, встал на те же рельсы?..

Чтобы в голове не лопнул от натуги какой-нибудь предательский сосуд, комиссар принялся перечитывать протоколы 1971 года. Надежда найти хоть какую-то зацепку лучше, чем бесплодные сомнения.

* * *

Первый вызов Аны-Марии наткнулся на короткие гудки — занято; она выждала, не выходя из кабинки, и снова набрала номер; когда сняли трубку, она приложила к микрофону смятый носовой платок.

— Алло, это сьорэ Бимон?

— Да, Ортанс Бимон слушает. С кем я говорю?

— Я — Ивонна Ли, вы не знаете меня. Я работаю в… заведении «Динамик» на Трайстайн, — Ана-Мария назвала случайно замеченный однажды секс-бар. — У меня есть к вам одно дело, сьорэ Бимон…

Голос Ортанс, и вначале не очень теплый, заметно похолодел — вряд ли порядочная женщина заговорит приветливо с девкой из второсортного сомнительного заведения, когда та названивает ей прямо домой. Не иначе как Ортанс насторожилась в ожидании каких-нибудь грязных штучек или шантажа, связанного с именем ее второго мужа Эдгара.

— Что вам угодно… сьорэнн?

— Не знаю, как мне начинать, сьорэ Бимон…

— Раз позвонили — так говорите.

— Я живу у заправки, где развилка на Баллер, — Ана-Мария быстро припоминала географию тех окраин, — там, где есть закусочная для шоферов; может, вы знаете ее…

— Не имею ни малейшего представления. Так что вам нужно?

— …я там покупаю суп в пакетах и завтракаю иногда. Вот сегодня утром я там ела одна, и ко мне подсела девушка…

— Простите, сьорэнн Ли, мне это не интересно — как и с кем вы завтракаете.

— Но погодите! она сказала, что у нее нет денег и попросила накормить. Ну я, конечно, не угощаю кого попало, но девушка была прилично одета, только… вид у нее был… как будто она долго болела.

— Не понимаю, зачем вы это МНЕ рассказываете.

— Сейчас поймете. Она сказала, что в долгу не останется и вернет деньги. Она мне дала свой проездной билет на электричку, с фотокарточкой, но он старый и недействительный.

— Может быть, нам не стоит продолжать разговор? — раздраженно спросила Ортанс.

— Уверяю вас, стоит! Понимаете, я бы не стала кормить первую встречную, но я испугалась — я очень испугалась, потому что девушка была сумасшедшая.

— Час от часу не легче! Я-то здесь при чем?! — Ортанс успокоилась насчет мужа, но, похоже, ей начало казаться, что сумасшедшая девушка — та, что звонит.

— Она сказала, что вернулась с того света, из преисподней. И она такое говорила… я решила, что лучше дать ей денег на завтрак, а самой уйти…

— Я последний раз вас спрашиваю — какое это имеет отношение ко мне?

— А… извините, пожалуйста, я… значит, вашу дочь уже поймали?

— Какую дочь? Что вы болтаете?!

— Нет, я… я думала, что она сбежала из дурдома и… что, теперь все в порядке, да? Вот у меня ее билет — Марцелла Фальта…

— Марцелла?.. — В трубке стало тихо. — Вы… что-то путаете… Да кто вы такая?!

— Ивонна Ли, из «Динамик». Нет, если у вашей дочки и вправду крыша пое… Мне не надо никаких денег, вы не подумайте! Грешно брать с… Просто она сказала, что у нее есть любимая мама, она назвала вас, и я в телефонной книге…

— Что вам надо от меня?!

— Но ваша дочь…

— Она умерла. Три года назад.

Ортанс бросила трубку; Ана-Мария перевела дух и прищелкнула пальцами — есть попадание! бомба точно накрыла первую цель, как по лазерному лучу.

«Заваруха началась, — подумала она, переворачивая бумажку с номерами телефонов, — лишь бы подействовало в нужную сторону… сейчас отбомбимся по второй мишени — а там видно будет, что и как. Вот — 414-60-05, доктор Людвик Фальта».

— Алло? сьер доктор?.. Хорошо, я буду ожидать…

Прежде чем трубку взял Людвик, автомат успел проглотить три жетона.

— Доктор Фальта слушает.

— Меня зовут Киарина Янес, мы с вами незнакомы. Вы можете выделить мне две минуты для одного маленького дела?

— Да, пожалуйста.

— Со мной было непонятное происшествие, сьер доктор, но оно касается и вас тоже…

— Меня? странно…

— Так вот — я возвращаюсь сегодня рано утром из Лотьера… мне приходится часто ездить одной в машине, такая работа, и бывает, что становится скучно. И одна девушка сделала мне автостоп. Я охотно ее подсадила — до Дьенна, она просила. Мы с ней стали разговаривать… — акцент и мелкие неправильности речи прекрасно позволяли Ане-Марии изображать иммигранток.

Доктор слушал терпеливо; возможно, даже глядел на часы — уложится ли эта моторизованная жрица любви в оговоренные сто двадцать секунд?

— Девушка сразу показалась мне странной. Она говорила нормально, но я стала примечать что-то в ее виде… Это было как… как бы она долго была взаперти. У нее было бледное лицо и руки, но… это не похоже на наркотики. Она очень радовалась, когда смотрела в стороны.

Доктор молча терпел.

— Потом она поглядела на меня и сказала: «А знаете, я ведь пришла с того света! серьезно, я встала из могилы». Я подумала: «У девушек случаются всякие обстоятельства, они иногда связываются с плохими компаниями и не могут выпутаться»; я решила, что она вырвалась из такой компании, где ее мучили — и сказала: «Теперь у тебя все будет хорошо, детка», чтобы она успокоилась. «Может, — я сказала, — позвонить в полицию? там тебе помогут». — «Нет, — она сказала, — полиция не поможет, за мной гонятся зомби из Ада, я буду звонить отцу — если он меня любит, он спасет меня». Здесь я решила, что эта девушка ненормальная и бредит, или сошла с ума от того, что с ней делали маньяки…

Слушая беспокойное лопотание «Киарины», Людвик чувствовал, как вместе с нарастающей холодной злостью его охватывает туман тревоги, словно мозг погружается в облако стеклянной пыли, и мутнеет в глазах, и тонко покалывает в висках — эта боязнь была необъяснимой, беспредметной, ведь рассказ по телефону никак не касался его, но Людвик медлил оборвать излияния ночной труженицы — почему? он бы не смог связно ответить.

— …предложила ей — «Давай, детка, я отвезу тебя в полицию», а сама раздумывала, какая психичка ближе. «Или, — я говорю, — давай вместе позвоним твоему папе, он подскажет, что делать». Она даже испугалась! «Нет, только из святого места! Они ищут меня, они слышат все телефоны…»

Тут Ана-Мария примолкла на мгновение — собственная выдумка вдруг показалась ей не такой уж фантастичной. А если и впрямь… но надо врать дальше!

— …и говорит: «Вы сама, одна позвоните, а я постою в сторонке». Как раз мы подъехали к Дьенну, к заправочной станции. Она назвала мне телефон, вышла и спряталась за кассой — касса прозрачная, через нее видно; вот, пока я набирала номер, смотрю — девушки там нет. Но я все равно позвонила.

— Почему мне? — медленно, с нажимом сказал Людвик.

— Как — почему? Она ваш телефон мне дала. 414-60-05, доктор Людвик Фальта. И передать, что… что Марсель вернулась и чтобы вы помогли ей. Бедная детка! наверное, эти…

— Вашему воображению можно позавидовать, — сухо прервал ее доктор, — но на вашем месте я бы постыдился. Это свинство — вычитывать в газетах фамилии пострадавших и потом надоедать им дурацкими звонками…

— О сьер, вы не поняли меня — я от чистого сердца… ваша дочка в опасности…

— Она давно уже в безопасности. Она в могиле. А вы можете поплатиться за телефонное хулиганство. Прощайте.

Вернувшись к столику, Ана-Мария тряхнула волосами и улыбнулась:

— Ф-фу… Кажется, полдела сделано.

— Ну как? — нетерпеливо взглянула Марсель.

— Нормально — меня послали к черту. Да, Соль, твой отец упомянул про газеты, будто я там что-то могла прочитать…

— Нам стоило догадаться раньше! — Долорес с досадой отрывисто шлепнула ладонью по скатерти. — В газетах, наверное, написали про обгоревшую могилу — они все пишут, что ни есть, даже если кошке отдавят хвост велосипедом… Но это можно найти в любой библиотеке — а сейчас, девочки, надо уходить, — тут же напомнила она. — Если полиция возьмется проверить, откуда был звонок… могут быть неприятности.

Так они и сделали.

А у Герца все сняли наушники — грех не подслушать, если это в твоих интересах.

— Чисто работают латинос! — Аник потянулся в кресле. — Слушай, насчет студентки я беру свои слова назад — ее стоило выпустить из погреба. А ведь правда — лихо придумано?

— Для начала неплохо, — скупо кивнул Герц. — Не спускайте с них глаз. Ты, Аник, не забудь, что за тобой — кладбище и криминалисты.

Шеф удалился; Клейн остался у пульта отслеживать передвижения Марсель и возможные звонки, а Аник отправился на кухню заняться обедом. Клейну пришлось подождать, пока он накормит профессора.

— Ты что, не выспался? — с набитым ртом спросил Аник, замечая, что Клейн с трудом сдерживает зевоту. — У тебя же крепкий могильный сон, мон ами, — откуда быть бессоннице?

— Да снилась какая-то ересь, — поморщился Клейн, накручивая спагетти на вилку. — Сначала ничего, потом стали меня звать, я побежал… пальба началась… чушь сплошная.

— Профессия накладывает отпечаток, — Аник глубокомысленно макнул мясо в соус. — Всю жизнь с оружием, как я…

— Ты-то — воин… Тоже, нашелся старый фронтовик, граф Гильом Сан-Сильверский…

— Не надо трогать мою биографию! — Как дирижер палочкой, Аник помахал вилкой. — Каждый боролся с бошами, как умел.

— Знаю, знаю. Кружки мыл в борделе…

— Слушай, ты замолкнешь или нет?!

— Уже молчу, ваше сиятельство.

Доедали в тишине; ласковые дружеские подковырки случались у них пять раз на дню, а по выходным и чаще.

* * *

Репортеры нашли Людвика еще вчера, в пятницу, на подходе к дому. Глупо было бы ждать визита серьезных, внимательных журналистов — такие дела не для них; явившиеся представляли рядовую бульварную братию, этаких мясных мух, падких до грошовых сенсаций и разных отбросов. Людвик разделался с ними в два счета, холодно и решительно — «Нет. Представления не имею. Я не собираюсь делать никаких заявлений. Да, я огорчен. Обратитесь в полицию. Нет, больше я ничего не скажу. До свидания», — липучки из криминальных подвалов «Дьенн Вахтин» и «Эрценк Бастион» убрались, несолоно хлебавши. Людвик не польстился бы на их опусы в вечерних выпусках, но происшествие затронуло его имя, и, чтобы представить себе, как может пресса в дальнейшем освещать случившееся, он купил обе газеты. Инспектор Мондор не обманул — в статейках сообщалось о странном налете, указывалось на совпадение по времени надругательства над могилой и мифологического, исходящего из солнечного культа срока вроде кельтского Самайна, когда смыкаются и взаимопроникают здешний и потусторонний миры, и, разумеется, следовал намек на активизацию сектантов-сатанистов в преддверии зимнего солнцестояния и дней, когда, по старинным поверьям, дьявол скликает оборотней — приплели сюда и подвернувшееся полнолуние, — короче, обычная дребедень провинциальных газет, родственная шумихе с летающими тарелками, снежным человеком и ящером озера Лох-Несс. О том, что акция вандализма имела целью именно доктора Фальта, там не было ни слова.

Ортанс не звонила ему — возможно, она ничего не слышала; когда они были вместе, она не проявляла интереса к дьеннским газетам — если все так и осталось, то у нее мало шансов узнать что-нибудь случайно, а быть «черным вестником» Людвик не собирался. Пусть остается в неведении — так спокойнее. Сам он мало-помалу утвердился во мнении, что это дело рук Герца Вааля и что следует обратить на старика особое внимание, но не подавать вида. Со временем все прояснится и встанет на свои места, вот тогда…

В субботу с утра Людвик был внутренне собран; он спокойно приступил к делам и работал, как всегда, уверенно и энергично, пока его не позвали к телефону.

Удар был меток — Людвика выбило из колеи, а душевное равновесие поколебалось. Положив трубку, он казался задумчивым — но теперь он был вовсе не так безмятежен, как старался выглядеть.

Нет сомнений, это снова Вааль. Неужели он сам возглавляет секту? Вот чего нельзя было представить — так того что у него в подчинении целая шайка единомышленников; эта девка, как бы она себя ни называла, или куплена им, или бескорыстно служит своему духовному вождю… Но каково! профессор, человек в летах, заслуженный, удостоенный и признанный — пресвитер чернокнижников, едва ли не лично (а почему бы нет?) колдующий на могилах, под прикрытием вооруженных сподвижников… не с тем ли связаны и его увлечения, эти поездки к индейским храмам? а ведь он, помнится, и другими темными древностями интересовался — кто-то говорил… да-да, у него коллекция! он из любезности предоставлял что-то для экспозиции «Загадки прошлого» лет семь назад — Стоунхэндж, тибетские храмы, зороастрийцы, тантрики… вот куда может завести безоглядное увлечение мистикой! пусть даже он не безумен — но с его репутацией пробираться ночами на кладбища…

Однако — зачем устраивать ТАКОЙ звонок на кафедру? как-то дилетантски срежиссировано: эта Киарина Янес по пути из Лотьера подсаживает… потом разговор об адских зомби, прослушивающих телефоны… Понятно, что этого не было и быть не могло, но чего ждать ТЕПЕРЬ от ученого-маньяка? Захочет продемонстрировать свой успех? но как? ведь нельзя же предъявить то, чего нет? Здесь Вааль явно перемудрил, напутал — ему не выбраться из собственных хитросплетений, но — следует действовать осторожно, чтобы не спугнуть шайку; пусть он увязнет в своем волхвовании поглубже, пусть наследит так, чтобы не было алиби, а пока стоит прощупать людей из его лаборатории…

Людвик вернулся к работе, но мысли его продолжали течь сами собой, и изредка он ловил себя на том, что заметно отвлекается от основного занятия. Он был взволнован и с досадой понимал, что именно этого и хотел Герц.

Надо бы узнать о Герце еще что-нибудь — но, к сожалению, придраться почти не к чему. Одинокий, довольно замкнутый человек, с твердыми привычками и безупречным поведением… Стоп, вот ниточка — тетушка Стина говорила, что в войну… Что он делал тогда? Пожалуй, ему не было и тридцати; он участвовал в Сопротивлении, получил даже медаль за заслуги. Расспросить Стину?., она может быть необъективна — она не скрывала, что у нее с Герцем был роман. Осуждать ее за дела полувековой давности глупо — все подвластны сильным чувствам; легко вообразить — вздорная, сумасбродная дочь старого Джакомо, студентка-медичка в самой поре, лет восемнадцати с хвостиком, война, оккупация, отец сотрудничает с наци (но — только торговые сделки, никакой политики!..), хочется проявить себя как-то иначе, чем папочка. Хиппи 60-х уходили бродяжить, а на заре 40-х молодежь баловалась конспирацией, явками и паролями — и тут в магнитное поле черных очей Стефании попадает громадина Герц, вежливый и умный парень, уже с опытом обольщения и — какое счастье! — самой своей смешанной кровью обреченный на подполье… Можно спорить о сроках, но, ей-богу, двух недель шептаний в каффи и объятий под сенью дьеннских парков достаточно, чтобы привести католическую сицилианку первого эмигрантского поколения в постель опытного и нежного полукровки.

Может быть, она что-нибудь знает? Стоит связаться с ней… сегодня же вечером. Решено.

Незадолго до ухода Людвика снова оторвал от дел звонок — администрация кладбища повторно приносила свои глубочайшие извинения (за недосмотр, надо полагать) и теперь просила его — если он изъявит желание — лично распорядиться о новом оформлении могилы, каковое, разумеется, будет сделано за их счет. Они на все были готовы, лишь бы он не охаял их публично с их ротозейством; похоже, они сомневались, цела ли могила… Это вернуло Людвика к мрачным раздумьям — что, если Герц с компанией и в самом деле вырыл труп для своих обрядов?.. Думать об этом было крайне неприятно. Скорее бы получить результат экспертизы…

Мысли его, как у всякого человека с развитым интеллектом, опережали известные факты, и помимо воли он нет-нет да представлял, что похищение все же имело место, и отвратительные обряды уже совершаются, а он не в силах оградить прах Марсель от кощунства. Про себя он послал подальше кладбищенское начальство с его запоздалой заботой о престиже и услужливостью — нашли время! — вместе с тем понимая, что с их стороны это и естественно, и разумно.

Домой он отправился в подавленном настроении.

* * *

Клейн, с утра пасший троицу и с тоской прикованного к креслу человека немало удивлявшийся, как люди беспечно тратят драгоценное время на пустые разговоры и бесцельное шатание, успел вычислить, где они были — в забегаловке, где стоят телефоны-автоматы, одним из которых — почти без паузы между разговорами — воспользовалась Ана-Мария.

Наблюдение получалось с накладками — во-первых, часы-передатчик лежали в кармане и хотя давали пеленг, но разговоры троицы не прослушивались; во-вторых, команда Герца не контролировала телефон Стины в Хоннавере — невелика беда, конечно, но если Марсель захочет связаться с двоюродной бабушкой, у наблюдателей выпадет из-под контроля важный фрагмент. Оставалось надеяться, что, начав с отца и матери, Марсель на них и закончит сегодняшние контакты — и так более чем достаточно для одного дня.

Не дойдя до Кенн-страдэ метров четыреста, пятно замерло и вдруг быстро начало ползти к мосту Кальвина.

«Трамвай, — определил Клейн, — Интересно, какой маршрут?..»

Оказалось, «восьмой» — за мостом пятнышко не свернуло, а через шестьсот метров после заправочной на Южном шоссе Клейн и вовсе успокоился — трамвай шел прямиком к зоопарку.

Потом Клейн и Аник немного полаялись за обедом, потом перекурили — но регулярно поглядывая на дисплей, где огонек заряда блуждал в пределах зоопарка. Марсель явно убивала время перед тем, как явиться отцу — это понятно; Людвик живет один, возвращается из университета всегда пешком, всегда одной и той же короткой дорогой — где, как не по пути домой, подстеречь его или хотя бы последить за ним? Значит, не позднее, чем в половине четвертого троица должна сесть на трамвай «первого» маршрута, чтобы загодя оказаться на углу Кюссетер и Сколембик и засесть в сквере напротив дома Людвика — если их план именно таков.

Без четверти три приятели устроились играть в карты на пульте — играли в русскую народную игру «идиот», которую не жаль бросить, если события начнут развиваться слишком быстро. Сыграли конов девять — Клейн был явно не в форме и по числу проигрышей приближался к титулу «олух царя небесного».

— К отцу пойдет, — взялся прорицать Клейн, — как пить дать… валет.

— Валет? вот тебе еще валет… Куда же, как не к отцу! а, семерка… ну, на тебе, не жаль для друга…

— Я взял…

— Если она решится к нему подойти… Восемь на восемь — давай, у тебя там бубновка… Валет! что, бито? По мне — он пошлет Марсель туда, откуда пришла. Не примет он ее, еще полицию вызовет.

— Пусть рискнет. А может — попробует понять?

— Что-то я не уверен… Валет.

— Дама… хотя ей надо снизу лежать.

— Ишь ты, остряк-самоучка… Еще дама.

— Да, на Людвика надежда плохая… только бы его удар не хватил… Валет. Ну сам посуди — он что, крик поднимет? все же ученый, рассуждать умеет — должно же хватить ума поговорить с ней…

— Отбой… Бери, бери карту-то, не спи. Надо было дать Марсель ключи от дома. Так оно проще. Входишь — а тебя сюрприз на диване ждет…

Аник посмотрел на экран.

— Внимание! Они поехали.

— Ага… вижу. Ну, у нас есть в запасе две их остановки; ходи.

Дважды замедлив бег, маркер свернул на карте влево; теперь ясно — «первый» маршрут, они сойдут у Озерного парка и пешком двинутся по Кюссетер — это рядом, там их можно будет отследить.

— Ал, а ты опять «идиот»! — смешал карты Аник.

— Это только кажется, — хмыкнул тот, поспешно натягивая куртку. — Покатаюсь чуток, а то засиделся. Звякни шефу, что я пошел.

Клейн жил на улице Рождества, минутах в семи быстрым шагом от Герца; семь плюс четыре — войти в гараж и выкатить «вольво», плюс минуты три до Сколембик — всего выходит пятнадцать минут, времени более чем достаточно, все равно раньше 16.00 доктор Фальта не выйдет из университета, а сейчас — 15.35.

— Если она мимо дома — заезжай за мной, — повернулся Аник вместе с креслом.

— Ладно. Тогда выйдешь на угол к университету.

Солнце уходило за горизонт; ясный, почти безветренный день угасал тихо и ярко, но на западе показались серые полосы облаков, и дыхание далекого океана обвевало лицо холодком.

Клейн поднял воротник, поглубже надвинул узкополую шляпу и зарылся в чтение столичной «Ламонтен Гард», привалившись к стволу дерева чуть позади киоска. В «кнопках»-наушниках поцокивал сигнал Радио-3 — торчащий из-под куртки плеер на поясе принимал и воспроизводил только эту музыку; разок-другой Клейн уже «регулировал громкость» — сильней всего сигнал звучал по оси Кюссетер. «Идут. Да, вот они».

Вся вчерашняя дамская компания шла по его стороне улицы, и Клейн, лениво сложив газету, сунул ее в карман и отступил в переулок, а затем продолжил свой путь.

15.42 по меридиану Ламонта.

Глава 6

— Это он, — встрепенулась Марсель и в ожидании поддержки посмотрела на спутниц.

— Пойдешь? — Долорес взяла ее за руку.

— Конечно. Пойду. А вы стойте здесь, не уходите.

— Помоги тебе Бог, — вздохнула Долорес, целуя ее. — Не робей, девочка моя.

— Счастливо тебе, — Ана-Мария тоже быстро поцеловала Марсель. — Помни, мы рядом.

— Спасибо… я иду. — Она торопливо вышла из сквера к переходу, куда сворачивал сейчас доктор Фальта.

Всего несколько шагов до дома!

Отец шагает не спеша, темный плащ его застегнут доверху, шляпа чуть сдвинута к затылку, рассеянный взгляд гуляет по верхушкам деревьев, на лице легкая усталость и тень озабоченности, но он сгоняет ее движением бровей и — шаг становится бодрей, скорей; у бровки тротуара он глядит в одну, в другую сторону — нет ли машин? нет, спокойно — лишь темно-коричневый «вольво»-универсал припаркован по Сколембик справа, — можно ид…

Губы его беззвучно шепчут: «Ма…», брови поднимаются.

Марсель спешит к нему, это идет Марсель, это она, она, как будто ничего не случилось и не прошло трех лет — быстрая, модно одетая, с расцветающей улыбкой, — вот сейчас она подбежит к нему…

Маленькая — на ладони уместится — видеокамера и фокусирующий микрофон, с каким натуралисты записывают издали птичьи трели, следили за ними через щель над приспущенным стеклом дверцы «вольво»; Клейн держал пальцы на рукоятках — объекты пойманы в прицел камеры.

Мысли Людвика судорожно заметались: «Не может быть. Нет. Это абсурд». Он утратил контроль над собой; Марсель ловко подхватила его под руку и повела, шепча:

— Па, идем, не будем привлекать внимания.

Несколько машин, как ждали этого момента, проехали, поворачивая с Университетской в разные стороны; шли люди — студенты, парочки, озабоченные и беспечные; сквозь шум в ушах до Людвика доносились звуки предвечерней улицы, но он не мог собраться, вернуть рассудок в трезвую колею; опять мозг осыпала стеклянная пыль страха, страх властно овладевал его мыслями, его телом — ноги Людвика вдруг ослабли…

Пройдя несколько шагов, он нерешительно попытался высвободить руку.

— Ты… ты…

— Да, это я.

— А-а-а… отпусти меня.

Еще чуть — и калитка! свободной рукой Людвик искал в кармане ключи, но пальцы плохо слушались его.

— Это же я, отец! — Марсель чувствовала, как он отстраняется, пятится к ограде.

— В-врешь… кто ты? а?! — Пальцы сжали ключи, это придало Людвику уверенности, но его изрядно трясло — нет, он не дрожал, то был внутренний, болезненный озноб, грозящий выплеснуться яростным воплем. Но — кричать? здесь, на улице, на виду у прохожих?..

— Правда, это я, — робко льнула к нему Марсель. — Я тебе объясню… Профессор Вааль, он…

— Герц? — выдохнул Людвик, выпрямляясь и уже твердой рукой отпихивая Марсель. Слабость его прошла, мысли забегали ровно и быстро, как колеса игрального автомата, — Герц, Герц, вот что он придумал — о-о! какой изысканный трюк! он много потрудился, — надо найти двойника, выдрессировать до совершенства… похоже, тут не обошлось без гипноза и психотропных средств; как в старых американских программах по контролю над поведением… а может, просто игра за деньги?.. И какой оригинальный сценарий! Сначала этот дурацкий звонок, потом явление двойника… Но… зачем он разрешил назвать свое имя? очень глупо с его стороны так раскрываться…

Людвик заставил себя улыбнуться:

— Та-ак… Прости, я… я растерялся. Но ты должна меня понять…

— Я понимаю, понимаю, па! это пройдет, обязательно пройдет, вот увидишь. Ты не веришь, я знаю, я вижу, но — поверь, пожалуйста. Я — на самом деле, я живая. Я расскажу, как это случилось, но давай сначала войдем… — Марсель спешила закрепить с трудом достигнутый успех.

Вновь колючий стеклянный туман волнами накатывался на Людвика, недолгим было отрезвление — «Двойник? но голос! мимика! движения рук!..»

«Я здоров, — убеждал себя Людвик, — психически я совершенно здоров. Это не галлюцинация. Проверить? спросить о чем-то давнем из семейных историй?., она хорошо подготовлена, начнет выкручиваться…»

Глядя куда-то сквозь Марсель, он потер ладони; ключи выскользнули из пальцев и упали к ногам; Марсель их проворно подняла.

— Я открою, па?

«Не могу, — думал Людвик, — не могу… Войти с нею в дом? нет, это невозможно… — и за шуршанием сыплющейся стеклянной пыли в голове возник вопрос Герца: „Хотите вы, чтобы Марсель вернулась, или не хотите?“

Впустить ее? и что дальше?., если это ОНА… бред, сумасшествие… спрятать ее у себя… отослать куда-нибудь — в пансион, или снять ей квартиру? восстановить ее во всех правах? как? на каком основании? потребовать у Герца свидетельство о воскрешении? это смешно… Нет, не стоит и думать! Мертвые не возвращаются. Это трюк, чудовищная шутка Герца Вааля. Каким бы способом он не добился такого сходства — это искусная подделка. Возможно, здесь замешана и Долорес — кто еще мог дать ему сведения о семье? у нее могли остаться на пленке записи голоса Марсель — с той поры, когда Долорес училась языку…»

Но неотвязные вопросы лезли и лезли в хрупкие шеренги мыслей: «Зачем все это? для чего затеяно? на ЧТО она запрограммирована? свести его с ума? что будут говорить люди: „С доктором Фальта творилось неладное, его видели с девушкой, похожей — да, чертовски похожей! — на его покойную дочь, она — эта девушка — жила в его доме, сьер Фальта стал мрачен, задумчив… у него не в порядке с головой? он нуждается в отдыхе, в лечении…“ Или же — показания свидетелей, если такие будут — „Доктор пришел с девушкой… потом крик, стук… девушка убежала, а в кабинете… это было ужасно, он лежал весь в крови, рядом валялось мраморное пресс-папье… как она выглядела? ее портрет стоял у него на письменном столе — да-да!..“».

Когда страхи облекаются в плоть слов, в голову лезет черт знает что.

— Па, что ты молчишь?

Людвик оглядел улицу — еще две машины припарковались на другой стороне, но его внимание привлек коричневый «вольво» — жаль, далеко стоит, не разобрать номера… «Оттуда следят? или еще откуда-нибудь, скажем, из сквера? или из какого-то окна?»

— Я не могу прийти в себя… — Людвику удалось поставить голос так, чтобы растерянность и сомнение выглядели более правдоподобно. — Это… просто невероятно. Ей-богу, я не знаю, что делать…

— Давай войдем? — предложила Марсель.

«Что может быть у нее под пальто? — вгляделся Людвик в опасную гостью. — Нож? пистолет? С тобой только войди, да спиной к тебе…»

— Хорошо… конечно, войдем. Дай-ка мне ключ.

— На, пожалуйста.

Стараясь держать ее в поле зрения, Людвик отпер калитку, пропустил ее вперед.

Дом, родной дом! здесь все до мелочей знакомо — бороздчатый черный ствол облетевшей акации, подрезанные на зиму кусты роз с аккуратной торфяной присыпкой под ними, мозаика бетонных плиток на дорожке от калитки до крыльца и три ступеньки к двери… Марсель шла легко, то и дело посматривая на отца; тот не отставал, глядя пристально на нее, и улыбался через силу, борясь со страхом и смятением. Крыльцо от калитки было — рукой подать.

— Откроешь сама? — набрав на вделанной в нишу панели код, Людвик протянул ей связку.

— О да! — Она без ошибки выбрала нужный ключ. Ну что же, и это при желании можно узнать — если есть время и деньги…

— Па, я люблю тебя… — Людвик стерпел поцелуй; Марсель, заметив, как он напрягся, сразу отодвинулась, глядя виновато, но с надеждой на понимание; потом повернулась, чтобы он — как раньше! — помог ей раздеться.

Это происходило, как в отрепетированной пьесе, где роли и движения заучены. Людвик безмолвно придержал пальто Марсель за плечики, пока она выскальзывала из него, затем перенес пальто на вешалку и разделся сам. Марсель подошла к зеркалу, ожидая найти на полочке перед ним свои вещицы — ощущение было такое, что она вчера ушла отсюда! — но набор мелочей под зеркалом неузнаваемо изменился. Однако надо поправить волосы, слегка припудриться и обновить на губах съеденную помаду — намерение столь естественное, что выполняется, не думая. Она стала искать по карманам пальто; в руку сразу попали массивные часы с браслетом — выложила их на тумбочку, найденные купюры сунула обратно; вот тюбик помады и пудреница Аны-Марии. Дочь вождя предпочитала более темные, пряные тона, но купить подходящее Марсель за целый день не догадалась — от волнения.

Все это время она без остановки говорила, говорила, будто хотела околдовать отца потоком слов.

— Ты на меня не сердишься? скажи — нет? Я не могла прийти раньше… Так получилось, я не виновата. Главное, ты не волнуйся, все в порядке. Ой, я так рада! У нас все по-старому… Только моя косметика куда-то делась. Наверное, ты ее выбросил? Я взяла у одной девушки на время; кажется, мне это не идет… а ты что скажешь?

На экране у Аника ожила развертка звуков с объекта Радио-3; он немедля начал прослушивание.

Ее поспешная, с какими-то просительными нотками болтовня сбивала с толку, путала мысли; Людвик никак не мог решить, что говорить, как поступать. Иллюзия возвращения Марсель была почти абсолютной, но, всматриваясь и вдумываясь, Людвик примечал все больше мелочей, что намекали — «Нет, это неправда, в этом скрыта ложь, смотри — откуда и зачем у нее мужские часы? что за деньги она вынула и сразу спрятала? если не без гроша в кармане, почему не взяла пудру и помаду своего любимого оттенка?..»

«А голос? почему она так спешит говорить, почему делает вид, будто просто пришла с прогулки?!.»

— Да, — глухо вымолвил Людвик, — это не твой цвет…

Он вполне овладел собой, отбросил сомнения и приготовился дать отпор самозванке:

— …и ты не Марсель. Я не знаю тебя.

— Папа! — Восклицание было сердитым, но больше — испуганным; девушка у зеркала замерла. — Не говори так, я…

— Ты не войдешь в этот дом, — тверже и уверенней продолжил Людвик.

Даже покидая мир и улетая вслед за всемогущим межзвездным ветром, Марсель не испытывала такой внезапно мучительной горечи и опустошения в душе. Тогда расставание было громадным, не хватало скорби распрощаться с каждой травинкой и цветком, с небом и солнцем, а конечная цель — слепящее сияние в конце тоннеля, заставляли приготовиться к последнему отчету о своих земных делах, но сейчас… Родные стены — и жестоко искаженное лицо отца, бросающего в нее слова, полные злобной неприязни. Он пришел в себя — и отверг ее. Она машинально потрогала раму зеркала, полочку — словно дом живой, и он опознает ее по теплу ладоней, запаху волос и примет.

— Что тебе нужно? — Людвик начинал злиться; ему казалось, что под маской растерянного лица девушки он различает скупую, суховатую улыбку Герца. — Убирайся!

— Я пришла домой! — выкрикнула Марсель, схватившись за край полочки под зеркалом. — Я остаюсь! Я хочу войти в свою комнату! Папа, почему ты так…

— Нет, ты уйдешь, — Людвик резко повысил голос, — я тебя заставлю! — прянув вперед, он ухватил девчонку за рукав и, сдернув с места, потащил к двери; опешив в первый миг, она стала упираться и вцепилась в его руку, стремясь оторвать Людвика от себя.

А Людвик совершенно утратил контроль над собой. Страх стал деятельной, грубой силой, побуждающей без размышлений рвать и метать. Это было избавлением, близким к исступлению. Неистовое чувство, будто сказочный джинн, оседлало Людвика и повелевало его телом.

«Вон! Она чужая!

Она — не призрак, она — живая и изобретательная дрянь!»

Сопротивляясь, Марсель визжала и вырывалась; поняв, что ей не справиться с отцом, она села на пол, а потом легла ничком, стараясь схватиться хоть за что-нибудь надежное и неподвижное, — повалилась набок тумбочка, рухнула подставка для зонтов, заскрипела, разворачиваясь, обувная полка; в прихожей быстро нарастал вопиющий беспорядок, и это еще больше взбесило Людвика; потеряв рассудок, он сгреб Марсель за ворот, запустил руку ей в волосы и стал тянуть ее к выходу волоком, невзирая на ее крики и сам что-то крича.

Аник тем временем звонил Клейну:

— Бросай все! Чертов доктор бьет нашу малышку; беги выручай!

В прихожей царил настоящий содом — все, что могло упасть, уже упало, аккуратный половик смялся горбатой грудой — у двери Людвик пытался за волосы поднять и поставить на ноги Марсель; крик и слезы, как это всегда бывает, смешивались с брызгами слюны и бранью.

— Выметайся, чтоб и духу твоего здесь не было! Не то я вызову полицию! Ах, ты царапаться?!.

Входная дверь открылась мягко и бесшумно; Людвик обернулся на дуновение сквозняка — и его руки остановились.

Вошедший — невысокий, крепко сложенный мужчина — был в черной вязаной шлем-маске с прорезями для глаз и рта. Пистолет со странно толстым стволом — это глушитель? — многообещающе смотрел на Людвика жутковатой черной дырочкой.

— Не надо полицию, — тихо проговорил крепыш, не приближаясь. — И не ори так, на улице слышно. Ты же не хочешь скандала?

Потеряв — или сорвав — голос, Людвик отрицательно помотал головой.

— Отпусти ее. Немедленно.

Всхлипывая и дрожа, Марсель съежилась на полу.

— Теперь отойди. Туда. Лицом к стене.

На прицеле, как на поводке, Людвик прошел, куда показала рука в черной перчатке.

«Никаких резких движений, — думал Людвик, — только никаких резких движений…»

— Я з-заплачу вам больше, — трепеща и заикаясь, бросил Людвик через плечо. — Подумайте, я в-вам дам…

Рывок за воротник, холодное прикосновение ствола к надплечью, короткое шипение и боль — прежде чем Людвик успел вскрикнуть, широкая ладонь закрыла ему рот чем-то пухлым, вроде большой подушечки для иголок, со сладким, сжимающим дыхание запахом; он отбивался, но налетчик, бросив безыгольный инжектор, цепко облапил его, придавил к себе и не давал толком замахнуться для удара, прижимая руки Людвика к туловищу. Красная пелена встала перед глазами, провалился пол…

Клейн осмотрелся и подобрал инжектор.

Тут сжавшаяся Марсель взметнулась с пола, бросилась к упавшему отцу, стала его трясти:

— Па-апа!..

— Нормально, барышня. — Подумав, Клейн вложил в патронник капсулу транквилизатора быстрого действия — полдозы. В бедро? нет, захромает — лучше в руку; не замечая ее суетливых движений, он поднял почти до плеча рукав кофты, плотно прижал наконечник инжектора к коже — ш-ш-шэк! — Марсель вскрикнула и оттолкнула его.

— Зачем ты?!. Что ты делаешь?! Ему плохо!..

— Надо уходить отсюда. Быстро.

— Я не уйду! Я у себя дома!.. Что с ним?! Что ты ему впрыснул?!.

Клейн, не слушая ее, поднял телефон, убедился, что в трубке нормальный сигнал, и набрал номер «неотложки»:

— Алло? «неотложная помощь»? побыстрей приезжайте на Сколембик, 25, третий подъезд. Доктор Фальта, Людвик Фальта. Я принял лекарство, сильно закружилась голова… Боюсь, что потеряю сознание. Я оставлю дверь для вас открытой. Поторопитесь!..

Возмущенная ложью, Марсель попробовала встать, но поняла, что ноги подкашиваются, как ватные. Она застонала, слабо мотая головой — вот так-то уже лучше! Клейн осторожно помогал ей стоять, но голова Марсель запрокидывалась, ноги не держали, даже прислонить никак нельзя…

— Не падай, барышня, — пробормотал Клейн. — Со мной — дойдешь…

Пустые капсулы он сунул в карман — никаких следов не оставлять! Внимательно и быстро осмотрел прихожую. Часы Аника на полу! и их туда же.

— А… он… где? — глядя едва не в упор, Марсель не замечала прикорнувшего у стены доктора.

— Идем… да не падай ты!

— Не… о-ой… — Она захотела повернуть голову, вяло вырываясь из сильных рук Клейна.

— Вот пальто… беретка… — спешно, но уверенно Клейн наряжал ее, как неустойчивый манекен. — И — ходу отсюда…

— Я… его хочу…

— Вот это зря.

Движения Марсель становились слабее; ноги подгибались, но она старалась не упасть.

Клейну предстояло быстро и незаметно ускользнуть из дома Людвика.

Это был старый, дважды довоенный дом английского образца, где каждый подъезд принадлежал одному владельцу; по сути — семь отдельных, узких и высоких трехэтажных домов, стиснутых боками друг к другу в единое строение. Парадные входы находились в глубине миниатюрных двориков, выглядывая из-под балконов бельэтажа претенциозными уступчатыми порталами; слева от каждого дворика — закругленный по фасаду выступ, изображающий башенку со шпилем; венчал семейную ячейку мезонин под черепичной крышей. Сзади второй выход открывался в садик, отделенный от переулка решеткой с воротами для автомобиля; гараж находился во флигеле, продолжавшем по левой стороне дома череду служебных помещений: кладовых, кухни и бывших комнат прислуги. То есть дом имел три выхода — на Сколембик, в сад и через гараж к переулку. Кухарка и горничная приходили и уходили через дверь, ведущую в сад, парадным входом не пользовались.

Заранее подобрать ключи, раскодировать замок со сменным кодом, «заглушить» Людвика — для Клейна, пятьдесят лет прослужившего в спецназе у Герца, это не было проблемой. Но как вывести и усадить в машину заметно «отъехавшую» барышню, если известно, что со Сколембик за входом следят две сочувствующие ей особы, которые наверняка заметили, как он вошел почти следом за Людвиком и Марсель? А машина стоит на Сколембик… вряд ли они будут спокойно наблюдать, как он потащит Марсель через улицу. Если вчерашний урок им не впрок — чего доброго, поднимут переполох.

Солнце уже село, небо заволакивает, фонари еще не зажглись — видимость в переулке не идеальная… эх, еще бы час выждать, пока совсем стемнеет, но времени нет.

Клейн сгреб Марсель, чтобы она случайно не взбрыкнула, и свободной рукой набрал номер Аника.

— Фортуна.

— Брэк, — мигом отозвался Аник. — Ну?

— Живо сюда, пулей! к задним воротам — я жду.

— Вас понял, конец связи.

— Кл-лейн… — заныла Марсель в полубреду, — мне пло-о-о-хо…

— Милая, потерпи чуток. — Чтобы у девушки не заплетались ноги, Клейн взял ее на руки и понес по коридору к заднему выходу.

— О-ой, как… м-м-м…

«Все у девчонки в голове перепуталось, — обеспокоенно думал Клейн. — А ну как заорет?..»

Дальше, дальше, не задерживаться. Скоро ли Аник успеет?

В садик вышли без стука — дверь смазана на совесть, замок пригнан отлично. Здесь низкорослые деревья — хоть какой-то, но заслон от любопытных глаз.

Клейн бережно поставил Марсель, оправил на ней пальто; туманно озираясь, она шагнула — бог весть, куда ее повело — нога подсеклась, но Клейн был начеку.

— Не ходи сама, держись тут. — Рука его показалась Марсель прочной, как стальная труба.

— Зачем мы уходим?.. Клейн?., а?..

— Чтоб нас твой папа не догнал.

— Он… — Марсель пошевелила бровями, наморщила лоб, — ты его у-бил…

— Нет, поспать уложил.

— Голова болит… — Мысли Марсель плавали врозь; земля ощутимо покачивалась, Клейн — странное у него лицо! — то мутнел, то виделся ясно, словно в глазах не ладилось с фокусировкой. — Тошнит меня…

«Вытошнит — придется в карман собирать», — вздохнул Клейн, стягивая и комкая в кулаке маску.

К воротам подрулил маленький голубой «марч», позавчера взятый Аником напрокат; Марсель удалось усадить в него быстро, без суеты — и Клейн вразвалочку затопал налево, к Кюссетер, а Аник поехал направо — переулками, переулками, — на Фельтен-стайн.

Чтобы выйти засаде в тыл, Клейн дал порядочный круг по скверу, но застал на посту одну Долорес — где же резвушка Ана-Мария? а, вон она, обнюхивает припаркованный «вольво».

Он глянул на часы — 17.16 — быстро мы управились, однако! потом обошел сквер, продолжая круг против часовой стрелки, с кучкой студентов пересек Университетскую и направился к своему автомобилю.

У третьего подъезда дома 25 по Сколембик уже стояла, ярко моргая лампами на крыше, темно-синяя машина с белой полосой и зеркально перевернутой надписью «AMBULANCE» на капоте.

* * *

Среда, 18 декабря 1968 года.


Колесо истории вращается неровными рывками — то студенческие беспорядки в Париже, то Советы ввели войска в Чехословакию, то Англия — в Ольстер.

Но Герц и Клейн не замечают перемен в Европе. С апреля они плотно заняты. Клейн старательно роется в старых газетах, делает выписки и посещает тюрьмы. Тюремная администрация без энтузиазма, но легко идет ему навстречу. Клейн представляется как Вильгельм Копман, сотрудник кафедры антропологии Мюнсского университета. Тема научных изысканий его шефа, приват-доцента Гефенейдера, — «Анатомические стигмы преступных индивидуумов».

Френология и ломброзианство бессмертны. Всегда хочется увязать форму черепа и длину носа со свойствами характера. Для ученого, дерзнувшего заняться этим, главное — не забираться слишком далеко, чтобы на тебя не легла тень свастики. Гитлер так опорочил антропометрию, что под подозрением оказались даже обмеры для расчета ботинок и колготок.

Эксгумацией на тюремных кладбищах Герц и Клейн занимаются по ночам. Изъятие останков оформляется по всем правилам; приват-доцент обязуется вернуть «трупный материал» в кремированном виде. Пепел не проанализируешь, чей он.

Они по очереди смотрят сквозь глазок в камеру изолятора.

Образчик 8 из экспериментальной серии просыпается.

* * *

Он возвращается из смертного сна в явь.

Окаменевшее, застывшее во вне сознание оттаивает постепенно; оживает память — яркие, мучительные, зримые картины.

«Сын мой, я пришел к тебе со словом утешения…»

«Святой отец, я в этом не нуждаюсь. И никаких обрядов, баста. Если хотите сделать что-нибудь хорошее — передайте им, что у меня есть последнее желание».

«Аник, обед прямо из ресторана. Сигареты, вино — угощайся. Добрый совет: вспомни свои лучшие деньки, выпей — и плюнь на все».

«К черту! я хочу увидеть солнце, посмотреть на море. Вызови начальника!»

«Нет, Аник, не положено».

«Начальник, здесь же рядом. Отвезите меня под конвоем, в наручниках — я погляжу, и назад. Десять минут, не больше!»

«Увы, Аник, это желание я не могу исполнить».

Ведут по коридору, потом вниз, в подвал. Глаза ищут окно, хоть щель какую, где бы проглянул живой свет солнца. Нет — глухие стены, камень, мертвенное свечение нитей в колбах ламп.

«Не надо мне завязывать глаза».

«Так полагается, Аник».

«Не надо. Я хочу видеть свет».

Ремни застегнуты, на голову надет колпак из черной бумаги.

«Я хочу видеть свет!»

Расстрельной команде раздают винтовки.

«Я хочу видеть свет!!»

Шестеро солдат по отмашке сержанта почти одновременно нажимают на спуск.

Боль от внезапного удара в грудь вспыхивает — и исчезает. Анику кажется, что вместе с болью лопнули ремни, притягивавшие тело к столбу, и он без всплеска упал в тихую, теплую морскую воду. В невесомой легкости он делает гребок руками, пытаясь всплыть, но его тянет вглубь, вниз.

Солнце плещется далеко вверху; зыбь разбивает его на зеленовато-желтые осколки бликов, и чем глубже опускается Аник в безмолвную темень воды, тем слабее свет. Наконец он гаснет — солнце закрыли тучи.

В бездне, в непроницаемой тьме возникает вибрирующий гул, словно звучит гигантский колокол. Волна воды и звука встряхивает медленно плывущего ко дну Аника, вращает, вскидывает — и буруны выбрасывают его на поверхность, в смятение шквального ветра и шторма, во мрак бури. Отплевывая воду, озираясь, он плывет — и хищно шипящий пенным гребнем свинцово-серый вал обрушивается ему на голову, хоронит вновь, заполняет уши грохотом, а рот — горько-соленой водой.

Но он опять выныривает — и видит, как следующий вал гонит низко сидящее судно. Снасти порваны, паруса треплются клочьями, борта рябят тусклой мелкой чешуей, и темная масса сливающихся силуэтов над фальшбортом колышется в такт качке. До Аника сквозь вой ветра и бурление волн доносятся смутные вопли с корабля — стоны тоски, возгласы ярости, плач и дикое громкое пение.

О, с этим кораблем не разминуться, будь ты хоть на торпедном катере! — это Нагльфар, корабль из ногтей мертвецов. Вот он поворачивает форштевнем на Аника. Он все ближе.

Черная фигура на носу разматывает веревку — бросить конец пловцу, чтоб взобрался на борт и присоединился к плывущим за край света.

«Э-эй! давай! — машет рукой Аник. — Чего ждешь?!.»

Громада Нагльфара неспешно проплывает мимо; вблизи Аник различает лица тех, что на борту, — и желание очутиться среди них на палубе вмиг проходит. Его охватывает ужас. Лучше одному грести сажёнками, как бы не был далек путь, чем в такой компании!..

«Плыви, плыви, неотпетый! — горланит великан, накручивая веревку на локоть. — Держи на запад! Нам с тобой не по дороге!.. Ишь ты, свет ему подай! ты еще с тьмой не расхлебал ся!..»

Хохот и крики страшных пассажиров провожают его, когда он забирает в сторону от судна. Вслед ему швыряют мелочь, тухлые объедки, кирпичи.

«И без вас, сам доберусь», — отфыркивается Аник.

Низкое небо вздувается буграми туч, почти смыкаясь с бурным морем. Солнца нет.

Аник плывет — долго, очень долго.

Он слышит шум прибоя. Волна подбрасывает его, бьет о камни и выкидывает на песок.

«Доплыл», — думает он, распластавшись среди потоков стекающей назад, в море, воды, и впадает в забытье.

* * *

При пробуждении ему зябко, но на нем нет промокшей одежды. Открыв глаза, он видит над собою потолок; приподняв голову, он понимает, что лежит на железной кровати, под простыней.

Когда он садится в постели, простыня сползает вниз, обнажая грудь.

Вот тебе раз. Живой!..

На груди — круглые, втянутые белесоватые рубцы.

«А туда же — стрелки, называется. Мазло позорное!.. Сам верней застрелишься, чем этим доверять. Значит, есть закон — не добивать, если не уложили насмерть залпом! Шикарно!..»

«Что ж, — вздыхает Герц, — пора зайти и познакомиться».

«А может, погодим?» — Клейн осторожен. Предыдущий, 7-й, тоже выглядел удачно воплощенным, а оказался безмозглым бревном и разложился, не прожив и цикла.

«С первого-то захода многие заводятся, — Клейн продолжает сомневаться вслух, — а после что? еле шевелятся, гниют, ума ни на полталера… Или эти душегубы отродясь такие — вместо головы кочан?..»

«Вот и определимся — сохранен ли интеллект».

«Да, и стоит ли ради него электричество жечь… Был ли он, интеллект?.. Вы же читали бумаги — только доказанных за ним девятнадцать жертв, а недоказанных — поди, еще три дюжины в дюнах зарыты. Был склонен к эпатажу и выпендрежу несказуемому. Такой вот человек… Если пойдем сейчас, я молоток возьму. Сзади за пояс засуну».

«Бери сразу топор», — мрачно шутит Герц.

«Топор — не то. Большой, тяжелый, и за поясом заметный…»

«Зато уж как хватишь — одного раза достаточно».

«…и с топором в руках — не беседа. Ну, вы представьте — захожу я с колуном: „Привет, давай поговорим!..“».

«Но и молоток тоже…»

«Надо, профессор. Вспомните 4-го — сразу накинулся, зверюга. Что за людей подбираем, в дом тащим?.. На них грехов, что репьев, вот и не воплощаются как следует. Все они прокляты. И этот не лучше других — волк портовой, сколько человек уложил».

«Клейн, ты воевал и убивал, но воплотился же?»

«Так воевал, а не с дубиной за углом стоял. Я за правое дело сражался, а этот…»

«Что поделать, Клейн — такой нам и нужен».

«И еще жить с ним, — ворчит Клейн, вооружаясь молотком. — Пусть бы отстрелялся — и назад в могилу!..»

Аник встречает их, сидя на койке, опоясанный простыней на манер парео. Если этот склеп — в тюремной больнице, то эти двое, рыжий здоровила и квадратный крепыш, — из персонала. В брюках и легких куртках одинакового голубого цвета.

«Привет лекарям! Классно вы меня заштопали, хоть и не знаю как. И что мне теперь прописали — пожизненное или меньше? Второй-то раз, поди, на стрельбище не поведут?» — Аник веселится.

«Здравствуйте, Бакар. Как вы себя чувствуете?»

«Тут что-то холодно. Где одеяло? И хватит меня в каземате без окон держать, надоело. Я хочу солнышко увидеть — по-моему, это законно. А матери, сестре сказали, что я жив? Я требую свидания».

«Мать, — низкорослый раскрывает папку и глядит в бумаги, — Франсина Бакар, умерла 26 октября 1957 года».

«Че-го?! — вскакивает Аник. — Как — умерла?! какого года?»

«Пятьдесят седьмого, — хмуро повторяет коротышка. — Умерла от сердца».

«Да… что вы врете?! Издеваетесь, что ли?! сейчас пятьдесят второй!»

«Нет, шестьдесят восьмой, — холодно возражает рыжий. — Клейн, покажи ему газету».

Низенький протягивает Анику свежий номер «Ламонтен Гард»; тот поспешно хватает, разворачивает и листает. Пока он шарит глазами по страницам, названный Клейном негромко спрашивает:

«Ты хоть читать умеешь?..»

«А?!. Да, умею!.. Вы, кончайте блефовать! — Газета летит на пол. — Подделка это! Я такое за двести косых для подружки заказывал, ко дню рождения, с ней на обложке! Не надо дурить меня, поняли?!..»

«Уверяю вас, все обстоит именно так, как вы слышали. С момента вашего расстрела прошло шестнадцать лет».

«Да?! А я все это время в коме валялся — так, что ли?! Ладно брехать-то!»

«Ну, в определенном смысле это действительно была кома — глубокий сон…»

«Я б сгнил три раза и шкилетом стал, так что давайте без тухлых загибов!»

«И сгнил, и скелетировался, будь спок, — уверяет Клейн. — Срок не маленький, иной весь по косточкам рассыплется…»

«Вот что, — Аник делает шаг вперед, — давайте-ка мне адвоката сюда. И одежку. И завтрак, какой полагается. И пусть мне зачитают, что там суд назначил. А морочить меня бросьте, я не мальчик, сказок не люблю».

«Он даже про Гагарина не знает, темнота, — не слушая его, говорит низенький рыжему».

«Клейн, это не его вина. Лично я очень рад, что он в своем уме и все помнит».

Мысли Аника перемешались, как салат оливье. Шестьдесят восьмой год, Франсина умерла, газета, ямки на груди, камера без единого окна — бред, блеф, и что все это значит?

Он поднимает «Ламонтен Гард» и замечает, что крепыш немного пятится. Боится.

«Та-ак… Глубокий сон, говоришь? Я читал про эти штучки. Вы меня… заморозили в жидком азоте, верно? А, вижу, угадал. Опыты ставите на смертниках, подлюги…

Наци в лагерях кости вынимали, япошки чуму прививали, янки приговоренных под атомный взрыв ставили, а вы, значит, вот как? Все равно, мол, никто не узнает? Ну, братишки, не затем я выжил, чтоб вашу чертову науку ублажать… Думаете, суки, кролика себе нашли?»

Крепыш успевает выхватить молоток, но не замахнуться — только жестко блокировать удар правой, а левой Аник знатно прикладывает ему под гусачину; почти тотчас ногой — жаль, босой — лягает рыжего в низ живота. Обоих согнуло. «К выходу!»

У самой двери его останавливает внезапная, резкая слабость, будто изнутри вынули что-то важное или в груди лопнула пружина.

Это Герц, распрямившись немного, выбросил вслед ему руку ладонью вперед.

Оседая, Аник со стоном разворачивается — из него в ладонь рыжего уходит зыбкий, мерцающий поток сиреневого света.

Аник бессильно обрушивается на пол — он едва может дышать.

«Кх… м-м-м… — морщится Клейн, сжимая зубы. — Прыгучий, бес… Ф-фу!»

Не лучше и Герц, лицо сведено гримасой. Но когда струящееся по воздуху свечение меркнет, он выпрямляется во весь рост, как ни в чем не бывало.

«Вот так-то, сьер Бакар. Вы меня слышите?.. Никакому криогенному воздействию вы не подвергались. Все эти годы вы провели на кладбище тюремного замка Граудин. Это очень старая тюрьма; весной будущего года ее кладбище ликвидируют. Вам повезло, что мы вас откопали раньше. После сожжения вас вряд ли можно было бы… восстановить. Если удача не покинет вас, мы вернем администрации Граудина вместо вашего праха пепел какой-нибудь крупной собаки, усыпленной по старости. Вы поняли меня?.. Ну, поймете поздней. Кстати, сестра претендует на ваши останки, чтобы перезахоронить их».

Клейн с недовольной миной взваливает Аника на койку.

В дверях уходящий Герц задерживается, раздумывает и, решившись (эта процедура неприятна, но неудобно и опасно носить в себе искусственный заряд), протягивает руку в сторону кровати.

Как прилив сил, к Анику возвращается способность двигаться, исчезает отвратительное ожидание близкой и неминуемой смерти.

«Не, ничего он не понял, — крутит головой Клейн. — Раза три помереть надо, чтоб понять. Может, не кормить его, чтоб проняло крепче?.. И лишний раз не заходить».

«А если бы я не кормил тебя? Мы ведь тоже не сразу поладили…»

Клейн сопит. «Да, Герц прав. Нельзя так. 8-й — убивец, это не отнять, но сейчас ему со всех сторон худо — ни родни, ни друзей, ни даже имени, жить осталось меньше трех дней, а потом — умирать раз за разом. Вот расплата так расплата!.. Разве что в аду так может быть».

«Весьма успешное воплощение! — Герц доволен, несмотря ни на что. — Будем надеяться, что он воскреснет и повторно…»

Аник не знает, что за будущее его ждет. Пока он ломится в дверь плечом и кричит:

«Эй, вы, уроды! Я хочу написать сестре! Два слова, что я жив! Эй, где вы там?!.»

Дверь неприступна, стены непоколебимы, кровать вмурована в пол. Солнца нет. Устав стучаться и надсадив горло, Аник бросается в постель и медленно, зло терзает ногтями стерильный матрас; неслышные слова впитываются в подушку, как кровь из разбитого рта:

«Эммеранс, Эмми, сестричка, одна ты и помнишь меня».

Глава 7

Ана-Мария, оглядев напоследок наклейку на ветровом стекле — «Бодибилдинг-клуб ПЕХЛЕВАН», собралась вернуться, но наткнулась глазами на идущего к ней Клейна.

«Уже рядом! не скрыться!»

Маленький боевик идет красиво, с грацией сильного, уверенно владеющего телом человека, с тяжеловатым изяществом океанского прилива, будто раздвигая плечами воздух; тонкий свитер под расстегнутой курткой обтягивает литой мускулистый торс; левая рука двумя пальцами отводит полу куртки, и отблескивает краешек рукоятки пистолета; правая рука плавно идет вверх, пальцы раскрываются, и указательный уже ищет спусковой крючок…

«Вчера обошлось — а сегодня?»

Ана-Мария попятилась. Мысли о том, как быстро он выздоровел, и не близнец ли это, даже не пришли ей в голову — она была уверена в сверхъестественности происходящего, как верят в воскресение Иисуса Христа — без доказательств.

Клейн достал тонкую испанскую сигарку, левой поискал в кармане: «Вот те раз, зажигалку забыл…»

— Салют, мучача. Не меня ждешь?

Только тут сердце у Аны-Марии застучало, забилось; она распрямилась — бежать глупо, он будто не… Но как он оказался тут? другой выход? и почему так быстро? Когда он вошел в дом, они места себе не находили — но не бросаться же следом! по вчерашним событиям выходило, что опасности для Марсель нет; скорей всего Клейн решил помочь Марсель объясниться — ведь если что-то замышлялось против доктора Фальта, боевики могли явиться и без нее… Ну ясно, он задним ходом вышел. Прошло всего полчаса… и что же, за это время Людвик успел все понять и раскрыл дочери объятия?

Тогда почему к дому подъехала «скорая»? с доктором Фальта случился сердечный приступ от счастья?..

Он с оружием. На улице людно — но его это не остановит. Тихий выстрел, он тотчас садится за руль — и поминай, как звали. Это же смех — искать его по номеру «вольво»; кто поверит, что номер не фальшивый.

Неизвестно, что ждать от него. Может, секунда — и завтра заметка в «Эрценк Бастион»: «Щупальца политического террора дотянулись до нашего мирного Дьенна, Ана-Мария Тойя, студентка, вчера вечером на улице Сколем-бик… выстрелом в упор» — обязательно в упор, газетчики не признают дистанций, в упор и только, так в Сан-Фермине кончают судейских и левых.

Она хотела с ним встретиться, но не так.

Бежать — подставить спину.

Врезать ногой в челюсть — надо сразу, без промедления. Но счастливый момент стремительно уходит — он собран, готов блокировать удар, он начеку.

Один ли он? Отходя назад, Ана-Мария стремглав оглянулась — вдруг уже сходятся, берут в тиски? Скрутят, отключат и сунут в машину; потом ищи, королевская полиция, девчонку из Маноа — да кому она нужна?

— Огоньку не найдется? — спокойно спросил Клейн. «Ох, спиной чую, уже спешит сюда Долорес, сорвалась из сквера и бежит на подмогу…»

— Что вам надо? — приготовившись к отпору, резко спросила Ана-Мария.

— Зачем по чужим машинам шаришь?

— Я ничего не трогала.

— Еще бы ты тронула… Может, прокатимся?

— Спасибо, не надо, — Ане-Марии пришел на ум стишок: «От таких прогулок — Господи, избави! Утром ты очнешься где-нибудь в канаве…» — если вообще очнешься, а не… как там? «Был горячим малым, стал холодным трупом…»

— Смотри, пожалеешь… а то бы услышала что новенькое.

— Что не в свое дело ввязалась? я и так знаю.

— Ты умница. Ведь договорились — не лезь…

— А вы что с ней сделали?

— С тобой это никто не сделает.

— А я вас не боюсь. Пуганая уже.

Клейну вспомнилось — удар в замок, дверь настежь, детишки — как забитые щенята; которая из них была она? ха! самое время было вглядываться…

Ведь знает, что опасно говорить с ним на эту тему! все знает, бестия, но говорит.

— Вы зря здесь топчетесь, — Клейн обошел «вольво», приоткрыл дверцу. — Ее нет дома.

— Как?

— А вот так. Кончайте играть в разведку — не для вас игра. И шли бы вы отсюда… ну сама посуди — что ты в полиции расскажешь? это не протокол допроса — фильм ужасов будет. Видела кино «Восставший из ада»? Через полицию мно-ого шизиков проходит — и что плетут!., заслушаешься…

— А вы-то сами…

— А что — я? свидетели у тебя есть? квартирная хозяйка? А может, вы героином на пару ширяетесь… вот крыша-то от ширева и потекла.

Тут подлетела запыхавшаяся Долорес:

— Что случилось?!

— А ничего. До свидания, сьорэ Мендоса.

— Номер, запомни номер… — прищурилась Долорес вслед машине.

— Думаешь, настоящий? Слушай, он сказал — ее уже нет в доме!

— Что значит — нет в доме?

— Откуда я знаю?! Он мог выйти сзади?

— Да, там переулок… проследить надо было — но кто мог подумать… Что он говорил тебе?

— Убить грозился. И насчет Марсель — похоже, все правда.

— Это и без него было ясно.

— Влипли мы в историю… — Ана-Мария стала покусывать губу. — Нас из нее под музыку не вынесут, а?

— Они сами нас втянули, — сурово ответила Долорес. — Они знали, чем это может обернуться. Мне кажется, что до сих пор мы работали на них, и именно этого они хотели. Одного не пойму — чего они добиваются? залучить к себе доктора Фальта? Зачем тогда им нужна Марсель?

— А я вижу только, что сейчас мы к нему не пойдем. Там «скорая»; не иначе как с минуты на минуту и полиция подвалит. Не хочется мне объяснять, какие мы классные соучастницы… но как узнать, что с Марсель?

— Ладно! можно без конца об этом толковать — лучше уйдем отсюда.

* * *

«Только бы девчонка в машине не взбрыкнула, — думал Клейн, сворачивая с Фельтен-стайн к мосту Цезаря. — Скоро придет в себя — держись, Аник».

С востока транзитное шоссе проходило по «азиатской» окраине Дьенна, сквозь заводские районы и далее, через Восточный мост, мимо Старых Казарм — на мюнсскую трассу. Так он и поехал, чтобы сократить разрыв с Аником.

Они не связывались по радио — оба знали, куда им надо спешить.

Настоящие боевики не нервничают по мелочам — Клейн был спокоен. Он был уверен — что бы ни случилось в пути, Аник сумеет справиться с девицей, взвинченной до истерики, и вовремя доедет куда надо. Расчет профессора и его ассистентов был взвешен, продуман и учитывал любые мыслимые повороты событий; налет на кладбищенскую сторожку, пальба в прихожей Долорес, вторжение к Людвику — с точки зрения науки это все не стоило и плевка, важно было одно-единственное: что Марсель удалось вернуть к жизни.

«Она воплотилась и ожила, — думал Клейн. — Это удача! такая удача, что несведущему и представить трудно. С наукой все в порядке, наука правильная. Другое дело, что тяжко девчонке возвращаться — ох тяжко. Еще наплачется она досыта — и с родней, и со знакомыми. Надо бы с ней потеплей как-нибудь… поласковей, чтобы всякую слезу к нам несла, к своим… хотя — какие мы ей свои? Друзья-покойнички… Вот попалась в компанию вертихвостка! какие кандидаты были в бригаду Вааля — и мимо, никто не „завелся“ по-настоящему, а эта вдруг воплотилась целиком, с памятью, с рассудком. И что дернуло Герца ею заняться? вот так прямо, с пол-оборота — пришел в сентябре, скинул плащ: „Есть кандидатура. Здесь, в Дьенне. Через месяц мне нужно полное досье“. Проверили — девчонка! школьница! стихи и книжки! плавание и танцы! жила на три дома, ничего толком не умела… какой от нее прок? Герцу массаж по ночам делать? ну да, в своем-то городе, при живых родителях… Даже просто взять ее в дом Герца — горничной ли, секретаршей — нельзя; психанет, сбежит… что ее зря мучить? Нет, профессор уперся рогом — и ведь не ошибся, черт старый, удалось воплощение…

Все, ребятки — успех отметили, бутылку выкушали, заели яишенкой, — теперь будьте любезны за ней хвостом ходить, пока Герц не разберется, почему ж она все-таки воскресла. Научная проблема! надо в точности выяснить, отчего одни трупы восстают мигом, только свистни, а другие упрямятся, противятся, ждут, чтобы их — совсем по-христиански — зашили в мешок с балластом, прокатили в багажнике к морю, с почетом вывезли на катере в Шальморский залив и отдали морскому течению.

А потом? Что осталось — часов тридцать с небольшим, и циклу конец. Потом второй цикл — может, подлиннее… если выйдет. Дальше — третий. До того, как Герц составит мнение и сделает резюме. Дай бог, чтобы она привыкла жить ТАК. А то ведь Герц к науке строго подходит — есть у него в подвале и изолятор для тех, НАСТОЯЩИХ зомби, что с каждым циклом ближе не к жизни, а к смерти… Не хотелось бы ей туда обед носить».

Клейн тревожился о том, что не поддавалось расчету, — о личном отношении Марсель к ситуации.

«Ведь захочет сбежать — сбежит без предупреждения, захочет выдать лабораторию — и выдаст, если ум за разум зайдет. Вот и надо так дело поставить, чтобы ей не захотелось. Но сложно — из могильного покоя да в такой водоворот — ой, сложно… Нам-то было легче. — Клейн пожалел Марсель. — Хотя как сказать…»

На сороковом километре от Дьенна он повернул влево и, попетляв по сельским бетонкам, оказался на плотно укатанной насыпной дороге из мелкого камня, которая привела его в густой лесок, к легкой ограде с воротами и табличкой — «ВИЛЛА ЭММЕРАНС. Частное владение. ВНИМАНИЕ — участок охраняют СОБАКИ».

18.15, прожито — 40 часов 20 минут, осталось жить — 31 час 40 минут.

* * *

Бросив машину на попечение Карта, Клейн понесся в дом, но едва он пролетел тамбур, как из гостиной его окликнул Аник:

— Куда ты рванулся? Я здесь.

Он колдовал с мензуркой перед выдвинутой полкой бара, где крепкие напитки соседствовали с пузырьками лекарств; откуда-то из спален доносился надрывный плач.

— Немножко опиума ей не повредит… — Прищурясь, считал капли Аник. — А ты как думаешь?

— Не рано ли?

— А ты много ей зелья вкатил?

— Полпорции.

— Оно и видно… она еще дорогой на меня кидаться стала — «За что меня?» да «Почему он так?» Может, ты, мон шер, ей растолкуешь?

В спальню стиля модерн, где Аник принимал лучших своих подружек, вошли вместе — Марсель тем временем зарылась в шелковые подушки, будто пытаясь спрятать в них горечь и боль; бесстрастная Аньес пыталась ее разуть, приговаривая:

— Мадемуазель, обутые не ложатся в кровать… мадемуазель, позвольте…

— Оставь ее, — строго приказал Аник, и Аньес, бросив напрасное занятие, пошла к двери.

— Сьер, что прикажете? — сонно повернулась она при выходе.

— Горячую ванну для сьорэнн, поживее.

— Как вам будет угодно…

А Клейн, присев бочком на кровать, легонько тормошил Марсель:

— Барышня…

— Уйди!

— Как же мы вас оставим?..

— Что вам от меня надо?! — подняла она лицо от подушек.

— Выпейте, — сунулся Аник. — Вам станет легче.

Марсель опять уткнулась в пахнущие розами подушки, сгребла их себе на голову — не видеть, не слышать, умереть — как мне плохо! поджав губы, Аник поставил бокал на столик у изголовья, показал Клейну рукой — мне надо идти, кладбище, будь оно неладно… Клейн кивнул — давай, пора.

Стараясь не шуршать, Клейн поставил пепельницу на ковер, между ботинок; закурил.